Том Светерлич

Исчезнувший мир

Посвящается Соне и Женевьеве

Как я сужу, пред вами разомкнуты

Сокрытые в грядущем времена,

А в настоящем взор ваш полон смуты.

Данте, Ад, песнь десятая[1]

Tom Sweterlitsch

The Gone World

* * *

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form. This edition published by arrangement with G.P. Putnam's Sons, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC.

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2018 by Thomas Sweterlitsch

© Н. Рокачевская, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

* * *

Пролог

2199

Ее предупреждали – она увидит такое, что окажется неподвластным пониманию. Зима, нескончаемая зима, она в мертвом лесу, и почерневшие от давнего пожара деревья покрыты изморозью, некоторые стволы повалились, образовав решетку из обугленных палок. Она уже много часов перебиралась через поля мертвых сосен, но скафандр сохранял тепло – тонкий костюм, позволяющий свободно двигаться. Скафандр был оранжевым, для новичков, ведь она впервые отправилась на прогулку по Земле далекого будущего. Куда ни глянь, в любую сторону, всюду схваченное морозом небо и заснеженная поверхность, только погибшие деревья торчат. Солнца два – бледный диск знакомого ей солнца и ослепительное белое сияние явления, которое инструктор называл Белая дыра. Когда-то эта местность была Западной Виргинией.

Она зашла далеко от базового лагеря и стала волноваться, найдет ли обратный путь к спускаемому квадромодулю, чтобы успеть к эвакуации. Дозиметр показывал полученную дозу белого излучения, цветное пятнышко за последние несколько часов сменило цвет с ярко-зеленого до цвета болотной тины. Это место ее заражало, воздух и почва здесь испаряли микроскопические частички металла, проходящие сквозь скафандр, прямо в тело. КТН, так называл их инструктор – квантово-туннельные наночастицы. Она спросила инструктора, что это за частицы – нечто вроде кучки роботов? Но он ответил, что они скорее как рак – внедряются в микротрубочки клеток, а когда их наберется достаточно, это конец. Нет, она не умрет, уточнил он, не совсем. Она еще увидит, что КТН делают с человеческим телом, сказал он, но, скорее всего, это зрелище вызовет у нее отторжение и отвращение, ей не захочется смотреть.

Одна из сгоревших сосен еще стояла, дерево побелело от слоя пепла, и когда она прошла мимо него, пейзаж вокруг изменился. Она по-прежнему была в зимнем лесу, но деревья больше не были обугленными и сломанными. Сосны буйно зеленели, несмотря на снег. Ветви дальних сосен сгибались под тяжестью льда, их силуэты расплывались в снежной пелене. Как я сюда попала? Она оглянулась. Никаких следов, даже собственных. Я заблудилась. Она протискивалась сквозь ветки и хвою, совершенно обессилев от необходимости вытаскивать ноги из сугробов. Она миновала еще одно сгоревшее белое дерево, точь-в-точь как первое – мертвое, одни покрытые пеплом ветки, похожие на скелет. Или это то же самое дерево? Я хожу кругами, решила она. Перебираясь через корни и камни, скользя по снегу, пытаясь найти хоть что-то знакомое, какую-нибудь известную точку пейзажа, она бросилась в просвет между соснами и вышла на поляну, на берег чернеющей реки. Увидев распятую женщину, она закричала.

Женщина висела вниз головой, и не на кресте – просто в воздухе, парила над черной водой. Ее запястья и лодыжки были охвачены пламенем. Грудная клетка растянута и выдавалась вперед, а тело исхудало до крайности, ноги в черных полосах гангрены. Ее лицо побагровело, налившись кровью, а очень светлые волосы свисали до самой воды.

В распятой женщине она узнала себя и упала на колени на берегу черной реки.

Это все проделки КТН, решила она. Какая мерзкая бессмыслица. Они во мне, заставляют все это видеть…

При мысли о КТН в ее клетках, в ее мозге, накатила паника, но она все же понимала, что это не галлюцинации, распятая женщина реальна, так же реальна, как она сама, как река, лед и деревья. Она подумывала снять женщину, но от ужаса не могла к ней прикоснуться.

Дозиметр сменил болотный цвет на горчичный, и она побежала, включив аварийный маячок, пытаясь вспомнить, где место эвакуации, но лес у реки был незнаком, она заблудилась. Она пошла обратно по своим следам, борясь с ледяным ветром, поскальзываясь в снегу. Прошла мимо еще одного белого дерева, идентичного прежним – или нет, наверное, это одно дерево… обгоревшая сосна, кора скована панцирем пепла. Горчичное пятно на дозиметре потемнело до цвета красноватой глины.

«Нет, нет, нет», – подумала она и снова побежала, подныривая под спутанными ветками. Дозиметр вспыхнул ярко-красным. Нахлынула тошнота, и она рухнула, пригвожденная тяжестью собственной крови. Она поползла вперед, через прогалину между деревьями, и обнаружила, что снова на поляне, у берега черной реки, где ее распяли, только теперь здесь висели тысячи распятых тел, парили вверх тормашками над всей рекой. Обнаженные мужчины и женщины голосили под лучами двух солнц.

– Что это значит? – спросила она вслух, не обращаясь ни к кому конкретно.

Зрение затуманилось, она пыталась глотнуть воздуха. Когда в небе что-то вспыхнуло, она решила, что теряет сознание, но это были огни квадромодуля под названием «Тесей». «Аварийный маячок, – решила она. – Меня спасут».

Квадромодуль подпрыгнул и приземлился на лед поляны.

– Сюда, – сказала она, но голос совсем ослаб. Она попыталась закричать: – Я здесь!

Из люка вылезли два человека в оливковых флотских скафандрах и пошли к реке.

– Я здесь, – повторила она, но они были слишком далеко и не слышали.

Она попыталась выползти из леса, хотела побежать к ним, но не было сил встать. Два человека вошли в реку по бедра и стащили парящую в воздухе женщину. Они завернули ее в толстое одеяло.

– Нет, я здесь, – сказала она, глядя, как они несут в спускаемый модуль распятую женщину, другую версию ее самой.

– Я здесь, прошу вас…

Пятно на дозиметре потемнело до бурого, еще одна перемена цвета – и будет черный, смертельная доза. Она закрыла глаза и стала ждать.

* * *

Она очнулась от толчка включившейся тяги, словно от удара лошадиного копыта, и поняла, что находится в отсеке квадромодуля, руки и ноги привязаны к койке, голова и шея лежат на подушке. Она окоченела и дрожала, несмотря на одеяла, привязанные к койке по углам. Перегрузка от вертикального взлета ослабла, сменившись невесомостью.

– Пожалуйста, вернитесь, – сказала она. – Я еще там, вернитесь, не бросайте меня…

– Все будет хорошо, мы тебя забрали, – сказал инструктор, подлетая к койке.

Он был уже в возрасте и седым, но голубые глаза выглядели юными. Когда он пощупал ее пульс, руки оказались очень нежными.

– Лодыжки и запястья будут болеть, – сказал он. – Не знаю, как это вышло, но у тебя ожоги. А еще облучение и обморожение. Гипотермия.

– Вы забрали не то тело, – сказала она, припоминая, что видела себя, ползущую в лесу в оранжевом скафандре новичка. – Ты должен мне поверить, прошу тебя. Я еще там. Пожалуйста, не бросай меня…

– Нет, ты на «Тесее», – ответил инструктор. – Мы нашли тебя в лесу. – Он был в синих спортивных трусах, белых гольфах до колен и футболке морской полиции. – Ты в замешательстве. Это КТН сбивают тебя с толку. Они у тебя в крови. Опасный уровень.

– Не понимаю. – Она попыталась вспомнить, но в голове все расплывалось. – Что у меня в крови? Я не знаю, что такое КТН.

Зубы клацнули, она задрожала. Руки и ноги скрутила боль, как будто дернули за обнаженные нервы, но пальцы не шевелились. Она вспомнила, как сняла у реки скафандр и скинула одежду. Вспомнила обжигающий лед на плечах. Вспомнила пламя на запястьях и лодыжках. Вспомнила, как висела вниз головой над бегущей черной водой – может, несколько часов, а может, и дней. Когда она увидела себя, появившуюся из леса, то мечтала о смерти.

– Я не понимаю, – повторила она, вскрикнув от боли.

– Сейчас главное – справиться с гипотермией и обморожением, – сказал инструктор, подлетая ближе к ее ногам. Он отогнул одеяло и осмотрел их. – Ох, Шэннон. Ох…

Она подняла голову и увидела свои ноги – черно-багровые и распухшие, а в других местах кожа пожелтела и шелушилась.

– О боже, нет! Нет, только не это, – охнула она.

Ей показалось, что это чужие ноги, чьи угодно, только не ее. Кто-то засунул между пальцами ног ватные тампоны. По левой ноге протянулись фиолетовые полосы. Инструктор протер ногу влажной тканью, но Шэннон не чувствовала воду, даже когда та потекла по пальцам и рассыпалась в воздухе стеклянными бусинками.

– На твой разум и воспоминания повлияла гипотермия, – объяснил он. – Тебя вытащили младший лейтенант Стилвел и старшина Алексис и поместили сюда. Тебя больше там нет, ты здесь. В безопасности.

– Я их не знаю, – сказала она.

Имена звучали незнакомо. Квадромодуль пилотировали старший лейтенант Раддикер и старшина Ли – и никакого Стилвела. В иллюминаторе виднелась Земля, теперь уже далекая, мраморно-белая из-за тумана и льда. Шэннон задумалась о собственном теле в скафандре, умирающем где-то в лесу, однако скафандр висел в шкафчике отсека – ярко-оранжевый, как охотничий камуфляж. Что со мной происходит? И хотя запястья и лодыжки были замотаны бинтами и пахли мазью, кожа горела, словно ее опалили кислотой.

– Больно, – сказала она. – Как же больно.

– Мы сообщим врачам о твоем прибытии, – заверил инструктор. – Как только корабль встанет в док, они тобой займутся.

– А что… что там, внизу? Что со мной случилось? Я висела… Все они…

– Ты видела распятых над рекой людей. Я тоже их видел, много раз, когда изучал Рубеж, мы называем их повешенными. Этих людей распяли КТН. И тебя распяли они.

– Ты сказал, они в моей крови. Вытащите их из меня, вытащите…

– Шэннон, мы же об этом говорили. Мы не можем их вытащить. Это объясняли на тренировках. Я думал, ты готова. Я предупреждал тебя о них.

– Нет, не предупреждал, – сказала она, пытаясь сосредоточиться вопреки пульсирующей в запястьях боли. Воспоминания путались и расплывались… Она помнила, что отправилась в Глубины времени на корабле «Уильям Маккинли», в 2199 год, точнее, в один из бесконечного множества вероятных 2199-х, почти на два века вперед. Когда они прибыли, над Землей висело излучающее бледное сияние второе солнце, и это поразило весь экипаж. Никто не знал, что это за бледный свет. Никто не предупреждал их о КТН и повешенных.

– Ты говорил, что отвезешь меня домой, вот что ты говорил.

– Шэннон… – беспомощно сказал инструктор и снова обтер ее ноги. – Не знаю, что и сказать. Гипотермия может вызывать амнезию. Возможно, когда ты поправишься…

– Подходим к «Уильяму Маккинли». Готовьтесь к стыковке, – раздался по громкой связи незнакомый голос.

Она вспомнила, как под ней текла черная вода. И снова посмотрела на свои ноги. К правой ноге начал возвращаться нормальный цвет, а левая по-прежнему оставалась черной, темные полосы тянулись вверх. От этого зрелища ее затошнило.

– Что это такое? Эти КТН, которые у меня внутри? – спросила она, борясь с замешательством. – Пусть ты и утверждаешь, что говорил об этом раньше.

– Мы не знаем, откуда они взялись или чего хотят. Может, вообще ничего не хотят. Квантово-туннельные наночастицы. Мы считаем, что они из другого измерения, проникли через Белую дыру, то второе солнце. Когда-то в будущем. И из-за этого возникло явление, которое мы называем Рубеж.

– Распятые люди.

– То мгновение, когда человечество перестало существовать. Никто не выжил. По крайней мере, в общепринятом смысле. Есть повешенные, но есть и бегуны. Миллионы собираются в толпы и бегут, пока не распадутся тела или пока они не утонут в океане. Некоторые копают ямы и умирают в них. Некоторые стоят, обратив лица к небу, а из их ртов течет серебристая жидкость. Они выстраиваются в ряд на пляжах и занимаются чем-то вроде аэробики.

– Почему?

– Мы не знаем, почему или для чего. Может, цели вообще нет.

– Но ведь это просто одна из версий будущего, – сказала Шэннон, представляя, как в крови двигаются КТН, словно паразиты. – Лишь одна из бесконечного числа возможностей. А значит, есть и другие возможности, другое будущее. Рубеж совершенно необязательно произойдет.

– Рубеж – это сумерки, сгустившиеся над будущим нашего вида, – ответил инструктор. – Мы видели его во всех временах, куда отправлялись. И он приближается. Сначала мы отнесли это событие к 2666 году, но во время следующего путешествия обнаружили, что Рубеж приблизился до 2456 года. А с тех пор дошел до 2121 года. Как видишь, Рубеж похож на движущееся лезвие гильотины. Флот получил задание найти выход из сумерек, а наша задача – служить флоту. Все, чему я тебя научу, все, что ты увидишь, все это – чтобы спасти наш вид от Рубежа. Мы должны найти способ избежать этих сумерек.

– И что еще я увижу?

– Конец света.

Часть первая

1997

Глава 1

– Алло.

– Специальный агент Шэннон Мосс?

Она не узнала голос мужчины, но узнала манеру растягивать гласные. Он вырос здесь, в Западной Виргинии, а может, в глубинке Пенсильвании.

– Мосс слушает, – ответила она.

– Убили семью. – Голос слегка дрогнул. – Сразу после полуночи в округе Вашингтон зарегистрирован звонок по 911. И еще пропала девушка.

Даже в два часа ночи новости оказали эффект холодного душа. Она полностью проснулась.

– С кем я говорю?

– Специальный агент Филип Нестор, – представился он. – ФБР.

Она включила лампу у кровати, высветив кремовые обои с рисунком из виноградных лоз и васильковых розочек. Мосс задумчиво рассматривала извивы узора.

– Почему подключили меня? – спросила она.

– Я так понимаю, что наш босс связался с руководством, и ему велели пригласить вас, – сказал Нестор. – Хотят, чтобы присоединилось Следственное управление ВМФ. Главный подозреваемый – флотский спецназовец.

– Где?

– Канонсберг, улица Крикетвуд-Корт, рядом с Хантерс-Крик, – ответил он.

– Хантинг-Крик.

Она знала Хантинг-Крик и Крикетвуд-Корт, там жила ее лучшая подруга детства Кортни Джимм. Образ Кортни всплыл в памяти Мосс, как лед на водную поверхность.

– Сколько жертв?

– Трое убитых, – сказал Нестор. – Просто жуть. Я никогда…

– Помедленнее.

– Однажды я видел, как нескольких ребят сшиб поезд, но ничего похожего на это.

– Ладно. Так говорите, звонок поступил после полуночи?

– Почти сразу после, – сказал Нестор. – Соседка услышала какой-то шум и все-таки вызвала полицию.

– Кто-нибудь поговорил с соседкой?

– Сейчас с ней один из наших ребят.

– Приеду где-то через час.

Вставая, она с трудом удержала равновесие – правая нога осталась стройной, мускулистой ногой спортсменки, а левая чуть выше колена заканчивалась культей, кожа и мышцы на ней были свернуты, как слоеная булочка. Мосс потеряла ногу много лет назад, когда ее распяли в зиму Рубежа. Бедренная ампутация, флотские хирурги отрезали пораженную гангреной часть. Стоя на одной ноге, Мосс выглядела как длинноногая водоплавающая птица и, балансируя на пальцах, нашла точку равновесия. Костыли стояли рядом, между кроватью и тумбочкой. Она продела руки в опоры, схватилась за ручки и прошлась по комнате с раскиданной повсюду одеждой, журналами, CD-дисками и пустыми шкатулками из-под украшений, рискуя поскользнуться, о чем предупреждал врач.

Крикетвуд-Корт…

При мысли о возвращении туда Мосс поежилась. В школе они с Кортни были как сестры, с самого первого класса, даже ближе сестер, неразлучными. Вместе с Кортни в памяти всплывали чудесные летние дни детства – бассейн, американские горки в Кеннивуде, совместно выкуренные сигареты на берегу Чартьерс-Крика. Кортни погибла, когда училась в выпускном классе – ее убили на парковке ради нескольких долларов в кошельке.

Одеваясь, Мосс включила новости по телевизору в спальне. Она нанесла на культю антиперспирант и натянула полиуретановый рукав, раскатав его до бедра, как нейлоновый чулок. Она разгладила эластичный рукав, чтобы между ним и кожей не осталось пузырьков воздуха. Компьютеризированный ножной протез фирмы «Отто Бок» изначально разрабатывался для раненых солдат. Мосс сунула ногу в протез и встала, бедро заняло весь объем углепластиковой гильзы и выдавило из нее воздух, запечатав протез вакуумом. С протезом она чувствовала себя так, будто выставила напоказ скелет – стальную голень вместо кости. Она надела свободные брюки и жемчужного цвета блузку. Положила в кобуру штатное оружие. Накинула замшевую куртку. Последний взгляд в телевизор: овечка Долли прячется среди соломы загона, Клинтон расхваливает только что подписанный запрет на клонирование человека, реклама предстоящего баскетбольного матча по «ЭнБиСи», Джордан против Юинга.

* * *

Крикетвуд-Корт заканчивалась тупиком, вспышки сирен освещали ряды домов и лужайки. Четверть четвертого ночи, и соседи точно знают – что-то случилось, но пока не знают, что именно, а если высунутся в окна, то увидят лишь мешанину из патрульных машин, автомобилей шерифа, полицейского департамента Канонсберга и полиции штата, в общем, всей паутины служб, прибывающих до федеральных агентов. Дела, которыми занималась Мосс, обычно касались служащих Космического командования ВМФ на побывке после «Глубоких вод» – секретных миссий в Глубины космоса и Глубины времени.

Драки в барах, домашнее насилие, наркотики, убийства. Она занималась моряками космофлота, которые избивали жен или подружек до смерти, – трагическими случаями. Некоторые моряки, увидев ужасы Рубежа или свет чужого солнца, пускались во все тяжкие. Она гадала, что обнаружит здесь. Неподалеку припарковался фургон окружного коронера. «Скорые» и пожарные машины простаивали. Передвижная криминологическая лаборатория ФБР уткнулась в тротуар перед лужайкой у дома ее старой подруги.

– Господи…

Дом из ее детских воспоминаний будто накладывался на теперешний – два фильма проигрывались одновременно, память и сцена преступления. Семья Кортни давно переехала, и Мосс никогда не думала, что снова войдет в дом старой подруги, уж точно не при таких обстоятельствах. Другие дома в ряду служили словно зеркальным отражением двухэтажного здания, у каждого подъездная дорожка, небольшой гараж, крыльцо залито светом единственного фонаря, все фасады одинаковы – кирпич и белый винил сверху.

В детстве Мосс, как ей казалось, проводила здесь больше времени, чем в собственном доме, она до сих пор помнила старый номер телефона Джиммов. Одна прилипчивая реальность проникала в другую, как будто желток выливался через трещину в скорлупе. Мосс отхлебнула кофе из термоса и потерла глаза, чтобы проснуться, пытаясь убедить себя, что с домами – это совпадение, ей это не снится. Совпадение, сказала она себе. Раньше в палисаднике рос цветущий кизил, но с тех пор его срубили.

Мосс остановила свой пикап рядом с перегородившей дорогу машиной шерифа, и его помощник подошел к ее окну – выпирающее брюшко и усы в стиле Чарли Чаплина придали бы ему забавный вид, если бы не усталые глаза. Он хотел развернуть ее обратно, пока она не опустила окно и не показала документы.

– Что это? – спросил он.

– Следственное управление ВМФ, – сказала она, уже привыкнув разъяснять аббревиатуру своего агентства. – Федеральный агент. Нас интересуют возможные связи с военными. Там и правда все так ужасно?

– Мой приятель туда заходил и сказал, что ничего ужаснее еще не видел, просто полный кошмар, – ответил он, дохнув запахом кофе. – Говорит, от них мало что осталось.

– Репортеры уже появились?

– Пока нет, – ответил он. – Вроде несколько фургонов теленовостей едут из Питтсбурга. Вряд ли они понимают, что здесь обнаружат. Совсем даже наоборот. Идемте.

Полицейская лента отгораживала подъездную дорожку и лужайку, протянувшись от фонарного столба и загибаясь на заборчик из кованого железа. У гаража столпились криминалисты, устроив перекур. Они смотрели на приближающуюся Мосс без обычного сексизма или откровенных взглядов, с чем она частенько сталкивалась на местах преступлений, сегодня их глаза были затуманены, они смотрели как будто с жалостью, ведь сейчас ей придется все это увидеть.

Дверной проем был завешен полиэтиленом, но запахи ударили ей в нос, как только она нырнула внутрь, – приторная вонь крови, разложения и дерьма смешивалась со зловонием химических растворов криминалистов, банок с этанолом для сбора образцов. Запахи просачивались в нее, и слюна мгновенно обрела привкус меди, словно Мосс сосала монетку. В прихожей столпились криминалисты в спецкостюмах, упаковывали улики и фотографировали. За мгновение до того, как Мосс увидела сцену преступления, ее охватило тревожное предчувствие. Но как только она повернула за угол и увидела, с чем предстоит иметь дело, нервозность улетучилась и сменилась печальной решимостью как можно быстрее собрать сломанные куски головоломки.

На полу лежали мальчик и женщина, лица превращены в мешанину мозгов, крови и осколков костей. На мальчике были фланелевые штаны и толстовка – пижама. Мосс решила, что ему лет десять-одиннадцать. Ночная рубашка женщины была в крови, голые ноги синюшные, местами багровые. Внутренности у обоих были вынуты, а на пол вылилось столько крови и дерьма, что они неровными ручейками стекали с ковра. От вони Мосс чуть не задохнулась. Исходящий от мальчика и его матери запах, дерьмо и бесформенность лишают их человеческого облика, подумалось Мосс.

Мосс давно уже научилась диссоциативной технике и умела смотреть на трупы под разным углом, отделяя изувеченные тела как можно дальше от личностей, которыми они когда-то были, она смотрела на собравшихся вокруг коллег через призму человека, а на тела – через призму криминалиста. Мосс воспринимала трупы как вещественное доказательство. Женщину убили одним или двумя ударами по голове, либо по левой скуле, либо по теменной части с той же стороны. Левый зрачок женщины расширился до размеров черного блюдца. Мосс отметила, что у мальчика содраны все ногти. И, судя по всему, на ногах тоже.

Она проверила женщину и обнаружила, что ее ногти тоже удалили. Кто-то – несомненно, мужчина – убил этих людей, а потом встал на колени прямо в кровь, чтобы выдернуть ногти. Или он выдернул ногти до убийства? Зачем? Один из криминалистов протягивал нити от кровавых брызг на потолке и стенах, создавая паутину, очерчивающую точки схождения – судя по всему, во время удара жертвы стояли на коленях. Похоже на казнь. Комната, в которой они погибли, была простой и безвкусной, ничего похожего на ту, где когда-то бывала Мосс, – уютную, похожую на пещеру гостиную семьи своей подруги. Теперь, в отблесках света, стены напоминали по цвету овсянку. А на них пусто – ни картин, ни фотографий, комната выглядела нежилой, как будто обставлена для продажи.

– Шэннон Мосс?

Один человек в спецкостюме отвлекся от работы. Его глаза так налились кровью, что казались алыми, темная кожа побледнела до пепельного цвета, на маске протянулись две влажные полосы под ноздрями.

– Специальный агент из Следственного управления ВМФ, – представилась она.

Он пересек гостиную по стальным мосткам, установленным над кровью, как камни для переправы в ручье. Пожевав жвачку, он сказал:

– Специальный агент Уильям Брок, возглавляю расследование. Давайте поговорим.

Брок повел ее на узкую кухню, собравшиеся там люди уже сняли спецкостюмы, их рубашки и галстуки помялись после нескольких часов работы, лица осунулись от недостатка сна. Но Брок выглядел неутомимым, как будто готов сражаться, пока не схватит убийцу. Провожая Мосс, он смотрел сердито, почти угрюмо, словно произошедшее здесь нанесло ему личное оскорбление. Он был крупным, баритон гулко звучал среди приглушенных голосов.

– Сюда, в этот закуток, – сказал он, открывая тонкую дверь-гармошку в отгороженную от кухни комнатку.

За прошедшие годы остальную часть дома бездушно обновили, но эта комнатка осталась прежней, практически нетронутой с тех пор, когда Мосс видела ее в последний раз. Это ее ошеломило – как будто время забыло об этом маленьком клочке. Панели под дерево, аляповатый абажур, окрашивающий комнату в янтарный цвет. Даже стол из ДСП и металлические офисные шкафы были похожи, если не те же самые. В одном шкафу Кортни как-то нашла связку писем, переписку родителей Кортни в процессе развода. Девочки сидели на веранде у входа и читали их друг другу вслух. Мосс поразилась, насколько пылкими, почти ребяческими могут быть письма взрослого мужчины жене и ничем не отличаются от школьных записок о разрыве отношений, совсем никакой разницы, так она тогда подумала. Ничего не меняется. У человеческого сердца нет возраста.

– У нас есть фотографии жертв? – спросила Мосс. – Какие-нибудь недавние? Невозможно понять, как они выглядели.

– Есть несколько альбомов, – ответил Брок. – И еще чеки из фотомастерской и негативы. Отправлю их вам, как только получим. Вы уже все осмотрели? И наверху тоже?

– Мне нужно осмотреть верхний этаж.

Брок закрыл дверь-гармошку.

– Я должен с вами поговорить, прояснить кое-что, – сказал он, усаживаясь за стол из ДСП. – Посреди ночи мне позвонил замдиректора ФБР, вытащил из постели. Обычно он мне не названивает. Он сказал, что в Канонсберге произошло преступление федерального уровня, и велел его раскрыть.

– Но это не все, что он сказал, – предположила Мосс.

Брок оскалился – это обозначало расслабленную улыбку, но выглядело скорее как паника. Он завернул жвачку в фольгу и сунул в рот новую черную плитку. В воздухе поплыл запах лакрицы от его дыхания. Мосс заметила следы зубов на кончике его карандаша – может, он только что бросил курить, решила она, или пытается. Сорок с небольшим, максимум лет сорок пять, мускулистый, явно регулярно наведывается в спортзал. Она представила, как он боксирует. Представила, как накручивает мили на беговой дорожке в пустом зале.

– Я пытаюсь понять слова замдиректора, – сказал Брок. – Чтобы погрузиться в то, что мы здесь обнаружили. Он рассказал о специальной программе под названием «Глубокие воды». – Брок произнес это как заклинание, и в его глазах мелькнула тень страха. – Флотская программа, засекреченная. Сказал, что наш главный подозреваемый, «морской котик» Патрик Мерсалт, связан с программой «Глубокие воды» и прикомандирован к Космическому командованию ВМФ. Босс велел включить в расследование Шэннон Мосс.

«Для этого человека пределы известного мира расширились всего несколько часов назад», – подумала Мосс, видя, как Брок старается поверить в немыслимое. Его посвятили в тайну «Глубоких вод», но насколько ему можно доверять? Мосс вспомнила, как впервые увидела солнечные зайчики на бортах кораблей КК ВМФ в космосе, это было словно во сне, будто россыпь бриллиантов на черном бархате – такое великолепие мало кто видел. Она представила Брока, отвечающего по телефону, вот он сидит на кровати и слушает начальника, а тот описывает нечто, больше похожее на чудо.

– Мерсалт был… кем-то вроде астронавта, – сказал Брок, перемалывая челюстями лакрицу. – Глубины космоса – это я могу понять, могу понять, что мы побывали в Солнечной системе намного дальше, чем сообщалось, но не понимаю как. Квантовая пена…

Так значит, ему рассказали о Глубинах космоса, но не о Глубинах времени. КК ВМФ – публичная организация, при Рейгане занималась программой «Звездные войны» и получала финансирование от министерства обороны вместе с Управлением космических систем ВВС и НАСА, но основная масса операций была полностью секретной. Мосс путешествовала в Глубины космоса, а также и в Глубины времени, в разные версии будущего, не только чтобы посмотреть на Рубеж, но и ради собственных расследований. НеБыТь – так называли это будущее, «Недопустимые Будущие Траектории». Недопустимые, потому что будущее, в которое путешествовал КК ВМФ, было лишь вероятностью, созданной условиями в настоящем. Ей запрещалось использовать добытые в будущем улики для обвинения в настоящем, потому что это будущее могло никогда не случиться.

– Считайте меня источником информации, – сказала Мосс. – Вот почему я здесь, вот почему вас просили мне позвонить. Мой отдел в СУ ВМФ расследует преступления, имеющие отношение к программе «Глубокие воды».

– Не знаю, чему и верить. Не знаю, чему верить – в том, что касается Патрика Мерсалта и секретной космической программы… Все это звучит как… Не знаю даже, понимаю ли я все это.

– Пропавшая девочка, – сказала Мосс. – Это наша главная цель.

Напоминание о девочке заставило его сосредоточиться, подумать о чем-то более практическом.

– Мариан Мерсалт, – сказал он. – Ей семнадцать…

– Мариан. Мы ее найдем. Начнем сегодня же.

– Соседи, которые первыми появились на месте преступления, – сказал Брок, – тут же заявили, что нужно искать Патрика Мерсалта, видимо, это он убил свою семью. Как только полиция Канонсберга подняла бумаги и выяснила, что Мерсалт служит на флоте, они позвонили туда, чтобы подключить ВМФ. Судя по его личному делу, он служил на флоте во Вьетнаме, хотя тогда был, наверное, совсем мальчишкой.

– Что еще удалось выяснить?

– Ваш босс переслал мне факс с данными по Мерсалту из центра хранения персональных данных в Сент-Луисе. Все заштриховано, отредактировано. В конце семидесятых – «морской котик». С начала восьмидесятых служил в КК ВМФ. Старшина первого класса. Но в 1983 записи обрываются. Похоже, он вообще выпал из поля зрения, все записано на жену. Официально он числится пропавшим без вести во время операции.

Моряк из КК ВМФ, пропавший без вести? Моряк, потерянный в Глубоких водах, – это трагедия, но числящийся пропавшим и внезапно появляющийся вот так, живущий нелегально, – это угроза национальной безопасности.

– Нужно немедленно его отыскать.

– Мы можем найти на него что-нибудь более конкретное? – спросил Брок.

– Я узнаю у директора, но СУ ВМФ – гражданское подразделение. У меня доступ к секретным материалам высокого уровня, как и у вас, но информация о «Глубоких водах» выдается только при крайней необходимости и дозированно. Придется работать с тем, что выдаст нам флот.

Брок выплюнул жвачку в обертку и бросил комок в мусорное ведро.

– Сосредоточимся на том, что знаем, – сказал он. – Преступник разбудил жертв, собрал их вместе в гостиной и набросился на них.

– С чем?

– С топором.

Мосс представила стоящих на коленях женщину и мальчика – влажный шлепок, и топор вынимают для нового замаха. Уничтожение всей семьи – настолько же просто, как расколоть полено.

– Есть причины сомневаться, что это сделал Патрик Мерсалт? – спросила Мосс.

– Нет. Но с ним мог быть кто-то еще. Позвонившая по 911 соседка упоминала его приятеля, который ездит на красном пикапе с номерами Западной Виргинии. Мы занимаемся пикапом, пытаемся найти владельца. Она описала его как мерзкого типа, вечно перегораживающего ей дорогу. Машина покрыта наклейками. Давайте поднимемся наверх.

Мосс вслед за Броком вышла из закутка. Он поднырнул под полицейской лентой и повел Мосс наверх – этот путь она проделывала бессчетное число раз вместе с Кортни, чья комната была первой справа. Под ладонью так знакомо вились металлические перила. Теперь она поднималась по лестнице осторожно, моторчик в протезе работал почти без остановок. Брок помедлил на верхней площадке, наблюдая за Мосс, как будто пытаясь угадать ее следующее движение и подхватить, если она скатится вниз или упадет. Мосс уже устала от таких неловких моментов, когда люди впервые понимали, что имеют дело с одноногой, и гадали, как с ней себя вести.

– Что здесь произошло? – спросила она.

– Его семилетней дочери Джессике удалось убежать от первого удара, вот сюда.

Комната Кортни. Брок положил ладонь на дверную ручку.

– У меня две дочери, – сказал он. – Две чудесные дочки…

Он открыл дверь и пропустил внутрь Мосс. Возвращение в эту комнату – как свернуться обратно в кокон. Она помнила, как летом после шестого класса красила здесь стены в розовый, «цвет жевательной резинки», окуная валик в поднос, а Кортни взвизгивала всякий раз, когда краска капала сверху на ее черные кудряшки. Мосс вспомнила, как пыхала дымом от сигареты в окно, в разгар летней жары, из проигрывателя звучал альбом «Powerage» группы AC/DC, но пластинка была поцарапана, и последние несколько секунд песни «Кто следующий на луну» не проигрывались. Теперь комната была лавандового цвета, с белым комодом и двухъярусной кроватью – дочери Мерсалта, видимо, жили здесь вдвоем. Тело Джессики Мерсалт лежало в углу, где раньше стояла кровать Кортни. Ночная рубашка девочки была разорвана в клочья, на спине зиял глубокий порез, лопатки разошлись, как открытые губы.

Бедняжка… Бедняжка…

– Ты как? – спросил Брок.

– Где их ногти? – спросила Мосс, зрение расплывалось, но она заметила, что у девочки тоже отсутствуют ногти на руках и ногах.

– Ты побледнела, – сказал он. – Может, присядешь?

– Все нормально…

Ее качнуло, и Брок поддержал ее за спину.

– Спасибо, – сказала она, по-прежнему не находя точку равновесия.

Накатила горячая волна смущения. Соберись, подумала она.

– Я… Не знаю, что случилось. Прошу прощения.

Брок проводил ее из спальни в коридор.

– Слушай, – сказал он, – закрывая дверь, – на такую сцену любому тяжко смотреть, в особенности если не привык. Вполне естественно, что у тебя подгибаются колени.

– Я должна кое в чем признаться. Это… Сегодня мне сложно, потому что это нечто сверхъестественное. Я знаю этот дом.

– Продолжай.

– Я выросла неподалеку, – сказала Мосс. – В детстве я практически жила в этом доме. Здесь жила моя лучшая подруга. Кортни. Ее звали Кортни Джимм. Это была ее комната. Я провела в этой комнате кучу времени. Кровать стояла вон там.

– Охренеть.

– Меня это выбивает из колеи, но ничего страшного. Когда позвонил Нестор и сказал, что преступление совершили на Крикетвуд-Корт…

Она оперлась на стену для равновесия и, прикоснувшись к ней, почувствовала, будто может отбросить настоящее и снова увидеть подругу, быть рядом с ней, как раньше, будто может войти в ее старую спальню, в исчезнувший мир. Пружинные браслеты, прозрачные босоножки, цветные вставки на зубных брекетах Кортни.

– Обычно мы проводили время в лесу за домами, – сказала Мосс. – Курили там вместе.

Загорали в шезлонгах, приобщаясь к светскому образу жизни. Отец Кортни работал в ночную смену, а мать жила в Питтсбурге с приятелем, и дом был полностью в их распоряжении. Изредка они выкуривали косячок, но в основном просто допоздна смотрели телевизор, а на следующее утро с красными глазами шли в школу. Иногда они устраивали вечеринки вместе с другими девочками из школьной команды по легкой атлетике. Иногда приглашали соседских мальчиков. А порой Кортни, Мосс и ребята, которых они подцепили в торговом центре, напивались, накуривались и валяли дурака под комедийное шоу по телевизору, ничего такого, просто целовались и тискали друг друга, и вечер заканчивался пахнущими мылом и спермой руками.

– Боже, я ведь потеряла девственность в комнате дальше по коридору.

Брат Кортни, Дэйви Джимм. Она так четко представляла его лицо, словно они виделись только вчера. Ей оставался год до выпускного, он был старше. Дейви запустил руку в ее волосы и поцеловал ее, провел руками под блузкой, расстегнул джинсы и положил ее ладони на свой член. Он отвердел в ее руках. Она почувствовала его вес на своем теле, почувствовала, как он в нее входит.

– Прости, мне не следовало этого говорить, – сказала Мосс.

– Давай подышим свежим воздухом, – предложил Брок. – Сможешь спуститься?

– Я справлюсь. Спущусь через минуту.

Первую ночь с Дэйви Джиммом она провела в маленькой спальне в конце коридора, скорее кладовке или шкафу, чем нормальной третьей спальне. Она помнила ножи, которые Дэйви купил на блошином рынке, и постер с Кристи Бринки из «Спортс иллюстрейтед». Они лежали на скрипучей двуспальной кровати, его жадные пальцы под ее эластичными трусиками, тяжелое влажное дыхание на шее. Она помнила, какие он издавал звуки во сне, когда она лежала и смотрела, как лунный свет подкрадывается к портрету фотомодели в купальнике.

Мосс подождала, пока не услышала внизу голос Брока, и открыла дверь в прежнюю спальню Дэйви Джимма. Войти в эту комнату было все равно что выйти в открытый космос с созвездиями зодиака и звездными скоплениями, горящими в бесконечной тьме. Она нашарила выключатель – вероятно, в глубине души ожидая увидеть все тот же постер с фотомоделью в купальнике и коллекцию ножей, но вместо этого обнаружила комнату мальчика, со светящимися в темноте наклейками в виде звезд на стенах. Как глупо! Мосс пожалела о сделанном Броку признании, понимая, что следовало держать рот на замке, не стоило вообще упоминать об этом доме. Это непрофессионализм, минутная слабость. Она смотрела на комнату не из прошлого, а из настоящего – комнату мертвого ребенка.

Она нашла Брока на улице. Лужайки на Крикетвуд-Корт прихватило морозцем, ветровые стекла припаркованных машин покрылись ледяными узорами. В верхнем окне соседнего дома включился свет.

– И где во время этих событий была Мариан? – спросила Мосс. – Кто-нибудь ее видел?

– Все соседи ее знают, но ее здесь не было, – ответил Брок. – С пятницы. Мы перебудили всех ее друзей и родных, пытаемся ее найти.

– Ты упоминал, что приятель Мерсалта водил красный пикап. Никто не знает этого парня?

– Никто. Соседи замечали пикап, потому что он часто парковался на улице, но Мерсалт со своим другом общались только между собой.

– Мне кажется, стоит пойти дальше и подключить систему оповещения о пропавших детях, – предложила Мосс.

– Она может объявиться, – возразил Брок. – Может, она у друзей. Мы проверяем.

Систему оповещения ввели совсем недавно, напомнила себе Мосс, она пока еще не настолько известна.

– Это поможет, – заверила она. – Кто-нибудь мог ее видеть.

Брок посмотрел на свои часы с подсветкой.

– Мосс, твой кабинет ведь в Информационном центре криминальной юстиции?

Это здание было нервным центром ФБР, недавно возведенная на пустынных холмах Западной Виргинии, рядом с Кларксбергом, диковина из стекла и бетона. Здание принадлежало ФБР, но раз у ВМФ не было поблизости собственных, офис СУ ВМФ располагался именно там.

– Ты и живешь там? Где-то рядом с Кларксбергом? – спросил он.

– Точно.

– Там работает моя жена Рашонда, в фотолаборатории. Может, вы даже пересекались.

– Ты муж Рашонды Брок?

В здании инфоцентра работало несколько тысяч человек, но Рашонду Брок, заместителя директора лабораторного подразделения, знали многие. Кабинет Мосс находился неподалеку от детсада комплекса, и хотя она никогда не встречалась с женой Брока, она видела, как Рашонда оставляет там дочерей каждое утро, с потоком поцелуев и объятий.

– Кажется, я видела рисунки твоих детей, – сказала она. – Брианна и Жасмин, верно? Таблички с именами висят на доске у моей двери. Фиолетовые динозавры…

– Барни, – улыбнулся Брок и хихикнул. – Вечно эти динозавры Барни. Ими забита вся комната Брианны.

Мосс представила Рашонду рядом с Броком, они так подходили друг другу. Рашонда – всегда сияющая, полная и высокая – наверное, испытывает удовольствие всякий раз, когда ей удается рассмешить такого серьезного человека.

– Так ты приехала из самого Кларксберга, да? Это… где-то час-полтора отсюда? – спросил он, выудив из кармана пиджака конверт, а из него – ключ-карточку. Он протянул ключ Мосс. – Мы снимаем неподалеку несколько комнат, не стоит тебе сегодня ночью возвращаться в Кларксберг. Завтра утром все равно придется сюда ехать.

– Упаду там на ночь, – сказала она, отметив перемену в поведении Брока. Заметив ее протез и упомянув о жене, он смягчился.

– Глубокие воды, – произнес он, устремив взгляд в небо, хотя из-за туч не было видно ни одной звезды. – В детстве я мечтал стать астронавтом. Дедушка с бабушкой возили меня на запуск ракет с мыса Канаверал. Самое прекрасное зрелище из тех, что я видел в жизни, пока не родились дочки.

Рассветный сумрак освещали вспышки пожарных сирен, словно взлетающие и исчезающие из вида ракеты.

– Это зрелище всегда прекрасно, во все времена, – сказала Мосс.

– Иди поспи. Мои люди продолжат работу. Совещание по результатам в девять утра, будут все, а потом встретимся с прессой.

* * *

Когда она удалялась от Крикетвуд-Корт и Хантинг-Крика, плечи и спину щекотало желание побыстрее увеличить расстояние от этого дома. Брок забронировал номер в гостинице «Вестерн» рядом с Вашингтоном, что в штате Пенсильвания, но перед тем, как выбраться на семьдесят девятое шоссе, Мосс свернула к парковке у ресторана «Пицца-хат» рядом с Чартьерс-Криком. Именно здесь убили Кортни, в ноябре, за год до выпускного. Пиццерия не изменилась с того раза, когда Мосс здесь проезжала, кирпичное здание с полукруглой крышей, сзади – два больших мусорных контейнера, в фарах машины они выглядели синими.

Тело Кортни бросили между этими баками. Мосс подсчитала часы – почти тридцать три, с тех пор как в последний раз видели Мариан Мерсалт. Мариан – семнадцать, а Кортни было шестнадцать, когда она погибла. Мосс поехала в гостиницу, думая об умершей подруге и о пропавшей девушке. А у мертвецов исчезли ногти. Это Патрик Мерсалт убил свою семью? Где он сейчас?

В багажнике Мосс хранила сумку с необходимыми вещами – сменной одеждой и туалетными принадлежностями, – чтобы можно было в любой момент сорваться с места. В гостиничном номере она разделась, сняла протез и обмотку. Едкая вонь влажного пота на мгновение сбросила сонливость. В душевой не за что было ухватиться, но как только пошла горячая вода, Мосс села на край поддона и закинула в него ногу, а потом подвинулась по фаянсовой поверхности, чтобы сесть на резиновый коврик.

Горячая вода струилась по телу. Мосс вымыла голову гостиничным шампунем, пытаясь смыть запахи разложения и крови. Без костылей или инвалидного кресла ей пришлось прыгать по ковровому покрытию, пока она не скользнула под накрахмаленные простыни, завернувшись в стеганое одеяло. С задернутыми шторами и выключенным светом комната погрузилась в чудесную темноту. Холодно. Мосс начала засыпать, но в голове всплывали тела женщин и детей, вращающиеся по огромной кровавой дуге, и их зияющие раны.

Горло обжигал кислый привкус омерзения и безнадеги. Она думала о Мариан, что та еще жива – пожалуйста, пусть это будет так! – но не знала, как выглядит Мариан, и потому воображение наполняло разум образами Кортни Джимм, мысли скакали от крошащего кости топора к отверстым, словно рты, ранам. Пока она ворочалась под липкими простынями, по комнате расплывался кислый запах обмотки для протеза. Мосс села и нашарила в темноте пульт от телевизора. Все местные каналы сообщали об убийстве семьи в округе Вашингтон, неподалеку от Канонсберга. Мосс прищурилась, когда в глаза ударил свет из телевизора – съемка крыш квартала с воздуха и установленные шерифом заграждения, а его помощник с чаплинскими усами подтягивал штаны рядом с загородкой.

Первый раз объявление о поисках Марион Триши Мерсалт, семнадцати лет, проживающей в Канонсберге, штат Пенсильвания, прозвучало в пять утра. На фотографии она загорелая, с веснушками, в шортиках и майке на бретельках, прямые волосы угольного цвета. У Мосс перехватило дыхание, настолько пропавшая девушка напоминала ее подругу – обе хорошенькие, с длинными темными волосами.

Мосс готовили к путешествиям во времени, и она привыкла вспоминать о событиях из будущего, словно они происходили на «твердой земле» настоящего, но это дежа-вю было совершенно другого рода, будто события повторялись – дом, девочки, – словно она видела то, что не должна была видеть, механизм цикличности времени. А может, сходство девочек было еще более необычным случаем – нечто вроде второго шанса. Она потеряла Кортни, но еще может спасти Мариан. Мосс слегка расслабилась, осознав, что люди начнут искать девочку, кто-то наверняка ее уже видел и знает, где она, и ей ничто не грозит… Но, проваливаясь в недолгий сон, Мосс почти физически чувствовала, как остывает тело Мариан.

Глава 2

После смерти Кортни Мосс потеряла ко всему интерес и превратилась в тень шестнадцатилетнего подростка. Семья Джимм пригласила ее остаться у них на время похорон – изматывающая почетная обязанность, и довольно неловкая, ведь приходилось стоять рядом с Дэйви и как будто спящей Кортни с синюшным лицом под слоем пудры. Кортни всегда говорила, что хочет быть похороненной в джинсах, но ее одели в бархатное платье с высоким кружевным воротником, чтобы прикрыть то, чего не спрятать косметикой, – разрез на шее. Тело было настолько неподвижным, противоестественно неподвижным, что Мосс почти ждала, когда подруга сядет, заворочается или вздохнет.

Возвращаясь после похорон домой, Мосс представляла, что вместе с Кортни умерла и похоронена она сама. Она была подавлена, одинока и равнодушна к новой версии себя самой, той, что уцелела. Она жила с матерью, отец ушел, когда Мосс исполнилось пять. Отношения с матерью были дружескими, но та постоянно отсутствовала – то на работе, то в баре Макгрогана, где «удачные часы» с уцененной выпивкой плавно перетекали в пьянку на всю ночь.

Мосс замыкалась в себе и каждый вечер скрывалась в своей комнате вместе с расширяющейся коллекцией: «Мисфитс», «Клэш», «Секс пистолз», «Пиксиз» – виниловые пластинки с альбомами панк-групп, которые она выбирала в магазинах CD-дисков. Она просто лежала в темноте на кровати с наушниками на голове, погрузившись в звуковые ландшафты. Оставшиеся месяцы в школе она прожила совершенно бездарно – пила виски с вишневой колой или любое другое пойло, которое удавалось раздобыть на парковке во время обеденного перерыва. Она чувствовала себя пустой оболочкой, поскорей бы окончить школу и просто жить дома, а если придется, устроиться на работу в ту же компанию телемаркетинга, где работала мать. Но школьный наставник обратил на нее внимание, потянул за нужные ниточки и добился для Мосс права посещения лекций в университете Западной Виргинии.

Через три года после гибели подруги Мосс вызвали давать показания против ее убийцы. Она сидела в суде округа Вашингтон в материнском офисном платье и отвечала на вопросы о той ночи, когда умерла Кортни. Родители Кортни слушали ее показания, мать Кортни рыдала, а убийца слушал совершенно равнодушно. Мосс никогда не сожалела об отсутствии сострадания к убийце лучшей подруги – бродяге и торчку.

Она желала ему смерти, смерти в мучениях или пожизненного заключения – хоть какая-то месть, какая-то справедливость. О приговоре она узнала позже – ему дали двадцать восемь лет, но ей это казалось недостаточным. Ярость при мысли, что он будет жить и однажды выйдет на свободу, просачивалась сквозь туман удушающего горя. В первом семестре второго курса колледжа пьяные выходные и наркотики в общаге уступили место учебе. Она выбрала основными предметами криминологию и расследование преступлений и добилась стажировки в офисе окружного коронера, как того требовали правила специализации.

Поначалу стажировка ее напугала, но в офисе коронера оказалось приятно проводить время – женщины были благодарны за помощь и всячески старались ублажить, болтая о контроле за деторождением и музыке, пока она ползала на четвереньках, разбирая их шкафы с бумагами. Коронер, доктор Радовски, приветствовал ее каждой утро, но держался на расстоянии. Как сообщил кое-кто из его сотрудников, он был алкоголиком и гомосексуалистом, как всем известно, и хотя лицо Радовски частенько полыхало красным после затяжного обеденного перерыва, он был безупречно любезен. Некоторые однокурсники Мосс были поражены ее выбором, их тошнило при одной мысли о трупах, но Мосс с готовностью подогнала свое расписание под стажировку и с нетерпением ждала четверга, чтобы в двадцать минут первого выехать по семьдесят девятому шоссе на Вашингтон в бананово-желтом «Понтиаке» и успеть в офис коронера к часу дня.

Когда Радовски в первый раз позволил ей присутствовать на вскрытии, она нервничала, но не боялась. В лабораторном халате, очках и перчатках, похожая на играющего в ученого ребенка, она стояла рядом с Радовски, разрезающим тело шестидесятичетырехлетней женщины, обнаруженное, только когда соседи пожаловались на запах. Мосс впервые вдохнула сладко-едкую вонь человеческого разложения, но любопытство заставило ее переступить через отвращение.

Временами процедура напоминала хирургическую операцию с помощью скальпеля, но стала неожиданно суровой, когда Радовски разломал клещами грудную клетку и разрезал череп визжащей электропилой, наполнив воздух пылью. Ассистент Радовски промыл кишечник женщины, вода потекла через толстую кишку в раковину, и по комнате растеклась вонь экскрементов. Ассистент тут же сострил, обнаружив в желудке женщины полупереваренное печенье «Твинки»:

– Срок хранения неограничен.

Радовски позволил Мосс подержать сердце женщины. Она осторожно взяла его в сомкнутые ладони, как будто держит птицу со сломанным крылом, а не мертвую мышечную ткань. Ее удивило, насколько сердце тяжелее, чем она ожидала. Чтобы добраться до него, Радовски пришлось прорезать скальпелем околосердечную сумку, и со стола из нержавейки на пол полилась жидкость.

– Положите вон туда, пожалуйста, нужно его взвесить.

Мосс сделала, как велел Радовски, положив сердце в емкость, чтобы стекла жидкость.

– Взгляните на это, – позвал ее Радовски через некоторое время, поднимая какой-то внутренний орган. – Здесь вы видите причину смерти. Печень. Посмотрите на темно-фиолетовый цвет и текстуру, как у давленого угля. Здоровая печень выглядит как кусок мяса из супермаркета – розоватая и гладкая. Это цирроз. Упилась до смерти.

Иногда морг казался Мосс центром спокойствия в мире науки, потому что смерть – нечто очень личное. Смерть и потеря были ей близки, ведь лучшая подруга умерла, а отец ушел. Процедура вскрытия помогла завершить ее знакомство со смертью – та по-прежнему осталась загадкой, но тем не менее всю полноту человеческой жизни можно было разложить по полочкам, взвесить и измерить.

Общежитие находилось в Моргантауне, но летом Мосс снимала квартиру в Дормонте, подрабатывая в Питтсбурге. Временной секретаршей в «Бьюкенен Ингерсолл», адвокатской конторе. Ее стол загромождали здоровенный монитор компьютера и электрическая пишущая машинка, за спиной стояли стальные полки с расставленными в алфавитном порядке папками. В двадцать один год одевалась она как на фото в модных журналах – куртки с эполетами в стиле милитари, массивные золотые серьги, блестящая красная помада и наклейки леопардовой расцветки на ногтях. Женщины постарше называли ее «Мадонна» – вероятно, это был комплимент. По часу каждое утро в женском туалете и несколько визитов туда в течение дня, чтобы взбить волосы и покрыть их лаком, превратив в воздушные кудряшки, которые она собирала резинкой. Коллеги в курилке держались от нее на расстоянии из опасения, что волосы могут вспыхнуть. Во время обедов на Маркет-сквер – учебники по криминологии и судебной медицине.

Когда она ела жареные устрицы в пакете из вощеной бумаги и картошку-фри, к ней подошел мужчина в спортивной куртке и галстуке с замысловатым узором. Он уселся напротив, даже не спросив разрешения. Приподнял ее книгу и глянул на обложку – «Введение в криминологию. Теории, методы и криминальное поведение», второе издание.

– Ну и как, ты узнала, почему люди поступают так, как поступают? – спросил он.

Привыкнув, что бизнесмены и юристы с Грант-стрит постоянно напрашиваются на знакомство, считая, будто секретарши существуют, только чтобы их развлекать, Мосс и бровью не повела, пока он не показал значок – «Следственное управление ВМФ», о такой службе она никогда не слышала. Но даже тогда первым делом она подумала, не случилось ли чего с матерью или с подружками.

– Мы ищем самых лучших и ярких, – сказал он.

Мосс удивилась – какое это имеет отношение к ней?

– Ясно, – сказала она. – И что?

Он представился как специальный агент О'Коннор.

– Одна из твоих преподавательниц предложила тебя в качестве вероятного кандидата для федеральных служб, – сказал он. – На нее произвела впечатление твоя работа.

– Ясно, – произнесла Мосс, гадая, кто из преподавателей и не подстава ли это. – А у вас нет буклетов или чего-то в таком духе?

– Я хотел предложить тебе работать в особом подразделении СУ ВМФ. Хотел встретиться с тобой лично, прежде чем решу. Я не всегда набираю людей вот так, но у меня уже есть основания полагать, что ты станешь отличным агентом… Хотя все равно нужно в этом убедиться, прежде чем предложить работу.

Может, он пытается что-то продать? Вытянуть ее имя и адрес, а потом забросать спамом и замучить рекламными звонками. Сейчас он попросит двадцать баксов, чтобы «гарантировать место в программе», или попросит сделать пожертвование.

– Мои достижения недостаточно хороши для вас, – сказала она, пытаясь вывести его на чистую воду. – Я и школу-то с трудом окончила.

– Играет роль твое прошлое. Мне интересен твой новый взгляд на жизнь, выбор профессии. Некоторые еле-еле успевают в школе и расцветают в колледже. Это мне подходит. Мне не нужны вундеркинды, которые сгорят через несколько лет. Я читал твою работу по поводу ответственности сильного общества по защите прав незащищенных групп, где самые беззащитные – это жертвы насилия. Ты это откуда-то переписала или сама придумала?

– Я ничего не переписываю.

– Меня тронула твоя работа, – сказал О'Коннор. – Она эмоциональная. Мне нравится твоя пылкость, Шэннон. Думаю, твоя пылкость поможет в нашем деле.

– У меня была подруга, – сказала Мосс. – Именно из-за нее я заинтересовалась криминологией.

– Так уж вышло, Шэннон, что у меня как раз есть для тебя буклет. Сколько тебе осталось до выпуска? Еще год? Если к тому времени ты не растеряешь пыл и решишь пойти к нам на работу, обращайся прямо ко мне.

Свой адрес – Вашингтонская верфь ВМФ, строение 200 – он записал на обороте глянцевого рекламного буклета: люди в ветровках, стоящие в карауле на палубе авианосца. В конце шестидесятых ее отец служил на флоте, на линкоре «Нью-Джерси», но Мосс мало об этом знала.

За месяц до выпуска она отправила в СУ ВМФ письмо со своими документами, как и в местный полицейский департамент и офисы окружных прокуроров Западной Виргинии и Пенсильвании. О'Коннор позвонил через неделю и попросил ее обратиться в Ошену в штате Виргиния, чтобы пройти собеседование. «Разгреби свое расписание», так он сказал. После грез о том, как она поднимается на борт громадных кораблей, прорезающих стальные океанские воды, и воображая, будто в ее крови каким-то образом течет опыт отца-моряка, Мосс удивилась, когда в назначенный день прошла через ворота военного аэродрома Аполло-Сусек и над головой с визгом пролетела эскадрилья «шершней».

О'Коннор набрал двенадцать новичков, и Мосс была одной из трех девушек, а через несколько дней двое ребят ушли, не выдержав режим, который требовали поддерживать инструкторы. Мосс поняла, что речь идет не о собеседовании, лишние отсеются сами. Многочасовые заплывы в бассейне в подводном снаряжении поверх купальника. Бесконечное вращение в симуляторе перегрузок, пока глаза не вылезали из орбит, а она не теряла сознание, но, приходя в себя, снова начинала вращаться.

Кормили рекрутов скудно, а ночевали они в одной комнате на шестерых – один общий туалет, а вместо душа – влажные салфетки. Спартанские условия действовали на нервы, но Мосс быстро привыкла, опыт в легкоатлетической команде научил терпению, научил ставить силу разума выше телесных нужд. Через месяц осталось только семь рекрутов, и Мосс – единственная девушка среди них. На состоявшейся в одном из классов церемонии О'Коннор предоставил каждому выбор:

– Можете сейчас же подать документы в строение 200, и вас примут с распростертыми объятьями, вас ждет многообещающая карьера в ФБР. Или оставайтесь на своих местах.

Один из рекрутов встал и вышел, но остальные остались, озадаченные и в нетерпении, когда О'Коннор вручил всем зеленые футболки и сертификаты с их именами.

Позже состоялся прием с кофе и тортом, а час спустя последовал приказ переодеться в летные костюмы. Вечером выпускники сели на борт реактивного самолета «Огопого», на его тонком носу был нарисован водный змей. Это был самолет класса «баклан», длинный и тонкий, цвета обсидиана, почти как SR-71 «Черный дрозд», но крупнее, размером с небольшой авиалайнер. О'Коннор и его класс пристегнулись к сиденьям, и «Огопого» взлетел.

Когда «баклан» стал набирать высоту и Мосс прижало перегрузкой, она совершенно потеряла способность соображать. Сияющий полумесяц Земли, рассеянные бриллианты городских огней на далеком шаре. Мосс ощутила блаженную и оглушающую невесомость в груди, а волосы поднялись вокруг головы, как пух одуванчика, пока она не стянула их в хвост. О'Коннор первым отстегнулся и поплыл и неожиданно стал выглядеть почти мальчишкой, остальные последовали его примеру с веселым визгом детей на трамплине. Мосс поднялась с кресла и не таясь заплакала, но слезы собирались липкими шариками и кололи глаза, пока она не вытерла их рукавом. А потом засмеялась.

* * *

Лунный пейзаж был озером темноты. Они приблизились к станции Черная долина, лунному форпосту, секретному городу, построенному в кратере Дедал. Сам кратер раскинулся на шестьдесят миль в центре невидимой с Земли стороны Луны. Склоны кратера были террасированы, к широкой котловине как будто спускалась лестница высотой в две мили. Впервые увидев место посадки, никто не проронил ни слова. Черную долину очерчивали огни, расположение зданий и посадочных полос напоминало буровые установки в Западной Виргинии и Пенсильвании. Башня аэродрома была соткана из стали и прожекторов, как стрела подъемного крана. В Черной долине стояли семь массивных кораблей размером с подлодку класса «огайо». Глянцевые и угловатые корабли цвета эбенового дерева будто сложили в технике оригами.

– Это ТЕРНы, – объяснил О'Коннор, указывая на корабли. – Посмотрите.

Их двигатели системы Брандта-Ломонако оснащены макромагнетическими генераторами квантовой пены, объяснил он, эта военная технология позволяет путешествовать в Глубины космоса и Глубины времени.

От башни расходились взлетные полосы и площадка в форме листа клевера, к ним примыкали ведущие в ангары дорожки и россыпь белых куполов – общежития, мастерские, офисы и лаборатории. О'Коннор объяснил, что конструкцию кораблей Космического командования ВМФ – «ястребов», «бакланов» и ТЕРНов – привезли из будущего, почти шесть веков вперед, и модифицировали на появившихся в 1970-х и 1980-х индустриальных мощностях, тогда-то в основном и построили флот. Работы вели независимые коллективы инженеров «Боинга», «Макдоннел Дугласа», «Локхид Мартина» и «Нортроп Груммана».

«Бакланы» имели усиленные двигатели Харриера для контроля маневровой системы, короткими толчками регулирующей угол наклона и тангаж, и «Огопого» сел на площадку, как насекомое на лист. За иллюминаторами простирались широкие равнины серой пыли, подсвеченные прожекторами. В слабой гравитации Луны все опускалось медленно, Мосс казалось, что она шагнула в воду. Тогда, в двадцать два года, ее переполнял восторг от секретности и чудес военной службы, сложных миссий Космического командования ВМФ, находящихся за пределами известных знаний.

Первые несколько недель тренировок прошли как во сне – лекции в залитом светом солярии, сон в общежитии, блуждание по оранжереям и коридорам и новые сведения о кораблях флота. Мосс приписали к боевой группе О'Коннора на ТЕРНах, базирующихся на авианосце «Уильям Маккинли» для запуска в «Глубокие воды». Через два месяца после ее появления на аэродроме в Ошене она уже путешествовала к Рубежу человеческой цивилизации и к галактике Андромеда, купаясь в свете звезд, который не дойдет до Земли еще два с половиной миллиона лет.

* * *

Журналисты заполонили центральный зал административного здания Канонсберга, репортеры выспрашивали подробности убийства и исчезновения девочки. В здании находился как офис мэра, так и полицейский департамент, но, похоже, здесь никто не был готов к такому интересу прессы, решила Мосс, протискиваясь через орду фотографов. Прежде чем ей разрешили пройти в конференц-зал, она показала полицейскому удостоверение и записала свою фамилию в список имеющих право доступа.

Какой-то пожилой мужчина, вероятно, работник мэрии, посторонился, заметив ее протез. Когда она проходила мимо, он положил руку ей на спину, и Мосс окаменела от такого слишком фамильярного прикосновения, мужчина провел пальцами по контуру бретельки лифчика. Он улыбнулся и жестом пригласил проходить – видимо, считал себя галантным или по-отечески заботливым, но его прикосновение жгло лопатки, пока она не забилась в дальний угол зала. До девяти оставалось еще несколько минут. Несколько человек из объединенного оперативного отряда уже заняли места за поставленными в форме подковы шестью столами. Мосс узнавала лица, знакомые по вчерашней ночи, в основном фэбээровцев, но их поведение изменилось, боль от смертей растворилась в свете дня, уступив место свежему гелю для волос и чистой одежде, пластиковым чашкам с кофе и пончикам из белой коробки на черном столе.

Кто-то помахал ей – мужчина с соломенными волосами и щетиной на челюсти, почти ставшей бородой. У него теплая улыбка, подумалось Мосс, она смягчает грубоватые черты. Яркие голубые глаза были слегка прикрыты в задумчивости.

– Вы специальный агент Шэннон Мосс? – спросил он. – Я Филип Нестор. Мы говорили по телефону вчера ночью.

– Да, конечно. Можно на «ты». Зови меня Шэннон.

– Я приберег для тебя местечко. Брок попросил о тебе позаботиться.

Ее кольнула эта забота, да и протискиваться между стульями не хотелось.

– Не хочу пробираться в первые ряды.

– А, ну ладно… Да, конечно, – сказал Нестор, прислонившись к стене рядом с ней. – Вообще-то, не так, не «позаботиться», скорее оказать содействие. – Он быстро расшифровал ее тон. Мосс помнила его голос по вчерашнему звонку – встревоженный и печальный. Теперь он был спокоен. А голос приятный. – Брок говорит, ты должна получить полный доступ, но раз теперь ему приходится мотаться туда-сюда, – он махнул рукой в сторону зала, – то я буду твоим проводником.

Она решила, что Нестор любит проводить время на свежем воздухе – его мускулатура была естественной, не как у качков из спортзалов. Он был в темно-коричневых вельветовых брюках, которые контрастировали с серыми или бежевыми костюмами коллег, и рубашке с закатанными до локтей рукавами, вязаной жилетке и галстуке. Выглядел он как профессор, несмотря на значок ФБР, висящий на шнурке.

– Я вроде не видела тебя ночью, – сказала Мосс.

– Я там был, видел, как ты приехала. Но я… – Он жестом показал, что был в спецкостюме. – Фотографировал. Ты бы меня не заметила. Не могу не спросить – это правда, что рассказал о тебе Брок?

Вот блин, подумала Мосс, гадая, многие ли знают.

– Зависит от того, что он сказал.

– Что ты знала семью, которая жила на Крикетвуд-Корт.

– Семью, которая жила там раньше, – уточнила Мосс. – Много лет назад там жила моя лучшая подруга. Я приходила в тот дом почти каждый день.

Нестор вздохнул.

– Извини. Наверное, для тебя это было потрясением.

– Что он еще сказал?

Нестор поднял руку в примирительном жесте.

– Только просил вести себя аккуратней, потому что тебе это тяжело далось.

Гул разговоров стих – к кафедре спикера пробирался Брок. Он был в той же одежде, что и ночью, весь помятый. Видимо, сполоснул лицо водой и брызнул одеколоном перед встречей, но не принял душ и не отдыхал. Он выглядел измученным, под глазами набрякли синеватые мешки, выделяющиеся даже на темной коже. Он приглушил свет в зале.

– Доброе утро, – начал Брок, включая проектор над головой, на белый экран за его спиной упал пучок света. – Я введу вас в курс дела. Специальный агент Уильям Брок из ФБР, руковожу операцией. Моя группа работает в тесном контакте с полицией Канонсберга и пенсильванским бюро судебной экспертизы. Мы расследуем убийство семьи Мерсалт и разыскиваем Мариан Мерсалт. Главный оперативник – специальный агент Филип Нестор.

На первом слайде Брока было фото, отправленное в службу оповещения.

– Мариан Мерсалт, – сказал он. – Запомните ее лицо. Она пропала тридцать восемь часов назад.

Брок глотнул воды из бутылки и помолчал, пока все не посмотрели на фото девушки. Стояла тишина, не считая жужжания проектора.

– Пресса уже интересуется этой девушкой в национальных масштабах. В последний раз ее видели в пятницу вечером, когда она закончила смену в супермаркете, где работает кассиршей. Это было в семь часов, это последние известные нам данные. Мы забрали ее машину с парковки, а значит, она уехала вместе с кем-то или ее похитили. Старший ее смены и коллеги по работе не припоминают ничего необычного в тот день. Насколько известно, у нее не было постоянного парня. Полиция штата занимается ее многочисленными друзьями.

Он переключил слайд. Увеличенная фотография мужчины в синей толстовке на молнии, волосы припорошены сединой. Он улыбался, прищурившись на солнечный свет.

– Это последняя фотография ее отца, Патрика Мерсалта. Старшина первого класса ВМФ США. Родился третьего августа 1949-го. Пока что Патрик Мерсалт – наш главный подозреваемый и в деле о похищении Мариан, и в убийстве своей семьи. Выдан ордер на арест. У нас нет никаких сведений о его местонахождении.

Еще один слайд. Полароидный снимок в джунглях, Мерсалт в зеленом камуфляже, загорелая кожа. Похож на ребенка, подумала Мосс, несмотря на сигарету и небрежно переброшенную через плечо винтовку М16.

– Тройное убийство, – сказал Брок, показывая слайд с окровавленным женским лицом.

Слайд с окровавленной рукой.

– Убийца удалил у женщины и детей все ногти. Эта информация не для прессы. Всем понятно? Если вдруг мы ошибаемся насчет Мерсалта, то придержим часть улик, чтобы распознать ложные признания, если такие последуют.

По залу пронесся встревоженный гул – пропавшие ногти всех взволновали, превратив убийства из просто резни в нечто странное и необъяснимое.

– Ты как? – спросил Нестор с беспокойством во взгляде.

– А ты? – отозвалась Мосс.

Пресс-конференцию Брок провел через полчаса, экран в конференц-зале закрыли эмблемой ФБР. Он сосредоточил все внимание на единственной имеющейся ниточке – заявлении соседки о неизвестном приятеле Мерсалта – белом мужчине с бородой, который водит красный пикап «додж» с номерами Западной Виргинии. На пикапе множество наклеек, в том числе всем известный флаг Конфедерации. Мосс вместе с несколькими полицейскими смотрела телевизор в комнате отдыха. Она налила в кружку маслянистую гущу, оставшуюся в кофейнике, а репортеры из Питтсбурга и Стьюбенвилла тем временем забрасывали Брока вопросами о Мариан Мерсалт и убийце ее семьи.

Мосс вышла из комнаты и отыскала пустой закуток в большом офисном зале. Она набрала прямой номер своего босса в СУ ВМФ. В тот день за жареными устрицами О'Коннор завербовал ее, он был ее наставником во время тренировок, а потом выходил вместе с ней на «Уильяме Маккинли» в «Глубокие воды». Он же сопровождал ее во время первого выхода в космос, они вдвоем намного отдалились от корабля, привязанные к корпусу, будто пауки на шелковых нитях. О'Коннор был всего на десять лет старше Мосс, но уже избороздил «Глубокие воды» и НеБыТи, успел там постареть, пока остальные пребывали в том же возрасте. Его волосы побелели, лицо покрылось морщинами, но невозмутимый взгляд легко превращался в проказливую ребяческую ухмылку.

– О'Коннор, – отозвался он.

– Это Мосс. Мне нужна информация по Мерсалту, если сумеешь добыть. Та, что у меня есть, неполная. Он числится как пропавший без вести.

– У меня для тебя кое-что есть, – сказал О'Коннор. – Я тут встречался ночью с КК ВМФ. Мерсалт – большая проблема, Шэннон.

– Что у тебя на него есть?

– Патрик Мерсалт был ключевым игроком, когда КК ВМФ заливали деньгами под программу «Звездные войны» при Рейгане. В те дни КК ВМФ был частью космических программ министерства обороны, еще до «Челленджера». Мерсалт участвовал в программе управляемых космических полетов в Лос-Анджелесе, а также имел отношение к военным программам в НАСА. Но его личное дело обрывается на миссии «Зодиак». Она тебе знакома?

– Двенадцать кораблей, их запускали с конца семидесятых до 1989-го. Еще до меня. Три корабля до сих пор в строю.

– «Ариес», «Кансер», «Таурус». Другие девять так и не вернулись, несколько сотен человек считаются погибшими. Катастрофа. А «Таурус»…

– «Таурус» обнаружил Рубеж, – сказала Мосс. – Первым.

Она изучала фотографии «Тауруса». Корабль стартовал в конце 1986 года и вернулся из далекого будущего, из НеБыТи, всего с несколькими выжившими на борту, в которых едва теплилась жизнь, внутри корабль покрывали изображения мертвецов и написанные кровью предупреждения.

– Патрик Мерсалт числится пропавшим без вести, потому что он был на борту «Либры». А этот корабль считается погибшим, Шэннон.

Погиб в «Глубоких водах», но теперь объявился.

– Как такое возможно? – спросила она.

Мосс наблюдала за запусками кораблей КК ВМФ, они отправлялись в «Глубокие воды» и возвращались почти мгновенно, просто яркая вспышка, хотя за это время экипаж побывал в других галактиках и прожил несколько лет. Так странно видеть, как человек поднимается на борт молодым, а в следующую секунду сходит обратно уже в пенсионном возрасте.

Однако иногда корабль взлетал, но так и не возвращался – просто вспыхивал и прекращал существовать. Такие корабли считались погибшими и утраченными навсегда. Либо они разлетелись на куски при встрече с астероидом, либо их поглотила какая-нибудь раскаленная звезда или черная дыра. А скорее всего, произошла какая-нибудь механическая поломка, оказавшаяся фатальной. Но корабли не вернулись и не обнаружились где-нибудь в другом месте. Если корабль исчезал, то команда погибала вместе с ним и числилась пропавшей без вести только потому, что невозможно найти тела.

– Если «Либра» пропала, то Патрик Мерсалт не может оказаться живым, – сказала она. – Или он не был на корабле. Может, он дезертир? Или не получал этого назначения?

– Нужно разобраться с «Либрой» и Мерсалтом, – сказал О'Коннор. – Потому и вызвали тебя. Нужно разгадать загадку Патрика Мерсалта и понять, что произошло.

– Брок говорит, Мерсалт жил как нелегал, все записано на жену, не считая нескольких фальшивых удостоверений личности и таких же водительских прав. Есть люди, которые лично знали Мерсалта, вряд ли мы имеем дело с фальшивым именем. Он жил в Канонсберге, прямо на виду.

– Его никто не искал. Все считали, что Патрик Мерсалт исчез вместе с остальными на «Либре». Когда тебя никто не ищет, можно скрываться очень долго.

– Теперь его ищут очень многие.

– Шэннон, специальный агент Брок упомянул, что место преступления связано с твоим прошлым…

– Я… Я в норме. Там жила моя школьная подруга. Место преступления выглядело кошмарно, но я в норме.

– Могу дать тебе еще людей, если понадобится помощь, – сказал О'Коннор.

– Я справлюсь, – ответила Мосс, думая о распоротом теле Джессики Мерсалт. В той самой спальне Кортни Джимм, где Мосс мечтала сбежать из Канонсберга. Никто так и не покинул эту комнату. – Я в норме, – повторила она. – Займусь Патриком Мерсалтом.

– Что ты думаешь об этом деле? – спросил он.

Она вспомнила женскую руку в кровавой луже, отсутствующие ногти.

– Пока что похоже на домашнее насилие, – ответила Мосс. – Думаю, мы довольно скоро найдем Мерсалта – его фото во всех новостях. Вне зависимости от того, что с ним произошло во время миссии и как это связано с «Либрой», ты не хуже меня знаешь, что, скорее всего, все дело в деньгах, а может, в интрижке. Нечто неожиданное и жестокое, но вполне обычное. Он забрал их ногти. Не знаю почему. О дополнительных агентах подумаем, когда он будет под стражей. Ты же знаешь, главное – пропавшая девочка.

– Я видел оповещение о розыске.

– Думаю, интерес прессы только возрастет, когда фотография Мариан разойдется повсюду, – сказала она, зная, что интерес прессы – это анафема в КК ВМФ. – Но очень скоро кто-нибудь начнет наводить справки о Мерсалте.

– Мы уже этим занимаемся, – сказал О'Коннор. – ФБР готово посодействовать. Наши боссы переговорили и заключили соглашение. Они разберутся с запросами прессы и займутся поисками Мариан.

– Как раз сейчас идет пресс-конференция, – сказала Мосс, подумав о том, что ее мать наверняка смотрит.

Вот ведь дерьмо, ее мать – главная сплетница среди местной нищеты, вечно пересказывает новости про покалеченных животных, пожары и семейные стычки. Нужно ей позвонить. Ее мать вспомнит Крикетвуд-Корт, она ведь столько раз забирала дочь из дома лучшей подруги. Повесив трубку, Мосс позвонила матери. После двух гудков включился автоответчик.

– Мам, это Шэн, – сказала она. – Если ты там, возьми трубку. Я заскочу сегодня вечером. Не волнуйся из-за новостей. Скоро поговорим.

Тихонько постучав, Нестор открыл дверь кабинета.

– Пошли, – сказал он.

Мосс повесила трубку.

– Куда мы идем? – спросила она.

– Нашли пикап. Только что поступил звонок из патрульной машины в Западной Виргинии. Пошли.

* * *

Красный пикап принадлежал Эльрику Флису. Просроченные права, просроченные номера, адрес где-то в Бортоллоу-Форк около Маннингтона. Местные копы, похоже, его знали как пропойцу и драчуна, которого приходилось выгонять из баров, но без приводов. Ветеран Вьетнама, электрик без лицензии, работающий от случая к случаю за наличные. Нестор посадил Мосс в фэбээровский «Шевроле Субурбан», и как только низкие холмы Пенсильвании сменились более высокими западно-виргинскими, свернул на магистраль, чтобы избежать пробок.

Через час пути обсуждение Патрика Мерсалта сменилось болтовней о личном. Нестор был с юга Западной Виргинии, из бедной семьи. Прежде чем получить более стабильную работу криминалиста в полицейском департаменте Финикса в штате Аризона, он работал фотографом-фрилансером. В Западную Виргинию он вернулся, когда его отец был при смерти. Мосс осторожно рассказывала о себе – ей хотелось поделиться с Нестором, внимательным слушателем, но она знала, насколько хрупка ее легенда.

– Я не очень-то разговорчива, – сказала она.

– Ты осторожна, и я это уважаю.

Они подъехали к перекрестку у Бартоллоу-Форк, и весь мир, казалось, остался где-то за спиной, поглощенный лесами. По мере движения Бартоллоу-Форк сужалась, вдоль дороги поднимались деревья, их тонкие стволы и ветви приглушали свет. Мосс вглядывалась через лес на стоящие в отдалении от дороги одинокие дома. Они миновали несколько домов из шлакоблоков, сайдинг пастельных расцветок выцвел и покрылся потеками воды из ржавых водостоков. Во дворах как будто устроили распродажу на блошином рынке. Мосс гадала, какие звуки издают деревья, когда качаются. К тому времени, как они пересекли деревянный мост над высохшим ручьем, дорога превратилась в проселок. Нестор свернул на колею среди зарослей.

– Я даже не вижу, где еду, – сказал он.

Колеса подпрыгивали на камнях и кочках, и машине приходилось возвращаться обратно на колею. Ветки тянулись к дороге и хлестали по стеклам.

– Стой-стой-стой, – сказал Нестор. – Вот и прибыли.

Когда они выехали на поляну, мелькнул красный цвет – багажник «Доджа». Старая модель, годов восьмидесятых, но подходящая под описание – вишневого цвета, не считая съевшей дверцы ржавчины, и среди десятка истертых и поцарапанных наклеек – флаг Конфедерации. «Юг восстанет». Писающий на логотип «Форда» мальчик. Револьвер с надписью «Эту машину охраняет Смит и Вессон». Рядом – самодельная стойка для оружия, сколоченная из всякого хлама, без оружия, но со следами использования.

– Взгляни. Что это? – спросил Нестор.

Мосс посмотрела в ту сторону, куда указывал Нестор.

– Что за… – выругалась она, выбираясь из машины.

В лесу стояли скелеты. Скульптуры. Оленьи кости, скрепленные проволокой, так что выглядели людьми с рогами и медными венами. Четыре скульптуры были подвешены к ветвям за лодыжки, с раскинутыми в стороны руками – распятие вверх тормашками. Рубеж, сразу пришло в голову Мосс. Этот парень знает о Рубеже. Дом был настоящими руинами, крыша провалилась, словно он растаял. Мосс последовала за Нестором по тропинке из полуутопленных в грязи валунов. У двери валялись кости грызунов, в основном сурков и белок. На траве разложены сушиться кости оленя.

– Думаешь, он здесь? – спросила Мосс.

– Не знаю. Машина здесь. Он мог пойти на прогулку.

– И зачем ему все эти кости?

Нестор засмеялся.

– Понятия не имею.

В нос Мосс и Нестору ударила вонь разложения, как накатывающаяся волна смерти. Мариан, подумала Мосс. Она вытащила оружие, Нестор тоже. Дверь представляла собой хлипкую антимоскитную сетку и лист покоробленной фанеры, засиженный мухами, которые с жужжанием разлетелись, стоило Мосс толкнуть дверь. Вонь здесь была такой тяжелой, что можно было почувствовать ее вес. Она обволакивала язык, щекотала нервные окончания и губкой разрасталась во рту. Смерть, влажные шкуры, дерьмо. У Мосс заслезились глаза.

– Мариан? – позвала она.

Воздух ожил и загудел – их с Нестором атаковали мухи. В комнате царил полумрак. Стены покрывал ковер из шкур – полосатые шкурки енотов, серо-стальные беличьи, коричневые – хорьков. И тут она поняла, что смотрит на фреску из шкур – долины и холмы и покрытые снегом вершины из белых кроликов. Горы, фреска с изображением гор из шкур.

– Мариан? – повторила она, и отравленный разложением воздух влился в легкие.

По ее губам проползла муха. Мосс дернулась и смахнула ее. Она боялась их, боялась того, что они могут значить, боялась обнаружить тело Мариан. Только не здесь, не здесь…

– ФБР, – сказал Нестор. – Федеральные агенты.

С поднятым оружием Мосс двинулась дальше, в следующую комнату. Она оказалась больше размером, с угловой кухней и телевизором с антенной-усами. Феодальные владения. Со стен и потолка свисали нацистские флаги. Черные, с белой эмблемой СС. А еще зеленые флаги с белыми оленьими головами, со свастиками между рогов. Безумец, решила Мосс, но она была напугана, словно нашла врата ада. Пол усеивали пустые банки из-под газировки, покрытые черными муравьями.

– Сюда, – сказал Нестор. – Сюда.

Увешанный разномастными зеркалами коридор вел в остальные комнаты. На полу лежало что-то, спеленутое в мешки для мусора, так густо кишащее белыми личинками и мухами, как будто внутри шевелилось тело. Нестор обернул ладонь рукавом и потянул полиэтилен. Мосс ожидала увидеть бледное лицо Мариан, но там оказалась покрытая шерстью морда с красными беззубыми деснами и черными стеклянистыми глазами.

– Боже. – Нестор отпрыгнул. – Что это? Гребаный медведь?

Мосс пошла дальше по коридору, отражаясь в многочисленных зеркалах. Что это за место такое? Но на каком-то уровне подсознания Мосс узнала эту конструкцию, где-то теплились воспоминания. Зеркала в коридоре, ее отражения – что-то всплывало в памяти, и она вспомнила заснеженные вершины, как шла по собственным следам в оранжевом скафандре на ледяном ветру. Она миновала ванную, потом спальню – матрас на полу, в ногах валяется вещмешок. Зеркала привели ее к дальней комнате, хозяйской спальне, и, заглянув внутрь, она услышала собственный крик.

Мужчина повесился на сделанном из костей дереве, дереве-скульптуре из костей, железа и медной проволоки. Стены и потолок были покрыты зеркалами, так что повешенный отражался в бесконечных ракурсах. Он свисал с ветки-скелета, лицо раздулось, пунцовый язык вывалился наружу. Жирное белое тело кишело мухами.

Мосс шагнула ближе, руки с пистолетом дрожали, и увидела свое отражение рядом с мертвецом. И тут ее затопило понимание, как будто она снова в том месте, а этот дом – и зеркальный коридор, и дерево из костей – изображают то, что Мосс так старалась забыть. Воспоминания о ее распятии, гул черной реки под головой. Эти комнаты – как указующий перст. Она вспомнила лед, вспомнила воздух, мерцающий вокруг, как зеркальная стена. Она видела дерево, когда была на Рубеже, дерево цвета выбеленных костей, бесконечно повторяющееся. Флис реконструировал сцену так, словно вытащил этот пейзаж из ее головы.

– Уходим, – сказал Нестор и положил руки ей на плечи, подталкивая к выходу. – Мариан здесь нет. Пошли.

* * *

Шериф округа Брук перекрыл доступ к дому на Бартоллоу-Форк, пока не прибыла мобильная группа криминалистов ФБР. Они вытащили из дома полуразложившуюся медвежью тушу и отволокли ее в лес и только потом сняли Эльрика Флиса. Из-за размеров тела этим занимались несколько человек. Медведя препарировали – сняли шкуру, вытащили кости и органы. Дом Флиса посчитали местом преступления, но все быстро пришли к выводу, что это было самоубийство. Он провисел на дереве из костей как минимум день.

Мосс смотрела, как выносят на носилках закрытое тело Флиса и грузят в «Cкорую», чтобы перевезти в Чарлстон для вскрытия.

