Адам Даймен

Большие гонки

Adam Diment: “The Great Spy Race”, 1968

Перевод: И. И. Кубатько

Страниц 247/f

Макальпин Филипп

Предупреждение.

Это дело подлежит выдаче только с разрешения директора. Обычные карты для получения дел на него не распространяются. Нами было потрачено немало усилий и средств, чтобы в официальных британских ведомствах не было и следа вышеупомянутого. Мы не желаем провала операции.

Любая особа, признавшая, что Макальпин — служащий министерства, подпадает под Закон о разглашении тайны.

Приметы.

Рост — 1 м 83 см.

Вес — 76 кг (с отклонением не более 2 кг).

Волосы — длинные; закрывающие уши (см. фото на стр. 2) белокурые. Борода ближе к рыжему цвету.

Глаза — голубые.

Ладони — длина: 18 см. Ногти ухоженные (отпечатки на стр. 7).

Лицо — широкий лоб большей частью закрыт волосами. Нос прямой. Уши большие. Сильно развита нижняя губа.

Зубы — смотри на стр. 7.

Ноги — размер 43. Пальцы ног довольно цепкие.

Телосложение — легкое/среднее. Кулаки необычайно сильны, несмотря на их небольшой размер.

Рубцы — левое бедро (несчастный случай с мотоциклом).

Левое предплечье. Кончик указательного пальца.

Родимые пятна — очень многочисленны.

Веснушки — отсутствуют.

Физические отклонения — отсутствуют…

Часть первая

Правительства или организации, желающие выставить участника шпионских гонок, просят направлять заявки на а/я 126х

Таймс (26/2167)

Глава первая

Первый секретарь Министерства иностранных дел Ее Высочества королевы Британии, просит от имени Ее Высочества способствовать подателю сего в свободе действий и оказывать всяческую помощь.

Подпись

Мелкий моросящий дождь перешел в ужасный ливень, пока я с трудом поднимался по каменистой аллее к маленькому бедному домику, соединенному общей стеной со своим соседом. Боже небесный, думал я, почему не надел шляпу? Ответ прост, у меня её нет. Мои волосы слиплись подобно водорослям, И вода неприятно стекала за воротник. Я уже шмыгал носом, нажимая на кнопку звонка. За тонкой дверью нежно прозвенел колокольчик. Я достал из кармана плаща влажный носовой платок и высморкался. Это было чистым безумием бродить в подобную погоду с насморком. И если я подхвачу двустороннее воспаление легких, то сам буду виноват.

Дверь открылась, на пороге появилась женщина, подозрительно осмотревшая меня. Ей было лет сорок, волосы начали забывать о завивке, на пластиковом фартуке были видны разноцветные пятна и прочие следы домашних забот.

— Что вам нужно?

Я собрался с мыслями и достал блокнот и шариковую ручку.

— Я сотрудник Института Геллапа, мне бы хотелось, чтобы вы ответили на ряд вопросов.

Ее глаза вспыхнули, лицо расцвело от улыбки. Возможность ответить на идиотские вопросы и высказать никого не интересующее мнение вносила в её мрачную жизнь живительный солнечный луч. Она на несколько минут проникалась значительностью своей персоны — единственное, что имело значение в её жизни.

— О-о! Институт Общественного Мнения. Боже милостивый, конечно, я уделю вам минутку.

Как же люди могут заблуждаться! В действительности она могла бы посвятить этому месяцы. Я безнадежно посмотрел на дождь и неожиданно чихнул.

— О-о, входите же.

Ей пришлось отойти, чтобы позволить мне переступить порог, затем она прошла в приятного сиреневатого цвета салон с медными кастрюлями, розовыми фарфоровыми слонами и тарелками с барельефами, расставленными повсюду по убыванию размера. В углу низко стоял телевизор, подобно алтарю Будды, а обрамленный цветами ковер был приглушенных тонов. Я уселся на красного цвета диванчик со спинкой из кожзаменителя и такой неудобной формы, словно делали его для факиров.

— Чем я могу вам помочь?

Мне бы надо было попросить у неё двойной скотч и полкоробки аспирина, но дело превыше всего. Я грустно посмотрел на свои полустершиеся записи в блокноте. Я уже начал считать эту работенку на себя ненужной тратой времени. Она была пятнадцатой из опрашиваемых, а я все ещё не нашел того, что искал.

— Понимаете, мы изучаем статистику перемещения населения. Для начала, не могли бы вы мне сказать вашу фамилию.

Фамилия была Локвер.

— А имя вашего мужа?

Имя её мужа было Сесил. Я не представлял себя Сесилем, и по всей видимости он был староват для меня.

— Есть ли у вас дети?

Она грустно покачала головой. Я невольно посмотрел на многочисленные фотографии, большей частью в посеребренных рамках, на темную фанерную мебель, отделанную ясенем и стоящую на металлических ножках с медными наконечниками.

— Наш сын умер два года назад.

Я хотел изобразить сочувствие в связи с потерей, но мое сердце радостно забилось: цель была близка.

— Сожалею, — сказал я с грустью профессионального агента похоронного бюро.

— Это большая потеря, — грустно кивнула она и я понял, что покойный сын был её излюбленной темой. — Ему было всего двадцать четыре года. Авария с мотоциклом. У него так хорошо все шло… Он работал в «Отель де Вилль», представляете? Те, кто с ним работал, прислали прекрасный венок. Они сказали, что в службе дезинфекции подобного ему не будет.

Я чуть было не рассмеялся и высморкался, изобразив сожаление. Возраст сходился и, самое главное, он был мертв.

Я задал ей массу вопросов: была ли она за границей, был ли там её муж, имелись ли у них заграничные паспорта? Нет, во время отпуска они никогда не были дальше Торки. Нет, они не любят все заграничное, а её Сесил предпочитал простую пищу.

— «Не в Сан-Тропе же тебе отправляться, золотце», — мысленно сказал я про себя.

Затем я подсунул коварный вопросик.

— А был у вашего сына заграничный паспорт?

— О, нет, он ездил всегда вместе с нами. Джаспер был хороший мальчик.

Джаспер, надо же? Джаспер Локуэр. Неплохое имечко. Лично я сказал бы, что Джаспер был большим простаком, если ездил в Торки со своими мамой и Сесилем, но воздержался от замечаний. Попытался вскользь выяснить, не планировали ли они зарубежных путешествий, но безрезультатно. И поднялся, собираясь уходить. Я ещё раз высморкался и почувствовал, что мои намокшие брюки прилипли к ногам. Я ненавижу простуду, ибо уверен, что переношу её хуже всех, а находиться вне дома в подобное время — просто кошмар.

— О, у вас ужасный насморк. Неужели вы обязаны работать в такую погоду?

— Да, иначе мне не заплатят. У меня, знаете ли, жена и две малышки. Я не могу позволить себе уйти в отпуск.

Она высказала свои замечания по поводу моей работы и моих мифических работодателей, прежде чем проводить меня. Я пошлепал по грязному тротуару до метро. Проходя мимо местного викториано-готического храма, освященного в честь Святой Катерины и всех Пресвятых Дев, я отметил имя кюре, преподобного Таркса, а также часы его службы.

Вернувшись к себе, я надолго засел в ванну, наглотавшись всяких снадобий от простуды и немалого количества крепких напитков. Затем, включив электрический обогреватель, я улегся в постель и попытался уснуть. Теперь Джаспер может подождать пока я не избавлюсь от вируса, а то можно подхватить и плеврит.

Служащий в Сомерсет Хауз был очень любезен, когда я пришел снять копию свидетельства о рождении Джаспера. Цена вполне устраивала. Теперь мне нужно было состряпать любезное письмо преподобному Харди Тарксу и директору местной школы, фамилию которого нашел в справочнике, говоря себе, что они должны были знать Джаспера Локвера в последние пять лет. Потом я изготовил свои фотографии. В Форин-офис очень быстро проверили, что никто с подобной фамилией из данной местности не имел заграничного паспорта. Единственным паспортом бедолаги Джаспера был тот, с которым он ушел на полтора метра под маргаритки.

Мой паспорт был восхитителен в своем синем переплете. Я немного размечтался, прежде чем отправил его в свой банковский сейф. Маловероятно, чтобы директор, нервничавший каждый раз при моем появлении в его финансовом заведении, мог подумать, что в пакете могут храниться такие документы, и он будет более расслаблен в следующий раз, когда я попрошу у него кредит.

Кроме свободы передвижения, даваемого мне второй личиной, я имел возможность получить другие документы с помощью паспорта новоявленного Джаспера Локвера, он же Филипп Макальпин. Мой начальник Руперт Квин из VI Пи-Эн не имел к ним никакого отношения.

Глава вторая

Стратегическое отступление: термин, используемый в средствах массовой информации для оправдания отхода… или бегства.

Мой кабинет в VI Пи-Эн — три метра на три. На стене серовато-стальной ковер и в рамке карикатура на Премьер-министра работы Джеральда Скарфа. Я бы предпочел портрет одного из моих непосредственных начальников и шефа всей этой банды самураев, Руперта Квина. Но, поскольку он неофициальное лицо и в Гражданском Департаменте нас шутливо называют Синдикат Квина, Скарф не имел случая его видеть.

У меня красивое бюро из светлого дерева с темными ножками, рядом вращающееся кресло. Мое окно на шестом этаже выходит на перекресток Кингсвей и Холборн. Бо́льшую часть времени я провожу со старым морским биноклем, рассматривая хорошеньких девочек в миниюбках, входящих и выходящих из вестибюля метро Холборн.

Еще у меня есть зеленый справочник, совершенно пустой, и двухтональный голубой телефон. Кроме девочек ещё одним из моих увлечений служит голубь, ласково названный мной Карл. Я кладу бисквитные крошки и кусочки пирожных снаружи. Он становится достаточно храбрым, когда другие голуби отталкивают его к краю подоконника. Я откармливал Карла, чтобы в будущем использовать его крылья, либо сэкономить в своем хозяйстве.

Был март. Я работал на месте уже больше шести месяцев и умирал от скуки. Вообще мое положение и функции достаточно туманны. Бо́льшая часть служащих хотела бы избежать бюджетных расходов в двадцать три тысячи фунтов за выполняемую мной работу. Мне с трудом давалось каждое пенни, но до момента, пока я не выйду из дела целым и невредимым, но покрытым ожогами от сигарет, люди не поверят этому. Каждый раз, когда я появляюсь на горизонте, они прячутся в свои норы. Они считают, что так или иначе, я угрожаю их существованию.

Большую часть моего времени занимают различного рода сборы. Эти сборы всегда проходят в глухой местности на одной из наших баз. Однажды мне пришлось провести зимой две недели в песках, одетым в тонкий камуфляж (техника проникновения). Три дня отрабатывалась работа с различными пластиковыми дубинами (методика разгона демонстраций). Ужасно скучный месяц с радиопередатчиком, размером с кусочек сахара за поясом, все время плохо работавшим, даже когда я помнил азбуку Морзе (связь). Еще один бесполезный месяц, когда в офисе подобно морским свинкам мы опробовали ускоренные методы обучения иностранным языкам. (Русский, в моем случае, а в отчете говорилось, что метод французского происхождения, даст превосходные результаты и что Макальпин — тупица.)

Вы можете сами догадаться, что из меня мои работодатели хотели сделать прекрасного разностороннего агента, способного со своими трясущимися руками на любое дело. Такова была моя теория до тех пор, пока я не убедился, что прошел через весь этот цирк только для того, чтобы не чувствовать себя самим собой и не думать, что так легко заработать довольно сомнительное жалование.

Я работал в офисе только тогда, когда не надо было гоняться с духовым ружьем и инфракрасным биноклем, или не находился под действием наркотика в наушниках, болтающих мне русские слова. В обучение также входило чтение переводов статей китайских газет и ужасные переделки с наличными. Нет ничего более ужасающего, поверьте мне, чем стиль дядюшки Мао.

Еще одним из тяжких испытаний, обрушившихся на мои хилые, но прилично одетые плечи, было то, что я лишился своей любовницы. Ее звали Вероника и она также работала на 6 Пи-Эн, чего я не знал, когда с ней познакомился. Если бы я знал это, то избегал бы её как бактериологическое оружие… Я утверждаю так вовсе не потому, что она отталкивающа или безобразна. Я был очень привязан к ней. Но из-за того, что приходилось иметь дело с Рупертом Квином, это было равнозначно подписанию контракта с Сатаной. Руперт, без всякой зависти к нашим прекрасным отношениям, всегда был готов устроить гадость своему верному сотруднику. Он отправил Веронику секретарем в британскую миссию на Кубу. Служба имела там свои интересы, но он не мог позволить себе внедрить туда настоящего зрелого агента с прекрасной оплатой. Таким образом моя кровать опустела и мне пришлось обедать вне дома. Вероника должна была вернуться через два месяца. Но лично я сомневался в этом.

Я отбросил перевод цитат Мао, принесенных мне накануне в почте с моими инициалами на приклеенном листке, и сняв телефонную трубку кратко проинформировал дежурного офицера, выходца из гнилой британской интеллигенции, что ухожу завтракать. Со своей стороны он напомнил мне о необходимости взять с собой радиоручку.

В ручке был миниатюрный радиоприемник, производящий непонятный писк в кармане. Услышав его, нужно было тут же подойти к телефону и связаться с базой. К счастью, забавная игрушка, каковой она и была, никогда толком не работала. Вне зависимости от мощности базового передатчика они переставали действовать в радиусе полутора километров. Обычно я «забывал» взять свою ручку с собой. Вначале потому, что не было реальной необходимости в чем-то срочном, а Квин таким образом подтрунивал надо мной. И ещё из-за того, что выглядишь полным идиотом, когда эта штука начинает работать в автобусе.

Я положил ручку в карман, зная что охранники внизу предупреждены и не дадут мне выйти без нее, и направился к лифту. В коридоре я столкнулся со своим очаровательным начальником. Ввиду того, что одевался он носил совершенно невероятно для человека его возраста (сегодня на нем была оранжевая шелковая рубашка с пуговицами в уголках воротничка и невообразимой расцветки галстук), его обычный вид — это вид полной развалины. За огромными стеклами очков блестели маленькие крысиные глазки, редкие волосы выпадали подобно осенним листьям, и все это составляло ничтожную массу ростом в метр пятьдесят восемь. Но со времен отмены смертной казни наша страна становится создателем высококлассных произведений.

— Вы отправляетесь завтракать, мой мальчик?

— Да. Может быть, вы тоже хотите выйти?

— Ну что вы, нет. Однажды, золотце мое, вы поймете, что все эти грязные ресторанчики с бешеными ценами на Шарлотт-стрит, в которые вы зачастили, не являются, как вы это считаете, верхом кулинарного искусства. Впрочем, Филип, попытайтесь вернуться к трем часам. Вполне возможно, что вы мне понадобитесь.

Огорошив меня таким образом, он ушел, довольно похохатывая. Однажды из-за его сарказмов один из агентов, впав в безумие, продырявит Квину череп. Мне бы хотелось в этот день быть на месте.

На улице северный ветер стер впечатление солнечного полудня, возникшее у меня, когда я смотрел в окно. Платаны Лондона всегда пытаются распустить почки на ветках в марте во время моросящего кислотного дождя. Я пересек Холборн и вошел в сад Линкольн Энн Филдс. Непременные секретарши, одетые в мягкую кожу, и молодые люди в строгих костюмах сидели за столиками и поглощали сэндвичи с ветчиной. Как здесь оказывается столько красивых девушек во время завтрака? Их начальники, наверное, выгоняют их пировать и блудить.

Несколько школьниц играли на площадке в центре сада в волейбол. Основная часть их была ещё неуклюжа, но среди них выделялась двенадцатилетняя девочка с прекрасными тонкими загорелыми ножками и маленькими грудками, прыгающими под коротенькой маечкой. У нее, должно быть, богатый папа, проводящей с ней на пляже Нассау суровые зимние месяцы. Время от времени её маечка выползала из микрошортов, оголяя бронзовый животик. Несколько нищих, стоявших там, пожирали её глазами. Она прекрасно все осознавала, несмотря на молодость и распрыгалась перед ними как стриптизерша-любительница.

Я вам скажу, что после «Лолиты» девственность на все сто процентов перестала существовать. Все девочки мечтают выйти на сексуальный манеж как можно раньше… Они боятся что-либо пропустить. Я оставил эти набоковские штучки и направился к Шансери-лейн, а затем к Флит-стрит. С другой стороны издательского центра ухабистые улочки вели к берегам Темзы. На одной из них находилось заведеньице, где я знал барменшу.

Эмансипированная американка, слонявшаяся последние пять лет из одной европейской столицы в другую, пытая счастье в таких рабских профессиях, как кино- и фотомодель, и стараясь побочно заработать столько денег, чтобы можно было в службе иммиграции продлить свою визу.

Я очень любил её за взбалмошность. Она была прекрасна, а её цепочка связей была не менее длинна, чем Парк Авеню.

— Привет, Стеф, — сказал я, вваливаясь в зал.

— Филип, — ответила она надтреснутым низким голосом с нью-йоркским акцентом. — Сегодня большая вечеринка. Напротив «Ауджи». Ты там необходим.

— Дай мне «боллс», Стеф, — прокудахтал я, — и возьми себе, что хочешь. У тебя такой вид, будто ты только что вышла прямо от Бельзена. Я предлагаю тебе сэндвич. Или даже шноркель.

Она обожает английское арго, потому я и использовал слово, вызывающее столько воспоминаний о войне.