«На что я ни посмотрю, все превращается в лед», – думала она, и этот лед как будто надвигался из будущего. Мосс вошла в лес, и тропинка привела ее к четырем скелетам, подвешенным к ветвям за лодыжки. Они были сделаны с пугающим мастерством – обвивающая оленьи кости медная проволока напоминала кровеносную систему и мускулатуру. Откуда он узнал о Рубеже и повешенных? Мосс представила, как Патрика Мерсалта преследуют образы конца света, и он нашептывает о своих видениях Флису. А может, Флис и сам там побывал, может, он еще один внезапно воскресший астронавт с «Либры»?

Астронавты КК ВМФ нередко кончали жизнь самоубийством. Мосс несколько раз присутствовала на вскрытиях тех, кто повесился, вскрыл себе вены или выстрелил в висок – сломленные люди, не сумевшие вернуться в медленный ритм нормальной жизни. О'Коннор узнает, служил ли Флис в КК ВМФ, но Мосс все больше утверждалась в мысли, что это еще один «пропавший без вести». Она услышала шаги – это Нестор пробирался к ней через подлесок.

– Эй, ты как? – спросил он. – Ты так резко пропала.

– Собираюсь с мыслями. Ты когда-нибудь видел что-либо подобное?

Лоб Нестора пошел рябью, как от брошенного в озеро камня.

– Комната напомнила мне кое-что, о чем рассказывал отец, – сказал он. – Повторяющийся сон, который он называл «лес вечности». Слушай, давай отойдем подальше от этих скульптур, в общем, от всего этого.

Они пошли по тропе на опушке обратно к дому Флиса.

– И что за сон? – спросила Мосс.

– Мы жили в Твайлайте, маленьком шахтерском городке. Отец работал на шахте, и ему всегда снилось, что он во тьме. И он с криком просыпался посреди ночи. Я слышал, как он встает и заходит в мою комнату, садится на кровать и смотрит на меня. Мне было лет девять, и я просто надеялся, что он решит, будто я сплю, но он был пьян и начинал рассказывать, что остался в пещере и не мог выбраться из шахты, и тогда пополз глубже, пока не оказался в лесу. Он описывал деревья так, словно они росли в моей комнате, словно я мог к ним прикоснуться.

– Лес вечности, – произнесла Мосс.

– В лесу были двери, – продолжил Нестор. – И когда он открыл одну дверь и вошел, то оказался в новом лесу. Он говорил, что заблудился, и просил меня его найти. Я отвечал, что найду, и ждал, пока его сон развеется и отец уйдет. Он шел в ванную, а потом обратно в коридор. Я слышал его храп и понимал, что он заснул. Но я никогда не мог снова заснуть.

– Тебе было девять? – спросила Мосс, рисуя в воображении мальчика и его отца.

– Иногда он рассказывал о своем сне как о месте, куда можно пойти на самом деле, словно это вовсе не сон, и когда я увидел эти зеркала…

Мосс хотелось излить душу, но вместо этого она сказала:

– Не думай о Флисе и всем этом дерьме. Выбрось из головы.

Она собралась с духом, прежде чем вернуться в дом. Хотя непосредственные источники гниения и убрали, другие запахи никуда не делись: шкуры на стенах, тухлятина в мусорных ведрах. Криминалисты вытащили картонные коробки из шкафа. Мосс натянула латексные перчатки и стала копаться в содержимом. Она нашла альбом с пожелтевшими фотографиями. Вьетнам, четырехместный патрульный катер с синими надписями «Меконг» и «Рунг-Сат». Флот и Вьетнам – связь с Мерсалтом. Интересно, не вместе ли служили Мерсалт и Флис?

Спичечные коробки с мертвыми пауками и жуками, а один криминалист нашел набитую мертвыми птицами наволочку. Какая мерзость. Стены покрывало его «искусство», не только «фреска» из шкур, но и картины в рамах – дорисованные фотографии. Кадр из записи с убийством Кеннеди, того момента, когда в него попала вторая пуля, его розовое лицо откинулось вперед, как дверь на петле. Флис нарисовал вокруг головы Кеннеди ореол из буро-ржавой крови. На другой картине он дорисовал семь ореолов вокруг «Челленджера», когда тот взрывается облаком пыли и куски шаттла разлетаются по странным траекториям.

– Мы кое-что обнаружили, – сказал Нестор. – Вот тут.

Нестор работал в маленькой спальне, относительно чистой – матрас на полу заправлен, простыни и одеяло натянуты на углах. Здесь висела самая крупная из переделанных фотографий Флиса – вьетнамский патрульный катер с наклеенными на него обрезанными полумесяцем человеческими ногтями и когтями животных. На Мосс накатила тоска – она вспомнила о вырванных ногтях семьи Мерсалта. Картина имела табличку: «Корабль ногтей, несущий мертвецов».

– Надо полагать, Мерсалт здесь побывал. Это его вещи.

На матрасе было разложено содержимое вещмешка. Несколько тысяч долларов в пачках из двадцаток, одежда, туалетные принадлежности, пейджер. А еще двадцать четыре полароидных снимка с изображением женщины. Чернокожей и худой. Ее лица не было видно ни на одной фотографии. Красивая грудь, подтянутый живот. Мосс изучила гладкие темные контуры ее бедер, розовые открытые гениталии. Выглядело это скорее интимно, чем порнографически – фотографии, которые не увидит никто, кроме фотографа и объекта съемки. Сделаны они были, похоже, в фотобудке, не здесь. Может, во взятой напрокат будке.

Стены спальни – из грубо обработанных досок, прикроватный столик, пачка бумаги, телефон.

– Можешь опознать женщину? – спросила Мосс.

– Нет.

– И почему ты подумал о Мерсалте?

– Первые несколько цифр, которые мы извлекли из пейджера, были домашним телефоном Мерсалта, – объяснил Нестор. – Думаю, он звонил сам себе пару раз – убедиться, что пейджер работает.

Они вышли наружу. Нестор остался, чтобы присмотреть за сбором улик, но попросил помощника шерифа подбросить Мосс до Канонсберга. Небо уже начало приобретать кровавый цвет.

– Ты обработал фото катера? – спросила Мосс.

– Отпечатки пальцев? Ага. Наши ребята сняли отпечатки, посмотрим, нет ли там кого-нибудь из семьи Мерсалта, но это займет некоторое время. Мне кажется, вряд ли этот Флис способен убить трех человек без огнестрела. А ты как думаешь? Он явно не в форме, и поймать-то их не смог бы или отбиться, если бы они стали сопротивляться. Жена, Дамарис Мерсалт, сложена атлетически. Сын…

– Уверена, вскрытие покажет, что Флис мертв уже слишком давно, чтобы оказаться убийцей.

– А что за ерунду он написал на фотографии? Корабль ногтей?

– Корабль ногтей, несущий мертвецов, – сказала Мосс. – Я не знаю. Господи Иисусе, сегодня мы видели слишком много мертвечины.

– Ты веришь в Бога? – спросил Нестор.

– Что? – И тут она поняла, что упоминание Бога всуе могло его оскорбить. Она знала в ФБР нескольких христиан-евангелистов. – Прости, я…

– Меня поддерживает только вера, – сказал Нестор. – Когда я думаю о мальчике и девочке, о Мариан. Это тяжело, но я верю в вечную жизнь и думаю о том, что Господь сейчас заботится о жертвах, это мне помогает. Помогает сосредоточиться. Я представляю их новую жизнь. А ты веришь в воскресение тела?

Мосс подумала о том, что все человечество засасывает в воронку к точке сингулярности.

– Нет, – сказала она.

Глава 3

Ее мать по-прежнему жила в Канонсберге, в том же доме, где выросла Мосс, – синем домике на крутых холмах к северо-востоку от Ист-Пайк, всего в нескольких кварталах от кондитерской фабрики «Саррис». Детство Мосс пропахло шоколадом. Она заехала двумя колесами на тротуар, повернула их и поставила машину на ручник. Потом по заросшей сорняками тропинке прошла к задней двери и открыла задвижку тем же ключом, которым пользовалась еще в школе.

– Мама? – позвала Мосс.

– Я здесь, наверху.

Мосс удивило, что мать дома – она считала, что та в баре Макгрогана. Почти каждый вечер после смены в колл-центре мать надевала вареные джинсы с обтягивающей майкой и отправлялась вниз по холму в бар – пешком, чтобы не приходилось беспокоиться, сможет ли доехать обратно. Все знали ее мать – она вечно слонялась по округе в поисках сигарет и выпивки, в свои сорок четыре года часто засиживалась в баре до закрытия, а потом болталась на пустырях вместе с остальными завсегдатаями, слишком нагрузившимися, чтобы идти домой. И так постоянно. Бар Макгрогана иногда был тихим – только бубнящий телевизор с новостями и болтовня с барменами, а в иные вечера было не протолкнуться, даже в туалет не войти.

У матери Мосс там был постоянный стул в углу, где она могла расслабиться, прислонившись к стене, и наблюдать за происходящим. На ее руках вздулись вены, волосы обесцвечены до цвета пшеничного хлеба, но на нее по-прежнему оборачивались в приглушенном освещении, стоило ей правильно одеться. Мосс смотрела на мать и видела себя через несколько лет. Ирония путешествий в НеБыТь заключалась в том, что в будущих временах тело Мосс старело, даже если в настоящем прошла всего секунда.

Биологический возраст Мосс достиг уже сорока лет, всего на несколько лет меньше, чем у матери. Они никогда не обсуждали возраст, но Мосс не сомневалась, что мать наверняка заметила уменьшающуюся разницу между ними, они выглядели скорее как сестры, чем как мать и дочь. Слишком пугающе и странно, чтобы это обсуждать. Но они все равно не сблизились, не возникло взаимопонимания – слишком разный опыт, слишком разная жизнь. Мосс была выше, энергичней, серьезней, а ее мать слишком выставляла себя напоказ, но в тех редких случаях, когда они выпивали вместе, окружающие приходили к неизбежному выводу, что они сестры.

Сегодня вечером ее мать сидела за кухонным столом, уже в пижаме, и листала «Ридерс дайджест».

– Не у Макгрогана? – спросила Мосс.

– Я оставила тебе курицу, если хочешь есть, – отозвалась мать.

– Я уже поела.

– Съешь еще. Шайнер сегодня притащила ту девицу, не знаю, где она ее нашла… Она из Файета, что ли. Не хочу с ними пить. А Деб решила пойти в новое место, я тебе про него рассказывала, как оно там называется? Я пыталась тебе дозвониться. В общем, я приготовила курицу.

– Я работала, – сказала Мосс.

– Искала ту девочку? Даже не верится, но в новостях говорят, что ту семью убили в доме Кортни Джимм.

– Да.

– В том же доме? Ты над этим делом работаешь?

– Похоже, семья пыталась продать дом. Это же не они купили его у Джиммов? Их фамилия Мерсалт.

– Нет-нет, наверное, арендовали, – сказала мать. – Ее брат, как там его зовут?

– Дэйви.

– Он же пошел в армию? Кажется, после переезда отца в Аризону он сдал дом в аренду. Я как-то наткнулась на Дэйви несколько лет назад – году в девяносто третьем? Или в девяносто четвертом? Он вроде сказал, что хочет оставить дом себе, получать с него доход. Я плохо помню, вечно забываю даже про то, что что-то забыла!

– Военные часто находят дома по рекомендации сослуживцев.

То, что преступление произошло в доме Кортни, выбило Мосс из колеи, синхронность кружев прошлого и будущего пугала, но она напомнила себе, что это лишь совпадение. Дэйви Джимм сдал дом в аренду, и в него въехала другая флотская семья – по рекомендации сослуживцев. Разговор с матерью все прояснил, как будто она пробудилась от неприятного сна и обнаружила по-прежнему нормальную реальность.

– Что там произошло? – спросила мать.

– Не знаю. Наверное, домашнее насилие.

– Кошмар. Я следила за историей пропавшей девочки в новостях, из-за Кортни… Она напомнила мне о Кортни.

– Мариан Мерсалт, – сказала Мосс. – Мне она тоже напомнила о Кортни. Ее волосы.

– Я как раз собиралась сказать о волосах. У Кортни были такие чудесные волосы, все эти кудри.

Раньше Мосс считала свою мать просто пьяницей и неудачницей, но теперь видела ее ранимость, это понимание пришло с возрастом, когда она повзрослела, – теперь она тоже имела раны и могла разглядеть их в других. Мосс попробовала курицу из полуфабриката, жесткую и сухую. В шкафчике она нашла ром и смешала его с вишневой колой. Мать налила себе водки.

– Но завтра я пойду к Макгрогану с Шерил, – сказала мать.

– Шерил с работы? Я думала, вы не ладите.

– В прошлом месяце я продала больше подписок и обещала, что возьму с собой Шерил, когда мне дадут сертификат на пятьдесят баксов. Кстати, я заметила, что твоя подписка на «Домашний помощник» истекла, и я подписала тебя на обновления. Это помогло мне оказаться наверху.

– Ненавижу такое.

– Дело не в этом.

В колл-центре ее мать продавала подписки на журналы. Мосс выпила ром с колой в гостиной и заняла свое место на двухместном кожаном диванчике, а ее мать развалилась на большом. Мосс и сама чуть было не устроилась на работу в колл-центр – мать уговорила менеджера, но Мосс профукала эту возможность. И эта профуканная карьера стала одной из немногих подлинных развилок на ее пути. Приятно думать, что вселенная множественна и состоит из бесконечного числа направлений, но развилок в ней действительно бесконечное число, это Мосс точно знала, и это единственная возможность для большинства людей, в особенности для выросшей в бедности девочки. Если бы она пошла работать в колл-центр, то стала бы похожей на мать.

Из нее бы получилась неплохая алкоголичка. Колл-центр, бары и ночи, проведенные с любым, готовым оплатить выпивку. Иногда она думала об этом образе жизни с отвращением, а порой даже мечтала о нем – просто жить обычной жизнью со стрессами и дерьмовой работой. На полке над телевизором стояла фотокарточка ее отца в рамке. Улыбка больше была похожа на ухмылку, но огонек в глазах намекал на то, что он всегда смеется, где бы ни был. Мосс выросла с этой странной, официальной фотографией отца, на ней он был моложе, чем помнила его Мосс. Он служил на флоте и на фотографии был в белом.

Когда она думала о колл-центре и о том, какой могла стать ее жизнь, или гадала, почему поступила в СУ ВМФ, то иногда говорила себе, что искала отца, но это была полная чушь, и Мосс это знала. Он уволился из флота еще до ее рождения, а семью бросил, когда ей было пять.

– Можем посмотреть «Секретные материалы», – предложила мать. – Ты же любишь этот сериал.

Субботние вечера принадлежали агенту Скалли, но сегодня повторяли эпизод «Падший ангел», где солировал Малдер, и Мосс сказала матери, что та может переключить канал, если хочет. Ее мать обожала новости. Программа новостей прервалась заставкой «Си-эн-эн» «Срочная новость». Заголовок «Смерть рэппера» был уже достаточно ясным, хотя за ним последовало название статьи из «Лос-Анджелес таймс» – «Убит известный исполнитель гангста-рэпа Б.И.Г.». Четыре пулевых отверстия в дверце черного внедорожника «Субурбан», огороженные полицейской лентой. Мать Мосс села.

– Вот блин, – сказала она. – Ничего себе. Надо позвонить Шелли. Она его обожает.

– Пожалуй, пойду спать, – сказала Мосс.

Мать жестом пожелала спокойной ночи, не отрывая печального взгляда от экрана.

Со временем мать переделала бывшую комнату Мосс в место для хранения всякого хлама, но принадлежавшая еще бабушке пружинная кровать сохранилась, а на полках еще стояло несколько старых книг – «Черный скакун», «Скачок во времени», несколько книг из серии «Выбери свое приключение» с загнутыми уголками страниц на сценах смерти персонажей. Кресло-качалка было завалено коробками с одеждой. Мосс выключила свет, решив, что сразу же заснет, но новость об убийстве рэпера ее взволновала, смешавшись с уже имевшейся на сердце тяжестью. Мир вокруг как будто растворялся. А с неба исчезали созвездия.

– Нестор, – произнесла она и подумала о бессмертии души и воскрешении тела, о наивности Нестора и невежестве его веры, но все равно пробовала его имя на вкус, с кончика языка и обратно.

В темноте спальни, в окружении знакомых теней, она воображала, что мир вокруг погребен под снегом и пургой, и единственное теплое местечко – под одеялом, где она свернулась калачиком. Она слышала приглушенный звук телевизора и голос матери, разговаривающей по телефону на кухне.

Звуки из детства. Достаточно легко убедить себя, что она по-прежнему ребенок, маленькая девочка в собственной постели, а вся ее жизнь – не более чем странный сон, и если она сейчас проснется, то станет на много лет моложе, и все будет как двадцать пять лет назад. Она чувствовала себя непрошеным гостем в своем же прошлом и дотронулась до бедра, пробежала пальцами по обрубку кости и шрамам на коже, напоминая себе, кем стала. Мать, видимо, обзванивает знакомых по поводу новостей по телевизору. Мосс любила звук материнского смеха и то, с какой легкостью та завязывает дружеские отношения, насколько открыто и без утайки отдает всю себя. Мосс же вечно устраивала осложнения.

Она ворочалась на кровати и размышляла. Снова вспомнила Нестора. Мосс никогда не умела завязывать ни к чему не обязывающие отношения, в отличие от матери, она была не из тех, кто бегает на свидания. Увлеченность Мосс развивалась медленно, а чувства всегда сопровождались шипами. Когда-то Нестор работал фотографом, так он сказал, и Мосс задумалась над тем, всегда ли он был таким набожным. Ее взбесило то, как он опустил смерти детей на уровень христианских банальностей по поводу вечной жизни, но она все же задумалась, есть ли у него женщина. Она попыталась вспомнить, носит ли он кольцо. Нестор. Блики от фар на потолке, рассеченные оконной рамой, напомнили об отражениях Эльрика Флиса в зеркалах и скелетах на деревьях.

Корабль «Либра» пропал в «Глубоких водах», а исчезнувшие астронавты вернулись. Препарированный черный медведь, изъеденный червями. Мосс научилась одному фокусу, чтобы быстрее заснуть – представляла реку с черной водой. Она входила в воду голой – сначала по колено, потом по бедра, чернильная вода обволакивала белую кожу, живот, грудь, и как только вода смыкалась над головой, солнечный свет исчезал, и Мосс погружалась в глубочайшую тьму. И в тот момент, когда она тонула, Мосс засыпала.

* * *

Зазвонил телефон, ее сотовый на тумбочке у кровати.

– Алло, – ответила она.

– Это Брок.

В темноте парили красные цифры: два сорок семь.

– Один из наших только что звонил по поводу пейджера, который вы с Нестором нашли в доме Эльрика Флиса. Кое-что выяснили.

– Рассказывай.

– Мы нашли в пейджере сохраненные сообщения. Без номеров телефона, только коды. Пока что мы их не расшифровали, но некоторые повторяются – 143 и 607. Ребята говорят, такие коды означают сокращения для «Я тебя люблю» или «Я соскучился», что-то в таком роде. Их используют подростки.

Мерсалт и женщина с полароидных снимков назначали свидания, возможно, с помощью кодов, которые узнали от дочерей.

– У него была интрижка, – сказала Мосс. – Те двадцать четыре женские фотографии.

– Мы проверили звонки с домашнего телефона Мерсалта и нашли совпадения с пейджером, – сказал Брок. – Несколько раз, когда пейджер получал код 22, Мерсалт звонил в гостиницу «Блэкуотерс-фоллз», это в округе Такер.

Ущелье Блэкуотер находилось в национальном парке Мононгахила, любимом туристами из-за великолепных водопадов, жемчужин реки Блэкуотер. Мосс как-то останавливалась в этой гостинице на неделю и наматывала милю за милей по тропкам ущелья. Довольно изнурительно, с ее-то протезом, бродить по кочкам в поисках Красного ручья, впадающего в реку Драй-Форк, откуда ее спасли от неминуемой смерти на Рубеже. Она искала ту часть реки, где висела, и покрытое пеплом дерево, многократно повторяющееся выбеленное дерево, но так и не нашла нужное место. Летом она часто возвращалась в гостиницу у водопадов, блуждала по тропам и часами смотрела на потоки и водовороты водопада Элакала. Она напоминала себе о том, как прекрасен мир, хотя этот пейзаж постоянно всплывал в памяти пустынным и покрытым льдом.

– Эта гостиница в нескольких часах езды отсюда, но неплохое место для встречи, – сказала Мосс. – Романтичное и отдаленное.

– Мерсалт звонил туда с десяток раз, в последний месяц дважды. Я позвонил в гостиницу, но у администратора нет записей о постояльце по имени Патрик Мерсалт. С утра первым делом позвоню шерифу округа Такер, пусть пошлют туда кого-нибудь.

– Я подъеду, – сказала Мосс, сомневаясь, что сможет снова уснуть. – Я в Канонсберге. Могу туда приехать. Это все равно по дороге домой.

Ее мать храпела в комнате напротив. Мосс тихо спустилась, снова почувствовав себя подростком, прокрадывающимся из дома среди ночи. Она помнила, какие ступени скрипят, и знала, куда поставить ногу, чтобы сохранять тишину. Она сварила кофе на кухне и побрызгала лицо водой, чтобы проснуться. Мариан Мерсалт пропала уже три дня назад, в последний раз ее видели в пятницу, а через несколько часов наступит понедельник. Вместе с кофе Мосс проглотила аспирин из пузырька над раковиной. Она проехала по пустому семьдесят девятому шоссе из Канонсберга в Западную Виргинию, и всю дорогу в ее голове мелькали образы – «Челленджер» в бескрайнем небе, корабль мертвых, сделанный из ногтей, зимний лес. Асфальт шоссе заливали огни фар, и оно стало похожим на реку. Впереди вырастали горы, но Мосс их не видела, они таились где-то в бездонной тьме, лишенной звезд.

Прорезающий сосновый лес серпантин привел к полупустой парковке с несколькими машинами. Гостиница была одноэтажной, с красной крышей и возвышающейся над входом каменной трубой камина. Мосс прошла через пустой вестибюль со скошенным потолком и кремовым кафельным полом. Стойка администратора из натуральной вишни купалась в ослепляющем флуоресцентном свете. Мосс несколько секунд помедлила у стойки, всматриваясь в пустой кабинет за ней.

– Есть кто-нибудь? – спросила она.

Она услышала бормотание далекого телевизора. Мосс проследила за источником звука до бара с разноцветными бутылками, выстроенными на зеркальных полках. Там в одиночестве сидела девушка и пила кофе, просматривая в журнале «Вог» статью о «Спайс герлс». Тоненькая, в гольфах до колен и вышитой юбке с лесными пейзажами – оленями, зайцами и полевыми цветами, в губе и брови серебряные колечки, пышные волосы с выбритыми висками покрашены в ярко-синий цвет.

– Прошу прощения, – сказала Мосс.

– Извините, – ответила девушка, – мне следовало находиться за стойкой.

– Вы тут главная?

– Хотите номер? У нас есть свободные.

Наверное, ей чуть больше двадцати, только что окончила колледж, а может, учится и подрабатывает. Тонкие черты лица и красивые темные глаза. Мосс показала удостоверение.

– СУ ВМФ, – представилась она. – Не могли бы вы ответить на несколько вопросов?

– Вы что, вроде копа? – спросила девушка.

– Следственное управление Военно-морского флота. Я федеральный агент и расследую преступления, имеющие отношения к ВМФ.

Это объяснение обычно успокаивало людей, боявшихся связываться с полицией. СУ ВМФ выглядело чем-то далеким и безобидным для людей, не связанных с вооруженными силами.

– Типа ФБР? – спросила девушка. – Недавно кто-то оттуда звонил.

– Я не из ФБР.

– Посмотрю, что смогу сделать. Если хотите, принесу что-нибудь выпить. Или кофе. Я как раз только что сварила.

– Кофе, спасибо. Обычно в такое время я сплю.

– Иногда я чувствую себя вампиром, – сказала девушка, направляясь за стойку, чтобы налить Мосс чашку кофе. Она вытащила сахар и упаковку сливок. – Кстати, меня зовут Петал.

– Петал? Прекрасное имя. А я Шэннон.

– Сегодня почти никого нет, – сказала Петал. – Я тут одна. Остальные появятся к завтраку.

– Вы постоянно здесь работаете? – спросила Мосс.

– По ночам – да. Две ночи в неделю, не обязательно подряд. Трудно планировать что-то в жизни, когда нет настоящих выходных. И скукота к тому же. Я рада вашему появлению, хоть какое-то занятие.

– Вы знаете кого-нибудь по имени Мариан Мерсалт? Или Патрик Мерсалт? – спросила Мосс.

– Никогда не слышала.

– Я думаю, Патрик Мерсалт часто здесь останавливался. Какие сведения вы храните о постояльцах?

– Как обычно, – ответила Петал. – Имя, сколько человек в номере. Всякое такое. Номер кредитки, если расплатились не наличными.

– Телефонные звонки из номера? Стоимость ущерба, если есть?

– Конечно.

Мосс показала Петал фотографию Мерсалта.

– Узнаете его?

Петал изучила фото.

– Нет, – сказала она. – Но я мало контактирую с постояльцами, в мою-то смену. Большинство приезжает до моего прихода, а уезжает, когда я уже ушла, и основную часть времени они проводят в лесу. Иногда я вижу их за завтраком, когда хожу в ресторан поесть.

– У меня есть даты, когда этот человек останавливался здесь в прошлом году, – сказала Мосс, – и телефон, с которого он резервировал номер.

– Телефон не особо поможет. Но даты – да, можем проверить по датам.

– Вы обычно ищете такие вещи на компьютере?

– Нет, – сказала Петал. – Наша компьютерная система почитай что не существует. Играли когда-нибудь в «Парные карты»?

Они уселись за стеклянный стол у разожженного камина, разложив перед собой по датам несколько папок. Каждая содержала кипу чеков от бывших постояльцев, некоторые написаны от руки. Мосс начала с самой тонкой папки, листая записи имен, номеров кредиток и номеров комнат – всё расплывалось у нее перед глазами. Никакого Патрика Мерсалта.

– Читайте имена вслух, чтобы я слышала, – попросила Петал. – Хотя нет, не надо имен, хватит и кредиток. У меня есть идея. Называйте последние четыре цифры, я запишу их, и мы проверим совпадения.

– Ладно, – согласилась Мосс, не привыкшая к подобной деятельности. Но Петал включилась в игру и уже держала наготове блокнот, открыв его на странице рядом с поэмой, которую сочиняла. Мосс читала номера кредиток, а Петал сверяла их со списком в поисках повторов. Так они трудились почти сорок минут, прерываясь, только чтобы подлить кофе.

– Стойте, стойте, как там последняя? – спросила Петал.

Мосс повторила номер.

– Ну вот, – сказала Петал. – Да. Мы нашли совпадение. Патрик Гэннон.

– Патрик Гэннон, – повторила Мосс.

Мосс записала номер кредитки, которой расплачивался «Патрик Гэннон». Он снимал не номер, а хижину на южном берегу ущелья, хижину номер двадцать два, тот же номер, что и код в пейджере. Она его нашла. Мосс проверила все чеки – там числилось два постояльца, но никаких данных о втором.

– В этой хижине есть что-то особенное? – спросила Мосс. – И что насчет этого Гэннона? Может, кто-нибудь из ваших коллег его вспомнит?

– Я спрошу, когда придет утренняя смена, – ответила Петал, собирая синюю шевелюру в узел. – Проверю файл двадцать второй хижины, посмотрим, есть ли какие-нибудь пометки.

– Вы учитесь в колледже? – спросила Мосс, когда Петал собрала все бумаги.

– Решила поработать несколько лет, не уверена, хочу ли учиться. Я хотела поехать в путешествие по Африке, но отец нашел мне эту работу.

– Подумайте о карьере в правоохранительных органах. У вас отлично получается, вы очень помогли.

Петал унесла папки с чеками обратно в кабинет администратора и вернулась к стойке, где открыла пружинную тетрадь с надписью «Хижины». Она полистала страницы и просмотрела их.

– В 1983-м в двадцать второй гнездились осы. Похоже, их не трогали. – Она открыла другую тетрадь, озаглавленную «Клиенты», и выпалила: – Вот блин. Гэннон сейчас там. В хижине двадцать два.

– Сегодня?

Мосс ощутила укол адреналина. Она подумала о Мариан – а вдруг Мерсалт держит ее в хижине.

Петал проверила доску с ключами на задней стене, потом снова заглянула в тетрадь.

– Он зарезервировал хижину в пятницу вечером, а въехал в субботу, и всю неделю хижина будет за ним.

Зарезервировал в пятницу вечером – как раз когда пропала Мариан.

– Я должна туда сходить, – сказала Мосс, не желая терять ни минуты, если может спасти Мариан. – Я дойду туда по дороге от парковки?

– Отсюда около мили. В темноте непросто добраться, я могу вас подбросить.

Петал накинула пальто и повела Мосс через кабинет администратора к гаражу, где стоял забрызганный грязью гольф-кар. Они выехали к хижине по узкому бетонному серпантину, освещенному лишь тусклыми фарами гольф-кара. Мосс схватилась за перекладину, пока Петал быстро петляла на поворотах. Здесь небо было густо усеяно звездами, их не приглушали городские огни. Ясно сияли Орион и ковш Большой Медведицы, но на небе доминировала комета Хейла-Боппа, кусок космического льда с ярким хвостом – как клякса света.

У края ущелья стояли два десятка хижин, каждая в относительном уединении, за плотной стеной тсуг. В некоторых жили постояльцы, как догадалась Мосс по припаркованным машинам, но по большей части хижины выглядели пустыми – в марте еще слишком холодно. Петал подъехала к одной из дальних хижин.

– Вот двадцать вторая, – сказала она.

На гравийном пятачке стоял джип «Ранглер», на чехле запасной шины – эмблема организации помощи бывшим военнопленным. В хижине было темно, ее как будто поглотила ночь.

– Петал, подождите здесь, ладно? – сказала Мосс, выбираясь из гольф-кара.

Петал плотнее запахнулась в пальто и закурила. Мариан может оказаться здесь, думала Мосс. Она пошла по тропе к хижине. Ночь была такой плотной, что Мосс потеряла бы из поля зрения Петал и гольф-кар, если бы не оранжевый огонек сигареты, мерцающий, как светлячок. Мосс постучала в дверь и подождала несколько секунд. Внутри ни шороха, ни движения, свет тоже не включился. Она постучала громче.

– Специальный агент СУ ВМФ, – сказала она. – Мне нужно поговорить с Патриком Мерсалтом.

Тишина. Она расстегнула кобуру, чтобы оружие было наготове. Мосс снова постучала, и снова без ответа. А может, в хижине никого не было – Мосс наверняка бы услышала шорох, если бы там кто-то был.

– У вас есть ключи? – крикнула она, обернувшись.

– Да, – откликнулась Петал. – Придется мне открыть вам дверь. Я не могу отдать вам ключ.

Горящий кончик сигареты приблизился. Петал покосилась на связку ключей, выискивая ключ с номером двадцать два.

– Жаль, нет фонарика, – сказала она и шагнула к Мосс, нащупывая пальцами замок в двери.

Мосс услышала, как вошел ключ и щелкнул замок. Петал шагнула внутрь, и в нос ударил запах крови.

– Петал, не надо…

Петал щелкнула выключателем и закричала, увидев лужу крови, сигарета выпала у нее изо рта. Мосс обняла девушку за плечи и вывела из хижины.

– Тише, тише… Возвращайся в офис и позвони в 911.

– Я в норме, – сказала Петал, но голос истерично дрожал. – Все нормально, я просто не видела, не видела…

Мосс положила ладони ей на щеки, пытаясь успокоить.

– Послушай меня, – сказала она и почувствовала момент, когда Петал немного пришла в себя. – Возвращайся в офис, позвони в 911. Мой сотовый здесь не берет. Ты должна позвонить, ясно?

Мосс подождала, пока не затих звук отъезжающего гольф-кара, и вернулась в хижину. Она затушила тлеющую на полу сигарету Петал и закрыла за собой дверь. Внутри хижина была деревянной, с открытыми потолочными балками. Тело Патрика Мерсалта лежало у кровати, голова на матрасе, руки связаны сзади ремнем. Его застрелили в затылок, что-то вроде казни. Кровь выплеснулась из открытой раны на изголовье кровати и поблескивала на свету.

Мосс проверила хижину. Больше никого, ни следа Мариан. Мерсалт был здесь один. Она заметила на полу пистолет, «беретту-М9». Возможно, служебное оружие, подумала Мосс, гадая, принадлежал пистолет Мерсалту или убийце. Но даже если это было его служебное оружие, «морские котики» обычно предпочитали зиг-зауэр П-226. Мерсалт мог получить «беретту» в середине восьмидесятых. Старое оружие.

Она услышала пронзающие тишину сирены задолго до их появления. Первой приехала «Скорая» из больницы Броддуса. Мосс ждала снаружи и не пустила фельдшеров, чтобы они не затоптали место преступления. Когда прибыл шериф округа Такер, Мосс попросила его вызвать по рации ФБР. Люди шерифа разбудили других постояльцев и записали их имена и контактные данные, спросили, что они слышали или видели. Приехала группа фэбээровцев из Кларксберга, они уже переговорили с Броком, и тот спешил из Питтсбурга.

Сотовый здесь не работал, но Петал разрешила Мосс воспользоваться телефоном в офисе. Там было тесновато – крохотный металлический стол и календарь с водопадами в разные времена года. В это время О'Коннор наверняка спит, так что Мосс позвонила не в штаб-квартиру, а на домашний. Она представила, как он садится в постели – седые волосы, наждачка щетины – и пробирается по большому дому в Виргинии, чтобы взять трубку, пока звонок не разбудил молодую жену.

– О'Коннор, – ответил он.

– Это Мосс. Я его нашла. Патрик Мерсалт мертв. Я звоню из гостиницы «Блэкуотерс-фоллз» в Западной Виргинии. Он снимал здесь хижину.

– Самоубийство? – спросил О'Коннор.

– Его застрелили в затылок. Руки связаны за спиной. Похоже на казнь. Не думаю, что Мерсалт убил свою семью. Кто-то охотился на них и всех убил. И по-прежнему никаких следов его дочери.

– Поисками Мариан займется ФБР, – сказал О'Коннор. – Нас в основном заботит Патрик Мерсалт. И Эльрик Флис. Я поговорил со специальным агентом Нестором и нашел данные по Флису. Служил на флоте помощником электрика, на подлодках в конце семидесятых, с восемьдесят первого года в КК ВМФ. «Зодиак».

– «Либра»?

– Именно так. Нужно понять, что с этими людьми, почему они не были на корабле. Нужно разобраться с «Либрой». Завтра я встречаюсь с директором КК ВМФ, адмиралом Эннсли.

– И еще кое-что, – сказала Мосс. – Флис видел Рубеж или знал о нем, его дом… был украшен скульптурами повешенных. Думаю, он видел будущее. Помнишь, когда я потеряла ногу, у меня были видения по поводу отражений? Помнишь, я думала, что видела себя…

– Конечно, – ответил О'Коннор.

Тот период был болезненным для них обоих – рутинная тренировка в долине Канаан закончилась для Мосс потерей ноги. О’Коннор ужасно переживал, когда врачи больницы Уильяма Маккинли заявили, что ампутация – единственный способ спасти Мосс от гангрены, и лично присутствовал при двух операциях по ампутации ноги до бедра.

– Этот человек, Флис, сделал инсталляцию из отражений, – сказала она. – Я не могу этого объяснить, но он знал. Я считала, что Мерсалт не был на «Либре», отказался от назначения, но Флис знал о Рубеже.

О'Коннор помолчал.

– Нужно ускорить расследование. Дело расползается как лесной пожар, нужно его обуздать. Придется отправить тебя в будущее.

При этих словах Мосс стиснула зубы, ее плечи напряглись. Путешествия в НеБыТь брали свою дань с ее тела годами жизни, проведенными в будущем. В прошлый раз, когда она туда отправилась, Мосс разорвала отношения с человеком, с которым планировала жить вместе. Но нельзя однажды утром уйти, оставив бойфренда в постели, и вернуться через неделю, состарившись на четыре года и отдалившись от него, ведь в ее сердце и мыслях это время уже далеко позади.

– Дай мне еще несколько дней, – попросила она. – У нас есть ниточки. Есть фотографии женщины…

– Я уже этим занимаюсь. Пришлось. Сначала объявился Мерсалт, а теперь еще и Флис. Это угроза национальной безопасности, Мосс. Нужно узнать, в чем дело, и поскорее. Нужно узнать насчет «Либры».

Через двадцать лет это расследование будет давно закрыто, все случившееся станет историей, и если повезет, убийцу Мерсалта и его семьи уже схватят, статус Мерсалта как пропавшего без вести получит объяснение, как и его связь с «Либрой». Мосс могла отправиться на двадцать лет вперед и найти файл со всеми ответами на вопросы, с разъяснением всех непонятных мест.

На столе стояла групповая фотография персонала гостиницы. Мосс увидела Петал, но волосы у нее были не синими, а натурального темного цвета, почти черные. Мариан, подумала Мосс. Ты должна найти Мариан.

– Ладно, я полечу в будущее, – сказала она.

Она не могла отправиться в прошлое, чтобы предотвратить исчезновение Мариан и кровавое убийство ее семьи, но могла попасть в будущее, узнать, что случилось или могло случиться. Возможно, я сумею ее спасти, думала Мосс. Вдруг еще не поздно.

– Я полечу. Буду в Ошене ближе к полудню.

– Я все подготовлю, – сказал О'Коннор.

Мосс обнаружила Петал за стойкой администрации. Девушка явно плакала – ее глаза покраснели, но она взяла себя в руки. Мир настоящего, «твердая земля», уже казался Мосс смутным воспоминанием, словно стал далеким прошлым и покрылся туманом памяти. Даже Петал казалась человеком из воспоминаний. Мосс протянула ей визитку.

– Вот мое имя. Шэннон Мосс. Если кто-то из департамента шерифа или ФБР спросит вас о том, что произошло сегодня ночью, поговорите со специальным агентом Броком из ФБР. Расскажите ему все.

– Брок, – повторила Петал. – Хорошо.

– Вы держались молодцом, – сказала Мосс. – Выше голову.

Мосс отъехала от гостиницы «Блэкуотерс-фоллз». Она включила радио, чтобы отвлечься от мыслей, и покрутила ручку в поисках каналов. Она слушала помехи, а наверху сияли звезды. Огромные небеса. Она вспомнила о женщине на полароидных снимках. Женщина встречалась с Мерсалтом, и она знала его очень хорошо, была с ним близка.

Кто она? Мосс думала об этой неизвестной женщине и о Мариан. А еще о поисковых отрядах, которые в ближайшие дни плотной сетью будут прочесывать лес в поисках следов девушки где-то среди сосен. Может, они ее найдут, выкопают тело Мариан, а может, найдут тело через много месяцев, обглоданное животными, а может, не найдут никогда. По обе стороны от Мосс простиралось обширное темное море сосен. Она думала о Мариан. И о Кортни. Представляла, как Кортни пробирается одна, заблудившись в лесу, и Мосс видела ее четко, как вживую. Белый силуэт среди темноты леса. Она шла как потерянная – так далеко от дома, в вечном лесу, потерянная навсегда.

Часть вторая

2015–2016

Я напрошусь на ужин призраков.

Август Стриндберг, «Соната призраков»

Глава 1

– «Сизая голубка», взлет разрешен.

– Вперед, – сказала я.

Заработали двигатели, меня вжало в кресло, «Сизая голубка» взяла разгон и поднялась в ночь. Под ложечкой засосало от крутого подъема. Земля стремительно удалялась. «Сизая голубка» тряслась, и я вместе с ней. Раньше во время подъема я отключалась, перегрузка оттягивала кровь из мозга, но теперь привыкла, схватилась за кресло и наблюдала уменьшающиеся внизу огни городов, которые превращались в тонкие клубки света, похожие на изящную сияющую паутину, а потом и вовсе исчезли из поля зрения, сменившись чернотой ночного океана.

– «Сизая голубка», приглуши свет, – попросила я.

Огни в рубке потухли, шлемный дисплей исчез, как и все облака или световое загрязнение, и появились звезды, бесчисленные сверкающие точки. Невыразимая красота.

«Птичка в воздухе, все системы работают нормально», – донеслось с вышки аэродрома. «Сизая голубка» взмыла еще круче, и вскоре я уже лежала на спине, уставившись вверх, а Земля осталась точно подо мной. Включились атомные двигатели, и перегрузка буквально расплющила меня, так что невозможно вздохнуть, но боль длилась всего несколько секунд, не больше тридцати, после чего «Сизая голубка» вырвалась из объятий земной гравитации, и я оказалась в невесомости.

Путешествие на Луну занимало всего несколько часов, но я не причалила в Черной долине, а на всей скорости миновала Луну. И когда ее серебристый диск уменьшился и потускнел, в бортовом компьютере «Сизой голубки» появились данные с вышки лунного космопорта, последняя проверка макромагнетического генератора квантовой пены Брандта-Ломонако. «Сизая голубка» вошла в ту область космического пространства, которую КК ВМФ называл «Опасной зоной», набитую Б-Л-узлами пространства-времени – нестабильными точками, созданными Б-Л-двигателями по пути в «Глубокие воды».

На панели Б-Л-двигателя зажегся зеленый.

Я посмотрела через иллюминатор рубки на Землю, как моряк, окидывающий последним взглядом берег. Земля в океане космоса. И в сердце защемило от чувства, до чего же хрупка жизнь, – в эти редкие моменты я ощущала духовный подъем.

– Март 1997 года, – произнесла я, напомнив себе о том, что вскоре покину, и щелкнула переключателем.

Включился Б-Л-двигатель, создав квантовую пену. На мгновение мне показалось, будто во мне заключены все варианты будущего, но эта сладкая меланхолия быстро растворилась. Квантовую пену невозможно описать – это система «кротовых нор», одновременно появляющихся и тут же исчезающих, все как и должно быть в планковском времени. Земля, Луна и звезды потемнели. Я оказалась в кротовой норе. В какую из тех, что создавала турбулентная пена, проникла «Сизая голубка», неизвестно, а каждая представляла собой туннель в один из вариантов будущей вселенной.

Три месяца я буду идти сквозь квантовую пену, из всех огней вокруг – только огни «Сизой голубки». А снаружи лишь бесконечная темнота и пустота. Я отстегнулась, и в этой призрачной тишине щелчок прозвучал необычно. Я вплыла в более обширную секцию корабля с белыми вогнутыми стенами. Одинокое путешествие. Я читала и перечитывала заметки по делу, и пока тянулись дни, просматривала корабельную видеотеку, фильмы с Джин Сиберг и Брижит Бардо, «Шербургские зонтики», и слушала Роберта Смита, Шанайю Твейн и «Нирвану», а также классику – Рахманинова и Равеля. В отсутствие гравитации постоянная забота – уменьшающаяся масса мышц и костей, так что я ежедневно делала упражнения, пристегнувшись к беговой дорожке широкими наплечными ремнями, и шагала, прикрепив протез. На плоскость эклиптики взбирались длинные дорожки звезд.

Трехмесячное путешествие, чтобы переместиться на девятнадцать лет.

Я вздрогнула, услышав включившуюся сирену – предупреждение, что «Сизая голубка» получила сигнал с маяка Черной долины, а я оказалась уже в новой реальности. Я натянула скафандр и поплыла к рубке. В вакууме снова появилась Земля, как будто включили голубоватый светильник. Я сверилась со шлемным дисплеем: сентябрь 2015 года. Путешествие приближалось к концу, и я вздохнула с облегчением: пусть посадки и отличаются от взлетов, ничто не доставляет такую радость, как оказаться дома после долгого отсутствия. Хотя смотреть на Землю будущего – все равно что посмотреть в зеркало и увидеть там кого-то другого.

В два часа ночи игла «Сизой голубки» прошла над чернотой океана, приближаясь к аэродрому Аполло-Сусек со стороны Атлантики. Иллюминаторы рубки заливал дождь, раскачивались далекие огни кораблей на рейде, побережье Виргинии стало ярче, чем мне помнилось, даже в такую ненастную погоду.

– Прошу разрешения на посадку, – сказала я службе аэродрома. – Баклан-семь-ноль-семь-гольф-дельта, высота пятнадцать тысяч, данные по…

И после всплеска шумов женский голос:

– Баклан-семь-ноль-семь-гольф-дельта, посадку разрешаю, сверните влево на три-два-ноль и опускайтесь на девять тысяч.

Первые голоса по прибытии всегда звучат жутковато, эхом несуществующих звуков. В 1997 году женщина из диспетчерской могла быть еще ребенком, а то и вообще не родиться, если она совсем юная, а может, ей вообще не суждено родиться, ведь ее жизнь – лишь одна из вероятностей, вытекающих из ситуации в 1997 году, этот вариант будущего возник с моим прибытием и исчезнет, стоит мне улететь. Она лишь призрак в погоне за собственными возможностями.

До НеБыТи я считала путешествия во времени чем-то определенным, что мир будущего так же нерушим, как и прошлое. Я воображала, что знания о будущем помогут выиграть в лотерею, если увидеть выигрышные номера до того, как их вытащат. Это было до лекций в Черной долине, до изучения математических выкладок в брошюре, объясняющей физику макромагнетического генератора квантовой пены Брандта-Ломонако. Когда я упомянула о лотерее при инструкторе, он сказал, что каждый номер может быть потенциально выигрышным, пока его не вытянут. А то, что я наблюдаю в НеБыТи, это действительно результат лотереи, но лишь одна из вероятностей выигрышных номеров. «Иными словами, – сказал он, – не стоит делать ставки».

– Баклан-семь-ноль-семь-гольф-дельта, – сказала диспетчер, – полоса два-восемь-восемь открыта, веду вас на полосу два-восемь-восемь.

На моем скафандре мерцали отблески от дождевых капель. Я взялась за неоновые перекладины руля, корректируя курс. Реален ли этот день? Попасть в НеБыТь – это как заблудиться в доме с той же планировкой, что и в собственном, пытаясь вернуться по не вполне знакомым коридорам, не вполне знакомым комнатам. Когда «Сизая голубка» закатилась в ангар, ее обступили техники в светоотражающих жилетах с аббревиатурой КСВ[2] и занялись Б-Л-двигателем, находящемся на корме корабля.

К рубке протянулся трап. По стеклу постучал один из техников.

– С прибытием на аэродром ВМФ в Ошене.

Я открыла верхний люк и сняла шлем, задержав дыхание в приступе иррациональной паники, боясь вдохнуть гипотетический воздух, сохраняя в легких последний кислород из баллона до тех пор, пока уже не могла терпеть. С непривычки гравитация потянула меня вниз, когда я отстегнулась и попыталась вылезти из рубки. Техник с нашивкой «КСВ» закинул мою руку себе на плечо и помог выбраться из летного кресла и спуститься по трапу. За три месяца на борту «Сизой голубки» я похудела, и протез плохо держался. Техник усадил меня в ожидающее кресло-каталку.

Мне показалось, что я лишь на мгновение закрыла глаза, но когда меня снова затопил свет, кресло уже выкатили из ангара, а мне поставили капельницу, чтобы восстановить водный баланс. Больничная палата. Два человека перенесли меня с кресла на твердый матрас, обращаясь со мной так, словно я весила не больше скорлупки. Я так устала, мое тело словно отказывалось подчиняться. Когда меня раздевали, снимая потный комбинезон и нижнее белье, меня затопила волна стыдливости. И прежде чем меня проглотила темнота, я успела сказать:

– Хотя бы переключите канал.

На плоском телевизионном экране показывали эпизод «Секретных материалов», который я еще не видела.

* * *

Когда ушел отец, мне оставалось две недели до шести лет. Мама перенесла в мою комнату кресло-качалку и сидела рядом, пока я не засну, каждую ночь рассказывала, как придет Песочный человек и впрыснет в мои глаза сны. Однажды я спросила, кто такой Песочный человек, и она объяснила, что это тень, крадущаяся по комнатам, когда спят дети, он приносит хорошим детям сны, а у плохих вырывает глаза. Когда я спросила, что Песочный человек делает с теми глазами, она ответила, что он приберегает их для еще не рожденных детей. Каждую ночь, закрывая глаза, я слышала, как мама раскачивается в кресле, и боялась, что Песочный человек вырвет мне глаза. И хотя я привыкла засыпать с мыслью о Песочном человеке, каждая ночь приносила новый страх.

Путешествия во времени пробуждали похожие страхи. Я побывала в НеБыТи уже семь раз, но так и не привыкла к ужасу очутиться в будущем, стать щепкой реальности, проткнувшей мембрану сна. Все связанное с СУ ВМФ казалось похожим на сон, начиная с того первого мгновения на «баклане», когда я вместе с тренировочным классом испытала невесомость. Когда мы были в Черной долине, инструктора объясняли нам загадки Глубин времени, почему невозможно отправиться в прошлое, не считая редких случаев, называемых узлами пространства-времени и замкнутыми времениподобными кривыми, и почему можем попасть в будущее, но только в вероятное будущее.

Реально лишь настоящее, лишь настоящее – это «твердая земля». Нас предупреждали, что пока мы живем в НеБыТи, там, на «твердой земле», время не движется, и все же НеБыТь не существует в реальности, в объективном смысле. Нам объясняли, что мы воздействуем на НеБыТь уже даже тем, что наблюдаем ее, что она неуловимо воздействует на наши души, но с той же неумолимостью, как высокая гравитация искажает свет. Этот эффект называется фокусировкой. Странное чувство. Инструктор говорил, что НеБыТь – это как сон внутри сна. Однажды он спросил нас: «Что случится, если вы встретите кого-то в будущем и привезете его с собой на „твердую землю“? Что случится, если этот человек уже существует в настоящем?» В аудиторию вошел другой человек, точная копия инструктора, его отражение. «Тогда вы получите то, что мы называем дублем», – ответил двойник.

* * *

Я проснулась в больничной палате.

– Какой сейчас год? – спросила я медсестру, вошедшую, чтобы взять кровь на анализ.

– Две тысячи пятнадцатый.

– Сентябрь?

– Вы же не могли так долго проспать. Да, пока еще сентябрь.

Анализ плотности костной ткани, проверка зрения, МРТ. Физиотерапия для восстановления после трех месяцев, проведенных в невесомости, но я быстро учусь, а мое тело приспосабливается к новым движениям. Рутинные процедуры, чтобы справиться с эффектами гравитации, не похожи на те, что последовали за ампутацией ноги, когда за много часов работы с физиотерапевтами я научилась обходиться без отсутствующей ноги. На «Сизой голубке» я серьезно потеряла в весе, точно не знаю сколько, но лицо осунулось, стали видны ребра, я будто уменьшилась в зеркале. Но зверский аппетит – ежедневные протеиновые коктейли, иногда и дважды в день – помог даже превысить рекомендованную норму калорий. Ведь три предыдущих месяца я питалась лишь протеиновыми плитками, русскими витаминными палочками и фруктовой пастой из тюбиков. Нужно набрать вес, чтобы выдержать обратный путь.

На пятый день в дверь тихо постучали. Я подумала, что это кто-то из больничного персонала для очередного анализа крови, но когда открыла дверь, там стоял крупный мужчина, слегка сгорбившийся с возрастом и лысый, не считая пушка на затылке и седой бороды. На нем был коричневый костюм с голубым платком в кармане, под цвет ярко-голубой рубашки. На лице расплылась теплая улыбка, словно из-за туч выглянуло солнце.

– Вот и вы, – сказал он. – Я прождал этой встречи почти двадцать лет.

Я узнала его. Тогда он был физиком среднего возраста и гигантского роста, со впечатляющим ирокезом на голове и тощим, как тростинка, в кардигане и больших очках в черной оправе, а теперь стал ниже и толще, а макушка гладкая, как речной голыш. Когда я впервые встретила его на учебном семинаре в Саванне, доктор Ньоку был уже знаменитым криминалистом, прославившись работой над делом Фарагера, которое определило политику в отношении «дублей» – двойников, прибывших из НеБыТи.

Астронавты КК ВМФ частенько совершали правонарушения, к примеру, воровали в НеБыТи деньги и наркотики для «твердой земли». Когда в 1991 году разразился скандал с изнасилованиями, в которых были замешаны бойцы КК ВМФ, они избежали последствий, поскольку считалось, что действия, совершенные в НеБыТи, нужно рассматривать как несуществующие. Работа Ньоку заключалась в том, чтобы изменить будущее.

Несколько лет он расследовал дело старшины Джека Джона Фарагера, который должен был выполнить одиночное задание в «Глубоких водах», но вместо этого отправился в ближайшее будущее и похитил там жен своих друзей, чтобы привезти дубли обратно на «твердую землю», изнасиловать и убить. Фарагера признали невиновным, но, опираясь на мнение Ньоку, суд решил, что дубли на «твердой земле» нужно считать живыми людьми, обладающими правами нерезидентов. В результате Фарагер оказался под трибуналом и после серии апелляций получил смертный приговор.

– Доктор Ньоку, – сказала я, пожимая ему руку. – Какая честь. Я слышала ваше выступление в Саванне.

Его глаза светились жизненной силой, хотя двигался он с трудом. Негнущиеся колени и ортопедическая обувь. В руках он держал тонкий ноутбук и несколько конвертов.

– Аналогично, – сказал он. – Вы птица в полете, путешественница во времени, а все мы – просто призраки. Вот, я принес вам кое-какие подарки из дома. – Ньоку протянул мне конверт. – О'Коннор хотел отдать вам лично, но не смог приехать. Проблемы со здоровьем.

Путешествия в НеБыТь часто приводят к смертельным заболеванием, но все равно всегда болезненно такое слышать.

– Мне жаль, – сказала я, не находя других слов. Я пыталась не представлять страдающего от боли О'Коннора и говорила себе, что каково бы ни было положение дел здесь, в 1997-м он по-прежнему здоров.

– У него бывают хорошие дни и плохие, – объяснил Ньоку. – Он живет в Аризоне, говорит, что сухой воздух помогает. Он так хотел снова вас увидеть, но иногда он… Иногда он даже не может говорить. Несколько лет назад он пережил серию инфарктов. Он прислал меня.

Нас учили не принимать подобные события как факты, не позволять тревожиться о том, чего может и не случиться. Как эта серия инфарктов О'Коннора. Я открыла протянутый мне конверт. Там были карточка «виза», водительские права и страховка. И пять тысяч долларов двадцатками. А еще тонкий сотовый телефон, похожий на карманный телевизор.

– Когда-нибудь пользовались банкоматом? – спросил Ньоку.

– Конечно, но мы путешествуем с наличными. Я взяла с собой достаточно.

– Воспользуйтесь дебетовой картой, у вас неограниченный счет, и избавите себя от бумажной волокиты, когда вернетесь домой. Ваш пин-код – 1234. Все зарегистрировано на то имя, которое вы назвали.

Права штата Виргиния, моя фотография из удостоверения СУ ВМФ, но на ней я брюнетка. Кортни Джимм. До отлета я попросила О'Коннора подготовить документы, зная, что буду путешествовать под другим именем. Прошло почти двадцать лет с тех пор, как я заполнила бумаги, и вот они здесь.

– Это одноразовый телефон, – сказал Ньоку. – Биоразлагаемый.

– Здесь нет Техносферы? – поинтересовалась я, памятуя о других вариантах будущего с нанотехнологиями, где воздух мерцал золотом, как будто наполненный мельчайшей пылью, создавая иллюзорные изображения, и где стоило назвать имя, как откликался нужный голос. В том будущем сотовые телефоны считались устаревшими.

– Нет, ничего похожего, – ответил Ньоку.

Мы выпили чайник улуна, посмотрели на его ноутбуке видеонарезку о произошедшем за эти годы, «Главные события конца XX века и начала ХХI». Смерть принцессы Дианы и платье Моники Левински, гибель тысячи человек во время террористической атаки на Информационный центр криминальной юстиции. Как болезненно смотреть на охваченное пламенем здание, где я работала, на прикрытых простынями мертвых. Избрание Гора, обрушение башен-близнецов. Мир в Ираке, вторжение в Афганистан и Пакистан. Некоторые события были знакомы по иным вариантам будущего, но там они разворачивались по-другому.

– Что насчет Рубежа? – спросила я.

– Зарегистрирован в 2067 году экипажем корабля «Джеймс Гарфилд».

То есть он будет уже при моей жизни.

– Покажите еще раз отрывок про здание инфоцентра, – попросила я.

– Самый крупный террористический акт со времен взрыва бомб в Оклахоме. Больше тысячи жертв. Ужасный и печальный день.

Снимки из Интернета сразу после событий, лежащие на лужайке вокруг здания и на парковке мертвецы. Я гадала, кто из знакомых погиб. Мне пришли в голову Рашонда Брок и ее дети, Брианна и Жасмин, и я задумалась, не погибли ли они во время атаки, вспомнила Брока, открывающего дверь в комнату Кортни. «У меня две чудесные девочки», – сказал он. А в то утро могла исчезнуть вся его семья.

– Мой кабинет – в сгоревшей части, – сказала я, увидев почти на каждом снимке темный от дыма угол здания. С таким чувством смотришь на пепелище на месте родного дома. Я подумала о лицах, которые могла бы опознать. Рашонда Брок, бегущая по полным дыма коридорам в поисках детей. – Был, – поправилась я. – Я могла погибнуть во время атаки или погибла, вот только я знаю…

– Террорист-смертник работал в ФБР, его кабинет находился в здании, – сказал Ньоку. – У него был допуск.

Значит, террорист сейчас там работает. Я могла проходить мимо него по коридорам, возможно, даже имела с ним дело. Я не узнала его на фотографиях или по имени: Райан Ригли Торгерсен.

– Что произошло?

– Девятнадцатого апреля 1998 года Торгерсен появился на работе, как обычно, и прошел через пост охраны. Бомба была вшита прямо в тело, жуткая штука. И он уже некоторое время размещал в здании другие бомбы. Взрыв нанес определенные повреждения, но главное – Торгерсен наполнил систему пожаротушения зарином.

Зарин. Один вдох зарина – и смерть через несколько секунд. Я представила своих коллег в узких коридорах, а из потолочных спринклеров разбрызгивается зарин.

– Но почему? Каков мотив?

– Антиправительственная паранойя, – сказал Ньоку. – Скорее всего, его вдохновил Тимоти Маквей[3]. Торгерсен купил план здания инфоцентра у резервиста из Западной Виргинии. Видимо, решил, что разрушение инфоцентра нанесет удар по правительству и правоохранительной системе.

Ньоку снова наполнил чашки чаем и положил на столик два запечатанных конверта. Один был озаглавлен «Патрик Мерсалт», а второй – «Мариан Мерсалт».

Все надежды на то, что Мариан Мерсалт найдут живой и невредимой в тот промежуток времени между ее исчезновением и этим днем, при одном взгляде на ее имя тут же растворились. Я разорвала конверт с делом Мариан и вытащила тонкую стопку бумаг. Увидев фотографию частично закопанных фрагментов скелета, я заплакала, выплеснув всю боль, хранившуюся в сердце, с тех пор как я узнала о пропавшей девушке. Останки Мариан нашли летом 2004 года, она была закопана в лесах ущелья Блэкуотер.

На снимке этого места был ничем не примечательный участок почвы в зеленеющем лесу. На другом фото – кости в земле. Даже после обнаружения останков не появилось никаких подозреваемых, помимо ее отца, обвинения так никому и не были предъявлены. Ньоку собрал вырезки из газет того времени, бумага уже пожелтела. Знакомое фото Мариан из службы оповещения о пропавших. Несколько цитат из выступления Брока, подтверждающих уже известную версию – что Патрик Мерсалт убил жену и детей, а потом покончил жизнь самоубийством. Вот тут неясный момент – ведь Патрика Мерсалта явно казнили, это несомненно убийство. Я просмотрела новостные заметки и некролог. Когда нашли тело Мариан, объявились только дядя и тетя из Огайо, погоревали на публике, и все закончилось, о семье Мерсалта забыли.

– Здесь ошибка, – заявила я. – Патрика Мерсалта убили. Он не покончил с собой.

– Такое решение приняли СУ ВМФ и ФБР, версия для общественности и прессы. История об убийстве и суициде помогла избежать дальнейшего интереса со стороны. Мы продолжили расследование убийства Мерсалта, но так ничего и не выяснили. След остыл.

– Значит, ее нашли туристы.

– Размыло водой. Кости проступили на поверхность. Когда их обнаружили, один из наших снова обратился в ФБР, но для возобновления дела оснований не нашли.

– Она еще жива. Мариан, вероятно, еще жива в том времени, откуда я прибыла, – сказала я, откладывая бумаги в сторону, словно они были слишком хрупкими.

Я открыла конверт «Патрик Мерсалт».

Стрелок патрульного катера во Вьетнаме, связь с Эльриком Флисом подтверждена. Фото обоих на катере, Флис тощий и моложе, почти совершенно не похож на того тучного человека, которого сняли с дерева из костей. В конверте были фотографии комнаты с зеркалами и скульптур. Фото Кеннеди, «Челленджера», покрытого ногтями катера.

– Что насчет этого? – спросила я. – Как насчет отпечатков пальцев?

– Все принадлежали Эльрику Флису. Никаких ниточек.

– Есть догадки по поводу значения «корабля из ногтей, несущего мертвецов»?

– Это есть в заметках. Миф викингов, что-то о конце света.

Я нашла эту запись. Нагльфар – корабль из ногтей мертвецов, после конца всего сущего поплывет, чтобы сразиться с богами.

Еще одна пачка фотографий, копии двадцати четырех полароидных снимков, найденных в доме Флиса, из вещмешка во второй спальне: Николь Оньонго.

– Женщину опознали? – спросила я. – Кто она?

– Через пару дней после обнаружения тела Патрика Мерсалта. Ее нашел специальный агент Филип Нестор с помощью гостиничных записей о номере машины. Он ее допросил, но она не имела отношения к убийству, не считая интимных отношений с Мерсалтом. Связь с Мерсалтом длилась несколько лет, но она была шокирована и в ужасе от того, что он совершил и что случилось с его семьей. Как я помню, она очень тяжело восприняла новости о его смерти.

Николь Оньонго работала медсестрой в хосписе «Доннел-хаус» округа Вашингтон, в штате Пенсильвания. Ее текущий адрес – квартира неподалеку от места работы, а в бумагах также были заметки о ее жизни и буднях. Похоже, почти каждый день она работала в «Доннел-хаусе», а потом шла в ближайший бар, «Мэйриз-инн», пила там и ближе к ночи возвращалась домой. В конверте была фотокопия ее водительских прав, выглядела она просто ослепительно. Глаза светло-орехового цвета. Я сравнила фото на удостоверении с сексуальными снимками – тот же оттенок кожи. Как ее угораздило завязать отношения с человеком вроде Патрика Мерсалта?

– Нестор ее допрашивал? Мне бы хотелось посмотреть на его записи, – сказала я.

– Можем с ним связаться, – предложил Ньоку. – Его так и не ввели в курс дела насчет «Глубоких вод», а несколько лет назад он ушел из ФБР. Кажется, торгует оружием.

– Нестор? – удивилась я.

Вполне обычное дело, когда агент ФБР начинает карьеру в другой области, пользуясь своими лидерскими навыками, находит высокооплачиваемую работе на какую-нибудь корпорацию, но продавать оружие – это странно. Не знаю почему, ведь я работала с Нестором всего один день и совсем его не знала, но с тех пор думала о нем с нежностью. Такой мягкий голос, фотограф. Мне хотелось отделить его от качков и любителей пострелять, сопутствующих такому занятию, но, может, я придумала себе Нестора. Или с тех пор с ним что-то произошло, и он изменился. Жизнь иногда заводит на странные дорожки. Я вспомнила историю Нестора о его отце, о дверях в лесу, ведущих в другие леса.

– Да, мне бы хотелось с ним связаться. Посмотрим, что он сможет рассказать.

– Хотите еще с кем-нибудь поговорить по поводу этого расследования? Можем найти нужных людей.

– С той женщиной, Оньонго, – сказала я и подумала, что неплохо бы поговорить с Броком, но Брок представлял для меня опасность.

Ему рассказали о «Глубоких водах», и в то время он знал о Глубинах космоса, а значит, вполне возможно, за эти годы узнал и о Глубинах времени. Нам велели избегать контактов с правительственными служащими или военными, которые понимают механику путешествий во времени и, увидев нас, сообразят, что их мир прекратит существование, стоит нам его покинуть. Я была знакома с одним агентом, она улетела в двадцать четыре года, а через несколько месяцев я встретила ее после возвращения на «твердую землю», усталую, истощенную и постаревшую. В НеБыТи кто-то из министерства внутренней безопасности посадил ее в тюрьму и держал там больше пятнадцати лет. То, через что ей пришлось пройти, мы называли «бабочкой под стеклянным колпаком», это одна из опасностей для работающих в Глубинах времени агентов. Если Брок знает про путешествия во времени, он может задержать меня здесь до самой смерти.

– Только с Николь Оньонго и Нестором, – сказала я. – По крайней мере, для начала. Но я сама с ними встречусь. Не хочу встречаться с ними как представитель закона. Они могут стать неразговорчивыми.

Дело уже двадцать лет как сдано в архив. И к тому же обескураживает, как мало было достигнуто за все это время, словно гибель семьи Мерсалт – простая вспышка насилия, гроза, которая прогремела и ушла. И все же кое-какую новую информацию удастся получить. Связаться с Нестором, связаться с Николь Оньонго, лично с ней поговорить. Люди частенько готовы без утайки обсудить давнишние трагедии и могут сказать такое, о чем промолчали бы в разгар событий. Любовные связи и утраты. Люди, которые не хотели говорить тогда, сейчас могут разговориться.

Я снова полистала дело Мерсалта.

– Не очень много, – сказала я. Отлучка без разрешения, дезертирство. «Зодиак», «Либра». – А как насчет «Либры»? Есть какие-нибудь сведения? Или о «Зодиаке»? О'Коннор велел мне разузнать что-нибудь о «Либре» и почему там не оказалось Мерсалта и Эльрика Флиса.

– Ничего, – ответил Ньоку. – Их появление так и осталось загадкой. «Либра» числится утраченным кораблем.

Там лежал еще тонкий, прекрасно изданный буклет, на обложке эмблема Космического командования ВМФ – золотой якорь и канаты вокруг земного шара. Была там и вторая эмблема – женщина с развевающимися огненно-рыжими волосами, держащая в руке золотые весы, ее фигура очерчена похожим на домик созвездием.

ВМФ США, Космическое командование, список экипажа корабля «Либра».

Я нашла старшину первого класса Патрика Мерсалта, подразделение специального назначения, и его фотографию, он стоял на фоне американского флага, словно высечен из скалы, в бело-синей фуражке. Там был и Эльрик Флис, помощник электрика. Ничего похожего на тучного висельника, которого я видела, привлекательный, с полными губами и в очках с толстыми линзами, придающими ему ученый вид. Я вспомнила, что он время от времени работал электриком, а на фото он выглядел как прилежный студент накануне выпуска. Такого человека нетрудно представить паяющим материнские платы в опутанной проводами подвальной мастерской.

– СУ ВМФ нашло родственников всех членов экипажа «Либры», но мы задавали вопросы о призраках, – сказал Ньоку. – Мерсалта и Флиса посмертно объявили дезертирами. Мы решили, что их не было на борту «Либры» во время запуска.

Командовала «Либрой» Элизабет Ремарк. Я просмотрела ее послужной список. Университетский диплом, степень в области технических наук, полученная в Массачусетском технологическом институте. В волосах седина, короткая стрижка. Командование она получила молодой, она была 1951 года рождения, во время запуска ей исполнилось тридцать четыре. Синие глаза сочетались по цвету со звездно-полосатым флагом за ее спиной.

– Я знал коммандера Ремарк, – сказал Ньоку. – Она была моим другом.

– Вы вместе служили?

– Я служил на «Кансере». Ремарк была нашим старшим инженером и спасла нам жизнь. Командиром «Либры» ее назначили в награду за то, как она повела себя на «Кансере».

– Из всех кораблей миссии «Зодиак» вернулись только три, – сказала я. – «Кансер»…

– Нас запустили в 1984-м с намерением сделать пять отдельных забросок в Глубины времени, но Ремарк обнаружила проблемы в уплотнительных кольцах Б-Л-двигателя. Кольца оказались ломкими и не держали давление – обычное дело на кораблях той эпохи. Мы боялись, что двигатель может взорваться или отказать. Думали, что все погибнем, были просто уверены, что доживаем последние дни в плавучем гробу. Но Ремарк со своей группой принялась за работу. За месяц они совершили восемнадцать выходов в открытый космос и заменили что могли, а остальное подлатали. Командир отменил остаток миссии и приказал возвращаться домой. Двигатель продержался.

– Но ведь вы завершили переброску? – спросила я. – «Кансер», наверное, был последним кораблем, который видел будущее без Рубежа.

– Мы забрались на тысячу лет вперед, – сказал Ньоку. – И я видел… Чудеса, Шэннон. Чудеса, недоступные моему пониманию. Густые, как мед, океаны. Пятьдесят пять миллиардов человек, а то и больше. Пустыни, все занесено песком. Старые города исчезли, но возникли новые, в форме черных пирамид, стоящих на плечах тех, кто живет в их тени. Многие поколения рождались, жили и умирали под этими городами. И города двигались в поисках воды. Люди внизу голодали и ходили полуголыми, выживая на объедках и крошках живущих в пирамидах королей.

– Может, Рубеж – это избавление.

Ньоку вздрогнул, вернувшись от воспоминаний в действительность.

– Уверяю, богатые там неплохо устроились. Внутри пирамид были прекрасные сады с гротами и фонтанами. Наш экипаж пригласили внутрь, как заблудших детей, и с полнейшей расточительностью обеспечили всяческими благами. Там можно излечить любую болезнь, если есть на что. А некоторые люди полностью покинули тела и стали бессмертными, живут в виде световых волн, но, став бессмертными, они молят о смерти, потому что не ограниченная рамками времени жизнь становится бессмысленной. Я думал, что ад – это место, где нет Бога, но ад – это там, где нет смерти.

Ньоку наконец допил чай и посмотрел на часы – почти десять вечера.

– Вам нужно поспать, – сказал он, – но мне хочется узнать кое-что. Ваши последние воспоминания перед тем, как вы попали сюда?

– Комета Хейла-Боппа на небе.

Задумчивый вид Ньоку сменился улыбкой.

– Ну конечно, конечно, я помню, очень хорошо помню то время. Запуск ведь был в марте, так? В 1997 году, бог ты мой. Я тогда работал в бостонском офисе, значит, там, на «твердой земле», я до сих пор в Бостоне. Я сотрудничал в одном проекте с физиками из Массачусетского технологического. Обрушение волновой функции. Узлы пространства-времени Брандта-Ломонако. И всего через несколько недель я познакомился с Джейлой… Она преподавала игру на саксофоне и периодически играла в трио. Помню, как смотрел ее выступление, помню ту музыку, как ее пальцы нажимали на клавиши, звук ее дыхания. Мы женаты уже семнадцать лет, но я помню то время.

– Так значит, на «твердой земле» вам остается прожить всего несколько недель до того момента, когда ваша жизнь навсегда изменится.

– Чудесно, Шэннон. Чудесная мысль.

– Готова вас освободить, – сказала я, когда мы пожимали друг другу руки на прощанье, традиционная фраза астронавтов КК ВМФ при расставании, негласное признание, что после моего возвращения домой на борту «Сизой голубки» вся жизнь Ньоку после марта 1997 года исчезнет во мгновение ока, вся его вселенная, вся эта НеБыТь испарится со скоростью мелькнувшей мысли. Но Ньоку не ответил традиционным «Готов освободиться», а лишь улыбнулся.

– Трудно признать, что жизнь – это лишь иллюзия, – сказал он. – Служишь ты в СУ ВМФ или в КК ВМФ, но как только тебя посвящают в секреты «Глубоких вод», ты соглашаешься с тем, что однажды можешь расстаться с жизнью ради страны и теоретически в любой момент можешь узнать, что вся твоя жизнь – лишь иллюзия. Ты пытаешься это осмыслить, твердишь себе, что солдаты отдают жизни ради страны, как и полицейские… Отдают свои жизни ради высшего блага… Но все же, хотя я знаю физику этого процесса, на каком-то уровне я отказываюсь поверить, будто встреча с вами, Шэннон Мосс, будет означать, что вся эта вселенная – просто игрушка и исчезнет вместе с вами. Когда О'Коннор направил меня к вам, он словно подписал мой смертный приговор. Вы можете это понять? Я женат, у меня дети, они уже выросли и скоро заведут собственных детей, но все счастливые моменты моей жизни омрачены пониманием, что это не по-настоящему.

– Но там, откуда я прибыла, вы вполне реальны. И еще можете прожить ту же жизнь.

– Доктор Уолли Ньоку, возможно, и реален, и через несколько недель встретится с Джейлой, как вы и сказали, и даже может завести семью, но это будет другая семья. Каковы шансы на то, что определенный сперматозоид оплодотворит определенную яйцеклетку? У Ньоку могут быть дети, но они будут другими, не моими. Он будет счастлив, но не таким же образом.

– Я знаю. Я понимаю, правда.

– Но я пришел, согласившись с тем, что моя жизнь – иллюзия. Вы когда-нибудь видели цветок под названием «падающая звезда»? Я видел однажды, несколько лет назад, летом. Я гулял с Джейлой, мы проходили мимо соседского сада, и он как раз начинал распускаться. Джейла показала мне цветок, и я был заворожен. На одном стебле были идеально симметричные бутоны огненно-оранжевого цвета. Меня поразило, что первые два бутона, у основания стебля, уже распустились, следующие два только начали, следующие за ними были еще меньше и так далее до самого кончика стебля, где находились два сомкнутых бутона. Цветок называется крокосмия «Люцифер», но Джейла знала его под именем «падающая звезда». Насколько я понимаю, физики считают этот мир чем-то вроде симптома коллапса волновой функции, некой квантовой иллюзией, краткой паузой в неопределенности, но я предпочитаю считать себя и все свои копии «падающей звездой» – все изменения всех вариантов и решений существуют одновременно и вечно. Весело и с песней – разве не так говорят настоящие моряки? Ничто не исчезает и не кончается. Все существует вечно. Жизнь – всего лишь сон, Шэннон. А личное «я» – всего лишь иллюзия.

* * *

На следующее утро я покинула Ошену в выданном мне бежевом седане. От аэродрома я поехала на север, через округ Колумбия, чтобы попасть на шоссе Пенсильвания – Запад, и по дороге думала о «падающей звезде». Машина была электрической, на батареях, и двигатель работал бесшумно, поэтому я все время дергалась, опасаясь, что переключилась на нейтралку. Кофеин помог преодолеть чувство, будто я хожу во сне, – я купила стакан кофе в «Старбаксе» неподалеку от торгового центра во Фредериксберге. По радио звучала кантри-музыка, песни, которые я никогда прежде не слышала, а может, и не услышу, но в горах на FM-диапазоне она сменилась на помехи, и я нашла станцию на средних волнах, где говорили о Воскресении. «Веришь ли ты в воскресение тела?» – когда-то спросил меня Нестор.

Я проехала через туннель в Аллеганах. Одинокие дома, разрушенные сараи для сушки табака. Я смотрела, как над коническими крышами, похожими на солонки, кружат соколы. Как выглядела эта поездка в предыдущий раз – я ехала здесь в моем мире меньше года назад, а здесь прошло почти двадцать? Каким был пейзаж? Я пыталась вычислить, что появилось нового, а что исчезло. Замусоренные дворы и дома за ржавыми заборами. Вышки коммуникаций, белая церковь в долине у Бризвуда. Обновленные сервисные мастерские, сенсорные туалеты, которые спускают воду сами. И двигатель можно зарядить от сети.

Перемены стали нагляднее, когда я приблизилась к Канонсбергу. Промышленные зоны, сверкающие офисные здания и новые жилые районы вместо пустых зеленых холмов. На холмах виднелись белые ветряки, лениво вращающие лопастями, а еще я увидела целые поля солнечных панелей там, где когда-то зрел урожай. И все же путь в Канонсберг был дорогой домой. Дорога вниз, по Моргансе, осталась прежней, та же «Пицца-хат» на берегу Чартьерс-Крика.

Я запросила полицию Канонсберга и выяснила, что моя мать еще жива, ее адрес – комната четыреста пять в доме для престарелых Таунвилля. Когда я поднялась вверх по холму и остановилась у этого заведения, уже начало темнеть. Женщины в креслах-каталках дышали вечерним воздухом, старики курили. В комнате отдыха по телевизору шла «Своя игра», постояльцы играли в карты. Я оглядела их в надежде обнаружить мать и гадая, насколько она изменилась. Я поднялась на лифте на четвертый этаж, увешанный картинами с изображением сельских домиков и цветов. Мама часто повторяла, что не хочет окончить жизнь в подобном месте, говорила, что я должна ее убить, но не позволить этому случиться.

Дверь в комнату четыреста пять была открыта, телевизор включен. Комната была стерильной, как кабинет врача, такие цвета не выбирают для дома – синий и фуксия с обоями в белый цветочек. На кровати стоял поднос с пластиковыми тарелками и пакетом молока, какие дают в детских садах. На тумбочке у кровати – гиацинты в горшке, наполняющие комнату сладким ароматом, маскирующим более земные запахи моей матери.

– Кажется, действие лекарств кончается, – сказала она. – Я что-то задремала…

Когда она повернулась ко мне, я вздрогнула, увидев ее лицо. Форма ее головы изменилась, стала вогнутой, порядочная часть челюсти отсутствовала. Она выглядела как мумия, с перевязанными пролежнями на предплечьях и накинутой на ноги простыней.

– Мам?

– Что? – ответила она. – Ой, я думала, это медсестра. Шэннон?

– Это я, мама.

– Не может быть. Я тебе не верю.

Мама приподнялась на локтях, ночная рубашка сползла, обнажив плечо, еще больше тронутое временем, мягче на вид и покрытое белесым пушком. Волосы были нечесаные и сальные, похоже, она не мыла их несколько дней.

– Ты ни на день не постарела, – сказала она. – Ты только погляди на себя, Шэннон. Где ты была? Ты меня бросила. Бросила на произвол судьбы. Оставила меня одну.

– Я была на задании, – ответила я, но ложь не стала менее отвратительной оттого, что была в какой-то мере правдой. – Мне пришлось уехать.

– Я… Посмотри на меня, – сказала она, натянув рубашку обратно на плечи. – Ты меня смущаешь. Ты не должна видеть меня такой. Не должна видеть мать такой. Тебе следовало предупредить о приходе, я бы оделась.

Выражение ее лица изменилось после операции, шрамы белыми червями змеились по щекам и горлу, когда она говорила.

– Ничего страшного, мам, мне приятно тебя видеть.

– Каждый день приходят новые медсестры, и им на меня плевать. Зайчик? Зайка, ты там? Выходи, зайка.

– Я здесь.

Но стоило мне шагнуть ближе к кровати, как мама сказала:

– Я не тебе.

В дверях появилась женщина, очень древняя старуха в кресле-каталке, ее волосы напоминали клубок стальной шерсти. Зайка приблизилась, перебирая белыми кроссовками по полу и руками по колесам, въехала в комнату и уставилась на меня.

– Это о ней я тебе рассказывала, Зайка. Дочь.

– Меня зовут Шэннон, – представилась я, понимая, что за годы отсутствия меня успели проклясть. – Приятно познакомиться.

Зайка с диким хрипом рассмеялась.

– Зайка – моя подруга, единственная подруга, – сказала мама. – Мы называем это место домом призраков, потому что все мы здесь призраки.

– Это уж точно, – поддакнула Зайка.

Я поставила стул к кровати и взяла мать за руку. Она ничего не весила, одни обтянутые пергаментной кожей кости и вены.

– Что случилось? – спросила я. – Ты больна.

– Мне сказали, что я крепкий орешек, Шэннон. Слишком смелая, чтобы меня сожрала смерть.

Рак кишечника и челюсти, объяснила она. Доктора сломали ей челюсть и удалили пораженную часть. Разрезали горло. Вырезали почти весь кишечник и снабдили ее калоприемником.

– Я питаюсь одними протеиновыми коктейлями, – сказала она. – Кажется, целую вечность. В моем животе уже много времени стоит трубка, вот тут, – и она ткнула чуть выше пупка. – Я отощала.

– Ты всегда была худой.

– Мне трудно жевать, хотя с тех пор… я вообще не могу много есть. А эти медсестры вообще не понимают, что делают.

Она едва притронулась к индейке и пюре на подносе с обедом.

– Девятнадцать лет, – сказала она. – Ты исчезла в 1997-м. Ни разу не вернулась, не попрощалась. Как тебе это, Зайка? Твой мальчик тоже не сахар, я его видела. Вечно пытается прикарманить твои деньги, но он хотя бы тебя навещает. А моя дочь меня бросила.

– Да уж, ничего хорошего, – подтвердила Зайка.

– На мне проводили испытания, – сказала мама. – После того как меня обкорнали, меня навестил один врач-коммерсант, сказал, что у меня термальная стадия, но я идеальный кандидат, и не возьму ли я тысячу долларов за участие в их испытаниях. Я была первой во всей стране. Три укола, и все. В мою кровь запустили крохотных роботов, они нашли рак и убили его. После всех этих лет, всех мучений – и всего три укола. Однажды ты скажешь своим детям, что их бабушка участвовала в первых испытаниях.

Лекарство от рака.

– Это же… чудо, – сказала я. Я слышала, что в далеких вариантах НеБыТи все болезни будут излечимы, но в 2015 году? – Тебя вылечили?

– Как подопытную мышь. Мне повезло, сама я никогда бы не смогла себе такого позволить. Можно мне рассказать тебе свой сон? Сон про тебя. После твоего исчезновения, когда я потеряла надежду, что ты когда-нибудь вернешься, мне приснилось, как я иду по улице, где-то в Европе – старые здания, старые жилые дома. Я услышала треск и увидела, как раскололась стена здания. Я услышала треск дерева, половиц. Горела квартира, из окон выбивалось пламя, его оранжевые языки стремились в небо. Ты была еще ребенком и играла на тротуаре, милая девочка. Я схватила тебя в охапку за мгновение до того, как дом рухнул. Я спасла тебя, Шэннон, но когда посмотрела на свои руки, то ты исчезла.

– Это всего лишь сон, – сказала я.

– Кошмарный сон.

Мы просидели около часа, вместе с Зайкой, большую часть времени молча, втроем тупо уставившись в телевизор – там шел музыкальный конкурс, и судьи вращались на футуристических тронах. Медбрат поменял калоприемник, вызвав у матери приступ стеснительности, эту работу выполнял мужчина, который поднял ее тело как пушинку, словно мусорное ведро, которое нужно опорожнить.

– Ты меня бросила. Прямо как он, – сказала она, зная, куда воткнуть нож.

– Я была на задании, – повторила я ту же ложь.

– На задании, вечно на задании. Ты потеряла ногу, чудовищно постарела, так постарела, как будто мы одного возраста, а теперь ты здесь и за двадцать лет совершенно не изменилась. Это болезнь…

– Я была в море.

– Ни словечка за девятнадцать лет, прямо как от твоего отца.

– Я знаю.

– Ты хоть помнишь отца? Он ушел, когда ты была совсем маленькой, но ты наверняка что-то помнишь.

Ничего, кроме фотографий под разбитым и грязным стеклом, которые для меня были все равно что образы святого.

– Я помню его фотографии на полке, – ответила я. – В основном это.

– Я и хотела, чтобы ты запомнила отца таким. Хотела, чтобы у тебя остались хорошие воспоминания.

– Я помню, как он подбрасывал меня в воздух.

– Я всегда гадала, чувствуешь ли ты запах другой женщины.