Она принесла мне стакан, а сама смешала себе «адвокат энд черри бренди». Лично я ненавижу употреблять подобную микстуру на голодный желудок. Стефания — одна их тех высоких девушек, у которых отсутствуют бедра, с выпирающими коленками и ужасающими конечностями. У неё миленькое личико с темно-карими глазами и с такой странной улыбкой, какую вам никогда не доводилось видеть. Кожа на её лице была так натянута, что казалось потяни за неё и она лопнет… И она довольно забавное мурлыкала, выражая удовлетворение.

Ее коротенькое платьице заканчивалось в пяти дюймах ниже пояса, и напоминало экваториальные джунгли в ураган. И по всей вероятности под ним ничего не надето. Каждый раз, попадая в луч света, Стеф демонстрировала все, что там было.

— Где это «Ауджи», Стеф?

Она принялась выковыривать остатки содержимого её стакана мизинчиком. Потом похотливо его обсасывала.

— Ты отлично знаешь, Филип. На Кингс-роуд, двумя улицами дальше «Потье».

— О, я знаю. «Ауджи». Достаточно вульгарное бистро, если мои шпионы говорят мне правду. Особенно посещаемое фотомоделями для обложек модных журналов, фотографами и их идолами. Сливки общества, не так ли?

— Ну да, ну да. Вечеринка в доме напротив. Это будет грандиозно, Филип. Нужно, чтобы ты пришел.

Я сказал, что приду — может быть, и направился к буфету, где под стеклянным колпаком среди мятых остатков сохнущей пищи выбрал салат с креветками. Служащая за прилавком в белой засаленной блузе и поварском чепце привычным движением бросила салат на тарелку. Я взял свое лакомство и отправился за столик в затененный угол. Я уже готов был впиться в полуоттаявшую креветку за две кроны, когда передо моим столиком материализовалась фигура.

— О, Боже правый, не мой ли это приятель Филип Макальпин?

В полумраке, почти касаясь курчавыми волосами пожелтевшего от никотина потолка, с нелепым видом стоял Тимоти Риордан, старинный соучастник всяческих проделок и пирушек, затерявшийся как песчинка в пустыне, отдаленный годами и километрами от родимого крова.

— Тимоти, мальчик мой, садись и выпей что-нибудь со мной, — сказал я, воспользовавшись случаем.

Он повалился на стул быстрее падающей заводской трубы. Отбросив в сторону старинные формы приветствия, мы повели светский разговор. Я подозвал Стеф и попросил принести Тиму побольше ирландского виски. Он опустошил все одним залпом, я только увидел, как дернулся его кадык, и с виски было покончено.

— Ну вот, теперь лучше, — сказал он просветленно.

Со своим ростом и кудрями на голове Тимоти немного походил на Байрона… но Байрона, который много кутил. Он один из последних потомков ирландской аристократии, а фамилия его рода упоминается в Барке. Этого было достаточно, чтобы он позволил себе не работать, но не хватало для роскошной жизни. Бедолаге достались все те несчастья, которые сваливаются на всех ирландцев, начиная от любви к бутылке и кончая таким дорогим удовольствием, как игра. Тем не менее, мы вместе ходили в школу и, к несчастью, ни тот ни другой не привыкли носить галстук, символ принадлежности к старым кланам.

Воспоминания о совместно пережитых неудачах установили между нами своего рода дружеские узы. Наши друзья, если их возможно таковыми называть, принадлежали к другому кругу, но его я особенно любил и находил забавным. Вернее я любил его настолько, что позволял себе предложить ему недорогую выпивку или положить на зуб что-то несущественное.

— Итак, мой несмышленый ирландец, что новенького в вашем квартале великой столицы?

Он любезно принял предложенную ему сигарету, будто я был обязан это сделать, и прикурил её с легкостью, соответствовавшей потертости его брюк.

— Что ты думаешь о ящичке скотча?

Когда Риордан начинает говорить о делах, самое время осмотреться вокруг и убедиться, что поблизости нет шпиков в гражданском, одновременно наняв несколько агентов прикрытия.

— И так, чтобы было побольше кубиков льда?

Он попробовал было рисоваться, но вспомнил, что разговаривает с тем, кто его хорошо знает.

— Он, правда, дороговат. Но это не ворованный, отборный товар, но несколько дороговатый. Двадцать пять шиллингов бутылка.

— За подобную цену оно должно переливаться через край. Нет, спасибо.

Он потряс своими длинными локонами под Дилана, будто находил, что со мной очень трудно договориться.

— Тогда немного наркоты отличного качества? У меня прекрасная партия, практически неограниченная.

Несколько минут я прокручивал подобную мысль.

— Это подходяще, подходяще. Сколько?

Он посмотрел на меня испытующим взглядом, взвешивая, до каких пор можно со мной торговаться, сколько можно содрать со своего старинного однокашника. Я говорю вам, у этих суховатых ирландцев в венах еврейская кровь.

— Семь фунтов унция.

Подумав немного, я отрицательно покачал головой. Одной из причин была работа на Квина: он считал, что я подвергся очистке и таким образом одна из форм воздействия на меня отпала. Была и ещё одна причина.

— Нет, пожалуй я откажусь, но признателен тебе за весьма соблазнительное предложение. Однако с теперешними шпиками, стучащими по ночам в вашу дверь, и торговлей наркотиками, ведущей в Тауэр… нет. Игра не стоит свеч по эту сторону Ла Манша. Будь я за рубежом, тотчас бы согласился. Но подобное не проходит в Лондоне, где орудует Бригада по борьбе с наркотиками с их ищейками, слоняющимися по улицам в поисках малейшего намека на гашишевое облачко.

— Жаль, — вздохнул он, — наступают тяжелые времена для человека, только и мечтающего покурить одному или с друзьями.

Я предложил Стеф принести ещё стаканчик для поднятия его морального духа.

— Ну что тогда я могу сделать для тебя, Филип, золотце мое?

— Поставить мне информацию.

В его голубых глазах зажглись огоньки. Каким-то образом замкнулась цепь в устройстве, которое он называл мозгом.

— Ах да. Ты работаешь в министерстве, не так ли? Я совсем забыл. В таком случае у меня есть для тебя кое-что. Свежачок, и стоит тысячу фунтов.

Я сплюнул в стакан и хладнокровно спросил себя, где это такая голь, подобная Тиму Риордану, могла подобрать информацию, стоящую подобную сумму.

— Ты шутишь.

— Вовсе нет. Тысяча фунтов. И наличными, пожалуйста.

Шпионаж подобен плесени, — сказал я мысленно. Вскоре у меня не будет друга, который не участвовал бы в деле. В прошлом году со мной случился шок, когда я понял, что лорд Килмэрри, мой друг и титулованный сводник, работает на тех же людей, что и я. И теперь вот Тимоти, с видом персонажа Ле Карре, пытается всучить мне телефонный номер Косыгина, или что-то в этом роде.

— Я не могу дать подобной суммы за сплетни, так же как осуществлять подобные операции от имени моих работодателей. Я уже достаточно кормил их пустышками. Если у тебя есть возможность намекнуть на источники, я смогу может быть влить в тебя немного наличности.

Тот угрюмо рассмеялся и поглубже завернулся в дряхлую дубленку стиля Великой Битвы за Англию, которую носил в холода.

— Речь идет не о сплетне, и если ты считаешь, что я раскрою свои источники, то тебя пора упечь в одиночную палату в психушке. Но на твоем месте, золотце, я бы серьезно подумал об этом.

Риордан — вещий ворон — новая грань его личности, которую я позже постараюсь изучить. Мы сменили тему.

— Сегодня вечеринка на Кингс-роуд. Напротив «Ауджи». Ты идешь туда? — спросил я.

— О, да. Я слышал об этом. Куколка отмечает свою первую большую роль. Она сразу перешла на водевили. Боюсь только, что она слишком торопит события. Она никогда не продвинется дальше монтажной и кровати ассистента оператора. Да, может быть я заскочу.

Мы ещё поболтали о том, о сем, потом он ушел и, ласково распрощавшись со Стеф, я последовал его примеру и вышел на улицу. Я направился к реке и перегнулся через парапет, рассматривая обломки ящиков из-под апельсинов, использованные презервативы, мертвых чаек и все прочее, что несет наша грязная Темза. В действительности у меня создалось впечатление, что Риордан меня предупреждал. В этом, может быть, заключалась его техника продажи, но кто мог ему сообщить, что я занимаюсь сбором сведений? Сам я никогда не говорил ему об этом, а единственными нашими общими знакомыми были Вероника и Рикки Килмэрри, уехавшие к чужим берегам. К тому же они были связаны клятвой молчания, даваемой в нашем заведении. Документ, можно сказать, подписывался кровью. Я не любил всего этого. Я начинал чувствовать, что не могу переварить подобное, признак, говорящий о том, что в моем теле не все в порядке.

Я думаю, что не существует на земле более слабого типа, об этом я мог узнать, если бы занялся астрологией или расшифровкой каббалистических знаков. Что-то каким-то образом принимало странной поворот. А чувство несварения я унаследовал от своего предка, неуемного монарха. Самое время подумать о причинах провала.

Так как я знал, что мне нечего делать в конторе, то у меня было время для размышлений. Я решил вернуться домой, расслабиться и немного пораскинуть мозгами. Я сел в такси и указал шоферу адрес, велев воспользоваться дорогой, которая проходит не ближе километра от бастионов VI Пи-Эн. (Для любопытных: эта криптограмма означает Нейтральные страны и Страны неприсоединившиеся, создавшие тайную сферу операций. Идея Руперта Генри Квина). Это было несколько дороговато, но стоило затрат, ибо я избегал яростных пиканий моего холерического шефа.

Моя квартира была в Хэмпстеде, в четырехэтажном доме, с одной квартирой на этаже. Моя — на самом верху, иначе говоря, у меня из квартиры самый прекрасный вид, но и самый долгий путь за почтой или молоком. Типично лондонский дом, открытый всем ветрам. Наша улочка не из тех, что печатаются на брошюрах о Лондоне, а из типичных для Хэмстеда. Ветхий дом викторианского стиля, с портиком, поддерживаемым двумя псевдокоринфскими колоннами. Владелец дома выкрасил его двери в зеленовато-оливковый цвет с кремовым обрамлением, пытаясь таким образом привлечь новых и богатых жильцов.

Со стола в вестибюле я взял письмо и начал долгий подъем, ведущий к нескольким квадратным метрам по баснословной цене, числящимся моим жильем. Послание было из министерства социальной защиты и, естественно, в нем был вопрос о моих доходах. Я весь был поглощен расчетами — я им должен, или, может быть, они мне, когда слегка запыхавшись оказался перед дверью своей квартиры.

Мне не потребовалось много времени, чтобы выбрать нужный ключ в огромной связке и открыть сверхсложный замок, способный задержать незадачливого грабителя на пару минут. Я вошел в гостиную, продолжая взвешивать свои шансы на получение пособия. Там, куда меня посылали, я научился осторожно входить в комнату. Предупреждали, что за вами не должно быть света, нельзя резко открывать дверь, нужно входить согнувшись пополам и таким образом не превращать себя в крупную мишень, быстро перемещаться, не зажигая света. Но все это невозможно выполнить одновременно, тем более чувствуя себя идиотом, если действовать подобным образом в пустой квартире. Вот почему я был уже посредине комнаты, продолжая читать, характерный мелкий министерский шрифт и расшифровывать неясный жаргон, когда услышал команду:

— Руки вверх.

Письмо выпало из рук, когда я оборачивался. В кожаном отделанном кнопками кресле развалился загорелый крестьянского вида мускулистый блондин с облегченным револьвером «Смит-энд-Вессон», направленным прямо мне в живот. По тому, как он фамильярно обращался с оружием, я понял, что он знает, что делает. Мой живот свело судорогой, я почувствовал, что у меня затряслись колени, что из моего давнего опыта означало все нарастающий страх. Такой долгожданный палач наконец-то пришел.

— Успокойтесь, — сказал человек, но черная дыра его пистолета продолжала глядеть мне в сердце. Он отпил глоток коньяка из стаканчика, ему хватило ума налить его туда. Может быть, это всего лишь грабитель, застуканный на месте? Будь это так, он собрал бы все то, что смог унести, включая и его ужасный револьвер. У этого здоровяка-убийцы была внешность фермерского сына, а старая спортивная твидовая куртка на нем усиливала это впечатление.

Он походил на игрока в регби по субботам, напевающего похабные песенки под душем. Здоровый румянец говорил о том, что бо́льшую часть времени он проводит на свежем воздухе. На нем были большие коричневые ботинки, обычно используемые во время охоты и военного типа галстук. На вид ему было лет тридцать пять, светлые волосы зачесаны назад и зафиксированы бриллиантином. Если его встретить на улице, то можно подумать, что это безобидный деревенский парень, саксонских кровей, стопроцентный англичанин с голубыми наивными глазами. Изрядное количество выпитого пива уже начало сказываться на его талии, но его похожие на сосиски большие пальцы, небрежно сжимающие оружие, полностью разрушали это выражение простака. Его глаза следили за мной с микрометрической точностью.

— Садитесь, Макальпин, чувствуйте себя как дома.

В его речи чувствовался легкий дорсетширский акцент. Если меня должны убить, почему это не может произойти в непринужденной обстановке? Я уже был на полпути к кожаному дивану, когда внезапный звонок в дверь заставил меня вздрогнуть, словно кролика, получившего укол.

— Не открывайте, пусть звонят, — сказал он и револьвер в его розовой лапе закачался подобно кобре, готовой ужалить.

— Я не могу. Это старая дева снизу. Она, должно быть слышала, как я вернулся.

Как и большинство людей с саксонской кровью, он не блистал интеллектом.

— Если я ей не открою, она, возможно, подумает, что я совершил самоубийство и вызовет полицию. Она вызывает её по малейшему поводу. Наша улица часто блокируется пожарными, скорой помощью и машинами шпиков, — сказал я немного в истерике. Я был благодарен за сюрприз и сжал до боли кулаки.

— О'кей. Но я буду за вами.

Он проследовал за мной в прихожую и разместился так, чтобы его не было видно находящемуся за дверью, а он мог следить за мной. Открывая дверь, я чувствовал, как дрожат руки.

На пороге, подобно ворчливому ангелу, держа Танга, своего маленького пекинеса, стояла соседка снизу, почтенная мисс Принг. Как ни прискорбно, но наши отношения не всегда были радужными. Она регулярно возмущалась моим проигрывателем, слишком шумными друзьями, количеством пустых бутылок, рассыпавшихся по лестнице, и девушками, которые время от времени у меня жили. Она сама себя назначила блюстителем порядка, а Танг, настолько раздражительный, насколько облезший, ненавидел меня невообразимо. Он обнюхивал и облаивал меня. Но в данный момент мисс Принг и её собачий хунвейбин были столь же желанны, как бронетанковый дивизион.

— Ах, мистер Макальпин, — начала она, глядя на меня сквозь очки с двойным фокусом, оплаченные социальной помощью, — я по поводу вашего мусорного ящика.

«Никто, — сказал я себе, — не сможет убить меня в присутствии мисс Принг. Это невозможно, так же как отстреливать птицу в присутствии Папы Римского». Я закрыл за собой дверь, выстрела не было. Спасен ещё раз. Я так и не узнал, что хотела сказать мисс Принг о моем мусорном ящике, ибо, жалко улыбнувшись, я загрохотал по лестнице. Ее жалобное «Мистер Макальпин!», посланное вдогонку, прозвучало как вечерний призыв на молебен в мечеть.

Я вихрем влетел в холл. Он был занят молодыми австралийцами, ожидавшими переводов от родителей. Один был почти наг и мечтательно почесывал свой покрытый густой порослью живот.

— Привет, Фил, — сказал обладатель зарослей, отвлекшись от них. — Чем могу быть полезен?

— Мне хотелось бы выйти через заднюю дверь. Спасибо, Билл, — крикнул я, пулей пролетая мимо него. Я думаю, он сказал себе, что мое появление связано с плохой едой, поглощенной ранее, ибо больше он мной не интересовался.

Я прошел через стеклянную дверь, выходящую в «сад». Единственной вещью, «произраставшей» в лишенном солнца из-за окружающих зданий «саду» были пустые пивные бутылки австралийцев и следы посещения Танга. Я перепрыгнул через стену из красного кирпича, отделяющую соседний сад от нашего, пробежал узким проходом перед домом, избегая мусорных ящиков, и выскочил на параллельную улицу. Страх и приложенные усилия заставили меня вспотеть, я хотел как можно быстрее избавиться от своего добряка с револьвером. По улице проезжало такси, я оказался в нем и скомандовал водителю, не успевшему даже затормозить.

Я посмотрел сквозь запыленное заднее стекло, но в пределах видимости не было ни одной машины. Все же лучше перестраховаться, пришлось выйти из такси и спуститься в метро на Фичли-роуд, сделать пересадку на Бейнер-стрит, ещё раз перейти в Ноттинг-Хилле и, только почувствовав себя в безопасности, выйти на свежий воздух в Холборне.

Но даже и там я обошел несколько домов, пытаясь просушить пропотевшую рубашку и выяснить, нет ли за мной хвоста. Никто, казалось не интересовался моей персоной. Я вошел в здание VI Пи-Эн, показал свой пропуск ещё дрожащей рукой и поднялся в лифте.