– Пожалуйста, не надо…

– Ты же не такая неженка? Вернулась после стольких лет и ожидаешь, что я не буду сравнивать тебя с ним? Мы взрослые люди. Или ты хочешь хранить ему верность? Он этого не стоит. Я чувствовала ее запах на нем, когда он поздно приходил домой, а потом он обнимал тебя, и я гадала, чувствуешь ли ты запах. Разве это не ужасно, когда женщина гадает, знает ли ее крошка-дочь, как пахнет другая женщина?

От отца пахло трубкой с табаком. А изо рта иногда цитрусовыми.

– Нет нужды об этом говорить, – сказала я.

Я мало помнила отца. Фланелевые рубашки и синие джинсы – вот и все воспоминания. Трубка с табаком, цитрусовые. Неряшливый – я помню его с бородой или с щетиной, хотя на фотографии с полки, которую я помню лучше всего, он был гладко выбритым молодым моряком.

– Я помню его фланелевые рубашки, – сказала я.

– Я тебе не верю. Наверное, ты просто сон, кошмарный сон. Я сплю, Зайка?

– Надеюсь, что мы обе спим, – ответила ее подруга.

– Ты не могла исчезнуть на девятнадцать лет, – сказала мама. – И ты, и твой отец.

– Прости.

Я шагнула в сторону, чтобы не плакать перед ней. Воздух в коридоре пропах больничными запахами и дезинфекцией. Где-то в другой комнате кричала женщина, как будто ее сжигают заживо. Мне пришлось напомнить себе, что это фальшивая реальность, что ее обвинения против меня – неправда, это отец нас бросил. Я чувствовала вину за то, чего не делала, ведь я никогда ее не покидала и снова буду рядом, когда вернусь из НеБыТи, как будто не прошло ни секунды. По крайней мере, для нее. Когда я вспоминала отцовскую фотографию на полке, то всегда толковала сомнения в его пользу, подсознательно всегда винила мать в том, что он нас бросил. Это было несправедливо с моей стороны, но я думала о матери в колл-центре, о крахе ее стремлений, о пьянстве, о баре Макгрогана, где она профукивала свою жизнь, и тогда я решала: «Неудивительно, что он ушел». Я злилась на нее из-за того, что отец ушел. Это она его потеряла. Она все теряет и ничего не хранит.

Зайка и моя мать снова устремили все внимание в телевизор, на губах у матери играла рассеянная улыбка, когда она подпевала одному из участников шоу.

– Мама?

– Слишком поздно, слишком поздно, – сказала она.

Она откинулась на подушку и закрыла глаза. Я поцеловала ее в лоб, в липкую кожу с запахом пота. Я заплакала сильнее, эта НеБыТь причиняла мне слишком сильную боль. Я сказала себе, что это всего лишь версия правды, НеБыТь влияет на разум наблюдателя, как черная дыра искажает свет. Я всегда гадала, похожа ли на отца, иногда даже надеялась, что пошла в него, представляла его сложный внутренний мир – по контрасту с мамой, которая всегда была как на ладони. После смерти Кортни я чувствовала себя такой одинокой и нуждалась в матери, хотела, чтобы она показала мне, как переносить эту потерю, но она была отстраненной. Все так же ходила к Макгрогану и возвращалась поздно, пока дочь дрейфовала по течению. Иногда я думала, что отец пытался ее любить, но ее просто никогда не было рядом, она постоянно его отталкивала. Я тоже с обидой грезила, что уйду от нее. Но ведь именно она осталась со мной, когда он ушел. Она осталась, хотя все ее покинули, даже я ее покинула.

В карих глазах Зайки можно было утонуть.

– Мы поддерживаем друг друга, – сказала она. – Когда она проснется, я скажу, что ты была всего лишь сном, призраком.

У стойки администратора я нашла медсестру, щелкающую ногтями по экрану телефона.

– Простите, – сказала я. – Мою мать лечили от рака. Она упоминала инъекции. Аманда Мосс.

Сестра выглядела раздраженной из-за того, что ее оторвали от экрана, и плюхнула на стойку буклет. «Неинвазивное лечение рака. „Фейзал системс“». Я знала эту компанию, она отпочковалась от исследовательской лаборатории ВМФ. В большей части других НеБыТей «Фейзал системс» превратилась в телекоммуникационный и развлекательный конгломерат, создателя Техносферы. Здесь же это была фармацевтическая компания. В других вариантах будущего было чудо Техносферы вместо смартфонов, но здесь умели лечить рак. Доставка лекарств до нужных клеток. Умное лечение, нанотехнологические инъекции.

– Она лечится от рака на средства правительства, – сказала медсестра, – но жить вечно могут только богачи.

* * *

Я поселилась в гостинице «Красная крыша», где принимали наличные. Она располагалась в бизнес-центре, и в комнате рядом с вестибюлем стояли компьютеры и принтер. Я довольно легко подключилась к сети с помощью ключ-карты от комнаты и вошла в Гугл, администратор за стойкой показал мне, куда кликать. Несколько часов я искала Мариан, записывая заметки в гостиничный блокнот. Запрос «Нестор Западная Виргиния» привел на сайт под названием «Орлиное гнездо»[4]. Сувениры Второй мировой войны. Во вкладке «магазин» оказались нацистские предметы вроде флагов и старого оружия. Я поежилась при взгляде на свастики, гадая, тот ли это человек, которого я знала, или я нашла другого Филипа Нестора. На сайте оказалось мало информации, но во вкладке «события» имелся список предстоящих выставок, включая оружейную ярмарку в Монровилле через несколько недель. Я могу найти его там.

Запрос по Николь Оньонго, женщине с фотографий Мерсалта, дал скудные результаты. Я просмотрела pdf-файлы департамента шерифа, где значился срок в окружной тюрьме, связанный с наркотиками. Еще больше причин не светить значком, засыпая ее вопросами о былом убийстве. В файле Ньоку упоминалось, что она обычно ходит в бар «Мэйриз-инн». Я сразу подумала про свою мать – если ее не было дома, значит, она в баре Макгрогана. Название «Мэйриз-инн» казалось смутно знакомым, я проверила адрес и тут же поняла, что бар находится всего в десяти минутах езды от «Красной крыши» в сторону центра города, по Саут-мэйн. Была уже почти полночь, но бар почти наверняка открыт, так что я вытащила ключ из компьютера и поехала. «Мэйриз-инн» был зажат среди по большей части заброшенных магазинов рядом с домом Дэвида Брэдфорда, каменным зданием 1700-х годов, откуда началось восстание из-за виски[5]. Никаких окон, лишь изумрудно-зеленая дверь под козырьком. «Курение разрешено. Крылышки по средам». Я припарковалась на пустой улице.

Внутри «Мэйриз-инн» заливал неоновый свет, мерцающий над стойкой бара телевизор был едва различим в дыму. В узком пространстве раздавался стук бильярдных шаров из соседнего зала, а из музыкального автомата звучали «Лед Зеппелин». В баре было почти пусто, но она сидела там и разговаривала с барменом, в ее руках дымилась сигарета. Николь Оньонго выглядела старше, чем на фотографии, и оказалась выше, чем я представляла, но ее движения были такими же гибкими, как дымок сигареты. Она заметила, что я на нее пялюсь. Ее глаза были потрясающими, цвета тикового дерева, но взгляд замкнутый, словно она уже сомневалась во всем, что я когда-либо скажу.

– Что вам предложить? – спросил бармен.

– Я просто кое-кого ищу, – ответила я.

Ее допрашивало ФБР, ее допрашивал Нестор. СУ ВМФ, возможно, тоже с ней разговаривало, вероятно, даже О'Коннор. И если в то время, сразу после убийства Мерсалта, она замкнулась в себе, то теперь может заговорить. Она была близка с Мерсалтом, ее воспоминания о нем представляют для меня интерес.

* * *

Рядом с «Мэйриз-инн» стояло потрепанное здание с табличкой на двери «Сдаются комнаты». Оказавшись в «Красной крыше», я набрала номер владельца. Был почти час ночи, и я собиралась оставить ему сообщение на автоответчике, но отозвался мужской голос с восточноевропейским акцентом, таким густым, что я с трудом разобрала слова.

– Приходите завтра, – сказал он. – Утром. Я дам вам ключи.

– Ничего, если я заплачу наличными?

– Только наличными и можно, – ответил он.

Я вручила ему депозит и деньги за первый месяц, в дальнейшем оплата помесячно. В тот же день я переехала в квартиру с одной спальней, на третьем этаже без лифта. В ней пахло затхлостью. Кухонным ножом я отколупала краску с окон и только тогда смогла их открыть. Полы проедены жучком, плинтусы покрыты несколькими слоями бежевой краски. У раковины на кухне был тот же кран, что и в доме моей бабушки, да и шкафчики похожи. Видимо, эффект фокусировки, детали, существующие здесь только потому, что их вижу я. На «твердой земле» эта квартира выглядела бы слегка по-другому. Я забрала с собой блокноты из «Красной крыши», села за древний письменный стол и стала делать наброски и рисовать – скелеты и распятых людей.

Я написала: «Патрик Мерсалт. Эльрик Флис. „Либра“».

Я вспомнила о Ремарк, командире «Либры», и как она спасла «Кансер». Я написала: «уплотнительные кольца», задумавшись о том, не они ли привели к гибели «Либры». Но разве Ремарк бы это не определила? Разве не спасла бы «Либру», как спасла «Кансер»?

Я разорвала заметки на мелкие кусочки и снова посмотрела на фотографию Ремарк в списке экипажа «Либры». Привлекательная женщина, даже очень, на снимке она выглядела так, словно может весь мир обвести вокруг пальца. Что с тобой произошло?

* * *

Оставалось несколько недель до оружейной ярмарки в Монровилле, где я смогу расспросить Нестора о том, что он помнит про смерть Патрика Мерсалта и обнаружение Мариан, как все это было. Время еще есть. По утрам я чаще всего бродила по улицам, вбирая в себя дух этого места, и некоторое время потратила в торговом центре, покупая одежду, под стать другим женщинам, – комфортную одежду. Горнолыжную толстовку, спортивные майки и леггинсы. Я покрасила волосы краской от «Л'Ореаль», чтобы они соответствовали фото на водительских правах, превратившись в роскошную брюнетку. Этот цвет подчеркнул резкие черты лица, скулы и линию челюсти, я стала выглядеть крепче и задиристей, чем была блондинкой.

Вечера в «Мэйриз-инн» стали регулярными, и обычно там бывала и Николь. Она приходила, чтобы покурить, выпить и посмотреть телевизор, нас разделяло всего два стула, но целую неделю мы молчали, до того четверга, когда обе неплохо набрались. На улице начался ранний снегопад, входящие посетители топали ботинками и отряхивали снег с воротников. Я уже поняла, что она пьет «Манхэттен», и заказала ей коктейль.

– Кстати, меня зовут Кортни, – сказала я, усилив свой канонсбергский акцент. – Пора представиться.

– Коль, – откликнулась она с мелодичным и напевным африканским акцентом.

Мы пожали друг другу руки. Ее ладони были шершавыми, загрубевшими. Она носила браслет в форме змейки. Николь пересела поближе и закурила «парламент».

– Живете поблизости?

– В соседнем доме, – ответила я. – В той дыре, в белом здании. Сняла там квартиру несколько дней назад, так что пью здесь и просто топаю вверх по лестнице, когда меня вышвыривают.

– Когда вы появились в первый раз, я решила, что вы из газовой компании, – сказала Николь. – Но потом мне показалось, что я вас знаю. Мы встречались?

– Вряд ли. Вы ходили в школу поблизости? Я была в Кэнмаке.

– Я выросла в Кении, – ответила она. – Что вы пьете?

– Ром с вишневой колой.

Она купила мне следующую порцию. Николь оказалась разговорчивой, забалтывая меня подробностями своих будней, тяжкого и унылого труда в хосписе. Я подталкивала ее к разговору о прошлом, задавала прямые вопросы о старых приятелях, в надежде, что она упомянет Патрика Мерсалта и я этим воспользуюсь, но вместо этого я узнала все детали про «Доннел-хаус», его персонал, радость от помощи людям и чувство виноватого облегчения, охватывающее Николь, когда один из самых сложных пациентов наконец отходил в мир иной – эти случаи она отмечала стопкой егермейстера.

Я встречала Николь в «Мэйриз-инн» почти каждый вечер, иногда я просто получала удовольствие от атмосферы бара и ее общества, ее болтовни. Иногда позволяла себе забыть Шэннон Мосс и стать Кортни Джимм. Так просто приспособиться к новой жизни и отбросить старую – ведь здесь у меня нет срочных дел, сколько времени я бы здесь ни провела, я вернусь в настоящее ровно в тот же миг, в какой его покинула. Я могу позволить времени течь и жить, как мне нравится. Могу совсем забыть себя, и потому мне часто приходилось вспоминать, зачем я здесь. Каждую ночь, прежде чем лечь спать, я смотрела на фотографию Мариан Мерсалт на письменном столе. «Ты жива, – шептала я. – Ты еще жива». Я положила листок из гостиничного блокнота рядом с фотографией и написала черным маркером: «Жизнь – нечто большее, чем просто время».

Глава 2

Вдоль шоссе торчали щиты «Оружие и боеприпасы. В эти выходные». В торговом центре Монровилля я обнаружила конференц-зал, рядом с магазином «Дети – это мы», и переполненную парковку, пришлось ставить машину напротив, у заброшенного здания. Чтобы попасть на ярмарку, я купила билет за девять долларов, и билетер поинтересовался, есть ли у меня при себе оружие.

Нет нужды притворяться и показывать фальшивые документы, ведь Нестор все равно меня узнает. Я показала значок.

– Следственное управление ВМФ.

– Вы с Гиббсом? – спросил он.

– Не знаю, кто это.

– С телевидения, – объяснил он, разорвал билет и поставил мне на ладонь штемпель с орлом.

– Я федеральный агент.

– Ну да, телешоу.

По конференц-залу змеились складные столы. Я осматривала толпу в поисках Нестора. Продавцы патронов и вяленого мяса, некоторые столы с разным хламом – старыми магазинами для АК-47 и ржавыми винчестерами – напоминали блошиный рынок. Столы с ножами – пружинными и с инкрустированными драгоценными камнями рукоятками. Ярко-зеленые топоры с табличкой «для охоты на зомби». Я задумалась – а вдруг они тут и впрямь существуют? Кто-то предложил мне купить газовый баллончик, чтобы носить в сумочке.

– Вам бы это пошло, – сказала продавщица с платиновыми кудрями, показывая крохотный розовый топик на бретельках с надписью «Хелло Китти» и «калашниковым».

На других футболках были мультяшные персонажи в нацистских нарукавных повязках, в рубашках морских пехотинцев и десантников. Я посмотрела оружие, мне понравилось держать в руках деревянный приклад, теплый и тяжелый, приятней, чем пластик полуавтоматических винтовок. Мое внимание привлекли дробовики розовой камуфляжной расцветки, как я поняла, для защиты детей, хотя здесь было всего с полдюжины женщин, и они не выглядели любительницами розового.

– Боже мой, Шэннон Мосс… Это ты?

– Нестор?

Тогда ему было около тридцати, а сейчас за пятьдесят. Но все равно привлекателен. Его глаза по-прежнему завораживали, я почти забыла их сияние. Ярко-голубые, светящиеся изнутри. Волосы стали чуть темнее, а усы и неряшливая борода поседели. Он и раньше был худым, но все равно потерял вес, стал жилистым, как бегун на длинные дистанции. Фланелевая рубашка и синие джинсы. Его столик назывался «Орлиное гнездо», там лежал всякий хлам. В основном нацистское оружие – древние винтовки, штыки, стеклянная витрина с пистолетами, «вальтерами» и «люгерами», снабженными описаниями офицеров, которым они принадлежали, и подтверждающими подлинность документами. Кое-какие американские предметы – фотография Паттона с автографом. Нестор вышел из-за стола.

– Это ты, – повторил он и обнял меня.

Запах трубочного табака. Мне стало так хорошо, когда я обвила его руками.

– Ты не изменилась. То есть вообще не изменилась, выглядишь в точности такой же. Ну надо же. Когда ж это было?

– Девятнадцать лет назад. Примерно.

– Девятнадцать, – повторил он. – А знаешь, когда я заметил тебя в проходе, то сразу узнал, но первой моей мыслью было, что это, наверное, твоя дочь.

– Ха. Нет, у меня нет детей.

– Дай на тебя посмотреть. Боже. Ты выглядишь… Просто потрясающе, вот что я скажу. Ты явно за собой следила.

– Ну я не чувствую себя такой уж юной. Крашу волосы.

– Я заметил, и тебе идет, – сказал Нестор. – Мне нравится темный цвет.

– Я совсем седая, вот и приходится.

– Скажу честно, я рад тебя видеть. Ты просто исчезла. А потом я решил, что ты, наверное, попала… Ну ты понимаешь, во время атаки на инфоцентр. Твой кабинет ведь был там? Я правильно помню?

– Да. Но я была в море. В море.

– Ты знаешь насчет Брока? – спросил он. – В смысле, про его жену? Она погибла в здании инфоцентра вместе с двумя дочерями.

– Рашонда. Я не видела Брока после Канонсберга. Как он?

– Они водили детей в детский сад в том здании, – сказал Нестор. – Он потерял всех. И так с этим и не справился, не женился, просто похоронил себя на работе, все время пытался быть при деле. У него все нормально, когда мы в последний раз разговаривали, он получил повышение. Теперь он в академии ФБР в Куантико. Я спрашивал его о тебе, но он не знал, что с тобой. Никто не знал. Мы решили, что ты была там во время атаки. И вот ты здесь. Я просматривал списки погибших, все фильмы с воспоминаниями о них по телевизору. Но ты здесь. Боже мой, Шэннон. Как же приятно тебя видеть.

Его поведение изменилось, он стал болтливей и многословней, но голос остался таким же теплым, как я помнила.

– А ты как? – спросила я. – Что это все значит?

– «Орлиное гнездо» отнимает у меня все время. Это коллекция моего отца. Он был барахольщиком, тащил в дом всю военную атрибутику. Первой мировой и Второй. Однажды я просто решил распродать все это, но один приятель убедил меня поучаствовать в оружейной выставке, вот так я этим и занялся. И уже лет шесть, наверное. Я продаю американские вещицы и британские, но лучше всего расходятся нацистские. Денег больше, чем в офисе.

– Ты больше не в Бюро?

– Уже давно. Знаешь что, я попрошу соседа присмотреть некоторое время за моим столом. У тебя есть несколько минут? Угощу тебя обедом. Тут неплохие куриные ножки.

Я согласилась на чашку кофе. Кафе находилось рядом с туалетами, всего несколько столов. От кофе, который принес мне Нестор, слегка отдавало соусом барбекю, и я почти к нему не притронулась, но была рада подержать в руках что-то теплое. Нестор морщил лоб, когда говорил, в точности как я помнила, только складки стали глубже. А брови гуще и мягче.

– Рада тебя видеть, – сказала я.

Мы общались как близкие друзья, хотя в 1997 году я едва его знала, и, несмотря на лежащую между нами пропасть лет, мне казалось, что прошло совсем мало времени, словно мы возобновили неоконченный разговор.

– Что тебя сюда привело? – спросил он.

– Ты. Чем ты занимался?

– Я ушел из Бюро в 2008-м. Некоторое время занимался фотографией. Мне нравится нынешнее занятие. Я много езжу, встречаюсь с людьми. Это неплохо. Меня всегда интересовала история.

– Ты похудел. Просто тощий стал, только посмотри на себя.

– А, ну да.

– Опять переехал в Западную Виргинию? – спросила я. – Ты же вырос в Твайлайте?

– Там всегда был мой дом. Я живу рядом с городком под названием Бакханнон. Там тихо. В стороне от всего. И каждый год неплохой фестиваль земляники.

– Я бывала там в детстве, – сказала я и вспомнила земляничное суфле и поклонение земляничной королеве во время парада. Я представила Нестора с камерой, снимающего американский быт. – Но уже много лет не была.

– Конечно, ты ведь здесь выросла. В Канонсберге, верно? Ты выросла на месте того преступления…

– А почему Бакханнон? – спросила я.

– Так сложилось. Мне нужен был дом с гаражом, чтобы хранить барахло. А там, где я живу, есть небольшой амбар. Приезжай как-нибудь посмотреть. Иногда ко мне заезжают любители военного снаряжения.

– Похоже, неплохая жизнь.

– Лучше, чем прежняя.

– Не хочу ходить вокруг да около, – сказала я. – Что случилось? Почему ты ушел из Бюро?

– А ты вспомни, что случилось в Неваде пару лет назад. Когда все ФБР было готово штурмовать ранчо того парня. И для чего? Когда там только скот пасся? Какой в этом смысл? Всей этой стрельбы? Я просто… не мог больше принимать в этом участия, видимо, так. Надоело пользоваться одной лишь грубой силой. – Он задумался, уставившись куда-то над головами посетителей ярмарки. Из зала доносился приглушенный гул. Нестор откашлялся. – Я участвовал в силовом захвате и убил человека. Это меня потрясло, чуть не уничтожило. Я не мог выкинуть это из головы и не выносил всю эту политическую катавасию. Всю эту катавасию в Бюро, – сказал он. – Признаюсь, я слишком много пил. Но некоторое время назад… я примирился с собой.

– И теперь у тебя все хорошо?

– Да, – ответил Нестор. – Так значит, ты меня нашла. И ехала до самого Монровилля, чтобы со мной повидаться.

– Мне нужно поговорить с тобой о Мариан Мерсалт, – призналась я.

– Мариан Мерсалт, – повторил Нестор, приложив руку к груди, как будто это имя его ранило. – Почему?

– Ее нашли.

– Да, мы ее нашли, несколько лет спустя.

– Я читала о расследовании, но мне нужны подробности, – объяснила я.

– Через столько времени? Зачем? – Он наморщил лоб, словно просил сжалиться над ним. – Почему?

– Меня назначили в контрольную комиссию, – сказала я, прибегнув к стандартному прикрытию, которое не вызовет вопросов. Это административная, полная бумажной волокиты работа. – Ее нашли неподалеку гостиницы «Блэкуотер»?

– Точно, в лесу. Была закопана в ущелье Блэкуотер, – ответил он. – Ты вдруг появляешься здесь, как призрак, и расспрашиваешь о призраках. Ты точно хочешь об этом поговорить? О Мариан Мерсалт?

– Я должна услышать все, что ты можешь о ней сказать.

– Почему ты не узнаешь в Бюро? Зачем ты меня нашла? Брок по-прежнему там, в Виргинии. Он мог бы с тобой поговорить. Он знает больше.

– Мне нужно поговорить с тобой.

– Только не здесь, – сказал Нестор. – Я не хочу влезать в это прямо здесь. Черт, да большинство этих людей, если узнают, что я работал в ФБР, внесут меня в черные списки, решат, что я шпионю. Мы можем еще встретиться? Хоть сегодня вечером. Ярмарка закрывается в четыре.

– Где угодно, – ответила я. – Где ты остановился?

– Вечером я уезжаю домой. Хочешь поужинать до моего отъезда? Тут есть местечко, куда некоторые ходили вчера вечером, называется «Фишка».

– Если ты живешь в Бакханноне, то это недалеко от Блэкуотера. Может, покажешь, где ее нашли?

– Ты серьезно? После стольких лет ты находишь меня и просишь отвезти тебя туда? Какого черта? Туда и обратно – несколько часов езды, – сказал Нестор. – Уже стемнеет. Как у тебя с ногой? Ты вообще можешь ходить по горам?

– Могу.

– Ну ладно. Тогда давай встретимся у гостиницы «Блэкуотер». Могу выехать отсюда пораньше, и встретимся там, скажем, часов в шесть или в половину седьмого. Ты не дала мне возможности угостить тебя куриными ножками, так хотя бы ужином угощу. Я знаю подходящее место.

Я приехала рано, за двадцать минут или около того, и ждала в машине со включенным радио, раздирая на полоски конфетти салфетку из «Старбакса» и стыдясь своей нервозности. Нестор назвал меня призраком, расспрашивающим о призраках. Пока я ждала его в ущелье Блэкуотер, было еще светло, но я вспомнила, как черен был лес в ту ночь, а тсуги вокруг гостиницы с годами стали гуще, и все это место кишело призраками. Я как будто вернулась в хижину номер двадцать два и снова видела лежащего там Патрика Мерсалта, из которого вытекла вся жизнь.

Нестор остановил свой «Форд-150» рядом с моей «Камри» и жестом пригласил в машину.

– Ты поведешь? – спросила я.

– Туда может заехать только одна машина.

Мы свернули с главной дороги на более узкую, поднимающуюся на холм, нависающие над ней сосны скрадывали остаток солнечного света.

– Шэннон, я не понимаю, почему ты выглядишь такой юной.

– Да брось.

– Я серьезно, Шэннон. Я превратился в старика, а ты…

– Спасибо, но я не знаю. Работаю над собой, правильно питаюсь, – ответила я.

– Ну, значит, ты нашла ответ. Тебе стоит написать книгу о фонтане юности, это уж точно. Станешь миллионершей, выступая по телевизору.

Нестор свернул на колею, где могла проехать только его машина, вероятно, тропа вела к какой-нибудь дороге для лесорубов и поднималась вверх так резко, что кружилась голова. Колеса прокручивались, но Нестор поднажал на газ, шины нашли точку сцепления с дорогой, и «Форд» рванул вперед. Я откинулась на спинку сиденья, представив, как машина опрокинется и покатится вниз.

– Приехали. Место до сих пор помечено.

Нестор махнул рукой куда-то вперед, и я увидела привязанную к стволу дерева оранжевую ленту. Нестор аккуратно направил машину к узкой прогалине между соснами, где остановился.

– До этого места не на всякой машине доберешься, – сказал он. – «Скорая» сюда не могла проехать, так что тело спустили вниз на пикапе.

Ее тело. Стараясь ступать осторожней, я выбралась из машины. Были хорошо видны силуэты сосен, но небо над нами уже превратилось в фиолетовый глаз вечера. Здесь было холоднее.

– Но все равно придется пройтись, – сказал Нестор. – Чуть-чуть.

На тропе, по которой мы шли, было темно из-за подлеска, но Нестор как-то выбирал путь, притаптывая траву и отодвигая ветки для меня, мы шли друг за другом. Мы поднялись по естественным ступеням, хватаясь за деревья для равновесия. Нестор привел меня к ручейку, когда-то он был полнее, но пересох. Тут росли пять тсуг, а черную почву и наполовину утопленные в ней камни покрывал изумрудный мох.

– Это здесь, – сказал Нестор.

Мариан, подумала я. Здесь нашли твое тело.

– Место обнаружили случайно, – сказал Нестор. – Мимо проходила парочка собирателей женьшеня, они заблудились на вершине холма и решили, что просто пойдут вниз по течению и доберутся до водопадов. Чуть выше они нашли пирамидку из камней. Знак. Они посчитали, что, может, это другие копатели отметили место, спустились еще ниже и нашли вторую пирамидку, а потом еще одну. Пирамидки привели их к тому месту, где мы сейчас стоим. Больше я не вижу пирамидок. Наверное, кто-то их разобрал. Ты же знаешь, о чем я говорю?

– Да. Кучки из камней.

– Так вот, эти ребята решили осмотреться. Ну и, заметив красные ягоды, поняли, что здесь растет женьшень. Они стали копать, но вместо корней нашли кости и решили, что здесь закопано животное, но потом сообразили – что-то не так. Они бросили копать и сообщили о находке.

– Это ты ее откопал?

– Сотрудники национального парка. Они нашли человеческие останки и вызвали нас. А мы тут же все поняли, мы ведь знали. Забавно, я помню, как вошел Брок и сказал: «Нашли Мариан». В то время мы знали только, что сотрудники парка откопали кости, но Брок был уверен, что это она. Чутье. Мы идентифицировали ее по записям дантиста.

Я вдохнула пахнущий хвоей воздух и запах влажных камней. Прекрасное место для последнего упокоения.

– Я читала заявление Брока в газетах. Всю эту чушь про самоубийство Мерсалта. Он ведь знал, что Патрика Мерсалта убили. И никогда не верил, что Патрик Мерсалт убил свою семью, ведь так? Мне сказали, что это было для прикрытия.

Нестор засмеялся.

– Ага, можно и так сказать. Кстати, ты спрашивала, почему я ушел из ФБР. Помимо всего прочего, из-за дела Патрика Мерсалта. Очевидное убийство, но через Брока всем сообщили, что нужно говорить об этом как о самоубийстве. Нам велели сказать, что это он убил свою семью, а потом покончил с собой, и придерживаться именно этой версии. Я не мог с этим смириться, с таким откровенным враньем. А через несколько лет мы нашли тело Мариан, но опять придерживались той же линии. Патрика Мерсалта убили, ясно как божий день, он не покончил с собой. Я не мог этого вытерпеть.

– Но ведь ФБР расследовало убийство, верно? – спросила я. – Ты допрашивал ту женщину, Оньонго?

– Николь.

– Мы нашли ее фотографии в доме Флиса, – сказала я. – Я видела записи в деле о том, что ее любовная связь с Мерсалтом длилась несколько лет.

– Да, я помню, кто она. Если я правильно припоминаю, в гостинице сохраняли номера машин, так ее и нашли.

– И от нее не удалось ничего добиться?

– Ничего. Мы пришли к ней на следующий день после того, как ты нашла Мерсалта, может, через день. Я допрашивал ее два дня кряду, но она не сказала ничего интересного.

– А что сказала?

– Мерсалт подцепил ее в баре. Узнав, что Николь медсестра, он стал говорить с ней о своем посттравматическом синдроме. Она работала в доме престарелых и не знала, как ему помочь, но так начались их отношения. Они встречались в здешней гостинице.

Я сразу же узнала ту Николь, с которой познакомилась. В том баре она была как жанровая картина на стене унылой комнаты. Возможно, лишь по капризу судьбы Мерсалт забрел в «Мэйриз-инн», но как только увидел ее и услышал, уже не хотел, чтобы она умолкала. Я ничего не знала о Мерсалте, но решила, что он немедленно влюбился в Николь.

– А после обнаружения Мариан ты говорил с Николь? Расспрашивал о дочери Мерсалта?

– Нет, – ответил Нестор. – Когда нашли Мариан, мы взглянули на дело под другим углом, раздумывая, не пропустили ли чего, может, от ее тела потянутся какие-то ниточки. Но это было… В каком году? В 2003-м? 2004-м? После одиннадцатого сентября наши приоритеты изменились. У нас не было ресурсов, чтобы заниматься нераскрытыми делами, мы сосредоточились на киберпреступлениях и войне с терроризмом. Брок закрыл дело Патрика Мерсалта, окружной прокурор был счастлив. СУ ВМФ еще расследовало это дело, но в основном без нас. Мы хотели посоветоваться с тобой, чтобы ты этим занялась, но никто не мог тебя найти. Я подумал, что ты, наверное, хотела бы находиться здесь, когда ее нашли.

– Хотела бы, да. Где ее похоронили?

– В Канонсберге, с семьей.

– И с отцом?

– Ага. Всех кремировали.

– Помнишь дом Флиса? – спросила я. – Корабль из ногтей?

– Помню.

– И что насчет этого?

– Я точно помню, что мы работали с коронером, – сказал Нестор, – пытались определить, отсутствовали ли у Мариан ногти, но это оказалось невозможным.

– А что произошло, когда вы ее нашли?

– Ничего. В газетах устроили небольшое представление, но Брок не хотел открывать детали, чтобы сюда не протоптали дорожку любопытные.

– И ты никогда не догадывался, кто мог ее убить? Даже после стольких лет?

Нестор покачал головой.

– Нет, даже близко.

В лесу сгустились тени. Я заметила светлячков. Нестор сел на камень, запахнувшись в шерстяной пиджак. Я подумала, что мы могли бы понаблюдать за этим местом. В лесу полно укрытий. Можно поставить тут наблюдателя и посмотреть, кто появится, кто складывает пирамидки.

– Покажи мне это место на карте, – попросила я. – Мне нужны подробные указания, как сюда добраться. По каким дорогам и куда ты свернул. Достаточно детально, чтобы я могла сюда вернуться, даже если не останется этих приметных деталей. Ты можешь это сделать?

– Я нарисую маршрут на карте. Ты наверняка окоченела. Давай вернемся. Угощу тебя ужином.

Нестор осветил путь фонариком, но все равно мне тяжело было спускаться. Я не знала, куда поставить силиконовую ногу, не чувствовала, когда кочка или камни под ней готовы съехать вниз. Я спотыкалась и порезала колено. Я вцеплялась в ветки и сучья, но все равно поскальзывалась, ладони стали липкими от смолы и покрылись коростой от впивающихся иголок.

– Держи, – сказал Нестор, протягивая руку.

Я обняла его и прижалась, и остаток пути вниз мы шли бедро к бедру. Он меня придерживал.

– Спасибо, – сказала я, хотя была раздосадована, что пришлось прибегнуть к его помощи. – Не люблю оказываться в таком положении, зависеть от других.

– Ничего страшного, – отозвался он.

Мы поужинали в Бакханноне, у реки, в ресторанчике под названием «Остановка по требованию». Мы сели в отдельной кабинке, льняная клетчатая скатерть на столе была покрыта куском пластика. Декор как на сельской кухне – старинный сундук и камин. На деревянных стенах висели венки. Мы заказали по стейку с луковыми кольцами. Нестор взял разливное пиво.

– Мне здесь нравится, – сказала я.

– Ага, я тут частенько бываю. Здесь хорошо кормят.

– Симпатичная, – сказала я, поймав взгляд барменши, похожей на ирландку, но темноволосой. – Говорил с ней когда-нибудь?

– Ага. Энни. Могу поспорить, в следующий раз придется ей рассказывать, кто ты такая.

– Твоя подруга? Не хочу создавать тебе сложности.

– Нет, не подруга. У меня были серьезные отношения несколько лет назад, но однажды ты просыпаешься и понимаешь, что вы друг друга уничтожаете, – ответил он. – Порой даже к хорошему не стоит слишком привязываться. А иногда стоит.

Я немного растаяла от промелькнувшей между нами искорки флирта. Здесь все равно не будет никаких последствий. Мне хотелось, чтобы он взял меня за руку. Я провела коленом по его ноге, и он не отодвинулся.

– Спасибо, что привел меня сюда, – сказала я.

– Думаешь, ты получила все, чего хотела? – спросил он. – Ты должна представить свою версию дела или что-то в этом роде? Написать отчет?

– Пока еще нет. Я поболтаюсь тут еще.

– Хорошо. Будет приятно еще с тобой увидеться, – сказал он.

Я постояла с Нестором у его машины, мечтая, чтобы у него не было этой неряшливой бороды, но когда он сказал: «Я много о тебе думал все эти годы», все равно его поцеловала, почувствовав под щетиной мягкие губы. Я поняла, что он от меня этого не ожидал, не так скоро, но он ответил на поцелуй, как будто хочет выпить меня до дна, и я ощутила его желание. Он стиснул мою грудь и поцеловал в шею.

– Люди кругом, – сказала я.

– Прости, – ответил он и отпрянул, словно оскорбил меня или перешел границы.

И тогда я спросила:

– Где ты живешь? Близко отсюда?

Около двадцати минут я ехала за его задними габаритными огнями, пока он не остановился на длинной гравийной дорожке у дома 151 по Олд-Элкинз-Роуд. На крыльце горел фонарь. Я припарковалась за его пикапом и вошла вслед за Нестором в боковую дверь.

– Никак не починю дверь, – сказал он, подталкивая ее плечом. Он выпустил собаку, прыгучего сеттера, и тот прошмыгнул во двор и унесся в темноту.

Нестор поцеловал меня прямо в прихожей, притянув к себе. Я целовала его глаза, целовала исступленно. Я почувствовала, как его член под джинсами отвердел, и гладила его, пока мы целовались. Он дотрагивался до моих волос, как до драгоценности, и целовал пряди. Потом он провел меня через кухню.

– Сюда, – сказал он, оказавшись в гостиной.

В зеркале над каминной полкой отражались наши темные силуэты. В этом отражении он подошел ко мне сзади и сомкнул руки у меня на груди. Я почувствовала, как он прижимается ко мне сзади. Задержав дыхание, он повернул меня к себе и стал возиться с пуговицами на моей блузке. Я помогла ему, распахнув ее, обнажившись. Нестор расстегнул мои джинсы и опустился на колени, сдергивая их. Он поцеловал мой протез и другое бедро, всю ногу, снизу до верха, пробуя меня на вкус. Потом поднялся и сжал мою грудь, и тогда мое колено подогнулось, и мы вместе рухнули на ковер.

Я помогла Нестору снять мой протез, посмеявшись вместе с ним над звуком, с которым отстегнулась вакуумная гильза, размотала культю и смутилась, когда он ее поцеловал, зная, как она пахнет, как она пахнет после обмотки, но он все равно продолжал меня целовать. Чуть выше волос, золотистых там, и выше по животу, а потом нежно посасывал каждую грудь. Я задрожала и выгнулась, приглашая его внутрь, и он прижался ко мне и вошел, оторвавшись, только когда кончил.

– Прости, – сказал он, – это было слишком быстро. Прости.

И затем пальцами и языком довел меня до дрожи и крика.

Некоторое время мы лежали на ковре гостиной и целовались. Я возбудила его ртом, и он снова оказался во мне. Во второй раз мы смотрели друг другу в глаза – уже не так изнывали от желания. Потом мы сбросили с дивана подушки и плед и свернулись, обнявшись, на полу. Он прикоснулся к моему левому бедру и оставил там руку. Я размышляла, считает ли он этот жест знаком храбрости или близости, а может, его привлекают инвалиды, как некоторых мужчин, но мне не хотелось спрашивать, пусть делает, что ему хочется.

– Как ты потеряла ногу? – спросил Нестор где-то после полуночи. – Или ты такой родилась?

Зрение уже приспособилось к темноте, и в лунном свете я заметила над телевизором странную картину. На ней была лежащая на спине фигура, и я забеспокоилась, что это может быть голая женщина, какая-нибудь пошлятина вроде модели в купальнике в комнате Дэйви Джимма, но поняла, что это портрет мертвого человека.

– Что это? – спросила я. – Это же не ты нарисовал?

– Не я. Картина была здесь, когда я купил дом, я просто не стал ее снимать. Тип, который занимался продажей дома, хотел, чтобы я ее сохранил, сказал, она имеет отношение к какому-то русскому роману. Это копия какой-то старой картины. Иисус.

– Ты мог бы повесить какую-нибудь из своих фотографий.

– Картина с мертвым Христом хуже фотографий с мест преступлений?

– У тебя же наверняка есть и другие.

– Ага, – сказал он. – Может, я ее и выкину. У меня есть несколько снимков Йеллоустоуна, которые мне нравятся, например, фото большого призматического источника. Но знаешь, эта картина… Я ведь был когда-то религиозен, меня воспитывали в лоне церкви.

– Помню, ты спрашивал, верю ли я в Воскресение, – сказала я. – Ты думал, это мне поможет, когда вокруг столько смертей.

– Точно. Я мог такое сказать. Но в то время я испытал кое-что. Вроде религиозного опыта, но наоборот, если можно так сказать. У тебя когда-нибудь были религиозные откровения? Типа, когда слышишь голос Бога?

Я подумала о том, как смотрела на Землю из космоса, чувствуя почти что священную связь с каждой гранью творения.

– Нет, – ответила я. – Ничего похожего. Я вижу красоту природы, но ничего похожего на голоса.

– У меня было… что-то вроде явления Господа, но Бог был в виде черной дыры, – сказал Нестор. – Это видéние переполняло меня. Люди говорят о том, что такое бесконечность, и представляют нечто без конца, но бесконечность имеет и другую сторону. Она может быть противоположностью. Мы все выходим из земли, наши клетки умножаются, мы растем, стареем и угасаем, а на наше место приходят другие, и это все отвратительно, все эти тела и смерть, миллиарды человек, это как приливная волна, накатывает и отступает. И вся религия, вся эта чушь про Бога, это вроде того дерьма, в которое ты веришь в детстве, а однажды удивляешься, как вообще мог во что-то верить. Детские игрушки. Но после того видения, того опыта для меня все изменилось. Я начал пить, чтобы заглушить охвативший меня ужас. Мир меня пугал. Я больше не мог переваривать Бюро, переехал сюда и напивался до потери сознания. И смотрел на эту картину с Христом, убеждая себя, что он может сесть, надеясь, что он сядет и докажет тем самым, что я не прав, но каждую ночь… Как я понимаю, на этой картине изображен Иисус после снятия с креста, и он просто мертв, просто мертвое тело, и все ждут, когда он воскреснет, но этому не суждено случиться. Я ненавидел эту картину, потому что она казалась мне нехристианской, но потом понял, в чем ее смысл. Я копнул глубже и обнаружил более глубокое значение.

– Ты атеист.

– Нет, я верю в Бога, верю, что Бог существует. У меня был этот опыт, это видение, я видел Бога. Он – как нестерпимый свет среди черных звезд. Я по-прежнему религиозен, но когда я думаю о Боге, то представляю его паразитом.

Сердце Нестора колотилось, он покрылся холодным потом. В лунном сиянии его кожа казалась серебристой. На груди виднелось созвездие веснушек, как Пояс Ориона над сердцем. Я не знала, что ему сказать.

– Прости… Прости, что спросил тебя о ноге, – сказал он. – Я не хотел тебя задеть. Наверное, ты устала от таких вопросов.

– По правде говоря, я даже не помню, как это случилось, – ответила я. – Я заблудилась в лесу, у меня была гипотермия. В ноге началась гангрена. Пришлось ее ампутировать. Ампутацию я помню.

Мимо дома проехала машина, по стене мелькнул свет фар, и тень от сетки оконной рамы проползла по потолку. Я размышляла о том, не охладеем ли мы друг к другу, получив желаемое – раз, и все. Но Нестор запустил руку в мои волосы и притянул к себе. Я обвила его рукой, и он положил голову мне на грудь. Я чувствовала ритм его дыхания и знала, что он слышит удары моего сердца.

– Мне сделали местную анестезию, – продолжила я, вспоминая операцию в условиях нулевой гравитации, как капельки крови струйками забрызгивали потолок и стены, – но я не спала. Не спала, но не могла наблюдать. Я просто смотрела в потолок. Сначала мне отрезали голень и ступню. Этот разрез я до сих пор иногда чувствую – фантомная боль. Иногда чувствую, как пилят кость. Заражение уже поднялось к колену, и врачи решили отнять и остальное.

Через некоторое время Нестор помог мне надеть протез.

– Просто чтоб ты знала, для меня это не имеет значения, – сказал он. – Я захотел быть рядом с тобой с первого взгляда.

– Ты не помнишь, когда впервые меня увидел.

– Я видел тебя на месте преступления, всего одну секунду. Ты сразу привлекла мое внимание. А утром я представился тебе на встрече. Я уже знал, что ты симпатичная, но боже ты мой, Шэннон, когда я увидел тебя в то утро…

– Ну ладно, и хватит на этом.

– А когда ты исчезла, я не переставал о тебе думать. Было еще одно дело, и я считал, что наши пути пересекутся, но этого так и не произошло. Я надеялся…

– Мне бы хотелось, чтобы наши пути пересеклись, – сказала я. – Что я пропустила?

– Мы просто потеряли время. Один адвокат из Гаррисберга погиб во время угона автомобиля, мы хотели проконсультироваться с тобой.

– А какое это имело отношение ко мне?

– Никакого. Ошибочные данные. Мы работали с базой данных по баллистике, и пули, извлеченные из адвоката, совпали с пулями в Мерсалте, вот я и подумал о тебе, но все это время пистолет хранился у нас на складе улик. Мы хотели тебя вызвать, чтобы ты подтвердила, что это ошибочное совпадение, но не могли тебя найти. Я не мог тебя найти.

– И что произошло с делом в суде?

– Судья отбросил все улики, – ответил Нестор. – Проклятая база данных показала кучу совпадений по баллистике, и все пришлось проверять.

– Ты скучаешь по работе?

– Иногда, – сказал он. – Но после того, как…

– Можешь не говорить об этом, если не хочешь.

– Во время операции я застрелил человека. Это было оправданно, самооборона, но я не мог с этим жить, – сказал Нестор. – Он наставил на меня пистолет и выстрелил.

Я попыталась представить его прошлое, которого, возможно, никогда не случится. Явление Господа, паразита и нестерпимого света звезды. Может, что-то вроде инсульта. А может, его сломало убийство того человека.

– Кем он был? – спросила я.

– Большая шишка, компьютерный инженер. Его имя всплыло во время расследования, военные секреты использовали в личных целях. Я отправился его допросить, только и всего, он даже не был под подозрением, но он запаниковал. Меня оставили в покое, стрельбу объявили внутренним делом. Человека считают невиновным, пока не доказано обратное, но я чувствовал себя по-другому. В Бюро меня подвергли остракизму, хотя и объявили невиновным.

– И ты ушел из ФБР.

– Надеюсь, это прозвучит не слишком пафосно, но я искал тебя по Интернету, надеясь наткнуться на фото. Хотя бы фото. Но ничего. Оставалось лишь вспоминать тебя, воображать нашу с тобой жизнь. Я даже расспрашивал о тебе, но никто ничего не знал. Брок не знал. Но вот ты здесь.

– Но вот я здесь. И хочу выпить. Что у тебя есть?

Дожидаясь выпивки, я смотрела на картину с мертвым Христом. Его тело было серым. Гольбейн, прочитала я. Узкий холст, и тело вытянуто вдоль него. Невозможно представить, что это тело когда-нибудь снова будет дышать.

Мы уселись в шезлонги на террасе, завернувшись в пледы, и пили коньяк из кофейных чашек, глядя на далекие огни фар. Пес Нестора по кличке Бьюик свернулся у его ног и похрапывал, гоняясь во сне за воображаемым кроликом. Мы просидели в уютной тишине до трех часов, мои мысли блуждали от закопанного под соснами тела Мариан до перекатывающихся городов в форме пирамид.

– А что глубже Христа? – спросила я. – Ты сказал, что смотрел на картину и увидел нечто более глубокое, чем чудо, в которое ты верил. Что глубже Христа?

– Вечный лес, – ответил Нестор. – Он вокруг нас. Это все, что ты видишь вокруг.

Стало слишком холодно, чтобы оставаться снаружи. Мы пошли в его постель, и Нестор заснул, но я не спала и наблюдала, как рассвет окрашивает стены розовым и оранжевым. Я вспомнила сон отца Нестора. Ему приснилось, что вход в шахту завалило и он пробирался по темным туннелям, пока не вышел в лесной лабиринт. Комната с зеркалами, дерево из костей. Я тоже заблудилась в вечном лесу. Я подумывала разбудить Нестора, поговорить с ним или поцеловать напоследок, но просто оставила номер моего сотового на тумбочке и дала ему поспать.

Глава 3

Погода стояла отвратная, весенняя слякоть заледенела на тротуарах, как корочка остывшего пудинга. Я жила здесь уже полгода. Здесь я была Кортни, я принадлежала этому миру, я получала чеки по инвалидности, носила горнолыжные толстовки и широкие спортивные штаны, волосы стали длинными и неопрятными. За полгода я вросла в этот мир, превратилась в часть его ткани – заброшенных магазинов, мрачных окон, занавешенных или забитых фанерой, порыжевших от грязных дождей фасадов. На лестнице похожего на дворец музея изящных искусств толпились курильщики, жалкие люди, которым нечем было заполнить свою жизнь, кроме как слоняться без дела, они сутулились под дождем. Слякоть пропитала мою толстовку и волосы, все стало тяжелым и холодным.

Те вечера, когда рядом не было Нестора, я проводила в «Мэйриз-инн», такова была моя жизнь в этой НеБыТи. Я встретила здесь Рождество и Новый год. Я стряхнула снежную кашу и заняла привычное место в дальнем конце бара, на последнем табурете, откуда могла смотреть телевизор и при этом обозревать остальное помещение. За барной стойкой мерцали голубые неоновые огни, туманом стелился сигаретный дым. Барменом обычно работала женщина по имени Бекс, ее левую руку украшали татуировки – гиацинты и виноградные лозы. Она налила мне первый коктейль – ром с вишневой колой.

– Открываешь сегодняшний счет, Кортни?

– Ага, – ответила я. – И за Коль заплачу, если она сегодня появится.

Она вошла с дождливой улицы около семи, как обычно. Высокая и элегантная, ее красоту не преуменьшили ни возраст, ни усталость после смены, ни промокшая одежда. Голубая форма медсестры и вишневый дождевик. Она, как всегда, села рядом со мной.

– Коль, – сказала я.

– Джимм.

Она уже курила свой «Парламент», пододвинула к себе пластмассовую пепельницу и выдула кольцо в мою сторону, а потом стряхнула пепел. Я поморщилась и чмокнула центр дымного кольца, когда оно растаяло на моем лице. Ментол, влажная ткань, легкий запах тела – может, запах стариков, которых она мыла и вытирала днем в доме для престарелых. Ее глаза покраснели, она казалась какой-то вялой. Николь прикурила вторую сигарету, не закончив первую, и теперь в пепельнице дымились обе. Викодин, решила я. Нетрудно определить, когда она под дозой.

– Мне срочно нужен «Манхэттен», – сказала она, потирая руки.

– С тобой все в порядке? – спросила я.

– День был долгим, – ответила она своим музыкальным голосом.

Как я узнала, в подростковом возрасте она приехала сюда из Момбасы.

– Сегодня за мой счет, – сказала я.

– Ах, так ты получила чек. Щедро.

Я подняла бокал.

– За жизнь на пособии, – сказала я, а после паузы добавила: – Я помню, что сегодня…

– Шестнадцатое апреля.

– Шестнадцатое апреля, – повторила я.

Как я узнала, ее муж умер от рака щитовидки именно в этот день, десять лет назад, слишком быстро, чтобы его успели вылечить. Я мало о нем знала, только что его звали Джаред. Они поженились молодыми, и у меня сложилось впечатление, что брак с самого начала был проблемным. Муж ее бил. Однажды она призналась, что он сломал ей челюсть. Я знала, что несколько лет до его смерти они уже жили отдельно. За последние месяцы мы с Николь сблизились, она словно наполняла меня жизнью, как сосуд. Она спокойно говорила о своем болезненном прошлом, тяжелой жизни, наркотиках после смерти мужа, как она встречалась со случайными мужчинами и меняла свою благосклонность на дозу героина. Теперь ее жизнь стала более упорядоченной, смягчилась с возрастом, но Николь по-прежнему употребляла наркотики, пила и пыталась стереть боль.

– Чуть не забыла, – сказала она, покопалась в сумочке и выудила из бокового кармашка пять потертых лотерейных билетов. Она помахала ими и подвинула ко мне. – Я ни хрена не выиграла.

От смеси таблеток и алкоголя она быстро поплыла и двигалась, словно ее кости превратились в жидкость. Сегодняшний вечер может закончиться, как и некоторые другие, когда она накачивалась наркотиками, и это подталкивало ее больше пить и глотать новые таблетки, если имелись при себе. Иногда она отключалась, и я отводила ее в свою квартиру и сидела рядом, проверяя ее дыхание. Но в другие вечера я начинала разговор и говорила, что хочу услышать о былых возлюбленных, просто девичьи разговоры. Она рассказывала о покойном муже и других отношениях, и как оплакивает погибшего любовника. Я решила, что речь о Мерсалте, и стала расспрашивать дальше, но она приправляла истории об умерших возлюбленных жуткими кошмарами и вела себя так, словно мертвые говорят с ней откуда-то издалека.

Она допила свой коктейль и попросила второй. Я перебирала лотерейные билеты «Золотой рудник». Соскребла серебристое покрытие с изображением шахтерских инструментов, но под ним было пусто.

– Вот гадство.

– Не стирай все одновременно, – сказала Николь.

«Мэйриз-инн» всегда был баром для постоянных посетителей, но туда захаживали и нефтяники. В основном южане, проезжающие через юго-запад Пенсильвании к сланцевым месторождениям. Водители грузовиков и работяги теперь стали постоянным бедствием. Они заполняли «Мэйриз» почти каждый вечер, поднимая шум. Они играли в бильярд и трепались о слабых местах в законе об утечке нефти. Бахвалились друг перед другом и напивались, их южный говор звучал порой даже более чужеродно, чем кенийский напевный акцент Николь. Ее здесь знали, она приходила в «Мэйриз» с начала девяностых – бар находился в получасе ходьбы от ее квартиры и недалеко от работы в «Доннел-хаусе».

Два десятилетия одно и то же, а сейчас я стала частью ее привычной жизни. Бармены называли нас «Коль и Корт», как будто мы были парой, или «Странная парочка», иногда по выходным мы проводили время и за пределами «Мэйриз», ходили друг к другу в гости и совершали короткие поездки на «Хонде» Николь, обычно в Питтсбург, заглянуть в музыкальные магазины. Николь собирала эклектическую коллекцию французского шансона, средневековой полифонической музыки и негармоничной классики, она говорила, что эта странная музыка напоминает ей о детстве.

Она поболтала лед в бокале. Сегодня ее поле зрения было резко сужено, как я заметила, обычно Николь под дозой вела себя эксцентрично, но в этот вечер была замкнута.

– Они устроили поминальную службу по Джареду, – сказала она. – У них дома. Хотели, чтобы я приехала, но я не видела их целую вечность.

– Кого?

– Родственников со стороны мужа. Мать Джареда, мисс Эшли. У нее большой дом, и она хотела собрать всю семью.

– Может, это неплохая идея?

Николь пожала плечами и затянулась одной из сигарет. Она рассказала мне, как ее муж мучился от рака, как умолял ее вернуться, узнав диагноз, как она нянчилась с ним до самой смерти. Он был близок с родней и дружил с кузенами, и они плохо влияли на Николь. Она сказала, что после последней встречи с ними крепко подсела на наркотики, эта спираль стала угасать только со временем, но ущерб был нанесен, и она так и не смогла слезть с героина.

– Это всего на несколько дней. Что плохого может случиться? – спросила я.

– Я тебе скажу, – ответила Николь, глядя одиннадцатичасовой выпуск новостей по телевизору – в результате столкновения на шоссе шестьдесят пять погибла семья и заживо сгорел питбуль. – Могу тебе кое-что порассказать…

Таблетки возымели эффект, она выглядела так, будто растворяется. Жесты стали беспорядочными, а «Манхэттен» она пила большими глотками.

– Так расскажи, – ответила я, пытаясь выглядеть пустым сосудом, куда она может сбросить свою ношу.

Николь считала меня простушкой, и я укрепляла это впечатление – что со мной можно посмеяться и поболтать о всякой ерунде про мужчин и бары, но ничего сложного, все равно что говорить с пустой комнатой.

– Я трахалась с его другом, и мне было плевать, – сказала она. – Мне хотелось причинить ему боль.

Я попыталась сосредоточиться, несмотря на выпитое, мерцание телевизора, гул голосов у бильярдного стола и Тима Макгоро из музыкального автомата. Я махнула Бекс с просьбой налить по новой.

– И с кем?

– С Патти. Патриком, – сказала Николь, схватив очередной бокал. – Он был женат, так что мы встречались в гостиницах, обычно он снимал горную хижину. Он меня трахал, а потом фотографировал, чтобы я могла отправить снимки мужу и он бы узнал о моей измене. Джаред появлялся в моей жизни и исчезал, а с собой приносил одно дерьмо. Мне хотелось сделать ему больно.

Патрик Мерсалт, подумала я, и к горлу прилила волна жара. Я представила Мерсалта и Николь. Она позирует перед ним в хижине гостиницы «Блэкуотер» и отправляет фотографии мужу, как посылку с ядом.

– И что произошло? – спросила я.

Николь махнула в сторону телевизора.

– Это было в новостях.

Ее глаза увлажнились. Она смахнула слезы, и ее как будто затошнило. На нее нахлынули воспоминания, она тряхнула головой.

– Твой муж его убил?

– Джаред был трусом, – безучастно сказала Николь, алкоголь погружал ее в глубины воспоминаний. – Я влюбилась в него из-за татуировки, когда мы познакомились, мне было всего семнадцать, и татуировка произвела на меня впечатление – орел на груди. Он сказал, что ему нравится мой жакет. Он был моей самой большой ошибкой.

– Господи, Коль. О чем ты пытаешься рассказать? Твой муж кого-то убил?

– Это сделали его друзья, наши друзья, Кобб и Карл. А потом он звонил каждый вечер и угрожал мне, говорил, что убьет меня за то, как я с ним поступила, или если я что-нибудь расскажу. Он разрушил все, разрушил все хорошее в моей жизни, лучше бы я умерла в семнадцать лет, чем жить в этом аду.

– И кто они? Кто эти Кобб и Карл? Ты никогда о них не упоминала. А ведь они были вашими друзьями.

– Это было давно, – сказала Николь, прикончив «Манхэттен». Она стала грызть лед.

– Я поеду с тобой на эту поминальную службу, – сказала я, гадая, кто туда придет. Некие Кобб и Карл убили Патрика Мерсалта, а Джаред, муж Николь, тоже каким-то образом имел к этому отношение. В этой НеБыТи Джаред умер от рака щитовидки в 2006 году, но в 1997 он еще жив. Я могу его найти. – Возьми меня с собой.

– Не думаю, что это хорошая идея. Эти люди…

– Ты не должна идти одна, – настаивала я. – После всего, что ты рассказала? Я просто не отпущу тебя одну. Боже мой, Николь! Я поеду с тобой. Все будет хорошо. Там тебе понадобится друг.

– Наверное, – согласилась она. – Дай мне подумать. Наверное, мне не хотелось бы быть одной.

Николь извинилась и ушла в туалет, а я заказала новые порции. Я не была ее подругой, я манипулировала ею, лгала, но в этой реальности любая правда – это ложь. У меня голова гудела – три подозреваемых в смерти Мерсалта и его семьи. Я отправила сообщение Нестору, дала ему знать, что на выходных буду занята. «Приезжай сегодня», – ответил он, но я набрала: «Уже поздно», и тогда он ответил: «Завтра».

– Вот же блин, – выругалась Бекс.

Возвращаясь из туалета, Николь споткнулась, налетела на кого-то и чуть не растянулась на полу.

– Погоди секунду, – сказала я. – Бекс, вот, возьми мою карту. Нужно забрать ее отсюда.

Я дала барменше двадцатку на чай и накинула сумочку Николь на плечо.

– Идем, Коль, – сказала я. – Пойдем ко мне.

Она положила руку мне на плечо. Николь почти ничего не весила, как будто состояла из воздуха.

– Все будет хорошо, – сказала я. – Ты просто набралась, вот и все. Отведу тебя домой.

– Помощь нужна? – спросила Бекс.

– Справимся. Она еще может передвигаться, – ответила я, зная, насколько нелепо мы смотримся.

В этот вечер в «Мэйриз» было не особо шумно, но на улице стояла полная тишина. Шел дождь, ледяная морось. Я опробовала тротуар, прежде чем поставить протез – нет ли гололеда. Мы поднялись к моей квартире 3Б, я поддерживала Николь. Я отперла защелку.

– Давай ложись на кушетку.

Она растянулась на диванчике, перекинув ноги через подлокотники, и закашлялась. Раздалось клокотание отрыжки, я почуяла запах рвоты и проверила Николь. Она испачкала блузку и кардиган. Я сняла с нее туфли и грязную одежду. У нее была маленькая грудь и высохшее тело, на руках следы уколов. На ней был браслет-змейка и ожерелье, сначала я приняла его за сапфировое из-за сияния, но потом присмотрелась и поняла, что эти переливы синего на самом деле – лепестки какого-то удивительного цветка внутри эпоксидной смолы. Ожерелье было потрясающим, удивительных оттенков синего. Я натянула на Николь свой свитер и накрыла одеялом. Включив свет, я подумала, что синева ее ожерелья уж больно странная, просто пронзительная, я никогда не видела ничего подобного. Я села рядом с Николь на полу. Она прикоснулась пальцами к моей голове, и я поняла, что она вроде как меня ласкает, бездумно ероша мои волосы.

– Принести тебе чего-нибудь? – спросила я, но Николь закрыла глаза.

Ее рот приоткрылся, и вскоре она тихонько захрапела, как мурлычущая кошка.

Я оставила дверь спальни открытой на щелочку, чтобы услышать, если она заворочается, и вытащила из шкафа свою папку, устроившись с ней в постели. Распечатки, которые я сделала в библиотеке, статьи об атаке на инфоцентр, о Мариан Мерсалт. Я бросила взгляд на листовку, которую распространяли до обнаружения Мариан: «Вы меня видели?» Эту листовку сделали в государственном центре розыска пропавших детей. Были и другие бумаги – сведения о Патрике Мерсалте. Я вытащила копии полароидных снимков, найденных в доме Эльрика Флиса, в вещмешке. Снимки черных женских бедер, груди, живота, ступней. Тогда Николь была крепче, девятнадцать лет назад ее тело не было таким изношенным.

Николь считала, что Патрика Мерсалта убили из ревности, но Патрик Мерсалт был не единственной жертвой, убили всю его семью. Николь что-то опустила в своем рассказе, со временем она стала чувствовать себя совсем невинной. Ее версия прошлого в этом мире – всего лишь версия, но должно быть что-то еще. Я могла представить мужчину, стреляющего в другого из-за интрижки жены, устроив изменникам засаду в гостинице «Блэкуотер», но не могла поверить, что муж Николь или его дружки зарезали всю семью Мерсалта из-за интрижки и закопали Мариан Мерсалт в лесу. Может, мне просто не хватает воображения, я не могу представить, на какие ужасы способны люди, но кто-то зарубил женщину и двух детей топором, а потом убил семнадцатилетнюю девушку. Я не могла такого представить.

Я выглянула из окна спальни. Там бушевала пурга, засыпав улицы блестящей белой крошкой, похожей на кристаллы сахара. Я стянула сырую от слякоти толстовку и накинула ее на штангу для занавески в душе, просушиться, потом сняла протез и включила коленную батарею подзаряжаться. Патти, так назвала его Николь. Патрик. Я гадала, живы ли еще его убийцы в этой НеБыТи. Прошло двадцать лет с тех пор, как они нашли Мерсалта в гостинице «Блэкуотер» и прикончили его. Я помнила угольно-черную темноту у тех хижин ночью, сосны заслоняли звезды и луну. Я представила стук в дверь, прервавший тишину, и тут мне пришло в голову, что Патрик Мерсалт, вероятно, знал убийц.

Николь призналась, что хотела причинить боль своему мужу и потому спала с Патриком, ведь Патрик был его другом. Может, Мерсалт узнал убийц, когда они появились в ту ночь, может, они сказали, что убили его семью и старшую дочь и оставили ее в ущелье, неподалеку от хижины, где будет лежать его тело, всего несколько миль отделяют его от дочери.

Я снова пролистала дело и вытащила список экипажа «Либры». Я нашла имя: Джаред Байтак, помощник механика, сотрудник инженерной лаборатории. Муж Николь служил на «Либре» и знал Мерсалта по этой причине. Как помощник механика он наверняка работал с Б-Л-двигателем, присматривал за ним. Флис находился под его командованием. С колотящимся сердцем я нашла Чарльза Кобба – спецназовец, еще один «морской котик». Был там и Карл Хильдекрюгер, космический штурман. Все они служили на «Либре». Мерсалт был не единственным пропавшим без вести, вынырнувшим на поверхность. Корабль «Либра» либо вернулся, либо никогда и не стартовал. И где остальной экипаж? Эти люди знали друг друга, все они знали об отношениях Мерсалта и Николь. Если я сумею разыскать их на «твердой земле», то найду и Мариан.

Дыхание Николь внезапно сбилось, она захрипела и перевернулась. Я взяла плед, чтобы лечь на полу рядом и присматривать за ней. Большую часть ночи я пялилась в потолок, воображая, что могу проникнуть взглядом через все преграды, через потолок и квартиру наверху, через завесу дождевых туч в ночное небо, к звездам.

Я попыталась представить этот любовный треугольник – Николь, Джареда и Патрика Мерсалта, но меня отвлекли тени, которые отбрасывал дождь, мысли перенеслись к Флису, к дереву из костей и в комнату с зеркалами, к кораблю из ногтей, несущему мертвецов. Отсутствующие ногти. Тот, кто убил семью Мерсалта, забрал их ногти. Николь вздохнула, похоже, захлебнулась рвотой, прежде чем перевернулась и снова начала дышать. Что будет, если Николь умрет? Никто не найдет ее тело, пока не появится хозяин квартиры. Если этой ночью Николь умрет, я соберу вещи, уйду из квартиры и больше никогда не вернусь, отправлюсь обратно на «твердую землю», и пусть этот вариант реальности исчезнет.

Глава 4

Когда я остановила машину у дома Нестора, из прихожей выбежал Бьюик, чтобы меня поприветствовать и обнюхать мои шины, чтобы я почесала его за ушами, прежде чем он умчится по лужайке. Нестор вышел на террасу и сказал:

– Ну вот и ты.

Он поцеловал меня, как только я поднялась по ступеням, и протянул пластинку в обложке из коричневой бумаги.

– Что это? – спросила я.

В нашу последнюю встречу он интересовался, как я провожу время, когда мы не вместе, и я сказала, что больше всего на свете люблю лежать в постели и слушать музыку.

– Просто взгляни, – сказал Нестор. – Вот ты удивишься.

Череп и крест, «В соснах» в исполнении «Нирваны».

– Подумал, что тебе это понравится, – сказал Нестор. – У тебя же ее нет, верно?

– На виниле – нет. Хороший выбор, я ее обожаю.

– Я хотел найти что-нибудь из девяносто седьмого, когда мы познакомились. Когда мы первый раз встретились. И как раз подвернулась под руку эта песня.

– В колледже я носила футболку с «Нирваной». С прозрачным ангелом. Я оторвала рукава и сделала из нее майку.

– Я поступал с футболками так же, – сказал Нестор, закуривая. Ради меня он привел себя в порядок и сбрил бороду, без нее он выглядел на несколько лет моложе. – Видишь, если бы мы тогда были друзьями, то могли бы одалживать друг другу одежду.

– Моя вряд ли бы на тебя налезла.

Легкое дыхание лета растворило вчерашние снег и гололед, превратив их в слякоть. Мы провели вечер в деревянных креслах-качалках, пили холодное пиво из холодильника и наблюдали, как Бьюик гоняется за бабочками. Мы поставили «В соснах» достаточно громко, чтобы стоящие в гостиной динамики было слышно во дворе.

Мы приготовили на гриле стейки и цукини, помыли посуду и прогулялись по владениям Нестора, поля тянулись почти на семь акров, а за ними полоска леса обозначала границу с соседской фермой. Бьюик скакал без поводка, бегал по высокой траве и обратно. Мы с Нестором время от времени брались за руки, а когда я схватилась за него, чтобы не потерять равновесия на неровной поверхности, он меня не отпустил. Мы добрались до того места, где обычно поворачивали обратно, полуразвалившегося грузовика, который кто-то из предыдущих владельцев оставил на поле. Соседские амбары выглядели новее, ярко-красный гофрированный металл блестел на солнце. Залаял Бьюик – вероятно, почуял соседских собак.

– Ты о чем-то думаешь, – сказал Нестор.

– Да. Не знаю.

Здесь, рядом с ним, было так просто обо всем забыть, забыть, что этот мир – всего лишь сон, но когда я узнала имена убийц Мерсалта, то прикоснулась к чему-то кошмарному. Я гадала, жива ли еще Мариан на «твердой земле», могу ли я еще ее спасти. Но я этого не узнаю, пока не ступлю обратно в реку времени. Жизнь здесь в каком-то смысле идеальна, здесь, с Нестором, в Бакханноне. Я осознала, что стараюсь запомнить его, каждую деталь, потому что знаю – я скоро его покину.

– Давай вернемся, – сказала я.

Некоторое время мы шли молча и закончили прогулку на заднем дворе, где пол-акра заросло полевыми цветами. Нестор помог мне нарвать наперстянок и астр, Бьюик побежал впереди нас, на ровную лужайку. Здесь было темнее, дом загораживал фонарь на крыльце и свет из соседского амбара. Я вспомнила детство, холодные ночи за городом вроде этой, и столько звезд, что иногда я видела туманную полоску Млечного Пути.

– Я не могу остаться на ночь, – сказала я. – Завтра еду с подругой на поминальную службу. Она заберет меня утром…

Нестор поцеловал меня в лоб. Он не выпустил меня и вдохнул запах моих волос.

– Буду по тебе скучать.

– Это всего на несколько дней.

К ночи небо прояснилось, и показались звезды, но не то невыразимое сияние из детских воспоминаний. Горизонт вспыхнул, совсем чуть-чуть – световое загрязнение, свет, мешающий свету.

* * *

Николь заехала за мной, после позавчерашней ночи мы больше не виделись. Она ускользнула утром, пока я еще спала, оставив записку с извинениями и благодарностями за свитер. А теперь еще один акт раскаяния – она купила мне кофе и круассан на завтрак и кое-что в дорогу.

– Отлично выглядишь, – сказала Николь. – Никогда не видела тебя приодетой.

Я купила телесно-розовое платье в «Авалоне». Сидело оно как влитое, отличный крой, с черным ремешком на талии.

– Ты тоже хорошо выглядишь, – ответила я. Николь безо всяких усилий смотрелась элегантно в синем пальто и белом льняном платье. – Я думала, ты носишь только форму медсестры.

Мы выехали из Вашингтона на юг, в Западную Виргинию, дом свекрови Николь стоял посреди фруктового сада в Маунт-Сионе. Мы ехали по проселочным дорогам, остановились на заправке, единственный туалет находился в пристройке из шлакоблоков. Я гадала, что помнит Николь из событий той ночи, сожалеет ли, что столько выболтала. Она была молчаливей обычного, а может, я просто это вообразила, может, она просто сова. Она включила музыку, чтобы заполнить тишину, повозилась с аудиосистемой и поставила диск. Я смотрела на парящих птиц, седлающих ветер.

– Все в порядке? – спросила Николь. – Ты что-то побледнела.

– Я… да, наверное. А там будут те, ну, которые…

– Давай не будем об этом говорить, – сказала Николь. – Просто забудь об этом, ладно?

Я гадала, чьи лица я там увижу – может, других астронавтов, которые, как и Мерсалт, считаются пропавшими без вести, но на самом деле живы, вернулись из мертвых. А Николь каким-то образом стоит в центре. Она мягко, но зычным голосом подпевала: «Черный – цвет волос моей любви». Трудно отделить ее от прошлого, которое я не вполне понимала. Небо усеяла стайка скворцов, они разворачивались и меняли направление, как обладающая разумом туча.

– На службу тебе не стоит ходить, – сказала Николь. – Там будет только семья. Не знаю, кто потом вернется домой, но кто-нибудь наверняка.

Мы свернули с основной дороги на частный подъездной путь и покатили между рядами фруктовых деревьев, некоторые были больны или засохли, но большая часть в пышном белом цвету, лепестки лежали на траве, как весенний снег. Дом с остроконечной крышей и двумя каменными дымоходами стоял на небольшой возвышенности. На дальнем конце холма находился амбар с такой же остроконечной крышей, к нему прилегал навес. Ни дом, ни амбар не были покрашены, оба стали серого цвета старого дерева, а лужайка высохла и побурела. Николь припарковалась у амбара.

– Такая красота, Коль, – сказала я. – Ты часто сюда выбираешься? Тут так спокойно.

– Никогда, – ответила Николь. – Почти никогда.

В доме были просторные комнаты с деревянными полами. Подоконники уставлены старинными бутылями из цветного стекла, отбрасывающими радужные блики на стены. На кофейном столике – несколько предметов в память о покойном: фотоальбом, американский флаг в треугольной коробке, карманные часы на бархатном шнурке. Над каминной полкой висела старая винтовка, годов 1800-х, а то и раньше, на дуле болтался мешочек с порохом. Я сразу задумалась, сколько бы выручил за нее Нестор. Дом наполняли ароматы тушащегося рагу и свежего хлеба.

– Мисс Эшли? – позвала Николь.

– Коль, – откликнулся женский голос. – Сейчас выйду!

Женщина оказалась крепкого сложения, с седыми волосами в косичках, широкими скулами и пышной, мягкой, как зефир, шеей.

– Вот и ты, – сказала она и с силой сжала Николь, хотя и опиралась на трость. – Ты прямо из рук выскальзываешь, Коль. Кожа да кости. – Когда Николь представила меня, мисс Эшли пожала мне руку и сказала: – Кортни, как удачно мы встретились. Гляди-ка, у меня тоже кой-чего не хватает.

Она задрала подол и показала протез.

– Диабет? – спросила я.

– Точно, – сказала мисс Эшли. – У меня была невропатия. Тип два, совершенно внезапно. Я и зрение почти потеряла, но врач назначил мне эти капсулы с наноботами, и я вылечилась. Вы не возражаете против лежанки в кабинете?

– Не возражаю. Спасибо, что приняли.

– Уфф! Все-таки подруга Коль. Шона и Кобб уже разместились в свободной спальне. А другие – в гостинице, ближе к Спенсеру.

Кобб. В одном доме с ним, с «морским котиком».

Я отнесла чемодан в закуток, прилегающий к главному дому. Коричневый ковер, тарелки в память о двухсотлетии американской революции в серванте, оружейный шкаф из вишневого дерева на восемь винтовок, но пустой. Из окна открывался вид на широкую лужайку и далекий фруктовый сад. Во дворе, рядом со старинным плугом, оставленным в декоративных целях, на стуле сидела женщина с джутовым мешком и ведром у ног, она лущила кукурузу. Ее волосы спадали медной волной. Наверное, это Шона, решила я. Я наблюдала, как она разделывается с кукурузой, отдирая листья и волокна. Она была в камуфляжных штанах и плотно натянутой на груди термотолстовке с длинными рукавами. Несмотря на спортивное сложение, с кукурузой она явно чувствовала себя не в своей тарелке. Наверное, именно такие девушки покупают розовые дробовики.

В дверь постучала Николь.

– Тебе подходит? – спросила она. – Удобно?

– Ага, – ответила я, осматривая комнату и раскладной диванчик. – Прекрасно подойдет.

– Мне придется тебя оставить на некоторое время. Мы с мисс Эшли хотим встретиться кое с кем из родни. Вернемся к ужину. Нас отвезет Кобб.

– Ладно, – сказала я. – С тобой все будет в порядке?

Она наверняка подумала, что зря меня привезла.

– Все будет хорошо, – сказала Николь. – Слушай, насчет того, что я тогда болтала. Не знаю, что я там наговорила. Я точно не помню, но уверена, что я была…

– Я понимаю, Коль. Я тоже пила и слабо помню.

– Эти люди – моя семья, – сказала она. – Со мной все будет в порядке. Они хорошие люди.

Мы выпили кофе за кухонным столом, пока Николь ждала мисс Эшли. По лестнице прогрохотали тяжелые шаги. На кухню вошел гигант, выше меня на целую голову и широкоплечий, пиджак был плотно натянут в рукавах и на спине. Он был мускулистым, но с возрастом слегка обрюзг, как все качки. Он был похож на откормленного скандинава, явно за пятьдесят, если не больше, белобрысые волосы пострижены по-армейски коротко и переходили в тонкий пух на розоватых складках затылка. Глаза были близко поставлены, один слегка выше другого – глаза дурачка, как многие бы подумали, но я увидела в них нечто звериное.

– Кто это? – спросил он, заметив меня.

– Кортни Джимм, – ответила я, и мы пожали друг другу руки. Моя ладонь в его выглядела, как завернутый в кусок мяса лепесток.

– Моя подруга, – пояснила Николь.

– Джимм, – повторил он. – Ясно. А я Кобб.

– Кобб.

Ему, похоже, понравилось слушать, как повторяют его имя. Он улыбнулся, скосив глаза. Я представила, как он убивает Мерсалта, представила, как он убивает девушку, представила, как убивает ее голыми руками, выжимает из нее жизнь, ломает ей шею.

– Мы скоро вернемся, – сказала Николь.

Я смотрела, как они уезжают, пикап Кобба поднимал облака пыли на длинной проселочной дороге. Я бродила по дому одна, по скрипучим половицам. На верхнем пролете лестницы висел абажур из розового стекла. Я нашла спальню, где поселили Николь, и задумалась, не в этой ли комнате вырос Джаред Байтак. Если и так, то все его следы исчезли. Белые стены и еще более белый прямоугольник на месте картины.

Я спустилась вниз, открыла фотоальбом на мемориальном столике. Он назывался «Материнская любовь никогда не угаснет». Школьные фото Джареда Байтака. Мне подумалось, что он выглядит трудным ребенком, но мисс Эшли сохранила все табели, он получал только пятерки. Там был снимок с выпускного, потом из колледжа. Степень по химии в штате Пенсильвания. Я перевернула страницу и увидела фотографию четверых мужчин: Джареда Байтака обнимает обнаженный по пояс мускулистый Кобб. На этом фото был и Патрик Мерсалт, он курил сигару, но четвертого я не узнала. Почти такого же роста, как Кобб, но худой, с ореолом золотисто-рыжих волос и с лицом, как у мертвеца, впалыми щеками и выпирающими скулами. Он приоткрыл рот, обнажив зубы. Взгляд был затуманен.

– Ты не должна это смотреть.

Я вздрогнула и закрыла альбом.

– Я не хотела, – сказала я, оборачиваясь. В дверях стояла Шона. – Прости, любопытство разобрало.

– Я не сержусь, – сказала Шона, – но им не понравится, что ты роешься в их вещах. Мисс Эшли не стоило это тут оставлять.

Она была моего возраста или на несколько лет моложе, около тридцати. Когда она откинула волосы назад, я ощутила что-то вроде дежа-вю, как будто я уже видела и ее, и этот жест. Я заметила татуировку на ее левой ладони, черный круг с изогнутыми спицами.

– Я просто хотела узнать, как выглядел Джаред, – сказала я.

– Идем, давай выйдем наружу. Я покажу тебе сад.

Тропинки вели по саду к дороге. Цветущие деревья каждый год прихватывали поздние заморозки, и некоторые лепестки побурели и опали. В основном здесь были яблони и груши, пока что никакого урожая, но Шона пылко рассказывала, как чудесно гулять здесь летом и собирать плоды для пирогов. Мой разум блуждал, я думала о Ньоку и о его корабле, «Кансере». Корабль отправился в Глубины времени, и я размышляла, побывал ли там и «Либра». Я размышляла о том, каким образом «Либра» сумел вернуться, причем так, что никто не заметил, или же корабль и не стартовал.

– Так значит, ты близкая подруга Николь, но никогда не встречалась с Джаредом? – спросила Шона.

– Я знаю о нем только то, что рассказывала Николь.

– Он умер за несколько лет до того, как я познакомилась с Коббом, – сказала Шона. – Они были близки. Кобб постоянно рассказывает про Джареда и их службу на флоте.

– Как ты познакомилась с Коббом? – спросила я.

– Я захаживала в его придорожное кафе, сельский бар для байкеров, – ответила Шона. – Там устраивали бои без правил, и мы с ним иногда болтали. Он представил меня всем остальным, всем «речным крысам».

Мы дошли до края сада, где росли бересклеты, мимо флигеля, который приобрел живописный вид из-за заброшенности. Мы увидели пикап Кобба, едущий по саду к дому.

– Нужно возвращаться, – сказала Шона. – Мы должны их встретить.

– Как ты там сказала? Насчет «речных крыс»?

– Они вместе служили на флоте. Джаред, Кобб и остальные, – сказала она. – Хильдекрюгер.

– И они так себя называли? Это что, была банда или типа того?

– Так они называли себя во Вьетнаме, – сказала Шона. – «Речные крысы». Они патрулировали там реки и постоянно об этом болтали, обо всем дерьме, которое там пережили. Хильдекрюгер всегда говорил, что они умеют выживать. Овцы обречены, но крысы выживут.

Мы прошли к старому амбару, собирая полевые цветы. На верхнем ярусе еще хранилось сено, но мисс Эшли использовала амбар под гараж. Внутри стоял старый и пыльный дом на колесах марки «Виннебаго». Мы свернули к дому.

Джаред Байтак. Чарльз Кобб. И другие, как сказала Шона. Команда «Либры» умела выживать, по ее словам. Речные крысы. Они не овцы. Мы часто шутили, что самый главный персонал в КК ВМФ – это два десятка психиатров, работающих с теми, кто возвращается из «Глубоких вод». Глубины космоса и Глубины времени не существуют в реальности, и все созданные там убеждения строятся на зыбкой почве. Побывавшие в Глубинах времени астронавты КК ВМФ часто страдают навязчивыми идеями, реагируют на события, которые никогда не происходили и, возможно, никогда не произойдут. Многие из тех, кто побывал в Глубинах космоса, возвращаются опустошенными, их оглушают огромные просторы космоса. Все человеческие стремления – ничто по сравнению со звездами.

Мы поужинали в напряженном молчании, мы впятером сидели за кухонным столом, тишину прерывал лишь звон вилок о фарфор и чавканье. Рагу, кукуруза, которую лущила Шона, и хлеб. Николь молчала с самого возвращения и выглядела более подавленной, чем когда-либо, и я гадала – то ли она горюет по Джареду, то ли что-то случилось во время их отсутствия. Я пыталась похвалить стряпню, мисс Эшли и Шона улыбнулись в ответ, но Кобб ел быстро, уставившись в экран телефона, и раздраженно вышел из-за стола.

Я помыла посуду, а Шона ее вытирала, мисс Эшли поставила на стол кофе. День угасал. Я не знала, куда ушли Николь и Кобб. Я присоединилась к мисс Эшли за кофе, а потом вышла из дома. Вид был великолепный – дом и амбар выделялись в сгущающихся сумерках. Я прогулялась до дальней стороны дома и заметила Николь, она прислонилась к притолоке открытой двери амбара и курила «Парламент». В развевающемся белом платье и наброшенном на плечи пальто она казалась призраком.

– Вот и ты, – сказала она бархатистым голосом между затяжками. – Прости, что ушла. Сегодня я должна была побыть с тобой.

– Я и сама прекрасно разберусь, – ответила я. – Шона вполне мила, как и мисс Эшли. А ты как?

– Сегодня мы снова похоронили моего мужа.

Я подошла ближе, пожалев, что больше не курю, мне так хотелось выкурить одну сигарету на двоих и насладиться вечером.

– Ты никогда не говорила, как сильно по нему скучаешь, – сказала я.

– Иногда скучаю. Я начинаю думать о Джареде, а потом понимаю, что его больше нет, и думаю обо всем, что случилось, и каждый раз боль возвращается.

– Столько лет прошло.

– Ты когда-нибудь теряла близкого человека? – спросила она.

– Да.

– Ты забываешь все плохое, память пытается залечить прошлое. Годы не имеют значения, – сказала Николь. – Время просто идет. Время идет, и ты думаешь, что раны затянулись, но они открываются и болят, снова и снова.

Она отвернулась и уставилась в темноту. В последних угасающих лучах света ее глаза вспыхивали оливковым сиянием и придавали лицу кошачьи черты. Она выглядела испуганной, как будто была настороже, ожидая появления в ночи невидимых хищников. Алел закат, небо стало огненным озером. Николь снова повернулась ко мне, и сияние в ее глазах потухло, волшебство света исчезло.

– А как остальная родня? Они нашли утешение? – спросила я. – Я знаю, что ты не со всеми ладишь.

– Встряхни мокрую тряпку – и увидишь струйки воды, похожие на бриллианты.

– Не понимаю, – сказала я, но она пригвоздила меня взглядом.

Николь снова затянулась. Я глубоко вдохнула запах дыма и сладости.

– Все ты понимаешь. Я знаю, что ты это понимаешь, как никто другой.

Вода в невесомости, подумала я. Вода растекается сверкающими червячками – как бриллианты в желе. Но откуда она знает? Я попыталась вспомнить, не проговорилась ли днем, может, я как-то себя выдала, но нет, она не могла знать.