Дежурный офицер сидел в своей стеклянной кабине и читал «Лондон Лук». Он посмотрел на часы — была половина четвертого — и невозмутимо занес время прихода в журнал. Я прошел по коридору и постучал в дверь, на которой можно было прочесть надпись, сделанную мелкими золотыми буквами — «Директор». Услышал какое-то глухое ворчание, я тем не менее вошел.

Квин сидел в своей любимой позе, его ноги в мягких мокасинах покоились на столе, и читал что-то в картонной папке с надписью «Совершенно секретно» и другими кабалистическими знаками и звездочками интерсервиса. Я плюхнулся на стул и ослабил узел галстука.

— Если вы пришли устраивать стриптиз, то я попрошу вас удалиться. Я занят, — проворчал Шеф Устроитель Дождя Квин. — В будущем я прошу вас осведомиться у дежурного офицера, свободен ли я. Ведь ничто не указывает на то, что я готов поразвлечься на столе со своей секретаршей.

Там, естественно, было достаточно места даже для оргии. Но нужно быть полным идиотом, чтобы заниматься секретаршей Квина. Ей было пятьдесят пять. Волосы и очки стального цвета. Душой и телом сторонница правительства с того самого момента, как поступила в ВСО (Выполнение специальных операций) в стране Шерлока Холмса во время войны. (ВСО во время войны было расположено на Бейкер-стрит). Руперт, казалось, исчерпал на время свои сарказмы. Пока он перезаряжался, я начал говорить.

— На меня только что напали в моей собственной квартире. Парень деревенского типа вооруженный пистолетом. По всей видимости, профессионал. Только благодаря случайности ваш верный вояка пока жив и вам не придется вносить его в список павших на посту.

Квин спустил ноги и повернул очки в мою сторону.

— Опишите более детально.

Я все подробно рассказал, крупным планом и по мелочам, не забыв описать охвативший меня ужас. В заключение я сказал:

— Мне не нравится встречаться со смертью на каждом перекрестке. До окончания моего контракта осталось три недели. Оставим все как есть, если не возражаете? Вы избавитесь от нежелательного элемента, а у меня — может быть — появится шанс спасти свою шкуру. Моя нервная система портится, и мой врач, старый друг принимающий близко к сердцу мои деньги, а потому заботящийся о моем здоровье, советует мне проветриться в теплых краях, где не свистят пули.

Руперт достал сигарету из своего серебряного портсигара, прикурил её и, немного подумав, передал и мне одну.

— Белокурый с румянцем на щеках. Дорсетский говор и отличный стрелок. Не составит труда найти его. Не отчаивайтесь, Филип, и не стоните. Я ни на миг не сомневаюсь, что он вам не желал плохого. Вполне возможно, что это агент военной автоинспекции, не имеющий другого способа заставить вас заплатить за нарушения.

Я принимаю близко к сердцу ваши интересы, золотце, поэтому вам не сделают ничего плохого. Мне и в голову не приходила мысль расстаться с вами до истечения вашего контракта… В министерстве после понесенных на вас затрат будет форменный кризис. Пойдите лучше в архив и посмотрите, может быть найдете своего дружка в нашей коллекции.

Я вздохнул и направился к двери. После недель раздражения, как только возник кризис, он наконец-то оказался на высоте и даже был человечен со мной.

— Кстати, — пропел он, когда я держал палец на кнопке (дверь Квина открывалась и закрывалась электрически, чтобы показать важность его положения), — мне нравится ваш костюм. Но я не думаю, что розовые цветы на вашем галстуке сочетаются с вашей очаровательной рубашечкой.

Глава третья

Проведем ночь вместе

Роллинг Стоунс

Архив находится этажом ниже. Дежурный офицер выдал мне специальный пропуск с моим фото внизу и подписью самого Руперта. Я спустился по лестнице и бывший сержант коммандос проверил мои бумаги. Миновав первую стеклянную дверь, я отправился по коридору, зная, что каждое мое движение фиксируется скрытыми телекамерами. Еще один бывший коммандос, единственным занятием которого было сидение в кабине из пуленепробиваемого стекла с крупнокалиберным карабином у колена, пропустил меня через вторую дверь.

Архив — душа шпионажа, отсюда все эти предосторожности с его охраной. Внутри зала стоят стеллажи под двойными замками и с красным огнетушителями через определенные промежутки. Люди, работающие там, проходят невероятную проверку. Все то, что не фигурирует в отчетах VI Пи-Эн, остается здесь навсегда. В зале все двадцать четыре часа находятся дежурные. Молодой человек с дипломом по философии и в очках с золоченой оправой встретил меня.

— Простите, Филип, могу ли я посмотреть на ваш пропуск?

И это говорит тот, кого я приглашаю к себе и с кем по крайней мере раз в неделю вместе завтракаю. Но здесь не шутят с порядками. Убедившись окончательно, что я не работаю на китайцев, он провел меня к маленькой застекленной кабине, где каждое слово и каждый жест регистрировался различной аппаратурой. Мне хотелось курить, но я был уверен, что получить разрешение проще при запуске спутника на мысе Кеннеди, чем здесь. Перегрин Толомак сел напротив меня и подставил спецблокнот под яркий свет. После нашей встречи он уничтожит записи в присутствии третьего лица. Чего только не придумают, чтобы сохранять секреты, значащие не более телефонного номера какой-нибудь крошки, с которой встречается по вечерам Руперт Квин.

Перегрин почесал голову и с большой осторожностью достал из кармана рубашки ручку с золотым пером. Они не имели права носить здесь даже пиджак, и рукава их рубашек должны быть подняты.

— Итак, Филип, я задам вам несколько вопросов по поводу этого человека.

Он говорил со мной нарочито медленно, как обычно обращаются с маленькими детьми. Мне хотелось бы посмотреть как он разговаривает с Квином. Для его объемного мозга мы все как дети. Сейчас он задумчиво пожевал кончик ручки.

— Место рождения?

— Англия, если он не подделывается.

— Полиция или армия?

— Армия… Но это только предположение.

— От вас только это и требуется, Филип. Поэтому мы и существуем.

Он медленно провел меня по всем характерным данным моего парня. Вплоть до использованного им оружия.

— Хорошо… — рассудительно прошептал он, выходя со своими записями. И вернулся с сотрудником, принесшим ящик с фото шесть на четыре. Тот, удостоверившись, что Перегрин не взял по дороге какой-либо фотографии, ушел.

— Теперь посмотрим, что у нас тут есть.

Он порылся в коробке и достал фото. Не тот. Опять не тот. С третьего раза попали на то, что нужно… это уже о чем-то говорило. Но, если нужен был первоклассный мозг для создания подобной системы, естественно возникает вопрос, нельзя ли придумать более простой способ. Американцы используют компьютеры, что довольно дорого и маловероятно в Великобритании с её непредсказуем поведением электроцентралей.

— Кто это? — наивно спросил я.

Перегрин слегка замялся, будто я усомнился в его правах.

— Мой дорогой Филип, я не могу этого сказать. Я должен составить отчет директору. От него целиком и полностью зависит, сказать вам или нет, кто этот джентльмен.

Я оставил их в погребальной атмосфере, где инстинктивно говоришь шепотом и где они могут спокойно уничтожать или писать в трех экземплярах новые отчеты.

Руперт Квин дипломатично был занят весь остаток дня, но меня уверил один из его приближенных, что та личность больше меня не побеспокоит. Я вывел свою «MGB» из подземного гаража — получить там место было более тонкой операцией, чем Пауэрса в России — и направился к себе домой по Саутхэмптон-роуд. Я использую автомобиль для поездок на работу лишь в тех случаях, когда просыпаюсь слишком поздно, иначе говоря бо́льшую часть времени, потому что по прибытии могу свалить вину за опоздание на пробки на дорогах.

Солнце опускалось на крыши зданий над Хаммерсмитом и стекла новеньких небоскребов вдоль Астон-роуд отливали красным. Несколько темных туч появилось на севере, что говорило о возможности скорого дождя, но пока стоял прекрасный весенний вечер. Даже кретины со их перекрывающими путь развалюхами не испортили мне настроения. Я очень чувствителен ко времени дня и временам года, а это был первый день, напоминавший о приходе весны. Вероника отсутствовала уже месяц, а это слишком длительный срок для меня. Может быть, все-таки пойти на маленький сабантуйчик со Стеф в Челси этим вечером?

Размышляя, я пересек Кэмден Таун с его розовым газовым факелом. Даже сегодняшний убийца был забыт. Может быть, это просто была вербовка его в Бритиш Спешл. В закатных лучах мои предчувствия казались не столь уж мрачными.

Я почти на цыпочках поднялся к себе, ибо не хотел попасть в сети почтенной мисс Принг. После сегодняшнего она вполне могла превратить своего Танга в сторожевого пса.

Моя квартира была пуста, а сельского типа блондин даже вымыл стакан и убрал окурки сигарет из медной пепельницы.

— «Вот отлично воспитанный шпион», — сказал я себе, открывая душ. Слегка поиграв кранами, подбирая температуру, я остановился на довольно горячей воде. Потом, укутавшись в мягкое банное полотенце и держа в руке банку пива, я прослушал новости BBC, налогоплательщиком которых являлся и я. Де Голль в который раз не сказал своего слова. «Конкорд» вновь отброшен в разработке назад, американцы усилили операции во Вьетнаме, у четверых была найдена марихуана во время облавы в Паддингтоне. О, гестапо, твои методы незабываемы и я правильно отказался от предложения Риордана.

Я вновь надел свой защитного цвета костюм с уставной рубашкой с длинным воротничком и галстуком в сельском стиле. Весной одеваться недолго. Сунув двадцать фунтов в карман, я быстро прошелся электробритвой по бороде.

Одетый в то, что считается самым модным в мужской моде, я вышел из квартиры и не торопясь спустился по лестнице. Но мисс Принг все же услышала мои передвижения по квартире, может быть она установила там микрофон. Когда я ступил на её площадку, она выскочила ко мне, а Танг принялся угрожающе лаять у моих ног.

— Мистер Макальпин, — протявкала она, приблизившись на несколько шагов.

— К сожалению я не могу задержаться, я очень спешу, — промямлил я и исчез в полумраке лестницы.

— Мы встретимся с вами завтра, — добавил я уже в дверях.

Почему сегодня все преследуют меня? Может быть, Божьему терпению настал конец?

Я поставил машину на свободное местечко возле пожарной части, пользуясь известной техникой «маневрирования на звук», сделав несколько царапин на хрупких бамперах своей машины. О, благоуханная атмосфера Челси с её пивными парами, пьяницами и наркоманами, которые слоняются по тротуарам, спрашивая себя, когда же наступит их очередь стать знаменитыми!

Вечеринка была устроена в большом зале мастерской, занимавшейся бывшей униформой Вермахта. Невысокая манекенщица с длинными светлыми волосами и ужасными глазами панды вошла в комнату. Мрачная, как Западный фронт, но не столь спокойная, в облаках сигаретного дыма, подобного  ам иприта, она появился в тот момент, когда диск Стоунсов воспроизводил их понимание военной атмосферы. Я знал, что девушка была манекенщицей, потому что её звали Джулия и она была давней моей подружкой.

— Филип, дорогой! — закричала она, обвив своими тонкими руками мою шею и приоткрыв свои чувственные губы. — Дорогой, дорогой, — повторяла эта бедняжка с куриными мозгами… Что я говорю, у неё мозгов меньше, чем у попугая. Ведь она бросила меня, чтобы выйти замуж за отвратительного фотографа, работавшего под невероятным псевдонимом Себастьян де Моритц. Но, может быть, ветер сменил направление, ибо она казалась довольной, встретив меня и начав пронзительным тоном магнитофонный бобины излагать последние события её драгоценной жизни.

— Где Себастьян, Джулия?

Она отпила глоток своего фруктового коктейля с кусочками апельсинов и яблок и веточками мяты, плавающими в том, что по моим подозрениям было синтетическим спиртом.

— О, этот, он в Лос-Анджелесе или где-то еще. Он стал очень нервный и наглотался ЛСД по уши.

Итак, Моритц перестал использовать свою прелестную жену как фотомодель и перешел к старой тактике заселять свою постель девушками, на которых собирался отрабатывать свои хилые фотографические способности. Бедная Джулия. Ей не понять этого никогда. Девушек вроде неё нужно держать под замком с раннего детства и выдавать замуж за добрых, богатых, стареющих покровителей, способных уберечь их даже от намека на бедность.

Я прошелся по комнате, изучая современные картины, висевшие на стенах, столь модернистские, что пришлось сконцентрироваться, как в Кама-сутре, чтобы заметить художницу, рассматривавшую собственные произведения.

— Привет, — сказал я ей несмело.

Она подняла на меня глаза, будто индус, пытающийся понять невероятные переходы лингамы с силой раненного слона. Я предложил ей сигарету из пачки, оставленной кем-то на камине… Подходящее создание для Адама, если покрыть картинку разнообразными цветами. Я не стал бы напрасно болтать с «Пелл-Мелл Кинг Сайз» по семь шиллингов пачка.

— Меня зовут Жозефина. Мне двадцать два года. Я работаю в рекламном агентстве «Драккони, Круммель и Флакс». Мои волосы натурального цвета и у меня нет желания переспать с вами.

Все это я выслушал, жуя фибровый кончик «Пелл-Мелл».

— Это все?

Она наклонилась вперед и прошептала мне, или, вернее, прокричала в ухо, чтобы перекрыть децибелы проигрывателя:

— Мне нравится ваш костюм.

— Комплимент ранит меня прямо в сердце. Оставьте эту сомнительную микстуру и выпейте немного настоящего алкоголя, — сказал я с сияющим видом.

Я протянул ей серебряную фляжку, подарок на мою совершеннолетие от одного друга, охотника и любителя выпить. Я наполнил её прежде чем вышел из дому. Стар я стал для потребления некоторых напитков, которые в наши дни вызывают желудочное расстройство. Я стал брать спиртное с собой, когда увидел угольные хлопья в марокканском вине, и это вошло в привычку для подобных вечеринок.

Она отпила глоток, улыбнулась мне и воскликнула:.

— Великолепно!

Она была невысока, где-то около метра пятидесяти босиком. Золотистые волосы ниспадали подобно колышущемуся занавесу на плечи. Серые глаза, к счастью, были широко раскрыты, ибо она обладала роскошными ресницами и мне бы хотелось, чтобы они были естественными. Короткий и прямой нос с очень четким желобком, спускающимся до верхней пухлой губы. Нижняя губа была плотно сжата и четко прорисована, что заставляло задуматься о прелести её поцелуя. У неё была тонкая талия и маленькие груди, которые можно было видеть каждый раз, когда она наклонялась вперед, ибо её платье было на несколько размеров больше, чем нужно. Ее бедра были широки и упруги, а икры хорошо развиты, но не походили на столбы. Мне нравятся широкобедрые девицы, они располагают к себе и, поскольку центр тяжести у них низко, стараются побольше лежать.

Несмотря на то, что оно было очень просторно в груди, её платье имело нормальную длину. Она являла собой смесь настроений, что было удобно для завлечения её в укромный уголок, но от этого пришлось пока отказаться.

— У вас есть желание оставаться в этом бедламе или вы предпочитаете выйти и перекусить где-нибудь? — спросил я, пытаясь заставить себя слушать «The Who».

— Может быть, я закончу вначале это? — спросила она. Я согласился, она меня расположила к себе.

— Вы меня несомненно вспомните, — сказал я, отправляясь в толкотню.

Я уже собрался приложиться к своему личному резерву, когда огромный клуб гашишного дыма покатился ко мне. Внутри этого танцующего облака материализовался Тимоти Риордан с сияющим лицом и мечтательным взглядом. Падающие на лоб локоны как никогда делали его похожим на Байрона.

— Все ещё жив, как я посмотрю, — сказал он, рассмеявшись своей собственной шутке.

Я оскалил зубы в улыбке и протянул ему фляжку. Он схватил её и выпил залпом, как человек, привыкший поглощать очищенный керосин.

— Некто вас ищет на этой вечеринке, — прокудахтал он, как это делают наркоманы. Тим действительно принял дозу. Я мило улыбнулся и посмотрел через плечо. Знакомый телевизионщик из новостей крутился вокруг юбки Стефании. Она все так же любезно улыбалась, весело подмигнув мне. Вполне возможно что мой любимый бар вскоре потеряет барменшу. В этот момент кто-то похлопал меня по плечу и с мягким дорсетским говором заговорил в ухо.

— Еще раз добрый день, старина.

Совершенно рефлекторно я двинул изо всех сил локтем ему в горло. Он отлетел назад головокружительным пируэте, разбрызгивая пиво из кружки, и добродушная детская улыбка тут же слетела с его невинного лица. Я не смог даже извиниться, потому что меня натренировали действовать таким образом, когда я чем-то испуган.

Он лежал на полу, все ещё не в состоянии нормально дышать. Главное в поединке без оружия — отработать нужные условные рефлексы. Никогда не думай: «Ах! Он идет на меня с ножом, нужно выбить этот нож, схватив его за руку, ударив в пах и отправив таким образом на землю». Об этом не думают, когда хорошо тренированы. Кто-то желает вам зла и делает угрожающее движение в вашу сторону, реакция следует автоматически. Это чистый рефлекс. У тебя нет времени на размышления.

Что касается меня, то я достаточно поднатаскался. Вначале — мое собственное желание остаться в форме и не позволять на пляже бросать песок себе в лицо. Затем тренировочный лагерь в Техасе, когда я работал на немного специфичную авиационную компанию и, наконец, в довершение всего, на курсах в VI Пи-Эн, названных крайне эфемерно «Физическим Воспитанием».

Я не мог позволить себе убить его. Он пощекотал нервы и получил соответствующий результат. Неважно, что он просто хотел показаться любезным, что был счастлив увидеть меня и объясниться, кто он и что делал в моей квартире.

Прошло несколько секунд и к толпе вернулся коллективный разум. Не думаю, что кто-то видел мой удар. Они начали собираться вокруг него и давать советы, как прекратить припадок эпилепсии. Тим был шокирован.

— Ты не должен был делать этого, он не желал тебе зла. Знаешь, он работает на министерство обороны.

Настроение мое сразу испортилось. Да и в толпе начали возникать смутные подозрения. Мне не хотелось дожидаться ни линчевания из-за неуместного поступка, ни просьб повторить для демонстрации. Рядом со мной материализовалась Жозефина. Я невинно улыбнулся всем, пожал плечами, как бы говоря: «Знаете, всегда вот так…» — и увлек её за собой на улицу.

Нам понадобилось меньше минуты, чтобы достичь автомобиля. Я забыл о противоугонной системе и мне пришлось очень быстро открывать дверцу под холодным подозрительным взглядом полицейского, чтобы отключить сигнал. Жозефина скользнула внутрь на сидение рядом со мной, её платье поднялось на неприличную высоту.

— Впервые я вижу, чтобы кто-то так владел этим, — сказала она восхищенно. — Где вы научились подобным штукам?

— У достаточно нудного тренера по физкультуре. Произошла ошибка.

Она только восторженно улыбнулась.

Я медленно поехал к реке, опустив стекла в надежде, что свежий ветер охладит мой жар и успокоит сердцебиение, все ещё находящееся под действием адреналина. Ненавижу насилие, ибо слишком хорошо представляю его действие на себе.

Мне хотелось оказаться подальше от Челси и возможных последствий неспровоцированного нападения одного из функционеров Ее высочества.

Я привез Жозефину в одно бистро в каньонах красного кирпича за Бромптон-роуд. Основной декорацией там были портреты генералов от Паттона до де Голля, не минуя и Роммеля, обрамленные в шероховатые деревянные подрамники. Еда — типичная для бистро. Местечко это называлось «Корп». Жози со вкусом занялась небольшим стейком, затерявшимся в грибном соусе, баклажанах, корнишонах и прочей снеди. В серых глазах отражалось пламя свечей и смотреть на неё было приятно. Теперь, когда каждая девушка считала, что никогда в жизни не употребляла ничего приличного, я привык выходить на люди с теми, кто довольствовался маленьким кусочком мяса и полпорцией салата… избегая всего остального. Так ужасно, что пища стоит дорого и две трети людей на свете умирают от голода.

Но Жози умела есть. Она поглотила фруктовый салат, будто мельничные жернова. Затем взяла большой кусок пирожного с кремом, покрытого шоколадом на немецкий манер. Мы выпили бутылочку ординарного красного вина и ещё худшего бренди неизвестного происхождения. Я умилялся этой девушкой. Сам обжора по натуре, знакомый с проблемой веса, я отлично знал соблазны жизни. Она опустошила чашку кофе (большую чашку) и лениво улыбнулась одними губами. Взгляд её говорил все: сейчас она была совершенно счастлива.

— Как вас зовут, мэтр? — спросила она, взяв у меня сигарету.

— Филип.

Я взглянул на часы, золотой квадрат чуть толще бритвенного лезвия на золотом браслете. Они не показывали точное время, и приобрел их я на свой первый и последний гонорар за работу, не зависевшую от Руперта Квина. На часах было десять тридцать, к тому же у меня выдался утомительный день.

— Я отвезу вас домой, золотце, — сказал я.

Мы ушли после того, как я оставил приличные чаевые официантке, одетой в эластичные белоснежные брючки на три размера меньше необходимого. Обслуживание было не столь изысканно, сколь живописно.

— Я предпочла бы поехать к вам, — откровенно заявила Жози.

С каждой минутой я все больше влюблялся в нее.

— Я крайне огорчен, но по различным причинам, одна из которых — тот тип, которого я по ошибке чуть не убил, я бы предпочел не возвращаться к себе.

Другой причиной была мисс Принг, но мне не хватило храбрости объяснить все это. Она засмеялась. Эта девчонка вечно смеялась.

— Что у вас за профессия?

Я совершал сложный маневр между двух такси, решивших, что они на больших гонках, и старым «фордом зефир». Мысленно я сказал, что поскольку моя машина спортивная, как и я сам, то мы с этим справимся.

— Я сотрудник Федерации Ассоциаций похоронных предприятий по связям с общественностью… для сближения клиентуры.

— Я думаю, что они нашли человека, что надо, — тихо сказала Жозефина.

На дорогах всегда возрастает риск, если рядом кто-то еще.

Она жила с эскадрильей бортпроводниц в элегантном небольшом коттедже за Белгрейв-сквер. Дом принадлежал весьма передовому декоратору неопределенного возраста, позволившему жить там за чисто символическую плату. Я предположил, что он надеялся использовать полуподвал как своего рода совет по пересмотру сексуальных отношений… прямо на месте. В гостиной оказалась одна единственная стюардесса, смотревшая телевизор с пилотом британской авиакомпании. Пока Жози готовила кофе, пилот побеседовал со мной на разные темы.

— На кого вы работаете? — закончил он вопросом.

— «Интернешнл Чартер»… Знаете?

Он осторожно кивнул.

— Не очень. У них приятно работать?

Я мило улыбнулся: истинные направления работы «Интернешнл Чартер» — государственная тайна, и даже после того, что я для них сделал, у меня ещё оставался шанс выжить.

— Неплохо. В основном короткие перелеты. У нас никогда не бывает длинных недель простоя между полетами в Гонконг.

Жози отвлекла меня от более долгого допроса на эту тему, позвав пить растворимый кофе к себе в комнату.

Комната Жози была, чего я и опасался, в таком состоянии, какое может быть только у одиноких девиц, не подверженных никаким воздействиям, не имеющих достаточных средств и большой фантазии. Женщины менее привержены правилам, чем мужчины: они многих вещей просто не замечают.

На запыленном трюмо лежало стекло с косметикой. Губная помада пятнами выделялась на измазанной поверхности, подобно вытряхнутому содержимому ящика с припасами. По углам валялись пачки «клинекса» в разной стадии использованности. Из комода светлых тонов и японского розового лакированного шкафа торчала одежда, говоря о хронической перенаселенности. Большая наспех застеленная кровать была завалена всевозможного рода резиновыми игрушками, книгами, брошюрами и грязными пакетами от дисков. Были всевозможные послания типа «Ты должна мне три фунта» или «Я заплатила молочнику пять фунтов», или вот такое «Скажи Хучу, что я улетела в Сингапур», написанное губной помадой на стекле. Вверху на трубе, идущей от газового обогревателя над всем этим развалом, восседал голубой плюшевый медведь воинственного вида.

На стенах с грязными следами пальцев висели вырезанные из журнала мод и приклеенные липкой лентой фото Теренса Стампа и Девида Хэмминга.

Жозефина уже была в постели среди беспорядочно наваленных розовых подушек. Сознательно закрывшись одеялом по грудь, она оставила на виду удивительно загорелые плечи, артистично прикрытые длинными светлыми волосами, и по-детски улыбнулась мне из-за голубой чашечки с кофе, на которой золоченными буквами было написано «ЦИКЛОН Б».

Я уселся на кровать и глотнул предложенную отравляющую жидкость.

— Мне нужно помочь снять ботинки, — сказал я.

— Я бы предпочла, чтобы они остались на вас.

Я рассмеялся.

— У вас комплекс владыки гарема, Филип. Вы хотите, чтобы все люди были у ваших ног.

— Вовсе нет, даже наоборот. Только ботинки очень узкие.

Она спустилась с постели совершенно нагая, чего я и ожидал, и ухватилась за мою ногу.

У неё были маленькие груди с острыми кончиками, тонкая талия с довольно сексуальным пупком и очень пропорциональными широкими бедрами. Я вам скажу, если вновь войдут в моду зады, ей ни о чем не надо будет беспокоиться. Она была из того типа девиц, на которых приятно долгое возлежание; несколько пучков светлых волосков позволяли считать, что русый цвет её волос — естественный.

Жози сняла с меня ботинки и бросила их на пол, покрытый ковром нейлоновых чулок. Затем она стянула с меня носки и укусила за мизинчик на ноге… Я никогда не отдавал отчета, что это так сексуально, — позволить куснуть мизинчики ног.

— Довольно, Жози, я уже большой мальчик. Все остальное я могу снять сам.

Она вновь спряталась под одеяло и не высовывалась оттуда до тех пор, пока я не выругался, пытаясь снять свои узкие брюки, прилипшие к ногам. Военный стиль весьма шикарен, но нужен навык, настоящий навык, чтобы научиться раздеваться. Жози невольно рассмеялась, глядя как я прыгаю, стараясь вытащить ступни из штанин.

— Ты можешь смеяться, детка. Но у тебя был не лучший вид, когда ты снимала мои ботинки. Это здорово разоблачает.

В конце концов я покончил с брюками и прыгнул в кровать… Следуя моде, иногда приходится страдать. Она принялась обнимать меня в стиле массированной атаки, тогда как я пытался разобрать рисунок на потолке и отдышаться. Затем уже я поднажал и мы заключили друг друга в объятья, исследуя, соответствует ли внутреннее содержание рта его внешней форме. У неё очень нежная кожа, и создавалось впечатление что и сама она вся такая же: без костей и суставов, только нежная оболочка, подобно тутовой ягоде.

Я отбросил одеяло, чтобы упростить действия. Кончики её грудей затвердели, как косточка персика, да и сама она проявила такое же нетерпение, как и в еде. Да, иметь дело с ней было одно удовольствие… Она умела все. Я не мог оторвать языка от её сексуальных родинок. Я пробирался меж великолепных ляжек Жози и покусывал её шею. Она даже постаралась вычистить зубы и приятно пахла мятой.

— Мы спросим у Жозефины, застигнутой в компрометирующей позе с Филипом Макальпином, который слывет любителем всех прелестей лондонской жизни, нравится ли ей «новая мораль», — сказал я, медленно входя в нее, и она рассмеялась. Мне хотелось выглядеть забавным, занимаясь любовью: копуляция по старику Лоуренсу ужасно серьезна и не для меня. У Жози был очень эффективный, трюк состоявший в том, что пятки устраиваются на позвоночнике.

Я отлично выспался в эту ночь, несмотря на мрачные предчувствия и грозовые тучи, сгущающиеся над моей великолепной светлой головой.

Глава четвертая

В расчет принимается не правда или ложь, а исключительно то, во что верят.

Генерал Несел

На следующее утро я прибыл на службу к десяти тридцати. Жозефина Серджент, — так её звали, — выказала перед завтраком ужасный голод, не меньший, чем после ужина, так что Макальпин был бледноват, когда входил в резиденцию VI Пи-Эн. Дежурный офицер, в этот день им был тучный капитан, улыбнулся мне любезнейшим образом.

— Директор желает видеть вас и так разгневан, что не находит слов. Будь я на вашем месте, постарался бы найти неуязвимое оправдание.

— К счастью для нас, вы не я. Не могли бы вы доложить ему по внутренней связи, что я прибыл. Мне самому нужно поговорить с Квином по многим вопросам.

Несмотря на то, что я говорил твердо и с самоуверенным видом, в душе я был очень обеспокоен. Квин, когда он в дурном настроении, соперничает с Дженджи Кеном: если его тронуть, он способен применить серьезные меры пресечения. Чуть дрожа, я постучал в дверь.

— Войдите, — раздался пронзительный голос.

Еще один дурной знак. В хорошем настроении Руперт Квин ворчливо просит вас войти. Я пересек кабинет на цыпочках, избегая синтетического оранжевого ковра, как это рекомендуют проспекты оформления фирмы «Водж». Он даже не читал, ещё один неприятный признак. Это говорило о том, что он только и ждал моего прибытия, все больше и больше меня ненавидя. Он развернул свое кресло, как крейсер башню, и уставился на меня, лучезарно улыбаясь. Мои подмышки тотчас начали мокнуть.

— Филип, дорогуша, садитесь.

Типичное поведение Квина, — повергнуть своего подчиненного в ужас, пока он не вспотеет, затем полюбезничать с ним. Бедняга бывает так доволен, что соглашается на все.

— Мне утром встретился министр обороны, они все взбешены. Кажется, вчера вечером вы напали на одного из их агентов, точнее сказать, вы ударили его в горло. Он полностью потерял голос и вынужден был встретиться с шефом в два часа ночи, чтобы подать рапорт о происшедшем. Его шеф выражает недовольство и требует объяснений. Что произошло, мальчик мой?

— «О, Боже, — мысленно сказал я. — Первый залп сражения между службами!»

Я собрался с мыслями и попытался контролировать свои трясущиеся руки. Этот Квин всегда выводит меня из себя. Как я уже говорил, есть такие моменты, когда он становится первокласснейшим палачом.

— Все тот же тип, которого я встретил в своей квартире и которого описал вам вчера. Я просил сказать, кто он такой… Вы должны отдать приказ службе безопасности быть более разговорчивыми со мной. Я был вчера на вечеринке, когда он исподтишка возник за спиной, чтобы похлопать по плечу. Обернувшись, я увидел его огромную рожу… Я не знал, что мне делать. Эти проходимцы на курсах научили меня не размышлять в подобных случаях. Я среагировал, как меня тому учили.

Руперт рассмеялся… смехом, подобным звуку катящейся пустой пивной банки.

— Так я и думал. Извините меня, Филип, но вы до этого не были вспыльчивы. Я хотел сообщить вам, кто это был, золотце, но забыл. Как это ни странно, исходя из его внешнего вида и говора, его зовут Даниел Хоннейбан. Это слишком звучно, чтобы быть правдой? Поверите мне или нет, Хоннейбан — настоящая фамилия дорсетца, или как там называются эти края.

Я взял одну из его крепких русских сигарет. Квин ненавидел слабые.

— Что он делал в моей квартире?

Руперт вновь рассмеялся и вернулся к тому, что я должен выведать у правительства, он спекулировал своими свежими записями, как Тюдоры спекулировали на налогах.

— Маленький донос из Си-Ай 6. Как вы знаете, ваше присутствие в нашей организации не вполне официально. До сих пор мы могли сохранять ваше инкогнито от некомпетентных лиц… Я надеялся, что положение не изменится. Всегда полезно иметь свои маленькие секреты. Они просто прощупывали почву, ничего не спросив у меня, пытались сами выяснить, что вы из себя представляете, и что делаете. Ничего не спросив. У меня теперь совершенно законное извинение за то, что вы совершили с этим типом. Следя за вами, они превысили свои полномочия. Пусть ваше положение не вполне легально, Филип, но на ваших ягодицах стоит клеймо VI Пи-Эн.

Он оттолкнул свое кресло назад и вытянул ноги под столом. От носок до галстука все отменного качества, и сам он весь был ярко-красного цвета.

— Тем не менее у меня есть для вас работенка. Настало время отрабатывать ваши деньги. Вы отправитесь к одному джентльмену, отдадите ему тысячу долларов и он вам скажет, где можно будет найти другого джентльмена, владельца информации, которую мы хотели бы купить.

— За сколько?

— Я думаю, исходя из того о чем идет речь, мы можем сойтись на двадцати двух тысячах, и, если вы сможете договориться за меньшую сумму, то получите двадцать процентов от разницы. Мы немного превысили смету, как говорят постановщики фильмов, так что не выбрасывайте наши деньги на ветер.

— Это опасно?

— Как купить пачку сигарет… Потому не утруждайтесь брать с собой пистолет. Пистолеты — старая игра, знаете ли, золотце, не хватало только, чтобы они попадали в руки людей, не сведущих о последних методах шпионажа. Пока вы будете в этом деле, я прошу вас не контактировать с нами… Кроме крайних ситуаций… Подобное не должно случиться. Мне было довольно трудно сохранять вашу анонимность от людей с Керзон-стрит — MI-6 и их подручных. Зайдите теперь в бухгалтерию, может быть они позволят вам почерпнуть из сейфов.

Это было довольно разумно. Мне уже доводилось приобретать кое-что для Руперта, но не по такой цене. В последний раз это было в Нассау. У шпионов, как ни у кого другого, проблемы с налогами. Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем путешествие на Багамы. С моим опытом и умением я смог бы там остаться на небольшой отпуск, выполняя одновременно свою работу. Я мог бы даже захватить свое недавнее приобретение, а Жози освободить от домашних забот. Прекрасно думать о тех мелочах, какие правительство ассигнует на абсолютно безумные выходки VI Пи-Эн.

Я направился к двери, когда он меня окликнул.

— Вы забыли ваш формуляр. Без него вам в бухгалтерии не дадут даже фальшивого билета в пять фунтов.

Он подписал формуляр и я взял его. Таковы нравы холодной войны.

Бухгалтер походил на тысячи подобных ему, в том смысле, что был лысоват и слеповат и предрасположен к язве из-за забот. Он занимал маленькое бюро в углу здания с патриотическими фотографиями и фотографиями членов королевской семьи до восьмого колена, развешанными по стенам. Он очень внимательно изучил мой формуляр и проверил содержание по бумагам, лежащим на столе. Кроме двух картотек, в комнате находился сейф с дверью, которая могла быть только в Форт Нокс… или другом месте, где американцы хранят свой металлолом.