– Я старею, – сказала Николь. – И быстро. Иногда мне кажется, что я буквально слышу, как стареет мое тело. Я забыла, насколько мне нравилось это место, как медленно течет жизнь в саду. Каждый день я помогаю престарелым и вижу их смерть, это как накатывающие на берег волны, но здесь все течет так медленно. Это напоминает мне дом.

– Кению?

Она кивнула.

– Момбасу. Деревья, похожие на изумруды. Творения рук инженеров, все искусственное – орошение, прямые линии. Срываешь плод, и тут же вырастет новый, всего в избытке. В детстве я никогда не была голодной. Ровные ряды деревьев напоминают мне о доме. Я не скучала по нему, пока не поняла, что никогда больше не увижу.

– Ты можешь туда вернуться. Это же дом…

– Нет, моего дома больше нет. И никогда не было. Я уехала с ней, потому что отец познакомился с ней на приеме в нашей деревне, на приеме для экипажа «Либры», и он устроил так, чтобы я уехала вместе с ней.

«Либра». Это слово меня потрясло.

– Почему ты это говоришь? Коль…

– Хватит лжи, – сказала она, ее глаза пылали не то ненавистью, не то коварством. – Ты для меня – как послание в бутылке. Иногда бутылка разбивается и тонет в море, но иногда добирается до берега. Я не могу контролировать, какая из них.

Ее имя не значилось в списке экипажа, но Николь знала этот корабль. Она была на борту «Либры». Когда я с ней познакомилась, то считала ее просто завсегдатаем бара и наркоманкой. Я видела в ее жизни только то, что на поверхности, – «Доннел-хаус» и «Мэйриз», годы пьянства и таблеток и бесконечные смены в доме для престарелых, но она была на борту «Либры», ее жизнь освещали воспоминания о «Глубоких водах».

– Откуда ты это знаешь? Кто ты? – спросила я.

– Я окончила медицинскую школу, – ответила она. – Отец убедил ее, что я могу пригодиться. Он хотел для меня лучшей жизни. Я полюбила ее при первой же встрече. Она меня вдохновляла. Мне хотелось с ней улететь. В ней это было – людям хотелось следовать за ней. Мы все хотели за ней следовать.

– За кем?

– За коммандером Ремарк. Сорок семь человек в экипаже. «Либра» получил задание отправиться в галактики М-63[6] и М-51[7], Подсолнух и Водоворот. Задание на шесть лет.

Николь закурила новую сигарету, бросив тлеющий окурок в траву у амбара. Он вспыхнул оранжевой дугой и потух.

– Сначала мы полетели в М-51 и исследовали ее два с половиной года, переместились на Землю, в НеБыТь, для отдыха и пополнения припасов. Но Водоворот оказался пустым, и Ремарк приказала переместиться во вторую локацию, галактику Подсолнух, там мы и обнаружили чудо.

– Какое чудо? – спросила я.

– Жизнь. Мы нашли жизнь.

В будущем через Белую дыру проникнут похожие на эпидемию КТН, но во время одиссей по другим галактикам астронавты видели во вселенной только раскаленный газ и мертвый камень. Мысль о том, что «Либра» обнаружил жизнь на другой планете, была слишком грандиозной, во мне разгорелось пламя. Казалось, звезды над нами внезапно потеплели, перестали быть холодным небесным огнем и запульсировали жизнью, как бурно развивающиеся в капле воды микроорганизмы.

– Планета, покрытая жидкостью, – сказала Николь. – Углеродно-метановая атмосфера. Вроде ничего такого, что поддерживало бы разумную жизнь, но планета кишела ею. Это была маленькая планета, вращающаяся вокруг двойной звезды. Ее поверхность представляла собой океан с плавающими, как левиафаны, кристаллами, похожими на решетчатые конструкции, гигантские многогранники, ныряющие и выныривающие из чернильной жидкости. Когда кристаллы заметили нас, они запели. Знаешь, звук вроде того, когда проводишь пальцем по краю бокала. Ремарк назвала планету Эсперанса, то есть Надежда. Там была и суша, изрезанная фьордами, и я вошла в десантный отряд, нас было двенадцать. Три отряда. «Либра» остался на орбите, а мы в спускаемых модулях вошли в атмосферу. Двойное солнце было далеким и угасающим. Модуль трепали ветра, в воздухе было полно льда. Мы приземлились и устроили лагерь.

Мы все тренировались на имитациях других планет, как сооружать бетонные купола для временных жилищ, разворачивали лагеря в пустынях Аризоны и в арктических льдах, использовали самовоспламеняющиеся горелки и бездымные огни, я проводила ночи в скафандре с ограниченным запасом кислорода. Я никогда не спускалась на поверхность кристального острова или инопланетного океана, но нас к этому готовили. Николь побывала в ином мире. Я представила, как она разглядывает созвездия в незнакомом небе, как будто пытается расшифровать азбуку Брайля или иностранный язык.

– С нами были два «морских котика», Мерсалт и Кобб, – сказала Николь. – Высадился и Джаред, и ботаник Беверли Кларк, меня назначили ее помощницей. С нами была геолог Патрисия Гонсалес и биолог Нейт Куинн. Механиками на модулях были Эльрик Флис и Эскоу. Пилотами – Тамика Айфил, Такахаши и Джозефус Праварти. Мы находились почти в четырех миллиардах миль от солнц этой планеты. Мы назвали их Горелками из-за призрачно-голубого цвета. У планеты было три спутника, самый крупный – изъеденный кратерами гигант, нависающий над головой, почти как вторая планета, вращающаяся вокруг этой. Другие спутники вращались по своим орбитам и иногда были едва видны, самый мелкий делал два оборота, а гигант за это время как будто и не двигался с места. Мы с трудом отличали день от ночи из-за частых затмений, но даже самый сильный дневной свет выглядел сумерками. Почва оказалась мягкой слякотью, похожей на шпаклевку. И эта слякоть налипала на ботинки и скафандры, как тонкая кремневая пыль, мешая работе электроники. Связь с «Либрой» прерывалась помехами. Но красота этих холмов, ледяная синева океанов… Через два дня поверхность пошла под уклон, по ледовым полям мы спустились к болотистой местности. Это был наш первый контакт с местной формой жизни, полоской фауны на берегу океана – острой как бритва травой и гибкими растениями с закрытыми бутонами, стебли скорее серые, чем зеленые. Нечто с широкими листьями, похожее на лилии, волокнистый мох, расстилающийся по ледовой слякоти, и клочки тростника высотой с деревья за нашими спинами. И все это составляло единый организм в виде дуги, болото стало одним целым, создавшим нечто вроде геометрической формы. Как будто… как будто мы находились внутри невидимой структуры. И растения обвивали эту структуру, как плющ. Понимаешь?

Я представила, как десантный отряд пробирается по болоту, бродит среди этой фауны, будто туристы по собору.

– Кажется, да.

– Мы вышли к пляжу из металлической гальки, похожей на подшипники, вместо песка, а за ним – черный океан. Беверли Кларк стало не по себе, она с самого начала не горела желанием высаживаться на Эсперансе. Она боялась пересекать болото и запаниковала при виде океана. У нее началась истерика, она говорила, что океан хочет нас поглотить, называла океан ртом планеты. Ее страх заразил Куинна и Флиса, они заявили, что не понесут оборудование дальше, просто отказались. И вот мы очутились среди бурлящей жизни и затеяли склоку. Кобб решил, что мы будем спать посменно, чтобы отдохнуть, прежде чем вернемся в базовый лагерь и на «Либру». Тем временем остальные собирали образцы, наполняли пробирки жидкостью из океана, собирали почву, минералы, отрезали кусочки листьев. Мы пытались раскрыть бутоны, но они не поддавались. Мы хотели выкопать крупные растения вместе с корневой системой, но Беверли Кларк и Патрисия Гонсалес набросились на остальных.

– Они сошли с ума, – сказала я. – От потрясения.

– А потом три спутника сошлись вместе, друг над другом, устроив затмение. Их совместное притяжение было ощутимо, возникла легкость, к ним буквально притягивало, как будто дергают за привязанную к груди ниточку. И океаны отозвались мощным отливом, отступив от берега вслед за притяжением спутников. По мере отступления океана обнажалось дно, покрытое лишайником, светящимся ковром, растущим в бороздах, уходящих глубже в океан. Там были стекловидные камни, которые изгибались лавой в воде, а еще дальше мы увидели сверкающие как бриллианты кристаллы. Вода отступила так далеко, что обнажила одного из левиафанов, чьи звенящие тела мы видели сверху, точнее, кристаллическую структуру левиафана. Он находился в отдалении, но выглядел скорее структурой, чем телом, те же формы, что и растущие здесь растения, а может, когда-то он имел тело, а потом превратился в кристалл. Не знаю, как… Я не нахожу слов… Кристаллическая форма вроде пересекающихся бриллиантов, пирамиды внутри пирамид. Фрактал. Но что самое потрясающее, все закрытые бутоны растений в болоте и на берегу ответили на притяжение спутников, цветы раскрылись и показали винно-красные пестики и длинные мерцающе-синие лепестки. На этот сияющий цвет почти больно было смотреть, приходилось прищуриваться.

– Твое ожерелье, – догадалась я. – Синий лист.

– Держи.

Николь сняла сверкающее синее ожерелье и протянула его мне. Я взяла его в ладони, словно человеческое сердце, дрожа при мысли о том, что держу инопланетную жизнь. Я присмотрелась получше и заметила в синеве прожилки, спрессованный лепесток по-прежнему излучал свет.

– Боже мой, – сказала я. – Боже мой.

Но мне было не по себе от ожерелья в руках. Я вернула его Николь, и она сунула его в карман, синий свет померк.

– Все цветы открылись, – продолжила Николь. – И в болоте, и на берегу, и на дне – обнажившийся песок превратился в цветущее поле. И пока мы наблюдали, их споры, или пыльца, поднимались к спутникам, словно пушистый свет, как сине-золотой дождь, только в обратном направлении. И тогда… тогда с Квинном что-то случилось. Квинн закричал. Мы уставились на него, стоя на этом цветущем поле, а вокруг поднимались споры. И споры тонули в нем, проникали через скафандр в его тело, он будто поглощал синие огоньки. Его глаза под шлемом налились кровью и вылезали из орбит, а потом шлем отскочил, скафандр стянуло с тела, и Квинн поднялся на несколько футов над поверхностью – голый, руки и ноги раскинуты в стороны, кожа горела инопланетным свечением. Все это произошло так быстро, что я закричала. По крайней мере, думала, что закричала. Его шея разошлась, как по шву, и из него хлынула кровь, превратив воздух в кровавую пелену, потом так же по швам разошлись его руки и ноги, и за несколько минут из него вытекла вся кровь. Тело съежилось, но капли еще висели вокруг, как туман. Потом с него слезла кожа, с ладоней она сошла как перчатки, с рук – как рукава, с груди – как длинное пальто. И развевалась в воздухе шарфом. Сам Квинн тоже плыл по воздуху, облако плоти и белых сухожилий, а в его груди возникла похожая на глаз полигональная структура, через которую я видела какое-то другое место, словно в Квинне открылся портал, другой ледяной пейзаж, а за ним еще и еще. Я смотрела сквозь Квинна, но чувствовала, будто и на меня что-то смотрит. Как будто что-то потянулось ко мне через него и дотронулось до меня. Его тело развалилось на части, скелет отделился, и вскоре он превратился в контур из нервов и вен, словно сделан из кружева. Все внутренние органы выстроились в воздухе в виде куба, каждый на виду.

Николь застонала, как спящий пес, и закатила глаза к вечернему небу. Я чувствовала слабость и думала о тишине вселенной и о звенящих кристаллах. Николь видела тело, повисшее в воздухе, как вскрытый труп на столе в прозекторской. Обрывки его кровеносной системы, нервная система, влажные легкие. Я окоченела от страха. Слезающая с тела кожа, висящие в воздухе мышцы: zygomaticus major, depressor anguli oris, orbicularis oculi, orbicularis oris[8]. Как на вскрытии.

– Следующей стала Беверли Кларк. Она с криком побежала, но поднялась в воздух и развалилась на части. И все ее куски образовали фрактал. Мы бежали через туман из ее крови, мы все обезумели. Внутри у меня все горело, и мозг, и глаза превратились в пламя, кожа полыхала. Такахаши завопил, а потом набросился на Патрисию Гонсалес и забил ее до смерти, разломал ее шлем и молотил ее, пока она задыхалась. А я больше не могла выдержать этот огонь. Мне хотелось умереть, что угодно, лишь бы прекратить эту боль. Я хотела войти в черный океан и утонуть, но Джаред, мой Джаред, тоже кричал и горел, и пытался меня убить.

– Он стал другим, – сказала я. – Это место свело его с ума, превратило в убийцу.

– Только Кобб и Мерсалт сохранили разум, – сказала Николь. – «Морские котики» нас спасли. Они сумели сохранить разум, потому что их тренировали. Кобб оттащил от меня Джареда. Как-то с ним справился. А Патрик поднял меня, и я услышала его голос словно сквозь слой воды, но поняла смысл слов: «Беги, беги». Мы бросили Такахаши, а Эскоу побежал в океан и там исчез. Флис был не в себе, но мы взяли его с собой, его нес Кобб. Тамику Айфил мы потеряли в базовом лагере, но остальные взлетели в спускаемом модуле. Мы стянули с себя скафандры, царапая кожу – наши тела горели. Мы пришвартовались к «Либре», и Ремарк отошла от этой планеты подальше. Мы слышали кристальный звон, а космос вокруг стал ломким, как лед, и сверкал, словно бриллиантовая пыль. Ремарк включила Б-Л-двигатель, прежде чем все пространство вокруг не успело заледенеть, и мы совершили переход, но эта штука последовала за нами.

– Какая штука?

– Белый свет. Он шел в отрицательной энергии выхлопного следа Б-Л-двигателя, эту отрицательную энергию астронавты называют линиями Казимира. Ремарк снова и снова совершала переход, но белый свет всегда был над нами, всегда нас окружал. И у нас кончались припасы…

– И вы полетели на Землю, – сказала я, сообразив, что Николь описывает рождение Рубежа.

– В далекое будущее. Мы полетели в далекое будущее, через тысячи лет, в надежде, что нам поможет цивилизация с превосходящими технологиями, но когда мы приземлились, то появился белый свет, став вторым солнцем. Мы видели уничтожение человечества. Видели, как люди бегут в море и тонут, а другие висят в воздухе. Мы видели людей, чьи рты наполнены серебром. Ремарк перемещалась в другое будущее, но белое солнце сияло на каждом небе, отравляло все его варианты.

Я представила огонь, пожирающий небеса бесконечных вариантов Земли. Представила сияющую, как глаз мертвеца, Белую дыру.

– Ремарк все поняла, – сказала Николь. – Она собрала экипаж в кают-компании, единственном месте, где могла поместиться вся команда. Она рассказывала о пространстве Эверетта, что когда мы путешествуем в будущее, называемое пространством Эверетта, то создаем его собственным присутствием, собственным опытом. Она сказала, что если мы покончим с собой, если мы себя убьем, то все, что мы видели и открыли, умрет вместе с нами. Мы можем переместиться в другое будущее и покончить с собой, и тогда все, что мы видели и испытали на борту «Либры», перестанет существовать. «Твердая земля» никогда не узнает об Эсперансе, планета останется ненайденной, потому что если нас не станет, то получится, что мы ее и не открывали. Мы спасем человечество. Она сказала, что запустила процедуру, создающую каскад отказов в Б-Л-двигателе, и его взрыв уничтожит нас и все, что мы обнаружили. Сказала, что это будет безболезненно.

– Но вы отказались.

– Хильдекрюгер не хотел умирать. У Ремарк были сторонники – Хлоэ Краус, отвечающая за вооружение, и другие. Но гораздо больше людей прислушалось к Хильдекрюгеру, и они присоединились к нему, когда Ремарк приказала нам покончить с собой. Он собрал их вокруг себя.

– Мятеж.

– Я невиновна. Невиновна во всем, во всем, что случилось и случится. Во время боя я спряталась в комнате жизнеобеспечения, а когда услышала, что он приближается, укрылась в карцере, там никто бы меня не нашел. Ты не помнишь? Много лет назад мы с тобой виделись.

– Что? – смутилась я. – Нет, это невозможно. Как я могу такое помнить?

– Нет времени на ложь, Кортни, – сказала она и глубоко затянулась сигаретой. – Нужно уходить отсюда. Забери свои вещи и…

– Расскажи, что случилось с Ремарк.

– Они убили всех, сохранивших верность Ремарк. Схватили ее. И перерезали ей горло на глазах у остальных, а те приветствовали ее смерть. Они ее убили. Ее убил Хильдекрюгер. Они обступили тело, и все участники мятежа забрали с нее все ценное. Меня пощадили, потому что я была женой Джареда. Всех остальных убили, но не меня. Я невиновна.

– Что произошло с кораблем? – спросила я. – Вы вернулись назад и привезли с собой Рубеж. Но что произошло с «Либрой»?

Глаза Николь увлажнились, мелькнули воспоминания, на мгновение исказив ее лицо. Она схватила меня за руку.

– Я знаю историю о призраках в лесу, которые предшествуют жизни, как будто душа рождается прежде тела. Эти души живут, как и тела, но тела всегда на два шага позади.

Вдалеке мелькнул фонарик, где-то у сада. Кто-то нас искал.

– Нужно уезжать, – сказала Николь. – Подожди здесь, я за тобой вернусь.

Она ушла в ночь, и белая одежда казалась пятном лунного света, пока ее не поглотила темнота.

– Подожди, Николь. Николь…

В воздухе еще висел дым от ее сигареты. Они убили Ремарк, так она сказала, и мое сердце заколотилось. Влажная тряпка, вода, похожая на бриллианты. Я поняла, что осталась одна. Сумерки сгущались, остался лишь свет в доме, не считая красной полоски на горизонте. Мисс Эшли что-то пекла, из дома плыли ароматы яблок и специй. Похолодало, а я не надела жакет. Я поежилась, подумав о похожих на дождь спорах, о вскрытых в воздухе телах. Я думала о «Либре». Мятеже…

Мерцание фонарика приблизилось и осветило лужайку, траву у амбара.

– Кто здесь? – спросила я.

– Тише, – раздался голос Шоны. Она погасила фонарик. – Стой.

– В чем дело? – спросила я, но она не ответила, пока не подошла совсем близко, чтобы понизить голос до шепота.

– Они собираются убить тебя ночью. Тебе нужно уходить.

– Кто? О чем ты вообще?

Но внутри у меня запульсировал адреналин, а зубы клацнули.

– Не возвращайся в дом. Беги вон туда, – сказала Шона, развернув меня к саду. Она на секунду включила фонарик и посветила вперед, на землю. – Иди прямо между рядами деревьев и выйдешь к дороге, мы ходили туда сегодня. Иди по дороге, подальше от дома.

– Объясни мне, что происходит.

– Шэннон Мосс, – сказала Шона. – СУ ВМФ.

Услышав собственное имя, я была ошарашена: меня раскрыли. Я припомнила лицо Шоны, ее темные глаза, но нет, я никогда ее прежде не видела. Откуда она узнала?

– Я не…

– Они тебя опознали. Сегодня днем, когда Кобб и Николь уезжали, они, видимо, встретились с Хильдекрюгером. У них есть имена агентов, которые занимались расследованием их дела в течение многих лет. Кобб проверил. Они нашли Кортни Джимм, но я знаю, кто ты на самом деле. Тебе нужно уходить. Как доберешься до дороги, я организую машину.

– Они с «Либры»? Кто еще в курсе?

– Я не знаю, что за «Либра», – сказала Шона. – И не знаю, над чем ты работаешь. Я занимаюсь контртеррористическими операциями в Штатах.

– Кто ты?

– ФБР. Пошли.

Мысль, что я могу здесь умереть, висела над головой и хлопала по ней крыльями. Когда Шона отправилась обратно в дом, я побежала в сад. Я старалась контролировать дыхание, как меня учили, пыталась взять себя в руки, несмотря на страх, пыталась подумать. Лоб и спина взмокли от холодного пота. Я пробежала перед фасадом дома, по освещенному пятачку лужайки, и спустилась к некошеной траве, и тут услышала крик. Я споткнулась и упала, а потом оглянулась в сторону дома. На фоне красного свечения заката на горизонте вырисовывались силуэты остроконечных крыш дома и амбара. Крик не прекращался, пронзительный вопль на самых высоких нотах, предсмертный крик.

Беги. Вставай, Шэннон. Беги…

Я помчалась вниз, к саду, а потом между деревьями, стараясь не споткнуться. Деревья смыкались над моей головой, с неба светили звезды, земля под ногами будто светилась, лунный свет отражался от ковра лепестков. Как я ни торопилась, но все равно услышала позади тяжелое дыхание, топот ног и хруст ломающихся веток – кто-то бежал вниз по холму. На меня метнулась темная тень. Он прижал меня к земле. Под его весом из моих легких вышел весь воздух, я не могла вздохнуть.

Он колотил меня – плечо, лоб – но по касательной. Кулаки Кобба обладали сокрушительной силой. Если бы он меня достал, то сразу вырубил бы, но темнота работала на меня. Я увернулась, и когда он снова рухнул на меня, то не сумел пригвоздить мои руки. Он замахнулся, кулак врезался мне в глаз, как кирпич. Оглушенная и ослепленная, я вцепилась в него, прижав голову к его подмышке, чтобы он не мог как следует замахнуться.

Он ударил меня по спине. Я переместила захват и нашла его ремень с ножнами и рукоятку ножа. Он молотил меня по спине, и я чувствовала удары по почкам, но стоило ему ослабить напор, чтобы найти лучшую позицию, как я выдернула нож и вонзила его через рубашку в мягкий живот. Кобб дернулся, и я пырнула его в подмышку. Он охнул, его хватка ослабела. Он выпустил меня, но я не отстала и полоснула его ножом по горлу. На меня брызнула теплая кровь, прямо в лицо. Кобб захлебывался кровью. Он покачнулся и растянулся на земле. На несколько мгновений он непонимающе уставился на деревья.

Что там говорила Шона? Машина… ФБР. Сад закончился, я оказалась на дороге и увидела далекие фары. Машина тронулась и остановилась в нескольких ярдах. Я стояла в лучах фар, а с меня стекала кровь Кобба. Со стороны пассажирского сиденья вышла блондинка небольшого роста с крупными голубыми глазами, фарфоровая куколка в джинсах и ветровке.

Она вытащила оружие.

– Брось нож… Давай…

Я бросила нож на землю.

– Где Вивиан? – спросила она.

– Не знаю. Я не знаю никакой Вивиан. Женщина по имени Шона…

– Пошли, – сказала она и подтолкнула меня к задней двери джипа. За рулем сидел мужчина с коротким ежиком на голове. Он завел двигатель. Сад был уже далеко позади, когда женщина наконец спросила:

– Вам нужно в больницу?

Я взглянула на себя в зеркало заднего вида – вся залита кровью.

– Кровь не моя. Мне тоже досталось, но обойдусь без больницы. – Левый глаз, в который ударил Кобб, пульсировал с каждым сердцебиением, и я поняла, что смотрю только одни глазом. – Нужно просто привести себя в порядок.

– Мы где-нибудь остановимся, – сказала женщина.

– Вы кто? – спросила я.

– Специальный агент Цвайгер, – ответила она, показывая удостоверение. – ФБР.

– Иган, – представился водитель.

– Позвоните начальству, – попросила я, забрызгав кровью все сиденье – наверное, прикусила язык в драке. – Скажите, что у вас «Сизая голубка». Черт, мой глаз. Что у меня с глазом?

– Распух и закрылся, – сказала Цвайгер. – Как только выберемся, кто-нибудь вас осмотрит.

Никогда мы не выберемся. Мы в аду, а Белая дыра – наше мертвое солнце. Я была так вымотана, что просто заплакала. Рот наполнился кровью, я проглотила ее. Кровь Кобба на коже стала холодной. Иган свернул к аптеке, где Цвайгер купила бинты и неоспорин. Она села ко мне на заднее сиденье, а Иган вышагивал снаружи, ругаясь с кем-то по телефону. Цвайгер промыла мои порезы спиртовыми салфетками, вымыла мне лицо. Мягко, по-матерински. Когда она наклонилась ближе, я уловила запах пудры и помады. Я поморщилась, увидев свое отражение в зеркале заднего вида при включенном освещении – закрытый глаз раздулся и стал желто-фиолетовым. Цвайгер залепила его широким бинтом.

– Ну вот, – сказала она.

– Куда мы едем? – спросила я, когда Иган вернулся на дорогу. Мы ехали уже больше часа, пересекли Западную Виргинию и оказались в Пенсильвании.

– Вы не из ФБР, – сказал он.

– СУ ВМФ. Что вы расследуете?

– Подозреваемых в терроризме на территории Штатов, – ответила Цвайгер. – Как я понимаю, у вас те же интересы. Вивиан наверняка раскрыла себя, чтобы вывести вас оттуда. Мы потеряли с ней контакт.

Чьи крики из дома я слышала, перед тем как побежала? Кобб застал Шону врасплох. Или Вивиан? Убил ее? Я отбросила эту мысль. Стекла были затемнены, но я видела освещенные знаки и сумела определить, где мы находимся. Коннелсвил, Юнионтаун. Сороковое шоссе, холмистый пейзаж с деревьями и кустарником, иногда встречались небольшие торговые центры.

– У кое-кого из этих людей связи с местными резервистами, – сказал Иган. – Вас интересует это?

– Терроризм в Штатах, – сказала я.

Цвайгер молча смотрела в окно. Я видела ее отражение, написанную на лице неловкость, словно она только что была свидетелем семейной сцены.

– Я поговорил с начальством, – сказал Иган. – Мы это выясним.

Иган свернул на парковку у мотеля «Голубая гора», всего с десяток сгрудившихся домиков под низкими скошенными крышами, из освещения только неоновая вывеска «Свободные номера» и ярко-красный автомат, продающий газировку, гудящий между двумя домиками в центре. На парковке стояла только одна машина, старый серебристый седан у офиса. Внутри седана горел мягкий свет. Там явно кто-то сидел, но Иган проехал мимо, и свет в седане померк.

– Тут нечего выяснять, – сказала я. – Скажите, что у вас «Сизая голубка». Остальное будут решать ваш босс и директор СУ ВМФ.

– Как зовут директора СУ ВМФ? – спросил Иган, остановившись у домика номер три. Я не могла ответить, и он знал, что я не знаю ответ. Иган вылез из машины и потянулся.

– Подождите секунду, – сказал он.

Он отошел к автомату с газировкой и снова стал говорить по сотовому. Звонок был коротким, и когда Иган закончил, то отпер домик номер три и вошел внутрь. Секундой спустя за тяжелыми шторами зажегся свет.

Что-то не так. Иган наверняка позвонил начальству, наверняка упомянул «Сизую голубку» и либо не поверил, что я из СУ ВМФ, либо ФБР точно знает, кто я. Иган и Цвайгер, видимо, отведут меня в ту комнату, зададут несколько вопросов, а потом отпустят. Или никогда не отпустят. Даже если Иган и Цвайгер не знают, кто я, их начальство может знать. И это начальство, прослышав про «Сизую голубку», могло приказать допросить меня здесь и запугать. В Америке существуют тюрьмы, о которых не знает общественность, – никаких обвинений, никакого суда, бабочка под стеклянным колпаком. Меня могут держать там, чтобы они сами не исчезли вместе со мной. Я подергала дверцу машины, но она была заперта, а ручки сняты.

– Не делайте этого, – сказала я Цвайгер. – Вы не понимаете, что делаете.

– С вами все будет в порядке, – сказала она.

– Весь гребаный мир погибнет, если я отсюда не выберусь. Позвоните на аэродром Аполло-Сусек, поговорите со специальным агентом Уолли Ньоку.

– Мы просто побеседуем, – сказала Цвайгер. – Все проясним. Успокойтесь, иначе мне придется вас связать.

«Убить ее. Убить и забрать машину», – подумала я. Но Цвайгер вышла и открыла мою дверцу. Я взвесила варианты: может, я и сумею от нее удрать, даже с моей ногой, но бежать все равно некуда. Я вышла из машины. Я могла бы закричать. Кто-то сидит в серебристом седане, и он мог бы вызвать полицию, если я закричу. Цвайгер взяла меня выше локтя. Она провела меня к домику номер три, словно заключенную.

– Не нужно этого делать, – сказала я. – Отпустите меня. Если вы меня не отпустите, все, что вам дорого, погибнет, откроется дыра, Белая дыра, и все погибнет…

– Хватит, – огрызнулась она.

Дверь у водительского сиденья седана распахнулась, и из машины вышел пожилой мужчина. Чернокожий, с похожими на войлок волосами и в дождевике поверх серого костюма.

– Помогите! – крикнула ему я. – Позвоните в полицию! На помощь!

– И что это доказывает? – сказал он, нерешительно направившись к нам, одной рукой он еще держался за машину.

– Иган, иди сюда, – позвала Цвайгер, увидев мужчину. – Полицейская операция, – сказала она. – Не приближайтесь.

Было что-то знакомое в его походке, а когда он подошел поближе, я его узнала: Брок. Он похудел, мышцы размягчились. Как только из домика появился Иган, Брок стал двигаться быстро и уверенно.

– Брок? – спросил Иган. – Откуда ты взялся?

Брок сунул руку под пиджак и вытащил пистолет из кобуры на ремне. Он нацелил оружие и шагнул к Игану. Тот поднял руки и сказал:

– Билли.

Брок выстрелил. Иган согнулся, прижав руки к животу, издал гортанный стон и рухнул на обочину.

Цвайгер потянулась за оружием, но Брок уже повернулся к ней и выстрелил в шею. Цвайгер с воплем упала, из ее рта с хрипом вырывалось дыхание. Она схватилась обеими руками за горло, но между пальцами пульсировала кровь, рот открылся в агонии.

Иган пополз к освещенному домику, за ним тянулся кровавый след кишок. Брок приставил дуло к голове Игана и выстрелил. Тот поник. Я посмотрела на Цвайгер, но ее глаза уже потускнели. Я потянулась за ее пистолетом, но Брок повернулся ко мне, направив оружие мне в грудь.

– Брок. Прошу тебя.

Он выглядел как одержимый, будто не владел собой. Его лицо исказила судорога. Смех был похож на лай.

– Что я наделал? Боже, Господи Иисусе, что я наделал? – Он посмотрел на тело Игана и сказал: – Вставай. Давай, Иган. Скажи что-нибудь. Скажи, что все в порядке. Господи, что я наделал? – Он убрал пистолет в кобуру и встал над Цвайгер. – У нее был ребенок. – Потом он, похоже, вспомнил о моем присутствии и спросил у меня: – Что я наделал?

– Все хорошо, Брок, – сказала я, пытаясь его успокоить. – Все будет хорошо.

Он схватил меня за подбородок, повернул мое лицо к свету из автомата с газировкой и внимательно меня рассмотрел.

– Что ты доказываешь? – спросил он и уставился на меня тяжелым взглядом, как будто проник бы внутрь, если б мог.

Что-то его вспугнуло, какой-то звук, которого я не услышала. Он вздрогнул и потащил меня через парковку к своей машине. Брок втолкнул меня на пассажирское сиденье и поспешил за руль.

– Нужно свалить отсюда. – И Брок дал задний ход, чтобы выехать на шоссе. – Я знаю, кто ты, – сказал он, разогнавшись сначала до шестидесяти, а потом до восьмидесяти. – Скоро нас начнут искать. Нужно было затащить трупы в дом. Я не подумал. Я ни о чем не думаю. Нужно было их переместить. Я не в состоянии думать.

– Не знаю, кем ты меня считаешь, – сказала я, – но это…

– Не ври мне, мать твою, – рявкнул он, вытаскивая пистолет, и прижал ствол к моей щеке. Я отпрянула, коснувшись ухом окна. – Я мог бы тебя убить, а если я тебя убью, то все это исчезнет, верно? Все просто исчезнет, да? Иган и его напарница, как будто я их и не убивал, да? Это так? Отвечай!

– Прошу, опусти оружие, – сказала я. – Опусти его, и мы поговорим.

– Говори. Говори сейчас же, мать твою!

Перед нами скользила дорога, фары высвечивали черный асфальт. Ствол пистолета больно впивался в щеку.

– Я не хочу умирать вот так, – сказала я.

– Ты можешь изменить то, что случилось? – спросил он. – Ты же для этого здесь? Чтобы все поменять?

– Что, по-твоему, я могу изменить? Прошу тебя, опусти оружие. Пожалуйста…

– Инфоцентр. Когда атаковали инфоцентр, я потерял Рашонду и девочек. Шэннон, я потерял своих прекрасных дочек, моих дочек…

– Убери пистолет, и поговорим. Пожалуйста, опусти оружие.

Брок опустил пистолет. Его руки тряслись. Он сунул оружие в кобуру. Я по-прежнему прижималась к окну, слезы затуманили зрение. Вся его семья тогда лежала на полях вокруг здания, под белыми простынями. Они, наверное, вдохнули зарин и умерли мгновенно. Я представила тело его жены. Представила детский сад инфоцентра с мертвыми детьми.

– Люди, которые их убили, считали, что борются с концом света, – сказал Брок. – Вот почему погибли моя жена и девочки. – Он захлебнулся рыданиями. – Почему они погибли? И вот через столько лет явилась ты. И совершенно не постарела.

– Мне жаль. Сочувствую тебе и сожалею о всей боли, которую ты перенес…

– Ты здесь, чтобы расследовать дело инфоцентра, – сказал Брок. – Чтобы спасти все те жизни.

Патрик Мерсалт. Его имя выглядело малозначительным, одна жизнь по сравнению с тысячами. Что мне сказать Броку? Могу рассказать ему про «Либру» и про Рубеж. Могу рассказать, что Рубеж появляется во всех вариантах будущего и убивает всех живущих, всех, кто мог бы жить в мире, убивает все возможности в каждом возможном будущем.

– Я могу спасти твою семью, – ответила я. – Я хочу ее спасти, хочу спасти Рашонду. Давай поговорим.

Брок остановился на заправке с круглосуточным магазином у пятьдесят первого шоссе, не доезжая до Бель-Вернона. С помощью влажных салфеток из его бардачка мы отмыли с себя кровь, как могли. Но я все равно накинула дождевик Брока, чтобы прикрыть заляпанное кровью платье. Выглядела я как персонаж из фильма ужасов. В кафе самообслуживания в этот час было пусто. За стойкой работали девушки-подростки, блондинка и брюнетка, они листали «Хастлер», смеялись и слушали за прилавком радио. Я привела себя в порядок в туалете, вычесала запекшуюся кровь из волос, помыла руки и лицо жидким мылом.

Брок дожидался меня за столиком кафе, который не было видно из-за прилавка. Я села рядом. От возраста и горя он как-то уменьшился в размерах. Вокруг глаз и губ пролегли глубокие складки, волосы напоминали сигаретный пепел.

– Мне велели вообразить состоящую из дверей стену, – сказал Брок. – сказали, что если я буду падать сквозь пространство на эту стену, то провалюсь сквозь одну из них. Через какую я пройду, таким и станет будущее. Разные двери – разные варианты будущего. Разные версии.

– Кто тебе это сказал?

– Мне пришло это в голову после инфоцентра, после похорон. Мы с Нестором иногда говорили о тебе. Ты работала в инфоцентре. Я гадал, погибла ли ты там, как моя семья. Когда ты исчезла, я решил, что, наверное, погибла. А еще я думал о Глубинах космоса и Патрике Мерсалте. А потом увидел кое-что в новостях, когда Космическое командование ВМФ поглотила другая организация. Пропахшие нафталином проекты, которые не имеют значения ни для кого, кто не ищет специально, всякая фигня вроде китайских спутников и направленных на Луну лазеров, но мне захотелось разузнать больше. Я стал задавать вопросы. Не мог все это бросить. И однажды утром я получил сообщение от директора чего-то там, он назначил мне встречу в ресторане «Тиджей» в Силвер-Спринге, в Мэриленде. Бюро подцепило на крючок одного физика, работавшего в исследовательской лаборатории ВМФ, у нас имелись доказательства, что он получил секретные сведения от сенатского комитета по вооруженным силам и использовал военные секреты, чтобы открыть собственную компанию, «Фейзал системс». Медицинские технологии, лекарство от гребаного рака, и все получено из засекреченных материалов. Мы на него надавили, и он раскололся. Так мы и узнали о «Глубоких водах». Так я вошел в круг посвященных. Мы пообедали вместе, и тот тип заявил, что совсем еще молод, летом ему исполнится только сорок два, но он был совсем стар, Шэннон. Он показал мне свидетельство о рождении и прежние водительские права. Он работал в «Фейзал системс» над средством от рака, но знал абсолютно все о КК ВМФ. Он рассказывал о квантовой пене и кротовых норах, а когда я не понял, велел представить стену из дверей.

– Это можно сравнить с венчиком для взбивания, – сказала я.

– Что именно?

Я вышла из-за стола, заглянула за прилавок и пошарила в ящиках. Ложки, полиэтиленовая пленка на ролике, старые тряпки. Венчик я нашла на крючке над раковиной.

– Венчик, – сказала я, вернувшись к столу. – Так учил меня инструктор.

Я взяла венчик и показала на конец ручки.

– Начало времен. – Я провела пальцем по ручке. – Вся история, известное прошлое. А это – настоящее, – показала я на другой конец ручки.

– А потом ты наталкиваешься на стену с дверями, – сказал он.

Я дотронулась до каждого стержня венчика.

– Варианты будущего. Представь, что число стержней у венчика бесконечно.

– А здесь что? – спросил Брок, указывая на конец венчика, где петли всех стержней накладывались друг на друга, собираясь вместе.

– Рубеж.

– И что это?

– Конец света.

– Ладно, – сказал он, приложив руки к губам. К нему вернулась жизненная сила и лихорадочная энергия. Взгляд, казалось, хватался за разные идеи, как утопающий хватает ртом воздух. – И где же находится… это? – спросил он, указывая на конец ручки, символизирующий настоящее.

– Март 1997-го.

Лицо Брока расплылось в полубезумной ухмылке, глаза вспыхнули таким огнем, что я испугалась.

– И ты… прибыла сюда? Прилетела? Ты астронавт, верно? И Мерсалт был астронавтом. Помнишь, я спросил тебя, не астронавт ли он, а ты и глазом не моргнула. Не моргнула, потому что сама такая же, да? Путешествуешь во времени…

– Собственно говоря, я не знаю, здесь я или еще там. Это называется «когерентная суперпозиция», но я никогда не была сильна в математике. В 1997-м ты жевал лакричную жвачку.

Он засмеялся, хотя звучало это как плач.

– Я бросил. Та лакричная жвачка была итальянской. Я покупал ее в иностранном магазине упаковками. Только там была достаточно крепкая лакрица, окрашивала и слюну, и зубы, и язык в черный цвет. Но в тот день, когда это случилось с инфоцентром, я обезумел, потому что знал – они погибли, вся моя семья, я просто знал, что они погибли. Я прорвался сквозь охрану и побежал между рядами тел, поднимая белые простыни с лиц, и каждый раз ждал, что увижу моих девочек, но это были незнакомые лица, мертвые лица. Я так и не увидел девочек, так и не прикоснулся к ним. Все это время я жевал лакрицу, на нервах, но на следующее утро сунул ее в рот, и запах напомнил мне о лицах тех мертвецов. Я ее выплюнул.

– Ты до сих пор ищешь своих девочек. Думаешь, что сумел бы им помочь, если бы нашел.

– Почему сейчас? – спросил он. – Почему ты появилась сейчас?

– Я не могу это контролировать, – объяснила я. – Это как определенные природные формы – морские раковины, спиральные формы галактик. Снежинки, узор из семян в сердцевине подсолнуха и так далее. Одинаковый повторяющийся паттерн. Лист папоротника и как стекает вода в туалете.

– Фракталы. Повторяющийся узор.

– Вот так и квантовая пена, – сказала я. – У нее та же форма. Есть некоторые цифры, определяющие эту форму, они называются числа Фибоначчи, они определяют все природные формы. Я могу улететь в более далекое будущее или ближайшее, но по протоколу для большей части расследований мы отправляемся примерно на девятнадцать лет вперед, на шесть тысяч семьсот шестьдесят пять дней. Я прибыла в надежде, что правда сама по себе вышла наружу. Я расследую смерть Патрика Мерсалта и убийство его семьи.

– Почему? Почему именно его? Чем так ценна его жизнь? – спросил Брок, но он не желал слушать мой ответ о «Либре» или Рубеже, он погрузился в себя. Через мгновение он добавил: – Тот физик сказал, что ему нравится мое общество, нравится говорить с человеком, который хочет ему верить, а еще сказал, что хочет мороженое на десерт. Рядом с «Тиджеем» было кафе «Баскин-Роббинс», мы пошли туда и съели по мороженому. Все это лишь теории, так он сказал. Может, он меня дурил, но когда мы собрались уходить, он добавил, что если я когда-нибудь встречу путешественника во времени, то должен его схватить, надеть на него наручники и запереть в одиночке. В тюрьме особо строго режима. Держать его там, а ключ выбросить, но как можно дольше сохранять ему жизнь и здоровье, потому что как только он умрет или вернется обратно через ту стену дверей, обратно в реальное настоящее, вся моя жизнь, все воспоминания, все люди, которых я когда-либо знал, каждый атом в существующем мире, все это исчезнет.

– И глазом моргнуть не успеешь.

– Исчезнет, – повторил Брок.

– Это называют «Бабочка под стеклянным колпаком», такое случается с людьми вроде меня. Их запирают в будущем люди, которые не могут смириться с пониманием, что на самом деле не существуют.

– Но что произойдет, если я вернусь обратно вместе с тобой? Ты можешь вернуть меня обратно?

– Могу, – ответила я, зная о подобных случаях, о полулегальном положении тех, кого привезли из будущего корабли КК ВМФ, о странной жизни этих двойников, которых мы называем дублями.

– Я снова увидел бы ее, – сказал Брок. – Моих девочек. Я мог бы… Мог бы их обнять, да?

– Ты лишь внесешь боль и сумятицу. Только их испугаешь. Они увидят тебя сегодняшнего, старого человека, напоминающего отца. Твоя жена будет шутить, что ее муж Уильям Брок выглядел бы так же, когда состарится. Если ты пойдешь домой, то встретишь своего двойника. Семья не захочет тебя видеть. Ты станешь дублем Уильяма Брока, но не Уильямом Броком. Задай себе вопрос – как сильно ты их любишь? Ты по-настоящему любишь свою жену Рашонду? У нее уже есть муж. Ты по-настоящему любишь своих дочерей? У них уже есть отец.

Брок гортанно закашлялся, то ли от безумного смеха, то ли задохнулся от горя. Он вытащил свой «глок», из которого уже убивал сегодня вечером. Брок наставил его мне в грудь, и у меня екнуло сердце. Если он выстрелит, то кровь не остановить.

– Я могу устроить тебе тут комфортную жизнь, – сказал он.

– Иган и Цвайгер как раз собирались мне ее устроить?

– Они не знали, кто ты, – сказал Брок. – А кое-кто знает. Один мой коллега, Уитакер. Он приказал допросить тебя и упечь за решетку. «Сизая голубка», так он сказал. Иган и Цвайгер собирались тебя задержать, но не знали, кто ты. Как ты там говорила? Бабочка?

– Бабочка под стеклянным колпаком.

– Забавно. Несколько месяцев назад мне звонил Нестор. Вот уж сюрприз. Как снег на голову. Я много лет ничего не слышал о Несторе. Он сказал: «Я только что видел Шэннон Мосс, можешь в это поверить? И она не постарела ни на день». Тогда я понял, что должен тебя найти. Должен найти. Я попросил его с тобой связаться, но он заявил, что вы поболтали всего несколько минут, а потом ты ушла. Я поднял все свои связи в Бюро, попросил всех сообщить мне, если ты вдруг объявишься. А сегодня вечером позвонил этот мой приятель, Уитакер, и сказал, что «Сизая голубка» у него. Я умолял его, звонил всем подряд, умолял всех, кого только можно, потянул за ниточки, чтобы отдали приказ привезти тебя в Юнионтаун, где я мог бы тебя перехватить. В глубине души я до сих пор не верю – если ты здесь появилась, то что это доказывает? Но ты не постарела, Шэннон.

– Подумай о своей любви к ним, – сказала я.

– Моя жена и дети еще живы, – сказал Брок. – Еще живы в том времени, откуда ты явилась.

– Да.

– И ты можешь их уберечь.

– Да.

– А что станет со мной здесь? Что станет со всей этой болью, когда ты уйдешь?

– Тебя не будет, – объяснила я. – Как и боли.

Брок сунул дуло в рот и выстрелил. Через дыру в макушке хлынула кровь. Тело сползло с сиденья на пол, и по сетке кафельных плиток расползлись алые струйки. Подбежали продавщицы, одна завизжала. Я пыталась дышать, но моя жизнь только что висела на волоске. Одна девушка застыла, завороженно глядя на окровавленное тело, но другая уже звонила по телефону. Я вытащила из кармана Брока ключи и побежала к двери. Девушки открывали рты, но я не слышала звуков, только звон в ушах от выстрела.

Я повозилась с зажиганием в машине. Сколько отсюда до Виргинии? Когда полиция начнет искать его машину? Двигатель завелся, я тронулась. Заметки по делу Мариан, мои блокноты, безвозвратно утрачены. Что я получила? Николь. «Либру». Хильдекрюгера. Я подумала о Несторе, как он ждет меня на крыльце, глядя на сумерки во дворе, Бьюик облаивает проезжающие мимо дома машины. Я представила, как Нестор высматривает фары всех этих машин, надеясь, что одна из них моя. Ночь казалась темнее, чем любая другая. В пути я думала о Несторе, думала о его губах, таком уже знакомом теле, о созвездии веснушек над сердцем. Я надеялась, что он меня простит, простит за то, что вечно исчезаю, но скоро будет нечего прощать, скоро этот мир исчезнет.

Часть третья

1997

Но где же прошлогодний снег?

Франсуа Вийон, «Баллада о дамах былых времен»

Глава 1

Со вспышкой отрицательной энергии, называемой линией Казимира, «Сизая голубка» села на «твердую землю». Для Мосс возвращение через квантовую пену заняло три месяца. Ее раны, полученные во фруктовом саду, затянулись, но все равно действовали на психику. Она просыпалась от кошмаров, ей казалось, что она слышит крики. Паря в невесомости кабины при скудном освещении, потея и испытывая клаустрофобию, Мосс пробуждалась от снов о Чарльзе Коббе, темном силуэте, который ее душил, слушала жужжание систем жизнеобеспечения, а на краю сознания еще присутствовал аромат цветущих деревьев…

На «Сизой голубке» гудели голоса – слуховые галлюцинации, но голосом Нестора они произносили ее имя. А еще она вздрагивала от хлопка выстрела и понимала, что это мозг воспроизводит самоубийство Брока. Кафе на заправке, поток крови. Мосс включала музыку, чтобы утопить эти звуки. Писала заметки карандашом и стирала их, просто чтобы лучше запомнить: Эсперанса, следующий за «Либрой» Рубеж, закристаллизовавшийся космос. Она услышала столько невообразимого, выше ее понимания. «Где находится Эсперанса?» – написала она. «Может ли КК ВМФ туда вернуться?» Выросший из живота многогранник. Вспоротое тело. «Николь, похоже, узнала меня в последний вечер, но как Кортни Джимм». Шона сказала, что Хильдекрюгер и Кобб опознали ее как Кортни Джимм.

Она написала: «Элизабет Ремарк», а потом стерла имя. Затем написала его снова. «Ремарк».

«Где был „Либра“?»

Она стерла вопрос.

«Когда?»

* * *

Техники в Черной долине, занимавшиеся запуском «Сизой голубки» в «Глубокие воды», теперь наблюдали за ее возвращением – буквально в тот же миг, корабль исчез и появился во мгновение ока, а Мосс успела прожить целый год. Во время однодневного перехода из Черной долины на Землю Мосс сгорала от нетерпения, теперь время работало против Мариан. Где она сейчас? Уже мертва, а тело брошено в лесу? Или где-то в другом месте, живая? «Сизая голубка» вошла в земную атмосферу, пылая, как нить накаливания, и под прикрытием ночи приземлилась на аэродроме в Ошене. Техники КК ВМФ помогли Мосс выбраться из рубки и сопроводили ее в «комнату отдыха», дом с видом на Атлантический океан.

Трехмесячный полет через квантовую пену – достаточный карантинный срок, чтобы проявились любые экзотические вирусы, с которыми могла контактировать в будущем Мосс. Но несмотря на это, первые часы в «комнате отдыха» она провела с врачами в костюмах химзащиты, осматривающими ее на предмет заболеваний. Бактериологические пробы, анализ крови. Последний врач ушел уже после трех часов ночи.

Мосс приняла ванну, отмокая после трех месяцев кондиционированного воздуха «Сизой голубки». Она не замечала, как постарела за этот год, но теперь осознала это, смахнув пелену пара, чтобы осмотреть себя в зеркале ванной. Она заметила шокирующее сходство с матерью и пришла в смятение от того, какой старой выглядит. Биологически ее возраст, наверное, приближается к сорока годам, но она сбилась со счета. Тридцать девять? Хронологически ей всего двадцать семь. Мосс закутала волосы полотенцем и завернулась в другое. Почти четыре утра. Время ее смущало, но она все-таки позвонила Броку на сотовый.

– Алло, – ответил он.

При звуках его голоса глаза Мосс увлажнились. Он еще жив, с облегчением подумала она, проглотив слезы, его самоубийство – всего лишь грезы наяву.

– Брок, это Шэннон.

– Куда ты запропастилась? Столько времени прошло, а от тебя никаких новостей.

Мосс услышала отдаленный женский голос, спрашивающий «Кто это, малыш?».

Брок жив, его жена жива, его девочки спокойно спят. Мосс закрыла глаза, и под веками вспыхнули прожилки света. Это от усталости. Прошел год после исчезновения Мариан… Нет, всего неделя.

– Я не могу долго разговаривать, – сказала Мосс. – Не сегодня. Я свяжусь с тобой через несколько дней, но ты должен меня выслушать. Есть чем записать?

– Погоди. Ага, говори.

– Джаред Байтак, Чарльз Кобб, Карл Хильдекрюгер, Николь Оньонго.

– Мы говорили с Николь Оньонго, – сказал Брок. – Нестор несколько часов ее допрашивал, нашел ее по записям автомобильных номеров из гостиницы. Ее опознали как женщину с полароидных снимков из дома Эльрика Флиса, у нее был роман с Мерсалтом, но она не имеет отношения к делу. Она была расстроена, но охотно сотрудничала, ответила на все вопросы. Из нее ничего не выбьешь.

– Она нам нужна, – сказала Мосс.

– Мы не смогли снова с ней связаться, – сообщил Брок неприятные новости.

Мосс попыталась вспомнить, что произойдет. Николь допросило ФБР, Нестор, но ей угрожал муж, Джаред Байтак. Она решила скрыться, насколько помнила Мосс. Чтобы никто ее не достал.

– Пожалуйста, попытайся ее найти, – сказала она. – Она знает больше, чем сказала.

– Я пошлю кого-нибудь к ней домой, посмотрим, может, сумеем ее засечь. А кто остальные?

– Подозреваемые. Думаю, эти люди – убийцы, Брок. Думаю, именно они убили Мерсалта и его семью. Возьми их под стражу. Не знаю, который из них спустил курок, выстрелив в Мерсалта, кто забрал Мариан и убил всю семью, но они все замешаны. А теперь слушай внимательно. Ты должен найти одно место. Возьми собак, умеющих отыскивать человеческие останки.

– Где?

– На картах ущелья Блэкуотер есть проселочная дорога, помеченная как ТР-13, – объяснила Мосс. – Старый путь лесорубов, найти нелегко. Поднимись по ней наверх и окажешься на поляне.

– Что мне там искать? – спросил Брок.

– Кучку камней, сложенных в виде знака. Пирамидку. Пирамидку из плоских камней. Ищи там, где обнаружишь эти отметины. Но важно, очень важно, чтобы твоих людей никто не видел. Ты понял? Обыщи это место, но чтобы никто не видел. Я считаю, что преступник или преступники туда явятся. Если они поймут, что ты там побывал, мы можем потерять наш шанс.

– Я найду там Мариан? – спросил он.

Будущее уже отпустило ее, как образы из снов или волны воспоминаний, отступающие от берегов реальности. Мосс продрогла и вымоталась, она закрыла глаза, и образы играли в темноте, как яркие сны. Она увидела Нестора, ночной лес, сосновую смолу, влажный камень – прекрасное место для последнего упокоения.

– Мосс, это касается Мариан? – спросил Брок.

– Я не знаю, что ты там найдешь. Надеюсь, что ничего.

Мосс проспала шестнадцать часов. Проснувшись, она занялась отчетностью, которую требовал КК ВМФ о каждой НеБыТи. Стопка бумаг напоминала гроссбух: «Заявление о фактах» и «Обстоятельства дела», с приложением 34 и отказами от прав 1-13. Ее часть начиналась с шестой из ста шестнадцати страниц. Строка один: вы видели какие-либо события, которые могут угрожать национальной безопасности Соединенных Штатов Америки? Мосс вставила первый лист в электрическую пишущую машинку и отступила три пустые строки. Она напечатала: «19 апреля 1998 года произойдет террористическая атака на Информационный центр криминальной юстиции ФБР в Кларксберге, штат Западная Виргиния. Тысяча человек погибнет из-за распыленного через систему пожаротушения зарина…»

Утром она быстро позавтракала, а потом ее допросили – ее отвезли в главный офис СУ ВМФ и провели в переговорную, тесное помещение со стенами горчичного цвета. Перед столом – единственный стул, микрофон и картонная табличка с ее именем. Там толпились и болтали офицеры СУ ВМФ. Мосс заметила адмирала Эннсли, который будет ее допрашивать. Узнала специальных агентов СУ ВМФ из отделения в Норфолке. Присутствовал и О'Коннор, по-прежнему энергичный в свои семьдесят. Его мясистый нос пронизывали фиолетовые вены. Морщины на лбу и вокруг глаз напоминали карту высохших рек. При виде Мосс О'Коннор улыбнулся и направился к ней. Его синие глаза словно принадлежали более молодому человеку, они противоречили его возрасту и лучились жизненной силой.

– Сколько времени ты там была? – спросил он.

– Прибыла в сентябре 2015-го, осталась до конца весны. Вместе с полетом – около года, чуть больше.

– Не забудь отметить, чтобы добавочное время учли при выплате пенсии, – сказал О'Коннор. – Поговори с кадровым отделом, как только выпадет возможность. Теперь тебе уже, наверное, скоро.

– Выходить на пенсию? Думаю, биологически мне около тридцати девяти, – сказала Мосс. – Осталось несколько лет. Если я встречу кого-нибудь из одноклассников, он решит… Даже не знаю, что он решит. Я на двенадцать лет старше. Он подумает, что я за собой не слежу.

– А я старше своего отца, – засмеялся О'Коннор.

Эти допросы считались неформальными, но Мосс, уже проходившая через семь подобных процедур, знала, какое они имеют значение. Все люди в этой комнате несколько ближайших часов будут оценивать ее поведение и эффективность операции. Она нервничала и сомневалась в себе, сомневалась в собственной памяти, беспокоилась, что начнет противоречить самой себе. Перед ней на столе стоял кассетный диктофон, а стенографистка записывала ее слова. Флотские офицеры расселись вместе, как хористы, – темно-синяя форма, отяжелевшие от золотых нашивок рукава. Все напряженно смотрели, как Мосс зачитывает заявление, итог своего пребывания в НеБыТи.

Она говорила о преступлениях экипажа «Либры», о предполагаемом мятеже и убийстве Патрика Мерсалта и его семьи. Адмирал Эннсли был доброжелателен, но постоянно забрасывал Мосс вопросами, словно прокурор, и оценивал ответы. Политик, человек Рейгана, со сверкающими как темные драгоценные камни маленькими глазками, он улыбался, даже когда отмахивался от ответов Мосс. Его стремительные атаки ослабели, лишь когда Мосс описала смерть Элизабет Ремарк. Всех охватила печаль – многие в этой комнате лично знали Ремарк. По словам Николь, ее публично казнили, и Мосс рассказала, что тело Ремарк выставили на всеобщее обозрение в кают-компании.

Эннсли расспрашивал о «Либре», ему захотелось во второй раз услышать рассказ Николь про Эсперансу и подтверждение, что планета находится в галактике Подсолнух, М-63. Так значит, это «Либра» привел на Землю Рубеж? Мосс предположила, что виноват именно корабль «Либра», в любом случае именно его экипаж впервые увидел Рубеж, а не «Таурус», как считалось ранее. Каково, по вашему мнению, было психическое состояние выживших членов экипажа? Мосс описала, как Джаред Байтак избивал Николь и ее проблемы с наркотиками. Эннсли хмурился от ее ответов, но не затягивал допрос. Мосс удивил его беспредельный интерес к лечению рака, которое она упомянула только для придания красочности описанию той НеБыТи. Он хотел знать подробности относительно рака ее матери, когда ей поставили диагноз, какие делали операции и как лечили, кто лечил и почему ее выбрали для участия в тестировании.

– Как я понимаю, люди с нормальной страховкой могут просто прийти в больницу и получить три укола, – объяснила Мосс. – Нанотехнологическая доставка лекарства к раковым клеткам.

– И всем этим занимается компания «Фейзал системс»? – спросил Эннсли, и Мосс подтвердила то, что уже повторяла. – А кто придумал способ лечения? Вы знаете фамилии врачей?

– Простите. Я не…

– «Фейзал системс» занимается коммуникациями или только медициной?

– Кажется, медициной, – ответила Мосс, с трудом припоминая, что она узнала о «Фейзал системс» в той НеБыТи, любые сведения, которые могли оказаться где-то на периферии внимания.

Она вспомнила, как Брок говорил об ученом, имеющем отношение к лечению рака. «Представь стену из дверей». Брок сказал, что, прежде чем заняться медицинскими технологиями, ученый работал в исследовательской лаборатории ВМФ.

– «Фейзал системс» вроде бы имеет отношение к исследовательской лаборатории ВМФ, – сказала она. – Выросла из нее, так сказать. Думаю, ученые работали там над лечением рака, а потом ушли из лаборатории. Но там нет Техносферы или «Умного воздуха», если вы спрашиваете об этом, в общем, никаких распространяющихся по воздуху нанотехнологических систем, популярных в других НеБыТях.

– Компания лечит все заболевания? – спросил Эннсли. – «Фейзал системс» нашла средство от всех болезней?

Мосс вспомнила слова материнской медсестры.

– Нет, какие-то болезни еще остались. Медсестра матери сказала, что только богатые могут позволить себе жить вечно.

Допрос закончился со шквалом рукопожатий, и Мосс поняла, что Эннсли не задал кое-какие вопросы, на которые она привыкла отвечать: например, в каком году замечен Рубеж. В той НеБыТи он придвинулся ближе, на 2067 год, но Эннсли не спросил. Он не стал расспрашивать подробности об атаке на инфоцентр, или даже о расследовании дела Патрика Мерсалта, или о мятеже. Ей предстояло еще много бумажной работы, заполнить разные формы, и в любое время ее могут вызвать, чтобы задать дополнительные вопросы или прояснить сделанные заявления, но ее удивила сфокусированность внимания адмирала на лечении рака, на компании «Фейзал системс», которая в 1997 году даже не существовала.

Эти допросы часто завершались чувством разочарования и неуверенности в том, принесла ли ее работа пользу – отчеты о возможных атаках террористов, будущих войнах и состоянии экономики всегда казались недостаточными для предотвращения этих событий, многие из которых все равно происходили. Когда то, о чем она предупреждала, все-таки случалось, Мосс ощущала себя Кассандрой. Она утешалась лишь верой в то, что видит лишь отдельные мазки в общей политической картине, за которую отвечает флот.

– Ты молодец, – сказал О'Коннор, когда они вернулись обратно в резиденцию на базе.

Он остался совсем ненадолго, но выпил чашку кофе и посидел с Мосс на террасе у дома, а за полоской песка над Атлантикой полыхал закат.

– Семь часов с этими людьми, – сказала Мосс. – Почти восемь. И никогда не поймешь, о чем именно они спрашивают, что пытаются выяснить.

– Деятельностью КК ВМФ занимается Сенат, так что у них хватает своих забот, которые не всегда совпадают с нашими. Каждый полет в НеБыТь обходится налогоплательщикам в миллионы долларов. Как я понимаю, адмирал отправился прямо на ужин с сенатором Чарли, как раз по поводу твоего допроса. Ему предстоит долгий вечер.

– Я рассказала про Хильдекрюгера и Кобба, убийц и зачинщиков мятежа на «Либре», а адмиралу, похоже, было плевать. Эти люди убили своего командира и связаны с Рубежом. Вероятно, именно «Либра» привез Рубеж. Эннсли почти не спрашивал о корабле или о том, что Николь Оньонго рассказала об Эсперансе. Я думала, что буду говорить о Николь.

– Эннсли ценил Ремарк. Как и все мы, – сказал О'Коннор.

– Ты ее знал?

– Она была умницей. У нее был такой взгляд, как будто она на несколько шагов впереди тебя, – сказал О'Коннор, улыбнувшись при воспоминаниях. – Я не очень хорошо ее знал. Мы вместе участвовали в нескольких тренировках. Я помню, что о ней рассказывали – мол, когда она проходила по коридору, все беспокоились, потому что знали – она все умеет делать лучше. Очень высокие стандарты и очень требовательна. Но терпелива. Все хотели получить назначение на ее корабль. Трудно было слушать твой рассказ о ее смерти.

– А Эннсли как будто интересовался только нанотехнологиями в медицине и раком.

– Ну, никогда не знаешь, какие карты в рукаве у Эннсли, – сказал О'Коннор. – Он мог уже получить другие рапорты о «Либре», подтверждающие или противоречащие твоему рассказу. А кроме того, Николь Оньонго никогда на служила в КК ВМФ, и это делает ее статус несколько туманным.

– Это еще что значит?

– На «Либре» не было человека с фамилией Оньонго. Другие имена, которые ты назвала, да, но не Николь Оньонго. Она не астронавт. Ее нет в списках КК ВМФ. Она не служила на флоте. КК ВМФ считает, что «Либра» забрала Николь Оньонго из будущего, а это весьма необычно. Можно только догадываться, почему Ремарк так поступила, но уж как есть. Николь Оньонго не существует в таком же смысле, как ты или я.

Мосс смутилась, ее поразило, что Николь рождена не на «твердой земле». Но история про Кению странная – Николь рассказывала, что жители Момбасы встречали экипаж «Либры», а Николь попала на корабль Ремарк по просьбе отца. Николь оказалась безбилетницей из никогда не существовавшего мира. На Мосс накатила зыбь сомнений. Николь была призраком, одной из бесчисленных теней, отброшенных «Либрой».

– Что насчет остальных? Вы нашли тех, чьи имена я дала? Все они из списка экипажа «Либры».

– Да. А Хильдекрюгер – интересный случай, – сказал О'Коннор.

– Космический штурман.

– Да, космонавигатор на корабле. Вьетнам. До того как поступить в КК ВМФ, изучал философию и религиоведение в Чикагском университете. Дипломную работу написал о посмертных культах и ритуалах викингов, а диссертацию – на тему языческого символизма Черного Солнца [9]. Я пытался читать, но споткнулся об академический жаргон.

– Корабль из ногтей – это из мифологии викингов, – сказала Мосс. – Как-то связан с концом света.

– Приводов нет, но два дяди Хильдекрюгера входят в движение «Суверенные граждане», а один получил пожизненное за избиение чернокожего до смерти. Мне кажется, человек с подобного рода экстремистскими воззрениями хорошо вписывается в события, описанные в твоем рапорте.

– Возможно. Да, пожалуй, – согласилась Мосс, вспоминая жуткие события на «Либре», мятеж, резню. – Хильдекрюгер и его сторонники перебили всю команду. А еще каким-то образом сумели добраться до «твердой земли», каким-то образом вернулись. – Мосс столько всего узнала о судьбе «Либры», но вопросы о пропавшем корабле только множились, как грибы после дождя.

– У нас есть ордера на арест Хильдекрюгера, Кобба, Байтака и Николь Оньонго. Мы их выследим и арестуем, допросим про Мерсалта и «Либру». Мне бы хотелось, чтобы их осудили, но не удивлюсь, если им предложат сделку.

– Они убили детей, – сказала Мосс. – И убьют Мариан. Возможно, она еще жива. Эти люди могут держать ее…

– Шэннон, ты должна понять, пока тебя не было, кое-что изменилось.

– Это еще что значит?

– Рубеж замечен в 2024 году. Меньше чем через тридцать лет, – сказал О'Коннор. – До твоего прибытия корабль «Джон Ф. Кеннеди» сообщил, что Рубеж замечен в 2024 году.

– Уже при нашей жизни.

– Уже при нашей жизни, при жизни наших детей. Сейчас живет последнее поколение.

– Может, мы сумеем это остановить, может, если бы мы…

– Возможно, – сказал О'Коннор, но голос звучал как у приговоренного к смерти. – Эннсли готов предложить сделку Хильдекрюгеру и Коббу, любым другим мятежникам, за информацию о Рубеже и местонахождении Эсперансы.

– Чушь собачья.

– И ВМФ дал зеленый свет операции «Сайгон», – сказал он. – Определить, кого эвакуировать в первую очередь, если до этого дойдет. Тридцать лет – это слишком близко. КК ВМФ приказал оснастить корабли и отправить их в «Глубокие воды» в течение сорока восьми часов в случае появления Белой дыры, и все беспокоятся, что она может появиться с минуты на минуту. Мы отзываем агентов, занимающихся менее важными расследованиями, и назначаем их в операцию «Сайгон». КК ВМФ нуждается во всех шаттлах «баклан», какие мы можем предоставить. Скоро их все реквизируют.

Мосс хотелось возразить, но ее сковал страх, приступ паники от неминуемости Белой дыры. Две тысячи двадцать четвертый. Что будет, когда появится Белая дыра? Миллиарды человек поднимутся в воздух и будут выпотрошены, как на вскрытии? Побегут ли они, обезумев, или замрут, пялясь в пространство? Мосс ощутила себя беспомощным ребенком. Она не могла осознать истинный масштаб конца света. Она представила операцию «Сайгон», друг за другом взлетают шаттлы «баклан», весь КК ВМФ собирается в Черной долине вместе с военными и гражданскими, талантливыми учеными и генетиками, все корабли отправляются на поиски похожих на Землю экзопланет, каждый несет семена жизни, чтобы вырастить новое человечество, даже если оно исчезнет.

Мосс представила улетающие корабли, покинутую Землю, и при мысли о том, что придется здесь оставить, ее охватила тревога. Ее как будто просили бросить Мариан. Что значит одна жизнь по сравнению со всеми другими? Сердце Мосс сжигало отчаяние, Мариан собирались бросить ради выживания остальных. Но, может, еще не поздно. Мосс не сомневалась, что еще не опоздала. Ее мысли снова перенеслись к Мариан. Мариан еще жива, Мариан еще можно спасти.

На следующий день Мосс получила разрешение уйти. Ее пикап стоял на парковке, и она удивилась, что аккумулятор еще не сел, а потом напомнила себе, что оставила здесь машину всего несколько дней назад. Хвойный освежитель воздуха и вонь от обмотки из-под протеза, которую Мосс закинула на пассажирское сиденье, – ее маленький красный «Форд». Знакомые запахи и то, что она наконец-то сидит за рулем, ее успокоили, вернули в прежнюю жизнь после долгого отсутствия. Мосс выехала с аэродрома в Ошене через главные ворота. Возвращаться на «твердую землю» – все равно что дважды войти в одну реку, все в точности такое же, как до отлета, но для нее не выглядит в точности таким же. В каком-то смысле 1997 год кажется безнадежно отсталым, как восстановленное прошлое. Возвращаться – это как путешествовать по бедной чужой стране, где мода, автомобили, технологии и архитектура отстали на несколько десятилетий.

До дома, находящегося на северо-западе, в Кларксберге, штат Западная Виргиния, Мосс добралась за восемь часов. Ранчо раскинулось на четырех акрах заросшей полевыми цветами лужайки. Мосс любила этот дом, любила одиночество, а одноэтажное строение хорошо для нее подходило. Перед дверью лежала недельная почта. Мосс отобрала среди спама счета, переоделась в пижаму и уселась на кожаный диван. В ее отсутствие видеомагнитофон записал «Секретные материалы», новый эпизод с любимой Скалли, но Мосс стало не по себе, когда в сюжете появился космический корабль, а в записи не хватало девяти минут. Зазвонил телефон, и Мосс нажала на паузу, лицо Скалли исказили наведенные полосы статики.

– Мы кое-что нашли, – сказал Брок.

– Мариан? – спросила Мосс.

– Не Мариан. Мы нашли поляну. Но там пусто. Мы отправили туда собак, и они обыскали все вокруг на предмет человеческих останков, но ничего не нашли.

Слишком рано, подумала Мосс. Мариан бросили на той поляне между сегодняшним днем и 2004 годом, когда два человека заблудились в лесу и пытались выкопать корни женьшеня, а откопали кости. Мосс почему-то вспомнила отца, как он поливал тротуар перед домом из шланга и смотрел на ручейки, расплывающиеся по трещинам и камням. Будущее – как эти расходящиеся ручейки. Возможно, Мариан и не оставят в том лесу.

– Мы расширили поиски, – сказал Брок, – нашли каменную пирамидку где-то в полумиле на север-северо-запад от начального места. Я поставил двух человек в засаде, велел несколько дней наслаждаться красотами природы.

– Что ты нашел?

– Позвонил Рейни. Он засек парня, который складывал эту пирамидку.

– Вы его опознали?

– Не было возможности. На таком-то расстоянии. Но Рейни отследил его, тот уехал на черном фургоне «Вандура» начала восьмидесятых. Мы дважды засекли фургон в этом районе.

– Что насчет номеров? – спросила Мосс.

– Фургон зарегистрирован на имя Ричарда Харриера.

Харриер. Мосс охватило отчаяние.

– Это имя мне не знакомо. – И она записала на клочке бумаги: Ричард Харриер. – Возможно, он знает, где Мариан.

– Шэннон, ты должна дать мне что-то еще. Больше информации. Мне нужны достаточные основания. Не просто твое слово или какой-то кусок из твоей игры. Иначе кто-нибудь из этих ребят обратится к адвокату, и нас разделают под орех, мы упустим шанс, несмотря на все твои наводки. Мы не можем преследовать человека за сооружение пирамидок из камней. Что еще у тебя есть?

– Просто продолжай этим заниматься, – ответила Мосс, но в ее голову закрались сомнения. Не существовало никаких вещественных доказательств, связывающих пирамидки с телом Мариан. – Что еще ты знаешь об этом Ричарде Харриере? – спросила она. – Его адрес? Приводы? Еще что-нибудь?

– Никаких правонарушений, абсолютно чист. Работает в магазине «Хоум депот» в Бриджпорте, машина зарегистрирована на его бриджпортский адрес. Женат, трое детей, но я велел своему человеку проследить за фургоном, и, похоже, водитель провел некоторое время в доме неподалеку от городка Бакханнон…

– Бакханнон, – повторила Мосс, а когда Брок назвал адрес, дом 151, мир вокруг поплыл.

Она побежала на кухню и подставила руку под горячую струю воды, пока кожа чуть не сварилась, боль пульсировала сквозь сомнения. Мосс знала этот адрес, адрес Нестора, дом с черным фургоном в Бакханноне – это тот самый дом, где она будет заниматься с Нестором любовью через девятнадцать лет.

– Я поеду, – сказала она. – Я должна увидеть…

– Погоди, Мосс…

Терраса с деревянными креслами-качалками, прогулки по территории, Нестор, созвездие веснушек над его сердцем… Почему там, почему именно там?

Она натянула джинсы и кобуру. Представила Нестора. Может, он не знает. Возможно, он пока не имеет отношения к дому, возможно, никогда и не будет иметь. Все это может оказаться совпадением, решила она, просто дома совпали, как было с домом Кортни. Ей отчаянно хотелось верить, что Нестор невиновен, по-прежнему невиновен и всегда был невиновен.

Через полчаса езды она добралась до Бакханнона, уже за полночь. Она втопила газ за сотню по пустым сельским дорогам, думая о закопанной в лесу Мариан. Безумные мысли о Несторе, о Несторе, похищающем Мариан, о Несторе, убивающем ее, о Несторе, который гораздо старше, о Несторе, живущем в Бакханноне. Здесь. Мосс остановилась на гравийной дорожке у дома 151, шины забуксовали при торможении. Перед домом росла груша, а прямо перед крыльцом – живая изгородь, но в остальном дом был таким же, как и через много лет. Мосс вышла из машины, такое любимое место теперь леденило кровь. Рядом с домом стоял черный фургон с красной полосой на капоте. Двери амбара озарил прожектор, подключенный к датчику движения. У дальней стены амбара стоял дом на колесах «Виннебаго», только без колес. «Я уже это видела», – подумала Мосс. В доме было темно, но окна гостиной лучились синевой от телевизора. Кто-то дома.

Мосс вытащила оружие. Фургон остался незапертым, она распахнула заднюю дверь и обнаружила кровь на стенах и полу, скомканный полиэтилен и веревки. Кровь Мариан. Предвкушая, что найдет Мариан, Мосс вспомнила хлипкий замок на боковой двери, который Нестор так и не починил. Она заглянула в оконце двери, но внутри было слишком темно и ничего не видно, и Мосс собралась и поднажала на дверь плечом, та с щелчком поддалась. Мосс услышала громкий звук телевизора и сексуальные стоны, как эхо ее воспоминаний об этом доме. Она подняла пистолет и вошла на кухню, свет от телевизора падал на линолеум. Потом в гостиную. На диване развалился голый мужчина, откинув голову. Между его ногами стояла на коленях женщина со сморщенным от целлюлита телом с жирными складками и спутанными каштановыми волосами.

– Федеральный агент. Лечь на пол, – приказала Мосс. – Лечь на пол, быстро!

Женщина завизжала и схватилась за сердце.

– Господи Иисусе!

Она плюхнулась на пол, раскинув руки, так что груди взметнулись в стороны, и вцепилась в ковер. Мужчина подскочил на диване, как будто увидел привидение, и прикрылся подушкой. Его заливал свет от программы про лесбиянок на канале «Плейбой».

– Боже, дамочка, не стреляй, не стреляй! – заорал он.

Волосы женщины когда-нибудь поседеют и станут похожи на моток темной пряжи. Мисс Эшли, Эшли Байтак, свекровь Николь.

– На пол, – повторила Мосс, и мужчина упал на колени рядом с Эшли задом кверху и раскинул руки. Гостиная была в точности такой, как помнила Мосс – то же зеркало над полкой, картина с мертвым Христом в том же месте, что и при Несторе. В голове выли сирены смятения и отчаяния. Мариан. Мосс хваталась за это имя, как за якорь. Она надела на мужчину наручники, но они были единственными, так что Эшли осталась свободной.

– Где Мариан Мерсалт? – спросила Мосс. – Мисс Эшли, где она?

– Что это значит? – сказала Эшли. – Что за девчонка? Хрень собачья, вот это что. Мне нужен адвокат. Кто ты такая? Где ордер? Да пошла ты. Ты не имеешь права врываться…

– Мариан Мерсалт, – сказала Мосс. – Где она? Ты, отвечай.

– Я не знаю, – отозвался мужчина. – Наручники слишком тесные. Мне нужна одежда. Я не должен здесь находиться, я женатый человек. Пожалуйста, я не должен здесь находиться. Жена узнает.

– Где Мариан Мерсалт? – заорала Мосс, но не стала дожидаться ответа. Она прошла по коридору к спальне, спальне Нестора, где так много раз раздевалась и спала. Деревянный оружейный шкаф с винтовками и автоматами. Узнав немецкое оружие из «Гнезда орла», Мосс выругалась.

– Нет, только не это…

Она вернулась в гостиную, те двое по-прежнему лежали лицом в ковер. Рядом с кухней она нашла дверь в подвал и спустилась, понимая, что мисс Эшли без наручников и может схватить какой-нибудь из нацистских пистолетов и подстрелить ее, когда она будет подниматься.

– Мариан? – позвала Мосс. – Мариан, это полиция. Ты внизу? Дай знать, если ты внизу. Скажи что-нибудь.

Во влажном подвале воняло хлоркой. Рядом с отверстием для стока воды в полу стояла металлическая опорная колонна. На бетонном полу порыжевшие ковры и кровавые пятна, кирпичные стены заляпаны. Еще там были веревки и ремни. Мосс представила девочку, привязанную к металлической колонне, руки стянуты за спиной. Бурые пятна на раковине, припорошенные хлоркой. Мариан была здесь, ее мучили.

Наверху послышался грохот. Мосс поняла, что Эшли и тот тип, Харриер, сбежали. Вот черт, подумала она, наставив пистолет на потолок и раздумывая, не выстрелить ли, может, она попала бы им по ногам или в пах и убила бы, но это был бы неоправданный выстрел. Она опустила пистолет к полу, чтобы выстрелить по ногам, если те двое решат спуститься, но тут хлопнула боковая дверь, а значит, они удрали из дома. Мосс перевела дыхание, понимая, что совершила ошибку. Она поднялась на кухню, настороже, но никого там не обнаружила.

Мосс вышла наружу, где темноту заливал белый свет прожектора из амбара. Мисс Эшли и Харриер, видимо, побежали в ту сторону, свет включился автоматически. Может, зашли в амбар со стороны «Виннебаго». Дом на колесах выглядел в том месте как недвижимость, весь зарос сорняками. Когда Мосс пересекла лужайку, дверь «Виннебаго» открылась, и оттуда вышел человек в джинсах, старых армейских ботинках и темно-оливковой рубашке, расстегнутой на груди. Гигант с рыжеватыми волосами, выбритыми на висках. Кобб, поняла Мосс. На двадцать лет моложе, чем она его помнила, когда сцепилась с ним во фруктовом саду и перерезала глотку. Чарльз Кобб, она в этом не сомневалась. Он держал в руке банку с пивом и прихлебывал из нее огромными глотками, оглядывая поля. Мосс он не заметил – просто не знал, что она здесь, пока не знал. Куда бы ни побежали мисс Эшли и ее кавалер, они были не в «Виннебаго».

– Федеральный агент, – сказала Мосс, нацелив пистолет Коббу в корпус.

«Если шевельнется, убью говнюка во второй раз», – подумала она.

– Лечь на землю. На колени, мать твою. Быстро!

При звуках ее голоса Кобб вздрогнул – она застала его врасплох. Он поставил банку с пивом на ступеньку «Виннебаго» и поднял руки, но не опустился на колени. «Этот человек ходил по чужой планете, – подумала Мосс. – Он видел своих друзей выпотрошенными и висящими в воздухе». Мосс заметила сирены и далекие голубые огни. Наверное, Брок вызвал полицию Бакханнона, сообразив, что она приедет сюда одна.

– А ордер у вас есть, агент? – спокойно, даже уверенно спросил Кобб. Его голос выбил Мосс из колеи, она почувствовала, что теряет позиции, нутром почуяла, что не контролирует ситуацию.

– На колени, – сказала Мосс. – И держи руки так, чтобы я их видела.

– Ты же калека, – заявил он.

Прожектор на амбаре выключился – видимо, сработал таймер. Тьма, хоть глаз выколи. Кобб побежал, Мосс услышала, как он завернул за «Виннебаго». Потом услышала, как он мчится по полю, и поняла – она ни за что его не догонит по высокой траве. Все удрали, просто растаяли в руках.

Темноту пронзили вспышки выстрелов. Пули просвистели над головой и шлепнулись в почву в нескольких шагах за спиной. Ее спасла темнота, стрелок ее не видел, не знал, где она, и Мосс упала в траву, так что вторая очередь прошла мимо. Мосс заметила вспышку в окне «Виннебаго» и нацелилась на нее. Она выстрелила. Второй раз. Третий.

На подъездной дорожке завывали сирены, по стенам амбара и «Виннебаго» вспыхивали синие волны. По меньшей мере полдюжины машин, и прибывают новые. Еще одна очередь прошила автомобили и разбила ветровые стекла.

– Шэннон? – услышала она.

Из одной машины вышел Нестор. Она наставила на него пистолет и прицелилась в грудь – легкий выстрел с такой дистанции, палец лег на спусковой крючок.

– Это я, – сказал он.

Он опустился на колени у открытой дверцы машины. Он был в фэбээровском жилете и держал в руке оружие.

Поле зрения Мосс сузилось, она видела только ствол. Это его дом. Его будущий дом.

– Шэннон, это я, Нестор. Пожалуйста, опусти пистолет.

Мир вокруг поплыл. Нестор еще молод, еще работает в ФБР.

– По полю бежит человек, – сказала она. – Где-то здесь еще двое. Один из них в наручниках. Стрелок – в «Виннебаго».

Снова шквал очередей. Ответный огонь со стороны полиции нашпиговал «Виннебаго» сотнями пуль. Нестор опустошил свой магазин, но из «Виннебаго» последовала новая очередь. Пули разбили ветровое стекло и попали в дверцу. И Нестору в грудь. Он с воплем шлепнулся в траву. Мосс разрядила пистолет в «Виннебаго». Вставила новую обойму. Опять выстрелила. Кто-то вскрикнул – она попала в стрелка. Нестор был жив. Он поднялся на колени, рукав рубашки был порван и в крови.

– Жилет, – сказал Нестор. – Все в порядке. Я в жилете.

Какое облегчение – видеть Нестора живым. Другие полицейские в форме рассыпались по лужайке – отряд из Бакханнона вместе с полицией штата. Нестор шагнул к «Виннебаго» с пистолетом в левой руке, правая болталась. Мосс последовала за ним. Прижимаясь к стенке, Нестор распахнул дверь. Мосс увидела кровь. Она забралась в трейлер. Пол кухоньки был весь в кровавых пятнах. Нестор шагнул внутрь, в спальный отсек. Стенка «Виннебаго» превратилась от пуль в решето, через дыры лился свет со стороны амбара. Стрелок свалился на кровать, он был по пояс голый и весь в крови, на груди татуировка – золотой орел с распростертыми крыльями. Джаред Байтак, поняла Мосс. Кровь пузырилась изо рта и сочилась из ран на груди, когда он пытался дышать.

– Нужно зажать, – сказала Мосс.

Она нашла одеяло и прижала его к груди Байтака, но понимала, что он умрет. Тот закашлялся в кровавых пузырях. Одеяло скользило, Мосс вытерла грудь Байтака и попыталась снова прижать одеяло, но тело замерло.

– Нужно проверить амбар, – сказала Мосс, бросив Байтака. – Мариан здесь или была здесь.

Двери амбара были заперты на засов с цепью. Один из полицейских вытащил из своей машины болторез, перекусил цепь и открыл дверь. В свете прожектора стал виден лимонно-желтый грузовик, тот самый, что однажды будет ржаветь на поле, конечный пункт наших прогулок. Нестор вошел в амбар и спросил:

– Что это?

Кто-то нашел выключатель, и под балками крыши вспыхнули лампы, высветив стальные и пластиковые бочки и химпосуду – колбы и лабораторные стаканы. Амбар выглядел как метамфетаминовая лаборатория.

– Все наружу, – приказал Нестор. – Живо.

– Нет, мне нужен болторез, – сказала Мосс.

Она срезала замок на задней двери грузовика и распахнула ее, в нос ударила волна разложения. Мосс почувствовала позыв к рвоте и услышала, как выворачивает полицейского. В грузовике разлагалась груда человеческих тел с кровавыми ранами вместо глаз и обожженной кожей, красной, как свежее мясо, а рты были сплошной кровавой раной.

– О господи, – охнула Мосс. – Боже мой.