— Ах, да, операция «Гандикап».

Код ничего мне не говорил… как всегда.

— Агент Макальпин Ф. Выдать тысячу долларов наличными.

Он протянул мне полный конверт и я дважды пересчитал десять стодолларовых билетов, прежде чем расписался в получении.

— Второе, двадцать две тысячи фунтов. Это ставит перед нами проблему: прежде всего мы не знаем, куда вы направляетесь и вам, возможно, трудно будет перевозить наличные. Есть таможня, контроль за обменом и так далее. Вот шесть почтовых марок на эту сумму.

Марки были в небольшом полиэтиленовом пакете. Я вывалил их на бюро. Невзрачная коллекция, состоящая главным образом из портретов давно умерших или свергнутых европейских монархов. Если бы меня попросили назвать цену, я не дал бы больше двух шиллингов. Бухгалтер недоверчиво смотрел на мой браслет для часов.

— О, нет! Этот не подойдет. Он очень мал. Идите в мастерскую. Они вам найдут часы, где можно будет спрятать ваши марки.

— Я не распишусь в получении двадцати двух тысяч фунтов за… это, — запротестовал я. — Может они, стоят не больше четырех пенсов. Возможно, вы просто хотите забрать все мои деньги.

Он развеял мои дурные мысли щелчком языка.

— Директор подумал об этом. Вы распишитесь только за получение врученных вам марок.

Он придвинул ко мне лист. Господи! Все эти свергнутые монархи. Большинство из тех стран, которых больше не существует. Я подписал, скрепя сердце.

— Третье, карманные расходы. Двести пятьдесят американских долларов и кредитная карточка «Дайнерс Клаб» на ваше имя. Попрошу быть разумным в её использовании. Не знаю, говорили ли вам, но мы перерасходовали наш бюджет.

— Мне это сказали и повторили.

Я подписал карманные, но он забыл взглянуть на роспись за кредитную карточку.

— Путешествуйте по собственному паспорту.

Он протянул его мне: одна из причин, по которой я утруждал себя достать другой — бюро конфисковало мой. Они не хотели, чтобы я пустился странствовать с их деньгами, пока у меня с ними контракт.

— Четвертое. Вы встретитесь со своим первым связным в лавчонке для мужчин «Джойбой» на Карнеби-стрит, 1. Ваш человек — один из продавцов, вы его узнаете по адмиральской фуражке приблизительно восьмисотых годов с надписью по краю: «Отменить запрет на цены перепродажи гашиша». Фраза, которую вы должны ему сказать: «Осталось ли у вас одеяние папского легата, старина?»

— Шутить вы считаете обязательным?

— Я никогда не шучу. Это все… С этого момента вы выкручиваетесь самостоятельно. Удачи и до свидания, Макальпин.

Я вышел оттуда, рассовывая марки, кредитную карточку, паспорт и деньги по различным карманам. С таким кодом как «Гандикап» и таким паролем операция обещала быть интересной.

Установив часы «Ролекс Ойстер Перпетл», выданные, как и было обещано, и, которые, возможно, были самыми дорогими в мире, я вышел из такси на Риджент-стрит и вошел в пассаж, который к своему собственному удивлению, стал центром мужской моды. Так как мне случалось время от времени делать там покупки, мне не пришлось пользоваться неясными признаками, которыми современные модельеры используют для обозначения своих логовищ, чтобы отыскать «Джойбой». Я дважды прошелся по тротуару, заглядывая внутрь через витрину, рассматривая тех, кто находится поблизости. Большинство из них интересовалось дорогостоящими побрякушками, выставленными в витрине, а не секретными агентами, которые внезапно занялись покупками… Место не было под надзором.

Я направился прямо в «Джойбой», лавируя между задрипанными мотороллерами клиентов и «ролсами» и «кадиллаками» владельцев магазинов. Витрина состояла большей частью из некрасивых манекенов, выкрашенных в зеленый цвет, с искусно приделанными усами, спадающими на воротничок. «Джойбой» в основном торговал шляпами-котелками и рубашками с воротничками, ниспадающими почти до самой талии… Все из шелка и атласа ярких расцветок с широченными кожаными ремнями, завлекающими мазохистов.

Через витрину я не увидел никого, смахивавшего на Нельсона, но в «Джойбое» есть ещё и подземная часть, можно сказать, подпольная активность. Я пересек магазин, гудящий от завсегдатаев, и спустился по лестнице, стены которой были оклеены фотографиями Твигги. Даже при этом розоватом свете наша встреча бросится в глаза.

Связной оказался некрупной комплекции, с короткой челкой спереди, а сзади длинные волосы закрывали уши и воротник. Кроме кепки на нем были такие темные очки, что сквозь них можно наблюдать ядерные испытания. Он показывал мальчику, не достигшему совершеннолетия, пуловер, сделанный по последней моде. Похоже, он прибыл с континента, что подтвердили его первые слова. Смешной жаргон с примесью французского. У него был маленький ротик с выступающей верхней губой и он жестикулировал пальцами так, будто играл очень сложное произведение на фортепьяно.

— Осталось ли у вас одеяние папского легата, старина? — послушно спросил я.

Он сунул ярко-розовое трико под нос остолбеневшего молодого человека.

— Посмотрите это, малыш, вы не найдете ничего лучше. У нас, дорогуша, не осталось больше таких одеяний… Какой-то здоровяк вчера приобрел последнее. Я очень опечален, должен вам сказать. Но подождите немного, блондинчик, через мгновение я буду в вашем распоряжении. Посмотрите это, детка… Это даром, просто даром, всего за четыре фунта. Вы будете в нем неотразимы, уверяю вас, голубь мой.

Парень достал заметно потрепанную пятерку и продавец быстренько завернул трико в красочную бумагу в стиле поп-арт. Можно подумать, что лавка переполнена изголодавшейся молью. Паренек пошатываясь ушел, все ещё находясь под действием чар этого болтуна, сжимая свою покупку как талисман. Темные очки рассмотрели меня с ног до головы.

— Сожалею, что нет одеяния, но может быть желаете взглянуть на наши новые брюки с укороченной талией? Они очень милы… Вам особенно пойдут. У вас прекрасные бедра, голубь мой.

Он сделал несколько танцевальных шагов в направлении находившейся позади ниши и вернулся балетным па с велюровыми штанами в сиреневый рубчик.

— Пройдите туда, устраивайтесь в кабине 4, а я буду через мгновение, — сказал он, широко разведя руками и указав мне на нишу. — Вам не придется долго ждать.

И действительно, долго ждать не пришлось.

— Деньги при вас?

Я отдал их ему и он слегка нахмурил лоб, их пересчитывая.

— Браво, здесь все. Вы — ангел, что вы делаете в подобной передряге?

Я оставил его в неведении.

— Куда надо отправляться, детка?

— В Малин. Там вам нужно быть через пять дней. И встретиться с Петерсом.

— Где этот чертов Малин?

— Посмотрите в атлас, душечка. Итак, эти брюки, они вам ничего не говорят?

Я покачал головой и мягко приподнял его темные очки. Он отпрянул, будто я предлагал ему свою сестру. Глаза у него были карие и грустные… Никогда я не забуду этого лица, в шпионском деле никогда не нужно забывать лица. Он нервно вернул очки назад, готовый расплакаться.

— Нет, спасибо. Я нахожу цены здесь несколько завышенными… Несмотря на качество обслуживания.

Я прошел прошел мимо него, выходя из этого стенного ящика, созданного, чтобы вытягивать деньги из тех, кто бросает их на ветер и страдает нарциссизмом.

— Кстати, не желаете снять мерку с моей ноги?

— Негодяй, — проворчал он, когда я поднимался бегом по лестнице.

У меня нет ничего против гомосексуалистов, но они вечно путаются под ногами…

Я вернулся на Риджент-стрит и вошел в первое попавшееся агентство путешествий. Девушка, беседовавшая по телефону, подняла глаза: немного солнца, которого так не хватало в агентстве, ей бы не повредило.

— Вы знаете, где находится Малин? — спросил я, решив прощупать землю прежде чем спросить атлас.

Алчный отблеск появился в её глазах.

— Это клуб в океане, сэр. Я пойду позову мистера Спонта, чтобы он занялся вами.

Я покачал головой.

— Я хочу только узнать, где это.

Она тут же увяла: несомненно деньги делают свое дело.

— Это в Индийском океане. Я поищу мистера Спонта и он предоставит вам все материалы.

Я пожал плечами, мистер Спонт не получит комиссионных, но мне не хотелось лишать его надежды. Он был очень любезен, предоставляя мне брошюры с превосходными фото, указывая различные способы доставки и был очень раздосадован, не получив ничего. Я унес всю литературу с собой, должен признаться, что остров Малин довольно привлекателен.

Я позвонил Жозефине из кабины, она согласилась позавтракать со мной, и после сытной пищи не сочла нужным возвращаться на работу. Мы сели в такси, отправились в Хэмпстед и очень осторожно поднялись по лестнице, чтобы не сработала система предупреждения производства Китай — мисс Спринг. Мы проснулись к семи часам вечера, достаточно выспавшись, чтобы повторить наши привычные упражнения. Я тщательно вымыл Жозефину под душем, насухо вытер и отнес её, розовую и счастливую, в кровать.

Жози великолепно владела внутренними мышцами и заниматься с ней любовью не было утомительно. На следующий день шел дождь и, за исключением споров о выборе пластинок, мы провели все время за разговорами.

Так как в основном я питаюсь вне дома, выбор яств у меня невелик. Мой продуктовый запас делится на две группы. Первое: консервированный суп, бисквит, сыр в тесте и апельсиновый сок… для подавления чувства голода и не особенно нитратный; второе: иранская черная икра, черные маслины, протертый лук, консервированные креветки, немного меда и гусиная печенка, тоже консервированная… все мои богатства, которые я употребляю со спиртным по вечерам, после трудного дня.

Сдобренное шампанским, это становилось более интересным, нежели съедобным, а если ещё учесть картофель фри, приготовленный Жозефиной к консервированным омарам, то вообще никуда не годилось.

Я поволновался немного об организационных вопросах моего дела: смущало меня использование продавца-француза для контакта. Но я слишком был занят Жозефиной, чтобы долго размышлять об этом. Весна действительно стучала в двери…

Часть вторая

Делу — время, потехе — час

Народная мудрость

Глава пятая

Кто заставляет нас держать данные нами обещания?

Генрих Гиммлер

Зафрахтованный мной «пайпер» развернулся над Малином и начал спускаться к посадочной полосе, покрытой гофронастилом, который союзники использовали в войну для дорог и временных аэродромов. Остров, как утверждали брошюры, имел восемь километров длины и являлся почти правильным ромбом… с небольшими скалами по углам, подобными скалистому клитору. Он был вулканического происхождения, но коралловые полипы захватили его и сформировали поверхность. На нем и расположился Океанский Клуб.

Я захватил с собой шорты, две пары белых джинсов и прочие вещи для отдыха, включая и вторые документы, в старой поношенной туристской сумке из пластика фирмы «Интернешнл Чартер». Не стоит нагружаться багажом, когда едешь в страну, где рискуешь перегреться.

Международная авиалиния доставила меня до Карачи. Я спал весь перелет, уставший после прощаний с Жозефиной. Океанскому Клубу принадлежали два «пайпера», совершавших рейсы между Карачи и островом. Расстояние в четыреста километров.

Пилот вышел на прямую. Я видел, как вышло шасси. Мы прошли над двумя большими яхтами, стоящими в заливе, затем над зданием Клуба на побережье.

Океанский Клуб — более современное логическое продолжение курортов, расположенных по французскому побережью Средиземноморья… Французы — единственная нация, способная успешно поставить дело, основанное на сексе. Главное отличие Малина, кроме расположения — розовые пляжи и коралловое море, предназначенное для солидной клиентуры. Ибо любой обладатель лишней сотни фунтов может провести восхитительные эротические каникулы под пальмами на Средиземноморье.

Малин является частной собственностью местного махараджи. Порт отделен горным карнизом, которым остров Малин укрывает как достаточно крупные яхты, так и грузовые суда. Виллы с тремя спальнями и двумя бассейнами, кондиционированным воздухом и кухней по типу, принятому у «Максима», пришли на смену пальмовым лачугам.

Можно посмотреть и фильмы, премьеры которых проходят в тот же вечер в Париже или Нью-Йорке. Небольшая квадратная площадка для гольфа, целиком на привозной земле, является настоящим шедевром лос-анджелесского профессионала. И нельзя найти и капли вина, которое не было бы марочным и длительной выдержки.

Цена за неделю пребывания позволяет сохранять исключительность места, в том смысле, что им пользуются только миллионеры. Предложения о покупке со стороны Агы-хана и Рокфеллера были отклонены. Распоряжается тут какой-то банковский картель, расположенный то ли в Швейцарии, то ли в небольшом альпийском государстве… Какая-то дымовая завеса скрывала истинного владельца.

Там отдыхали нефтяные магнаты из Техаса и их коллеги с греческих берегов с частными флотилиями и с куртизанками. Тем, кто имел неосторожность оставить дома свою молодую дорогостоящую сожительницу, могли за пару сотен долларов в неделю устроить молодых девушек из бедных семей. Это в буквальном смысле земля миллионеров… с забавными игрушками из живых девочек и настоящими казино для впавших в детство богачей. Естественно, я приехал туда, чтобы окунуться в водоворот сладкой жизни.

Дав побежал по металлической полосе. Пакистанские пилоты были набраны из BOAC, чтобы миллионеры, оставившие свои частные самолеты в ангаре, не нервничали.

Кроме розовых пляжей, Малин располагал прекрасно ухоженной пальмовой рощей, бассейном неправильной формы, госпиталем со шведским персоналом, двадцатипятикилометровой дорогой из металлического настила для того, чтобы можно было, прогуливаясь на джипах, наслаждаться видами океана. Филиалы империи «Видал Сэссун» и «Тиффани» позволяли покупать маленькие подарочки из камней для своих подружек. Ни одно насекомое не могло существовать здесь более пяти секунд, не подвергаясь воздействию ДДТ. Короче, на Малине есть все необходимое для того, чтобы богатые продолжали считать: быть богатым забавно. Включая импортированных птиц-насекомых, миниатюрных прирученных ланей. VI Пи-Эн не нашла бы лучшего места, посылая меня, даже если я должен буду целую неделю участвовать в заговоре.

Местное население вполне подходило для такой работы. К индоевропейскому происхождению оно добавило изрядное количество крови темнокожих во времена, когда арабы использовали Малин как удобную базу для работорговли. Во время западной экспансии в Индию Малин находился под властью португальцев и французов, что ещё раз привело к кровосмешению и немного отбелило кожу. Ужас британского колониального режима обошел Малин стороной. Смешение рас было завершено китайскими торговцами с их стадным инстинктом, отправлявшимися на остров в начале века с целью облапошить бедных жителей.

Люди, прямо не связанные с работой в Океанском Клубе, спокойно занимались рыболовством в прибрежных водах или выращиванием на небольших плантациях превосходного гашиша для изнеженных магнатов. Что касается сексуальных отношений, то поскольку они в подобном услужении с давних времен, они пассивны, терпимы, опытны и немного пугливы. Ни ислам, ни буддизм никогда не привились в стране, а христианские миссионеры, поддерживавшие веру в Бога штыками, тут никогда не появлялись. Жители Малина считаются самой красивой расой на земле по опросам «Нэшнл Джиогрэфик Мэгэзин». Они чаще невысокого роста, легко и грациозно передвигаются, у многих голубые глаза и кожа несколько светлее, чем у полинезийцев. Их нравы совпадают с самыми безумными фантазиями буржуа, отхлынувших с Запада.

Они могут безумно смеяться над любым пустяком. У них нет никаких местных предрассудков, не считая стойкости к сексуальным соблазнам. Быстро адаптируются, как только проникают в страну. Тот кто выбрал остров для Океанского Клуба, кем бы он ни был, сделал это очень осмотрительно. Малин находится в четырехстах километрах от жилых мест и его субтропический климат смягчается морскими бризами. Имя Малин означает рай на местном языке.

Шесть пассажиров, все мужчины сурового язвенного вида, вышли из самолета. Несколько кабриолетов небесно-голубого цвета, управляемые молодыми малинцами обоих полов и составлявшие весь таксопарк острова, направлялись к нам. Магнаты ждали, пока водители уложат их роскошный кожаный багаж в машины. Я забросил свою сумку в одну из них и улыбнулся шоферу. Я не походил на богача. Я знал, что и он знает: я не из них.

— Петерс? — спросил я.

Его широкая улыбка обнажила зубы, подходившие для рекламы зубной пасты. Он легко рулил, похлопывая рукой по борту открытой машины, напевая свою собственную версию «Желтой подводной лодки». Мы пересекли главную часть курорта, притененную пальмами, овеваемую свежим бризом, убираемую вручную каждый день двумя малинцами-подростками, которые передвигались в грузовичке с надписью «Муниципальный совет города Малина». Мы проехали перед столовой, если так можно назвать здание по проекту известного скандинавского архитектора, где в меню осетрина, гусиная печенка, говядина по-хоккайдски и омары а-ля термидор.