Она увидела девочку. Мосс попыталась забраться в грузовик, но Нестор схватил ее за плечи и потянул обратно.

– Отвяжись, – буркнула она.

– Химические реагенты, – сказал Нестор. – Это нельзя вдыхать.

Девочка была в той куче. Голова так обожжена, что осталось лишь несколько клочков черных волос. Сквозь дыры в щеках виднелись зубы. На теле всего несколько белых участков с гладкой девичьей кожей, остальная сморщилась и запеклась. На ней кишело столько личинок, что казалось, будто кто-то насыпал рис. Мариан. Мариан. Мариан.

– Найди одеяло, – крикнула Мосс Нестору. – Нужна «Скорая». Пожалуйста, вызови «Скорую».

– Здесь просто газовая камера, – сказал Нестор. – Надо выбираться.

Мосс зарылась головой в его грудь, зарыдала и позволила увести себя из амбара. Лужайку заполнили огни сирен, лихорадочно суетилась полиция, но как только распространилась новость о том, что нашли внутри, воцарилась тишина.

– Мертвецов больше, чем живых, – сказал Нестор. – Так говорил мне отец. Но еще он говорил о новых телах, которые все мы получим в конце всего сущего, телах, сотканных из света. Какая великолепная мысль – вновь родиться в теле Бога. Мертвые получат новые тела.

Мосс отпустила его. Никто не должен видеть ее слабой, только не здесь, ей не хотелось, чтобы полицейские увидели, как единственную женщину на месте преступления утешает мужчина. Она вытерла слезы.

– Ты веришь в воскрешение тел? – спросил Нестор. – Поверь ради этой девочки.

Мосс представила, как все лежащие в земле мертвецы встают, чтобы потребовать благодать Божью и новые тела из света. Представила, как трупы из грузовика получают новые тела, не причиняющие боли. Завыли сирены, затарахтели двигатели, и на поле въехали два фургона. Новые тела из света – какие наивные надежды, детские мечты. Кто-то дотронулся до ее руки, и взгляд Мосс встретился с карими глазами Брока, которые уже видели боль, но все равно печальны, которые еще пытаются найти покой.

Глава 2

Еще одно место преступления – двойник.

Крикетвуд-Корт из прошлого, дом в Бакханноне – из будущего. Ложного будущего, напомнила она себе.

Я ее подвела. И это было реальностью, смерть Мариан – окончательной, удушающей и тяжелой, как свинец.

Слишком поздно, ее уже не спасти. Мосс опоздала.

Она в одиночестве сидела на террасе, перед озером темноты, затопившем лужайку. «Ты веришь в воскрешение тел?» – спросил Нестор. По ту сторону лужайки ярко светилась открытая «Скорая». Мосс смотрела, как медики занимаются Нестором. В перестрелке задело его правый бицепс, пуля прошла навылет. Медики сняли с него рубашку, и на груди, в тех местах, где пули вошли в жилет, виднелись раздувшиеся красные ссадины. Его собирались отвезти в больницу Святого Иосифа и осмотреть на предмет внутреннего кровотечения.

Нестор, почему ты тут поселишься? Почему именно тут?

Мосс изучала его лицо в огнях «Скорой», как он смеется вместе с медиком, проверяющим его повязку, теперь он был намного моложе. Не тот человек, которого она знала, а лишь его часть, и даже моложе нее. И он был невиновен, невиновен во всем, что однажды может связать его с этим местом. После обнаружения Мариан Мосс спросила Нестора, прямо у груши во дворе, знаком ли ему этот дом, но Нестор никогда здесь не был, как и в Бакханноне.

«А иначе ты бы знал о Мариан, – подумала Мосс, – когда мы были вместе». Когда они проводили здесь ночи, он бы знал, что в почве у дома – кровь Мариан. При мысли об этом Мосс становилось не по себе. Во время их короткого романа он был так прекрасен, так умиротворял, а теперь вот это – шесть трупов в грузовике.

«Скорая» с Нестором отъехала, и Мосс следила за удаляющимися красными вспышками и сиренами. В детстве кто-то сказал ей, что невозможно сложить лист бумаги более чем в одиннадцать раз, каким бы большим он ни был. Она пыталась проделывать это с тончайшими прямоугольниками газет, но всегда заканчивала на одиннадцати, и в последний раз с трудом получался крошечный кусочек, похожий на кирпичик. Так и ее жизнь, складывается по швам – дом Нестора и дом, где умерла Мариан, дом Кортни и дом, где умерла семья Мариан. Эмоции били через край, Мосс представляла свою жизнь в виде всех этих сложенных листков бумаги, огромных, как белые паруса, и наконец эмоции сжались в один кирпичик в самом сердце – твердый, как алмаз.

За обнаружением массового убийства последовало несколько напряженных часов, место преступления наводнили эксперты-криминалисты и оперативники, судмедэксперты штата и округа получили указание находиться в готовности. Поначалу возникли сомнения насчет того, какое именно вещество хранится в амбаре в пластиковых бочках, а также некоторые вопросы относительно применения лабораторного оборудования, так что Брок на всякий случай очистил окрестности. После звонка Брока губернатор Андервуд затребовал помощь ближайшего подразделения саперов из 753-й роты национальной гвардии Западной Виргинии. Пока бойцы в бронежилетах работали в амбаре, место оцепили, у дома 151 выстроились грузовики цвета хаки с работающими на холостом ходу двигателями.

Но в дом можно было войти, подвал осмотрели и промаркировали все пятна. Домом владела мисс Эшли, она купила его десять лет назад. И пока в подвале томились пленники, она здесь жила. Возможно, именно она кормила их и прибиралась за ними. Мосс узнала стиль мисс Эшли в разноцветных бутылках на подоконниках, в тарелках в раковине – с этих тарелок Мосс ела много лет спустя. Но картина с мертвым Христом – нечто иное. Агенты составили список нацистских предметов в спальне – оружия, штыков, нашивок и флагов в стеклянных шкафах. В будущем Нестор сказал, что это оружие принадлежало его отцу, и он солгал.

Нашивки напомнили Мосс о том, что она может здесь обнаружить – в доме, где проводили время Джаред Байтак и Чарльз Кобб, и она стала открывать ящики и дверцы шкафов, копалась в коробках, найденных под кроватью, в надежде найти что-нибудь о «Либре», нашивку с формы или альбом с фотографиями, который видела в доме с фруктовым садом. Она наткнулась на старую обувь и украшения, счета, рецепты, медицинские записи. Ничего.

Занялся рассвет. Над травой по колено стелился туман, окружающий пейзаж словно затопило водянистое молоко. Из Чарлстона прибыла группа спасателей-поисковиков, полицейский с собакой обыскал всю территорию на предмет трупов, в том числе и задний двор, покрытый холмиками, который однажды зарастет полевыми цветами. Посреди суматохи всех остальных служб пес стоял неподвижно, вглядываясь вдаль. Люди с лопатами, а потом и мини-экскаватор, обнаружили останки двадцати двух человек с разъеденной щелочью кожей.

Всех их убили в том грузовике и закопали во дворе. Брок заметил, что Мосс наблюдает за раскопками. Он выглядел крайне истощенным, как в первую их встречу в доме на Крикетвуд-Корт, когда он перебирался по стальным мосткам через кровавые лужи, он был бледным, с уставшими глазами, но не тем сломленным человеком, которого Мосс видела в будущем. Брок был здесь центральной фигурой и сохранял спокойствие. Криминалисты, полиция Бакханнона и национальная гвардия в темно-зеленом кружили вокруг него в утреннем тумане, словно призраки.

– Шэннон, ты разворошила осиное гнездо, – сказал он.

– С амбаром закончили? Что там?

– Химическое оружие. Нет, еще не закончили. Это на целый день. Детонаторы, Си-4. И химическое оружие.

– И о чем идет речь, Брок?

– Зарин, он же горчичный газ, в мелкой расфасовке. Рицин. А еще эбола. Мы предполагаем, что они изготавливали мелкие дозы различных веществ и проверяли в том грузовике на летальность. Может, тестировали методы распыления, чтобы узнать, будет ли доза смертельной.

– Тестировали на семнадцатилетней девочке, – сказала Мосс. – Господи Иисусе.

– Скопировали теракт в японской подземке, который устроила религиозная секта пару лет назад. По крайней мере, в производстве зарина. Скоро приедут люди, помогавшие Японии в том расследовании. Они хотят взглянуть на то, что мы нашли.

Мосс помнила новости о распылении зарина в токийском метро. Жидкий зарин хранился в пластиковых пакетах, которые члены секты бросали на пол в метро и протыкали зонтиками, так что газ попал в воздух.

– Я забираю команду в Блэкуотер, где мы нашли пирамидки, – сказал Брок. – Возьму собак, натренированных искать трупы, чтобы прочесать более обширный район. Я должен знать, откуда тебе все это известно, Шэннон. Должен знать все, что тебе известно.

– Я хочу тебе помочь, – ответила Мосс.

Каменные пирамидки посреди леса. Она думала, что они отмечают местонахождение тела Марион, куда его выкинули, но Мариан была здесь. Что же означают пирамидки? Другие жертвы? Шесть в грузовике, три на Крикетвуд, Флис в комнате с зеркалами и Мерсалт в Блэкуотере… А еще тела в курганах на заднем дворе. Кошмар все разрастался, как черви в сердце мертвого пса.

– Я скажу тебе, что могу, но пока и сама не до конца разобралась.

– Идем со мной. Хочу тебе кое-что показать.

Из молочного тумана выступил призрачный образ – «Виннебаго». Мосс вспомнила, как увидела его во фруктовом саду мисс Эшли, покрытым коркой пыли.

– Три сотни очередей, по самым скромным подсчетам, – сказал Брок, проводя ее внутрь. Вся стена трейлера превратилась в решето. – А в него попали только четыре пули. Ты можешь его опознать?

– Да, – сказала Мосс, приближаясь к трупу, лежащему в жилой зоне трейлера. – Его зовут Джаред Байтак.

– Один из ваших?

– Флотский. КК ВМФ, как и Мерсалт.

Тело Байтака выглядело восковым, оно еще не до конца остыло. Николь как-то призналась, что на нее произвела впечатление татуировка Джареда Байтака, а Мосс она показалась похожей на «огненную птицу», логотип «понтиака». Была у него и еще одна татуировка, надпись NOVUS ORDO SECLORUM, «Новый порядок веков»[10]. Мосс подумала о последних днях погибающей планеты с бродящими в поисках воды пирамидами, но также и о теперешнем времени, о параноиках, верящих в неизбежность Нового Мирового Порядка, когда мировое правительство поработит человечество. Два пулевых ранения в грудь и еще одно в шею навылет, четвертое она не нашла. Кровь Джареда Байтака пропитала матрас. Глаза были наполовину закрыты. Вскрытием займется судмедэксперт из Западной Виргинии, и Мосс гадала, найдет ли он признаки рака щитовидки, которая все равно отняла бы у Байтака жизнь.

– Джаред Байтак – муж Николь Оньонго, – сказала она.

– Она скрылась. По твоей просьбе я послал людей в ее квартиру. На работе она тоже не появляется.

– Скрылась, – повторила Мосс, вспоминая остекленевший взгляд Николь, ее «Манхэттен», поднимающийся к потолку дым от двух сигарет.

Но значит, она очень скоро появится. В той НеБыТи Николь продолжила работать в «Доннел-хаусе» и стала завсегдатаем «Мэйриз-инн». Но в том будущем химическое оружие не нашли, кто знает, как это все изменит?

– Ничего, продолжай ее искать, – сказала Мосс, опасаясь, что будущее уже могло радикально поменяться. – Нужно ее найти.

– Идем, я хочу, чтобы ты на это взглянула.

Они натянули голубые нитриловые перчатки, чтобы изучить документы, которые Брок извлек из взломанного сейфа в трейлере. Они уселись прямо там за столиком, Брок разложил карты и планы. Красная линия столичного метро, Капитолий, детальные заметки о здании Сената.

– А еще вот это, – сказал Брок, разворачивая схемы стартовых площадок КК ВМФ в Кадьяке на Аляске.

Были и другие. Штаб-квартира космического подразделения Военно-воздушных сил в Колорадо-Спрингс и штаб-квартира Космического командования в Далгрене. Еще были сведения о мысе Канаверал и о военных подразделениях Космического центра имени Линдона Джонсона в Хьюстоне. Схемы вентиляционных систем и систем безопасности. Брок показал Мосс аналогичные данные по зданию ООН в Нью-Йорке, но ее сердце похолодело при виде планов инфоцентра ФБР. В глубине души она знала. Пока тянулись часы ожидания, пока расходились слухи о найденном в амбаре, части расследования начали сплавляться в одно целое. Мосс оценила иронию – именно Брок обнаружил эти планы, тем самым предотвратив атаку на инфоцентр, которая однажды могла бы погубить его жену и детей.

– Местная террористическая группировка, – сказала Мосс. – Бывшие военные.

– А это – их цели?

– Да. Или возможные цели.

На другие объекты в тех НеБыТях, где она побывала, никаких атак совершено не было, но возможно, существуют и иные варианты будущего, и Мосс задумалась о том, какие еще катастрофы могли случиться. И тут, как будто вода хлынула в трещину, ее захлестнуло понимание, какую огромную ошибку она совершила, примчавшись в этот дом, когда с ужасом услышала адрес, поспешила в панике, пытаясь спасти девочку, но этого нельзя было делать. Нужно было действовать методично, позвонить О'Коннору, выждать. Здесь оказался Джаред Байтак, здесь оказался Кобб. Кого еще она бы здесь обнаружила, если бы подождала? А теперь Байтак мертв, а Кобба и мисс Эшли размело в разные стороны, как семена на ветру. Мосс упустила главное.

– Превосходство белой расы? – спросил Брок. – Вся эта нацистская дребедень в спальне?

– Нет, не думаю. Это не главное, – ответила Мосс, пытаясь прийти в себя, увидеть что-то, помимо упущенных шансов. – Определенно антиправительственная группировка. Карл Хильдекрюгер. Он приобрел планы инфоцентра два года назад, их ему продал член группировки «Горное ополчение» незадолго до того, как вы его арестовали.

– Мы постараемся отследить химикаты и продажу оборудования, – сказал Брок. – Антитеррористический департамент запросит данные по Хильдекрюгеру, посмотрим, что там накопают. После Маквея мы многому научились.

Мосс вспомнила имя террориста-смертника в инфоцентре, запечатленное в книгах, которые никогда не напишут: Райан Ригли Торгерсен. Он работал в инфоцентре и пронес туда взрывчатку, вшитую в тело. Четвертая поправка к Конституции, защищающая права подозреваемых, затрудняла расследования СУ ВМФ. Нужно поговорить с О'Коннором и получить в военном суде ордер на арест этого человека.

– Немедленно предупреди своих коллег об инфоцентре, – сказала Мосс. – Думаю, обнаружение этих схем – достаточное основание для обыска систем вентиляции и пожаротушения. Сомневаюсь, что ты что-то найдешь. Но они должны усилить меры безопасности и считать инфоцентр целью атаки. Есть один человек, который может представлять интерес, вероятный террорист. Он работает в инфоцентре, его зовут Райан Ригли Торгерсен.

– Торгерсен. Я его знаю. Мы встречались. Он работает в отделе моей жены. Ты уверена? Он же такой мямля, Шэннон. Торгерсен… Я попрошу за ним проследить, посмотрим, что мы накопаем.

Национальная гвардия открыла доступ к амбару только к вечеру. Обнаруженные там химические вещества обезвредили и исключили угрозу взрыва. Судмедэксперт из округа Апшур дожидался с тех самых пор, когда обнаружили тела. Молодой, худощавый врач был в рубашке с галстуком и ковбойской шляпе телесного цвета, которую он снял и почтительно держал в руках, когда приблизился к дверям амбара. Ему сказали, что там несколько трупов, и он взял с собой еще трех человек, постарше, но выглядели они скорее как работники ранчо, чем как медицинский персонал. Они были в защитных костюмах, потому что химикаты могли еще остаться на волосах жертв или вылиться из полостей тела.

Мосс стояла поодаль, осматривая грузовик. Со стороны водительского сиденья в грузовой отсек было просверлено отверстие, из него свисала резиновая трубка. Передвижная газовая камера. В самом амбаре была сделана система вентиляции и душ для смыва, в шкафчиках хранились защитные костюмы. Мосс представила Джареда Байтака и Чарльза Кобба в этих желтых костюмах, как они распыляют газ, кислоту или болезнетворные микробы в грузовике и наблюдают за страданиями жертв.

Видимо, Мариан они переместили из подвала посреди ночи, отключив освещение амбара и погасив свет в доме. Ее связали, заткнули рот кляпом, да и в любом случае здесь ее никто бы не услышал. Лишь ветер мог отнести ее крики, но и только.

«Вот так и закончится моя жизнь», – вероятно, подумала Мариан. В кузове грузовика, вдыхая трупный смрад умерших до нее. Наверное, она поняла, что это запах ее собственной смерти. Наверное, скребла стенки грузовика, обезумев от ужаса. Мосс представила, как Мариан умоляет ее пощадить. Должно быть, она слышала урчание двигателя или шелест вентилятора, нагнетающего газ через трубку. В те ночи в НеБыТи, когда Мосс чувствовала, что ее уносит течение, фотография Мариан служила якорем, удерживающим ее на «твердой земле». «Жизнь – нечто большее, чем просто время», написала она. Ложная надежда.

Медэксперт из Апшура и его помощники в костюмах химзащиты разложили полиэтилен и осторожно вытащили все тела из грузовика. Четыре мужских и два женских, и одно из них принадлежало Мариан. Все были голые и значительно повреждены химическими или кислотными ожогами, значительная часть тела раздулась и лоснилась, черты лица почти не разобрать. Некоторые тела распадались в руках, как желе.

* * *

Новости по телевизору. Фото Мариан сменяется съемками дома и амбара с вертолета, картой Бакханнона, интервью с соседями и Броком. Полицейские фотографии Эшли Байтак и мужчины, с которым она сбежала, Ричарда Харриера, их схватили, когда они скрывались под террасой дома в трех милях от сто пятьдесят первого. Фотографии «Хоум депот» в Бриджпорте, где работал кассиром Харриер. Ликбез по поводу зарина и сюжет об атаках в Оклахоме и «Аум Синрикё» в метро.

Вскоре дом на Крикетвуд-Корт стал чем-то вроде места поклонения убитой семье. Поначалу всего несколько букетов, завернутых в зеленую бумагу и целлофан, брызги цвета перед дверью, но через несколько дней крыльцо было завалено цветами, фотографиями в рамках и белыми крестами. Мосс сидела в своем пикапе и смотрела, как к импровизированному мемориалу подходят люди, и жалела о том, что не сделала подобный для Кортни, никогда не возлагала здесь цветы. Тем же вечером Мосс вернулась и добавила собственный букет из роз.

* * *

Она допоздна провисела на телефоне, выясняя владельцев яблоневого сада, где жила мисс Эшли через много лет, где устроила мемориал Джареда. Мосс вспомнила, что Николь упоминала – раньше домом владели мастера гончарного искусства, и вскоре обнаружила, что домом по-прежнему владеют Нед и Мэри Стенты из компании «Чайник и горшок». Она нашла Неда Стента на художественной ярмарке в Атланте, и он поговорил с ней прямо из гостиничного номера, объяснив разницу между глиняной керамикой и раку, описал, какого рода изделия они предлагают в своем саду и размеры их печи для обжига. Нет, они никогда не встречались ни с Эшли Байтак, ни с Джаредом Байтаком и не планируют продавать дом. По крайней мере, не в ближайшие годы.

* * *

Тела семьи Мерсалта не показывали, пять урн установили для прощания в отдельных залах похоронного дома «Саламандра» на Вест-Пайк, после чего отслужили мессу в церкви Святого Патрика через дорогу. Пришло очень много детей. Ученики старших и средних классов в лучшей одежде, приготовленной для Пасхи. Рядом с урнами установили портреты членов семьи. Мосс прикоснулась к лакированному дереву урны Мариан. Она стояла, преклонив голову и делая вид, что молится, ради остальных скорбящих, выстроившихся в очередь, чтобы отдать дань уважения.

На отпевании Мосс сидела одна в заднем ряду, а священник благословил каждую урну, причастил верующих и произнес молитву. В детстве Мосс ходила в церковь Святого Патрика. Ее воспитали католичкой, она помнила воскресную школу, платье для первого причастия, вкус облатки. Церковь была не каменным колоссом, как старейшие церкви Питтсбурга, а более современной, с охряными стенами с кобальтовой отделкой и витражными окнами из розовых, зеленых и желтых квадратов. Алтарь довольно дерзкой расцветки – алый с золотом. Во время службы внимание Мосс привлекло распятие над алтарем, оно купалось в бликах солнечного света, проходящего через витражи. Христос словно парил над алтарем, как будто перекладины креста – это крылья, и если бы не гвозди в его запястьях и лодыжках, он бы просто улетел.

Сдавленные рыдания детей, невыносимое горе. Мосс ушла со службы до ее окончания, со знакомым чувством облегчения. На другой стороне улицы стояли фургоны теленовостей – там, откуда могли снимать помещение для панихиды и церковь, возможно, в надежде, что дети выйдут в слезах.

Было прохладно, но на солнце теплее. Мосс прошла по Вест-Пайк, чтобы прояснить мысли. Она пересекла трассу и оживленный перекресток в Моргансе. Парковка у «Пиццы-хат» была заполнена, семьи собрались на обед. Нелепое место для траура – между двумя мусорными баками, но именно здесь погибла Кортни, именно здесь Мосс нашла тело подруги. Несколько лет назад один бак переместили, но второй, похоже, простоял здесь с 1985 года, почти двенадцать лет. Мосс прислонилась к кирпичной стене, вспоминая. И заплакала – по Кортни, по Мариан, по родным Мариан, по себе.

Она вспоминала отца – расплывчатыми мазками, как он будил ее, как поднимал и крутил, запах цитрусовых из его рта и табачного дыма от волос. Она плакала по всему, что потеряла, по всему исчезнувшему. Под пиццерией бежала речушка Чартьерс-Крик, узкий поток воды с бурьяном по берегам. Мосс села на скамейку за столом для пикников, которую ребята из «Пиццы-хат» облюбовали для перекуров. Она смотрела на темную воду. К глинистым берегам прибило мусор. Такое умиротворяющее зрелище в своем роде. Она была так далеко от Канонсберга, уличный шум почти неразличим. Солнечный луч тронул воду пятном сияющего серебристого огня. Но Мосс отбросила эти мысли. Это место вовсе не прекрасно, оно – конец всему.

Она вздрогнула от звонка сотового. Телефон все звонил и звонил. Последовало несколько секунд тишины, а потом он зазвонил снова. Мосс посмотрела на номер. Брок.

– Алло, – ответила она.

– Мосс, – произнес он срывающимся от радости голосом. – Мосс, это ты?

– Я была на похоронах, – ответила она. – Мариан и…

– Шэннон, у меня потрясающие новости, – сказал он, захлебываясь от эмоций. – Я не понимаю, как это возможно, Шэннон, но новости и правда чудесные. Мы ее нашли.

Мосс не ответила, пытаясь разгадать загадку этих слов. «Мы ее нашли». Над водой смыкался полог деревьев. Листья падали на глинистые берега, и их уносил ручей. Мосс смотрела, как листья собираются в водоворотах и исчезают в тени стальной гофрированной трубы, уводящей ручей под землю.

– Мы нашли ее, – сказал Брок. – Она жива. Мы нашли ее в лесу, но она жива, Шэннон. Мы ее нашли.

– Кого? – спросила Мосс.

– Мариан. Мы нашли ее. Мариан жива, Шэннон. Она жива.

Глава 3

Сначала Мосс решила, что это ошибка. Это кто-то другой.

Ведь она видела тело, видела Мариан в грузовике. Тетя и дядя Мариан ее опознали, они приехали из Огайо в офис главного судмедэксперта в Чарлстоне, чтобы опознать тело. Тетя Мариан выдержала полный осмотр и отметила шрам под левым коленом от травмы на занятиях гимнастикой и шрам от аппендицита. Вне всяких сомнений, это дочь ее сестры.

Наверное, Брок нашел другую семнадцатилетнюю девушку, похожую, но другую.

«Мариан, – сказал Брок. – Она жива».

Они решили получше обыскать лес у водопадов Блэкуотер в том месте, где его люди нашли пирамидки. На рассвете они прочесывали лес в поисках других пирамидок, пытаясь понять, что ими отметили, и вдруг один из людей Брока закричал. Он обнаружил ослабевшую девушку, ее кожа посинела, волосы слились по цвету с почвой, одежда задубела от мороза, а обуви на ней не было. Ее нашли в ответвлении высохшего ручья, с мокрой кожей и покрытыми ледяной коркой волосами. Так похожа на Мариан, подумал Брок. Он приложил ладонь к ее шее, кожа была холодной, но он нащупал пульс.

Что бы случилось, если бы Брок ее не нашел, гадала Мосс. Наверное, Мариан бы умерла. Она лежала бы в лесу много лет, в том высохшем ручье, и тело разлагалось бы, пока собиратели женьшеня не заметили бы красные ягоды и не начали копать.

– Она травмирована, – сказал Брок, проводя Мосс в зал заседаний больницы Престона.

Гладкие стены, большой стол из светлого дерева. Брок перемалывал свою лакричную жвачку.

– Расскажи подробнее, – попросила Мосс.

– Либо мы… похоронили не ту девушку, либо совершаем ошибку сейчас, – ответил он. – Меня потрясло сходство. Я подумал, что, может, обманываю себя. Подумал, что это кто-то другой, но она назвала свое имя…

– Она в сознании? – спросила Мосс.

– Очень слаба.

– Кто еще про нее знает?

– Локвуд, он здесь главный, – ответил Брок. – Небольшая группа, которая ее лечит. Медсестры, доктор Шредер. Мои люди, всего шестеро. Мой босс. Они знают, что мы нашли девушку.

– Ты звонил ее родным?

– Нет.

– А говорил с Мариан?

– Шэннон, это она. Точно она, но все это – какая-то бессмыслица. Она говорит, что они убили не того человека. Она жутко напугана. А те останки, растворенные в химикатах… Ее тетка опознала тело, но она ожидала увидеть Мариан, так что, возможно, убедила себя, что это она и есть. Думаю, стоит сделать анализы и сравнить ДНК девушки с трупом.

Мосс подумала о дублях. Кто-то мог отправиться в НеБыТь, найти там Мариан и привезти ее на «твердую землю». Маловероятно, но это единственная возможность, которую могла представить Мосс.

– И что она говорит о тех событиях? – спросила она.

– Ее забрал Флис. Эльрик Флис забрал ее у магазина «Кей-Март». Она его знала.

Имя съежилось, едва успев долететь до ушей Мосс. Флис, астронавт с «Либры», самоубийца из комнаты с зеркалами. Мариан его знала, он был отцовским другом.

– Кто-нибудь рассказал Мариан про ее семью?

– Она знает, – ответил Брок. – Она смотрит телевизор.

Доктор Шредер, дежурный врач больницы, была элегантной женщиной с сединой в волосах, сильно накрашенной и с мягким южным говором. Ее каблуки стучали, как метроном в быстром темпе.

– Она была мокрой и замерзла. Говорит, плыла по реке. Крайняя гипотермия. Признаюсь честно, я не особо ей помогла, но сейчас она приходит в себя, при учете всех обстоятельств. Меня беспокоят ее ступни. Они сильно изранены. У бедняжки не было обуви, а в последние ночи было холодно. Из-за боли она не может передвигаться, только до туалета и обратно.

У Мосс перехватило дыхание.

– Она сохранит ноги?

– Кризис еще не миновал, – сказала доктор Шредер. – Но гангрены нет. Она хорошо отзывается на лечение. Что бы с ней там ни случилось, она не вдавалась в подробности, как обычно и бывает у людей, перенесших травматические события. Думаю, она в полном смятении. Гипотермия может повлиять на память, так что проявите с ней терпение.

Брок поставил охрану у палаты Мариан, кого-то из охранников больницы и агента ФБР, Мосс видела его тем вечером в Бакханноне. Они кивнули друг другу при встрече.

– Думаю, она не спит, – сказала доктор Шредер. – У нее пониженная температура, так что она вялая.

– Мне бы хотелось поговорить с ней наедине, – попросила Мосс. – Я могу вас позвать, когда мы поговорим?

– Да, конечно, – ответила доктор Шредер. – Я буду с вашим коллегой или у себя в кабинете. Дайте знать, если вам что-нибудь понадобится. И конечно, у ее кровати есть кнопка вызова, если нужна дежурная медсестра.

Мосс услышала в палате телевизор, запись смеха. Ей не терпелось познакомиться с девушкой. Мосс постучала.

– Входите.

Мариан сидела в постели. Выглядела она неплохо, несмотря на торчащие из рук трубки капельницы и трубку подачи кислорода из ноздрей, а также тянущиеся провода аппаратов, замеряющих ее жизненные показатели. Она не спала, но была бледной и изнуренной. Волосы откинуты назад, подчеркивая овал лица. Пусть Мосс и знала о существовании дублей, но никогда их не видела. Она считала дублей копиями, но это было не совсем так, и только теперь она это поняла. Эта девушка – Мариан Мерсалт.

Мариан повернулась к Мосс.

– Что со мной не так? Все так пялятся, прямо с порога.

Ее запястья были замотаны бинтами. Какие-то ссадины? Попытка самоубийства? Никто ничего такого не упоминал. На прикрепленном к потолку телевизоре шел телесериал «Сайнфелд».

– Ничего такого, – ответила Мосс, понимая, что примерно с тем же раздражением она реагирует на неуверенность, с которой ведут себя люди, впервые заметившие ее протез. – Ты ведь Мариан? – спросила она, ощутив укол вины за то, что притворилась, будто все в порядке. – Меня зовут Шэннон. Я из Следственного управления Военно-морского флота. Мы можем поговорить о том, что с тобой произошло?

– Я не все помню, – сказала Мариан.

– Это естественно. Не возражаешь, если я присяду?

В палате был только один стул, уже стоящий возле кровати. Звонкий писк кардиомонитора и приглушенные звуки аппаратов, чье назначение Мосс не определила, вносили ощущение хрупкости. Утром Мосс присутствовала на похоронах Мариан и смотрела, как священник произносит молитву над ее закрытой урной и брызгает святой водой.

– Я знаю, ты уже все рассказывала, – сказала Мосс. – Моему коллеге Уильяму Броку. Наверное, ты удивляешься, почему бы нам просто не поговорить друг с другом, почему я спрашиваю тебя о том, что ты уже ему рассказала.

Мосс заметила, что Мариан дрожит. От холода? Или от ужаса при воспоминаниях?

– С тобой все в порядке? – спросила Мосс.

– Не знаю.

Мосс нажала на кнопку вызова, и тут же пришла медсестра и помогла накинуть одеяло Мариан на плечи, не задев трубки и провода. Мариан попросила чашку чая, и медсестра вернулась с пластиковой чашкой горячей воды и несколькими пакетиками «Липтона».

– Да, ничего, я понимаю, – сказала Мариан. – Мне кажется, тот человек, Брок… Мне кажется, он мне не поверил. Так вы хотите сами все услышать, да?

– Дело не в том, верить тебе или не верить. Но я хочу услышать все от тебя. Мне не хотелось бы выслушивать твою историю от кого-то другого.

– Я видела саму себя, он вам не сказал? Я видела себя в лесу. Думаю, они хотели убить меня, но вместо меня убили ее.

Странное чувство дежавю. Я видела себя в лесу. Боковой ветер со снегом, к ней тянет руки женщина в оранжевом скафандре.

– Я тебе верю, – сказала Мосс. – Расскажи мне все. Как ты там очутилась?

– У папы был друг, его звали Флис. Товарищ по войне. Папа о нем заботился, он вроде как не мог сам о себе позаботиться, что-то с ним было не так, он был… Думаю, у него было повреждение мозга. Они вместе катались на мотоциклах. Он встретил меня после школы и сказал, что я должна поехать с ним, что-то случилось с моей семьей.

– А почему ты не села в свою машину? Она же стояла на парковке.

– Он сказал, случилось что-то ужасное, сказал, мне не стоит вести машину, когда я все узнаю. Я так испугалась…

Ее дыхание стало судорожным. Мосс взяла Мариан за руку.

– Если хочешь поплакать, так поплачь, – сказала она. – Передохни.

– Это он убил маму? Вся моя семья убита, это правда? Почему?

Мосс не выпускала ее руку.

– Мне так жаль. Я не знаю, почему это случилось. Но хочу это выяснить. – Она хотела утешить Мариан, но понимала, что та никогда не оправится после этих смертей. – Расскажи мне о Флисе. Куда он тебя отвез?

– Он так и не рассказал о том, что случилось. Сказал, что везет меня домой. Но мы поехали по другой дороге, и когда я спросила, куда мы едем, он затормозил и связал мне руки. И посадил на заднее сиденье.

– Он тебя там привязал?

– Он связал мне руки веревкой. И заткнул рот… Все это… Все это какая-то бессмыслица.

– Я тебе верю. Расскажи, что было дальше.

– Тот человек из ФБР, который приходил до вас, он мне не поверил. Пытался поймать меня на лжи, задавал такого типа вопросы, одни и те же вопросы снова и снова, но я не вру, клянусь. Богом клянусь, я не вру. Просто ничего не понимаю.

– Мариан, куда тебя отвез Флис?

– Есть одно место, куда меня возил папа, – сказала Мариан. – Для семейного отдыха, но пока брат с сестрой были слишком маленькие, папа брал только меня. Он называл это место Вардогер[11]. Наверное, выдуманное слово. Вроде Нетландии.

– Вардогер. И где же это?

– Я же тогда была ребенком, так что не знаю. Это в лесу, но там был дом, где он встречался с друзьями, иногда и с их семьями. Хвойные деревья, которые папа называл тсугами. А еще там была река. Он любил рыбачить. И водопад. Разные пещеры и трещины в скалах, куда я могла пролезть и спрятаться.

– Гостиница «Блэкуотер»? – спросила Мосс.

– Да, возможно. Он много лет нас туда не возил. А мне бы хотелось туда поехать, потому что иногда я думала, что зеркало в главном здании вот-вот оживет. Иногда я смотрела на свое отражение в реке и называла себя зеркальной девочкой. И отражение следовало за мной. Знаете, как Питер Пен и его тень? Я видела зеркальную девочку всего несколько раз, она стояла за рекой. Папа сказал, что она ненастоящая, просто мой воображаемый друг, всего лишь грезы наяву, потому что мне скучно без друзей.

– Это туда тебя отвез Флис? В ту гостиницу?

– Не в гостиницу, но в то же место, в тот лес. Не знаю, сколько времени мы ехали. В дороге меня растрясло, я ударилась. Поездка казалась нескончаемой, но когда мы остановились и он открыл заднюю дверь, я увидела, что еще темно и до утра далеко. Флис вытащил меня из машины и повел в лес. Он все повторял «Прости, прости», говорил, что хотел меня защитить, но уже слишком поздно, и ему придется делать то, что велено. Он сказал, что завтра вся моя семья умрет, но он не хотел моей смерти, просто должен делать, что ему велели.

– Кто? – спросила Мосс.

– Я не знаю. Голоса? Он был напуган. Я бы даже сказала, просто в ужасе. А потом он швырнул меня на землю, совершенно внезапно, и тут я поняла, где нахожусь. Он привез меня в Вардогер.

– Почему ты так решила? В разгар ночи, да еще в лесу…

– Потому что там было дерево, как в Вардогере, старое дерево, похожее на скелет. Совсем белое и без листьев. Дерево Вардогер. И я услышала реку, которую помнила из детства, точно за этим деревом.

Дерево Вардогер… Мосс тоже его знала. Когда она заблудилась в лесу, то несколько раз видела это дерево, дерево Флиса, дерево из костей в зеркальной комнате. Отец Мариан называл его Вардогером, Патрик Мерсалт знал это место.

– Я сказала ему: «Да смилостивится Господь над вашей душой», и тогда он ответил, что покажет мне конец света. Меня это пугало, я не понимала, о чем он говорит. Он сказал, что все завязано в один узел, а мы в его центре.

– Это место рядом с Красным ручьем? – спросила Мосс. – Река и поляна, окруженная соснами.

– Он провел меня мимо дерева Вардогер, мы вышли на ту поляну и увидели впереди реку. Мы находились в каком-то другом месте, там были и другие деревья Вардогер, и много, выстроившихся в ряд. Флис потащил меня дальше. Мы перебрались через реку по упавшему дереву, и вокруг все покрылось льдом. Это же не может быть по-настоящему, правда? На том берегу ноги утонули в глине, а небо было покрыто рябью, и мы видели свои отражения, как в калейдоскопе, – они множились и множились, и были повсюду. Я больше не могла смотреть и стала молиться, но он сказал, что хочет показать мне Бога, и поднял мою голову к небу, и мне показалось, будто я вижу распятого Христа над рекой, только крест был перевернут вверх тормашками, а изо рта у него текла кровь и… Ох, господи, у него не было кожи.

Мосс хотелось закричать, но ради Мариан она пересекла палату, чтобы прийти в себя. Она выглянула в окно, но увидела только собственное отражение в стекле. Мариан видела Рубеж. Видела подвешенных в воздухе людей.

– Флис сказал, что должен снова меня связать. Он отвел меня обратно к дереву Вардогер и толкнул к нему, а потом связал руки за стволом. Он сказал, что кто-нибудь за мной придет и отведет в другое место. Я спросила, в какое, но он ответил, что не знает, что ему не положено знать. Сказал: «Со мной не все в порядке, поэтому мне не положено знать». А потом он просто бросил меня там, посреди леса. Было так тихо. Все погрузилось в тишину.

– Сколько времени ты там провела, привязанная? – спросила Мосс.

– Не знаю. Недолго. Меньше часа. Когда я поняла, что он ушел, то потянула за веревку и почувствовала, что она поддается, как будто это игра. Это заняло некоторое время, но я сумела освободиться.

Она протянула руки и показала бинты.

– Но разодрала руки до крови, – сказала она.

– Но освободилась.

– Да, – сказала Мариан. – Я окоченела, волосы и одежда намокли из-за дождя. Я не знала, где нахожусь, но вспомнила про гостиницу, куда возил меня папа, и решила, что она где-то поблизости. Я подумала, что могу ее найти.

– Ты знала, где находишься?

– Я решила, что нахожусь на другой стороне реки от гостиницы. Я не сумела найти дерево, по которому мы перебрались, но знала, что могу пройти вброд или переплыть, река неглубокая, и я вошла в нее. Вода была ледяной, а течение быстрое. Вода подступила мне по шею, но я могла идти. Я оступилась, и меня понесло, но я все-таки добралась до другого берега и выкарабкалась. Мне еще никогда не было так холодно. Я пересекла поляну. Я даже не почувствовала, как ноги погрузились в глину, так окоченела.

– Тебе повезло, что ты выжила, – сказала Мосс.

– Я с трудом могла двигаться, потому что не чувствовала ног, но все бесконечно повторялось, будто я хожу кругами. Потом я поняла, что каким-то образом вернулась к исходной точке, опять не на тот берег реки. Я подошла к мягкой почве на берегу, где виднелись следы шин, видимо, следы пикапа Флиса. Я увидела, в каком месте шины выехали из глины. Я побежала обратно через лес и тут увидела ее.

– Кого?

– Зеркальную девочку, – ответила Мариан. – Поначалу я заметила ее желтую юбку, в точности как моя, а потом поняла, что она привязана к дереву, как была я, к тому же белому дереву. Я приблизилась и увидела ее мокрые волосы. Я обогнула дерево, чтобы подойти к ней спереди и не напугать, и когда она увидела меня, то сказала: «Я тебя помню». А я ответила: «Я тоже тебя помню».

– Когда вы в последний раз видели друг друга, то были детьми.

– Я хотела помочь ей освободиться и сказала, чтобы она подергала руками, как сделала я, она послушалась, но не сумела отвязаться. Я пыталась ей помочь, но она была привязана не веревкой, а проволокой. Ее руки кровоточили, очень сильно. Она пыталась вырваться, но не могла, а проволока не рвалась. Вообще не поддавалась. Я пыталась помочь, но причинила ей такую боль, что сдалась. Я не знала, что делать. И просто осталась с ней еще ненадолго.

– Тебе все равно пришлось уйти.

– Я была еще в худшем состоянии, чем она, из-за реки, – сказала Мариан. – Я так замерзла. Просто в сосульку превратилась. Я была мокрая, меня била дрожь. Она попросила меня привести помощь. Сказала, что с ней все будет хорошо, что за ней придет папа, что папа знает, где ее искать.

– И ты пошла за помощью.

– Я не помню, что было после того, как я оттуда ушла. Я думала, что умираю. Воспоминания просто испарились. Я очнулась здесь, в больнице. Может, она все еще там. Все еще там.

– Мы ее найдем, – сказала Мосс, размышляя. Одна Мариан здесь, другая в грузовике. – Мариан, почему кому-то могло понадобиться нападать на твою семью? Тебе приходит в голову кто-нибудь, кому бы хотелось такое с вами сделать? И почему? Кто-то был зол на твоего папу?

– Это же просто псих. Не знаю, кто еще мог такое сотворить.

– А его старые флотские товарищи? Кто-нибудь из них? – спросила она, уже зная, кто мог убить отца Мариан – Хильдекрюгер, Кобб, но ей хотелось услышать имена от девушки. Жертвы жестоких преступлений часто знают преступников и их мотивы. – Твой отец поддерживал с кем-нибудь из них отношения?

– Вы должны понять, мой папа был не таким, как все, – сказала Мариан. – У него были навязчивые идеи. Он говорил, что участвовал в специальной миссии на флоте. Мама никогда не любила обсуждать это с нами, но иногда он просто не мог сдержаться, из него все это просто изливалось. Он говорил… Он сказал маме, что флот велел ему построить корабль из ногтей. Знаю, звучит как полное безумие, как будто я неправильно запомнила, но именно так все и было. Он сказал, что корабль понесет мертвецов.

– И что это значит, Мариан?

– Не знаю. Папа много времени проводил вне дома. Много времени проводил со своим другом Флисом. Они вместе выпивали. А еще его адвокат, он часто с ней виделся.

– И как зовут его адвоката? И зачем ему понадобился адвокат? – спросила Мосс.

– Я просто несколько раз слышала разговор родителей после того, как шла спать. Он подписывал какой-то контракт. Для этого ему нужна была помощь адвоката. Мама спросила, поможет ли адвокат с нашим переездом, но папа не хотел ни во что ее втягивать.

– Вы собирались переехать? Ты знаешь, по какой причине?

– Я хотела окончить школу вместе с друзьями, но мама сказала, что мы уедем, как только папа будет готов. Мама не знала, когда это будет, может, после выпускного, а может, на следующей неделе. Они даже не сказали мне, куда мы переезжаем, но несколько раз я слышала про Аризону.

– Вспомни всех, с кем встречался твой отец, – попросила Мосс. – Есть среди них те, о ком мне стоит знать? Ты упомянула адвоката. Как думаешь, адвокат твоего отца как-то замешана?

Мариан нахмурилась.

– Вряд ли. С чего бы это? Хотя… – она умолкла.

– Расскажи, – потребовала Мосс. – Не имеет значения, ошибаешься ты или нет, но я должна знать обо всем.

– Папа изменял маме, – сказала Мариан. – Кажется, она не знала, но я это вычислила, вычислила – что-то такое происходит. Однажды я подслушала его разговор по телефону.

Николь.

– Ты знаешь, с кем у него был роман? – спросила Мосс, но Мариан покачала головой. – Ты слышала, как он говорил по телефону?

– Он пользовался пейджером и смотрел сообщения тайком, и я поняла, что это значит, прикинула, – сказала Мариан. – Мама, видимо, смотрела на это сквозь пальцы, предпочитала обманываться. Но однажды утром, несколько недель назад, я услышала, как он ругается с кем-то по телефону. Кто-то ему угрожал. Он сказал: «Не говори ему», и я решила, что он говорит о муже или приятеле той женщины. «Я хочу с тобой увидеться. Не говори ему, пока не говори». И он повесил трубку. Как только он вышел, я нажала на повтор, и ответил женский голос. Я просто повесила трубку.

– Кому, по-твоему, она собиралась рассказать? Какому-то знакомому твоего отца?

– Наверное, – сказала Мариан. – Да, похоже, он его знал.

– Если я назову кое-какие имена, ты их опознаешь?

– Попробую.

– Чарльз Кобб? Джаред Байтак?

– Не знаю, – ответила Мариан. – Вряд ли.

– Карл Хильдекрюгер?

– Да, папа его упоминал, – сказала Мариан, и ее взгляд затуманился, как будто она увидела призрака. – Папа боялся этого человека. Иногда он о нем говорил. Папа называл его Дьяволом. Говорил, что Дьявол может пожирать людей одним взглядом.

Больничные коридоры выводили Мосс из себя – пустые проходы, повороты, снова коридор, флуоресцентное сияние на полированных полах, бесконечные двери. Что случилось бы, если бы Мосс не нашла тот грузовик? Джаред Байтак и Чарльз Кобб избавились бы от тела Мариан. Где? В общей могиле, под курганом у дома в Бакханноне. А что с этой Мариан? Туристы нашли бы ее в лесу, на месте гибели. Мосс представила чувства Мариан, безумное горе и бессонницу, телевизор допоздна, бесконечные новости об оплакивающих ее смерть друзьях, в то время как она жива. И сегодня вечером Мариан останется одна, как будет одна каждый вечер до конца жизни.

– Что происходит, Шэннон? – спросил Брок, когда Мосс вернулась в больничный зал заседаний.

Мосс закрыла за собой дверь и налила себе чашку кофе из пластиковой кофеварки. Сливки в порошке, сахар – она размешала все красной пластиковой соломинкой. Флис забрал Мариан и отвез ее в лес. Он показал ей конец света и привязал к дереву Вардогер. Там были дубли, одна Мариан, привязанная проволокой, а вторая – веревкой. Одну Мариан нашли мертвой в грузовике, а вторая жива.

– Иногда просто жутко становится… – сказал Брок. – Когда видишь овечку Долли в новостях и думаешь, как же это страшно, в какое жуткое время мы живем. Это же немыслимо. Овечка Долли кажется чем-то немыслимым, но все восприняли это как должное. Мы сомневаемся в существовании чудес, но когда они случаются, относимся к ним, будто они происходят каждый день. Только на прошлой неделе Клинтон подписал запрет, я видел в новостях. Президент Клинтон запретил клонирование человека, но то, что сейчас происходит…

– Происходит совсем не это, – прервала его Мосс. – Пусть она поспит, если вообще может спать. Но охраняй ее палату. Думаю, ее жизнь еще в опасности, если кто-нибудь узнает, что она здесь. Никто не должен говорить о том, что мы видели, Брок. Если это возможно, нужно задействовать программу по защите свидетелей. Хотя бы перевезти ее отсюда, и поскорее.

После ухода Брока Мосс еще посидела в одиночестве в полумраке закрытого кафетерия, погрузившись в размышления, пила кофе с ванильным печеньем из автомата, пока доктор Шредер не сообщила, что Мариан приняла снотворное и заснула. Всю ночь у двери палаты посменно дежурили три агента. До ухода Брок сказал Мосс, что обговорит с боссом возможность прибегнуть к программе по защите свидетелей, в координации с СУ ВМФ и службой шерифа. Он позвонит дяде и тете Мариан и найдет способ сообщить им, что одна из детей, которых они похоронили, на самом деле жива.

Мосс рисовала на салфетках синей шариковой ручкой, сначала просто линии, а потом заполняла промежутки, пока в голове не прояснилось. «Место в лесу, Вардогер», написала она, потом написала это слово еще раз, а затем добавила: «Одна с проволокой, вторая с веревкой». Если в десять разных НеБыТей полетят десять агентов, они опишут разные детали. Существование – это лишь случайность, вероятность, когда бесконечные варианты будущего становятся одним твердым настоящим. Жизнь и смерть часто зависят от мелких деталей – в одной реальности запястья Мариан связали веревкой, а в другой – проволокой. Каким образом у нее появился дубль? «Зеркальная девочка», написала Мосс и погрузилась в размышления.

Она порвала свои заметки и позвонила О'Коннору, прежде чем уйти из больницы. Было уже за полночь, но он не спал. Он видел рапорты из Бакханнона и успел поговорить с коллегой из ФБР, но его потрясла новость о появлении дубля Мариан, и под конец разговора он обещал, что на следующий день лично приедет в Кларксберг вместе с еще одним специальным агентом.

– И что будешь делать дальше? – спросил он.

– Нужно найти Вардогер.

Мосс покинула больницу Престона около часа ночи и еще час добиралась домой. Она ехала по извивающимся сельским дорогам, в полной тьме под деревьями, но иногда впереди появлялся просвет, и Мосс видела луну и яркие точки звезд, а еще серебристый след кометы Хейла-Боппа, ее хвост был похож на струящийся локон женских волос.

* * *

Она помнила плотно смыкающиеся сосны, заглушающие свет, но то было с Нестором, через много лет, когда она торопилась увидеть место, где нашли кости Мариан. А этим утром гора Канаан была совсем не похожа на ту, какой ее помнила Мосс, она ехала к мирным полям и лужайкам, елям, пихтам и тсугам, дремлющим под сливочно-желтым солнцем. Егеря отметили подъездные дороги оранжевой лентой. Мосс выехала на поляну на склоне, а там под нависающими ветками уже стояла «Субару» О'Коннора. Отсюда совсем недалеко. Тропа была менее заросшей, чем в воспоминаниях, ведь, в конце концов, когда Нестор отодвигал перед ней ветки и притаптывал бурьян, растительность буйствовала уже двадцать лет. Теперь Мосс было легче удержать равновесие, а по узкой тропке нетрудно выбирать направление. На этот раз она надела горные ботинки, и это помогло добраться до пересохшего ручья, где только вчера утром Брок нашел Мариан живой.

– Шэннон, сюда.

Два человека стояли чуть поодаль. О'Коннор провел за рулем всю ночь на пути из Вашингтона, чтобы лично увидеть Мариан и это место в лесу, Вардогер. Заядлый турист, этим утром он выглядел как охотник-джентльмен на картине эдвардианской эпохи – с тростью и в резиновых сапогах до колен. Спутника О'Коннора Мосс узнала бы уже только по росту и мощной фигуре, но во всем остальном он был мало похож на человека, с которым она когда-то встречалась. Выбритая голова и тонкая черная полоска бороды. В мочках ушей болтались золотые кольца. Когда О'Коннор его представил, он улыбнулся и приятно удивился, услышав слова Мосс:

– Мы уже встречались, доктор Ньоку.

– Я попросил Ньоку сесть на ночной рейс из Бостона из-за того, как стали развиваться события с Мариан, – сказал О′Коннор. – Он имел дело с дублями, а его работа в Массачусетском технологическом касается тонкого пространства.

– Стягиваемости пространства Эверетта и узлов пространства-времени Брандта-Ломонако, – сказал Ньоку. – Приятно познакомиться, Шэннон. Или я должен сказать «приятно снова встретиться в первый раз»?

Мосс приятно было видеть, как с него слетели годы, но она помнила и про женщину, чьи пальцы извлекали чудесные звуки из саксофона. И помнила, когда Ньоку должен с ней познакомиться.

– Уолли, сейчас ты должен быть в Бостоне, – сказала она. – Ты должен там кое с кем познакомиться.

На его лице мелькнули сомнения, как тень падающего листа, но потом он улыбнулся.

– В мире много дорог.

О'Коннор двинулся вперед широкими шагами, проверяя путь тростью. Мосс шла чуть медленней вместе с Ньоку. «Вы когда-нибудь видели цветок под названием „падающая звезда“?» Легко представить, как Ньоку стоит у соседского сада и философствует о красоте цветов. Он и здесь, в лесу, часто останавливался и ждал, пока Мосс его догонит, перебирал пальцами лепестки или нагибался осмотреть насекомое или паутину.

– Вот пирамидка, – сказал ушедший вперед О'Коннор.

Место было отмечено оранжевой краской, крестом на земле, который смоет первый же дождь. Пирамидка выглядела в точности так же, как и представляла себе Мосс, но уложена аккуратней, из плоской речной гальки, высотой по колено. Она стояла на упавшем дереве, заросшем поганками и мхом.

– Пока что ФБР нашло четыре таких, – сказал О'Коннор. – Еще две – на другом берегу реки.

– Я думала, что пирамидки отмечают место, где лежит тело Мариан, – сказала Мосс. – Думала, они приведут к месту захоронения.

– Пирамидки отмечают местонахождения дерева Вардогер, – сказал О'Коннор.

– Взгляните на это, – позвал Ньоку. Он открыл карманный блокнот и показал Мосс несколько страниц с точками, которые он грубо соединил в фигуру в форме звезды. – Все пирамидки находятся на одном расстоянии друг от друга, – объяснил он. – Если представить, что каждая пирамидка – это луч звезды…

– То в центре звезды мы найдем сожженное дерево, – догадался О'Коннор.

– Давайте посмотрим, – сказала Мосс.

К одежде Мосс цеплялась ежевика, репейники и другие колючки. Они вышли на поляну, усеянную плоскими валунами. По мере приближения к Вардогеру нарастало журчание ручья, словно лес нашептывал, куда идти.

– Когда О'Коннор позвонил насчет Мариан, я решил, что Вардогер – это нечто вроде того, что мы называем «тонким пространством», – сказал Ньоку. – Исследовательская лаборатория ВМФ называет это узлами пространства-времени Брандта-Ломонако.

– Я уже слышала этот термин, – сказала Мосс. – Нам рассказывали об этом на тренинге. Б-Л-узлы – это остаточное явление от квантовой пены.

– Именно так. Остаток, почти загрязнение. Б-Л-двигатели влияют на пространство-время, – отозвался Ньоку. – Узлы – это места, где бесконечно плотная сингулярность уничтожает эффект квантовой гравитации и возникает наложение. Иногда обрушения волновой функции не происходит. Синхронность пространств Эверетта…

– Стой-стой, не так быстро.

– Дубли, – сказал Ньоку. – Ну вот, пришли. Вот и дерево.

Скелет сосны, кипенно-белая башня из пепла в окружении зелени.

– Да, – сказала Мосс, узнав дерево из пепла, – мы пришли.

Тогда, заблудившись в Рубеже, она в последний раз видела это дерево, и оно сбивало Мосс с толку. Оно повторялось вновь и вновь, словно отражение в зеркале. Мосс много лет искала это дерево, но так и не нашла и свыклась с мыслью, что это не воспоминания, а галлюцинации, и теперь смотрела на дерево со своего рода облегчением. Но в этом месте не было ничего страшного, только не рядом с Ньоку и О'Коннором, под полуденным солнцем и слишком теплым пиджаком.

Ничего страшного, но все равно как-то неестественно. Дерево Вардогер горело, но не сгорело до конца. Мосс видела обугленные деревья после лесных пожаров, покрытые ковром пепла, закопченные стволы без ветвей, похожие на ряды сгоревших спичек. Вардогер выглядело скорее спасенным в огне, а не поглощенным им. Вместо коры дерево покрывал растрескавшийся слой пепла светло-серого цвета, казавшийся белым, но когда Мосс прикоснулась к стволу, дерево показалось скорее окаменевшим, чем высохшим. Она потрогала ветви и с удивлением обнаружила, что они гладкие и хрупкие, как стекло.

Теперь она находилась совсем рядом с журчащей рекой.

– Скоро вернусь, – сказала Мосс, оставив Ньоку и О'Коннора у Вардогера. Она поспешила на звук воды и вышла на поляну с валунами. Перед ней бежал бурный поток Красного ручья, собираясь в пенистые водовороты между торчащими камнями. В местах с более спокойным течением вода была цвета чайной заварки из-за танинов растущих рядом тсуг. Мосс знала, что станет с этим местом в будущем. Во время Рубежа была зима, и вместо золотарника, ив и цветущей кальмии по берегам будут лежать зубья льда и колоть ледяным воздухом. Здесь она была распята. Здесь находилось ее отражение, дубль. Мосс оглянулась на лес, почти ожидая увидеть женщину в оранжевом скафандре, тянущую к ней руки, но там никого не было.

– Я здесь была, – сказала Мосс, вернувшись к Ньоку и О'Коннору. – Это то самое место, где я потеряла ногу. Я в этом уверена. Я видела здесь другую версию себя самой. Видела свой дубль.

– Тонкие пространства непредсказуемы и нестабильны. Иногда они инертны, но иногда наводят ужас, – сказал Ньоку. – Отражения, дубли, замкнутые времениподобные кривые.

– Иногда объяснения Уолли может понять только доктор наук по квантовой механике, – вмешался О'Коннор. – Надеюсь, для нас он попробует объяснять попроще.

– Насчет дублей я понимаю, но все это место повторяется, – сказала Мосс, не зная, как точно описать ее впечатления от этого места.

То же белое дерево, те же сосны, та же река из ее воспоминаний, в этом она не сомневалась, но что-то в этом было странное, постановочное, как будто она смотрела на декорации, изображающие то место, но не на само место.

– Я видела как будто сотни таких деревьев, тысячи, куда ни посмотри, в каждом направлении. Словно весь мир пятился от меня…

Но ей пришлось прерваться. Сначала это показалось нападением, ударом, не то секундное помешательство, не то обман зрения, но лес вокруг изменился. Сосны стали гуще, растительность пышнее. Ньоку пошел вперед, раздвигая ветки, Мосс и О'Коннор последовали за ним и оказались на поляне у Красного ручья, но на другом берегу. Белое дерево Вардогер стояло на другом берегу, а не за их спинами.

– Сюда, – сказал Ньоку. – Мы каким-то образом сделали круг. Нужно переправиться.

Но Мосс потянула его назад. Они вернулись к белому дереву тем же путем, что и пришли. Они попытались найти ложе сухого ручья, чтобы вернуться к машинам, но заблудились и снова очутились у белого дерева. Ньоку раздраженно фыркнул. Они снова стали пробираться мимо сосен и вернулись к белому дереву.

Но через секунду это странное чувство прошло. Они опять оказались в знакомом лесу около единственного белого дерева, как будто густые сосны и повторяющийся лес были обманом зрения.

Ньоку расхохотался трубным смехом.

– Как я и сказал, наводят ужас.

– Давайте отсюда выбираться, – сказал О'Коннор, опираясь на палку – то ли у него закружилась голова, то ли он не доверял самой земле. – Здесь не стоит находиться.

Уже ближе к тому, что Мосс помнила об этом месте – дезориентация, повторение. Мосс хотелось поскорей уйти отсюда подальше, и она поспешила обратно, почти бегом, с каждым ударом сердца по венам растекался страх. О'Коннор и Ньоку догнали ее только у пирамидки на мягком бревне, Вардогер больше не было видно.

– Это как когда включается Б-Л-двигатель и ты летишь в НеБыТь, – сказала Мосс, – когда кажется, что ты чувствуешь все варианты будущего разом.

– Уолли считает, что это место создал Б-Л-двигатель, – сказал О'Коннор.

Он вспотел и раскраснелся.

– Я думаю, это место мог создать Б-Л-двигатель, – поправил его Ньоку. – Закавыка в том, что узлы Брандта-Ломонако существует вне времени. Почти парадокс! Если считать, что это тонкое пространство, Вардогер, создал Б-Л-двигатель, то оно может перенестись в любое время, и в будущее, и в прошлое. Мы считаем время данностью, а оно меняется, и нелинейно. Вы только представьте. Вы видите сгоревшее дерево, покрытое пеплом.

Мосс кивнула.

– А теперь представьте, что лесной пожар, в котором сгорело это дерево, не случится еще три сотни лет или три тысячи, понимаете? Подобное может происходить в тонких пространствах, это квантовый парадокс. Время здесь – как вода, которая иногда течет вверх. Тонкое пространство может быть последовательностью действий, которые еще не случились.

А ведь Николь некоторым образом описала это место, поняла Мосс. Она говорила о призраках в лесу, которые предшествуют телам. Мариан и еще одна Мариан.

– Я тебя услышала, но все равно не понимаю, что это за место, – сказала Мосс.

– Не что это за место, а чем оно может быть, – сказал Ньоку.

– Ты как? – спросила Мосс О'Коннора, который сидел на бревне и вытирал лицо носовым платком.

– Нормально. Просто потерял ориентацию. Скоро приду в себя.

– Одна планковская единица от настоящего времени дает нам множественную вселенную, – сказал Ньоку. – Квантовая гравитация похожа на застежку-молнию, стягивает все вероятности в одну реальность, «твердую землю». Тонкое пространство – это когда молнию заело.

– И оно большое, это тонкое пространство? – спросила Мосс. – Только одно дерево? Или весь лес?

– Я не знаю! Это просто чудо, но я не могу даже предположить, какого оно размера. Б-Л-узлы по большей части – лишь гипотетические формы, скорее математическое выражение, чем топографическое место, которое можно измерить. На Земле до сих пор наблюдали всего несколько Б-Л-узлов, и это место совершенно уникально.

– Значит, такие явления очень редки, – предположила Мосс.

– На Земле – да, но наши стартовые площадки в Черной долине ими кишат. Это одна из причин, почему КК ВМФ производит пуски из космоса, – объяснил О'Коннор.

– А другая причина? – спросила Мосс.

Ньоку засмеялся.

– Ох! Видишь ли, в начале восьмидесятых исследовательская лаборатория ВМФ опубликовала доклад, где утверждалось, что Б-Л-двигатель может стать причиной возникновения черной дыры. Теоретически, конечно. Находясь в квантовой пене, наши корабли входят в черные дыры, но если что-то пойдет не так, то лунная база находится достаточно далеко.

– Да ты меня разыгрываешь.

Ньоку с улыбкой пожал плечами.

– Это всего лишь математические формулы.

– Обычно мы не упоминаем об этом в ежегодных докладах Конгрессу, – сказал О'Коннор. – Я в норме, можем идти дальше.

– Черные дыры, тонкие пространства, – сказала Мосс, протянув О'Коннору руку, чтобы помочь подняться. – А где другие тонкие пространства?

– Одно – в Лос-Аламосе, три – в Тихом океане, и все – на месте первых испытаний Б-Л-двигателя, – ответил Ньоку. – В большинстве своем оказывают влияние только на элементарные частицы. Но тонкое пространство в Тихом океане довольно интересно.

– Похоже на это?

– Совершенно не похоже. Размер этого… Мы в нем были. Узел пространства-времени в Тихом океане считается очень крупным, но всего несколько футов в диаметре. Даже близко не такого размера, как Вардогер, но достаточно большой для появления рыб-дублей, когда они в него вплывают.

– Рыб-дублей?

– Калифорнийских ставрид, – сказал Ньоку. – Можно поймать ставриду, но она все равно уплывет.

– А та, что уплывет, всегда больше той, которую ты поймал, – вставил О'Коннор.

– Мы изучали рыб-дублей из тихоокеанского тонкого пространства, но это также и петля Геделя, то есть особый вид замкнутой времениподобной кривой, – продолжил Ньоку. – Это очень странная часть океана.

– Ты уже это упоминал. И где это? – спросила Мосс.

– Лоренцево многообразие в четырех измерениях, оно… В общем, если наблюдать за этим тонким пространством достаточно долго, то увидишь тот момент, когда рыба «перезагружается» в начальную позицию цикла. Замкнутые времениподобные кривые ближе всего к возможности путешествовать в прошлое.

– Рыба повторяется? То есть закольцовывается?

– Кольцо – хороший способ это описать. Есть разные виды замкнутых времениподобных кривых, способы, которыми данные просачиваются через кротовые норы по кольцу – и вперед, но одновременно и назад, и прибывают в начальную точку. Я окунул руку в воду, и когда вода закольцевалась, я как будто держал в руке рыбу, пока она не вырвалась и не уплыла. Это очень странное ощущение, ускользающее. Можно забросить в воду удочку и снова и снова ловить одну и ту же рыбину.

– Или сорвать плод и увидеть, как он тут же снова вырос, – сказала Мосс, припоминая, как Николь курила «Парламент» и описывала нечто похожее на петлю Геделя, рассказывая о доме своего детства.

И когда было ее детство? Может, в то время чудеса вроде петли Геделя были широко распространены во фруктовых садах Кении, применялись в сельском хозяйстве? Николь никогда не голодала, поля никогда не стояли под паром.

– Флот захочет взять это место под контроль. Я должен все подготовить, – сказал О'Коннор. – Они все огородят и закроют доступ. Ко всему району. Пошли.

Камни в пересохшем русле были гладкими, отполированными водой, которая когда-то здесь текла. На обратном пути Мосс переступала с камня на камень вслед за Ньоку и О'Коннором. Отсюда легко набрать плоской гальки для пирамидок, она повсюду. Кто пометил это место? ФБР засекло водителя в черном фургоне, Ричарда Харриера, и отследило его до Бакханнона. Но это не он поставил знаки, решила Мосс. Скорее это выжившие с «Либры». Это место создал Б-Л-двигатель. Она всмотрелась в просветы между деревьями, вообразив, что может увидеть корабль.

– Как ее зовут? – спросил Ньоку, когда они добрались до машин.

– Кого? – отозвалась Мосс.

– Ты сказала, я должен познакомиться с ней в Бостоне.

– Джейла. Джейла, но я не знаю фамилию. Она играет на саксофоне.

Мосс сидела в своем пикапе, пока О'Коннор выводил «Субару» с поляны, мигая белыми тормозными огнями на крутом склоне. Мосс тревожилась за него, при прощании он выглядел бледным. О'Коннор уезжал обратно в Вашингтон, это займет часов семь. Вскоре здесь появятся флотские, первая группа – к закату, если не раньше. Ньоку собирался вылететь из Питтсбурга, но через несколько дней хотел вернуться вместе с физиками из исследовательской лаборатории ВМФ, чтобы изучить Вардогер.

Мосс по-прежнему была дезориентирована. Мысли о том, как лес распадается на повторяющиеся фрагменты, были сродни воспоминаниям о боли в глазу. Кофе в термосе еще не остыл, а здесь царило такое умиротворение, хотя она и чувствовала себя, как подхваченный волной листок. В далеком будущем она попала в это место, где была распята, она попала сюда и в недавнем прошлом, ее привело сюда расследование убийства семьи Мерсалтов. Подхваченный водоворотом листок все крутится, крутится и крутится.

* * *

В кафе «Венди» на Вест-Пайк в Кларксберге Мосс нацарапала на салфетке: «Все изменилось, но ничего не изменилось». Острая курица без майонеза, бумажная тарелка. Макая картофельную соломку в кетчуп, Мосс написала: «Человеческие внутренности, разложенные в воздухе». Глотая пепси через трубочку, под стук кубиков льда в стакане из вощеной бумаги, она написала: «Дождь из пыльцы снизу вверх» и «Странная симметрия: трупы в воздухе и повешенные, цветочная пыльца и бегущие люди». К вечеру налетели тучи и холодный фронт. За окном моросил дождь. Мосс вышла подышать, спрятавшись под козырьком у входа. Она пожалела, что бросила курить – старые привычки никогда до конца не умирают. Отличное время для сигареты – поздний час, одиночество, лес с дверьми, ведущими в другие леса. Нужно чем-то успокоить нервы. Мосс почти ощутила вкус табака, задумавшись, можно ли здесь купить пачку или стрельнуть у прохожего. Загудел сотовый. Брок.

– Опознали одно тело из того грузовика в Бакханноне, – сказал он. – Я велел патологоанатомам попридержать эту информацию. Решил, что сначала должен сообщить тебе.

Он откашлялся. Мосс догадалась, что ему нелегко говорить.

– Опознание точное, – сказал он. – Ошибок нет. Райан Ригли Торгерсен.

– Подозреваемый в атаке на инфоцентр.

– Он как… Торгерсен – как Мариан, – сказал Брок. – Их двое, у Торгерсена тоже есть двойник. Они либо клоны, либо как-то раздвоились.

– Сосредоточимся на Торгерсене. Ты приставил за ним слежку?

– Я позвонил Рашонде, спросить, когда Торгерсен в последний раз был на работе, и она сказала, что он весь день просидел за столом. Шэннон, этот тип не мог просидеть целый день за столом и одновременно лежать в прозекторской, просто не мог… Я ничего не понимаю. Не понимаю, как Мариан…

– Где он сейчас? – спросила Мосс.

– Моя жена только что позвонила Торгерсену домой под благовидным предлогом и поговорила с его женой. Он сейчас дома.

– Давай с ним побеседуем, – предложила Мосс. – Я уже в Кларксберге, рядом с инфоцентром. Можем встретиться в доме Торгерсена. Какой адрес?

* * *

Райан Торгерсен жил в новом доме к северу от Кларксберга, район построили во время строительного бума, последовавшего за появлением инфоцентра ФБР. Дом типового дизайна среди многих похожих, ее мать называла такие «макдом». Мосс нашла дорогу среди одинаковых, повторяющихся улиц, проложенных одновременно, но при этом на удивление по-дурацки – сплошные тупики и петли. Уже стемнело, за шторами в большинстве домов горел свет. Брок уже ждал перед соседским домом в своем серебристом седане новой модели. Мосс поежилась от сходства, кожа покрылась мурашками. Она припарковалась за Броком и пересела в его машину. Ей хотелось рассказать, что когда они сидели вот так в последний раз, он только что убил двух специальных агентов. Хотелось рассказать, как он потерял смысл жизни в том будущем, но уже спас себя от этого, обнаружив Торгерсена.

Запах лакрицы, радиоклассика на низкой громкости, лицо Брока в капельках пота.

– И как мы это разыграем? – спросил он. – Спросим его о найденном теле?

– Нет, – ответила Мосс. – Расспросим о его жизни, о карьере. Возможно, он даже не знает о другом теле. Вообще-то, я уверена, что не знает. Нужно осмотреться. Я не хочу просто повесить все на него.

– Эшли Байтак заявила, будто не знает, что происходило в ее амбаре, не знала, чем занимался ее сын.

– Ты что-нибудь из нее выудил? Как насчет того типа, с которым она была, Харриера?

– Он не сказал ничего такого, чего мы бы уже не знали, – ответил Брок. – А Эшли Байтак только что потеряла сына. Когда мы сообщили ей, что Джаред погиб в перестрелке, она сломалась, только скулила, пока не пришел адвокат, иногда бормотала что-то нечленораздельное. Мы спросили ее о Мерсалте, и она сказала что-то насчет его адвоката. Мариан ведь тоже упоминала адвоката?

– Да, – подтвердила Мосс, и где-то в подкорке вспыхнула смутная мысль, какое-то воспоминание, кусочки мозаики, которые нужно сложить вместе. – Не знаю, имеет ли значение этот адвокат, но его нужно найти.

– Я спросил, как зовут адвоката, но Эшли Байтак не могла сказать или не захотела. Она потребовала немедленно захоронить сына, но флот забрал его останки. Она отказалась сотрудничать.

Эшли Байтак потеряла сына, но Брок спас жизни своих детей.

– Сколько твоим девочкам? – спросила Мосс.

– Два и четыре.

Сколько будет его девочкам в 2024 году, при Рубеже? Двадцать девять и тридцать один, его девочки будут еще молоды, когда на небе появится Белая дыра. Все в жизни движется по кругу и приходит к тому же бессмысленному концу.

Они вместе подошли к дому, Брок постучал в дверь, а потом позвонил. В гостиной включился свет, дверь открылась вовнутрь, цепочки на ней не было. Перед ними стояла стройная женщина в свободном свитере, брюках и домашних тапочках. Она удивилась гостям, но улыбнулась с характерной для пригородов грацией.

– Мэм, я специальный агент Уильям Брок из ФБР. А это специальный агент Шэннон Мосс из СУ ВМФ. Мистер Торгерсен дома? Мы можем отнять несколько минут вашего времени?

– Да, только… одну секундочку, – сказала миссис Торгерсен. – Прошу, входите. Я его приведу.

Два одинаковых окна в сводчатом потолке прихожей превратились в темно-фиолетовые квадраты. Пол был мраморным, с лососевыми завитками на бежевом фоне. Миссис Торгерсен провела их в гостиную, а потом извинилась и пошла за мужем. Мосс услышала из глубины дома голос: «Райан?»

Торгерсен и его жена вернулись вместе, рядом с Торгерсеном его миниатюрная жена выглядела недоростком, контраст был почти забавным. Он был в свободных брюках цвета хаки и болтающейся поверх полосатой футболке-поло, в волосах проглядывала седина. Мямля, так назвал его Брок. Мягкий, решила Мосс, но какой-то дерганный. Он явно пил, воздух тут же наполнился парами алкоголя.

– В чем дело? – спросил он.

– Мистер Торгерсен, у вас есть несколько минут, чтобы ответить на наши вопросы?

– Конечно. Солнышко, ты не сделаешь кофе?

Его жена исчезла в глубине дома, и Мосс услышала льющуюся из кухонного крана воду.

– Или вы предпочитаете чай или еще что-нибудь? – спросил Торгерсен. – Не знаю, можете ли вы пить – вы на службе или рабочие часы уже закончились? Садитесь, пожалуйста. Проходите. В чем дело?

– Кофе вполне подойдет, – ответил Брок, усевшись на кожаный диван гостиной.

Торгерсен расположился рядом, сложив руки на коленях. Он подергивал коленом, каблук отбивал ритм по ковру.

– Мистер Торгерсен, можете сказать, когда вы начали работать в ФБР? – спросил Брок.

– Конечно, – откликнулся Торгерсен, и его лоб покрылся испариной. Торгерсен вытер его тыльной стороной ладони. – Десять лет назад, наверное… Нет, даже одиннадцать. Вы здесь из-за каких-то проблем по работе? Даже не знаю, что это может быть. Я занимаюсь отпечатками пальцев. Я был одним из немногих, кто переехал из Вашингтона, когда несколько лет назад открыли новое здание. Не могу представить, в чем проблема.

– Здание Информационного центра криминальной юстиции, – уточнил Брок.

– Верно. Вы сказали, ваша фамилия Брок? Я работаю с Рашондой Брок, вы же не имеете к ней отношения?

– Это моя жена, – ответил Брок. – Она упоминала вас.

– Вы не могли бы объяснить, в чем дело? Я с удовольствием вам помогу. Просто не понимаю, что происходит.

– Как вы устроились на новом месте? – спросил Брок. – Округ Колумбия сильно отличается от Западной Виргинии. Вы сами решили переехать? Работой довольны?

– Уверен, что Рашонда говорила вам, с какими стрессами связана работа. Мы разрабатываем сложную компьютерную систему с базой отпечатков пальцев, настоящее произведение искусства, но вечно слышим о проблемах с финансированием и неполадках в программе. Ложные срабатывания, неполные записи. В большинстве случаев мы по-прежнему работаем с бумажными карточками с отпечатками. Некоторые крупные города уже компьютеризированы, и это вносит сумятицу, потому что они находят совпадения гораздо быстрее, чем мы, пока перебираем все папки.

Обожженное тело Торгерсена нашли в грузовике, оно лежит в прозекторской в Чарлстоне, но вот он сидит в гостиной – дубль, еще один дубль. Мосс заметила, как он потеет, хотя и вел себя беззаботно. Он как будто хотел оказать всяческую помощь, но слишком суетился, странно двигался – как почесывающееся животное, проводил руками по серебристым волосам, одергивал футболку, слегка потягивался. На кухне раздался звон стекла.

– Я посмотрю, что там, – сказала Мосс.

Дом казался бесконечным, прилегающие к главному коридору комнаты вели в другие невидимые коридоры и комнаты. Но детей у них нет, решила Мосс, дом был чистым и пустым. Посреди просторной кухни стоял разделочный стол со стойкой для завтрака, а стеклянные двери открывались в патио, на постриженный с маникюрной аккуратностью газон. Миссис Торгерсен уронила кофейник и опустилась на колени, чтобы собрать осколки в совок. Она была в полном раздрае и плакала.

– Мы услышали звон разбитого стекла, – сказала Мосс. – Позвольте мне, я уберу. Вы хорошо себя чувствуете?

Дружелюбный вид миссис Торгерсен сильно потускнел с тех пор, как она открыла им дверь, она поникла от усталости и горя, а то и ужаса. Она села за кухонный стол, извиняясь, пока Мосс оторвала кусок бумажного полотенца от рулона и подобрала самые крупные осколки.

– Не знаю, что делать, – сказала миссис Торгерсен.

– О чем бы ни шла речь, мы вам поможем, – заверила Мосс и тоже села за кухонный стол, когда подмела пол.

– Арестуйте его, – прошептала миссис Торгерсен, так тихо, что Мосс едва расслышала. – Он изменился, стал другим человеком.

– Он вас бьет?

– Нет, – сказала миссис Торгерсен, почти в отчаянии от того, что не может объяснить. – Нет, дело не в этом. Он говорит всякое. Слишком много пьет.

– О чем он говорит?

– Он хотел сюда переехать. Услышал о новом здании инфоцентра и прямо-таки заболел мыслью о переезде. Не знаю почему. Западная Виргиния. У нас не было причин переезжать, но он зациклился на этой идее. Без остановки говорил о Западной Виргинии, о Кларксберге.

– Вы имели в виду эту перемену? – спросила Мосс.

– Нет, он изменился еще раньше. Он… у него начались перепады настроения, то подъем, то упадок, и когда он сказал, что мы переезжаем в Западную Виргинию, я попросила его не ехать. Мы поругались, хотя раньше никогда не ссорились. И тогда он начал рассказывать мне о своих фантазиях.

– Каких именно?

– Кровавых. Раньше он никогда ничего подобного не говорил, но однажды вечером пришел домой в окровавленной одежде.

Теперь она вовсю рыдала, лицо стало пунцовым, челюсть дрожала.

– Он был моложе, выглядел моложе. И более худой. Он промок, с него стекала вода с грязью и кровью.

– Кровь на одежде? – спросила Мосс. – Он попал в аварию?

– Он не рассказал мне, что произошло, – ответила миссис Торгерсен. – Я решила, что он ранен. Но он изменился физически, похудел. Сначала он сказал, что задавил оленя и пытался его спасти, но история постоянно менялась. Той же ночью мы поругались. Когда мы лежали в постели, он спросил, хочу ли я умереть, хочу ли расстаться с жизнью, отказываясь переезжать в Западную Виргинию.

– Что он под этим подразумевал?

– Не знаю. – Ее трясло. – Не знаю. Он сказал, что видел мою смерть и не хочет увидеть еще раз.

– Он вам угрожал?

– Он пытался защитить меня от чего-то, существующего только в его голове, – объяснила миссис Торгерсен. – Он спросил, помню ли я тот вечер, когда мы пригласили на ужин моего босса с женой, много лет назад в Вашингтоне. Он сказал, что когда мой босс уехал и мы мыли посуду, в дом ворвались несколько человек. Конечно, он не понимал, о чем говорит, это были галлюцинации. Я решила, что у него приступ. Я пришла в ужас – он сказал, что несколько человек вошли в дом, связали его, повалили на пол и заставили его смотреть, как они… как они отрезают мне голову. Он сказал, что все это видел, и они заставили его положить мою голову себе на колени, и он кричал, умоляя их прекратить, но я была мертва, а они…

Мосс взяла миссис Торгерсен за руки и сказала:

– Ничего, ничего. Мы ему поможем.

– А еще он сказал, что эти люди покинули дом только в полночь. Они посадили его в фургон и куда-то повезли, отвезли в лес. И там он видел всякие странности, он не мог описать, что именно, но что-то жуткое. Те люди заставили его пересечь реку, и на другом берегу спросили моего мужа, хочет ли он снова увидеть меня живой. Они могли бы вернуть меня ему. А потом они отвезли его домой, и я была там, живая. Я спала как ни в чем не бывало.

– И он решил, что должен сохранить вам жизнь. Верно? Переехать в Западную Виргинию, чтобы сохранить вам жизнь?

– Он сказал, что мы должны переехать в Западную Виргинию, когда подойдет срок. Что он должен быть готов кое-что сделать, но все это он делает ради моего блага, и что бы ни случилось, он меня защитит, но стал много пить, и вот вы здесь, а я не знаю, что он…

– Что он собирается сделать? – спросила Мосс.

– Я не… Я не знаю, но он не единственный. Он сказал, там были и другие. Он их не знал, но все они сыграют свою роль. Кто-то из Секретной службы, многие из ФБР, люди в военной форме. У Райана лежит пистолет в тумбочке у кровати, а раньше у него никогда не было оружия. Я сказала, что хочу избавиться от пистолета, но он хочет спать с ним рядом.

Есть и другие. Торгерсена вытащили из грузовика, а там были и другие трупы, может, их дубли еще живы. Мосс представила Торгерсена, пересекающего черную реку, его одежда в крови жены, но жена по-прежнему жива. Хильдекрюгер. Дьявол. Он пересек реку у Вардогера? Может, это переход, дверь между мирами? Хильдекрюгер каким-то образом перемещается в разное время, как паук по паутине, убивает мужей, убивает жен в качестве угрозы. Приводит на «твердую землю» дубли. Секретная служба, ФБР… Мосс представила спящие террористические ячейки в особо охраняемых зданиях, вроде Торгерсена, эти люди ждут сигнала, чтобы нажать на кнопку… И сколько их? Армия дублей.

Из комнаты послышались неразборчивые обвинения. Мосс различила более спокойный голос Брока. Миссис Торгерсен встала из-за стола и спросила:

– Райан?

Она сделала два шага, и тут раздался взрыв. На потолок и стены водопадом жидкого оранжевого света брызнуло пламя, миссис Торгерсен приподняло в воздух, а Мосс отбросило назад.

Мосс выплыла из темноты. В ушах звенело, еле слышно, но больше никаких звуков. Где? Где я? На кухне. Мосс увидела огонь. Огни сирен. Она лежала на спине на полу кухни. «Я могу пошевелиться», – подумала она, приходя в себя. Она попыталась подняться, но поскользнулась и снова упала на пол. Все расплывалось. Протеза на ноге не было. Где он? Мосс огляделась и увидела тело, женщину. Миссис… но имя выпало из памяти. Тор… Женщина лежала на полу и кричала. Тело вывернулось под неестественным углом. Мосс поползла к ней.

Брок.

– Брок! – крикнула она, но голос как будто шел из-под толщи воды. – Брок!

Дом полыхал. Мосс поняла, что был взрыв. Она ползком выбралась в коридор, гипсокартонная стена с пылью и дымом обрушилась, обнажив древесину. Вдобавок к звону в ушах визжали детекторы дыма. Все, что осталось от гостиной, пылало, стены исчезли. На месте потолка по древесине полз черный дым и просачивался в дыры в крыше. Пожарные уже прибыли, мерцали красные огни сирен.

– Я цела, – сказала она пожарному. – Брок.

Кто-то поднял ее и понес.

– Брок, – повторила Мосс.

– Наружу, – повторял пожарный, который ее нес. – Наружу.

Завывала сирена, кто-то кричал.

– Там женщина на кухне, – сказала Мосс, понемногу приходя в себя.

Она посмотрела в сторону огней сирен и увидела тела в гостиной, едва заметные в черном дыму, но тело Торгерсена распалось на части, голова лежала отдельно. Она увидела Брока – без ног и одной руки. Белая кость и красное мясо. Мосс закричала. Она закашлялась от сжигающего легкие дыма, кричала и плакала. Брок погиб. Мосс вынесли наружу, приложили ко рту маску, легкие заполнил свежий кислород. Она смотрела на охваченный ярким пламенем дом.

Часть четвертая

2015–2016

Я напрошусь на ужин призраков.

Август Стриндберг, «Соната призраков»

Глава 1

Я вылетела на «баклане» через неделю после смерти Брока. Три месяца одиночества, тишина «Сизой голубки», пронизанная звоном в ушах, остаточным эффектом от взрыва смертника Торгерсена. Воспоминания были обрывочными, как в смонтированной пленке. Я услышала крики, а в следующую секунду уже очнулась в огне и в голове всплывали только клочки образов – трупы Брока и дубля Торгерсена, части тел раскиданы на горящей гостиной. Смерть Брока червем точила мне сердце. Почему я не знала, куда мы идем?