Дорога начала подъем к площадке для игры в гольф, откуда открывался прекрасный вид на бухту. Там был небольшой мол, где морские волки-миллионеры могли причалить свои моторные лодки, и три больших серебристых резервуара для заправки их яхт. Мы проехали километров пять, прежде чем шофер свернул на аллею, усаженную пальмами и все время шедшую на подъем к самой высокой точке острова. Маленькие птички с пестрым оперением быстро летали меж деревьев, а воздух был свеж, как жидкий кислород.

С аллеи мы съехали на задний двор виллы, построенной на самом гребне возвышенности. Отсюда открывался великолепный вид на Индийский океан и коралловое многоцветье Малина — зеленые и розовые пятна на бескрайнем голубом просторе. «Господи, — сказал я себе, — если этот шпион имеет возможность жить здесь, какого черта нужно продавать нам информацию за двадцать тысяч фунтов? Он может отдать их, даже не заметив этого». Малинец улыбнулся, когда увидел мою экзальтированную мину. Я вышел из машины, взяв свою пластиковую сумку.

— Сколько я вам должен?

Он вновь рассмеялся.

— Ничего, сэр, — и он, переключив скорость, развернулся почти на месте и исчез в пальмовой аллее.

Я зашагал к огромному стеклу, и только потому, что у него были рукоятки в виде золоченых львиных голов, понял, что это дверь. Нажав несколько раз на золоченую кнопку обыденного звонка, я мысленно спрашивал себя, почему малинец не сказал мне ни слова. Может быть, они застенчивы?

Большая стеклянная дверь распахнулась и голос пригласил меня войти. Я оказался в просторном вестибюле, занимавшем в высоту два этажа, мощеном черной и белой плиткой на фламандский манер с мраморной статуей обнаженной женщины, чем-то греческим на манер Праксителя, смутно вспомнил я. Тусклая от времени чаша с простыми линиями и какими-то китайскими персонажами вверху и как бы в пару к ней — но это просто невозможно — подлинный Эль Греко! Я видел его в сотнях альбомов.

Я сильнее прижал к себе свою сумку, единственную связь с реальностью, из которой я прибыл. И подпрыгнул словно раненый кролик, когда рядом со мной раздался голос.

— Добрый день, сэр.

Я тотчас обернулся и увидел громадного мужчину не менее метра восьмидесяти четырех ростом, одетого во все черное, с солидным достоинством классического мажордома.

— Я попрошу вас говорить погромче, сэр, я немного глуховат, — сказало это чудо.

Мое сердце успокоилось и уже не выдавало под двести ударов в минуту. Он был стар, по крайне мере волосы его были белы, а на его приятном загорелом лице виднелись морщины. У него были удивительные глаза, просверлившие мой мозг от края до края и вышедшие на затылке. Несмотря на его возраст и крупные размеры, он держался прямо, как ружейный ствол, держал руки по швам и приветливо улыбался. Я проглотил комок и прочистил горло.

— Я прибыл повидаться с Петерсом, — сказал я громко. Гренадер кивнул. Меньшее, что можно было сказать — что он впечатляющ. Это был тип прислужника, которого персидский царь использовал для своих эффектных выходов.

— Чье имя я должен сообщить, сэр?

— Макальпин, — ответил я, очаровательно улыбаясь.

— Прошу вас, следуйте за мной, мсье, — сказал он.

Я поднялся за ним по широкой лестнице из тикового дерева, затем проследовал по коридору, увешанному небольшими картинами эпохи ренессанса, в парадную часть дома. Он провел меня через огромный салон, примерно в двести пятьдесят квадратных метров. Словно во сне я прошел мимо Ван Гога, двух Ренуаров и Гогена и через дверь-окно очутился на террасе, вид которой наводил на мысль о суете за кинокамерами.

Терраса была вымощена белым мрамором, приятно холодившем ноги. На самом краю под зонтиком от солнца с рекламой «мартини» сидел мужчина и читал газету. Я проследовал за размеренными шагами мажордома, столь размеренными и столь уверенными, что я не удивился бы, если увидел его проходящим сквозь стену, и мы подошли к сидевшему. Тот поднял голову и улыбнулся мне. Его глаза за притененными стеклами очков прищурились.

— Мистер Макальпин желает видеть вас, сэр, — сообщил мажордом и тотчас исчез. Мужчина встал. Он был невысокого роста, лысеющий, и в общем не впечатлял. Он пожал мне руку и бросил югославскую газету, которую читал, рядом с «Правдой», «Нью-Йорк Геральд Трибун» и «Иоганессбург стар», уже лежавших рядом с креслом.

— Садитесь. Извините Малыша, он становится глуховат. Правильно ли он понял вашу фамилию?

— Да, Макальпин, — проблеял я. Он ободряюще улыбнулся.

— Я уверен, что вы желаете что-нибудь выпить. Что бы вы хотели? Стаканчик пива? Скотч? Шерри?

Я готов был согласился даже на керосин, но нуждался в чем-то бодрящем.

— Виски, пожалуйста, выдержанный скотч, если можно.

— Естественно, это гораздо мягче на вкус.

Он наклонился вперед и нажал на кнопку маленького внутреннего телефона, не замеченного мной под «Таймс», изданном на итальянском языке.

— «Чивас» для нашего гостя и «виши» для меня, Малыш, пожалуйста.

Пока мы ждали наши стаканы, он внимательно и молча меня изучал. Легкая улыбка заиграла в уголках его рта. У меня было впечатление племянника, десять лет не видевшегося и желающего отчитаться об своем образе жизни. Пришел мажордом со стаканами. Я опустошил свой залпом, и он извлек откуда-то, может быть из рукава, бутылочку и налил мне ещё одну приличную порцию.

— Извините меня за бестактность вопроса, но при вас ли деньги?

Я снял часы и положил на стол.

— О, Малыш, принесите, пожалуйста, что-нибудь, чтобы их открыть, — сказал он громко.

Я не смог определить его голос: у него не было никакого акцента. Я не хочу сказать, что он говорит как диктор ВВС. Тембр его голоса был мягок и лишен национального колорита.

— Марки, не так ли? — продолжил он. — Надеюсь, что тот, кто вас посылал, не доверился маркам с опечатками. Такие марки очень ценны, конечно, но я всегда рассматриваю их как подделку. Правительство может отпечатать такие марки у издателей, или даже сфабриковать, так что они не будут ничего стоить. Вы приехали по заданию правительства, я думаю?

Времени на ответ он мне не оставил.

— Я вспоминаю ещё итальянцев, страдающих от первых буйств Муссолини…

Он замолчал, ибо метрдотель вернулся с инструментами часовщика. Петерс опустошил содержимое «ролекса». У него оказались маленькие руки с короткими пухленькими пальцами. На нем были светло-кремовые шорты, темно-зеленая шелковая рубашка с короткими рукавами. Я понял вдруг, что физически он не производит на меня впечатления. Он был неклассифицируем, даже невидим.

Петерс высыпал марки на стол и достал маленькую лупу из кармана, чтобы внимательно их изучить. Бриз шевелил газеты, а за мной медленно дышал мажордом, подобный хорошо отлаженной машине.

— О, королева Каламита, — сказал он, изучая бесцветную даму на треугольной марке, столь же поблекшей и слегка потерявшей зубчики. — Сколько воспоминаний воскрешает она! Европа уже не та, с тех как на Балканах навели порядок.

Он достал бумажник из белой кожи и спрятал марки туда.

— Очень мило. Это вполне стоит оговоренной суммы. Думаю, что надо отметить это событие. Малыш, «Крейг'59», пожалуйста.

Мажордом удалился.

— У меня есть сомнения в стойкости качеств шампанского 59-го года, год был богат на урожай, но я боюсь, что он не дал стабильных вин. Еще конечно рано говорить, что получится из лучших сортов «бордо», но я думаю, история меня рассудит. Вы мне кажетесь очень молодым. Двадцать четыре? Нет, не говорите мне этого. Вы видите, теперь судьба мира в совсем молодых руках. Это только напоминает мне о моем возрасте.

Мне трудно было определить его возраст. Я мог назвать любой от сорока до семидесяти. Его глаза под солнцезащитными очками были серы, но я думаю, он носил цветные контактные линзы. Его зубы были чудом прогресса стоматологии. Они были немного неровными для большей естественности. Даже его кожа была неопределима, слегка загорелая или розовая от загара, она каждый раз кажется другой. Его рот не был большим, но и не маленьким. У него не было шрамов или каких-то других отличительных черт, и даже лицо было правильным кругом.

— Малыш не только мой слуга, но и телохранитель. И не потому, что я нуждаюсь в таковом, а просто он в своей области артист старой школы. Я считаю, что по роду моей профессии необходимо следить, чтобы он был при деле. Я думаю, вам не стоит обращать внимание на его капризы. Он стареет и как все люди этого возраста достаточно тщеславен. Он хочет продемонстрировать свое умение. Сделайте вид, будто вы потрясены, иначе он будет испытывать немощность. Я могу вас уверить в скоротечности действия и это даже каким-то образом впечатляет.

Он повысил голос, видя возвращение мажордома.

— Малыш, наш юный друг спрашивает, как я охраняю свою жизнь. Можете ли вы провести демонстрационный показ?

Мажордом поставил на стол две бутылки шампанского и два фужера.

— С большим удовольствием, сэр.

Петерс порылся под газетами и достал три окрашенных в красный цвет глиняных диска около пяти сантиметров в диаметре.

— Разместите эти диски там, где хотите.

Я понял, что буду присутствовать на своего рода стрелковых упражнениях. По правде сказать, у мажордома были слишком дряблые члены, чтобы даже думать о том, чтобы держать оружие. Я расположил диски вдоль парапета на краю террасы. Один разместил в месте, где парапет стыкуется с домом, второй у мраморного пьедестала на земле, а третий — напротив дома на парапете. Я разместил их под большим углом друг к другу и на различных уровнях. Петерс улыбнулся и, взяв свой стакан с «виши», удалился метров на двенадцать по террасе. Малыш и я проследовали за ним.

Отсюда красные диски казались совсем маленькими и я надеялся, что если все то, что говорил Петерс, правда, старина не должен дать маху. Опустошив стакан, Петерс протянул его мне. Мажордом немного склонился вперед, будто ожидал какого-то сигнала. Мы стояли рядом.

— Бросьте стакан в воздух, — сказал Петерс, ободряюще улыбнувшись мне. — Не выше трех метров.

Мажордом замер, чуть заметно улыбаясь, и я дал свечу, как меня просили. Я не заметил даже выстрелов Малыша, а было какое-то движение, сопровождаемое хлопками, слившихся в один продолжительный гул. Он проделал все столь стремительно, что не видно было перемещения ствола его оружия к целям, но диски разлетелись вдребезги. Выполнив все это, он убрал осколки стекла, упавшие на плитку. Это было невероятно.

Я читал в одной воскресной газете статью о подобном человеке, который мог продырявить игральную карту в пяти точках с десятиметрового расстояния за две пятых секунды. По сравнению с Малышом это просто жалкий любитель. Я не претендую на звание чемпиона мира по стрельбе, но я различаю перемещение ствола револьвера. Если бы кто-то рассказал мне о содеянном Малышом, я бы не поверил. Я стоял под палящим солнцем с открытым ртом. Мажордом был там, с оружием в руке, все так же улыбаясь, будто предложил мне зажечь сигарету.

— Мне нечего сказать, — произнес я вслух, и это было правдой. — Просто хотелось бы пожать руку величайшего стрелка из мною виденных.

Малыш мягко пожал мою руку своей огромной, но казавшейся дряблой старческой рукой.

— Вы очень добры, сэр.

Мы вернулись к столу и мажордом открыл шампанское.

— Возможно вы правы, — сказал Петерс, отпив глоток и удовлетворенно кивнув своему мажордому-телохранителю. — Малыш, несомненно, лучший стрелок из пистолета.

Есть только один способ стать им: родиться с рефлексами и любовью к огнестрельному оружию. Остальное — дело тренировки. С шестнадцати лет, когда ему подарили его первое оружие для мести за отца, сведя счеты в весьма мрачном деле, о котором он подробно расскажет, если вы попросите, с того самого дня Малыш занимается два часа в день на протяжении всей жизни. То, что вы видели — итог пятидесятилетней тренировки. Он поднял упражнения в стрельбе на уровень искусства.

Я отпил немного шампанского. Я не знал тогда, предупреждал ли меня Петерс столь явным образом не выставлять себя идиотом. Я думаю, что он рассказал мне все, чтобы потешить тщеславие старого человека и друга.

— Вы, может быть, заметили его пистолет?

Я действительно обратил внимание. Это был «кольт» 45-го калибра, автоматическое оружие американского образца.

— Он очень консервативен, но нужно учесть его возраст. Он отказывается использовать оружие, сделанное после 1920-го года… Что ужасно глупо, ибо современное оружие более совершенно. Я смог убедить его лишь поменять порох. В действительности пистолет, который вы видели, сделан на заказ вручную. Это настоящее произведение искусства и подарок его почитателя. Вообще существует десять подобных пистолетов. Он все их использовал за несколько лет. Если Малыш не так скоро умрет, то ему придется перейти на современное оружие. Ему не так-то легко сделать это.

Какое-то время мы молчали, я разглядывал море, находящееся в двухстах метрах от нас, в белом кружеве пены набегавшее на розовый пляж. Я спросил себя, скольких убил этот старый мажордом, и холодок пробежал по спине. Несмотря на его очарование, он связан со смертью как наркоман. Он столь же ужасен, как любезен.

— Он никогда не вел счета своим победам, — сказал Петерс, предлагая мне турецкую сигарету, похожую на маленькую сигару. — Но в свое время работал почти на всех сильных мира сего. Они перестали пользоваться его услугам в шестьдесят, говоря, что он слишком стар. Таким образом он попал ко мне. Великолепный мажордом, и малинцы очень любят его. Кстати, что вы думаете о моем клубе?

— Океанский Клуб ваш?

— О да, естественно. Я рад, что он вам понравился. У нас здесь так мало молодых людей, не состоящих, так скажем, на контракте. Выпейте ещё бокал шампанского. Теперь настало время поговорить о правилах.

Я все ещё пытался прийти в себя и не побледнеть.

— Какие правила?

— Правила гонок… Больших шпионских гонок.

Мое сердце упало, как падает капсула «Джемени» в невесомости.

— Каких гонок?

Он на секунду нахмурил брови, затем его лицо просветлело.

— О Боже, я не предполагал, что они вам ничего не сказали. Как это дико с их стороны… Кто бы они не были.

Я опустошил свой стакан и налил хорошую порцию скотча из бутылки, оставленной Малышом на столе.

— Мне сказали просто о работе связным. Я отдаю вам деньги, а вы передаете мне сведения.

Меня ещё раз обвели вокруг пальца. Придется подождать встречи с этим негодяем Квином.

Петерс пожал плечами.

— Во всяком случае вы заплатили за право записи и вы теперь участник гонок. Хотите быть в курсе?

Я был готов заорать: «Нет, ни за какие деньги, и прошу вас заказать место на ближайший рейс на континент».

Но за мной послышался дорсетский говор:

— Ну, да он очень хочет поговорить с вами об этом.

Хоннейбан, цветущий и розовощекий, с забинтованным горлом, стоял на террасе за мной

Глава шестая

Пугливый солдат прячет голову в песок, а потом казнит себя

Боб Дилан

— Кто это? — спросил Петерс.

Материализовался мажордом. Он начинал действовать мне на нервы своими бесшумными появлениями.

— Некий мистер Хоннейбан, сэр. — Я ещё выпил скотча.

— Может быть Малыш продолжит демонстрацию? По живой мишени? Мистер Хоннейбан используется соперниками нашей организации. У него свои счеты со мной, проявление которых — его повязка на горле. Я подозреваю, что он прибыл с приказами и угрозами от моего плешивого патрона.

— Очень злобен, — ухмыльнулся Хоннейбан надтреснутым голосом. Ему бы ещё капюшон в дополнение к гробовому шепоту, он был бы прекрасным шпионом старого образца с отравлениями, кинжалами и всем прочим.

— Садитесь, мистер Хоннейбан, — просительно сказал Петерс. — Выпейте шампанского… У вас вид перегревшегося человека.

Он указал на горло.

— Я не могу пить. Скажите ему, что он должен делать. Все изменения потом. Мне это будет приятно, и я хочу продлить удовольствие.

Петерс пожал плечами. В тот день я не мог запомнить, каким он был. Это действительно человек без лица.

— В таком случае, мой юный друг, я посвящу вас во все детали. Всю свою жизнь я был, как и все мои предки, шпионом. Шпионаж, подобно сифилису, очень наследуем. Я не приукрашу, если скажу, что, возможно, в настоящее время я один из самых удачливых шпионов. Шпион не должен связывать себя с политической системой. Бо́льшая часть крупных шпионов не адаптировалась к условиям холодной войны. Они сошли между 1945-м и 1950-м годами. Я сам, примите это как бахвальство старика, если желаете, последний из ранга великих шпионов. Очень древняя профессия, такая же уважаемая, как и проституция.

Чувство исторической беспредельности, сознание того, что шпионы будут даже тогда, когда человек начнет завоевывать другие планеты, для этого и устроено Большое Шпионское Ралли. Шпионаж — это искусство. Я старый мэтр этого искусства. Меня все больше угнетает вид пустоты, упадка и идеологического расстройства, в которые всюду попала наша профессия.

И вот я организовал соревнование, предназначенное возродить старинное искусство шпионажа, включая ум, изворотливость, шантаж и соблазн. В особенности соблазн.