Моя жизнь сжималась в короткие отрезки. После звонка Нестора посреди ночи, когда он сообщил об убийстве семьи, я прожила целый год, но эти убийства еще были свежими, прошло всего несколько недель. Я видела будущее, но не разгадала созвездие событий вокруг меня. Ничего так и не прояснилось, а будущее уже растворилось, как роса.

О'Коннор навестил меня в моем кабинете в инфоцентре, в Кларксберге. Мы вместе прошли по коридорам, воображая судьбу здания в том будущем, которое никогда не наступит.

– Я поговорил с врачом, который лечил тебя, когда ты наглоталась дыма, – сказал он. – Он говорит, во время взрыва у тебя лопнула барабанная перепонка, но больше никаких травм. Потеря слуха временная. Как ты?

– Я могу полететь, – ответила я, хотя его голос казался далеким, слишком тихим на фоне звона в ушах.

Он не спросил о том, как я наглоталась дыма или о психологической травме. Он спрашивал, может ли мое тело выдержать утомительное путешествие во вторую НеБыТь уже в этом месяце.

– Я готова.

Мы поговорили о жене Торгерсена, как ее мужа привели в лес, и предположили, что Вардогер – это перекресток путей, центр колеса с несколькими спицами, каждая ведет в разные НеБыТи. Существовали и другие дубли, которых уже провели через Вардогер; как и Торгерсен, они выжидают, словно пауки в засаде, в полной готовности, пока Хильдекрюгер потянет за паутинку и велит им вылезти на свет. О'Коннор изучил схемы, которые мы с Броком нашли в Бакханноне, выявленную сеть Хильдекрюгера.

– Федеральные здания, – сказал О'Коннор. – Стартовые площадки КК ВМФ. Базы флота. Все это – опорные системы, защищающие нас от Рубежа, и Хильдекрюгер собирается их уничтожить. Зачем?

Я должна была полететь, чтобы выяснить, какие кошмары еще могут произойти, и отследить их на «твердой земле», предвидеть действия Хильдекрюгера, остановить его.

Прежде чем мы попрощались, О'Коннор сказал, что флот закрыл доступ к Вардогеру.

– Они не афишируют свое присутствие, но вскоре весь район огородят. Ньоку работает с группой из исследовательской лаборатории ВМФ. Они сняли большую часть хижин в гостинице «Блэкуотер». Будут изучать тонкое пространство, вскроют его. Когда попадешь в будущее, свяжись с нами. Узнай, какие двери сквозь время и пространство мы сумели открыть.

* * *

Вызов с вышки Черной долины пробудил меня от грез о Бакханноне, лунная база подтвердила, что мой корабль появился из космоса. Я выглянула через иллюминатор: ущербная луна, сияние Земли. Я сверилась с автоматикой «Сизой голубки»: сентябрь 2015 года. Очередная НеБыТь, новое будущее.

Второй сигнал из Черной долины.

– Приближаюсь к Черной долине, баклан-семь-ноль-семь-гольф-дельта, – сказала я, стряхивая обрывки сна – Нестор в поле с высокой травой, ночное небо усыпано звездами.

– Назовите свое имя и приставьте глаза к сканеру сетчатки на борту для верификации, – прозвучал зычный компьютерный голос, нарушив протокол встречи.

Вышка Черной долины могла подключаться к компьютерам «Сизой голубки», но на маяке КК ВМФ всегда работали люди. Что-то не так.

– Шэннон Мосс, – сказала я.

Сканер сетчатки был встроен в панель управления, я прижала лицо к резиновой маске и широко открыла глаза для тусклой полоски света.

– Добро пожаловать, специальный агент Шэннон Мосс. Загружаю коды доступа, связываюсь с КСВ.

– Стойте. Черная долина, это «Сизая голубка». Я хочу поговорить с дежурным по базе Черная долина.

– Маяк потушен, Шэннон.

А это значит, что больше нет никакой Черной долины, нет лунной базы, и я говорю с черным ящиком, компьютером, закопанным глубоко в лунном грунте, а может, со спутником, крутящимся где-то в ночи. Нас учили не выдавать свое присутствие, если КК ВМФ больше не существует, выключить все огни и все компьютеры, кроме необходимого минимума, и молча ждать перезагрузки Б-Л-двигателя. Нас учили в таких случаях просто возвращаться домой – полугодовое путешествие туда и обратно, совершенно безрезультатное.

Я выключила внутреннее освещение «Сизой голубки» и обдумала положение. Если Черной долины больше не существует, то КК ВМФ прекратил существование. Прошло несколько минут, прежде чем я заметила отправленное с вышки Черной долины послание. Я тронула дисплей, и на экране появилось лицо О'Коннора, сморщенная кожа в старческих пятнах и прожилках вен, совершенно седые кустистые брови. Он находился у себя в кабинете, на фоне привычной стены «Я люблю себя», которую специальные агенты обычно увешивали сертификатами и наградами, но он разместил на стене фотографии своего кокер-спаниеля.

– Шэннон, – произнес он сухим старческим голосом, – если ты это смотришь, то попала в НеБыТь, и наш кошмар не существует на самом деле, и меня греет эта мысль, как будто я еще могу проснуться и забыть все эти ужасы. Возвращайся на «твердую землю», Шэннон. Сейчас же, не медли. В июле 2014-го, когда я это записываю, Рубеж замечен в декабре 2017-го, а к тому времени, как ты увидишь эту запись, он может и приблизиться. Земля, человечество – у нас больше нет надежды. Возможно, ты увидишь Белую дыру. Возможно, ты видишь ее прямо сейчас. Возможно, ты прибыла в Рубеж. Не знаю, жива ли ты. Может быть, я опоздал. Возвращайся домой, Шэннон. Возвращайся домой. ВМФ США запустил операцию «Сайгон», нас эвакуируют, мы все улетим. Весь флот улетит в поисках нового будущего, новых миров. Мы не вернемся. Но я должен предупредить кое о чем на «твердой земле». Вардогер, тонкое пространство, которое ты обнаружила в лесу, – это опасное место, чрезвычайно опасное. Избегай его, пожалуйста. Мы многих потеряли в этой аномалии… почти тридцать человек. Мы потеряли Уолли Ньоку и отряд «морских котиков», который отправился на поиски, потеряли физиков, изучавших это место. Покажи мне и Уолли эту видеозапись, когда вернешься домой. Не пускай нас туда. Все пропали, никто не вернулся.

Лицо О'Коннора пропало, сменившись изображением Ньоку в лесу у Вардогера, сосны и земля вокруг него выглядели бронзовыми в вечернем освещении. На записи стояли время и дата: 23.04.97, 18.03. Ньоку был в белом лабораторном халате с поднятым капюшоном.

– Испытание… э-э-э… какой же номер? – сказал он.

– Номер семнадцать, – произнес оператор.

– Семнадцать, – повторил Ньоку и натянул респиратор. – Ты меня слышишь? Хорошо. Вардогер открывается, и… я думаю, он создает подобие квантовой пены на берегу реки. Думаю, через нее можно пройти. Этим утром я бросил через реку камень и увидел, как он приземлился, где-то там… Начинаем запись. Вардогер регулярно открывается, но мы пока не определили, по какой схеме… Приблизительно каждые двенадцать часов. Если внимательно наблюдать, то можно заметить, когда это начинается, по рукам как будто бежит электрический ток. Я хочу сделать несколько шагов в том направлении, посмотрю, сумею ли забрать брошенный камень.

Он положил руку на гладкую кору пепельно-белого дерева, и через некоторое время лицо Ньоку начало как будто светиться.

– Чувствуешь? – крикнул он оператору. – Мурашки, – сказал он, проводя перчаткой по рукавам. – Ага, ну вот. Ты снимаешь? Я вижу пути, они повсюду.

Я внимательно всматривалась, но не заметила в записи ничего особенного. Я гадала, что увидел Ньоку, что он имел в виду под «путями». Ньоку сделал несколько робких шагов вперед.

– Поставь таймер, – попросил он, протиснулся сквозь густые ветки сосен и исчез. Запись шла еще несколько минут, оператор пошел за Ньоку через лес. Он оказался на знакомой поляне рядом с Красным ручьем, но больше там никого не было.

Голос оператора в последние секунды видео:

– Ньоку! Ньоку!

Пока я снова проигрывала сцену исчезновения Ньоку, совершенно будничного ухода, в компьютере щелкали сигналы с вышки Черной долины. Когда Ньоку, О'Коннор и я заблудились в Вардогере, этот кусок леса бесконечно повторялся вместе с белым деревом. И когда мы увидели Красный ручей, то оказались на другом берегу, нам пришлось пересекать реку, чтобы вернуться. Мариан тоже об этом говорила, она пересекала реку.

Я представила, как Ньоку переходит реку вброд, чтобы забрать свой камень. Куда он делся? Вышка Черной долины связалась с компьютерной системой аэродрома в Ошене, загрузила коды доступа КСВ и запросила СУ ВМФ о поддержке для «баклана». Из океана ночной тьмы проступал полумесяц Земли, такой хрупкой и потрясающе красивой, брошенной на смерть. Операция «Сайгон» означала, что спасутся лишь немногие избранные, не больше тысячи, они проживут еще несколько лет, пока миллиарды брошенных на Земле будут умирать под холодным светом второго солнца. Рубеж – неумолимая смерть, скорая и неотвратимая, но пока что здесь не было Белой дыры, еще не было. Хотя О'Коннор и оставил это предупреждение в капсуле времени, он наверняка понимал, что я не сбегу с обреченной Земли.

* * *

Я сняла номер-люкс в «Марриотте», из патио открывался вид на океанский простор, лазурная вода сливалась с лазоревым небом. Вечера я проводила в патио за чаем со сливой и корицей, писала заметки, кривые строчки, соединяющие одну мысль со следующей, и пыталась понять, как связаны друг с другом эти смерти и почему: «Либра» – Эсперанса – Рубеж. Я набросала свое понимание случившегося на Эсперансе, рассказ Николь о фауне и левиафанах в форме кристаллов, о поднявшихся в воздух и расчлененных людях.

Сеть Хильдекрюгера оказалось трудно отследить. Я связалась с СУ ВМФ, но через двадцать лет никто не помнил мое имя и не признал мои полномочия, так что я вела розыск самостоятельно. Тысячи статей о террористических актах в США на протяжении последних двух десятилетий, но на события в Бакханноне ссылались в основном как на исторические, с предположениями о возможной связи с местными военизированными группировками или Тимоти Маквеем, во многих статьях повторялось написанное в 1997-м, в некоторых случаях дословно цитировались более ранние статьи.

Я с удивлением обнаружила, что Фил Нестор до сих пор служит в ФБР и сделал хорошую карьеру. Может, я ожидала очередную версию того человека с проблемами, которого когда-то знала, но детали НеБыТей, судьбы отдельных людей очень сильно различаются. Личные проблемы, подтолкнувшие Нестора переехать в Бакханнон, не произошли в этом его прошлом. Мы обнаружили лабораторию по созданию химического оружия, Нестора ранили в перестрелке – уже одно это могло увести его жизнь в другом направлении, сделать ее совершенно другой.

За его карьерой оказалось легко проследить. За его успехами. Его краткую биографию нетрудно было найти в новостях, и я обнаружила его фотографию – привлекательный, с припорошенными сединой волосами. После смерти Брока он стал начальником подразделения в Питтсбурге, а расследования террористических актов подстегнули карьеру, он вошел в комитет ФБР по терроризму в Соединенных Штатах. Работал он неподалеку, в Вашингтоне. Я позвонила в его кабинет, пойдя на обдуманный риск. Он мог знать о «Глубоких водах», как знал Брок, и я беспокоилась, что мое имя может появиться в каких-нибудь списках, что приведет к моему аресту, я стану бабочкой под стеклянным колпаком. Но меня с ним не соединили.

Я звонила ему несколько раз, секретарша записала мое имя и гостиничный номер, но я уже не была уверена, что он вообще меня помнит. Я еще хранила теплые воспоминания о Несторе, прошло всего несколько месяцев с тех пор, как мы были вместе в другом будущем, но ведь он этого не знал. Для него я оставалась лишь женщиной, с которой он когда-то работал, сто лет назад.

* * *

По утрам я бегала на стадионе школы Келлам, надев изогнутый беговой протез для спринта. Бежать вот так, отключив разум – шаг, вдох, рывок – нечто противоположное опыту бестелесной медитации. Невероятная легкость.

– Забег на четыреста метров, как на соревнованиях, – сказала я в пространство.

По другим НеБыТям я уже была знакома с Техносферой, разработанной «Фейзал системс» нанотехнологической системой проводимости атмосферы, когда воздух заполняли микроскопические устройства, похожие на взвесь пыльцы. Повсюду, куда ни посмотри, возникали пиксели света и крупицы звука, телевидение вокруг тебя. Вся тропа светилась, как Таймс-сквер, интерактивной рекламой спортивной одежды из магазина «Дик». В воздухе висели данные: сердцебиение в реальном времени, температура, сожженные во время пробежки калории. Мой персональный помощник – голограмма, становящаяся размытой от дуновения ветерка, – воскликнул:

– Еще один спринт! Новый забег!

Выстрелил виртуальный стартовый пистолет, и я побежала. После первого поворота я набрала скорость и поднажала, но висящий в воздухе таймер сменился с зеленого на желтый, а значит, я отстала, и на последнем повороте я поскользнулась на гравии, небо завертелось, дорожка бросилась мне в лицо. Я рухнула на землю, ударившись локтем и коленом, и прикусила губу. Рот наполнился кровью, я сплюнула, потом еще раз. Черт, черт, черт. Из локтя к ладони стекала кровь. Носок промок от крови из колена. Я с трудом села.

Модуль здоровья по-прежнему отсчитывал время забега, оно составило уже больше трех минут и моргало красным.

– Стоп, – сказала я, но в воздухе появился личный тренер: «Быстрее, быстрее!»

Протез не был поврежден, только поцарапан, коленная чашечка выглядела нормально. Я развязала волосы и затянула хвост покрепче. Навалилась усталость. Я не пробежала обычное число кругов, но мышцы как будто потеряли гибкость, а пот стал холодным.

– Пусть сдается кто-то другой, – сказала я, глядя на окровавленную голень и порез на колене. – Давай, Шэннон, подними задницу. Пусть другие сдаются. Не ты.

При падении я ощутила рябь уныния от того, что потеряла равновесие, нечто похожее на всепоглощающую, прилипчивую депрессию в первый год после потери ноги, когда мне пришлось заново учиться ходить, движения казались чужими, а протез – прицепленным к бедру лишним весом, который приходилось поднимать и нести с каждым шагом. Привыкание, частые поездки в союз протезистов в Питтсбурге для подгонки и чтобы испробовать разные фиксаторы – с ремнями и вакуумные – и выбрать ногу в каталоге, словно обувь. Я встречала безногих бегунов, которые отказались смириться с тем, что хотела отнять у них ампутация.

Я встала, пересекла поле и вернулась к стартовой точке.

– Установи таймер заново, – сказала я.

00:00.

Колено саднило, кровь щекотала голень.

– Пусть сдается кто-то другой, – сказала я.

И побежала.

* * *

После утренней тренировки я вбежала в отель и намазала ссадину на колене неоспорином, и тут услышала печальный голубиный клекот. Я решила, что птица, видимо, влетела из патио через открытую стеклянную дверь. Голубь, попавший в западню в номере отеля. Но потом я поняла, что это трели голосовой почты из Техносферы.

– Кортни Джимм, – отозвалась я, включив голосовую почту.

Его голос наполнил комнату, как будто он был рядом.

– Специальный агент Фил Нестор, ФБР. Рад тебя слышать, Шэннон. Прости, что не сразу с тобой связался, но я был на семинаре в Алабаме. Ужасно хочу с тобой повидаться. Могу ввести тебя в курс некоторых наших расследований. В семь в вестибюле отеля? Позвони мне, если это время тебе не подходит. А если подходит, увидимся вечером.

* * *

Многие специальные агенты, расследующие преступления в разных НеБыТях, прибегают к технике под названием «Дворец памяти». Человек воображает дворец и мысленно размещает в разных его залах имена, лица или события. Идея в том, что, если разложить воспоминания по полочкам, можно вспомнить забытое. Специальные агенты используют эту технику, чтобы разделить впечатления из разных НеБыТей, и кое-кто все три месяца, проведенные в квантовой пене, медитирует в этих «дворцах», рисуя новые флигели для каждого варианта будущего.

Мне этот метод никогда не помогал, а может, мне просто не хватало для него дисциплины, но я ждала Нестора в вестибюле отеля «Марриотт», взбудораженная, как девственница накануне первой брачной ночи, и сожалела о том, что не прибегла к подобной технике, чтобы смягчить свои чувства к нему. Он жил в доме мертвецов в Бакханноне, продавал антикварное оружие из запасов убийцы или жил здесь как прославленный агент ФБР, но эти расхождения для меня были как преломление одного образа в разных линзах, а не суть Нестора. Я знала Нестора, я с закрытыми глазами могла вспомнить прикосновения его тела к моему, его урчание во сне, его привычки и капризы мыслей. Вот каким был для меня Нестор, настоящий Нестор.

– Шэннон?

Он был в линялых джинсах и спортивном пиджаке. Нестор улыбнулся и пожал мне руку.

– Бог ты мой, это ты. Выглядишь… потрясающе, – сказал он. Его глаза были все такого же чистого голубого цвета. – И как будто ни на день не постарела. Лет двадцать прошло, да?

– Слишком много, – сказала я. Он постарел, как стареет мягкая кожа – слегка раздался в груди и плечах. Наверное, ходит в качалку. – Ты тоже хорошо выглядишь.

Я помнила его в другом будущем, как было естественно к нему прижаться, как привычно он меня обнимал, но теперь нас связывало лишь место преступления, произошедшего много лет назад.

– Кажется, в последний раз мы виделись в Бакханноне.

– Как раз перед гибелью Брока, – подтвердил он. – Я о тебе беспокоился, ты вдруг исчезла. Я долго о тебе расспрашивал, но никто не мог ничего сказать.

– Как твоя рука? – спросила я. – В нашу последнюю встречу тебя увезла «Скорая»

Он пощупал свой бицепс. На его пальце было золотое кольцо. Конечно, он мог быть женат, это не должно меня ранить. Нестор потер то место, через которое прошла пуля Джареда Байтака.

– Старые раны никогда не залечиваются, – сказал он.

Нестор пошел к стойке бара за выпивкой, а я ждала в кабинке в форме полумесяца – бар «Марриотта» напоминал зал ожидания аэропорта – лощеный, как ночной клуб, но годился только чтобы переждать, а потом отправиться куда-нибудь еще. Рядом за столиком собралась компания девиц с подарочными коробками и блестящими воздушными шарами. Девять женщин, но они все время мелькали туда-сюда, а когда смеялись, звук отставал от изображения. Я догадалась, что это иллюзия, существующая лишь в Техносфере, плюс плохое соединение. Некоторые из них оглядели Нестора, пока он шел к столику с напитками, и посмотрели в мою сторону – узнать, с кем он.

– Я была в море, – сказала я, когда он спросил о моей жизни после самоубийства Торгерсена и гибели Брока.

– Ты так и не пришла на похороны. Я тебя искал.

– Мне жаль, что я их пропустила.

Как я знала, Нестора повысили, и когда я спросила о его карьере, он ответил:

– После одиннадцатого сентября мы мало занимаемся местными террористами. Наш фокус – на международном терроризме, Аль-Каиде. И только после атаки на центр Стенниса мы снова обратили внимание на местных психопатов.

Стеннис, КЦС, Космический центр имени Стенниса, подразделение НАСА, где находится исследовательская лаборатория ВМФ. Официально она занимается океанографическими исследованиями, но также проводит и секретные работы совместно с КК ВМФ и НАСА, испытывает ракетные и экспериментальные двигатели. То, как буднично он упомянул о Стеннисе, дало понять, что всем известно, о чем речь.

– Это связано с Бакханноном? – туманно поинтересовалась я.

– Мы думаем, что да. Вот, смотри. Полиция. Филип Нестор, 55-828.

Когда он произнес свое имя, между нами повисла эмблема ФБР, еще одна иллюзия Техносферы, но казалось – только протяни руку, и можно до нее дотронуться. Нестор попросил меня произнести собственное имя, что я и сделала, и тогда Техносфера показала данные о местном терроризме. Текст перемежался картинками – катастрофа пригородного поезда, груда трупов, обломки правительственных зданий.

– Они не сидели сложа руки, – сказала я, просматривая фотографии того, что может произойти.

Чутье не подвело О'Коннора. Увиденное подтвердило его теорию, что сеть Хильдекрюгера нацелилась на правительственные объекты, в особенности флотские или здания правоохранительных органов.

– Они не как другие организации. Не берут на себя ответственность и не поднимают вокруг себя шумиху, так что не мелькают в СМИ, как Аль-Каида или ИГИЛ. В прессе это называют «растущим терроризмом одиночек», «антиправительственной паранойей», иногда предполагают организацию через сети местных резервистов. Мы считаем, что все эти атаки связаны с Бакханноном и организованы по единому плану. И да, они не сидели сложа руки.

Я просмотрела заголовки файлов: «2003. Центр Стенниса», «2005. Метро Вашингтона», «2007. Здание ООН», «2008. База ВМФ в Потомаке», «2011. Пентагон».

– Покажи Космический центр Стенниса, – сказал Нестор, и папка открылась, стол между нами превратился в схему здания в штате Миссисипи, поврежденного огнем здания, где находилась исследовательская лаборатория ВМФ.

– Мы сразу же связали эту атаку с Бакханноном из-за схожести почерка, – сказал Нестор. – Они продолжают вербовать людей в особо охраняемых зданиях.

– Людей с допуском, – сказала я и подумала о дублях. – Кто?

– Морской пехотинец открыл стрельбу и подорвал себя, когда охрана взяла его на прицел. Но в новостях не говорилось о том, что стиль атаки был похож на планируемую в инфоцентре. Ты же нашла схему инфоцентра вместе с Броком. В Бакханноне.

– Зарин? – спросила я.

– Нападавший взорвал бомбу, которую пронес в лабораторию зашитой в задний проход. Основную часть взрыва приняло на себя его тело, и это спасло много жизней. Жуткое зрелище, но это была единственная смерть от бомбы. Система пожаротушения была заправлена зарином, это выяснилось в результате последующей проверки, но поскольку тело смертника приглушило взрыв, система так и не включилась. Пехотинец оказался одиночкой.

– То есть устроил перестрелку и подорвался сам.

– Убил пятерых и ранил восемь человек, прежде чем взорвал бомбу, – объяснил Нестор. – Стрелял хаотично и убил нескольких ученых в лаборатории. Я думал, мы с тобой пересечемся на этом деле.

– Ты, наверное, работал вместе с СУ ВМФ, – сказала я, вздрогнув от ощущения дежа-вю при его словах.

– Да, а если конкретней, то мы отследили оружие, из которого он стрелял. Провели баллистическую экспертизу, но получили ложное срабатывание. Экспертиза указала на оружие, уже находящееся у нас, девятимиллиметровый пистолет, из которого застрелили Патрика Мерсалта. А еще пули соответствовали пулям из пистолета Райана Ригли Торгерсена, найденного после взрыва в его доме.

– Баллистическая экспертиза показала, что все три пистолета совпадают?

– Я хотел пригласить тебя. Пытался тебя найти, может, ты бы подтвердила, что это ложные совпадения, но так и не нашел. Были и другие случаи.

– Другие совпадения? – спросила я.

– Судьи обычно отбрасывают такие данные баллистиков. Но да, были и другие совпадения. Мы отмечали эти случаи, как, возможно, связанные с Мерсалтом, Торгерсеном и Космическим центром Стенниса, но совпадения, вероятно, произошли из-за ошибки в базе данных.

– Они точно связаны, – сказала я.

– Мы отмечали все такие совпадения. Но не оставляли все дела открытыми. Многие расследования велись только на местном уровне, без подключения Бюро, и местные власти и политики хотели закрыть дела и предъявить обвинения, так что мы им позволяли. Стеннис был настоящим кошмаром в плане общественного мнения – морской пехотинец, атакующий собственную страну. Нам не хотелось, чтобы результаты баллистической экспертизы попали в прессу.

Как однажды сказал Нестор? В другом нашем будущем, во время близости, он сказал, что однажды надеялся – наши дороги пересекутся, он хотел проконсультироваться со мной по поводу расследования. Тогда речь тоже шла о ложных совпадениях в баллистической экспертизе пуль из тела Мерсалта, прямо как сейчас. Я как будто нашла новую дверь в доме, где жила много лет, и она открылась в коридор, который раньше я никогда не замечала. «Беретта-М9» после убийства Патрика Мерсалта хранилась в ФБР, ее же нашли у Торгерсена, из нее же стрелял морской пехотинец в Космическом центре Стенниса. Все та же «беретта-М9», снова и снова. Дубли людей и дубли оружия.

– Расскажи об этих ложных опознаниях подробней, – попросила я. – Мне нужны мельчайшие детали.

– ФБР создало базу данных баллистических профилей оружия с мест преступлений, а также у нас есть доступ к базам местной полиции, с несколькими исключениями.

– Когда вы начали пользоваться этой базой?

– Она новая, ей, наверное, лет десять.

– Так, значит, совпадения по баллистике обнаружились только после 2005-го?

– Ага, примерно так, а может, и позже, потому что старые данные внесли в базу, когда она уже была запущена.

– Я могу взглянуть на список?

– Ложных совпадений? База данных оказалась не такой полезной, как мы рассчитывали, потому что ложных совпадений было много, но, как я и сказал, мы все их отмечали.

Нестор запросил у Техносферы список ложных совпадений по баллистике со стрельбой в Космическом центре Стенниса. Появились световые пятна, увеличившиеся до копий отчетов. Первый – баллистическая экспертиза пуль, извлеченных из тела Патрика Мерсалта в марте 1997 года. За этим следовали еще три совпадения: Космический центр Стенниса, пистолет Торгерсена, еще одно убийство в 2009 году, но мое внимание привлекло убийство двадцать шестого марта 1997 года, всего через несколько недель после гибели Мерсалта, но уже не на «твердой земле».

– А это что? – спросила я, указывая на файл в пучке света Техносферы, висящий между нами. – Дерр?

– Карла Дерр, адвокат. Застрелена в кафе в торговом центре «Тайсонс» в Виргинии.

Адвокат. Мариан упоминала, что за несколько недель до смерти ее отец вел дела с адвокатом.

– Мне нужно посмотреть это дело, – сказала я. – Карла Дерр. Мне нужно знать все обстоятельства ее смерти. Как скоро ты сможешь достать дело?

– Хоть прямо сейчас, – ответил Нестор. – Можно взглянуть и на место преступления, но здесь будет плохо видно, слишком много света. Я сниму номер и заплачу за Техносферу. Можем посмотреть там.

– У меня есть номер.

Нестор был таким же притягательным, как когда мы впервые встретились. Как будто светился под лампами лифта, пока мы ехали на мой этаж. Уверенный, раскрепощенный, с легким ароматом одеколона – ничего похожего на неопрятную бороду и теплую фланелевую рубашку сломленного человека, которого я когда-то знала. Тогда он выглядел каким-то незаконченным, какой чувствовала себя и я, и вместе мы надеялись составить целое, но сейчас он был уже разгаданной загадкой, мне некуда было встроиться.

– Ты женат? – спросила я.

– Шэннон… – После паузы он ответил: – Да, через несколько месяцев будет пятнадцать лет. Джинни.

– Вирджиния?

– Мы познакомились в приюте, – сказал Нестор. – Через церковь. Она исполняет современную музыку. Певица.

Я представила их в церкви – наверное, они будут интересно смотреться, даже когда состарятся, певица и агент ФБР. Я представила, как они устраивают барбекю и чтения Библии в своем прекрасном доме, пьют пиво на заднем дворе, и Нестор рассказывает другим гостям средних лет байки про аресты и как его ранили в перестрелке двадцать лет назад. Интересно, как выглядит его жена.

– Я помню, ты был религиозен, – сказала я, думая о другой его версии в гостиной дома в Бакханноне, окруженного полями смерти после старых убийств, как Нестор созерцает картину с мертвым Христом. Мне хотелось расхохотаться над причудами судьбы. Это не его суть. – Ты спрашивал меня, верю ли я в вечную жизнь. Как это там? Воскресение тела?

– Ах да, прости, если так. Наверное, тогда это было вполне в моем духе. Мне жаль, что ты запомнила обо мне именно это. Довольно неловко.

– Здорово, что ты кого-то нашел.

– У нас все хорошо, – сказал Нестор. – Нашей дочери Кайле десять лет. Она не дает нам скучать.

– Похоже, ты счастлив.

– А ты не…

– Нет, – ответила я, первой выходя из лифта. – Так и не нашла никого, кто мог бы со мной ужиться.

Обычно я вешала на дверь табличку «Не беспокоить», но из-за этого номер выглядел неважно – сырые полотенца в ванной, белье на постели съехало после беспокойного сна. Я поспешила хоть как-то прибраться, сняла одежду со спинок кресел и сунула нижнее белье в сумку для спортзала. Пульт управления Техносферой находился у термостата, я никогда его не трогала. Нестор включил систему, и воздух загудел, наполнившись наноустройствами и запахом озона, защекотавшим ноздри.

– Много пыли, – сказал Нестор. – Придется смотреть на твою кровать, она как раз на пути… Ну вот, готово. Девяносто шесть процентов, отлично.

Девяносто шесть процентов относилось к уровню насыщенности, это я знала, хотя и не понимала толком, что это значит. Девяносто шесть процентов воздуха наполнено наноустройствами? Или девяносто шесть процентов – это оптимальный для работы системы уровень? Я вдыхала их, механизмы проникали в мои легкие и кровь, а через несколько часов Техносфера сделает мою мочу оранжевой. Я читала статьи о людях, вдыхавших слишком много Техносферы, их легкие становились похожи на серебряный лист. Нестор снял пиджак и закатал рукава рубашки.

– Можешь приглушить свет? – попросил он, и я закрыла жалюзи и выключила свет, но в комнате все равно было светло.

Свечение как будто исходило изнутри, сам воздух сиял, но не отбрасывая теней, мягкий свет исходил сразу отовсюду. Сначала появилось изображение фасада отеля и пляжа, где женщины в купальниках пили зеленоватые коктейли у бассейна, логотип «Марриотта» с предложением эксклюзивного обслуживания и просьбой лайкать и репостить.

«Приветствуем вас в Техносфере отеля „Марриотт“, – раздался самоуверенный женский голос. – К нам присоединились два новых пользователя. Мы предлагаем потрясающий выбор лучших развлекательных программ…»

– Полиция 55-828, – произнес Нестор. – Нестор, Филип.

Комната изменилась, больше в ней не было ни отеля, ни пляжа с загорелыми женщинами, а только вращающаяся эмблема ФБР и базы данных по преступлениям.

– Я ищу дело 1997 года, – сказал Нестор. – Убийство, округ Фэрфакс, Виргиния. Имя жертвы Д-Е-Р-Р, Карла.

Парящая в воздухе эмблема в виде вращающегося глобуса сменилась номером дела и именем «Карла Дерр». Имя выглядело как зеркальное отражение, пока я не пересекла комнату и не встала рядом с Нестором, пройдя сквозь изображение.

– Вот оно, – сказал Нестор. Появились новые изображения. – В натуральную величину, – велел он, и картинки увеличились до размера А4, а комнату заполонили листы бумаги.

Нестор потянулся за одним листком, и он отреагировал, как будто Нестор держал не прямоугольник света, пусть и состоящий из тысячи, а то и миллионов пикселей-роботов, а настоящий лист.

– Потрясающе, – сказала я, завороженная реализмом Техносферы. Она выглядела как трехмерное телевидение. Интуитивно я могла понять иллюзии вроде таймера для бега, личного тренера, но это…

– Модель в масштабе, – велел Нестор. – Фотографии с третьей по триста пятьдесят пятую.

Комнату больше не наполняли листы бумаги, это вообще не был номер отеля, он превратился в кафетерий торгового центра, полицейская лента отгораживала прилавок и кассу бургерной «Пять парней». Иллюзия была бы почти полной, если бы не едва заметные контуры кровати и другой мебели – во всех направлениях раскинулся торговый центр с другими кафе и магазинами, словно я могу пройти между столиками и спуститься по эскалатору.

Я смотрела на трехмерное изображение места убийства Карлы Дерр, созданное из нескольких сотен фотографий. Тело лежало лицом вниз у прилавка с гамбургерами – женщина среднего возраста, икры и колени пронизаны варикозными венами, просвечивающими через колготки телесного цвета. Она была в синей юбке и жакете, на голове спутанная шевелюра оранжевого цвета. Ей выпустили несколько пуль в корпус и одну в висок – эта пуля наверняка прошла через мозг. Когда ее застрелили, Карла Дерр покупала гамбургеры, и вокруг рассыпались ломтики картошки, а кровь выглядела так, будто на лицо выдавили пакетик кетчупа. Я подошла ближе, чтобы лучше рассмотреть тело, но стукнулась о край здоровенной кровати.

– Ее застрелили в спину, – сказала я. – Она стояла у кассы, когда кто-то подошел сзади и несколько раз выстрелил ей в спину.

– Карла Дерр, адвокат из Канонсберга, Пенсильвания, – сказал Нестор.

– Канонсберг? Это наверняка адвокат Патрика Мерсалта.

– Адвокат Мерсалта? Интересно. Я помню, что мы отметили связь с Канонсбергом, но ничто вроде бы не связывало ее с Мерсалтом. Дерр убили в торговом центре «Тайсонс» двадцать четвертого марта 1997 года, в понедельник днем, около трех сорока. Это близко к дате убийства Мерсалта.

– Всего через несколько недель.

У меня будет время этому помешать.

– А кто убийца? – спросила я.

– Висяк, – сказал Нестор. – Свидетели описали белого мужчину в черном камуфляже. Никого так и не арестовали.

– Убийство не раскрыто, но ты сказал, что оружие было то же?

– Нет, не оружие. Пули, найденные в Космическом центре Стенниса, совпали с семью пулями, извлеченными из тела Дерр.

– И те же пули были в трупе Мерсалта? И в пистолете Торгерсена?

– Именно так. Совпадения с пистолетом Торгерсена обнаружилось позже, когда техники провели несколько испытаний и загрузили их в систему.

– Но почему совпадение с пулями в теле Мерсалта не обнаружилось сразу? – спросила я. – Ведь между этими убийствами всего несколько недель.

– Да, именно так, но совпадение обнаружилось, только когда мы проверили пистолет стрелка в центре Стенниса, через много лет после убийств Мерсалта и Дерр. Когда была запущена общенациональная база данных и у кого-то нашлось время загрузить в нее старые закрытые дела. Эти два убийства произошли с разницей в несколько недель, но о совпадении результатов баллистики мы узнали лишь через несколько лет. Поначалу мы решили, что совпадение ошибочно, баг в системе.

Ошибки, пистолеты-дубли… Все эти смерти связаны. Хильдекрюгер похож на невидимку, но его сеть неизбежно оставляет один и тот же след, прямо как крестиком помечает все эти убийства.

Комната опять изменилась, кафе исчезло, сменившись фотографией Карлы Дерр, парящей над моей кроватью. Профессиональный снимок. Уродливая женщина с мясистыми губами и глазами навыкате, которые как будто вот-вот вылезут из орбит.

– Что еще у нас есть по этой женщине?

– Она специализировалась на переговорах по подписанию контрактов, – ответил Нестор. – Имела практику в Канонсберге, как я уже сказал. Шэннон, как она связана с террористическими актами? С Бакханноном? Ты говорила, она была адвокатом Патрика Мерсалта? Откуда ты это знаешь?

– Я не знаю. По крайней мере, ничего конкретного. Но она из Канонсберга, как ты сказал, и у нас есть совпадение по баллистике – достаточная связь, чтобы предположить, кто она. Накануне смерти Патрик Мерсалт встречался с адвокатом. Это может быть она. Я не знаю, почему они встречались. Она может и не быть его адвокатом. Возможно, просто так совпало, что она из Канонсберга, но я в этом сомневаюсь.

– Ага, я тоже сомневаюсь. Что-то тут есть, – сказал Нестор, пролистывая другие бумаги в файле. – Похоже, Карла Дерр в тот день с кем-то встречалась за обедом, с человеком по имени… доктор Питер Дрисколл. Вот дерьмо, да я же его знаю! Это же…

Нестор умолк, наморщив лоб и сосредоточенно читая файл.

– Дрисколл, – сказал он. – Я понятия не имел, что его имя вот так всплывет. Тогда я его не знал. Мы допросили его по поводу смерти Дерр, но это ничего не дало. Во время стрельбы он был в туалете и ничего не видел.

– Кто он?

– Закрыть систему, – сказал Нестор, и Техносфера исчезла, оставив нас в темноте, пока он не нащупал лампу у кровати. Нестор сел на кровать. Его глаза были как грозовые тучи, он погрузился в размышления. – Доктор Питер Дрисколл работал в «Фейзал системс» ведущим инженером.

– «Фейзал системс»? То есть он создавал Техносферу? – спросила я, задумавшись над тем, не другая ли версия доктора Питера Дрисколла однажды изобретет средство от рака.

– Мое знакомство с ним началось… году в 2005-м, может, в 2006-м, – сказал Нестор. – ФБР занималось группой физиков из исследовательской лаборатории ВМФ в Вашингтоне, это было крупное расследование. Обвинения в том, что секретная информация утекла через кабинет сенатора к основателям «Фейзал системс».

– Инсайдерская торговля?

– Да, но не только. Военные секреты использовались в частной компании. Искусственный интеллект, системы виртуальной реальности. ФБР расследовало убийства в центре Стенниса и группы ученых из Вашингтона, и все они – из исследовательской лаборатории ВМФ. Мы пытались нащупать связь.

– И Дрисколл был подозреваемым?

– Он был основателем «Фейзал системс», но был не подозреваемым, а свидетелем. Существовали предположения, что члены сенатского комитета по вооруженным силам снабжали секретной информацией ученых, создавших «Фейзал», в общем, всякого рода обвинения в коррупции. Но Дрисколла убили до того, как он смог что-то рассказать, убил агент ФБР. Один из моих людей, по капризу судьбы. Я был ее боссом.

– Что произошло? – спросила я с нарастающим беспокойством: в его рассказе звучало что-то знакомое, но в тот раз именно Нестор убил кого-то при исполнении, а расследование ФБР и обвинения в коррупционных связях между правительством и «Фейзал системс» упоминал Брок. Другие траектории, но словно разные отражения одной и той же истины. – Скажи, кто его убил? Кто его застрелил?

– Агент под прикрытием по имени Вивиан Линкольн, – ответил Нестор. – Этот инцидент покончил с ее карьерой. Она не смогла справиться со стрессом, да к тому же многие в ФБР винили ее в развале дела, подозревали, что она… Это до сих пор ее мучает, мешает жить, она не получает повышения. Это несправедливо, и некоторые ее поддерживают. Я, например. Но она нажила в Бюро могущественных врагов.

– Что она расследовала? Как получилось, что она его застрелила?

– Она продолжала расследование, связанное с производством химического оружия в Бакханноне и другими террористическими атаками. Вивиан была одним из моих агентов под прикрытием. У нее завязались отношения с человеком по имени Ричард Харриер.

– Харриер, – повторила я. – Тот самый. Мы отследили его фургон к лаборатории с химоружием. Мы арестовали его много лет назад. У него была связь с мисс Эшли.

– Именно он, – подтвердил Нестор. – Но это произошло уже несколько лет спустя. Его послали убить Дрисколла. Вивиан говорит, что пыталась остановить его, но все пошло наперекосяк. Ей пришлось защищаться. Внутреннее расследование затянулось на годы. Но ее полностью оправдали.

– Могу я с ней поговорить? – спросила я. – Она еще живет где-то поблизости?

– Да, и по-прежнему работает у меня, занимается контртерроризмом. Она выдающийся агент. Можем поговорить с ней завтра в офисе. Позвоню тебе утром, как только с ней свяжусь. Я разгружу свое расписание, чтобы ты могла зайти.

Нестор ушел после полуночи, пообещав поделиться всем, что успеет накопать на Карлу Дерр. Я писала заметки в гостиничном блокноте – «Идентичное повторяющееся оружие» – и размышляла, есть ли и другие случаи. Пистолеты-дубли…

Я разорвала записи и взяла новый лист. «Исследовательская лаборатория ВМФ», написала я. «Комитет Сената по вооруженным силам, „Фейзал системс“, лечение от рака или Техносфера. Нанотехнологии».

«Доктор Питер Дрисколл», написала я. «Дрисколл, Дерр…»

Я чувствовала себя, как будто слушаю неблагозвучную музыку и жду, когда же, наконец, она станет мелодичной. Я порвала остальные заметки и пошла в душ в попытке успокоиться. Сидя в ванной под шепот струящейся воды и намыливая тело ромашковой пеной, я думала о Несторе. В другом будущем, где мы были вместе, он застрелил кого-то, защищаясь, и сказал, что это разрушило его карьеру в ФБР. Был ли то Дрисколл? Может, это Нестор убил Дрисколла в той НеБыТи? А здесь судьба ткнула пальцем в другого агента. Вода из душа барабанила по напряженным мышцам, обтекала меня горячим потоком.

Карлу Дерр убили двадцать шестого марта, и я могу это предотвратить, могу отправиться в торговый центр «Тайсонс», как только вернусь на «твердую землю», могу задержать убийцу. Здесь это нераскрытое дело, но я могу устроить засаду. Я воображала столы в кафе, смутную толпу людей и группу захвата, высматривающую человека в черном камуфляже, Хильдекрюгера, только вместо лица у него был череп. Я села на край ванны, вытерлась и сунула бедро в протез. На терракотовых плитках остались лужицы воды, и я двигалась осторожно, чтобы не потерять равновесие, мелкими шажками. Я открыла дверь ванной и увидела ее. Кто-то вошел в номер.

Глава 2

Она уселась на краешке кровати и смотрела в другую сторону. Волна темных волос. На мгновение меня парализовало. Я так беззаботно связалась с Нестором, упустив из вида, что ФБР может узнать о моем местонахождении и послать кого-нибудь меня схватить. Я вспомнила о пистолете в чемодане. Подумала, что, может, она здесь по какой-то другой причине. На ней был не то легкий топик, не то сарафан на бретельках, оголяющий плечи, и я заметила оранжевый огонек сигареты. В моем номере курила незнакомая девушка. Ошиблась дверью? Но дверная защелка заперта изнутри. Как эта девушка могла забрести в чужой номер?

Она наверняка поняла, что я стою рядом, но сделала вид, будто ее это не беспокоит. Почти совсем девчонка, она выпускала в потолок струйки дыма, но детекторы его не засекли, а я не почувствовала запаха. Ей лет шестнадцать или семнадцать, а то и меньше, просто непослушный ребенок, сбежавший от родителей, а сюда забралась ради забавы. Может, через балкон? Перелезла из соседнего номера? Я натянула ночнушку, и ткань прилипла к еще влажному телу, а с волос закапала вода. Девушка обернулась на звук.

Призрак.

Она была в точности такой, какой я помнила ее по последней встрече. Шестнадцатилетней. Она ненавидела Мадонну, но одевалась в ее стиле. Вот и теперь была одета так же, в точности как в ту ночь, когда умерла. В черных волосах струилась розовая лента. Лавандовая мини-юбка так зло задралась в вечер убийства, и голые бедра белели между двумя синими мусорными баками. На ногах – кеды «конверс» без носков, она никогда не носила носки.

– Кортни.

Она выдохнула дым изо рта и ноздрей. Как тогда, на водительском сиденье машины, она выдыхала дым в открытое окно, пока я пошла обратно в «Пиццу-хат». А сейчас Кортни сидела в номере отеля с оранжевыми обоями на стенах, на покрывале цвета ржавчины. Она затянулась сигаретой. Ее прекрасные глаза выглядели глубокими колодцами, в которых отражалось лунное сияние. Чудо или, скорее, злая шутка. Я просто поплыла, все во мне хотело отсюда сбежать.

«Ты не чувствуешь запаха дыма», – произнес циничный внутренний голос. Что-то не так. Техносфера…

Что было бы, если бы Кортни не погибла? Мы могли бы разойтись в разные стороны, но Канонсберг слишком для этого мал. Я подумала о маме, представила, как мы взрослеем, становясь похожими на нее, девушками из Канонсберга. Но я никогда не узнаю, как могла бы сложиться наша жизнь. У меня украли шанс это узнать, потому что Кортни открыла дверь машины попрошайке и полезла в кошелек.

– У тебя потрясающая нога, – сказала Кортни.

Голос звучал по-другому, с иными интонациями. Почти превосходный симулятор, не считая голоса – Корни всегда разговаривала почти равнодушно. А эта Кортни была задорней, и разница бросалась в глаза.

– Кто ты? – спросила я, вытирая слезы. – С кем я говорю? – сказала я запинаясь, как составляла бы вопрос на доске во время спиритического сеанса.

– Это же модель 3C100? – спросила Кортни. – «Отто Бок». Впервые представлена на мировом ортопедическом конгрессе в Нюрнберге в 1997 году, верно? Протез был доступен до 1999 года, но, видимо, у тебя есть особые источники. Преимущества работы на правительство. Ты ведь из 1999 года, правильно?

«Ты ведь из 1999 года, правильно?» Кортни, если можно ее так назвать, эта Кортни знала про путешествия во времени.

– У меня прототип, – объяснила я. – Я участвую в тестировании.

– Литий-ионный аккумулятор, так что ты, вероятно, не должна мочить ногу, – сказала Кортни. – Ты же не принимала душ вместе с ней, да?

– Да, – ответила я, гадая, что все это значит. Это Техносфера, я не сомневалась, – такая же иллюзия, как и иллюзия места преступления. Но была ли она марионеткой? Кто стоит за этой иллюзией? – Мне не стоило брать протез в ванную. Из-за пара.

– Тебе приходится заряжать аккумулятор? И часто?

– Раз в день, иногда чаще. Я так понимаю, ты в курсе, что мы в НеБыТи. И вроде не расстроена, что ничего этого не существует, реальна только я.

Кортни затянулась сигаретой.

– Подойди ближе, пожалуйста, дай посмотреть, – попросила она.

Такие модуляции голоса никогда не были характерны для Кортни. Я подошла ближе и встала рядом. Она по-прежнему сидела, голова на уровне моей талии. Я приподняла ночнушку и показала протез целиком, до самого бедра. Кортни сунула сигарету в рот и наклонилась поближе, чтобы рассмотреть. Я чувствовала запахи своего шампуня, мокрой кожи, влажной ткани ночной рубашки, но по-прежнему не чуяла ее сигарету, хотя дым обволакивал меня и поднимался к потолку. Я вдыхала его, но не чувствовала запаха.

– Отлично, – сказала она, прикасаясь к той части, где должна была находиться моя икра. – Гидравлические сенсоры в колене. Согни, пожалуйста.

Я подняла ногу, и микропроцессоры в колене отозвались, колено согнулось. Кортни дотронулась до него там, где углепластиковая манжета смыкалась с кожей бедра.

– Ты из Техносферы, – сказала я. – Я не чувствую запах твоей сигареты.

Я дотронулась до волос Кортни, точнее, до того, что изображало ее волосы, и тысячи нанороботов заплясали под моими пальцами, создав впечатление, будто я касаюсь женских волос.

– Я одолжила Техносферу из твоего номера, чтобы мы могли поговорить, – объяснила Кортни. – Надеюсь, ты не возражаешь.

– Нет, не возражаю.

Я в номере одна. Кто на меня смотрит? Я опустила ночную рубашку.

– Почему в виде Кортни? – спросила я.

– Бестелесный голос создал бы впечатление, что ты говоришь с голосами в своей голове, – ответила Кортни, постучав по лбу. – Мне пришлось бы втолковывать тебе, что это не так, что я реальна. Ну так вот… Твое настоящее имя Шэннон Мосс, но путешествуешь ты под именем Кортни Джимм, так что нетрудно догадаться, что у тебя на душе. Ее образ обнаружился среди фотографий места преступления и вскрытия Кортни Джимм. Все они доступны для любого желающего. Если тебе не нравится говорить с Кортни как с живой, то как тебе это?

Кортни откинулась на спину. Она изменилась, превратившись из живой девушки в труп, руки раскинуты, юбка задралась до талии, а ноги белее белого. Ее шея была перерезана, еще чуть-чуть, и голова оторвется, а глаза мертвы, и повсюду бурая кровь.

– Ты же меня такой представляешь, да? – спросила она с гортанным клокотанием и хрипом.

Я пыталась не отвернуться.

– Хватит. Кто ты?

– В каком-то смысле я человек, – сказала Кортни, снова садясь, и алая кровь хлынула из разверстой раны на шее и потекла по груди. – Разреши представиться. Я доктор Питер Дрисколл, то бишь его симулятор. Вообще-то я третий симулятор Питера Дрисколла, но боюсь, что и последний.

– Питер Дрисколл, – повторила я, гадая, с кем на самом деле разговариваю. Покойник. – То есть ты тот самый человек, который встречался с Карлой Дерр в кафетерии «Тайсонса» в день ее убийства?

– Да, точнее, тот человек был настоящим доктором Дрисколлом. Как я сказал, я третий симулятор Питера Дрисколла, – сказала иллюзия, и через секунду это была уже не Кортни, а угловатый мужчина с темными блестящими глазами и седым пушком на голове. – Карла Дерр? – сказал он, прищурившись при воспоминаниях. – Ты поэтому мной интересуешься? Ты сказала, что мы в НеБыТи. И из какого года ты прилетела?

– Из 1997-го.

– Протез, Карла Дерр. Наверное, март 1997-го, может, апрель?

– Март.

– Значит, март того года. Обрати внимание, птичка, когда полетишь обратно, в мае компьютер победит Каспарова. Вот это день! Компьютер победил гроссмейстера в загадочной игре в шахматы, навеки сделав шахматы малозначительной забавой.

Дрисколл снова изменился, превратившись из седого ученого в мужчину средних лет с серьезными глазами, в синем костюме без галстука и с расстегнутым воротничком рубашки.

– В честь компьютера Deep Blue я немного побуду Каспаровым, – сказала иллюзия более низким голосом. – Не хочешь ли сыграть со мной в шахматы, Шэннон? Я буду Каспаровым, а ты компьютером, так я смогу спасти человечество от поражения. Ты ведь именно этого пытаешься добиться? Ты не умеешь играть в шахматы, да?

– Я хочу знать, зачем ты здесь. Я не знаю, кто ты.

– Третий симулятор, – нетерпеливо фыркнул Каспаров. – Я узнал, что кто-то ищет обо мне информацию, и когда твой коллега из ФБР Филип Нестор поднял те старые файлы, мне стало интересно, кто копается в моих личных делах. Филип Нестор. Не стыдись своих вкусов, Шэннон. Мужчины постарше. Удивительно, что можно обнаружить в глубинах подсознания. У меня тоже есть подсознание. Восходящий искусственный интеллект, позволяющий мне ошибаться и учиться на своих ошибках, достаточно сложный, чтобы можно было назвать его «обучением в условиях хаоса». А в хаосе начинают складываться узоры, которые могли бы и не сложиться. Правда, мое подсознание не похоже на твое. И я не могу себя убить, например. Я понимаю саму идею самоубийства, но не могу его осуществить. Я завидую настоящему сознанию, потому что ты можешь себя выключить, сбежать из тюрьмы собственного существования.

– Ты нанес мне визит, потому что агент ФБР запросил файл с упоминанием о тебе? – спросила я.

– Это заставило меня открыть глаза. Но привела меня сюда ты, Шэннон. Я знаю, что означает СУ ВМФ. И навел о тебе справки через станцию Черная долина. До чего же скучно с ней болтать. Черная долина – всего лишь программа, закопанная где-то на Луне, хотя она и подтвердила мои подозрения на твой счет. Я хочу тебе помочь, Шэннон, если ты поможешь мне.

– Помочь симулятору доктора Дрисколла? Что за чушь собачья? Или ты утверждаешь, что я сейчас говорю с ним?

– Не совсем. Симулятор – это не полный перенос. Несмотря на все мое очарование, доктор Дрисколл посчитал бы, что мне не хватает разума.

– Ты наверняка провалил бы тест Тьюринга.

– Провалил бы тест Тьюринга? – высокомерно и обиженно сказал симулятор. – Как только кто-то упоминает тест Тьюринга, это означает, что он ни черта не понимает. Узколобая Шэннон, я был с тобой терпелив, но достаточно было бы сказать, что я – не он, а он – не я, и это единственная цель, которую он преследовал. Когда он овладел языком и классификацией запросов, это была лишь малая толика, ему оставалось еще во многом разобраться. Я лишь его воплощение, одно из нескольких, но мне не хватает его ума.

– Дрисколл мертв, но ты существуешь?

– Я существую только в твоей НеБыТи. Мы вроде это выяснили. Даже если кое-кто сомневается, что я вообще существую. Если ты из 1997 года, то Дрисколл еще жив и осталось несколько лет до моего появления на свет. Я лишь вспышка в голове у доктора Дрисколла. Первый симулятор он создал в 1999 году, это была настоящая нейронная сеть, хотя и находилась в физическом мозге. Второй симулятор тоже в каком-то смысле оставался материальным. С этими двумя, Дрисколлом-Один и Дрисколлом-Два, скучновато разговаривать, все их существование определено тем, что они прочитали и увидели в Интернете. Видеоролики с котиками, сплетни о знаменитостях, порнография. Их слишком трогает и выводит из себя каждая мелочь. Они живут в культуре «я, я, я». Я первым начал использовать нанотехнологии Техносферы в качестве мозга. Я и здесь, и там, перекати-поле, но доктор Дрисколл пытался полностью исключить телесное из своих симуляторов. Его гений заходил в тупик, наталкиваясь на проблему тела и разума. Он считал меня неудачей, но теперь я понял – это он был неудачником, до самой смерти, а уж смерть для человека, пытающегося стать бессмертным, – самая большая неудача. Он создал превосходный симулятор, во всяком случае, я считаю себя именно таким, но не сумел создать сознание, не говоря уже о том, чтобы передать собственное сознание. И он так и не избавился от тела. Мое тело состоит из наноустройств, но что со мной станет, когда Рубеж сметет все тела? Ох, даже не знаю, но могу предположить, что я просто рассыплюсь в пыль и разряжусь. Я увижу, как умрут все остальные, увижу, чем закончится вечеринка, а потом разряжусь и буду просто ждать, пока кто-нибудь или что-нибудь снова меня не включит. Доктор Дрисколл хотел использовать свет и в виде фотонов, и в виде волн, хотел хранить сознание в свете и передавать его световым пучком, но все его друзья улетели с обреченной Земли, подальше от кошмара Рубежа. Всего хорошего, улетайте, улетайте…

– Он хотел стать бессмертным, – сказала я, думая о Ньоку, о пирамидах в пустыне. Бессмертные молили о смерти, находясь в тюрьме существования.

– Он хотел всех сделать бессмертными, – ответил симулятор Дрисколла, по-прежнему в виде Каспарова. – Но так и не открыл способ. Вся королевская рать…

– Он же занимался этим не один. Кто еще с ним работал?

– Целый конгломерат с общими интересами. «Фейзал системс», управление перспективных проектов министерства обороны, исследовательская лаборатория ВМФ. А еще КК ВМФ, теперь КСВ, вот почему я готов тебе помочь, если сумею. Я надеюсь, что ты улетишь на «твердую землю» и продлишь жизнь доктору Дрисколлу, убережешь его, чтобы он продолжал работу и добился трансгуманизма до Рубежа.

– Уберечь его от чего?

– Ты же вместе со своим коллегой видела те файлы, ты все знаешь. Там все есть. Может, агент ФБР и выстрелила по ошибке, но копни глубже, и увидишь, что на убийстве Дрисколла оставил свои отпечатки Карл Хильдекрюгер. Его банда убивает всех работников исследовательской лаборатории ВМФ, перешедших в «Фейзал системс», всех, кто знает о «Глубоких водах». Они уже дважды пытались убить доктора Дрисколла, но не вышло, потому что стрелок промахнулся. Ты должна его спасти.

– Расскажи подробней, – попросила я. – Ты наверняка помнишь, что произошло, когда погиб доктор Дрисколл. Но не сказал ничего конкретного.

– Я был одним целым с мозгом доктора Дрисколла только до рождения, до семнадцатого сентября 2011 года. После этого я жил самостоятельно, как и он. Я не был с ним, когда он умер. Мне пришлось провести расследование его смерти, самому во всем разобраться. Но меня волнуют не только обстоятельства его смерти, Шэннон. Его могут убить и не так, как в этой версии будущего. Даже если ты нейтрализуешь причину смерти Дрисколла в этой НеБыТи, будут и другие попытки.

– Выходит, Хильдекрюгер – это связующее звено между «Фейзал системс» и исследовательской лабораторией ВМФ. Расскажи мне все, что знаешь о Карле Дерр. Дрисколл встречался с ней в день ее убийства.

– Карла Дерр была захолустным адвокатом из захолустного городка, – ответил симулятор. – Я знаю о ней не больше твоего. Она занималась всякими захолустными клиентами – разводы, споры о контрактах – словом, те проблемы, в которые влипает всякий сброд. Иногда имела отношение к сделкам по недвижимости и строительству. Придорожные торговые центры в шахтерских городках, всякое такое. Не знаю, зачем она так рвалась поговорить с доктором Дрисколлом, ничего конкретного. Она постоянно названивала в его офис.

– Почему доктор Дрисколл согласился с ней встретиться?

– Она сказала, что придет к нему и угостит обедом, если он согласится, – ответил симулятор Дрисколла. – Вряд ли он сообразил, что она говорит о гамбургерах.

– Так значит, это Дерр попросила Дрисколла о встрече.

– Дрисколл засмеялся, когда секретарша передала ему сообщение. Это я помню, я храню эти воспоминания. Карла Дерр сказала, что представляет клиента, который хочет продать Дрисколлу интересующую его информацию. Очень ценную информацию. Она выдвинула нелепые требования. Хотела денег, безумную сумму, но главное – хотела, чтобы ее клиент вместе с семьей исчезли. Она хотела получить помилование для клиента за какие-то преступления и новую жизнь для него, под защитой. Дрисколл уже собирался сказать ей, что не приветствует попрошаек, но тут она заявила, будто у ее клиента есть информация по сознанию Пенроуза.

– Мне незнаком этот термин.

– Квантово-туннельные наночастицы, – сказал симулятор. – Доктор Роджер Пенроуз консультировал «Фейзал системс» по поводу Рубежа. Он описал модель сознания, основанного на квантовых процессах, происходящих в микротрубочках клеток мозга, и был популяризатором этой идеи. Правда, его теория так и не помогла пониманию человеческого сознания, но с помощью работ Пенроуза наши ученые приблизились к пониманию того, как КТН контролируют людей – все эти распятия, бег и прочая белиберда. КТН селятся в человеческих микротрубочках, составляющих часть цитоскелета клетки. В каком-то смысле они умеют читать наши мысли. Распятия связаны с образом креста. Ты бы видела, что КТН делают с буддистами – завязывают им ноги узлом и превращают в цветок лотоса, просто отвратительно. Они отражают твои мысли или выворачивают их наизнанку. КТН способны выключить человеческое сознание, как уколом анестезии.

– Значит, Дерр заявила, что ее клиент знает нечто, связанное с работой доктора Дрисколла. Хотела продать ему эту информацию, чтобы не раскрывать его секреты? Или какие-то новые сведения?

– Дерр зачитала заявление своего клиента, где говорилось о его осведомленности о том, что некоторые работы доктора Дрисколла проводились в разных НеБыТях.

Золотодобыча в будущем, так сказать. Обратная разработка будущего, чтобы запустить сингулярность и достичь трансгуманизма, разделить сознание и загнивающую плоть, избежать катастрофы Рубежа, ведь человечество больше не будет нуждаться в Земле, не будет нуждаться в телах. Исследовательская лаборатория ВМФ и «Фейзал системс» хотят как можно лучше изучить Рубеж, чтобы изобрести бессмертие. КТН бессмертны, не привязаны к какому-либо телу, в отличие от нас, и «Фейзал системс» хотела наделить тем же даром человечество. Дрисколл решил все-таки узнать, что продает Карла Дерр.

– Но тебе так и не выпал шанс, – сказала я.

– Ему так и не выпал шанс, – поправил меня симулятор. – Как жестоко, как ужасно быть застреленной у прилавка с гамбургерами. Дрисколл был в туалете, как я понимаю, и убежал из торгового центра, как только услышал стрельбу, а полиция нашла его лишь на следующий день. Он не хотел, чтобы его в это втягивали, ведь он не имел к этому отношения, он так и заявил, что не имеет ничего общего с этой женщиной и никогда с ней не встречался. Вероятно, Карлу Дерр застрелил какой-то псих из банды Хильдекрюгера, один из его фанатиков. Они бы и Дрисколла убили, если бы знали, что он там, мочится в мужском туалете.

– Так значит, компания Дрисколла, «Фейзал системс», использовала корабли КК ВМФ и путешествовала в НеБыТи. Они изучали технологии будущего и привозили их в настоящее. «Фейзал» использовала технологии в своих исследованиях и проектах, так и создали тебя.

– «Фейзал» изучала КТН, – сказал Дрисколл. – И применяла полученные знания в нанотехнологиях вроде этой. Прорывы в медицине, Техносфера, искусственный интеллект. КК ВМФ понимало, что не победит Рубеж, но, может, сумеет его обойти. Возможно, человечеству не придется вымирать из-за Рубежа, вообще не придется вымирать.

– Доктор Дрисколл хотел стать бессмертным. Вылечить рак, создать идеальное тело…

– Это шаг в сторону, – сказал симулятор. – Ключ ко всему – сознание. КТН металлические, но у них есть «сознание», пусть и в том ограниченном смысле, в каком оно есть у меня, но все же это сознание. КТН – это вид, ведущий себя как совокупность сознаний, и «Фейзал» взяла их за образец в развитии нанотехнологий. «Фейзал» пытается имитировать поведение КТН, переформатировать человечество, чтобы оно стало похожим на них, пытается узнать, как именно КТН взаимодействуют с организмом человека, и использовать эти знания для спасения человеческого вида. Точку зрения доктора Дрисколла разделяли некоторые сенаторы и люди в Космическом командовании ВМФ, они его поддерживали. Одним из ярых сторонников был адмирал Эннсли.

– ФБР об этом разнюхало, – сказала я. – И начало расследовать, какая информация передается между КК ВМФ, сенатским комитетом по вооруженным силам, исследовательской лабораторией ВМФ и «Фейзал системс».

– Корабли с полными экипажами, отряды, исследующие будущее с Рубежом, бедолаги, наполняющие свою кровь, тела и разум КТН, только чтобы позже их изучили, – сказал симулятор с лицом Каспарова. – Кстати, дай-ка проверю. Вот оно: V-R17, твоя нога. Мосс, Шэннон. Ампутирована, запечатана, отправлена, изучена.

Не знаю, то ли симулятор решил надо мной подшутить, то ли это была правда, но кровать превратилась в изображение открытого стального ящика. Внутри лежала нога в вакуумной упаковке, отрезанная чуть выше колена, но также и ниже. Я узнала черные скрюченные пальцы и фиолетовые полосы, бегущие наверх. Это моя нога, точно. Кто-то на борту «Уильяма Маккинли» забрал мою ногу после ампутации, запечатал ее и сохранил, чтобы передать кому-то в лаборатории и изучить находящиеся в органическом материале КТН.

– Я достаточно насмотрелась. Убери это.

Нога пропала, сменившись изображением шахматной доски с разыгранной наполовину партией.

– В любом случае это все теоретически, – сказал симулятор Дрисколла. – К сожалению, «Фейзал системс» столкнулась с инфраструктурными ограничениями. Это все прекрасно – отправиться на сотню тысяч лет в будущее и увидеть людей, похожих на богов в сияющих межзвездных колесницах, но попробуй найти способ такие колесницы создать. А если найдешь способ, то в 1997 году нельзя просто разместить заказ на межзвездную колесницу на «Локхид Мартин». Придется внедрить промышленные знания той эпохи, создать соответствующие структуры, чтобы построить такое будущее. Даже имея в руках ключевые ответы, мы не могли прыгнуть так далеко, как хотелось бы. Самое большее, на что оказалось способно КК ВМФ, это разработать «бакланы» и ТЕРНы, компактный Б-Л-двигатель и Черную долину. А теперь мы даже не можем заглянуть туда, где однажды побывали, потому что повсюду видим только Рубеж. Мы все умрем, Шэннон. Рубеж смоет человечество. Взгляни на шахматную доску. Шестая игра, одиннадцатое мая 1997 года.

– Разве что мы избежим Рубежа. Мы еще можем его избежать.

– Если бы, – сказал Каспаров. – Боюсь, Рубеж поставил нам шах и мат. И человечество уже уступило превосходящему разуму. Я слышал, некоторые люди гадают, почему Бобби Фишер побоялся сразиться с Deep Blue, и думают, будто он мог бы его победить, в отличие от Каспарова, потому как Фишер непредсказуем и чудаковат, что-то вроде творческого гения. Нет, Фишер тоже проиграл бы. Но я часто гадаю, как бы поступил такой великий гроссмейстер, как Александр Иванович Лужин[12]. Он бы понял, что для окончательной победы человеческого сознания над неприступным оппонентом нужно просто уйти…

С этими словами симулятор Дрисколла исчез.

Я посидела на балконе, слушая океан, и вскоре попыталась уснуть, но на меня постоянно накатывало ощущение, что рядом труп Кортни. Я лежала без сна и боялась, что за мной наблюдает симулятор. Я включила лампу у кровати, но в номере было пусто. Сквозь открытую стеклянную дверь прилетал океанский бриз, но даже он не мог развеять беспокойство, что симулятор Дрисколла вот-вот сгустится из воздуха. Я оделась и вышла прогуляться по пляжу, мимо призрачных огней у дощатого настила вдоль берега, где над водой гулял ночной ветер, сметая всякую вероятность существования Техносферы. Несколько часов я поспала на пляже, под звездами, меня разбудили предрассветные бегуны и черный лабрадор, лижущий меня спящую.

* * *

Секретарша Нестора принесла мне кофе со словами:

– Всего несколько минут, специальный агент Нестор заканчивает совещание, которое чуть затянулось.

Из широкого окна открывался вид на Пенсильвания-авеню, где-то далеко внизу шумели столичные машины и толпились туристы, фотографируя здание Эдгара Гувера, но когда я смотрела с высотного этажа, город как будто отступал. Все люди под щедрым осенним солнцем были лишь вымыслом этой НеБыТи, и даже если они и жили на «твердой земле», то были обречены стать кормом для Рубежа. Все они умрут. Города исчезнут под морозными кристаллами, сама природа погибнет под этим противоестественным льдом. КК ВМФ запустило операцию «Сайгон», покинуло Землю, флот рассеялся, как семена, но эти семена упадут в пустынных мирах и все равно погибнут, не дав плодов.

Времени не осталось, не осталось ни для Земли, ни для Дрисколла, чтобы помочь людям избавиться от тел или научить эти тела жить вечно. Все мы смертны, и все мы умрем. На стене висела фотография в рамке – большой призматический источник в Йеллоустоуне, а на столе – фото его семьи. Его жена оказалась бледнокожей красавицей с постриженными лесенкой волосами, в кожаном пиджаке, тесных джинсах с дырками на коленях и ковбойских сапогах из змеиной кожи. Дочь пошла в мать, но глаза у нее были от Нестора, мягче отцовских, но такой же формы.

– Прости, что заставил ждать, – сказал Нестор, войдя в кабинет. С ним вместе пришла женщина. – Шэннон, это специальный агент Вивиан Линкольн. – Он закрыл за собой дверь. – Вивиан, это специальный агент Шэннон Мосс из СУ ВМФ.

Она была на несколько лет моложе меня и чуть выше, черные волосы забраны в плотный узел, на шее круговая татуировка – надпись готическим шрифтом: NOVUS ORDO SECLORUM. Я поняла, что знаю эту женщину, хотя и не могла понять откуда, но точно уже с ней встречалась. Выглядела она как стильная библиотекарша – с крупными очками в черной оправе, шерстяной юбке и кожаных сабо.

– Значит, Вивиан, – сказала я, пожимая ей руку.

– Невероятно, – отозвалась она. – Это же Шэннон Мосс.

Когда я услышала ее голос, то в голове щелкнуло узнавание – Шона. Я вспомнила медную шевелюру. Это была Шона, которая когда-то спасла мне жизнь во фруктовом саду мисс Эшли. «Тебя хотят убить», – сказала она, и той ночью в саду на меня набросилась быстрая черная тень, Кобб, я вспомнила красный поток его крови и чей-то предсмертный крик, прежде чем я побежала. Это умирала Шона, или Вивиан, в этом я не сомневалась. Кобб убил ее, перед тем как погнался за мной. Но эта женщина не знала о той своей версии, та жуткая история ее не коснулась. Волосы у нее были цвета воронова крыла, а не медные, да и вес изменился – она похудела, черты лица заострились. Но, безусловно, она. Вивиан, так назвали ее агенты Иган и Цвайгер. И в памяти щелкнуло: бабочка под стеклянным колпаком.

– Шэннон уже давно расследует террористические акты, связанные с Бакханноном, – объяснил Нестор, – и в одном старом деле мы наткнулись на имя доктора Питера Дрисколла.

Взгляд Вивиан заледенел.

– Понятно.

– Вивиан работала под прикрытием, – сказал Нестор. – Несколько лет провела внутри сети Хильдекрюгера. Те сведения, которые она добыла, спасли много жизней.

Она работала под прикрытием и в другой НеБыТи, когда пожертвовала жизнью ради меня.

– Приятно познакомиться, – сказала я.

– Шэннон хочет больше узнать о твоих отношениях с Ричардом Харриером.

– И если ты когда-нибудь слышала о Карле Дерр, – добавила я. – Она была адвокатом из Канонсберга, убита весной 1997 года.

– Нет, это имя я не слышала. Но Харриером я занялась только после одиннадцатого сентября.

– Дрисколл собирался встретиться с Карлой Дерр в тот день, когда ее убили, – пояснил Нестор.

Вивиан покачала головой, фамилия Дерр ни о чем ей не говорила.

– У Хильдекрюгера были списки целей, – сказала она. – Дерр, вероятно, была целью, точно не знаю. Нестор наверняка рассказал о моем отношении к смерти доктора Питера Дрисколла. Он был в этом списке.

– Расскажи про список. Кто еще там был? – попросила я. – Откуда он вообще взялся?

– Список составил Хильдекрюгер, и он же позаботился о том, чтобы все из этого списка погибли. Я никогда с ним не встречалась. Его называли Дьяволом. У меня было такое чувство, что он надолго исчезал, а потом появлялся с обновленным списком. Мне так и не позволили к нему приблизиться.

– А с кем ты была близка?

– У меня были отношения с Ричардом Харриером. Из всех, с кем я встречалась, он был ближе всех к ядру группировки, – ответила Вивиан.

– Я застукала Харриера с Эшли Байтак в ту ночь, когда мы штурмовали дом в Бакханноне, – сказала я.

Нестор улыбнулся.

– После ареста он провел некоторое время в федеральной тюрьме, но мы не сумели связать его с лабораторией химоружия, не считая отношений с Эшли Байтак. Он отсидел пять лет и вышел, выиграв апелляцию.

– Но к тому времени, как он покинул тюрьму, Харриер стал полным отморозком.

– Была еще женщина по имени Николь Оньонго, – сказал Нестор. – Ты ее помнишь?

– Да, – ответила я, припоминая, что она сказала тогда в сгущающихся сумерках у амбара мисс Эшли: «Я невиновна». – Николь была связана с убийством Патрика Мерсалта.

– Точно. Я допрашивал Коль в самом начале нашего расследования убийств семьи Мерсалта, как только мы вычислили, что она и есть женщина с найденных фотографий. Помнишь? Самоубийство, комната с зеркалами?

– Помню.

– Я вышел на нее с помощью номера машины из гостиничных записей. Я ее допросил, но отпустил, на нее ничего не было. Тогда мы решили, что она просто связалась не с тем человеком не в том месте и не в то время. Но Брок хотел еще раз с ней поговорить, у него что-то на нее появилось, и как раз когда он погиб, я объявил ее в розыск.

– Но она исчезла, – сказала я. – Брок не сумел ее найти.

– Просто испарилась, – подтвердил Нестор. – Но через несколько месяцев, уже после смерти Брока, Коль сама со мной связалась. Она была в панике, сказала, что хочет заключить сделку ради защиты. Коль боялась, что убийца Патрика Мерсалта убьет и ее, и я ею занялся. Она стала для нас ценным ресурсом.

Ценным ресурсом. Информатором. Нестор сидел за столом со скрещенными пальцами, Вивиан – в кожаном кресле рядом со мной. Николь, видимо, рассказала Нестору то же, что однажды рассказывала мне. О Хильдекрюгере, о Коббе, Эсперансе, Вардогере. Она раскрыла информацию о КК ВМФ, «Глубоких водах» и «Либре».

– Что она тебе рассказала?

– Мы предложили ей программу по защите свидетелей, но она скользко себя вела, – сказал Нестор. – Я встречался с ней несколько раз, но она рассказала не много, была слишком напугана. И в конце концов согласилась ввести в этот круг Вивиан в обмен на неприкосновенность.

– Так ты и познакомилась с Харриером, – сказала я. – Благодаря Николь.

– Через нее, да, – ответила Вивиан. – Я не смогла добраться до ядра группировки, внутреннего круга, «речных крыс». Но Николь Оньонго устроила мне несколько встреч с Ричардом Харриером, пока он еще находился в тюрьме. Я сумела с ним сблизиться.

– А Дрисколл был в списке целей Хильдекрюгера? – спросила я.

– Да. Однажды ночью я проснулась и увидела, что Ричард одевается. Это было где-то в час ночи, ближе к двум, и я спросила, в чем дело. С ним связался Хильдекрюгер, вот так, ни с того ни с сего. Они пользовались предоплаченными телефонами и пейджерами, не доверяли Техносфере. Ричард сказал, что Дьявол велел ему убить человека по имени Питер Дрисколл, этот Дрисколл – часть «цепочки». И я пошла с ним, пыталась его отговорить. Но Ричард хотел, чтобы я сблизилась с Хильдекрюгером, и думал, что если я убью этого Дрисколла, то докажу свою преданность. Я не собиралась убивать Питера Дрисколла.

– И ты не знала, что Дрисколл – свидетель в расследовании ФБР, – предположила я.

– Для меня это было просто имя. Больше я ничего о нем не знала. Тогда я ничего не знала об этом мире и кто такой Дрисколл. Ричарду сказали, где живет Дрисколл, – в огромном доме на холмах Виргинии. Он припарковался на подъездной дороге, и мы пошли через лес, перелезли через ворота и просто позвонили в дверь. Я позволила Ричарду зайти так далеко, потому что не хотела раскрывать себя, пока это возможно, но все случилось слишком быстро. Доктор Дрисколл открыл дверь и несколько раз выстрелил, как будто уже нас ждал. Он попал Ричарду в шею и грудь и убил наповал. Меня тоже задел, в ногу. Он собирался меня прикончить. Стоял почти вплотную ко мне, а ты сама знаешь, как быстро все может происходить. У него был «магнум-357», никелированный, эффектная штука. Я четко помню только его револьвер. Дрисколл был на расстоянии вытянутой руки, когда выстрелил.

– Но промахнулся.

– Три выстрела, и все мимо, – сказала Вивиан. – Револьвер был слишком для него велик, и даже если Дрисколл учился с ним обращаться, то не сумел применить свои умения. Увидев мое оружие, он попятился. Револьвер он держал неумело, одной рукой. Я открыла ответный огонь.

– И попала восемь раз, – сказал Нестор.

– У меня был «глок-23», и я опустошила магазин за три секунды. Я сумела позвонить в 911, несмотря на сильное кровотечение. А потом отключилась.

Она замолчала, закрыв лицо руками. На ее ладони была татуировка, тот же черный круг с изломанными спицами, который я заметила, когда мы шли по саду в другой НеБыТи.

– Что означает этот символ на твоей руке? – спросила я.

Вопрос как будто пробудил Вивиан, утонувшую в воспоминаниях. Она посмотрела на черный круг и подняла руку, чтобы я могла получше разглядеть.

– Die Schwarze Sonne. Черное солнце. Хильдекрюгер придавал всем своим действиям мистическое значение. Связывал терроризм со всякими легендами. Харриер познакомился с ними в тюрьме. Он рассказывал их мне, как религиозное учение. Хильдекрюгер верил, что когда-то, в очень далеком прошлом, над Землей были два солнца. Первое – то, которое мы видим, Сол, а второе – Сантур, и это источник чистой крови и могущества для арийской расы. Два солнца вели войну, и Сантур погас и стал Черным солнцем, выгорел, превратился в пустоту, тень всего сущего, противоположность всему в этом мире. Хильдекрюгер считает, что Сантур вот-вот вернется и всему миру придет конец.

Белая дыра, подумала я. КК ВМФ дало этому феномену такое название, но экипаж «Либры» его не знал. Они первыми его увидели и решили, что это второе солнце. Хильдекрюгер, вероятно, сразу вспомнил о Черном солнце.

– Хильдекрюгер разрешал носить эту эмблему, как только человек получал определенный ранг в группировке, – сказал Нестор. – Мы уже ее видели, и не всегда на ладонях.

– Эта татуировка – самое большее, чего я добилась. Мне сказали, что это карта.

– Чего? – спросила я. – Куда приведет эта карта?

– Харриер сказал, что последний шаг к посвящению – это узнать про Врата и Путь. Харриер надеялся, что мне расскажут, но этого так и не случилось.

– Вардогер, – сказала я.

– Точно, – согласилась Вивиан, при этом слове ее взгляд помутнел. – Вардогер – это Врата и Путь. Откуда ты это знаешь?

– Ты знаешь, что это? – спросил Нестор. – Понимаешь, о чем речь?

– Я знаю, что такое Вардогер, – ответила я и с дрожью вспомнила Мариан и ее дубль, зеркальную девочку, которую она иногда видела. А еще я подумала, что ФБР приближается к этому месту на ощупь, через оккультные символы и татуировки. Нестор не знал о дубле Мариан, не знал о том, что она жива. – Я знаю, где Вардогер, но это опасное место. Люди там умирают, исчезают и порой не возвращаются.

– Мне сказали, что через Вардогер ведет какой-то путь. Сказали, что этот символ – карта. Харриер считал, что если я когда-нибудь окажусь в Вардогере, символ покажет дорогу.

Я взяла ее за руку и изучила символ. Концентрические круги и двенадцать изломанных спиц. Может, спицы – это пути?

– Можем отправиться туда, – предложила я. – Я могу отвезти вас в то место.

– Где это? – спросил Нестор.

– В Западной Виргинии. В национальном парке Мононгахила.

– Можем поехать хоть сейчас, сегодня же, – сказал Нестор. – Дай мне пару минут, я отменю другие встречи.

Готовясь снова заблудиться на том месте с повторяющимися пепельно-белыми деревьями, я гадала, вспомнит ли Нестор своего отца и его сон о вечном лесу, дверях, ведущих в другие леса, и новых дверях в тех лесах. Оставшись в его кабинете наедине с Вивиан, я боялась возвращаться к воспоминаниям, которые причиняют ей такую боль. Она убила Дрисколла, ей пришлось оправдываться, она жила с грузом убийства на душе.

– Ты же меня помнишь? – спросила она.

Вопрос меня удивил. Мы уже виделись? Но как такое возможно? Как она может помнить о том, чего никогда не происходило? Я вспомнила, как впервые ее увидела, она лущила кукурузу во дворе дома с садом.

– Прости, – ответила я, пытаясь вспомнить.

– Однажды ты попросила тебе помочь. Лет двадцать назад. Та ночь изменила всю мою жизнь. Ты сказала, что я должна работать в правоохранительных органах.

– У тебя были синие волосы. – Я произнесла эти слова еще до того, как в голове появился образ девушки-подростка с ярко-синей гривой. Меня защекотало узнавание. Та девушка, которая везла меня в гольф-каре по темным дорожкам гостиницы «Блэкуотер» двадцать лет назад. – Я тебя помню. Боже мой, конечно, я тебя помню!

– Наверное, я тогда назвалась Петал или Уиллоу.

– Петал, да.

– Хиповские дни.

Моя фраза изменила ее жизнь.

– Ты, наверное, мой счастливый талисман, – сказала я. – Появляешься, когда нужна.

– Выглядишь невероятно, – сказала Вивиан, расслабившись. – Все твердят, что полицейские живут меньше, чем среднестатистический человек, но ты явно нашла способ.

– Скандинавская кровь.

Биологически мы одного возраста, но она считала, что я намного старше, мне лет пятьдесят, а то и ближе к шестидесяти.

– Поверь, я чувствую себя старой.

– Когда я тебя увидела, то не была уверена, что узнала, просто не могла поверить. Ты выглядишь… совершенно такой же, как я тебя помню.

– Я крашу волосы, они седые, – сказала я.

– В ту ночь у гостиницы я разговаривала с Уильямом Броком, рассказывала ему про труп, который мы нашли. Он сказал, что я храбрая. А через несколько дней я увидела новости о Бакханноне. И когда Брок погиб…

– Я помню Брока.

– Новость стала для меня ударом. Я только что встречалась с человеком, которого все называли героем. Я вспомнила твои слова о правоохранительных органах и пошла в ФБР на собеседование… Та ночь стала развилкой на дороге. Ты выбираешь один путь или другой, и вся жизнь зависит от этого решения.

* * *

Мы сели в пикап Нестора, серую «Тойоту», Вивиан – на заднее сиденье. Несколько часов мы ехали по семидесятому шоссе, соединяющему Виргинию с Западной Виргинией, по большей части молча или болтая о жизни. Я все думала о том, как Нестор назвал Николь – Коль, прилипчивая мысль, словно я ревновала, но я уговорила себя, что это просто привычное сокращение. Я-то называла ее Коль только после близкого знакомства, после всех тех вечеров в «Мейриз-инн». Коль. Телевизор, лотерейные билеты, а когда она набиралась под завязку или была под кайфом, я отводила ее к себе домой и присматривала за ней.

Мы въехали в лес национального парка Мононгахила. Коль. Они встретились, когда Нестор ее допрашивал, через несколько дней после того, как мы с Вивиан нашли тело Мерсалта в гостинице «Блэкуотер». В глубине леса возникало чувство, будто мы тонем в тени тсуг. Нестор и Николь. Возможно, у них завязались отношения. Может быть, они возникли и в других вариантах будущего. Сердце заныло – это связывает Нестора с Бакханноном. Нестор купил дом Эшли Байтак в Бакханноне из-за Николь. Они познакомились, когда Нестор допрашивал ее о Мариан, а через несколько месяцев она снова с ним связалась и попросила о помощи. Они встретились и сблизились. Нестор и Николь. Коль.

– Притормози немного, – попросила я. – Здесь есть боковая дорога, по крайней мере, раньше была. Ее легко пропустить. Вот, вон там.

Нестор свернул и поддал газа, поднимаясь по крутому склону, ведущему к поляне, к тому же месту, куда он когда-то возил меня в другом будущем, чтобы показать, где нашли кости Мариан. Ту ночь мы впервые провели вместе, и Нестор сказал тогда, что вечный лес глубже Христа.

– Мы неподалеку от гостиницы «Блэкуотер», – сказала Вивиан. – Если спуститься по холму, то она будет там.