Я мог бы слушать его весь день. Ученик у ног Великого Мэтра. На террасе появился Малыш. Он холодно посмотрел на Хоннейбана, явно пожалев, что не добавил к удару локтем в горло солидный пинок этому жизнерадостному крестьянину. Удар в солнечное сплетение стоит двух ударов в зубы… Это девиз всех инструкторов по самообороне без оружия. Нет ничего хуже человека, взращивающего злобу.

— Завтрак готов, сэр.

Петерс выпил свое шампанское и вытер рот большим шелковым платком цвета морской волны.

— В таком случае мы можем продолжить внутри. Умение насладиться яствами стола одна из обязанностей воспитанного шпиона. Вот поэтому-то я и стал изысканным ресторатором для богатых людей моего возраста, находя меньше удовольствий от постели, чем от ароматов стола.

Я проследовал за ним, а Хоннейбан, уже весь покрывшийся по́том сидя в тени, поплелся за нами. У него становился все более угнетенный вид. На коленках у него появились пятна, в чем не было ничего удивительного.

Обеденный зал был в глубине дома, на верхнем этаже, с большими окнами, позволявшими видеть остров. Он был полностью отделан тиковыми дощечками, от одного дерева. Изгибы слоев повторялись по всему залу.

На одной из стен висели трофеи Петерса за долгую шпионскую жизнь. Среди них были: Крест Британской Империи, орден Ленина, Военный Крест, многочисленные яркие награды фашистской Италии, посвящение в рыцари Железного Креста, так же как и многочисленные медали, ордена, и звезды стран и режимов, существовавших в холодной атмосфере двадцатого столетия.

Напротив этих впечатляющих свидетельств помощи разным странам висели три картины Пикассо, Клейн и стояла небольшая работа Джакометти на пьедестале.

Стол был сделан из ствола огромного дерева и, судя по размерам, это должна быть калифорнийская секвойя. Приглушенное отражение смотрело на меня с его поверхности, так же как и со всех розоватых бокалов. Стол был накрыт на четыре персоны и все находившиеся на нем предметы были массивными современными шведскими серебряными изделиями.

В зал вошла девушка лет пятнадцати и я должен был ухватиться за стол, чтобы не ринуться вперед с нечленораздельным мычанием. Она была невысокого роста, светлокожая, если судить по незагорелой полоске, проступающей над бикини, с черными длинными и блестящими волосами.

На ней не было ничего, кроме белых штанишек размером с почтовую марку, а при виде её тела Папа мог бы разбить все Святые Реликвии.

Ее лицо представляло амальгаму девственной невинности и животной страсти, заставляя вас перестать дышать. Маленький вздернутый носик, огромные карие глаза и ротик, какой можно увидеть только у греческих богинь, возбуждающих страсть.

— О, Лалия, дорогая, — сказал спокойно Петерс, — поздоровайтесь с гостями.

Ростом около метра пятидесяти, с грудями, подобными маленьким потемневшим монетам, топая своими маленькими ножками по бархатистому ковру, она направилась ко мне. Приподнявшись на цыпочках, она с величайшей торжественностью поцеловала меня в губы. Я не смог удержаться, чтобы не положить руку на её плечи, ибо инстинктивно и с невероятным желанием мне захотелось ласкать её… бесконечно. Затем, величественно покачивая бедрами, она направилась к Хоннейбану. Увидя её, тот в ужасе отступил, а она, видимо очень удивленная, вернулась к Петерсу. Я был бы одним из поборников убийства этого потного и охрипшего педанта. Он стал, насколько это возможно, ещё краснее и я думаю, что в темноте он светился бы красным цветом.

Лалия все обеденное время провела на коленях у Петерса, время от времени снимая с оказывающейся рядом с её ртом вилки пищу. Она ничего не говорила, но иногда целовала его в ушко с задумчивым видом. Мне с трудом удавалось сдерживать себя от прыжка через стол и желания схватить её и скрыться с ней вместе. Я был уже почти безумен, когда Петерс, смочив пальцы в шампанском, пощекотал ее меж грудей, заставив рассмеяться. Совершенно восхитительный обед включал в себя так же белую фасоль и пиво, которым я уделил особое внимание. Пока мы поглощали пищу, Петерс продолжил свой доклад.

— Я перестал работать в 1960-м году. Счел, что не смогу выдерживать некоторые физические нагрузки, важные для шпиона. Нет ничего печальнее свергнутого с пьедестала идола; актера, переставшего пользоваться успехом; растолстевшего спортсмена. Лучше уйти на отдых в зените славы. Теперь мне семьдесят. Я осел здесь, сконцентрировавшись на устрицах с горячим соусом саки.

— Тем не менее, — продолжал он, дав девушке маленький глоток «Шато-Лафит» и тщательно вытирая её рот белоснежной салфеткой с золоченой монограммой, — тем не менее, я предлагаю иногда свои услуги как консультант.

Хоннейбан поглощал свою пищу столь быстро, насколько быстро мог его обслуживать Малыш. Этот кретин не мог понять, что он в гастрономическом раю… он был за количество. Мне даже стало стыдно перед столь вежливым Петерсом за своего соотечественника. В этом зале было очень приятно обедать, кондиционеры прогоняли жару: я ненавидел жару за невозможность основательно пообедать. Спинки стульев позволяли откинуться в ожидании следующего блюда. Отсюда открывался прекрасный вид и юная сожительница Петерса постоянно напоминала о прелестях жизни.

— Ну так вот, все это я задумал, когда работал советником… — он дипломатично помолчал, потом передумал и заявил: — Неважно. Короче, перейдем к конечной цели соревнований. Речь идет о полном справочнике всех агентов Красного Китая на Ближнем Востоке. Имена, географическое местонахождение… полное досье. Из-за моих личных соображений, а так же из-за того, что хунвейбины сделали с моими старыми и дорогими мне друзьями, китайцы не участвуют в соревновании. Если право внесения в список стоило двадцати тысяч фунтов (нам нужны более современные самолеты для полетов в Карачи), то тем самым я дал понять, что ничто не делается просто так. Цена вводной коллекции микрофильмов — десять процентов от права внесения в список, в свободном пересчете, плюс пять процентов для победившего агента.

Малыш подал нечто похожее на птицу.

— Надеюсь, вам придется по вкусу это мясо, — сказал Петерс, наполняя мой стакан «Шато Шеваль Блан». — Фазан из Бандипура с персиковым соусом и «плодами страсти». Я завез птицу и их регулярно неумело отстреливают у подножия холма мои высокие гости. Некоторые из неумелых стрелков расходуют до пяти патронов на птицу и можно подумать, что они питаются одним свинцом, когда их подают на стол. Удивительная вещь, у многих богачей удивительно плебейский вкус. Лично я предпочитаю, чтобы моих фазанов убивал Малыш из ружья 22-го калибра. Нельзя проводить время за выплевыванием дробинок и отравлять себя свинцом. Прекрасное блюдо, не так ли, мой юный шпион?

Хоннейбан продолжал запихивать пищу в рот и пережевывать её подобно бетономешалке. Он часто вытирал свой потеющий лоб, хотя ничего не пил. Я сожалел какое-то миг, что он не привык к возвышенному восприятию пищи. Вот до чего довели его слабые голосовые связки.

— Что же касается правил соревнований… Это сама простота. Вы не должны ждать помощи от вашей организации, если таковая у вас имеется. Но вы можете воспользоваться помощью любого зрителя, оказавшегося в данном месте в данное время. Все действия, запрещенные правилами, приводят к немедленной дисквалификации. Вы получите свои первые инструкции в виде телеграммы «до востребования» на ваше имя в Океаник Билдинг в лондонском аэропорту Хитроу. Дата отправления — через четыре дня.

Я хотел по возможности разнести цели, но потом решил, что это даже несколько оживит начало соревнований. Второе правило: если вы пытаетесь выудить информацию о какой-либо особе, вы должны это сделать, не прибегая к промыванию мозгов или воздействиям наркотиков. Вы должны использовать старинные способы, не столь склонные к химии.

Последнее замечание вызвало мурашки у меня на спине. Я был неспособен действовать силовыми методами… Для этого у меня недоставало характера. Тогда как добыть информацию с помощью ЛСД и скополамина вполне в моих силах. Безболевое воздействие с приятными мечтаниями. В этот миг все полученное удовольствие от принятой пищи и восхитительной Лалии испарилось, как разлившийся эфир. Я был в полнейшем ужасе от перспективы помериться силами с лучшими из оставшихся на свете и собравшимися здесь. И поклялся отплатить Руперту Квину, пославшему меня на эту галеру.

Я вполне реально оценивал его поступок.

Во-первых, мой контракт с VI Пи-Эн почти истек и он знал, что нужны будут ужасные угрозы, чтобы продлить его. Итак, я больше не работал на него. Следовательно, его не волновало, что произойдет со мной.

Во-вторых, это удобный случай отыграться. Что заставит побледнеть все прочие службы. Он придерживался теории: поддайте своему агенту хорошенько и он совершит чудеса. Я уже боялся и знал, что призывы к порядку, переданные им через Хоннейбана, только подтверждают это.

В третьих, я ничего не стоил, а мог заработать массу денег. Неплохая возможность поставить на ноги пошатнувшийся бюджет. Тем более, что это это ничего не стоит, так как выдали мне двадцать две тысячи, а в Великобритании осталась моя двадцать одна тысяча — деньги, по настоянию начальства вложенные мной в казну.

Большие Шпионские Гонки!

А мое неминуемое участие несло все отпечатки извращенного, но великолепного ума Квина. Он ничем не рисковал, кроме суммы в двадцать две тысячи фунтов и потерей посмевшего быть невежливым с ним агента. Напротив, выиграв секреты, можно удвоить его продуктовые запасы и иметь достаточно наличных, в которых он очень нуждался. Я тяжело вздохнул и мыслено спросил себя сколько может заплатить хороший букмекер, если я дотяну до тридцати? Если бы мои страховые агенты знали, как я зарабатываю на жизнь, они давно бы уже валялись на диванах у психиатров с Уорли-стрит. Я опустошил свой стакан и испепелил взглядом Хоннейбана.

— Эти соревнования, — продолжал невозмутимо Петерс, — должны реабилитировать старые методы шпионажа. Это все, что я смог сделать… И потом невозможно ведь создавать каждый год призовой фонд для лучшего шпиона. Плачевно, очень плачевно. Есть ли у вас вопросы?

— Да, исходя из вашего опыта, каким образом проходит трудная и опасная работа, в которой ничего не выгорает?

Он усмехнулся и указал вилкой в сторону Хоннейбана, продолжавшего обжираться.

— Теперь ваш черед, я думаю.

Хоннейбан повернул ко мне свои полинялые честные глаза. Он был настолько добропорядочным розовощеким мальчиком, любителем пива и радетелем живота, что не знающие его люди доверили бы ему, без колебаний, своих жен и все имущество. Он развалился на стуле и проглотил все то, что оставалось в его пасти, что вызвало на лице гримасу боли.

— Неужели вы хотите проделать это, Макальпин?

— Ради вашего начальника, конечно нет. Теперь просветите меня.

У него появилась счастливая улыбка. Я вспомнил, что многие заточенные в камеры для заключенных в Нюрнберге вампиры выглядели как честные невинные и добропорядочные люди, любящие своих арийских детей и немецких овчарок.

— Квин сказал, что если вы не будете участвовать в этом соревновании, не приложите усилий для победы, случится следующее. Первое, деньги, которые вам были выделены и конвертированы в дело, будут конфискованы.

Это удар ниже пояса, но не убедителен.

— Второе. Ваше возвращение в родное отечество не будет желательным и, в случае вашего возвращения, правительство Ее Высочества не будет расположено долго терпеть вас.

Что означает экзекуцию. В действительности это означает одно, пулю в затылок. Даже не задумывайтесь, что Квин не способен не это… Никто долго не живет в деле, основанном на угрозе, если эта угроза не исполняется.

— Третье. Если вам вздумается укрыться за рубежом, по состоянию здоровья, заинтересованные службы сочтут обязанным сообщить могущественным друзьям или даже врагам, в зависимости от того, о ком идет речь, что на их территории укрывается двойной агент и опасный изменник.

Что означает долгие годы заключения или даже скрытое уничтожение в иноземной тюрьме. Без процесса, естественно. Квин действительно верен своему мерзкому персонажу.

— Но если я не выиграю гонки? Вы знаете, я не супермен. В мире много агентов лучше меня.

Хоннейбан расцвел в улыбке.

— В случае, если вы проиграете, но при условии, что вы приложили необходимые усилия, ваше будущее будет зависеть от арбитража вашей службы.

Что в действительности очень хитро. Если в зависимости от обстоятельств наша фирма будет не в состоянии вернуть в казну деньги или микрофильм, Квину необходим козел отпущения. В чистом виде экзекуция виновного сотрудника будет действенным средством для демонстрации верховным правителям, что он не шутил. Глядя на Петерса, я бессильно развел руками.

— Когда вы сказали, это начнется?

Он перекатывал между большим и указательным пальцами очаровательный сосочек девушки. Невозможно не находить его симпатичным, несмотря на измены, страдания и смерти, неизбежно сопровождавшие его карьеру.

— 17-го этого месяца. 17 — одно из моих любимых чисел в рулетке. Вы не игрок, случайно?

— Не в том случае, когда идет речь о моей жизни. По крайней мере я не сделал бы этого, будь у меня выбор.

Петерс блаженно улыбнулся.

— Но какое вы получите моральное удовлетворение! Какое бы преступление вы не совершили, вы всегда можете сказать, что действовали против воли.

— Эсэсовцы пользовались этим же, — сухо заметил я, тогда как он вновь улыбнулся.

До 17-го ещё четыре дня, и я не видел необходимости убивать время в Лондоне. Есть время порезвиться, прежде чем отправиться рисковать жизнью в ловушке, устроенной для меня. Я спросил мнения Петерса.

— Конечно, конечно. Сейчас начало года и у нас какое-то количество свободных апартаментов. Теперь, когда вы внесли этот роскошный взнос за право записи, Океанский Клуб может разместить вас. К несчастью, мы не можем предложить то же самое мистеру Хоннейбану, ибо он не конкурент. У нас есть несколько относительно удобных хижин с соломенными крышами, используемых прислугой Клуба. Я думаю что там вполне можно разместиться.

Больше нечего было добавить. Мы начали пить кофе. Мы с Петерсом любезно беседовали. Хоннейбан дулся в своем углу. Он ушел вместе со мной после того, как Малыш получил указание заказать минитакси. В вестибюле, пока мы ждали машину, мажордом пожал мне руку.

— Надеюсь вновь встретиться с вами, сэр. Удачи в гонках.

У него что-то было в руке и это что-то я забрал в свою. Нас, Хоннейбана и меня, отвезли на пляж. Он даже не сказал, а бросил мне таинственное предупреждение.

— Не забудьте, Макальпин, — сказал он, глядя на великолепный пейзаж сквозь очень темные квадратные очки в тяжелой оправе, — что я все время буду у вас за спиной. Мои хозяева вовсе не довольны доверием к вам этого маленького мерзавца. Я не знаю, за какую ниточку он дернул, но вы оказались единственным британским агентом, отправленным на соревнования. Естественно, я там буду не для помощи вам… Это повлечет вашу дисквалификацию. Я буду там для контроля, чтобы вы выполняли все как надо.

Он многозначительно хлопнул себя по талии. Этот кретин вполне мог быть напичкан вплоть до шерстяных носков скорострельными побрякушками.

— Жаль, что не назначили на эту работу вас, — бросил я. — Ведь придется соблазнять, вы непременно выиграли бы.

Он замкнулся, как раздраженная вошь.

В моем замке было все, включая телефон в каждой ванной комнате, по которому можно заказать, что пожелаешь, хорошо набитый холодильник и бар. Телевизор, естественно цветной, показывал старые фильмы, перемешанные с порнографическими короткометражками. Переданная Малышом записка, согласно старым шпионским правилам, была на рисовой бумаге. Я ненавидел рисовую бумагу, но, прочитав её, съел, пропустив приличную дозу «Бакарди» с горьким лимоном. Она гласило: «Хилтон в Лондоне, а не Хитроу в Лондоне». По-видимому Петерс совершил безумную ошибку, думая, что Хоннейбан работает на тех же, что и я. Надо отдать Квину должное. Он никогда не позволил бы типу вроде Хоннейбана приблизиться к желанной вывеске VI Пи-Эн. (По моему мнению, он не мог получить подобную дело для нашей невероятной службы, не упирая на факт, что Малин не является ни восточным, ни западным блоком и, следовательно, должен быть его вотчиной. Естественно, он не посмел рисковать, допуская соперничающие службы к соревнованию… Из опасения, что не выиграет. В официальном плане будет лучше, если он проиграет, но трофей не принесет кто-то другой.

Что до меня, то я был окружен сказочной роскошью и считал возможным ею пользоваться. Я взял плавки, вышел из своего бунгало и ступил на покрытую травой дорожку, из-за климата поливаемую каждый день, чтобы сохранить свежесть, притененную пальмами и ведущую к ближайшему бассейну. Я остановился только, чтобы купить сигарет с марихуаной, два доллара за пачку, и без единого листика табака для смягчения действия. Там были практически все марки сигарет, производимых в мире.