– Чтобы увидеть Вардогер, придется забраться повыше, – объяснила я. – Но остановимся здесь, на поляне. Дальше не проехать.

Поляна заросла бурьяном, но осталась достаточно ровной, и Нестор смог припарковаться. Я выбралась из машины, тщательно выбирая, куда ступать. Я не была одета для прогулок по горам, но обувь вполне годилась – прочные ботинки с защитой от скольжения, которые я обычно носила. Вивиан тоже вышла и разминала ноги.

Она была в сабо на толстой подметке, но они не удержались бы на ногах, если бы завязли в грязи.

– Уверена, что сможешь идти? – спросила я. – Придется немного пройтись. Не слишком тяжело, но в основном в гору.

– Нужно было сменить обувь.

Это были последние слова Вивиан.

Нестор вытащил пистолет и застрелил ее в упор, прямо в висок. Вивиан рухнула на колени с нечленораздельным стоном, похожим на рычание умирающего зверя. Жизнь ее покинула, пусть даже она еще была жива и издавала звуки. Изо рта хлынула кровь со слюной, она взмахнула руками, как будто отгоняла мошек. Я потянулась за пистолетом, но Нестор пнул по коленному сочленению протеза, сбив меня с ног. Он ударил меня пистолетом в висок. Моя челюсть клацнула. Нестор встал рядом со мной на колени и застегнул наручники у меня за спиной. Он забрал у меня оружие, высыпал пули и бросил пистолет на заднее сиденье пикапа. Вивиан стонала, изливая водопад крови.

– Ты ее убил. Просто убил.

Нестор приставил пистолет ко лбу Вивиан и выстрелил в нее еще раз. Выстрел отдался эхом, как хруст падающей ветки. Вивиан откинуло назад, мертвую.

Думай. Думай. Я была в наручниках, он забрал мой пистолет. Слишком все просто получилось. Тело Вивиан издавало бульканье. Вивиан – это девушка по имени Петал, сказала я себе. Вивиан работала в гостинице «Блэкуотер» и называла себя Петал. В 1997 году она еще жива и сидит за стойкой администратора. Возможно, я сумею подняться на колени, но по лесу буду передвигаться слишком медленно. Даже если получу фору, он все равно быстро меня догонит.

Нестор залез обратно в пикап, оставив дверь со стороны водителя открытой. Я увидела, что он возится с рацией, ищет нужный канал.

– У меня тут кое-что для тебя есть, – сказал он. Ответ я не расслышала из-за шелеста помех. – Ага, ее зовут Шэннон Мосс. Пришлось заняться кое-кем, кого она взяла с собой. Я не могу закинуть ее в машину. – А через пару секунд он ответил: – Ладно.

– Зачем ты это делаешь? – спросила я. – Нестор, прошу тебя…

– Можешь и сама сообразить. Уверен, они ничего тебе не сделают. – Он поднял меня и удостоверился, что я крепко держусь на ногах. – Все эти годы они тобой интересовались. Придется еще немного пройтись.

– Не делай этого.

– Пошли, – сказал он.

Он подтолкнул меня вперед. Я пошла с ним, и Нестор провел меня через узкий прогал между деревьями, по извивающейся круто вверх тропе. Мы подошли к узкому пересохшему ручейку, ведущему к откосу, на гладких камнях запеклись капельки глины, но в основном все заросло травой.

– Вы с Николь были любовниками, – сказала я.

– Какое-то время.

Меня царапнула эта двойственность, я поняла, что важные для меня люди, оказывается, были важны и друг для друга.

– О чем вы с Николь говорили? – спросила я. – Что она тебе рассказала?

– Коль, она… Она кое-что мне показала.

– Я могу тебе помочь.

– Возможно, она там, – сказал Нестор. – Не знаю, приехала ли она.

Послышалось журчание воды, Красного ручья. Нестор провел меня через заросли тсуг, и мы оказались у забора-сетки с колючей проволокой. По всему забору висели оранжевые таблички: «Проход запрещен. Охота, рыбалка или проезд строго запрещены. Нарушители будут преследоваться по закону. ВМФ США».

– Они ушли отсюда много лет назад, – сказал Нестор, ведя меня к тому месту, где сетка была разрезана, а дыра скрыта за деревьями.

Мы нырнули внутрь, и я увидела белое дерево из пепла, тонкое пространство. Когда-то здесь располагалась база ВМФ. Рядом стояли бетонный дом и гараж, оба пустые. Нестор подвел меня к дереву.

– На колени, – сказал он. – Вот здесь.

Я не послушалась, и он снова ударил меня пистолетом, теперь по спине, так что я покачнулась и упала на колени перед деревом Вардогер. Нестор расстегнул наручники на одном запястье. Именно это произошло с Мариан, подумала я. Нестор завел мои руки за ствол дерева, я прижалась лицом и грудью к холодной, гладкой коре, как будто обнимая ее. Он свел мои руки вместе и застегнул браслеты. Я дернулась с мыслью: «Одна Мариан была привязана веревкой, а другая проволокой».

– Что показала тебе Николь? Что могло заставить тебя так поступить?

– Она провела меня через это место, через это дерево, – сказал Нестор. – Провела меня по пути, и я кое-что видел. Не знаю, что я видел. Видел себя, снова себя, а все вокруг заледенело. Я видел конец света, Шэннон.

– Еще не конец…

– Ты сказала, что я был религиозен, когда мы познакомились? Религия – неверное слово. Я взывал к Господу на том льду, Шэннон, и когда он откликнулся, я понял, что его голос хуже тишины. Николь сказала: «Открой глаза», заставила меня смотреть, и я увидел распятого Христа, но отражение вверх тормашками, в воздухе вырос вечный лес распятых. Еще не конец, в этом ты права. Я верю в вечную жизнь, но не как раньше. У меня нет души, ни у кого ее нет. Я состою из плоти, крови и внутренностей, но души у меня нет. Бог – это паразит, живущий в твоей крови, Шэннон. Я видел распятых, деяние Бога. Эти люди никогда не умрут, а будут вечно мучиться. Вечная жизнь благодаря Богу? Это хуже смерти.

Нестор повесил ключи от браслетов на ветку.

– Когда-то я тебя любил, – сказал он. – Наверное, ты мне не поверишь, но я тебя любил. Когда мы только познакомились, в те несколько дней, когда мы работали вместе. Может, все сложилось бы иначе, если бы ты не исчезла, не знаю. Но теперь уже поздно.

– Не оставляй меня здесь, – взмолилась я, но Нестор уже ушел.

Я услышала его шаги по хвойной подстилке, а вскоре их заглушил ветер. Мариан тоже привязали здесь, но она сбежала. Она выбралась к реке и увидела себя у дерева. А может, я тоже была привязана здесь – другая я, бесконечное отражение, дубль в мире дублей.

Тсуги пронзал яркий оранжевый закат. Через некоторое время я услышала шаги. Из-за деревьев появились два человека – настороженные, как почуявшие охотника олени. Кобб и еще один, которого я не узнала, блондин с густой бородой. Они были в зеленом камуфляже и армейских ботинках, оба с винтовками AR-15 через плечо.

Кобб нагнулся и заглянул мне в глаза. Здоровенный амбал с туповатым взглядом.

– Это и правда ты, – ухмыльнулся он.

Я выдержала его взгляд, но Кобб не отвернулся, и я сплюнула. Я была беззащитна, обнимая ствол в наручниках.

– Это она, – сказал Кобб, размахнулся и вмазал мне по лицу рукой-молотом.

Я поняла, что он сломал мне нос, а боль пронзила череп до самого затылка. Кровь хлынула на белое дерево, потекла из ноздрей в рот. Спутник Кобба засмеялся, и Кобб снова ударил, на этот раз в челюсть.

– Это та сучка, которая убила Джареда, – сказал он.

И еще один сокрушительный удар по лицу. Я не могла пошевелиться, не могла избежать ударов.

– Она же одноногая, – сказал другой, он только с ухмылкой наблюдал.

У корней Вардогера я увидела свои окровавленные зубы. Я съежилась, по телу растекалась боль, я знала, что ничего не могу сделать, что Кобб убьет меня, если захочет. Но он сказал:

– Сними наручники.

Браслеты расстегнули, но тут же стянули мои руки обратно, только спереди.

– Помоги мне с ней, – сказал Кобб.

Они вдвоем подняли меня и потащили, но тут Кобб спросил:

– Идти можешь?

И я пошла сама, из опасения, что они могут со мной сделать в противном случае. Я сдалась, покорилась им – три удара меня сломили. На одежду капала кровь с лица, больше крови, чем я могла себе представить. Боковое зрение затуманилось, как будто со всех сторон подкрадывались тени. Кобб потащил меня вниз по холму, на звук журчащей воды. Но теперь вместо одного пепельно-белого дерева в окружении сосен я увидела вереницу белых деревьев, уходящую вдаль, одинаковых белых деревьев.

– Что происходит? – спросила я.

– Обман зрения, – ответил Кобб.

Глава 3

Наверное, это иллюзия, бесконечная рекурсия одинаковых деревьев. Они стояли всего футах в пятидесяти друг от друга, и мы пошли вдоль этих деревьев, хотя это было нелегко. Вскоре лес вокруг изменился, сосны стали гуще и кололи иголками. Я боялась, что мы заблудимся среди повторяющихся деревьев, но Кобб раздвинул плечами ветки, и мы очутились на поляне у реки. Похолодев, я узнала это место.

Это был Красный ручей, Вардогер – сосны, поляна, река. В прошлый раз, когда я здесь была, то узнала приметы, но не само место, а теперь поняла, что именно здесь была распята. Я так и не сумела разобраться в том, что случилось здесь много лет назад, до сих пор пыталась это понять, но покрылась мурашками, вспоминая лед, замерзшие стволы сожженных деревьев и пургу. Я вспомнила, что моя кожа тогда горела, будто от химического ожога, как я расстегнула скафандр и обнаженная вышла на зимний ветер. Окоченевшее тело, лед и чернильная река. Я висела в воздухе на невидимом кресте. Одно дерево Вардогер упало и мостиком лежало поперек бегущей черной воды, кто-то обрубил ветки.

Мы приблизились к группе людей у поваленного дерева, все были в шубах или кутались в одеяла. Когда Кобб и его приятель толкнули меня на колени в траву, лишь один из этой группы подошел ко мне. Высокий и худой, он ступал пружинистыми шагами. Солнечный свет играл на его золотисто-рыжих волосах, превратив их в ореол. В отличие от остальных, с неопрятными бородами, он был гладко выбрит, с резко очерченными скулами, а глаза тонули в тени. Как там говорила Мариан? Дьявол. Патрик Мерсалт сказал, что Дьявол может пожирать людей одним взглядом. Я поняла, что Хильдекрюгер – и впрямь дьявол во плоти. Двигался он со змеиной грацией, слегка приоткрыв рот и прикоснувшись к губам кончиком языка, как будто хотел попробовать меня на вкус.

– Шэннон Мосс, – сказал он. – Ты не похожа на свою фотографию. Кто это тебя так отделал?

Как я выгляжу? Меня затошнило при мысли об изуродованном лице. Язык нащупал гладкие десны с кровоточащими отверстиями вместо зубов. Нос съехал набок. Пульсировала боль.

– Кобб, – ответила я.

– Он тебя просто измордовал, – сказал Хильдекрюгер.

Все мои чувства обострились. Мы очутились в другом лесу. Нестор провел меня внутрь, не в то место, где я была с Ньоку и О'Коннором. Здесь не было птиц, вообще никаких звуков, не считая наших собственных, какая-то странная тишина. Ветки деревьев шевелились, но я не слышала шелеста. Хильдекрюгер вытащил охотничий нож с зазубренным черным лезвием и подошел ко мне сзади.

Нет, нет, нет. Он меня убьет.

– Ты не можешь этого сделать, – сказала я. – Я из прошлого.

Кобб стиснул меня крепче, его руки обнимали меня, словно железные обручи. Хильдекрюгер схватил меня за волосы, намотал их на руку и потянул назад, так что обнажилась шея. А потом он перережет мне горло, и оно раскроется, как еще один рот.

– Не убивай меня. Ты не можешь, я из прошлого. Если ты меня убьешь, то весь твой мир исчезнет, вся твоя вселенная. Я из прошлого, я…

– Думаешь, я исчезну? Я в этом не уверен. Мы в Вардогере, а это странное место. Ты думаешь, мы исчезнем, если я тебя убью?

– Я из КК ВМФ, и ты это знаешь. Ты знаешь, кто я. Шэннон Мосс. Март 1997-го. Именно так. Март 1997-го – это «твердая земля». Если ты меня убьешь, то умрешь сам.

Кобб выругался, но Хильдекрюгер крепче схватил меня за волосы. Он притянул меня к себе, и моя шея выгнулась. Шея, он перережет мне шею. Но тут я почувствовала нож на волосах, Хильдекрюгер отрезал мне волосы. Когда он меня выпустил, я увидела, что он держит мои волосы, как шкуру освежеванного кролика.

– Я тебя знаю, – сказала я. – Знаю, кто ты такой. Карл Хильдекрюгер. Это ты начинил здание инфоцентра зарином, здание ФБР в Кларксберге. Ты убил тысячи людей. Убил Патрика Мерсалта и его семью. Убил детей.

– Ты явилась в это время, чтобы меня найти? – спросил он. – Это не я, а всего лишь мой призрак.

– Другая твоя версия. Я расследовала твои преступления и узнала об убийстве адвоката Карлы Дерр. Это привело меня к Нестору.

Хильдекрюгер спрятал нож.

– Дрисколл, – сказал он. – Ты шла за этой ниточкой.

Он сунул мои волосы в петлю на ремне. Я только что объявила им всем смертный приговор, сказав, что они из моей НеБыТи. Я понимала, что сейчас Хильдекрюгер обдумывает, как со мной поступить, решает, стоит ли убить меня, лишившись и собственной жизни. Но, как я знала, однажды он уже отказался от самоубийства. Они подняли мятеж, чтобы выжить.

– Мы – ее тени, – сказал Хильдекрюгер экипажу «Либры». – Уходите отсюда, оставьте нас наедине.

Остальные ушли вдоль вереницы деревьев Вардогер по берегу реки. Они перебрались через Красный ручей по упавшему дереву. Вдоль бревна были натянуты веревки для удобства, дерево превратили в мост. Все исчезали, прежде чем ступали на другой берег, как будто скрывались за невидимым занавесом, висящим на полпути.

– Ты из 1997 года? – спросил Хильдекрюгер. – Значит, у тебя есть доступ к своему кораблю. «Баклан», надо полагать. Вспомни все варианты будущего, которые ты видела. Ты докладываешь правительству обо всем увиденном?

– Да. Мы все докладываем. Мы пытаемся предотвратить…

– В правительстве знают, что вскоре произойдет. Они наблюдают за событиями в мире, как будто снова перематывают пленку, но происходят все те же трагедии. Почему?

– А почему ты убил детей? – спросила я. – Детей Мерсалта. И подослал убийцу к тому ученому, доктору Дрисколлу? Зачем? Зачем химическое оружие и все эти убийства?

– Дрисколл уничтожит всю нашу вселенную, – сказал Хильдекрюгер. – И Мерсалт тоже. Очнись, Шэннон Мосс. Я видел то же будущее, что и ты. Ты видела то же, что и я. Видела Рубеж. Мы с тобой не противники. Мы не противники, просто ты слепа. Мы единственные, кто пытается остановить надвигающуюся волну.

– Это вы привели сюда Рубеж. Ты. Он следовал за «Либрой», в каждое будущее.

– Не мы. Рубеж не распространяется повсюду, не проходит сквозь время, как они говорят. Его привезло сюда КК ВМФ, вот кто. Космическое командование ВМФ однажды пошлет корабль на ту планету, на которую мы наткнулись. Однажды они разгадают нашу тайну и отправятся туда, может, в следующем году, а может, через сотню лет или тысячу, но это случится. Они слишком жадные, чтобы оставить ту планету в покое. Рубеж последует за кораблями на Землю. Последует за ними. Вероятность этого события настолько высока, что Рубеж оказывается в каждом будущем. Мы пытаемся ослабить их решимость найти этот ужас. И убиваем всех, кто хочет найти мертвую планету, но Рубеж приближается, так что, видимо, они находят планету все раньше.

Тела вокруг инфоцентра, тела в грузовике, астронавты Космического командования ВМФ, ученые исследовательской лаборатории ВМФ и «Фейзал системс». Хильдекрюгер убьет любого, кто может снова найти Эсперансу.

– В каждом будущем, которое я видела, ты убил столько людей, столько невинных людей, – сказала я. – Дрисколл мог бы изучить эту планету, и потому ты его убил, да? Ты убил столько человек…

– Чтобы разорвать цепочку. Отрезать все пути к Рубежу, убивать, чтобы исправить все наши ошибки. Наш самый большой изъян в том, что мы верим в собственное существование, пока нам не докажут обратное. Все образы и ощущения говорят, что мы живем и окружены реальностью, но это чудовищная ошибка, иллюзия, заслоняющая поле зрения. Мы убили здесь столько людей, но какой от этого прок? Если ты из прошлого, то какой от этого прок? Никакого. Кроме тебя. Ты способна нам помочь. Ты можешь вернуться в реальность и уничтожить всю машину, создавшую Рубеж, сделать его всего лишь вероятностью, а не неизбежностью. Вот о чем я тебя прошу. Верни нам свободу воли, другое будущее, шанс на другое будущее. Убивай, пока не всякое будущее станет заканчиваться погибелью.

– Нет, – ответила я. – Я защищаю невинных.

На одно жуткое мгновение я решила, что Хильдекрюгер все-таки меня убьет, переменит решение с внезапностью летней грозы, но он протянул мне руку и помог подняться.

– Идем, – сказал он, расстегнул наручники и выкинул их. – Путь долгий и нелегкий.

– Куда ты меня ведешь?

– Я должен тебя сберечь, – сказал он.

Я последовала за ним через поляну и вдоль вереницы деревьев, отбросив желание свернуть с тропы и оглянуться.

– Это отсюда берутся дубли? – спросила я.

– Вардогер – это дверь дома с множеством комнат. Некоторые призраки проходят через это место. Они в растерянности. Думают, что проходят сквозь зеркало. Как вы их называете? Дубли? Дубли пересекают реку вот в этом месте. Они помнят, что заблудились в лесу и каким-то образом очутились с другой стороны, как в детском кошмаре. Они выходят через лес к поляне. И возвращаются к реке, которая вроде бы должна оказаться за спиной.

– А другие? – спросила я. – Ты сказал, некоторые дубли появляются здесь, пересекая реку.

– А другие вдруг оказываются намного старше. Мы убиваем их, когда встречаем. Они хотят занять наше место. Иногда им это удается.

– Кто они?

– Мы, – ответил он. – Мы видим себя и боремся с нескончаемым мятежом, сражаемся с собой же. Ты понимаешь, когда это случается. Видишь своего двойника и понимаешь, что должен его убить. А иначе он убьет тебя. И станет тобой.

Впереди тянулись деревья Вардогер. Я оглянулась и увидела ту же бесконечную линию деревьев с другой стороны. Мариан заблудилась здесь, пересекла реку и увидела себя. Дубли миров, дубли людей.

– Ты убил всю семью Мерсалта.

– Да, топором, – признал Хильдекрюгер. – Патрик Мерсалт хотел нас уничтожить, и я уничтожил его. Он хотел выдать нас в обмен на помилование. Тридцать сребреников. Он бы привел Рубеж прямо на порог. Идиот.

Когда мы приблизились к берегу, Хильдекрюгер стянул с ветки шубу и отдал мне. Сам он завернулся в армейское одеяло.

– В конце времен холодно, – сказал он. – Ты же видела. Но продолжай идти и не сворачивай с тропы. Мы можем оказаться где-то еще. В этом и опасность. Не знаю, что будет, когда появится Рубеж, если он появится, но думаю, эта граница сломается, как яичная скорлупа, и через нее проникнет ад.

Я вскарабкалась по корням дерева и наступила на бревно, обеими руками держась за веревочные перила. По такой поверхности мне было трудно передвигаться – круглый, гладкий ствол упавшего дерева Вардогер скорее походил на окаменевшее дерево, чем на уголь. Я не чувствовала, где вода намочила дерево и оно стало скользким, где не держится протез. Хильдекрюгер взобрался после меня и шел очень близко. Я двигалась мелкими и неуклюжими, детскими шажками, схватившись за веревку. Под нами грохотала река с черными быстринами.

«Ты же видела», – сказал Хильдекрюгер. На полпути температура упала, как будто мы переступили из весны в зиму. Небо налилось свинцом, воздух заполнился кружащимися снежинками и ледяной крупой. Пейзаж впереди изменился, зелень весны сменилась зимой, хлопья снега заслоняли деревья Вардогер. Я шажок за шажком пробиралась по мосту, от изморози ствол стал еще более скользким, а вокруг, словно новорожденные звезды, парили повешенные, распятые вверх ногами над рекой и вдали, среди деревьев. Они стонали, и голоса сливались в нескончаемом хоре мук.

Я упала на колено и схватилась за веревку, прижавшись к ней, чтобы ветер не снес меня в реку. Хильдекрюгер съежился под одеялом, копна рыжих волос покрылась инеем. Поляна за нашей спиной превратилась в арктическую пустыню. Я заметила проблеск оранжевого среди зелено-стальных деревьев. И закричала в ужасе.

– Я была здесь распята, – всхлипнула я, осматривая тела над рекой в поисках собственного, – я была одной из них.

Хильдекрюгер подхватил меня и помог восстановить равновесие.

– Как ты выжила? – спросил он.

Снег налип на его ресницах, а глаза увлажнились на ледяном ветру. Он держал меня, не давая упасть.

– Меня спасли, – сказала я, гадая, не увижу ли огни спускаемого квадромодуля. – Сняли и спасли. Но спасли не того человека. Смотри – вон там, вдалеке, вон она. Та женщина – это я. Настоящая я.

Хильдекрюгер оглянулся.

– Та женщина мертва. А ты здесь.

Я не знала, что такое КТН. Я прилетела из того времени, где нет Рубежа, я всего лишь вероятность, одна из вероятностей. Болевая точка в глазах расширилась и превратилась в бездну. Все вокруг меня стало бездной.

Хильдекрюгер дотащил меня до конца моста практически на себе, и когда мы сошли с поваленного дерева на снег, прижался ко мне, накинув одеяло. Он вел меня вперед. Вокруг возникали бесконечные отражения, будто в калейдоскопе, в зеркалах. Я смотрела, как мы идем по небу над рекой навстречу нам и одновременно другую сторону, и из земли, и с моста. А в глубине каждого отражения я видела проблеск оранжевого.

Хильдекрюгер подтолкнул меня вперед. Тропа у деревьев Вардогер начала изгибаться, и, несмотря на пронизывающий ледяной ветер, воздух наполнился дымом, будто мы приближаемся к огромному костру, обжигающая легкие чернота сделала небо угольным. В небо струились огненные искры.

– Быстрее, – сказал Хильдекрюгер, ведя меня по изгибающейся тропе вдоль деревьев, в дыму цвета полуночи. Вскоре вспыхнули и деревья Вардогер, они больше не были белыми, а полыхали огнем, одно за другим, как шеренга искрящих факелов, ветер сбивал оранжевые языки пламени и уносил их ввысь, словно каждое дерево – это торнадо огня, протянувшееся до небес.

– Куда ты меня ведешь? – спросила я, перекрикивая вой ветра.

– Вот он, корабль из ногтей, – сказал Хильдекрюгер, я и увидела впереди черный корпус «Либры», возвышающийся над вечным лесом, останки кораблекрушения, припорошенные снегом. В носу зияла дыра, а корма вместе с машинным залом, где находились силовая установка и Б-Л-двигатель, полыхала, выбрасывая импульсы ослепительно-голубого света, вспыхивающего и угасающего.

Мы поспешили по тропе мимо горящих деревьев, корабль разрастался в поле зрения. Я заметила надувной купол КК ВМФ, угольно-черный бастион среди наступающего снега, в нем тускло светились окна. Я хотела пойти туда, погреться в тепле, но Хильдекрюгер вернул меня на тропу.

– Там тебя убьют. Что бы я ни сказал, они тебя убьют. Они обучены убивать без лишних вопросов. Люди в том куполе – часовые. Они следят за приближением наших двойников и отстреливают их, пока те не скрылись в лесу. Я и сам много раз себя убивал.

И я увидела трупы в снежных полях вокруг корабля, бесчисленные трупы, замерзшие в разных позах, дубли экипажа «Либры». С них сняли одежду и снаряжение. Я заметила тело Хильдекрюгера, потом еще одно и еще одно.

Тропа у горящих деревьев Вардогер заканчивалась у «Либры». Мы прошли мимо корпуса, пока не добрались до трапа, ведущего в шлюз. Под шубу просачивался холод, затрудняя движения.

– Придется забраться, – сказал Хильдекрюгер, когда мы поравнялись с трапом.

Что угодно, лишь бы скрыться от этого холода, хотя руки горели, когда я дотронулась до поручней. Пока мы поднимались, корабль выпустил еще одну сферу сияния, окружившую нас. Через тело прошел статический заряд, оглушив меня, и на мгновение я увидела себя распятой, увидела себя в оранжевом скафандре, увидела себя пересекающей черную реку, увидела себя подростком рядом с Кортни Джимм, курящей сигарету у окна ее спальни. «Вы когда-нибудь видели цветок под названием „падающая звезда“?»

– Не останавливайся, – сказал Хильдекрюгер. – Это наш шанс, прямо сейчас. Давай!

С высоты трапа я посмотрела на лес. Вокруг корабля все полыхало – лесной пожар, как в преисподней, и ветер раздувал пламя, похожее на адские знамена. Я представила падение с неба «Либры», поврежденной во время мятежа, корпус охвачен огнем и мчится к Земле, как горящая гора, и терпит здесь крушение. От корабля расходились другие дорожки деревьев Вардогер, бесчисленные вереницы деревьев, похожих на горящие спички, окружали его со всех сторон, бесконечные пути, ведущие к другим вечным лесам.

Столько путей, дом с множеством комнат. Я смотрела сквозь пожар – туда, где он заканчивался, где вереница Вардогеров становилась обугленными деревьями, пепельно-белыми среди сгоревшего леса, а снег смешивался с копотью, так что горизонт посерел, а небо потемнело. Пейзаж напоминал горящее око Бога, а я стояла в черном зрачке, «Либре». Вокруг полыхал пожар, тянулись вереницы Вардогеров, а я стояла в центре охватившего весь мир урагана. Я закричала.

Хильдекрюгер потащил меня по оставшимся ступеням к шлюзу. Корпус был покрыт ржавчиной или чем-то цвета ржавчины с пятнами белого и коричневого. Нет, не ржавчиной – краской. Она покрывала шлюз и корпус вокруг него, словно толстая рыжая кожа. Хильдекрюгер повернул рукоятку, и дверь распахнулась вовнутрь.

– Входи, – почти крикнул он сквозь завывания ветра, но я колебалась, стоя перед идеальной пустотой шлюза, крýгом забвения внутри ржавчины и каких-то темных завитков на ней.

– Ногти, – сказала я, и внутри вскипело отвращение. – И кровь. – Корпус раскрасили кровью трупов, лежащих вокруг корабля, смешав ее с их ногтями и волосами. – Вы раскрасили корабль кровью.

– И содрогнулась Земля, и Нагльфар снялся с якоря, неся тела мертвых воинов, чтобы сразиться против богов.

Ногти мертвецов, корабль из ногтей мертвецов. С жены Мерсалта и его детей сняли ногти и принесли сюда. Мариан Мерсалт, мертвые дубли. Сколько еще других? На меня нахлынули мысли о числе смертей. Я как будто увидела гору, но потом вдруг поняла, что это лишь гребень волны.

Хильдекрюгер втолкнул меня в шлюз, в черный круг. Я перебралась через тени на корабль, но стоило шагнуть в него, как я поднялась в воздух, ноги оторвались от пола, тело закрутилось. Я стукнулась о потолок и оттолкнулась от него в полной невесомости. Я кружилась в свободном падении. Хильдекрюгер закрыл шлюз, мое тело, как тряпичная кукла, отрикошетило от потолка к стене и к полу, ничто не сдерживало мой полет, пока Хильдекрюгер меня не подхватил. Мы вместе поплыли дальше. В невесомости.

– Что происходит? – спросила я.

– Тише.

Мы находились рядом с машинным отделением, и вскоре я услышала двухтональное завывание аварийной тревоги.

– Это же ядерный реактор, – сказала я. – Что-то не так.

– Старший инженер пытался уничтожить корабль, но Байтак всех спас, – ответил Хильдекрюгер, его голос утонул в грохоте перестрелки. – Ну вот, – сказал он и втолкнул меня в люк, ведущий в машинное отделение, напичканное трубками и проводами. Помещение с серебристо-стальными стенами имело вогнутую форму ядерного реактора. Стоящий в отдельном отсеке Б-Л-двигатель окружали ускорители заряженных частиц. Он выглядел почти как посеребренное человеческое сердце.

Рядом с реактором парило человеческое тело, из пулевых отверстий в его животе выплескивались кровавые пузыри. Судя по нашивкам, это и был старший инженер, отвечающий за ядерный реактор и Б-Л-двигатель. Взгляд Хильдекрюгера стал совершенно безумным. Он сдернул со стены прикрепленный на липучку фонарик, и в тот же миг ядерный реактор застонал, а освещение погасло, и все вокруг погрузилось в полную тьму. По-прежнему завывала тревожная сирена, предупреждая о сбое в реакторе.

– Двигай, – рявкнул Хильдекрюгер, включая фонарик. – У нас мало времени. Байтак вернется, чтобы починить реактор, а потом появится Мерсалт, охранять проход. Мы же не хотим, чтобы он застал тебя здесь. Мы не хотим с ним драться, только не здесь.

– Скажи мне, что происходит, что это…

Но тут Хильдекрюгер меня ударил.

– Двигай, – повторил он и втолкнул меня в другой люк.

Мы плыли по коридорам, Хильдекрюгер освещал путь. Мы миновали кабинет инженеров – тесный закуток с письменным столом и шкафами у стен и на потолке. У инженеров была собственная кают-компания и переговорная со скамейкой вокруг небольшого стола. Мы пролетели мимо кабинета механика, лаборатории по обслуживанию реактора, отделения электриков и вскоре оказались в коридоре с иллюминаторами. Я выглянула в один из них, рассчитывая увидеть несущий лед ветер, бушующее пламя и пути вдоль деревьев, но вместо этого увидела звезды в бесконечной ночи.

– Где мы? Где мы? Что происходит?

Хильдекрюгер потащил меня дальше, но я приникла к иллюминатору и смотрела на корпус корабля. Прежде его покрывал слой льда, а теперь – корка кристаллов, ярко-белая и сверкающая, как будто корпус инкрустировали бриллиантами. На корме, у машинного зала, этот слой был толще, зазубренная поверхность излучала белое сияние.

– Почему это происходит?

Он стукнул меня по позвоночнику рукояткой ножа и сказал:

– Быстрее, скоро включится свет.

Он оторвал меня от иллюминатора в тот самый миг, когда тревожная сирена умолкла и снова включилось тусклое освещение. Я поняла, что мы направляемся к карцеру, и последовала за Хильдекрюгером, не в силах сопротивляться от смятения и потрясения, от страха. Мы приблизились к кабинету СУ ВМФ, все его стены были забрызганы кровью.

– Что случилось с агентами СУ ВМФ, которые были на борту? Где они?

– Они защищали командира, – ответил Хильдекрюгер.

Он открыл железную дверь карцера – на ТЕРНах карцер гораздо больше, чем на морских кораблях, потому что с самых первых полетов психиатры НАСА предупреждали – астронавт может сойти с ума в тесном пространстве. Здесь было восемь камер, поставленных одна на другую, как койки, каждая представляла собой железный ящик. Хильдекрюгер толкнул меня в пятую камеру. Я попыталась вырваться, и он меня ударил, из носа опять потекла кровь, изливаясь липким булькающим потоком, я не могла бороться с Хильдекрюгером. Он схватился за мой протез, поставил ботинок мне на грудь и дернул, ногу пронзила боль, пока я не дотянулась до нее и не отстегнула вакуумный замок.

– Не хочу, чтобы ты покончила с собой, – сказал Хильдекрюгер, – вдруг ты как-то навредишь себе этой штуковиной.

Он запер меня в камере и покинул карцер, оставив меня в полной темноте. Я парила, как зародыш, ничего не слыша и не видя, только молнией вспыхивала боль в раздробленном носу и на месте выбитых зубов. Вскоре в этой тишине я услышала звон в ушах и свист дыхания через переломанные носовые пазухи, услышала, как тихо капает на стены камеры кровь.

Потекли часы.

Я дубль. Дубль Шэннон Мосс, привезенный на «твердую землю», когда меня сняли с креста. Теперь я это поняла. Настоящей Шэннон Мосс была женщина в оранжевом скафандре, она была реальной. Я видела ее сквозь снег. И она мертва. А я здесь. Я прибыла сюда из НеБыТи без Рубежа, но я лишь призрак из той НеБыТи, и она исчезнет, даже если я буду жить, вся та вселенная исчезнет. Реальна ли я? На месте моего лица зияла пустота, овал мрака, а тело было как будто полым, набитым соломой.

Но боль была реальна, боль в разбитом лице, а еще отчаяние и страх. Однажды на борту «Уильяма Маккинли» нам с О'Коннором пришлось разбираться с астронавтом, чьи нервы не выдержали путешествия в «Глубокие воды», он ударил офицера. Мы схватили его, привели в карцер и сунули в камеру. Весь карцер был в его распоряжении, но мысль о железной клетке и одиночестве ужасала его больше, чем любое другое наказание. Он умолял нас выпустить его, хныкал как ребенок. И сейчас я думала о том астронавте, как он скреб стены.

Каким-то образом я оказалась на «Либре» и в невесомости. Я видела убитого старшего инженера, но как такое возможно? Я услышала отдаленные звуки. Мягкое постукивание, как будто кто-то барабанит пальцами по столу или крыса скребет когтями металл. Какие-то щелчки. А потом я их узнала: выстрелы из пистолетов, а за ними автоматная очередь. На корабле шел бой. Я задумалась о том, найдет ли это место ВМФ, придет ли кто-нибудь, чтобы меня спасти. А может, ФБР или отряд по спасению заложников, может, Вивиан все-таки выжила или кто-нибудь за нами следил. Потом за дверью карцера послышались крики, и все внезапно стихло.

Дверь карцера открылась, глаза пронзил поток света из щели. Я прищурилась и разглядела женщину, проскользнувшую внутрь, а потом она закрыла за собой железную дверь, снова погрузив нас в темноту. Николь, только совсем еще девчонка. Я услышала, как она двигается. Она старалась не шуметь, но тяжело дышала и плакала, и в мертвой тишине я слышала каждый всхлип. Она парила между камерами и подплыла ближе, а когда добралась до моей, я сказала:

– Николь, помоги мне.

Она вздрогнула и прошептала:

– Кто здесь?

– Я агент СУ ВМФ. Мне нужна помощь. Ты должна меня выпустить, Николь.

– Я тебя не знаю, – ответила она. – Никогда раньше тебя не видела. Почему тебя здесь заперли? Как ты сюда попала?

– Выпусти меня.

– Я не могу. Не могу.

Снова раздалась автоматная очередь, теперь громче. Потом еще одна, прямо за дверью. Пули отрикошетили от стенок коридора и двери с металлическим стаккато.

– Они все-таки это сделали, – прошептала Николь. – Поверить не могу… Они ее убили. Нет, нет…

Слова Николь потонули в слезах, она вытерла лицо руками и сказала:

– Нет, пожалуйста, пожалуйста, не надо.

– Кого они убили? – спросила я.

– Ремарк. Они убили ее, а теперь убивают всех остальных, – ответила Николь. – Ремарк и нашего техника по оружию, Хлоэ Краус. Они вдвоем забаррикадировались в кают-компании. Они погибли, их больше нет.

Это звучало знакомо, я уже это слышала, и я вспомнила признание Николь, когда мы стояли у амбара рядом с фруктовым садом.

– Но ты невиновна, Николь. Ты никого не убивала.

– Я люблю Ремарк, и они это знают, но не хочу, чтобы меня убили из-за нее. Я спряталась в комнате жизнеобеспечения, но они обыскивали каждый уголок, вот я и пришла сюда. Они убивают всех.

– Успокойся, Николь. Ты должна мне помочь. Я тебя знаю, Николь. Я знаю, что твой отец убедил Ремарк взять тебя на борт корабля. В Момбасе устроили праздник в ее честь. Когда это было? Через много лет.

– Через шестьсот восемьдесят один год, – сказала Николь. – Когда Ремарк приземлилась на «Либре», мы устроили церемонию Рохо, отмечающую быстротечность времени. Там я и встретила своего мужа. Он увидел меня с гирляндами на шее, в миндальной роще. А отец… он хотел, чтобы я выжила… Он убедил Ремарк взять меня с собой… Она тоже хотела, чтобы я выжила, она приняла меня…

– Я могу тебе помочь, Николь. Просто выпусти меня отсюда.

И снова стрельба. Николь приблизилась к решетке моей камеры.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? Я вроде со всеми здесь встречалась, но тебя впервые вижу.

– Мы знали друг друга в другом времени, – ответила я. – И были близки. Ты знала меня под именем Кортни Джимм. Мы болтали почти каждый вечер – в другом времени, в будущем. Ты рассказала мне про Кению. Рассказала про деревья, похожие на изумруды.

– Я не знаю, что делать, – сказала она.

– Выпусти меня. Я тебе помогу.

– Я не могу тебя выпустить. Они убьют тебя, если узнают, что ты была здесь. И убьют меня за то, что я тебя выпустила, за то, что с тобой говорила.

– Прошу тебя, – сказала я, но она не ответила.

Я увидела полоску света, когда она открыла дверь карцера. Николь ушла, и дверь захлопнулась.

Я осталась одна в темноте, и время растворилось. Наверное, прошло несколько часов. Время от времени я наталкивалась на липкий шарик собственной крови и приходила в отчаяние. Вдруг на корабле громыхнул глухой хлопок, так что задрожала сталь. За ним последовал еще один взрыв, гораздо громче первого. Я почуяла слабый запах дыма, едкий, как от замыкания проводки. Я закричала, зовя на помощь, испугавшись, что сгорю здесь заживо, и вскоре зажглись красные лампы – аварийное освещение – и с металлическим клацаньем зазвенел сигнал тревоги.

Корабль дернулся, по корпусу прокатился низкий стальной стон. Я услышала серию звенящих хлопков, как будто кто-то стучит сковородками и кастрюлями, а потом еще вереницу взрывов, словно сам воздух раздирали на части. Скрипела сталь, корабль дрожал. Я решила, что корпус развалится или погнется. На потолке карцера расцвели синие сферы не то жидкого огня, не то света, и я попыталась отлететь от них подальше, укрыться в углу камеры. И тут включилась гравитация, и меня впечатало в стену, потом в потолок, я перекатывалась по камере, а синие огненные сферы сплющились. Мы падали. Падали с неба. Через несколько минут корабль врежется в землю, но эти минуты казались вечностью. Меня мотало по железному ящику, пока не прижало к полу. И тут все закончилось. Мой лоб был рассечен, кровь капала с лица. По-прежнему звенел сигнал тревоги.

На некоторое время я потеряла сознание и очнулась в чистой и вязкой темноте. Я села, устроившись по возможности удобней в узкой камере, и прислушалась. Вскоре я почувствовала в груди нечто вроде растущего электрического заряда. Статика причиняла дискомфорт, отдаваясь каким-то внутренним гулом, причем нарастающим крещендо, пока волосы не встали дыбом, а по телу не прокатилась волна судорог. Напряжение стало невыносимым, я открыла рот и ощутила электрические заряды, бегущие по зубам и пальцам, похожие на синие нити накаливания. С громким щелчком вспыхнул свет, и меня пронзил электрический разряд, как удар в сердце. Гравитация снова исчезла, я снова парила в воздухе, и на корабле опять воцарилась тишина.

Где-то в глубине корабля громыхнул взрыв. Через несколько секунд я услышала, как открывается дверь карцера – скрежет металла, но никакой полоски света. Едва слышные движения. Щелкнул замок моей камеры, и дверь распахнулась. Я подплыла к задней стенке, в ужасе при мысли о том, кто вошел, боясь Хильдекрюгера. Кто-то зажал мне рот рукой.

– Ни звука, – прошептал голос. – Сейчас наш единственный шанс. У нас есть всего несколько минут, прежде чем починят освещение.

Даже когда я успокоилась и кивнула, дав это понять, рука осталась на моих губах.

– Видишь это? – прошептал голос.

Во тьме появилось фосфоресцирующее синее сияние, синее пятнышко света не больше крупинки. Я узнала его – инопланетный лепесток из амулета Николь. Мгновением спустя свет исчез. Я кивнула – да, я видела сияние.

– Следуй за светом, – велела Николь.

Она убрала руку с моих губ, и в темноте рядом со мной повис фосфоресцирующий огонек, а потом исчез. Я подняла руки, нащупала дверь камеры и, оттолкнувшись от нее, выплыла наружу. Я искала путь, прикасаясь к потолку, но быстро заблудилась в темноте и остановилась, перед глазами мелькали фиолетовые разводы, а потом через туман фальшивых цветов я различила парящий синий огонек. Я последовала за ним.

Я потеряла представление о направлениях и двигалась вдоль какой-то стены. Я вылетела из карцера в более узкий коридор. Впереди снова показался синий огонек, и я ускорилась в том направлении. Потом ударилась о стальную стену и поискала взглядом синий, но не нашла его, а затем услышала очень тихий выдох. Я посмотрела в ту сторону, наверх, и заметила над собой синий свет. Я последовала туда и проскользнула через люк. Вскоре мы оказались в коридоре с иллюминаторами, сияние наросших на корпусе призрачных кристаллов очертило контуры лица Николь, от корабля расходились вдаль сверкающие полосы. Николь была уже не подростком, с которым я разговаривала совсем недавно, она стала старше лет на десять. Она привела меня к шлюзу, через который я вошла вместе с Хильдекрюгером.

– Отдохни немного, – сказала Николь. – Восстанови дыхание. Скоро тебе придется пробежаться.

– Я не понимаю.

– Мы знаем друг друга, в другом будущем, в другое время, – сказала она. – А теперь иди. Они пойдут за тобой.

– Николь, помоги мне понять…

– У нас нет времени.

– Как… Ты стала старше.

– Ты провела в этой тюрьме несколько лет, Шэннон.

– Нет, – сказала я и чуть не рассмеялась – это все ошибка, какая-то бессмыслица. – Максимум день. Несколько часов.

– Это место, этот корабль, он как змея, кусающая себя за хвост, – сказала Николь и показала мне запястье, медный браслет с выгравированной чешуей, который она всегда носила, в виде змеи, проглотившей собственный хвост. – В детстве, в Кении, мы играли с этими браслетами – его можно снять и отдать другу.

– Браслет дружбы.

– Да, – сказала Николь. – Змея, кусающая себя за хвост.

Она сняла браслет с руки и надела холодный металл на мою, застегнув хвост змеи в ее же пасти. Браслет пришелся мне как раз по размеру. Николь показала собственное запястье. Я только что видела, как она снимает браслет-змею, но он по-прежнему был на ней, как какой-то фокус.

– Ты можешь отдать браслет другу, но он все равно остается у тебя, – объяснила она. – Они составляют пару.

– Но несколько лет, – пробормотала я с усилием. – Ты стала старше на несколько лет. Я видела тебя всего несколько часов назад, и ты была моложе.

– А ты выглядишь в точности такой, как я помню. После того как я увидела тебя здесь, я прожила двенадцать лет. Патрик мертв, его семья убита, а вчера вечером ты явилась ко мне в квартиру вместе со специальным агентом Нестором. Ты и еще одна девушка по имени Петал отследили меня по автомобильному номеру, который сохранили в гостинице «Блэкуотер».

– Нет, я не была в твоей квартире вместе с Нестором. Я вообще там не была. Нестор нашел тебя один. Это была не я.

– Но после ухода Нестора мы с тобой довольно долго проговорили. Ты заметила картину Сальвадора Дали на стене, ту, что с распятием, и призналась, что уже встречалась со мной в будущем, мы проводили вместе почти каждый вечер, это будет через много лет, – сказала Николь. – И тогда я тебя узнала. Тогда и вспомнила, что мы уже однажды встречались, но не в будущем. Я вспомнила тебя одиннадцать лет назад, во время мятежа. Вспомнила, как разговаривала с кем-то в карцере, короткую встречу, ту женщину звали Кортни Джимм. Одиннадцать лет назад ты сказала, что тебя зовут Кортни Джимм.

– Я сказала тебе, что меня зовут Кортни.

Несколько часов назад для меня, одиннадцать лет назад для нее. Последовательность событий, которые еще не произошли. Рассказ Николь был похож на восьмерку – бесконечная петля, пересекающаяся в центральной точке, когда я находилась в карцере и говорила с Николь, и она запомнила меня под именем Кортни Джимм. «Представьте, что лесной пожар, в котором сгорело это дерево, не случится еще три сотни лет или три тысячи», – сказал тогда Ньоку – мое отражение побывало в карцере задолго до того, как меня привел туда Хильдекрюгер. На меня нахлынули волны всей боли и всех печалей юности. Николь считала, что меня зовут Кортни Джимм.

– А когда корабль потерпел крушение, мы ушли через лес, по тропам вдоль деревьев, – сказала Николь. – Все мы ушли. Но Карл знал, что мы должны скрываться, пока не поймем, что делать, ведь нас будут разыскивать и приговорят к смерти за измену, если найдут, и я сказала ему…

– Сказала, что видела агента СУ ВМФ по имени Кортни Джимм, – произнесла я и зарыдала. – Ох, господи, нет… Нет… Боже мой!

Это я виновата в том, что Хильдекрюгер убил Кортни. Или ее убил Мерсалт, или Кобб, они решили, что она агент, перепутали ее со мной по ошибке. По моей ошибке.

Это я виновата в ее смерти.

– Я рассказала им о тебе. И Карл велел Мерсалту найти Кортни Джимм и убить. И он нашел ее, шестнадцатилетней…

– Нет. Нет, этого не может быть. Он ее убил? – спросила я, пока в меня вгрызалась боль утраты. – Господи, умоляю, скажи, что это неправда, что этого не было. Он убил Кортни из-за меня? Потому что я использовала ее имя? Он ее убил?

Но Николь ответила:

– Нет, она уже погибла, прежде чем он ее нашел. И Мерсалт вместе с семьей переехал в дом погибшей девочки – дом сдал ее старший брат. Патти спрашивал о девочке каждый раз, когда отдавал арендную плату, пытаясь вызнать, кто в таком случае сидел в карцере, он считал, что Кортни Джимм однажды может появиться. Но это была ты.

Мерсалт жил в доме Кортни на Крикетвуд-Корт и спрашивал о ней, потому что думал, будто она однажды станет агентом Кортни Джимм, расследующим мятеж на «Либре». Не я послужила причиной ее смерти, но пусть чувство вины за то, что я невольно сыграла роль в смерти лучшей подруги, исчезло, я погрузилась в ледяную печаль. На мгновение мне почудилось, что все на свете обнажило свою суть – цель всех ужасов, чудовищную иронию того, что детская смерть, определившая мою судьбу, сложилась в более крупный узор, доселе скрытый.

В тот миг, когда я решила, что Кортни погибла из-за того, что я использовала ее имя, мне показалось, будто на каком-то уровне все трагедии и радости – это часть более крупного замысла, который не мог постигнуть мой ограниченный разум, петля, где все действия и их последствия закольцованы. В тот миг смерть Корни приобрела ужасающий смысл, стала явственной причиной и целью. Но кусочки мозаики рассыпались. Не было никакой центральной точки, никакой причины. Кортни умерла случайно, банальной жертвой столкновения одного человеческого существа с другим. Нет никакого замысла. Вселенная не так жестока. Вселенная огромна, и ей плевать на наши желания.

– Ты появилась в моей квартире много лет спустя, показала значок и представилась как Шэннон Мосс, агент СУ ВМФ, – продолжила Николь. – Ты сказала, что через двадцать лет прилетишь в будущее, тогда мы и встретились в первый раз, в баре «Мэйриз-инн». А еще ты сказала, что мы были очень близки, были лучшими подругами. Ты много рассказывала о себе и о моей жизни…

– Я ничего тебе не рассказывала, – ответила я. – Этого никогда не было.

– И тогда я согласилась показать тебе Вардогер, тонкое пространство, но ты сказала, что я должна бежать. Велела мне скрыться, чтобы спастись, прежде чем меня арестует ФБР или найдет и убьет Хильдекрюгер. Ты сказала, что отправишься сюда, в Вардогер, и очень скоро, и я сбежала, но запомнила твои слова.

– Ты запомнила. Ты помнила, как разговаривала со мной здесь, когда была еще совсем юной, помнила встречу со мной во время мятежа, с женщиной в камере, Кортни Джимм. Это было одиннадцать лет назад. Для тебя это было одиннадцать лет назад. Я сказала, что меня зовут Кортни Джимм.

– Я хотела отплатить тебе за доброту, Шэннон. Ты велела мне бежать, спасла меня ради нашей дружбы. Ты меня не арестовала, а предупредила. И я тоже хочу тебя спасти. Кто знает? Может, через двадцать лет однажды вечером ты появишься в баре и угостишь меня коктейлем.

– Но это была не я, а кто-то другой… Я никогда не была с Нестором в твоей квартире, Николь. Никогда не советовала тебе бежать. Это была не я, Николь, а мой дубль, кто-то другой.

– Разные пути вдоль деревьев Вардогер, – сказала Николь. – Шэннон, все мы дубли.

Я выпустила воздух из легких и услышала вздох. На мгновение мне показалось, что я увидела каждую вариацию Шэннон Мосс и Николь Оньонго, как они сближаются и расстаются, бесконечные взаимодействия между нами.

– Вероятно, ты почувствовала ложный пуск Б-Л-двигателя, – сказала Николь. – Как только он стартует, то создает новый путь из деревьев, новую вселенную. Нужно сойти с корабля до нового ложного запуска, а иначе мы застрянем здесь навсегда, будем вечно вести этот разговор. Нам пора.

– Что мне делать? – спросила я.

– Прыгай.

Николь схватилась за ручку шлюза и потянула на себя, открыв люк в засасывающую пустоту. Я пыталась за что-нибудь уцепиться, но пальцы соскользнули, я задержала дыхание и шагнула к звездам, прыгнула, как самоубийца, в открытый космос. Вспыхнул солнечный свет, и я приземлилась на трапе, меня пронзили ледяные иглы зимней стужи, а над головой и вокруг полыхали деревья. Ветер сшиб меня, и я пролетела вниз несколько ступенек, прежде чем сумела удержаться. Николь была сзади и помогла мне выползти по последним ступеням на снег. Хильдекрюгер забрал мой протез, и стоять я не могла.

– Иди, – сказала она. – Я отвлеку караульных. Давай.

Николь побежала прочь и скрылась в дыму и снегу. Она погибнет. Караульные ее убьют. Я хотела бежать, но могла только ползти, толкала себя вперед двумя руками и одной ногой к деревьям Вардогер, к той тропе, которая привела меня сюда. Лед резал ладони и локти, кожа горела. Перед глазами мелькали снежинки и хлопья пепла, а в голове – образы фруктового сада, как я бегу вдоль рядов деревьев в водовороте лепестков, и в точности как в том саду, я услышала предсмертный крик, мучительный крик женщины, заглушающий ветер.

Они пойдут за тобой, предупредила Николь, и я продолжала ползти вдоль одинаковых горящих деревьев, останавливаясь перевести дыхание, только когда меня переставали держать руки. Я продвинулась не далеко, но из-за страшного холода и истощения меня клонило ко сну, хотелось просто лечь и позволить снегу погрести меня под собой. Руки тряслись, я больше не чувствовала пальцев на руках и на ногах, грудь насквозь промокла, и обледенелая кожа скользила. Волосы и ресницы покрылись колючей изморосью.

Пусть сдается кто-то другой.

И я ползла на руках и колене, чихая кровавыми соплями, но повторяла «Пусть сдается кто-то другой» и двигалась дальше, вопреки всему, пока мороз раздирал меня на части и сковывал дыхание, сердце и разум. Я думала о том, что окажусь в тепле, если сумею перебраться через реку. Я доползла до поваленного дерева над рекой. Оглянулась и увидела нагоняющего меня человека, он бежал по тропе Вардогер, еще далеко, но быстро приближался. Когда я пересекла половину моста, зима сменилась теплой весной, и я устремилась к поляне, купаясь в теплом воздухе и с одной мыслью: прячься. Ты можешь только спрятаться, тебе его не победить. Прячься, прячься.

Я проползла через поляну к лесу и укрылась за сосной, скрючившись за стволом. Я смотрела на поваленное дерево Вардогер, на мост, и ждала его. Я вся тряслась, еще не отогревшись, кожа горела и стала багрово-фиолетовой. Лед в волосах начал таять и ледяными ручейками струился по коже, и я думала, что нужно бежать дальше, но не могла пошевелиться. Беги, беги отсюда…

И тогда я увидела ее – она пересекала реку. Дубль Шэннон Мосс вылез на берег из воды. Она переплыла реку, как когда-то дубль Мариан. У нее были длинные волосы, гораздо длиннее, чем когда-либо у меня, она задержалась на берегу, чтобы их выжать. Беги! Мне хотелось сказать ей это, но я не могла произнести ни звука, голос пропал, челюсть дрожала. Мосс была в темных камуфляжных штанах и майке на бретельках. Вода не повредила ее механизированный протез, сделанный по передовым технологиям. Я гадала, кто она. Это была Шэннон Мосс, это была я, но лишь мой дубль, дубль дубля. Она искала в лесу Хильдекрюгера и, видимо, заблудилась. Она наверняка узнала сосны, поляну и реку. И она увидит меня здесь, у кромки леса. Если она посмотрит в эту сторону, то увидит меня, а она обязательно вспомнит про женщину в оранжевом скафандре. Женщина в оранжевом скафандре лежала в точности там, где я сейчас.

– Беги! – наконец завопила я. – Он идет!

Она повернулась на голос и увидела меня. Наши взгляды встретились.

– Беги, – сказала я, но было уже слишком поздно.

На мосту появился Кобб. Он стряхнул с плеч шубу и заметил Мосс на поляне. У нее не было пистолета, только черные ножны на бедре над протезом. Она вытащила нож, длинный охотничий нож, и приготовилась к драке. Кобб прицелился в нее из винтовки.

– Да брось, – сказала она. – Слабó меня одолеть?

Кобб отшвырнул винтовку и поднял кулаки, его лицо перекосила ухмылка. Мосс действовала молниеносно. Она бросилась на него по-кошачьи, протез имитировал естественные движения. Когда Мосс прыгнула и полоснула ножом, Кобб отпрянул, она промахнулась. Она врезала ему левой по подбородку и добавила локтем. Потом попыталась достать ножом его глаза, но Кобб оттолкнул ее как пушинку.

Он вел себя осторожно из-за ножа, но все же накинулся на нее и ударил в висок, оглушив. Потом Кобб ударил во второй раз, послав в нокаут. Мосс обмякла и рухнула ничком. Меня затошнило от этого зрелища. Кобб опустился над ней, прижав коленями ее плечи, и осыпал градом ударов. Они были всего в нескольких футах от меня. Я видела, как глубоко погружается в ее тело каждый удар, слышала, как кулаки перемалывают кости. Шэннон стонала и всхлипывала. Хрустели кости, а кулаки Кобба покрылись кровью, и наконец он встал и плюнул в нее.

– Сука! – заорал он. – Пошла в жопу! Ты сдохла! Сдохла наконец!

Я видела ее, видела ее изуродованное лицо, один глаз вылез и свисал сбоку. Я слышала ее дыхание и кошмарные влажные стоны. Боже мой, она была еще жива, но я сидела в укрытии и смотрела, как Кобб подобрал винтовку, прицелился и выстрелил. Брызнул розовый туман.

Из моих глаз хлынули слезы. Меня трясло. Я увидела собственную смерть, но взмолилась: «Не смотри в эту сторону, не смотри». Кобб обогнул труп, но потом отошел подальше и сел на берегу.

Пора.

Он смотрел на реку, переводя дыхание. Его плечи ходили ходуном. Появятся ли остальные? И сколько их еще?

А теперь – беги.

Я перекатилась из-за дерева и тихо поползла, как можно бесшумней, пробираясь по ковру иголок и дрожа, как когда ползла вдоль деревьев Вардогер, но теперь лес вокруг изменился. Я нашла ложе сухого ручья и двинулась по нему к поляне, где Нестор убил Вивиан. Сейчас поляна была пуста.

Я выползла с нее вниз, к дороге, и рухнула на обочине. Только на следующее утро рядом остановился джип егеря. Водитель помог мне забраться на заднее сиденье и вызвал по рации подмогу. Я помню «Скорую», помню, как меня доставили к воротам аэродрома в Ошене. Флотский хирург вправил мой нос, как сумел, но когда Кобб избил меня у дерева Вардогер, то раздробил кости и повредил хрящ. Без пластической хирургии мой нос будет похож на бесформенный кусок оконной замазки. Стоматолог извлек осколки сломанных зубов, опасаясь инфекции, и оставил с левой стороны огромный провал. Я посмотрела на себя в зеркало, но не узнала эту женщину.

Часть пятая

1997

Но где же прошлогодний снег?

Франсуа Вийон, «Баллада о дамах былых времен»

Глава 1

Дубль, иллюзия.

Женщина в оранжевом, женщина из реки, женщина на кресте. Техники КК ВМФ вытащили Мосс из рубки, когда она приземлилась на аэродроме Аполло-Сусек – она всего лишь сон, ворвавшийся в реальность. Внутривенные вливания и лекарства.

Мне не дают умереть.

Вошедший в палату О'Коннор вздрогнул, увидев искалеченную Мосс.

– Мне сказали, что твои травмы похожи на результат автомобильной аварии, – сказал он, осматривая ее бесформенный нос, беззубую челюсть и опущенное веко – возможно, все это никогда не удастся вернуть в прежний вид. О'Коннор прикоснулся к ее лицу, как отец к израненной дочери. – Шэннон, мне так жаль. Мне жаль, что так случилось.

– Все как раньше, – сказала Мосс, вспоминая, как О'Коннор вот так же стоял у ее постели, извиняясь за почерневшие пальцы ног и зловонную гангрену на лодыжке.

Я – дубль. Но Мосс не могла признаться ему в этом, пока не могла. Она боялась того, как отреагирует О'Коннор. Ей не нужны были его жалость и сожаления, но она боялась, что забота и дружелюбие улетучатся, стоит ему узнать, что она призрак из НеБыТи, вернулась из вселенной, исчезнувшей, как только ее сняли с креста. Ей хотелось сказать: «Я не существую», но Мосс боялась, что он лишь разочарованно вздохнет от этого откровения, как человек, который не знает, как совладать с надоедливым ребенком. Мосс боялась, что он бросит ее в больнице в одиночестве.

– Я нашла их, – сказала она. – Нашла «Либру».

– Рассказывай.

Путь из деревьев, зима Рубежа, Мосс вспоминала потерпевший крушение корабль в синих языках пламени, но в каком-то тумане, в полусне. Как когда видишь нечто, чего не может постигнуть твой разум. А ее разум отвергал увиденное. «Где-то у них осталась моя нога», – подумала Мосс, вспоминая образец V-R17 – рассеченный, запечатанный и отправленный на склад.

– Давай я начну с того, в чем уверена. Рубеж – не неизбежность, он не неминуем. Но, думаю, вероятность его появления на «твердой земле» настолько велика, что он выглядит неминуемым. Я прилетела из будущего без Рубежа. Его можно избежать.

– Объясни.

– Хильдекрюгер считает, что это КК ВМФ привезло Рубеж на «твердую землю» и что к этому приведут определенные события. Он называл эти события «цепочкой», цепочкой информации, которая даст возможность КК ВМФ снова найти планету, открытую «Либрой». КК ВМФ привезет домой Рубеж.

– Такого не может быть, Шэннон.

– Все убийства, атаки, которые они планировали, химическое оружие… Они пытались разорвать цепочку, не позволить КК ВМФ привезти Рубеж на «твердую землю». Пытались ослабить нашу решимость выходить в «Глубокие воды». Именно КК ВМФ – причина катастрофы, КК ВМФ привез Рубеж.

– Ты же не можешь прислушиваться к яду этого человека, – сказал О'Коннор.

– Думаю, Патрик Мерсалт собирался продать флоту информацию о местонахождении Эсперансы, о том, откуда берутся КТН, или о том, где «Либра». Он хотел получить защиту, зная, что иначе Хильдекрюгер его убьет. Хотел получить новые документы. У Мерсалта был адвокат, Карла Дерр.

Она вздрогнула от сомнений. Карла Дерр должна умереть, и доктор Питер Дрисколл должен умереть. Хильдекрюгер считает, что все должны умереть, все физики из исследовательской лаборатории ВМФ, которые однажды создадут «Фейзал системс», и все астронавты, побывавшие в «Глубоких водах», все те храбрые мальчики, чья кровь отравлена КТН. Все.

Я защищаю невинных.

– Что насчет адвоката? – спросил О'Коннор.

– Она невиновна, – ответила Мосс и ощутила на плечах вес лавины будущего.

Допустит ли Мосс смерть адвоката или спасет ее, любое решение будет неверным – последние бессмысленные ходы в игре. На Мосс накатила усталость, ей хотелось спрятаться, укрыться под одеялом, как ребенок прячется от воображаемых страхов. Но мысли не давали успокоиться, она гадала, что произойдет, если спасти адвоката. Ускорит ли это обнаружение флотом Эсперансы? Адвокат выживет и продаст информацию Мерсалта. Нет, нет, думала Мосс, это образ мыслей Хильдекрюгера, а она другая. Она защищает невинных.

– Адвокат Карла Дерр, – сказала она. – Это с ней встречался Патрик Мерсалт, она хочет обменять его секреты на программу по защите свидетелей и деньги. Но она не понимает последствий того, во что вляпалась. Хильдекрюгер или один из его последователей убьет ее двадцать четвертого марта в кафетерии торгового центра «Тайсонс» из-за того, что она встречалась с Мерсалтом. Они считают ее частью цепочки. Стрелок воспользуется оружием-дублем, «береттой-М9», вероятно, снятой с мертвого дубля астронавта с «Либры», идентичной той, из которой стреляли в гостинице «Блэкуотер», и найденной в доме Торгерсена.

– До двадцать четвертого осталось три дня.

– Я хочу запросить ордер, – сказала Мосс. – Мы можем спасти ей жизнь.

– Можем обосновать ордер спасением ее жизни. Я займусь бумагами. Задержим ее за обладание засекреченной информацией и по подозрению, что Мерсалт говорил с ней о «Глубоких водах» или «Либре». Допросим ее и узнаем, что собирался продать Мерсалт. Это убережет ее и после двадцать четвертого. Я позвоню в полицию округа Фэрфакс, попрошу ее задержать. Если они не сумеют ее найти, мы вмешаемся прямо на месте, в «Тайсонс». Мы разыщем Карлу Дерр. А теперь расскажи о «Либре». Ты знаешь, где корабль?

Огненное око Бога с черным зрачком.

– «Либра» застряла внутри Вардогера, – сказала Мосс. Огненная воронка, из которой расходятся пути ко всем вариантам сущего. – Не знаю, как это объяснить. Внутри Вардогера прямо из дерева расходятся пути. Ты видел это дерево. «Либра» внутри, как и Рубеж, в определенном смысле какая-то часть Рубежа. Это как карманная вселенная, вроде другого времени, а может, время там вообще не существует. Ньоку говорил, что тонкие пространства находятся вне времени.

– Отряд «морских котиков» обыскал местность у Красного ручья, – сказал О'Коннор, – но коммандер Брюннер не нашел ничего похожего на твое описание.

– В него можно проникнуть, – ответила Мосс, вспоминая, как заблудилась в тонком пространстве, как легко сбилась с пути в лесу. – Но есть одна тонкость. Я не знаю, какой путь ведет к «Либре». И ты должен кое-что увидеть в компьютере «Сизой голубки», сообщение, которое записал сам для себя. Вардогер опасен, если собьешься с пути, но Хильдекрюгер использует дерево как врата.

Отражения, копии, вселенные, открывающиеся в сосновом лесу. Мосс мучила себя этими мыслями, лежа на кровати после ухода О'Коннора, закрывала глаза и видела огненный вихрь, разбегающийся от «Либры», словно бесконечные лучи Черного солнца, как выискивающий ее горящий глаз. Я – дубль, настоящей была женщина в оранжевом скафандре. Женщина в оранжевом скафандре – это Шэннон Мосс. И она мертва. А ты здесь. Все становилось зыбким – ее тело, кровать, капающее в вены лекарство, больница, база флота, весь мир – все становилось похожим на оберточную бумагу, которую можно сорвать, но под ней оказывается лишь пустота. Мосс всматривалась в себя и ничего не видела. Ей казалось, что она может впиться ногтями в кожу и вскрыть грудную клетку, но оттуда выплеснется лишь тьма.

Мосс была слишком взбудоражена и не могла заснуть, в сумятице мыслей она смотрела, как тикают минуты между двумя и тремя часами ночи. Подушка казалась слишком теплой и комковатой, но еще более назойливыми были фантомные подергивания и судороги в отсутствующей ноге. Эти ощущения периодически появлялись и раньше, но особенно досаждали Мосс в стрессовых ситуациях. Лежа на твердом больничном матрасе и глядя в потолок, она чувствовала первый разрез хирурга, чувствовала боль в кости, в том месте, где ей пытались отнять ногу ниже колена.

Мосс знала, что ступни и лодыжки больше нет, она не чувствовала ступню, но ей казалось, что остальная часть ноги на месте. Она словно могла потрогать левое колено, только там ничего не было. Только одеяло и простыни. Мучительные судороги поднимались к бедру, и даже взгляд на отсутствующую ногу не помогал. Зеркальная терапия обычно приносила облегчение, и утром Мосс попросила медсестер найти длинное зеркало, не меньше ноги длиной. Ей принесли зеркало с двери шкафчика. Мосс откинулась на постели и закрепила один край зеркала в паху, а потом посмотрела на отражение. Две ноги вместо одной. Простой трюк, вроде не должен работать, но работает, ее мозг считал, что у нее две ноги. Она согнула пальцы на ноге и колено, а затем почесала правую ногу, и фантомные судороги прошли.

Медсестры ее любили, но слишком нянчились, вечно спрашивали, не нужна ли ей помощь с ходунками или инвалидным креслом, может ли она самостоятельно одеться или сходить в туалет. Мосс с отвращением воспринимала всякий намек на беспомощность и то, что ее суть определяет отсутствие ноги. Дубль она или нет, но может сходить в туалет самостоятельно. Она вспоминала всех язвительных женщин в группе поддержки, проклинающих всех и каждого, наполненных ненавистью и презрением ко всякому, кто замечал их инвалидность. Мосс открывалась только перед такими полными сарказма людьми, впрыскивая в себя их желчь как топливо, но огрызалась на медсестер, пусть и несправедливо, когда они предлагали помочь ей добраться до кафетерия и поужинать. Она знала, что это несправедливо, но ярость перехлестывала даже отчаяние. Дубль. Я не существую, я дубль. Подвижность была необходимостью, обеспечивала независимость.

– Мне нужен мой протезист из Питтсбурга, – сказала Мосс медсестре. – Лаура. Она есть в моем деле. Мне она нужна.

За годы Мосс привыкла к Лауре, из гражданских медиков Мосс постоянно посещала только ее. Лаура изучила тело Мосс даже лучше, чем она сама. Лаура знала, как выглядит ее культя, знала, какой тип обмотки предпочитает Мосс, степень чувствительности ее кожи, в каком месте находятся костные выступы, тип тела и куда придется основной вес.

Мосс регулярно посещала союз протезистов в Питтсбурге для отладки протеза. Лососевые стены и серый ковер в здании союза напоминали кабинет стоматолога, если не учитывать прилегающую мастерскую с грудой гипсовых слепков, пластиковых конечностей и оборудованием для резки и полировки, листами углеродного волокна и анатомическими моделями рук и ног. Лаура знала об особом положении Мосс и подстраивалась под него – она прошла все проверки, подписала соглашение о конфиденциальности и мгновенно приезжала на аэродром Аполло-Сусек, если требовалось починить или переделать протез.

– Как ты? – спросила Лаура на следующее утро, когда Мосс приехала в смотровую на инвалидном кресле. – Это все, что мне нужно знать. Скажи мне, что у тебя все в порядке.

Ее беспорядочные каштановые кудри были собраны в хвост, а глаза оценивали произошедшие с Мосс перемены – съехавший набок нос, худобу, отсутствие зубов.

– Все нормально, – ответила Мосс.

За болтовней о «Секретных материалах» Лаура подготовила культю Мосс и подобрала обмотку. Учитывая, что бедро существенно усохло, Мосс придется компенсировать уменьшение объема дополнительной набивкой гильзы протеза. Лаура помассировала ей ногу, чтобы снять напряжение, но только теперь Мосс поняла, насколько отощала культя по сравнению с правым бедром, съежилась, как будто осталась одна кость.

– Моя нога… она такая маленькая. Это нормально?

– А что ты чувствуешь?

– Вроде ничего особенного.

– Значит, все нормально, – сказала Лаура, оборачивая ее ногу полиэтиленом поверх обмотки и разглаживая все складки и морщинки.

Она измерила бедро желтой рулеткой и твердым металлическим нутромером, а потом обернула пропитанными алебастром бинтами. Пальцы Лауры двигались уверенно, прилаживая слепок, и обращались с ногой Мосс без лишней деликатности.

– Я договорюсь с протезистами из «Будена», чтобы дали воспользоваться их мастерской, – сказала Лаура и сняла с бедра Мосс застывший гипс – слепок для изготовления пустотелой гильзы из углеволокна в форме ее культи.

– Мне нужен новый протез, такой же.

– Раньше чем через полгода такую модель не достать, – ответила Лаура. – Могу предложить 3R60.

3R60 компании «Отто Бок» – это сгибающийся протез, безопасный, но механический.

– Вот черт, – ругнулась Мосс.

Без компьютерного сочленения придется заново учиться ходить, как когда пересаживаешься с автоматической коробки передач на ручную.

– Я его привезу, но если хочешь «Силег», то больше его не теряй.

– Знаю, знаю…

– А кроме того, 3R60 – хороший протез, – сказала Лаура. – Ты потеряешь в двигательной активности, которую имела с «Силег», но будешь ходить. Я привезу его сегодня после обеда, примеришь. Я его подработаю, и уже завтра ты сможешь ходить.

– А потом ты отправишься на пляж? – спросила Мосс.

– А ты думала, я ехала в такую даль, только чтоб на тебя посмотреть?

* * *

Бедро Мосс обтягивала новая гильза протеза, но она не привыкла двигаться на 3R60, коленное сочленение качалось на пружине, да и весил металлический протез немало. Ее походка изменилась, по пути от столика в кафетерии к эскалатору Мосс заметно прихрамывала. Она перегнулась через перила и осмотрела обширный нижний этаж торгового центра «Тайсонс». Она знала, как была одета Дерр в НеБыТи, и решила, что и сегодня на встречу с доктором Питером Дрисколлом адвокат наденет тот же синий костюм.

Мосс изучила покупателей на этаже, разглядывая их головы, плечи и сумки, и хотя Карлу Дерр с морковно-оранжевыми кудрями и в синем костюме обнаружить было бы легко, Мосс ее не увидела. Она вернулась за стол, который выбрала потому, что оттуда была хорошо видна бургерная «Пять парней». Каждый шаг она делала осторожно, чтобы механическое колено успело защелкнуться, когда она переносила вес на эту ногу, и расстегнуться, когда нужно было шагнуть.

– Пока ни слуху ни духу, – произнесла Мосс в прикрепленный к лацкану микрофон.

– Еще рано, – отозвался через наушники О'Коннор.

Но было вовсе не рано, уже больше трех, почти половина четвертого, а Карлу Дерр застрелили примерно в три сорок.

– А стрелок? – спросила Мосс.

Белый мужчина в черном камуфляже – вот и все, что Мосс знала об убийце Дерр, но в точности как и синий костюм адвоката, мужчину в черном камуфляже легко было заметить. По приказу О'Коннора патрульные машины округа Фэрфакс осматривали парковку, в торговом центре расставили дополнительные полицейские патрули в штатском у каждого входа.

– Пока нет, – раздался голос Ньоку в наушнике.

Ньоку вместе с другим специальным агентом СУ ВМФ сидел в кафетерии, а О'Коннор – этажом ниже, у подножия эскалатора.

Мосс представляла, как все случится: кто-нибудь засечет Дерр и арестует ее. Или, если никто не заметит ее вовремя, Мосс сама увидит, как адвокат поднимается по эскалатору в кафетерий. Или один из патрульных увидит стрелка, может, самого Хильдекрюгера, – полиции дали приказ арестовать любого с такими приметами, любого мужчину в черном камуфляже.

Перед прилавком «Пяти парней» выстроилась небольшая очередь. Мосс пыталась вспомнить, купила ли Карла Дерр гамбургер перед тем, как ее убили. В голове вспыхнуло изображение возможной сцены убийства: тело Дерр распростерлось перед прилавком с гамбургерами, пол залит кровью, несколько выстрелов в голову и спину. Карле Дерр пришлось бы подождать своей очереди, прежде чем получить заказ, а застрелить ее должны всего через несколько минут. Мосс озиралась по кафетерию, пытаясь засечь человека в черном камуфляже, хоть кого-нибудь подозрительного, но видела только стайки девочек-подростков, матерей с колясками и мужчин среднего возраста с покупками жен.

Миновала половина четвертого, и в пятом часу в наушнике раздался голос О'Коннора:

– Мы сворачиваемся.

Ордер СУ ВМФ для предотвращения преступления действовал только в ограниченный интервал времени и лишь в определенных обстоятельствах, чтобы защитить конституционные права граждан, еще не совершивших преступлений, за которые их арестовывают. Адвокат Карла Дерр так и не появилась. Что произошло? Может, присутствие полиции спугнуло стрелка, но как объяснить, что Дерр не пришла на встречу за гамбургерами с доктором Дрисколлом?

Дерр не пришла, Дрисколл не пришел, стрелок не пришел. Что-то изменилось по сравнению с тем будущим, которое видела Мосс, но это могло быть что угодно – спущенная шина, несварение желудка, Дерр испугалась встречаться с Дрисколлом или уже мертва. Мосс терпеть не могла попусту тратить чье-то время, но провалы, подобные этому, были обычным делом с ордерами для предотвращения преступлений. Она участвовала во множестве операций, когда обстоятельства изменились по сравнению с ожидаемым будущим и ничего так и не произошло. Сведения, которые привели к неудачной операции, сообщила Мосс, а значит, теперь предстояло много бумажной волокиты, но что существенней, придется угощать всех причастных выпивкой, как заведено, когда предсказания не сбываются.

На следующее утро Мосс проснулась рано, взбудораженная перед предстоящим опросом у адмирала Эннсли. Она надела угольно-серый костюм и шелковую блузку и отправилась в штаб-квартиру СУ ВМФ загодя, чтобы пройтись по своим записям о НеБыТи и запросу о выдаче ордера. Однако за несколько минут до начала встречи О'Коннор принес ей чашку кофе и сообщил, что опрос переносится.

– Несколько минут назад звонил Эннсли, – сказал он.

В некотором роде облегчение – избавиться от пристальных взглядов набившихся в комнату людей, некоторые будут перешептываться по поводу ее вида, по поводу того, насколько ее внешность отличается от прежней.

– Тебе придется написать рапорт, – сказал О'Коннор, – и тебя наверняка еще вызовут, но теперь этим займется флот. Не всеми деталями расследования, но тонким пространством и «Либрой». И Карлой Дерр. Теперь это дело военных. Наша часть закончена.

– Понятно.

Конечно, она знала, что когда схватят Хильдекрюгера, Кобба или остальных, их будут держать в военных тюрьмах и судить военным трибуналом. Ее вызовут в качестве свидетеля обвинения, но в этом расследовании ее роль закончена. Хотя, если военные взяли расследование в свои руки до каких-либо арестов, то работа закончена только наполовину, и это неприятно.

– А что насчет Карлы Дерр? – спросила Мосс. – Ею занялись флотские или она мертва? Мы с ней разминулись?

– Она вполне себе жива, – ответил О'Коннор. – Когда ты вернулась, в тот же вечер я поговорил с адмиралом Эннсли, рассказал твою теорию насчет Рубежа и что ты узнала в той НеБыТи. Он загорелся мыслью найти Дерр. А сегодня утром позвонил и сказал, что флотские ее уже арестовали. Когда мы ждали ее в «Тайсонсе», она уже была под арестом. Так что ты спасла ей жизнь, Шэннон. Но она выскользнула из наших рук.

– Где она была?

– В отеле, – сказал О'Коннор. – Флотские уставили всю парковку военными грузовиками и снесли дверь ее номера – операцией занимался столичный спецназ. Все было кончено за пятнадцать минут. Кто-то из подчиненных адмирала несколько часов ее допрашивал, а потом отпустил. СУ ВМФ участия не принимало, только военные.

– Все смерти, которые мы видели, – произнесла Мосс так, будто из нее выпустили весь воздух, – все убийства, в том числе детей Мерсалта, – все вело к ней. А нам так и не выпала возможность с ней поговорить. Флотские допрашивали ее несколько часов и отпустили, а нам даже не дали шанса. Как насчет ФБР?

– Вечером я встречаюсь с директором Бюро. Как и мы, они занимаются расследованием дела о лаборатории химоружия, которую мы обнаружили в Бакханноне. Терроризм, убийства. Сам черт не разберет, к чьей юрисдикции относится дело. Мы будем копаться в нем годами.

Мосс проработала с О'Коннором до конца дня, разбирая свои записи, чтобы послать адмиралу в Далгрен. О'Коннор обратил внимание, какой усталой она выглядит.

– Отдохни немного, – предложил он.

– Пожалуй, поеду домой, – сказала Мосс.

– Похороны Уильяма Брока назначены на завтрашнее утро. В Питтсбурге. Если хочешь, можешь представлять там нашу контору.

Мосс вымоталась. Смерть Брока была как будто в другой жизни.

– Конечно, – отозвалась она.

* * *

В питтсбургском соборе святого Павла собралось больше тысячи полицейских в форме, со всех ближайших городов. Пока к собору подъезжали лимузины членов семьи, вдоль Пятой авеню выстроилась по стойке «смирно» целая шеренга. Внутри толпились друзья и коллеги, но Мосс сразу прошла к свободному месту на задней скамье, а не стала пожимать руки людям, которых смутно знала по встречам на месте преступлений. Завернутый в американский флаг гроб Брока стоял у алтаря.

Во время проповеди Мосс заметила Нестора, он сидел ближе к передним рядам, с рукой на перевязи. Наверное, он выискивал ее, гадал, пришла ли она и где сидит, возможно, хотел сесть рядом, ведь Мосс стала жертвой того же взрыва, что унес жизнь Брока. Но при мысли о Несторе она вспоминала, как он застрелил Вивиан в лесу, и предпочитала его избегать, хотя и несправедливо судить человека по тому, чего он никогда не делал.

Директор ФБР и министр юстиции обменялись парой слов, директор отдал жене Брока награду – мемориальную звезду ФБР – и объявил, что специальный агент Уильям Брок погиб, исполняя долг, и его имя выгравируют в Зале славы ФБР. Рашонда Брок и две ее дочери покинули церемонию горюющими, но гордыми. Мосс подождала, пока в передних рядах станет свободней, люди выходили по центральному проходу. Нестор посмотрел в ее сторону, но взгляд скользнул мимо. Она решила, что, наверное, в таком виде он просто ее не узнал.

Мосс выскользнула из боковой двери в тихий дворик, чтобы не наткнуться на паперти на Нестора или еще кого-нибудь из знакомых. На Пятой авеню собрался мотокортеж. Из церкви катафалк сопровождали мотоциклы питтсбургской полиции с мигающими фарами, за ними следовала длинная вереница полицейских машин. Они направлялись к аэропорту, откуда гроб отправят в Техас, в семейное захоронение.

В тот вечер Мосс навестила мать. Вечный образ матери, сидящей в одиночестве на кухне под единственной горящей лампочкой, копающейся в конвертах с вырезками из «Ридерз дайджест», пока весь дом погружен в темноту. Раньше Мосс гадала, такой ли будет ей вспоминаться мать после смерти, но теперь Рубеж лишит ее даже этого. После прощания с Броком она позвонила матери и сказала, что заедет, постаравшись подготовить ее к своему виду. По телефону она сказала, что попала в автомобильную аварию, но все будет хорошо. Когда мать ее увидела, она поднялась из-за кухонного стола.

– Дай на тебя взглянуть, – сказала она, поворачивая подбородок дочери к свету. – Кем бы он ни был, бросай его.

Мосс вздохнула.

– Я же объяснила, как это случилось. Я была в машине агентства, и тут грузовик выехал на красный свет…

– Они никогда не останавливаются. Поверь, – сказала мать, пристально уставившись ей в глаза. – Такие уж они и всегда такими будут. Он все в тебе разрушит, заберет все хорошее. Ты заслуживаешь большего.

– Говорю же, все совсем не так…

– Сбереги то, что имеешь, даже если тебе кажется, что потеряешь все, чего так хотела.

Путешествуя в НеБыТи, Мосс старела, даже если здесь время не двигалось, и за многие годы неумолимо приближалась к возрасту собственной матери. Поскольку та забеременела совсем юной, в семнадцать, Мосс иногда думала, что в конце концов сравняется с ней в возрасте или даже станет старше. Но когда та изучала лицо Мосс под горячим светом кухонной лампы, Мосс чувствовала себя ребенком. Они заказали пиццу и устроились перед телевизором. Мать приглушила свет в гостиной, и в резком голубом мерцании телевизора Мосс смотрела на фотографию отца в белой флотской форме, улыбающегося до конца времен. Они смотрели новости, мать курила одну за другой. Новости о похоронах Брока сменились репортажем о религиозной секте в Калифорнии, где в результате массового самоубийства погибли тридцать девять человек.

– Да это же… Ты об этом слышала? – спросила мать.

– Нет.

– Они приняли чертову комету за космический корабль и решили покончить с собой. Думали, что если убьют себя, то инопланетяне их телепортируют, как в «Звездном пути». Все были в одинаковых кроссовках. Смотри, показывают одно из тел. Взгляни на кроссовки.

Тело было завернуто в темный брезент, видны только черно-белые кроссовки, совершенно новые, купленные по случаю смерти.

Они посмотрели «Беверли-Хиллс 90210» и «Нас пятеро», любимые сериалы ее матери, но мысли Мосс бродили где-то у деревьев Вардогер, по бесконечным путям – к Ремарк, отдающей приказ экипажу уничтожить корабль и совершить массовое самоубийство, как сделали члены секты «Врата рая», поскольку она считала, что если команда умрет, то и неправильное будущее погибнет вместе с ней. К началу местной программы новостей мать Мосс уже дремала в кресле, не выпуская из одной руки бокал с виски, а из другой – тлеющую сигарету. Мосс представила пожар в доме, гадая, в скольких НеБыТях сигарета падала на пол и загорался ковер. Мосс принесла пепельницу – глиняного монстра, которого она слепила для матери еще в школе, и затушила сигарету.

Она ждала, что в новостях расскажут подробности про самоубийства в секте «Врата рая», хотела услышать о космическом корабле, за который эти люди приняли комету Хейла-Боппа, но вместо этого в новостях рассказывали про другие события в космосе. Толпы людей стояли на полях, холмах и крышах, уставившись в ночное небо. Некоторые говорили, что вернулась Вифлеемская звезда – она висела на востоке. Кто-то утверждал, что звезда указывает путь в Вифлеем, другие думали, что она предрекает второе пришествие Христа, хотя выступающие в новостях астрономы предлагали другие объяснения.

Это еще одна комета, заявил один, время от времени появляющаяся на видимом небосклоне, летящая по непредсказуемой петляющей траектории, Вифлеемская звезда и комета Хейла-Боппа – как две серебристые близняшки. Другие утверждали, что это сверкающее небесное явление – скорее всего, далекая сверхновая, свет величественно погибшей миллиарды лет назад звезды достиг Земли только сейчас. Но слезы наполнили глаза Мосс и покатились по щекам. Она открыла боковую дверь, вышла наружу и посмотрела на восток. На улице уже столпились люди, они подняли головы, заслоняя глаза. На небе сияла звезда, невероятно яркая, похожая на ночное солнце, окутывающее Землю холодным светом, смывающее все цвета и углубляющее тени.

Луна потускнела, как и другие звезды, как и комета Хейла-Боппа, чье серебристое пятно висело на небе в последние недели. Свет был ярче, чем когда-либо видела Мосс, и становился еще ярче. Он нес смерть всему, что она знала. Появилась Белая дыра. Пришел Рубеж.

Зазвонил телефон, и Мосс посмотрела на номер: О'Коннор.

– Мы еще живы, – сказала она.

– У нас много дел.

Глава 2

Она ехала в Виргинию под сиянием Белой дыры, ослепительного диска, окруженного ночным гало. Было четыре утра, но люди собирались на лужайках у домов и на тротуарах, и все смотрели на восток, а неестественный свет отражался на их лицах, как в кинотеатре. На заре взошло бледное солнце, но небо осталось ненормально серым, температура упала, и вскоре Мосс пришлось включить дворники из-за кружащегося в воздухе снега.

По радио говорили о пророчествах Вифлеемской звезды, провозглашали второе пришествие Христа – в тот миг, когда появилась Белая дыра, в Пуэрто-Рико родился ребенок, названный Иисусом, и его уже объявили предвестником конца времен. По всей Земле царила зима, снег сыпал даже над песчаными пустынями Африки. Сообщалось о самоубийцах на улицах Манхэттена, Лос-Анджелеса и Лондона, копирующих смерти членов секты «Врата рая» – тела завернуты в простыни. Было и несколько случаев ограблений обувных магазинов, крали черно-белые кроссовки, как у сектантов.

Так все и закончится. Никакой паники или беспорядков. Пока что не появилось сообщений о повешенных или о толпах бегунов, пока еще не появилось, хотя, прибыв в Вирджинию-Бич, где немногочисленные снегоуборочные машины сыпали соль и сгребали с дорог слякоть, Мосс узнала, что на пляже собралась толпа, люди размахивали руками, как будто делая гимнастику, а потом вошли в океан и утонули.

Когда Мосс прибыла к воротам аэродрома в Ошене, все занимались операцией «Сайгон». Семьи президента и вице-президента должны были прилететь сюда на вертолете и сесть на «Орел». Шаттл «баклан», который доставит их к кораблю, уже стоял наготове. Остальной необходимый персонал погрузится на станции Черная долина на ТЕРН шестого отряда, корабль «Джеймс Гарфилд». Бойцы КК ВМФ оповещали гражданских, избранных для эвакуации, выигравших в пораженной коррупцией лотерее жизни и смерти. Предполагалось, чтобы выбор делался на основе генетики и умений – критерии выработали политики и ученые, посовещавшись с военными, чтобы увеличить надежды на возрождение человечества. По пути на базу Мосс увидела взлетающего над Атлантикой «баклана». О'Коннора она обнаружила в офисе СУ ВМФ.

– У нас новое место преступления, – сказал он.

Последний «баклан» увезет сотрудников СУ ВМФ и КК ВМФ, занимающихся операцией «Сайгон» в эти оставшиеся часы. Мосс была готова к тому, что не попадет на борт. Теперь, когда сияла Белая дыра, когда КТН проникали в каждого человека и вскоре сметут сознание, словно пары эфира, она знала, что будет бороться с Рубежом, пока он не сметет и ее сознание. Все эти годы Мосс работала в СУ ВМФ не ради того, чтобы спастись самой, обеспечив себе место на борту покидающего Землю корабля, она хотела помочь людям, защитить невинных, а сейчас, перед лицом уничтожения, все были невинны. Мосс вытащила желтый блокнот и приготовила ручку.

– Расскажи, что у нас есть, – попросила она.

– Появление Белой дыры совпадает с запуском «баклана» «Оникс», – сказал О'Коннор. – Б-Л-двигатель был запущен вчера вечером, в десять пятьдесят три по восточному времени, именно в эту минуту и появилась Белая дыра.

– Белую Дыру привез корабль флота, – покачала головой Мосс. – Кто?

– Корабль зарегистрирован как частный. Черная долина сообщает, что два дня назад «Оникс» реквизирован сенатором Кертисом Крейгом Чарли.

– Чарли – председатель комитета по вооруженным силам, – сказала Мосс.

– Он близок к адмиралу Эннсли.

– Значит, «Оникс» отправился в «Глубокие воды» и вернулся с Белой дырой на хвосте. Она следовала за «Ониксом» в линиях Казимира. Но почему «Оникс» – это место преступления?

– Потому что все на борту мертвы, – ответил О'Коннор. – Возможно, механическая поломка, но нужно это выяснить. Запуск Б-Л-двигателя был успешным, но Черная долина засекла аварийный сигнал с «Оникса». Мы первыми проникнем на корабль, но нужно торопиться. КК ВМФ заберут у нас «Оникс» для эвакуации, но они хотят, чтобы мы разобрались в случившемся и не опасен ли корабль для пассажиров.

В течение часа «Сизую голубку» подготовили к взлету, она осталась одним из немногих «бакланов», не перевозящим пассажиров к массивным ТЕРНам. Мосс подрулила на взлетную площадку к другим «бакланам», гадая, насколько быстро проявит себя Рубеж. Она взлетела, прорезав густые, плюющиеся снегом тучи, тянущиеся далеко вверх. Все на Земле превращались в живых мертвецов. Она представляла распятия, представляла стремящихся к морю бегунов. «Сизая голубка» оторвалась от земли, и когда Мосс оказалась в главном отсеке, Земля больше не выглядела нежно-голубой и хрупкой, она превратилась в белую планету, бельмо на слепом глазу.

* * *

«Оникс» был кораблем класса «баклан», таким же, как «Сизая голубка». Выглядел он как зеркально-гладкий кусок черного стекла, почти неотличимый от окружающей ночи, если бы не серебристые панели на крыльях и некоторые секции корпуса, отражающие сияние Белой дыры и тусклый свет ненужной Луны. Компьютер «Сизой голубки» подвел ее к «Ониксу», к месту преступления. Одетая в оливковый скафандр с эмблемой СУ ВМФ, Мосс проверяла камеру и пленку. «Сизая голубка» трижды пискнула, оповещая, что приблизилась к кораблю и вращается синхронно с ним. Мосс застегнула шлем и вплыла в трубу шлюза.

Шлюз «Оникса» находился всего в двадцати пяти футах, но между кораблями лежал открытый космос. «Оникс» и «Сизая голубка» вращались вместе, как части двойной звезды. Неподвижный шлюз «Оникса» находился прямо перед Мосс. Она схватилась за стальные поручни и постаралась подавить головокружение, возникшее при мысли о том, что придется переместиться с одного корабля на другой. «Боже мой, – подумала она, – когда доходит до прогулки в открытом космосе, я становлюсь обычной девчонкой из Канонсберга». Мосс видела, как выполняют маневр десантники, перепрыгивая с корабля на корабль бесчисленное число раз, они просто отрывались от одного шлюза и плыли, иногда даже не привязанными, через промежуток между кораблями, словно перескакивали через лужу на тротуаре. Мосс привязала конец страховки к «Сизой голубке» и потянула, проверяя надежность.

Мосс шагнула в космос, как младенец на пуповине, кровь наполнилась адреналином. И вскоре она дотронулась до громады «Оникса», схватилась за шлюз и подтянулась.

– «Оникс», говорит Шэннон Мосс. Открой шлюз.

Замок с щелчком открылся. Мосс набросила канат на шлюз «Оникса», соединив корабли, а потом распахнула люк и залезла внутрь. Она подождала, пока на «Ониксе» загорится зеленый огонек герметизации, и полетела в глубь корабля по темной трубе шлюза, путь освещал лишь шлемный фонарик. Она охнула, увидев тела в главном салоне – двенадцать человек, совершенно голые, парили в неосвещенном безвоздушном пространстве, как айсберги под темной водой. Фонарик высвечивал плавающие среди тел шарики крови, некоторые размером с кулак – жидкие сферы, наполненные закрученными в узор красными тромбоцитами и желтой плазмой, похожие на творение стеклодува.

– «Оникс», включи освещение.

Корабль высветил жутких мертвецов и парящую кровь. Мосс поразило, что тела выглядят так, будто мертвы всего несколько минут, но потом она сообразила, что в отсутствие кислорода не происходит разложение. Они могли не измениться и за годы.

Мосс решила, что они перебили друг друга, это было очевидно. На телах виднелись порезы и другие раны, свидетельствующие о насилии. У некоторых были сломаны кости, у одной жертвы осколки берцовой кости порвали кожу. Вдоль позвоночника одного мужчины тянулся длинный разрез, а у другого над сердцем было несколько колотых ран. Мосс посчитала раны: кто-то пырнул этого человека по меньшей мере раз тридцать, пронзив сердце и легкие. Это как описывать место преступления, которое положили в ящик и встряхнули, подумалось ей. Она узнала сенатора Чарли, его тело висело под потолком, нога запуталась в проводке. Живот был распорот, и кишки растеклись по потолку длинными щупальцами, как алый кальмар. Мосс сделала несколько фотографий. Мелкие капельки крови висели вокруг, словно замерзший ливень, тонкий туман окрасил скафандр, пока Мосс перемещалась по кораблю, делая снимки. Периодически ей приходилось вытирать кровь с объектива.

Она измерила расстояние между телами, делая заметки карандашом в прикрепленном к скафандру блокноте. Потом привязала тела к потолку и стенам, чтобы они не перемещались. Отвратительная работенка, но, несмотря на невесомость, масса тела оставалась той же, что и на Земле, и трупы могли придавить или покалечить, как падающие обломки, если случайно на них натолкнуться.

Так где же орудия убийства? И Мосс начала находить самодельное оружие – привязанные к трубе осколки зеркала, куски раздробленных щитков от шлема, прикрепленные к перчаткам скафандра. Она складывала эти предметы в пластиковый мешок для улик. Они воспользовались и обычными ножами из кают-компании, ножницами, и некоторые раны покойников указывали на то, что их задушили или забили до смерти, когда под рукой не оказалось оружия.

У астронавтов имелось огнестрельное оружие, но Мосс не видела никаких следов его применения. Ни в одном теле она не нашла пулевых отверстий. В ее голове крутился образ произошедшего здесь, и она закрыла глаза, чтобы взять себя в руки. Раньше на местах преступлений она позволяла себе очистить организм, выплеснуть из себя все, чтобы потом сосредоточиться на работе, но здесь, в шлеме на голове, это была бы катастрофа. Мосс подождала, пока не успокоятся нервы и не утихнут рвотные позывы. Глубоко вдохнула. Среди всех этих тел у нее началась клаустрофобия, со всех сторон ее окружал «Оникс». Мосс открыла глаза.

Судя по записям бортового компьютера, систему жизнеобеспечения отключили вручную. Мосс оценила размер повреждений, которые нанесли друг другу эти люди – настоящая мясорубка. Она представила, как какой-то еще не обезумевший астронавт выключает систему жизнеобеспечения, только чтобы остановить бойню. А может, он отключил ее, чтобы прикончить кого-нибудь одним щелчком. Экипаж «Тауруса», первого корабля КК ВМФ, встретившегося с Рубежом, постигла такая же судьба – внезапная вспышка насилия, а Николь рассказывала, что на Эсперансе они убивали друг друга на ледяных берегах, пока «морские котики», Кобб и Мерсалт, не помогли выжившим вновь обрести разум.

Три часа Мосс обследовала основной отсек, прежде чем переместиться дальше. Она нашла в камбузе тело капитана с ножом в спине. Его рот еще был наполнен пищей – то ли он оторвался от убийств, чтобы поужинать, то ли погиб первым, кто-то застиг его за едой. Мосс обнаружила еще одно тело, втиснутое в туалет, его губы были вырезаны, обнажая зубы. Отвлекшись на гротескное лицо, Мосс не опознала труп, пока не начала его фотографировать.

Дрисколл. Доктор Питер Дрисколл, ученый, явившийся к ней в виде симулятора. Мосс узнала седой пушок его волос. Из-за отсутствия губ можно было почти подумать, что он широко ухмыляется, темные глаза были распахнуты, брови подняты, словно он тоже очень удивлен случившимся. Сенатор Чарли, доктор Питер Дрисколл – Мосс догадалась о том, что за компания собралась на «Ониксе». Она ожидала найти на корабле и других будущих основателей «Фейзал системс», инженеров и физиков из исследовательской лаборатории ВМФ, если кто-нибудь вообще соберется опознать тела. Труп адмирала Эннсли плавал ничком у пола, как придонная рыба. Мосс перевернула тело и увидела, что лицо тоже исполосовано.

Она опознала еще одно тело около кают – тучное женское с вывернутой плотью. Карлу Дерр выпотрошили, разрезав от шеи к животу. Умирая, она сунула руки в дыру на груди, пытаясь себя разорвать. Она как будто хотела продемонстрировать ребра и внутренние органы, некоторые из которых плавали неподалеку.

Мы спасли тебе жизнь, и как ты с ней поступила?

ВМФ арестовал Карлу Дерр в номере отеля и допросил. Она продала секреты Патрика Мерсалта адмиралу Эннсли. Сколько денег получила Дерр, какие еще подарки, не считая путешествия в «Глубокие воды»? Информация, которую она продала, привела вот к этому.

И тут в голову Мосс закралась невольная мысль.

Цепочка информации: от Патрика Мерсалта к его адвокату, Карле Дерр, от Дерр – к адмиралу Эннсли, доктору Питеру Дрисколлу и сенатору Чарли. А Хильдекрюгер разрывал цепочку. Но я спасла эту женщину. Нужно было дать ей умереть. Мысль была отталкивающей, но когда Мосс смотрела на изувеченное тело адвоката, на нее обрушился весь вес собственного решения сохранить этой женщине жизнь, когда в больнице Мосс сказала О'Коннору, что еще не поздно помешать убийству. А надо было позволить Хильдекрюгеру ее убить, теперь Мосс понимала это со всей ясностью. Что значит одна жизнь против всех жизней? Хильдекрюгер был прав, убийство Дерр разорвало бы цепочку, не позволило бы КК ВМФ найти Эсперансу хотя бы еще несколько лет.

Это моя вина.

– Нет! – вскричала Мосс.

Позволить Дерр умереть было бы неправильно, неверным ответом. В окружении распотрошенных трупов она погрузилась в мысли о неотвратимости. Всю свою карьеру Мосс жила с мыслью о том, что Рубеж приближается, но теперь стала думать о том, что все это произошло из-за нее, ведь именно ее карьера в СУ ВМФ привела к расследованию дела Мерсалта, и каждая найденная улика, каждое решение, включая решение помешать убийству адвоката Карлы Дерр, давали возможность КК ВМФ найти Эсперансу все раньше и раньше. Это я уничтожила мир, думала она, глядя на мертвецов вокруг, но их глаза не предлагали утешения. Она чувствовала себя загнанной в ловушку, запутавшейся в паутине, а на нее смотрел глаз паучихи – Белой дыры.

Пусть сдается кто-то другой. Ее маленькая мантра звучала нелепо в этой жуткой обстановке, одна мысль о которой вызывала головокружение, приступы безумия. Но когда это чувство проходило, Мосс становилась собранной и решительной.

Это место преступления. И нужно найти кое-какие ответы.

Что рассказал адвокату Мерсалт?

Эта информация должна быть где-то здесь, но где? Корабли класса «баклан» снабжены личными отсеками размером чуть больше гроба, индивидуальными местами для сна. Но большинство астронавтов предпочитали привязывать спальные мешки где-нибудь в главном отсеке, чтобы не втискиваться в эти саркофаги, и потому гражданские обычно использовали свои каюты в качестве шкафчиков для личных вещей. На борту «Оникса» находилось двадцать человек. Мосс проверила каждую каюту в поисках каюты Дерр.

– Ну вот, – сказала она, открывая бордовую дорожную сумку с монограммой К.Д.

Нижнее белье, сложенный спортивный костюм, чулки, лосьон для кожи и очки. Она нашла роман Стивена Кинга в мягкой обложке и конверт, скрепленный металлическим зажимом. Мосс открыла конверт и пролистала бумаги, разлинованные листы из пружинного блокнота с истрепанными перфорированными краями. Грубые карандашные наброски. Что это? На одном Мосс узнала дерево Вардогер. Там была фотокопия карты, красными чернилами отмечены Красный ручей, тонкое пространство и примерный путь к нужному месту. Потом она обнаружила написанные от руки заметки:

Это обман зрения, деревья не всегда увидишь с первого раза, если вообще увидишь. Байтак считает, что для этого в крови должны быть КТН, потому что некоторым людям не удается туда добраться, но, думаю, дело не в этом – просто проклятая штуковина открывается в момент ложного запуска двигателя. Как увидишь деревья, иди вдоль них, но когда пересечешь реку, не сходи с пути. Тебе этого захочется, там всегда так, но стоит сойти с пути, и уже не спасешься.

На следующем листке был чертеж «Либры», выполненный черными чернилами, а на носу – синие окружности, видимо, синее пламя Б-Л-двигателя.

Деревья приведут тебя к «Либре». Там ты увидишь другие линии Вардогер. Если пойдешь по ним, то окажешься в других мирах, похожих на твой, но немного других. Х. помечает пути, по которым мы ходим, и мы запоминаем. Он устанавливает на путях пирамидки. Там много путей.

Мосс пролистала страницы. Карта Бакханнона, химическая лаборатория отмечена красным.

Идею для создания мощной лаборатории в Маунт-Сионе стоимостью в миллионы долларов Х. взял у японской религиозной секты. Там есть сад, в который переехала мать Джареда, она присматривала там за всем. Х. и Джаред хотели воссоздать японскую газовую атаку, с тем же веществом. Тестирование проводили в Бакханноне.

Были там и другие чертежи – несколько геометрических форм, семиконечные звезды, Черное солнце с похожими на пути Вардогер спицами и нарисованная от руки карта с названием «Эсперанса», с расположением лагеря и некоторыми элементами топографии. Мосс узнала фьорды и океаны из описания Николь. А еще карта звездного неба с расположением тусклой двойной звезды и планеты, которую открыла «Либра». Мосс нашла длинное письмо:

Дорогая Дерр!

Если однажды я появлюсь с требованием моей доли денег, значит, соглашение по-прежнему в силе, но сейчас для меня уже поздновато (ха-ха), так что используй эту инфу, как пожелаешь. Николь сказала, что сегодня вечером придет Х. Как же мерзко, что она меня сдала, но хотя бы призналась, дала мне фору. Ее любви хватило хотя бы на это. О тебе не знает НИКТО, даже Николь, так что не волнуйся, тебе ничто не грозит. Пора перейти к главному. То есть где Крюгер, где Эсперанса, где «Либра» и то особое дерево, Вардогер, как я и обещал. Я знаю, ты не веришь большинству из того, что я тебе рассказал, но сегодня ты наконец поймешь, что мне и правда грозит опасность, а потому будь осторожна. Я был с Х. с самого начала всего этого дерьма, потому что хотел ЖИТЬ. Я хотел жить, вот и все. Но не могу смириться со всеми этими убийствами.

Я видел, как он заживо сжег человека кислотой, и просто не мог с этим смириться. Иногда я жалею, что не помог Ремарк устроить черную дыру, каскадный отказ двигателя, чтобы всех нас уничтожить. Слишком поздно, слишком поздно для всего. Я не получу ни денег, ни амнистии, зато ты сможешь продать эту информацию флоту или ФБР, набить себе карманы и остановить этого человека. Он хочет убить всех. Крюгер ходил по всем путям. Он поклоняется смерти, как другие поклоняются Христу. Он ей молится. Вырывает у людей ногти и обращается с ними как со священными реликвиями. Скоро он будет в моем доме, а там осталась моя семья, я обрек свою семью на убой, чтобы получить немного времени, положить эти записи в депозитную ячейку для тебя и самому убраться в безопасное место. Тебе может показаться жестоким, что я обрек семью на смерть, только есть кое-что, чему ты не поверишь, хотя это правда: к счастью, жизнь – это всего лишь сон.

Неважно, что произойдет с моей семьей сегодня, я найду другую. Я пройду по пути Вардогер в другое место и время, где жена будет ждать меня дома, целая и невредимая. Здесь они умрут, но будут живы в другом месте. Там моя жена будет моложе, а Мариан – совсем еще ребенком, снова пятилетней, я увижу, как она растет, увижу, как появляются на свет мои младшие. Дерр, мы просто тени, выходящие из леса, тени, пересекающие реку.

Когда Мариан еще была маленькой, я укачивал ее и читал одно старое стихотворение:

И был так красив тот корабль, что их нес,

Ну просто не верят глаза,

И люди думали – это мир грез,

Им снятся те паруса.

А сейчас я смотрю на часы и понимаю, что моя семья уже погибла или умирает. Я оплакиваю своих детей, но знаю, что они еще будут жить. Я брошу эти записи в твой ящик, а потом отправлюсь в одно тихое местечко, где я иногда ночую и размышляю. Я буду думать о той моей семье, что была здесь, и готовиться к встрече с новой. Ты больше никогда меня не увидишь.

Мер.

Патрик Мерсалт считал, что сбежит через Вардогер, пройдет путь и начнет новую жизнь в другой НеБыТи. Но его убили в гостинице «Блэкуотер», прежде чем он успел сбежать.

Мариан будет совсем еще ребенком… Но как такое возможно? Ведь никто не может вернуться в прошлое, разве не так?

Рубеж последовал за «Либрой», но «Либра» застряла в узле пространства-времени, вне времен. Однако «Оникс» вернулся на «твердую землю». Экипаж «Оникса» сбросил одежду, потому что все они были заражены КТН. Мосс вспомнила, как горела ее кожа. За несколько минут до распятия появилось это чувство – пылающей кожи. Она разделась, несмотря на зимний ветер, и оказалась распята.

– «Оникс», вызови аэродром Аполло-Сусек.

Она услышала звуковой сигнал «команда не выполнена». Мосс нашла бортовой компьютер и прочитала: ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН.

– Перезагрузись. Вызови аэродром Аполло-Сусек.

…ВСЕ КАНАЛЫ ЗАДЕЙСТВОВАНЫ ДЛЯ ОПЕРАЦИИ «САЙГОН».

Она выругалась.

– «Оникс», перезагрузись. Пошли сигнал тревоги. Соедини меня с аэродромом Аполло-Сусек или с Черной долиной.

… ВСЕ КАНАЛЫ ЗАДЕЙСТВОВАНЫ ДЛЯ ОПЕРАЦИИ «САЙГОН».

– Вот дрянь.

Тела в отсеке зашевелились, когда Мосс метнулась мимо них. Они как будто танцевали, шутовской балет в морге. Мосс покинула каюты, исследовала камбуз и кают-компанию. Она нашла застывший в невесомости американский флаг, приколотый кнопками к полу. На потолке стояла видеокамера на штативе. Мосс проверила камеру и нашла ленту, удивившись – неужели эти люди снимали, как убивают друг друга? Она сунула видеокассету в проигрыватель и нашла кнопку включения. На экране показалось лицо сенатора Чарли, он был в синей футболке и шортах цвета хаки, носки натянуты до колен. За его плечами фоном висел американский флаг. Мосс миллион раз видела сенатора по телевизору, но сейчас он выглядел гораздо моложе, глаза горели детским восторгом, как будто он цирковой наездник в невесомости.

– Дорогие соотечественники! Я побывал в путешествии длиною в жизнь, в тысячу жизней, – сказал он, а потом женский голос где-то за камерой попросил начать сначала. Сенатор откашлялся, натянул натренированную улыбку и сказал: – Я побывал в путешествии длиною в жизнь. Другие соотечественники! То есть дорогие соотечественники…

– Продолжайте, – произнесла женщина. – Потом отредактируем.

– Дорогие соотечественники, двадцать шестого марта 1997 года группа людей на борту корабля «Оникс» отправилась в путешествие длиною в жизнь, в тысячу жизней. Мы преодолели дистанцию, о которой когда-то лишь мечтали. Нет больше последней границы, все дистанции обширного космического пространства нам подвластны… Стой-стой, попробую еще раз.

– Вы дважды сказали «дистанция», – отметила женщина за кадром. – Можно попробовать с телесуфлером.

– Нет, – ответил сенатор Чарли. – Я хочу, чтобы это выглядело естественно.

– Давайте порепетируем часть насчет Величия, – предложила женщина.

– Хорошо, – откликнулся сенатор. Он улыбнулся в камеру и продолжил: – Мы открыли планету, полную чудес, удивительных материалов, прекрасной фауны и немыслимого – жизни. Да, жизни. Мои глаза вновь открылись при виде чуда божественного сотворения, а разум открылся всему этому великолепию. Как христиане и американцы мы назвали планету Величие.

– Пожалуй, слишком пафосно. Ой, стойте, – сказала женщина.

Изображение с сенатором расплылось, но вместо него появилось новое. Кто-то снимал вид из иллюминаторов корабля – далекую Землю, изогнутую сферу планеты, только она была покрыта белым льдом и черными маслянистыми океанами, изъедена кратерами и неровными шрамами гор. Над дугой горизонта поднималась огромная Луна, золотистый гигант. Изображение сменилось помехами.

– Шэннон? – послышалось в наушниках.

От внезапного звука она вздрогнула.

– Шэннон, это ты? Все в порядке? – спросил О'Коннор. – Я получил сигнал тревоги.

– Я… я нашла здесь кое-что важное, – ответила она дрожащим голосом.

– У меня есть для тебя инструкции по эвакуации, действовать нужно немедленно. Тебя назначили на ТЕРН пятого отряда, «Кансер». Не возвращайся домой, Шэннон…

– Выслушай меня. «Оникс» прилетел на Эсперансу, он…

– Я понимаю. Но уже поздно. Как только доберешься до «Кансера», поставь «Оникс» на автопилот к аэродрому Аполло-Сусек. Нам нужны корабли для эвакуации, каждый корабль. Флот забрал «Сизую голубку». Они забрали все корабли, но нужны еще.

– Ответ может находиться здесь, на «Ониксе», – сказала Мосс. – Нам нужно больше времени.

– Слишком поздно. Уже появились повешенные и бегуны. Повсюду люди смотрят в небо, и их рты наполнены серебром. Горят леса, и валит снег. Слишком поздно, Шэннон. Слишком поздно.

Мосс нырнула в проход нижней палубы и пролетела через люк к штурвалу. Она думала о Ремарк. Они убили капитана «Оникса». Рубка «Оникса» была такой же, как и на «Сизой голубке»: усиленное стекло над головой и два летных кресла посреди моря панелей управления, кнопок и переключателей. Мосс подумала о матери. О «Кансере». Вдалеке уменьшался ее корабль, «Сизая голубка», оборвав канат.

– «Оникс» ты получил новые указания?

…СТЫКОВКА С «КАНСЕРОМ», КУРС К АЭРОДРОМУ В ОШЕНЕ НА АВТОПИЛОТЕ.

– «Оникс», можешь отменить этот приказ?

…НЕТ. ВСЕ РЕСУРСЫ РЕКВИЗИРОВАНЫ ДЛЯ ОПЕРАЦИИ «САЙГОН».

– «Оникс», можешь отменить приказ состыковаться с «Кансером», если полетишь в Ошену?

…ДА.

ТЕРНЫ будут загружены под завязку. Три сотни душ. Мосс думала о «Кансере», старом корабле, где однажды произошла поломка уплотнительных колец, так что пришлось их ремонтировать. Мы будем похожи на крыс, думала Мосс, которым некуда бежать, нет гавани, нет ничего, только один прыжок вслепую за другим, в дальние НеБыТи и неизвестные галактики, мы будем обыскивать пустынные звездные системы и бесплодные планеты в поисках места посадки, пока не закончится провизия или не сломается система очистки воды. Все на борту перебьют друг друга, будут есть друг друга и пить, но в конце концов все умрут от голода и жажды, или закончится кислород. Так или иначе, все умрут.

В ее баллоне оставалось кислорода всего на несколько часов.

– «Оникс», включи систему жизнеобеспечения. И отмени стыковку с «Кансером». Следуй в Ошену.

Импульсивный приказ, но Мосс ощущала бремя вины за то, что именно ее действия привели сюда Рубеж. Она считала, что заслужила смерть, а не спасение. Отталкиваясь от висящих рук и ног трупов, она словно плыла сквозь моток водорослей. Дрисколл остался в туалете – без губ, с зубастой улыбкой. Мосс не хотела на него смотреть. Не хотела смотреть и на обнаженное сердце Дерр. Мосс прикрыла американским флагом люк на верхнюю палубу, чтобы при циркуляции воздуха кровь осталась там. Когда уровень кислорода на «Ониксе» достиг нормальной отметки, Мосс сняла шлем. Она ожидала почувствовать запах разложения, но ничего такого не было.

Она не стала выключать освещение. По пути на Землю она пыталась поспать, но тело было слишком напряжено, а разум наполнен страхом. В голове мелькали образы. Повешенные, бегуны, Нестор, спрашивающий, верит ли она в воскрешение тел. Нет, бога нет, таков естественный порядок. Мосс воображала змею, извивающуюся в невесомости космоса, пока она не сворачивалась, заглатывая собственный хвост; стайку серебристых рыб, плывущих вместе. Ньоку в Тихом океане, опускающий руки в водное тонкое пространство и чувствующий в них рыбину, а потом она выскальзывала…

Мосс едва успела слегка задремать, как проснулась от падения на пол. Все вокруг, что не было привязано, звенело и сталкивалось, видеокамера разлетелась на кусочки. Бум, бум, бум – грохотали привязанные к стенам и полу трупы. Земная гравитация. Мосс поспешила в кресло пилота и пристегнулась, думая о крушении «Либры» за мгновение до ложного запуска Б-Л-двигателя. Той долгой бессонной ночью «Либра» загорелась и упала. Стекло в рубке «Оникса» потемнело, затеняя пятно огня, корабль горел в атмосфере, как головка спички, которой чиркнули о коробок. Они убили Ремарк, вспомнила Мосс. В одном из узлов пространства-времени Брандта-Ломонако ставриды попадали в петлю Геделя. Мосс думала о «Либре», о той путаной ночи в карцере, о мятеже и кораблекрушении после него. В письме Мерсалта адвокату говорилось о попытке Ремарк устроить каскадный отказ двигателя, чтобы всех уничтожить. Черную дыру.

– Я могу сделать то, что не удалось Ремарк, – сказала Мосс, и все кусочки мозаики сложились в единую картину, стоило произнести это вслух.

Николь говорила, что Ремарк приказала устроить массовое самоубийство. Если вся команда «Либры» исчезнет, то планета Эсперанса останется неизвестной.

– Боже мой, – произнесла Мосс вслух, ни к кому не обращаясь. – «Либра» – это ставрида. Я могу сделать то, чего не сумела Ремарк.

Но что с того? Что случится, если она сумеет уничтожить «Либру», если устроит каскадный отказ двигателя?

Мосс привели в этот мир, когда сняли с креста над рекой. Все ошибаются, когда верят в собственное существование, так ей когда-то сказали. «Падающая звезда» в цветении. Патрик Мерсалт считал, что пройдет по пути Вардогер обратно в прошлое, где Мариан будет еще маленькой. Если он мог вернуться в прошлое…

Тогда где «твердая земля»? Она не здесь, не в 1997-м.

1997 год – это НеБыТь «Либры». Если Мосс запустит каскадный отказ, если корабль «Либра» исчезнет, то где будет истинная «твердая земля»? Мосс представила тонкое пространство, где царит Рубеж, представила, как Рубеж добирается до «Либры», представила Белую дыру, следующую за кораблем в линиях Казимира до точки запуска, до «твердой земли». Мариан будет пять лет. Спасая Мосс из карцера, Николь сказала, что прошло одиннадцать лет.

Возбуждение поднималось в ней, как пузырьки в бокале шампанского. Если «Либра» исчезнет, то исчезнет и эта НеБыТь, все исчезнет. Корабли КК ВМФ по-прежнему будут прочесывать вселенную и далекое будущее, по-прежнему отправляться в «Глубокие воды», но «Либра» из их будущего исчезнет. Эсперанса останется неоткрытой. Останется вероятность, что планету откроет какой-нибудь другой корабль, и Рубеж все равно возникнет, но всего лишь вероятность. Но будут и другие варианты. «Твердая земля» – это день запуска «Либры», до того как на «Либре» включили Б-Л-двигатель.

Седьмое ноября 1985 года.

– Кортни, – сказала Мосс.

«Оникс» прорезал белую пургу, под вихрями ветра перекатывался серый океан. Корабль заскользил по обледенелой взлетной полосе Аполло-Сусека. Люди хлынули через загородки на поле и бросились вслед за «бакланом», пока он выруливал, так отчаянно хотели сбежать, что наплевали на риск попасть под колеса. Мосс увидела тела на снегу. Она находилась еще далеко от ангара, но тут желтый грузовик размером с автобус перегородил ей путь и ринулся навстречу. «Что ты вытворяешь?» – подумала она, когда грузовик развернуло на скользкой поверхности. Это была машина для антиобледенительной обработки, ее ковш и шланг бешено раскачивались. Машина вильнула в сторону, потом обратно и врезалась в переднее шасси «Оникса».

– Какого хрена? – рявкнула Мосс.

Теперь «Оникс» застрял вместе с грузовиком. Может, столкновение произошло из-за льда, может, грузовик просто скользил, но несколько человек уже с криками бросились к «баклану». Появились и другие – семьи, военные. Они окружили «Оникс», пытаясь взобраться в него. Хотели попасть внутрь. Хотели спастись, захватить корабль.

Мосс откинула фонарь кабины как раз в ту секунду, когда до нее добрался первый человек. Он вскарабкался по развалинам желтого грузовика, его глаза были совершенно безумны.

– Возьмите меня, возьмите!

– Залезай, – сказала Мосс, выбираясь из кабины, чтобы освободить ему путь и избежать этой толпы. Она перелезла на подвесной трап «баклана», но стоило ей спуститься на несколько перекладин, как ее стащили чьи-то руки и отбросили на бетон. На «Оникс» залезли как минимум десяток человек, и подбегали новые. Они толпились вокруг корабля, пытаясь найти вход. Еще один «баклан», «Ландыш», промчался мимо и взмыл в воздух, расшвыривая тела вдоль взлетной полосы. Эти люди обезумели, поняла Мосс. Она обернулась обратно к «Ониксу» и увидела, как люди выкидывают из него мертвецов, лишний балласт.

– Шэннон!

Мосс услышала его. О'Коннор. Он стоял рядом с Ньоку, ветер задувал между ними снежные вихри. О'Коннор помахал ей, но Мосс потеряла их из виду в снежном буране, за толпой, бегущей на взлетные полосы в надежде на появление другого «баклана». Мосс пробилась сквозь толпу к зданию. В залах было тихо по сравнению с грохотом снаружи. Она стянула тяжелый скафандр, оставшись в одном белье. Повсюду валялся багаж, отброшенный в безумном порыве сесть на корабль и сбежать. Она нашла спортивный костюм и летную куртку с нашивкой эскадрона «Черный лев» – двухвостый лев в окружении звезд. Она оделась.

Флот в основном покинул базу. Улицы были пусты, повсюду громоздились сугробы. Мосс смахнула со своего пикапа слой снега шириной в ладонь, двигатель чихнул и завелся. На покинутый аэродром через распахнутые ворота устремились новые люди, городские улицы были занесены снегом, но остались проезжими. Мосс всегда казалось, что во время подобного катаклизма возникнут гигантские пробки, но дороги были пусты, не считая нескольких покинутых машин на обочине. Все умирали дома или замерзали во льду. На шоссе оказалось еще несколько машин, фары выглядели тусклыми огоньками в пурге.

На обочине стояли четверо и пялились на Белую дыру, неподвижные, словно парализованные, рты широко открыты, челюсть свисает, как будто ее оттянули. Их рты были набиты серебром, словно они наглотались ртути. Серебро текло по их щекам и шеям. Первую группу бегунов Мосс увидела только на выезде из города, человек тридцать или около того, голые и босые, несмотря на ледяной ветер.

Она воображала бегунов чем-то смешным, пусть это и абсурдно, но теперь их вид ее напугал. Они бежали отчаянно, не думая о ранах и ссадинах, лица исказились в припадке безумия, некоторые люди кричали. Они бежали так, будто спасаются от роя жалящих насекомых, и скрылись в лесу у шоссе. Мосс знала, что они будут бежать, пока не развалятся на части. Если окажутся на берегу, то забегут в воду и утонут. Она вела машину безрассудно, колеса прокручивались на обледенелой дороге, машину заносило. Мосс охватила паника. Она прилетела зря, совершенно зря, лучше бы она пришвартовалась к «Кансеру» и была бы среди своих, далеко отсюда, покинула бы умирающую Землю в поисках нового пристанища где-то в бескрайнем космосе.

Когда она вошла в лес, уже опустился вечер, сияние Белой дыры подсвечивало снежные вихри, и сосны купались в серебре. Лес национального парка Мононгахила будет поглощен огнем, как и все леса, пожар уже занялся с появлением Белой дыры, и Мосс видела его проблески в глубине леса – не то блуждающие огни, не то призрачная факельная процессия. Поднимающийся к Вардогеру проселок стал непроезжим. Мосс выбралась из машины и пошла пешком. Она тут же съехала вниз по сугробу, пока не ухватилась за дерево, и так, от ветки к ветке, втянула себя вверх, словно по натянутым на подъеме канатам. В любую секунду кожа начнет гореть, кровь заполнят КТН, ты скинешь одежду и побежишь, присоединишься к стае, а может, поднимешься в воздух…

Она, покачиваясь, вышла на поляну, где когда-то Нестор застрелил Вивиан, где когда-то нашли кости Мариан, где нашли дубль Мариан. Лес горел. Мосс с трудом дышала, ледяной воздух и дым обжигали легкие. Все тело болело.

– Ох, господи, – выдохнула она с колотящимся после подъема сердцем, но продолжила пробираться между густыми соснами, проваливаясь в снег. Потом Мосс нашла сухое русло, по которому когда-то шел Нестор, неглубокое ложе ручья. Где-то здесь должны быть пирамидки, только теперь их занесло снегом. Она услышала журчание воды и поспешила на звук вниз по склону. Там стоял обледеневший армейский грузовик. Район еще не огородили, как планировали до начала эвакуации. Рядом валялась брошенная тяжелая техника. Некоторые деревья срубили и сложили бревна.

Снег не изменил белое дерево Вардогер. Мосс погладила кору, похожую на холодную сталь. Она опустилась на колени в надежде, что дерево откроет путь, умножится, покажет дорогу, но ничего не произошло. Ветер ерошил тсуги со звуком шаркающей по бетону метлы. Здесь Нестор оставил ее умирать. В одном из вариантов будущего он предал ее и оставил здесь. Что стало с Нестором? Она представила его распятым, висящим вниз головой в лесу других распятых, но это казалось ей слишком жестоким, несмотря на его будущую жестокость. Мосс предпочла вспоминать его тело в ту первую ночь, серебристое в лунном свете, и созвездие веснушек над сердцем. Ее переполняла печаль.

Она постояла, отошла от дерева и вернулась.

По-прежнему только одно дерево.

Нет.

Мерсалт писал про обман зрения. Путь существует, но может остаться невидимым – или зависит от КТН в крови, или открывается при запуске Б-Л-двигателя. В любом случае невозможно сказать, когда дерево превратится в бесконечный путь, ведущий к «Либре», если вообще превратится. «Уже поздно», – сказал тогда Нестор. Что мне делать? Мосс завыла в ярости и отчаянии. Что мне делать? Время шло, ее оглушали снег и безжалостный ветер, она съежилась под курткой, думая о КТН в воздухе. Они уже во мне. Уже насыщают мою кровь.

Неужели я умру здесь? Мосс гадала, наступит ли смерть, пока она ждет появления пути. Не такая жуткая, как от КТН, а естественная смерть от страшного холода. Кожаная летная куртка, которую Мосс нашла на аэродроме, была на шерстяной подкладке, но через нее просачивался мороз, а волосы заледенели, когда она окунула лицо поглубже в воротник. Мосс подняла руки и подышала на пальцы, но кожу покалывало, а вскоре она совсем потеряет чувствительность.

Иди. Шевелись. Не дай крови застояться.

Сумерки сгущались. Мосс пошла на поляну, к реке, и вернулась к белому дереву. Когда она проходила мимо него, местность вокруг изменилась. Брошенный армейский грузовик исчез вместе с поваленными деревьями. Сосны подросли и загустели, Мосс раздвигала ветви в надежде увидеть бесконечные пути, но вместо этого вышла к тому же белому дереву. Или… наверное, это другое дерево.

Она поняла, что находится в тонком пространстве, но путей вдоль деревьев, по которым вел ее Хильдекрюгер, здесь не было, только мрачный лес, ветки и сучья, и царапающие ее иголки. Мосс снова приблизилась к белому дереву, и хотя знала, что застряла в этом месте в точности так же, как тогда, перед собственным распятием, она запаниковала и заблудилась. Она пробилась сквозь густую хвою и вышла на поляну, к бурлящей черной реке, но оказалась на другом берегу, испытав то же чувство, которое описывали О'Коннор и Ньоку, когда оказались здесь. Мосс увидела белое дерево на другом берегу, но она и пришла от него. Оно должно быть за спиной.

Мариан пересекла реку, как и я вместе с Хильдекрюгером. Но пути вдоль деревьев так и не появились, как и дерево-мостик. Дубль Шэннон Мосс выбрался из реки, вспомнила она, а потом Кобб забил ее до смерти.

Она подошла к реке и ощупала ногой берег. Быстрый поток с пеной разбивался о валуны, поднимая туман брызг. Наверное, она смогла бы перебраться. В воде хватает камней, острых скал, поднимающихся над быстринами, они могли бы послужить для переправы.

Ты умрешь, Шэннон. В воде ты замерзнешь, обсохнуть негде, а стоит такой мороз. Ты умрешь.

Но она спустилась по заснеженному берегу, оценивая расстояние до ближайшего камня. Она шагнула на него и нашла точку равновесия, а потом перенесла вес на протез. Ее трепал ветер, она дрожала. Следующий камень оказался ближе, с широкой и плоской частью, куда можно встать. Она собралась и шагнула, но коленное сочленение протеза не защелкнулось вовремя, и Мосс поскользнулась и упала, приложившись головой о зазубренный камень, прежде чем ее снесло течением. Ледяная вода раздирала ее, легкие сжались, она не могла дышать. Она погружалась под воду и отчаянно барахталась, руки цеплялись за камни, но не находили опору.

Ее несло течение. Мосс подняла руку над водой, и пальцы дотронулись до гладкой древесины. Она схватилась за нее, подтянулась, вцепилась в ветку и, задыхаясь, вынырнула. Она вылезла из реки на упавшее дерево, мост. Она нашла Вардогер и обнимала его, прижавшись грудью. Одежда намокла и быстро покрывалась коркой льда. Нужно как-то согреться, иначе она умрет.

Глава 3

Ее трепал ветер. Пальцы онемели.

Я не знаю, что делать. Снять мокрую одежду? Тогда я окоченею. Но я окоченею и в одежде.

Деревья Вардогер впереди выглядели иллюзией с искусственной перспективой, каждое дерево чуть меньше предыдущего, пока они не стягивались в белую точку, почти сливающуюся со снегом.

Если мне суждено умереть, то лучше уж соскользнуть обратно в реку, чем замерзнуть прямо на этом дереве.

Река манила – просто соскользни в нее. Не стоило из нее выбираться, думала Мосс, представляя, как ее мягко поглотит вода, как будто она заснула в знакомом месте после долгого отсутствия. Мосс оглядела окружающий мир в последний раз. Все смазалось до монохромных цветов – белые деревья, черная река, зелень превратилась в сумерках в угольно-серую. Только пятно оранжевого вносило жизнь. Женщина в оранжевом. Вдали, у кромки леса.

Она видела этот оранжевый, когда шла с Хильдекрюгером, увидела его и сейчас, в тонком пространстве. За много лет Мосс свыклась с путаницей во время несчастного случая, стоившего ей ноги, и считала женщину в оранжевом чем-то вроде психологической травмы, которую нужно подавить, и потому редко думала о ней, но часто видела во сне. В этих странных снах они взаимодействовали и менялись местами. А теперь она знала, что эта женщина и есть Шэннон Мосс, и когда ее сняли с распятия над рекой и унесли на квадромодуль, на корабле оказались другие пилоты, не те, которых она помнила. Было множество и других мелких отличий одной жизни от другой, но Мосс объясняла их последствиями травмы. А сейчас она знала, четко понимала, что, когда ее спасли, она заняла место этой женщины, женщины в оранжевом.

Борясь с ветром, она вернулась на поляну и прошла по пути Вардогер к кромке леса, к телу в оранжевом. Оранжевый скафандр предназначался для работы на орбите, а цвет означал новичка. Мосс смела снег, перевернула тело и увидела собственное лицо за щитком шлема. Молодое лицо, на двадцать лет моложе. Мосс всхлипнула без слез. Такая юная, почти ребенок. Она вспомнила себя, как изменилось ее лицо, представила, что жизнь обрывается в таком юном возрасте.

– Прости, – сказала Мосс, – но мне придется это сделать.

Мосс отстегнула низ оранжевого скафандра от верха и стянула с нее ботинки.

– Прости, прости, – повторила она, снимая с тела штаны, а потом верх скафандра.

Кальсоны женщины были сухими. Мосс раздела ее догола, бросив на ее ноги лишь один взгляд. Она стянула с себя хрустящую ото льда одежду и переоделась в сухую, толстые штаны и ботинки. Надевать скафандр всегда было испытанием, обычно кто-то помогал, но Мосс справилась. В КК ВМФ модифицировали конструкцию, разработанную в НАСА, скафандр стал тоньше. Нагрудная часть – самая большая сложность. Обычно Мосс закрепляла скафандр, а потом залезала в него, но сейчас пришлось забираться внутрь и всовывать руки в рукава.

Она пристегнула шлем и затянула ремни вокруг корпуса. Мосс тут же согрелась, оттаяла. Она немного посидела под сосновыми ветками, согреваясь. Она была еще немного оцепенелой, но к пальцам возвращалась чувствительность, тепло расплывалось по телу. Обнаженное тело Шэннон Мосс лежало на спине, на подушке из снега. Дозиметр на костюме показывал черный цвет. Эта женщина умерла от облучения КТН. «Как она красива», – подумала Мосс с чувством человека, который разобрался в себе с опозданием на двадцать лет. Золотистые волосы растрепались, снег ложился на голубые глаза и кожу. Мосс смотрела на снег, и к тому времени, когда она окончательно согрелась и могла двигаться дальше, снег похоронил под собой тело.

Она пошла по пути вдоль деревьев, но деревья выглядели отталкивающе. Что-то здесь было не так. У нее не было плана – даже если она доберется до «Либры» по пути Вардогер, Мосс не знала, что делать дальше. Ремарк пыталась запустить каскадный отказ Б-Л-двигателя, который уничтожил бы корабль и всех на нем, но Б-Л-двигатели были снабжены особой системой защиты от сбоев, и Мосс не знала, как ее преодолеть.

К тому же у нее не было никакого оружия для самообороны, если она застанет на корабле мятеж. Когда она перебиралась через поваленное дерево, то услышала стоны повешенных. Мерсалт предупреждал Дерр в письме, что нельзя отклоняться от пути Вардогер, и когда Мосс огляделась и увидела заснеженные поля и далекие деревья, то почувствовала искушение свернуть с пути и сбежать от хаоса Рубежа и отвратительных повторяющихся деревьев. Мосс не верила в бога, но начинала все больше верить в ад. Она заметила, что далеко впереди воздух закристаллизовался, и то, что она приняла за горы, на самом деле нагромождение ледяных торосов. И несмотря на всю красоту этого льда, это место похоже на ад.

Впереди шел какой-то человек, едва волоча ноги. В пелене снега он выглядел серым силуэтом, Мосс узнала Хильдекрюгера, лишь когда подошла ближе. Его шуба и одеяло валялись на снегу, их трепал ветер. Хильдекрюгер снял рубашку, его кожа стала багрово-фиолетовой, местами почернела от гангрены. Он чесал грудь, оставляя полосы серебристой крови. Его губы стали серебристыми, с подбородка на рыжую бороду капало серебро.

– Я горю, – застонал он, когда его взгляд сфокусировался на Мосс. Хильдекрюгер упал перед ней на колени. – Слишком много огня. Помоги, умоляю.

Приближаться Мосс не стала, но и не испугалась. Она знала, что он уже потерял разум. Хильдекрюгер наблюдал за ней мутным взглядом. Он закашлялся кровью, смешанной с серебром, а потом его рот наполнился одним серебром, и оно потекло по губам.

– Ты не настоящая, – сказал он. – Ты даже не настоящая, здесь только я. – Но когда Мосс двинулась дальше, он выкрикнул: – Помоги мне, ты должна мне помочь!

Ветер заглушил его крики, а фигуру поглотила метель.

Мосс тоже чувствовала КТН, первые всполохи внутреннего химического жара, который она ощутила незадолго до распятия. Она прибавила ходу. Вокруг полыхали деревья Вардогер. Она шла по горящему пути, пока ее внимание не привлекли синие искры, и Мосс увидела «Либру» – чернеющую на горизонте рану. У купола, где несли вахту караульные Хильдекрюгера, стояли голые люди, уставившись в небо с полными серебра открытыми ртами. Команда «Либры», выжившие после мятежа, среди них и Кобб. Их жизни все равно отнял Рубеж. Сочащееся изо ртов серебро покрывало тела сверкающими ручейками.

Над ними висели кости, ошметки мяса, аккуратно разложенные в воздухе вены, легкие, сердце и другие органы, а кожа развевалась на ветру, как шелковое знамя, провозглашающее смерть человечества. Хильдекрюгер уже превратился в призрака, а здесь находилось то, что осталось от его последователей. Они стольких убили, чтобы построить дамбу против этой волны, но дамбу прорвало, и их затопило кровью. Приблизившись к кораблю, Мосс увидела, что корпус «Либры» скован льдом, с носа свисают длинные сосульки, похожие на зубчатый панцирь, лед подбирался к корме, но там его плавили синие вспышки Б-Л-двигателя. Мосс сошла с пути Вардогер, лишь когда прикоснулась к корпусу. Она двинулась вдоль корабля к трапу, ведущему к шлюзу, разрисованному кровью и ногтями.

Смерть в черной реке была бы безболезненной.

Мосс стряхнула эти мысли. Шлюз обледенел, пришлось сколоть лед металлической манжетой, соединяющей перчатку скафандра с рукавом. Мосс вспомнила тот первый раз, когда проходила через этот шлюз – как тут же пропала гравитация, а ее подхватил Хильдекрюгер.

Она провела в карцере одиннадцать лет, напомнила себе Мосс, боясь навеки застрять в петле Геделя на «Либре». Ошибиться нельзя. Нужно сломать Б-Л-двигатель, каким-то образом запустить каскадный отказ. Если у нее не получится, она даже этого не узнает, просто останется в петле, и никто уже ее не вытащит.

КТН накапливались в теле, Мосс ощущала их покалывание. Она яростно заколотила по льду. «Я должна проникнуть внутрь, сбежать от Рубежа», – подумала она.

А что потом? Тогда, в первые секунды на «Либре», когда исчезла гравитация и Хильдекрюгер подхватил Мосс, он дождался выстрелов, прежде чем двинуться дальше. Кто-то убил старшего инженера, вспомнила она, ответственного за ядерный реактор. Наверное, он пытался запустить каскадный отказ двигателя.

«Если я поспешу… – думала она. – То сумею добраться до машинного зала до начала стрельбы. Сумею вмешаться в самый критический момент и спасти старшего инженера».

Мосс спасет его, и он запустит каскадный отказ двигателя.

Она смахнула лед и схватилась за ручку, налегла всем телом, пока не почувствовала, как замок поддается, и железный люк открылся. Она глубоко вдохнула, приготовившись двигаться очень быстро. Внутри «Либры» зияла круглая черная пустота, и когда Мосс шагнула туда, ее охватило пламя.

По шлюзу перекатывались волны раскаленного воздуха. Корабль тряхнуло, и Мосс откинуло в сторону, зазвенел сигнал тревоги. Мы падаем. Скафандр был огнеупорным, но огонь объял ее коконом света, кожа нагревалась. Мосс могла сгореть заживо. Ее снова подбросил толчок. «Либра» рухнула со стоном разрываемой стали. Мосс ударилась головой о стену, разбив щиток шлема. Внутрь проникла гарь паленой проводки, Мосс начала задыхаться и кашлять, в глазах защипало.

Она прикрыла трещину в щитке перчаткой, как могла, но дым все равно проникал внутрь и обжигал кожу. Перчатки обуглились. Скафандр местами оплавился, многослойная ткань выдерживала высокие температуры, но пожар в машинном зале ее испепелит. Мосс опустилась как можно ниже, чтобы избежать дыма, но там, где не было огня, воздух почернел. Скафандр загорелся, пламя проникало сквозь него. Мосс закричала.

Я горю, я сгорю заживо в этой петле, от меня ничего не останется.

Она заметила в огне синий свет. И тут почувствовала нарастающее напряжение и щелчок, ее как будто ударило током. Ложный запуск Б-Л-двигателя. И когда Мосс полетела вперед, огонь и дым исчезли в одно мгновение, только по ногам еще ползло пламя. Она стукнулась о потолок и оттолкнулась. Система пожаротушения выпустила струю пены и сбила огонь со скафандра. Гравитация пропала. Теперь Мосс точно оказалась в петле. Видимо, она вошла в другой момент времени, когда корабль потерпел крушение. «Попала ли я в петлю?» Это было все равно что гадать, попала ли она в сон.

Все произошло слишком быстро. На корабле завывала двухтональная аварийная тревога, но Мосс находилась не в том месте, а скафандр задубел от пены. Она с трудом двинулась дальше, но грохот стрельбы отрезал всякую надежду. Мосс опоздала, теперь все будет как в прошлый раз. Выстрелы означают, что старшего инженера уже убили. Она не успела его спасти и помочь ему запустить каскадный отказ Б-Л-двигателя.

Она попыталась вспомнить.

После грохота перестрелки Хильдекрюгер привел ее в машинный зал. Туда и направлялась теперь Мосс, в надежде разобраться в панели управления и в том, что делал старший инженер. Машинный зал выглядел в точности так же, как и в прошлый раз, серебристый ядерный реактор и Б-Л-двигатель в собственном отсеке. Над панелью управления плавало тело старшего инженера, из пулевых отверстий в его животе тянулись пузырьки крови.

Она оттолкнула тело, стянула свои обугленные перчатки и шлем. Панель управления выглядела трясиной переключателей, кнопок, шкал и мигающих огоньков. Двигатель был создан в 1970-х годах – ни «умного» интерфейса, ни цифровых дисплеев. От разочарования Мосс охватило оцепенение. Она должна выполнить задачу, но не знала как, нужно запустить каскадный отказ, но она не знала, что нужно переключить. Попробовать наугад? Нет, ничего не выйдет. Система защиты от сбоев. Двигатель просто выключится и потребует пароля для перезагрузки, а его знает только старший инженер.

Хильдекрюгер не хотел оставаться в этом зале, вспомнила Мосс, потому что скоро появится «морской котик» Патрик Мерсалт – в самый разгар мятежа. «Мы не хотим с ним драться, только не здесь». Ядерный реактор с грохотом завыл, и освещение выключилось, погрузив Мосс в полную темноту.

Где-то должен быть фонарик, вспомнила она. Она подплыла к ближайшей стене и нащупала липучку с металлическими инструментами, хотя в темноте не сумела их опознать. Но обнаружила фонарик, когда пальцы нащупали стекло. Она вытащила его и включила.

Мне нужна помощь. Нужно найти Ремарк до того, как ее убьют. Но как?

Она вплыла в коридор с иллюминаторами, откуда впервые увидела звезды. Сейчас они тоже сверкали холодным светом. Сигнал тревоги стих, и зажглось освещение. По телу Мосс прошла адреналиновая волна паники. Она поняла, что не знает, где сейчас Хильдекрюгер, и умрет, если ее заметит кто-нибудь из его людей.

Мосс знала, что Николь Оньонго спрячется в карцере. Николь забралась туда от страха, что Хильдекрюгер убьет ее в раже бойни. Но где Николь сейчас? Мосс задумалась. Николь упоминала об этом, это точно, когда они стояли в саду мисс Эшли и Николь курила.

Мосс пролетела мимо электролизной, и тут у нее в памяти щелкнуло: Николь сказала, что как только началась стрельба, она спряталась в комнате жизнеобеспечения. Электролизная представляла собой узкий отсек с водоочистительной системой и системой генерации кислорода.

Мосс втиснулась в электролизную через люк и закрыла его за собой. За хромированными емкостями находилось крохотное пространство со стулом и прикрученным к стене письменным столом.

В коридоре загрохотала стрельба. Мосс хотелось выбраться из скафандра на случай, если придется драться. Под ним на ней были только кальсоны, снятые с тела, с другой версии ее самой. Полная беззащитность, но так она хотя бы обретет подвижность. Она расстегнула ремни на поясе и стащила обугленные и покрытые пеной штаны. Мосс пыталась выбраться из верхней части скафандра, но руки застряли в рукавах.

– Пожалуйста, не убивайте меня.

Мосс повернулась на голос. Забившись в темный уголок за письменным столом, пряталась женщина. Такая юная, почти подросток, с черными, слегка высветленными кудряшками. Прекрасные карие глаза. Ее футболка и шорты были в крови. Собственной? Руки забинтованы. Она была босой, у ног плавал пистолет.

– Николь, – сказала Мосс.

– Откуда ты меня знаешь?

– Я знала тебя раньше, в другие времена, – ответила Мосс.

– Как такое возможно? – спросила Николь, на ее коже проступил пот. – Происходит столько всего странного. Я не понимаю. Что это значит – в другие времена?

– Помоги мне со скафандром, – попросила Мосс.

Николь выбралась из укрытия. Она помогла Мосс расстегнуть скафандр и стянуть его через голову. «Беретта-М9» так и болталась у стола, и Николь не помешала Мосс ее забрать. То ли Николь не боялась Мосс, то ли ей было уже все равно.

– Ты из него стреляла? – спросила Мосс.

– Я никогда…

Мосс проверила, не пуст ли магазин.

– Ты знаешь, как уничтожить Б-Л-двигатель?

– Нет, это знают только инженеры.

– Где они?

– Погибли, – сказала Николь.

– Ремарк еще жива. Можешь отвести меня к ней?

– Ты не… Ты не понимаешь! Она хочет нашей смерти. Сказала, что мы должны покончить с собой. Обезумела. С какой стати мы должны умирать? Мы можем спрятаться в карцере. Там мы будем в безопасности.

– Мне нужно найти Ремарк, – сказала Мосс.

– В карцере они искать не станут…

– Послушай, Николь. Послушай меня. Ты пройдешь через это. В те времена, когда мы познакомимся, ты будешь работать медсестрой в заведении под названием «Доннел-хаус». Ты помогала там людям, престарелым. Заботилась о них.

– Медсестра… Мама была медсестрой. Я пошла в медицинскую школу из-за мамы. А отец убедил Ремарк взять меня на корабль из-за моей профессии. Я так по нему скучаю, скучаю по отцу.

– Помоги мне.

– Откуда ты меня знаешь? – спросила Николь. – Как тебя зовут?

– Шэннон.

– Шэннон, я не хочу умирать.

– Не бойся смерти, – ответила Мосс и показала Николь браслет – змею, кусающую себя за хвост.

Николь приложила ладонь к собственному запястью, к собственному браслету.

– Да, – сказала она. – Да, да.

– Я должна найти Ремарк, прежде чем ее убьют, – сказала Мосс. – Ты не должна ее бояться, Николь. Она нам поможет. Она мне нужна.

– Она в кают-компании. Ремарк и Краус заперлись там. Кобб и другие ждут их в засаде.

– Где кают-компания?

– Я могу тебя провести.

Николь открыла люк и скрылась в проходе. Через секунду она помахала Мосс, приглашая следовать за ней. Корабль провонял смертью – выпущенными кишками и кровью. Николь умело летела по коридорам, подтягивалась, хватаясь за поручни, а Мосс следовала чуть позади. Николь провела ее через отсек с квадромодулями, где стояли наготове три спускаемых аппарата, покрытые сверкающей бриллиантовой пылью. Мосс поняла, что они побывали на Эсперансе.

– Сюда, мимо коек. Дальше будет камбуз и кают-компания, – сказала Николь.

Камбуз «Либры» представлял собой стальной ящик, предназначенный для готовой еды в условиях нулевой гравитации. Маленькая стойка, прямоугольные емкости на подставках для разогрева, раковина, заполненная банками с консервами. Помещение напоминало рисунок Эшера. Толпа поваров могла бы ходить здесь по стенам и потолку, чтобы дотянуться до хлебопечек, потом они спрыгнули бы на пол, чтобы наполнить кофеварки, и постояли на стене, чтобы сварить мясо, а потом шагнули бы на другую и замесили тесто для пирога.

– Большинство сейчас над нами, в столовой, – сказала Николь. – Можем пройти здесь.

За камбузом находилось еще одно помещение, чтобы подавать оттуда еду в кают-компанию, где обедали капитан и старшие офицеры. Узкий проход, обрамленный стальными шкафчиками, под завязку набитыми консервными банками. Николь остановилась и повернула обратно, но Мосс пролетела вперед мимо нее.

У двери кают-компании ждали двое. Оба в камуфляже, тот, что крупнее, без рубашки, но выглядел он так, словно одет в кровь. Кобб. Ничего общего с тем громилой более солидного возраста, которого она знала, скорее высеченный из мрамора воин с подстриженными армейским ежиком волосами. Оба были к ней спиной, но Мосс заметила оружие, у Кобба – винтовку М16, у другого – пистолет. Она представила, как бесшумно подбирается к ним сзади и приканчивает обоих выстрелом в затылок. Трусливый поступок, но придется их убить, чтобы спасти весь мир. Мосс прицелилась Коббу в корпус и выстрелила.

Кобб повернулся к ней. Мосс в него попала, он непонимающе глазел из-под полузакрытых век. Кобб поднял винтовку и выпустил наугад несколько очередей. Пули прошили холодильник в камбузе, и только после этого Кобб прицелился в Мосс. Она ответила на огонь, хотя отдачей ее отбросило назад, но она не выпустила оружие и стреляла, как ее учили это делать при нулевой гравитации, ствол выплевывал шарики дыма, пронизанные пулями. Она выпустила несколько очередей Коббу в грудь, и оттуда выплеснулись пузырьки крови, он обмяк. А потом она ощутила жжение в левом плече и левой груди. Она закричала, больше от удивления, чем от боли, но боль и жжение нарастали, и Мосс поняла, что ее подстрелили. Второй стрелок исчез из поля зрения, нырнув в камбуз. Там же пряталась и Николь. По рубашке Мосс, на груди и левом рукаве, расплылось кровавое пятно.

– Сдавайся! – крикнула она. – Бросай оружие. Я из СУ ВМФ. Не делай этого.

Она смотрела видеозаписи перестрелок между патрульными и вооруженными преступниками – людьми, которых останавливали за банальные дорожные нарушения, а им вдруг втемяшивалось в голову, что кто-то должен умереть. Мосс всегда удивлялась жестокости и обыденности перестрелок, когда два человека стоят почти рядом, как все это прямолинейно, никакой акробатики или прицельных выстрелов, два человека просто идут навстречу друг другу и палят, пока один из них не упадет. Она услышала шорох и подняла пистолет.

Мосс узнала второго стрелка, хотя он был намного моложе человека, покончившего с собой в комнате с зеркалами. Флис был совсем юным, ничего похожего на тучное тело, висящее на дереве из костей, хотя, увидев его глаза за толстыми линзами очков, она вспомнила, что совсем недавно Флис потерял рассудок на Эсперансе. Он побежал к ней по потолку, непрерывно стреляя, его лицо превратилось в маску ярости и смятения. Мосс снова кольнула боль, теперь в левом бедре, над протезом, но она восстановила равновесие в ожидании новых ран, в ожидании чувства, что ее зажалил до смерти рой пчел, и выстрелила в приближающегося Флиса, хладнокровно разрядила пистолет ему в грудь, как в бумажную мишень. Флис умер, но его тело продолжало нестись вперед, вращаясь, а рядом закручивалась кровь. Мосс опустила плечо, чтобы принять удар, но Флис пролетел над ней и стукнулся о хлебопечку.

Мосс выругалась. Три пули, в нее попало три пули, это как минимум. Она слышала байки о людях, получивших тридцать и более, но в адреналиновой горячке они продолжали сопротивляться аресту до самой смерти. Хотя убить может и одна пуля. Хватит и одной.

– Ладно, – сказала она, собравшись с силами. – Николь, нам нужна Ремарк.

Боль усилилась, рана в бедре сильно кровоточила, кровь заливала протез и поднималась вокруг.

– Нужно ее найти.

– Я должна остановить кровотечение, – отозвалась Николь, зажимая рану на бедре Мосс, но оттуда все равно пульсировала кровь.

Николь нашла в камбузе тонкое посудное полотенце и обернула его вокруг бедра Мосс вместо жгута. Боль ослепляла. Когда Николь затянула узел, Мосс вскрикнула.

– Мы должны уходить, – сказала Николь. – Шэннон, они же слышали…

– Нет, нам нужна Ремарк, – рявкнула Мосс.

Она постучала по закрытой двери кают-компании, эта дверь была больше, чем люки в других частях корабля, чтобы легче подавать обед. Она колотила по двери ладонями, оставляя кровавые отпечатки пальцев.

– Шэннон Мосс, СУ ВМФ! Выходите, надо торопиться! Ремарк? Вы мне нужны, чтобы запустить… Вот черт. Я из СУ ВМФ. Выходите…

Николь заколотила по двери вместе с ней.

– Это Николь Оньонго! Выходите! Быстрее! Это Оньонго…

Дверь кают-компании открылась. Мосс видела фотографию Ремарк в списке экипажа «Либры», но та все равно казалась моложе, чем представляла Мосс. Ремарк была всего на несколько лет ее старше, с пепельно-русыми волосами, мальчишеской косой челкой. В свободных брюках из хлопка и толстовке Академии ВМФ Ремарк выглядела скорее как капитан женской футбольной команды, чем как профессиональный военный. Стройная, атлетически сложенная, с квадратной челюстью. Она вышла из кают-компании с поднятыми руками – скорее призыв к спокойствию, чем символ поражения. За ней следовала Хлоэ Краус, специалист по системам вооружения, тоже с поднятыми руками. Она была выше Ремарк, с коротко стриженными алыми волосами. Они отступили в кают-компанию без оружия и заперлись там. Хлоэ Краус, как знала Мосс, застрелят в стычке, а Ремарк захватят, приведут в кают-компанию для экипажа, и Хильдекрюгер перережет ей горло на глазах у всех, а потом все будут пинать ее искалеченное тело.

– Вы ранены, – сказала Ремарк. – Мы вам поможем. Краус этому обучена.

– Нет времени, – ответила Мосс. – Эти люди сражаются с вами, потому что вы хотите уничтожить «Либру»…

– Как вы сюда попали? – спросила Ремарк. – Вы не из моей команды.

– Вы должны закончить начатое, – с хрипом сказала Мосс, ощутив вкус крови во рту. – Каскадный отказ Б-Л…

– Кто вы? Откуда вам это известно?

– Вы знаете, что такое тонкое пространство? – спросила Мосс. – И узлы пространства-времени?

Ремарк прищурила левый глаз, что-то прикидывая. Ее челюсть напряглась.

– Ладно. Пошли в машинный зал, – сказала она. – Б-Л-двигатель был поврежден, когда началась стрельба, но нужно запустить каскадный отказ, чтобы устроить сингулярность.

– Хильдекрюгер в столовой для экипажа, – сказала Николь. – Он скоро придет.

Краус схватила М16, винтовку Кобба, и вставила новый магазин.

– Можем попасть в машинный зал через отсек квадромодулей, – предложила Николь. – Так пришли мы.

– Есть более быстрый путь, – сказала Краус. – Через оружейную, а оттуда сразу в машинный зал.

– Я не смогу, – откликнулась Мосс. Она потеряла много крови, ее знобило. Зимний лес, вечный лес… Повязка уже ослабла, в воздухе висела кровь. – Я больше не могу передвигаться.

– Давай, мы пойдем за ними, – сказала Николь и подхватила ее.

Краус повела их на нижнюю палубу, через отсек маневрового двигателя. Она отперла люк и нырнула еще ниже, в оружейную, где хранились боеприпасы. Они миновали лазерный генератор правого борта, серый ящик с линзами. Ближе к корме Мосс почувствовала запах дыма. Она вспомнила пожар, когда была заперта в карцере. Когда это адское пламя приведет к крушению? Им может не хватить времени. «Нам может не хватить времени, а я даже об этом не узнаю», – подумала она. Если Б-Л-двигатель опять запустится, то весь экипаж «Либры» перезагрузится и снова займет свои места, как шахматы для новой партии.

– Наверх, – сказала Краус.

Железный трап в инженерный отсек и коридор в машинный зал. Мосс плыла перед Николь, Ремарк замыкала строй и прикрыла за ними железную дверь. Когда они оказались в инженерном отсеке, их окликнули:

– Бросайте оружие! Ремарк, сдавайтесь! Бросай гребаную винтовку, Краус!

Люк инженерного отсека перегородил Патрик Мерсалт с нацеленной М16. Он закрепился у стола, чтобы не отбросило отдачей, под рукой парили три запасных магазина. Мосс чувствовала себя опустошенной: она спасла Ремарк только для того, чтобы привести ее навстречу другой смерти. Он прошьет их одной очередью, стоит только ему шевельнуть пальцем.

– Патрик, – сказала Николь. – Прошу тебя.

– Я не могу вас сюда впустить, – отозвался Мерсалт.

Его взгляд на Николь был ледяным, и Мосс поняла, что в тот миг, когда он принял это решение, умерли все ростки чувств, которые однажды привели к их роману. Он готов был убить Николь с той же легкостью, как и всех остальных.

– Брось оружие, Краус, – приказала Ремарк, и та отбросила винтовку. – Давай поговорим, Мерсалт. Ты думаешь, что поступаешь правильно…

– Скоро появится Карл, – прервал ее Мерсалт, – и убьет тебя. Он хочет сделать это сам. Хочет срубить твою голову топором.

– Мерсалт, – сказала Мосс. – Дамарис, она…

Но она не нашла нужных слов. Голова кружилась от потери крови.

– Кто это? – спросил Мерсалт, остановив холодный взгляд на Мосс. – Откуда она тут взялась?

Мосс хотела ответить, но захлебнулась кровью. Она глубоко вдохнула.

– Я из другого времени, – сказала она. – И видела, как все произойдет. Твою жену зовут Дамарис. И у вас пятилетняя дочь. Будут и другие дети, еще не родившийся сын и дочь. То, что ты сейчас делаешь, плохо закончится. Твоя семья погибнет… из-за этого. Они всегда умирают.

Мерсалт нацелил винтовку ей в сердце. Никакого намека на эмоции или раздумья.

– Ты можешь подарить ей будущее, Патрик. Своей дочери. Мариан.

Она увидела, как прорвались эмоции, когда он услышал имя своей дочери. Мерсалт опустил винтовку.

– Идите. Я задержу их, насколько смогу, но они придут.

Николь внесла Мосс в машинный зал, Ремарк и Краус последовали за ними. Б-Л-двигатель окружала синеватая корона, мерцающая, как отражение света на воде, воняло паленой проводкой. Краус закрыла главный люк и заперла его. Мосс услышала стрельбу в наружном коридоре, короткие очереди, а потом все стихло. Они здесь.

Ремарк открыла контрольный предохранительный клапан Б-Л-двигателя. Мосс увидела в воздухе кровь и вспомнила сундуки «с сокровищами» в аквариумах, как открываются их крышки и стремятся вверх пузырьки. Моя кровь, подумала она. Кровь промочила кальсоны и выливалась из открытой раны в бедре, капли окружали Мосс и Николь. Пузырьки в аквариуме. Мосс смотрела на Б-Л-двигатель, вокруг которого мерцал концентрическими кругами призрачный синий свет.

Что-то зашипело, прогремел взрыв, и люк слетел с петель во всполохе огня. «Нет», – подумала Мосс, когда в машинном зале появился Хильдекрюгер. Краус выстрелила из винтовки, но люди Хильдекрюгера рассыпались по отсеку и тоже открыли огонь. Николь ранило, из ее груди брызнули кровавые канаты, смешанные с кровавым туманом, и сошлись в вихляющие шары. Мосс ощутила пронзительное жжение в ноге и животе. Где-то глубоко внутри угнездилась боль. Нет…

– Готово, – выкрикнула Ремарк, и вокруг Б-Л-двигателя вспыхнул синий светящийся ореол, плазменная дуга ярчайшего света.

Краус нашпиговали пулями, ее тело завертелось, как комок рваных тряпок. Ремарк закричала, но ее голос звучал как из-под воды. Все они под водой, подумала Мосс. Вокруг плыли чьи-то тела, а кровь вытекала из ее кишечника дрожащими шариками, они поднимались вверх, скрючивались и расплющивались.

Хильдекрюгер был совсем молод. Ничего дьявольского, пока еще ничего. Просто испуган и эгоистичен. Он приставил дуло пистолета к виску Ремарк и выстрелил. Кровавый туман брызнул из раны и осел. Кровь Мосс смешалась с кровью Ремарак, и этот поднимающийся поток затянула гравитация Б-Л-двигателя. Зал наполнился синим светом, и в этом свете Мосс заметила крупинку черного.

Черное пятно расширилось идеальным кругом, и вскоре идеальный круг поглотил их, поглотил весь мир. Все времена были записаны в этом черном круге, все, что было и будет, первое забвение и последнее. И по мере того как расширялся круг, все остальное исчезало. «Либра» и зимний лес, сосны и Рубеж, покрытая снегом Земля. Гравитация притягивала Мосс, черная дыра поглотила и ее. Исчезли все мысли и все страдания. Она скользнула в темноту – не тело, а лишь световая волна.

Эпилог

28 января 1986 года

Сыпет тяжелый снег и блестит, словно глазурь, в огнях уличных фонарей. Ей не хотелось вести машину в такую погоду, и мы идем пешком. Срезаем через соседский участок, под соснами. Она раздвигает ветки, а я пригибаюсь.

– Вот же блин! – взвизгиваю я, когда снег проникает за воротник, и стряхиваю его с волос.

Она смеется. Я скатываю снежок и бросаю, но он разваливается в полете. Такой ее смех я уже давно не слышала.

– Когда-нибудь я разбогатею, – говорит она. – Или выйду за богача. Это все, чего я хочу.

Мы наблюдаем за автомобильными авариями.

– Ты когда-нибудь слышала такой звук при аварии, как хруст пластмассы? – спрашивает она.

Она курит «Кэмел» из твердой пачки, я тоже беру сигарету. Там осталось совсем мало. Она постукивает по пачке своей сигаретой и моей. Прикуривает свою, и я наклоняюсь, чтобы прикурить от нее, но никак не могу приложиться к горящему кончику. Я дрожу, потому что надела только отцовскую флотскую куртку. А на Кортни – любимая куртка в стиле Майкла Джексона с молниями на рукавах. Проезжающая мимо машина сигналит, Кортни показывает средний палец, кто-то смеется. Может, они нас знают.

«Семь холмов» на улице Евклида – любимое местечко Кортни, тамошняя продавщица никогда не проверяет возраст. Кортни покупает сигареты. Я беру горячий шоколад из автомата.

– Джимм, дай глянуть, – просит продавщица. – Боже ты мой, опупеть! – охает она, когда Кортни опускает воротник водолазки и показывает шрам.

Он ярко-белый и останется навсегда, потому что ее порезал какой-то безумный выродок. Шрам неровный – видно, где вошел нож и как двигался. Продавщица протягивает Кортни пачку «Кэмела» и говорит:

– За мой счет. Уж пачку сигарет ты точно за это заслужила.

– Ни хрена себе, – говорит Кортни.

– Мы были в «Пицце-хат», это послужит ей уроком, – говорю я.

– Пойду выкурю последнюю, подожду снаружи.

– Я мигом.

Я покупаю горячий шоколад и тест на беременность, и продавщица как ни в чем не бывало пробивает чек. Она говорит лишь:

– Если тебе не понравится, что он показывает, попробуй еще один, чего попусту изводиться. От тебя не убудет попробовать еще разок.

* * *

Мы лежим рядом на полу спальни. Там как раз хватает места, если закинуть ноги на кровать. Кортни курит третью сигарету, а я медленно затягиваюсь, выпускаю дым в потолочный вентилятор и смотрю, как тот закручивает дым и гонит его обратно ко мне. Альбом Powerage, вторая сторона. Мы не разговариваем, но мне хорошо, ведь Кортни сказала, что я такая подруга, с которой приятно и помолчать. Когда пластинка заканчивается, я спрашиваю, придет ли сегодня ее брат.

– Он у Джесси, – отвечает Кортни.

Вот блин. До «Семи холмов» я этого не чувствовала, но теперь в моем животе порхают крыльями бабочки. Кортни поднимается, чтобы поменять пластинку, и ставит Back in Black. Я прикасаюсь к животу. Она как-то по-новому дотрагивается до шеи, рассеянно, словно до ожерелья. Когда она возвращается обратно на пол, наши лица почти соприкасаются, я ощущаю жар ее кожи.

* * *

Три часа ночи. Я просыпаюсь, но не бужу ее. Я думаю о голубом крестике, появившемся на палочке, когда я на нее пописала. Думаю о том, как ему сказать. Я прокрадываюсь по коридору в его комнату, но его кровать пуста. Мне бы хотелось, чтобы он был здесь – кровать сестры, кровать брата. А если бы Кортни была моей сестрой? Лучшие подруги, только ближе. Если Дэйви поступит правильно, она станет моей сестрой. Я спускаюсь вниз. Шторы на большом окне в гостиной раздвинуты, и отражающийся от снега лунный свет наполняет дом серебром. Я выглядываю во двор, снег на лужайке и соснах такой гладкий, просто идеальный, нетронутый, не считая кружка отпечатков ног, идеального круга следов. Но я не вижу тех, что вели бы к этому кругу или из него, как будто кто-то приземлился с неба, прошелся по кругу и исчез. Моя мама верит в предзнаменования, но только в плохие.

Как он сделает мне предложение? Сразу же, когда я скажу? Нет, он сделает все как полагается, в каком-нибудь романтичном месте за ужином. У меня есть прошлогодняя фотография, могу отдать ему, когда расскажу, чтобы он думал обо мне, думал о нас, даже находясь далеко. Дэйви сказал, что записался во флот, чтобы посмотреть мир, но Кортни говорит, он просто не сумел поступить в колледж. Он сказал, что поплывет в Германию, а может, в Египет или в Японию. Я представляю, как приподнимутся его брови. Он попросит меня выйти за него замуж, и мы поженимся в соборе Святого Патрика, а Кортни будет моей подружкой.

Каждый день я буду молиться в соборе Святого Патрика. Буду молиться за отца, за мужа, они оба в море. Я представляю Дэйви посреди безграничного водного простора, он говорит со звездой, которую назвал моим именем. Шэннон, скажет он, звезда Шэннон. И он покажет мне эту звезду, нашу звезду, чтобы я могла отличить ее среди всех остальных, и скажет, что он смотрит на эту звезду и думает обо мне, и попросит меня о том же. И по ночам вроде этой я буду целовать нашего спящего малыша, а потом выходить наружу, чтобы посмотреть на звезду, и буду знать, что он жив и здоров, купается в звездном свете, поднимаясь на палубу, и смотрит на ночное море, пока стальной корпус разрезает волны. Я буду знать, что на него светят звезды, что он жив и здоров и думает обо мне, о нас, буду знать, что, как бы далеко он ни уплыл, однажды он вернется домой.

Благодарности

Благодарю моего шурина, специального агента Питера О'Коннора, который зародил во мне идею этой книги за гамбургерами в «Пяти парнях», когда мы разговаривали о путешествиях во времени.

Благодарю Нила Бломкампа и Джонатана Оксьера, чьи замечания по поводу этой книги значительно на нее повлияли.

Благодарю Лауру Леймкелер, доктора Барри Б. Луоккалу, Дж. Дж. Хенсли, Джен Латимер и Дэна Морана, экспертов в своих областях, которые щедро поделились со мной знаниями.

Благодарю Дэвида Джернерта и Энди Кифера из «Джернерт компани». Спасибо Сильви Рабино из литературного агентства RWSG.

Благодарю Марка Тавани, Салли Ким и всю команду из «Патнема».

Благодарю мою семью.

И спасибо моей жене Соне и дочери Женевьеве. Вы – любовь всей моей жизни.

Примечания

1

Перевод М. Лозинского.

2

Командование сетевой войны, NETWARCOM.

3

Тимоти Маквей – ветеран войны в Персидском заливе, организатор самого крупного (до событий 11 сентября 2001 года) террористического акта в истории США – взрыва в федеральном здании имени Альфреда Марра в Оклахома-Сити 19 апреля 1995 года, унесшего жизни ста шестидесяти восьми человек.

4

«Орлиное гнездо» (нем. Kehlsteinhaus) – чайный домик Адольфа Гитлера, расположенный вблизи его резиденции Бергхоф в Баварских Альпах в районе Берхтесгаден.

5

Восстание из-за виски – протестные выступления в США, начавшиеся в 1791 году, при президенте Джордже Вашингтоне. Восстание подняли фермеры, не желавшие платить введенный налог на алкоголь.

6

Галактика М-63 – Подсолнух (Мессье 63), крупная спиральная галактика в созвездии Гончие Псы. Расположена на расстоянии примерно 37 миллионов световых лет от Земли.

7

Галактика М-51 – Водоворот (Мессье 51), спиральная галактика в созвездии Гончие Псы. Расположена на расстоянии 23 миллиона световых лет от Земли.

8

Латинские названия лицевых мышц.

9

Черное солнце – эзотерический оккультный символ, широко использовавшийся в германском, славянском неоязыческом и нацистском мистицизме. Представляет собой круг со вписанными в него изломанными спицами, представляющими руну «Зиг».

10

Этот девиз находится на обратной стороне Большой печати США, а также на однодолларовой купюре. Эти слова перекликаются со строками поэта Вергилия Марона Публия: Magnus ab integro saeclorum nascitur ordo – «Сызнова ныне времен зачинается строй величавый». Чарльз Томсон, создатель государственной печати США, писал, что эти слова особенно четко описывают все начинания новой эры США.

11

В скандинавской мифологии – призраки-двойники, появляющиеся прежде настоящего человека и создающие впечатление дежавю.

12

Герой романа В. Набокова «Защита Лужина».

Content

Том Светерлич
Исчезнувший мир

Пролог 2199

Часть первая 1997

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть вторая 2015–2016

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть третья 1997

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть четвертая 2015–2016

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть пятая 1997

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Эпилог 28 января 1986 года

Примечания