Бассейн был в форме сердца и совершенно голые малинцы обоих полов плавали в нем, смеясь и вызывая интерес. Уставшие и напыщенные миллиардеры, принимающие солнечные ванны в бермудах, предпочитали оставаться в шезлонгах. В их глазах всегда читается не выходящий из их голов банковский счет. Они поглощают содержимое своих стаканов подобно обезвоженным лягушкам и молятся, чтобы не случилось кризиса до того, как к ним придет малиночка. Нырнув в бассейн и несколько раз переплыв его, я очень довольный своей формой в сравнении с этими денежными развалинами, вышел и развалился на ближайшем надувном матрасе.

Ко мне подошла и уселась рядом малиночка в бикини.

— Могу я что-то сделать для вас? — спросила она.

Я достал сигарету из впервые увиденной подобной пачки — маленькое розовое сердечко, очень психоделичное.

— У вас нет огонька?

Она ушла своими маленькими ножками. Видя все эти забавы вокруг, я был настолько задавлен мыслью о возможности своей гибели, что старался как можно быстрее оказаться под действием наркотика. Она вернулась с золотой «Зиппо». Я прикурил. Травка была отличная. Не успев и глазом моргнуть, я уже почувствовал её действие. Каждой порой своего тела, купающегося в солнечных лучах. Даже толстые миллиардеры с их огромными сигарами и животами стали мне гораздо симпатичнее. Я решил, по логике наркомана, вернуться сюда в случае удачи и жить здесь до конца своих дней. Или может быть попытаться завербоваться в империю Петерса. Может быть он возьмет ещё одного (очень молодого) шпиона, если тот справится.

— Банзай! — бессильно воскликнул я, куря вторую сигарету, и рассмеялся своей собственной шутке. Внезапно девушка тоже рассмеялась. Я плакал от смеха, когда хорошо знакомый мне голос вернул меня на землю.

— Еще травки, Филип?

Я поднял глаза и увидел в желтом бикини тощую фигуру Стефани с темными волосами, спадающими подобно занавесям. Карие глаза скрывали темные очки. Моя старая подружка из Штатов.

— Стеф, — воскликнул я и некоторые лежавшие неподалеку отдыхающие недоброжелательно посмотрели на нас. — Что ты делаешь на этом тропическом острове?

Она уселась на корточках рядом со мной и взяла мою сигарету. Ее глаза засияли и она глубоко затянулась, немного закашлявшись, ибо это было слишком резко.

— Один из моих соотечественников, вон тот коротышка атлетического сложения с выпадающими волосами пожелал увести меня подальше от лондонского бара. Он напичкан деньгами… Он производит боеголовки ракет или что-то в этом роде… не знаю.

Это похоже на Стефани. Она умирает от голода в чужом городе вдали от родного дома, рыцарь, делающий деньги, врывается в её жизнь. Он спасает её от блуда. После чего она вновь скрывается, ибо на ней хотели жениться, или удушить её, или что-то еще. Появился производитель ракет и сел рядом. Выглядел он поприятнее, чем большинство толстомордых. В считанные секунды мы все до смерти накурились и были очень счастливы.

Его звали Зеке или ещё как-то, но на библейский манер. Стефани говорила, он то, что надо. Я был с ней согласен. Он не докучал своими деньгами и не утомлял разговорами о своем бизнесе, зато согласился заплатить по счету и улыбнулся, показывая великолепно пломбированные зубы. Он не спросил меня даже, как это делали до него, почему Стефания такой взбалмошный ребенок, ибо она не только мила и я могу позволить выправить ей мозги. Очень жаль видеть падение её таланта (пусть и слабого) и её живости (она чуть живее мертвеца вне гроба). Когда вам говорят, что все богачи негодяи, не верьте этому. Только часть из них очень скучна и слишком изнурена, ибо ещё больше денег — единственная вещь, которую они не могут купить.

Я мало видел Хоннейбана в последующие дни. У него случился солнечный удар. Он казался развалиной. Может быть это солнечный ожог съедал его или клопы в хижине, но он очень чесался. Вообще у него был не слишком счастливый вид и бо́льшую часть времени он проводил за потреблением холодного пива у посадочной полосы, ожидая, когда я попытаюсь убраться, чтобы последовать за мной.

В обществе Стефани и Зеке было восхитительно. Отчасти потому, что он все оплачивал, а ещё из-за того, что оба были мне симпатичны. Несколько месяцев назад существовала безумная платоническая связь между Стеф и мной. Пусть говорят все что угодно о новой морали, но ужасно трудно сделать так, чтобы спать со всеми встречными девушками. Это так же тяжело, как и обратное. Я никогда не был сторонником общепринятых правил и люблю время от времени, иметь дело с девушками, не претендующими больше чем на дружбу.

В конце концов я отправился к Хоннейбану сказать о своем отъезде, чтобы он заказал место в том же самолете. Я знал, что он это тут же сделает, увидев мое имя в списке пассажиров. Мне не хотелось слышать восклицаний, когда он окажется сидящим напротив меня: «Ах, я все же поймал вас». Он поворчал, но оказался там, когда я прощался со Стеф прежде чем подняться в «Де Хавиленд».

Я провел с ним два часа в Карачи, задыхаясь из-за того, что отказала система кондиционирования, прежде чем мы поднялись в самолет ПАНАМ на Лондон. Я принял снотворное после взлета… Мне предстояли долгие часы перелета, хотя я не переносил эти наполненные керосином внезапно падающие машины. В Риме я ещё спал и проснулся лишь перед Англией. Хоннейбан привычно бодрствовал, следя за мной, весь перелет. Я представил себе, что он думает, будто у меня спрятан небольшой парашют в кобуре.

В Лондоне у него камень с души свалился и мы вместе созерцали нашу метеорологически прекрасную отчизну.

— Ну же, Хоннейбан, моя машина на стоянке. Позвольте мне немного поберечь трещащий по швам бюджет Си-Ай 6.

Он даже не поблагодарил, когда высаживался у Марбл Эпр.

— До скорого, — сподобился буркнуть он, направляясь в метро. Я вернулся к себе и позвонил Жозефине. Та была свободна, благо было девять часов вечера, и примчалась на такси в Хэмпстед. Она разбудила меня, но мне не составило труда открыть ей.

— Филип, как ты загорел, — сказала она, сбрасывая демаркационную полоску купальника.

Как прекрасно вновь ощутить британский комфорт!

Глава седьмая

Вперед, вперед, сыграй игру!

Военный клич развалившейся империи

Следующее утро было 17-е. Я тщательно оделся, выбрав рыжеватую куртку с воротником «регент» и брюками в тон. Рубашку я надел с жабо, зато без галстука, а на ноги — замшевые ботинки, чтобы прилично выглядеть.

Большой хронометр VI Пи-Эн я бросил в армейский рюкзак рядом с пуговицами для воротничка и манжет, резинками, отпускными фото, иностранными монетами, тромбонами и другими вещами, о которых говорят с оптимизмом, что когда-нибудь они понадобятся. Затем я надел на руку мои сверхплоские золотые часы. Я люблю выглядеть преуспевающим человеком. Это заставляет кредиторов быть менее агрессивными.

Я вышел через черный ход, мимо австралийцев, но часть из них спала, а часть уже была в колледже. Их комната в холле, карикатура на рекламу жилища, была по кладбищенски тиха. Я выскользнул на параллельную моей улицу, но там в это утро кое-кто был. Грузовик, с надписью «Захватите немного счастья с цветами» — типичный юмор гражданской службы, с двумя ничего не делающими пассажирами внутри, стоял так, чтобы можно было заметить мое появление на улице. Чтобы позабавиться немного, я подошел к ним и постучал по стеклу.

— Продолжите слежку или откажетесь? Во всяком случае вы знаете, что я отправляюсь в аэропорт.

— Недоумок, — отрезал один из типов, прежде чем его одернул шофер.

— За кого вы нас принимаете? — спросил шофер, пытаясь спасти цветочное прикрытие.

— Надеюсь, что вы не из мафии.

С этими словами я удалился. Было прекрасное утро, какое иногда британские острова дарят весной, задерживая массовую иммиграцию. Даже деревья, вечные жертвы бактериологической войны, театром которой является Лондон, распускали в надежде листву. Когда я свернул за угол, грузовик оставался ещё на месте. Но я видел несколько сантиметров гибкого телефонного кабеля в бортовом ящичке. Они несомненно связались со своими коллегами, наблюдающими за фасадом дома. Они старались меня перехитрить.

В том месте, где улицы расходились, лондонская транспортная компания предусмотрительно разместила автобусную остановку. Несколько кандидатов на опоздание стояло там, нервно переминаясь с ноги на ногу и поглядывая на часы. Уже слышались мысленно отрабатываемые извинения, как в виденном и перевиденном шоу. К несчастью, существует очень ограниченное число возможных извинений. Я прошел мимо них, старательно изучая лица, и раздвоился между типом в прекрасном синтетическом костюме и пожилым человеком, одетым в потертый плащ и поглощенным разгадыванием кроссворда в «Таймс». Есть люди, не без основания считающие, что кроссворды «Таймс» стимулируют интеллект и мораль британского функционера.

Несколькими домами дальше я вошел в магазин и купил пачку сигарет. Потом вышел, снимая на ходу целлофановую упаковку. Человек в плаще невинно прохаживался там, поглощенный интеллектуальным занятием. Был ли он один, или ещё какие-то хитрецы, или они использовали для слежки двоих?

Я купил восьмипенсовый билет и подождал автобуса. К счастью он был полон и я локтями проложил себе дорогу к первой двери. Человек в плаще остался зажатым в середине автобуса и в тот момент, когда двери стали закрываться, я вышел из него. Возможно, что он понял мое намерение, но не мог ничего поделать, ибо автобус был набит пассажирами, как бочка селедками. Я отошел от остановки и сел в такси. Говорят, что хороший агент чувствует шестым чувством, что находится под наблюдением, как чувствуют отличные пилоты неполадки с самолетом при отсутствии внешних признаков. Я чувствовал себя отвратно, но я не воспринял это как вдохновение. Когда я чувствую угрозу, мне всегда не по себе.

Я вышел из такси в одной из пробок, чтобы оторваться, если они были на машине, и вошел в метро, направляясь к Марбл Эпр. Мне нужно было сделать пересадку, и я вышел из вагона, когда двери закрывались. То же самое я сделал на Марбл Эпр. Затем я вошел в Гайд-Парк и направился к Серпантину. Можно удостовериться, что за тобой не идут, только в малолюдном месте, где легко осмотреться. Я прошел по краю водоема, глядя на следовавших за мной как нищенки уток и гоняя клеветников голубей. Зеленый цвет успокоительно подействовал на меня и я даже улыбался самым ужасным няням, толкающим коляски с драгоценными малышами. Как прекрасна жизнь… Отметь это, Макальпин, и сделай все возможное, чтобы выжить.

Я проследовал до «Хилтона», прошелся в двух шагах от «Плейбой Клаб» и рядом с гранитом и позолотой посольства США. Надо отдать должное американцам… Они здорово заботятся об облегчении жизни своих граждан. Я вошел туда и направился в приемную. Было ещё слишком рано и все служащие были в моем распоряжении.

— Я жду телеграмму. На фамилию Макальпин.

Один из них ушел и вернулся с пакетом. Я дал ему десять шиллингов, чтобы смягчить шок потери. Прочтя на ходу телеграмму, я сел в такси, всегда стоящие там в ожидании богатых туристов. Я велел шоферу направиться к Сити, прикурил «голуаз» и опустил стекло. Затем я разорвал телеграмму на четыре части и сжег каждую часть отдельно. Сделал я это для того, чтобы не устраивать пожара в своем бауле. Я растер в порошок пепел и с удовлетворением развалился на сидении.

Первые указания были кратки:

«Сейф 2371. Уайлд банк. Бишопсгейт». Уайлд банк был одним из старинных заведений, где на вас даже не посмотрят, если у вас нет сотни тысяч фунтов. Звание пэра или что-то на этом уровне заставит быть с вами любезными. Я чувствовал, что первое дело связано с коррупцией, вымогательством или шантажом.

Выйдя из такси, сохраняя осторожность, я прогулялся несколько раз по станции метро Банк, большому залу, похожему на кроличью клетку неопределенного цвета. После того, как я принял все необходимые меры предосторожности, мне не хотелось попасться в последний момент.

Сити был тих и лишь бронированные грузовики на погрузке создавали помехи движению. Кто знает, в каком месте больше чувствуется пульс деловой жизни и оборота средств, чем в финансовом сердце Европы. Но британский флегматизм продержится дольше, чем наш фунт.

Вот краткая история Уайлд банк. Его основатель — образованный, но лишенный средств сын торговца кофе в Лондоне, взрастивший нескольких капитанов морского флота Георга III. Один из его друзей имел счастье первым принести в страну весть о победе под Трафальгаром. Эту новость юный Уайлд узнал прежде, чем она достигла Адмиралтейства… небольшая дружеская услуга. Уайлд тут же все спускает на неустойчивом рынке. Разражается невероятная паника. Акции стремительно падают. Уайлд бешено скупает их. Объявляется официальная победа. Всеобщее ликование. На рынке тут же все акции резко растут в цене. Состояние Уайлда сделано.

Немалое количество самых старых и всеми уважаемых заведений прошли сквозь сомнительные дела. Банковский зал у Уайлда для простых вкладчиков, нуждающихся время от времени в наличности, отделан оранжевым мрамором и напоминает мне викторианский писсуар. Я рассмотрел всех служащих и кассиров, свободно держащихся и услужливо улыбающихся. Мне понадобилось три минуты, чтобы найти нужного мне человека. Рост метр восемьдесят пять, в отлично сшитом костюме, но с потертостями на рукавах, уставной галстук, короткий подбородок и длинные зубы. Около двадцати четырех лет, прирожденная канцелярская крыса. У него светло-голубые глаза и он носит легкий перстень с печаткой, очень легкий и очень роскошный. Не забудьте, что я вынужден работать с подобными людьми, отбросив остатки благородства.

Сделав вид будто, ошибся местом, и чтобы увериться в этом, я направился к выходу. На привратнике была прекрасная бежевая униформа и высокая шляпа с золотым галуном. Если бы я сказал ему, а это было правдой, что он одет по последней моде с Портобелло-роуд, он бы мне не поверил. По его загорелому лицу и манере держаться можно было сказать, что он служил в том же самом полку, что и исполнительный директор.

— Не могли бы вы мне помочь? — спросил я.

— Да, сэр?

— Здесь есть молодой кассир. Я узнал его, мы учились в одной школе. Я не могу вспомнить его имя… Это ужасно неприятно, вы знаете. У него голдстримовский галстук. Такой высокий тип с рыжими волосами.

Он улыбнулся от сознания того, что может проявить свои энциклопедические знания по фауне Уайлд банка. Он рассказал бы мне всю историю заведения, будь у меня время.

— О, да, сэр. Вы говорите о мистере Чимсе-младшем. Бамбере Чимсе.

Я взволнованно поблагодарил его за воссоединение с фиктивным однокашником, так давно не виданным. В одиннадцать часов я сидел у Лиона и выпил три чашки кофе, наблюдая за тем, как чернокожая служанка моет полы.

Без пяти час я вернулся в укромное место и принялся наблюдать за впечатляющим входом в Уайлд банк. Секунда в секунду Бамбер Чимс, если выполнявший функции привратника эксгвардеец не солгал мне, вышел, с видом заблудшей овечки прижав к себе свернутые в трубку бумаги. Я следовал за ним на приличном расстоянии до того момента, как он вошел в бар в полуподвале, полный импозантных людей в темных одеждах с желтизной на щеках, потягивающих розовый джин. Чимс взял приличный сэндвич с засохшей ветчиной и полпинты выдохшегося пива. Я заказал «боллс» со льдом и приблизился к нему.

— Чимс, Бамбер Чимс, старина! Сколько лет я тебя не видел? Наверное с вечеринки у Анжелы, в её ужасном доме в Челтенхеме? С Джони Уэйни? Вечер, на котором он так набрался, что разбил машину, возвращаясь к себе?

Он кисло улыбнулся, возможно потому, что его часто останавливают совершенно незнакомые люди.

— Ты не забыл мое имя? — Я рассмеялся, чтобы бедолага почувствовал свою вину. — По правде говоря, мне пришлось спросить твое у привратника.

Его это несколько успокоило.

— Я вспомнил тебя, узнал… Припоминаешь вечер в Камберленд Террас? И чертова старину Тома, бегущего голым по Ридженс Парк? В шестидесятом году? Лэмб, Джаспер Ламб.

На его крохотном ротике вырисовывалась улыбка. Его голос, некое подобие блеяния, ещё больше подчеркивал его принадлежность к пушистым братьям.

— Конечно, Джаспер. Какое-то время я не мог поверить, старина.

— По стаканчику… Что ты предпочитаешь?

Его черты вновь посуровели.

— Розовый джин, если возможно.

Я ободряюще улыбнулся.

— Это топливо для подводных лодок. И ты это пьешь?

Я заказал ему джин, и он его проглотил… Он был то, что нужно. Глупый, бедный, немного не в себе. Мы пили и я продолжил болтать о незнакомых друзьях и непроисходивших событиях. После третьего джина его затуманенный взгляд стал стекленеть. К сожалению, я должен сказать, что он потреблял алкоголь ни как офицер, ни как джентльмен.

— Послушай, старина, — сказал я, озираясь на банковских служащих, — у нас готовится одно дельце. Вы знаете, я работаю в рекламе. Нам нужны кое-какие советы по банковскому делу. Это может кое-что стоить.

Я жестом указал на мое одеяние, как бы показывая, как рекламные менеджеры обязаны одеваться… но он и так отлично понял. При виде такой блистательной перспективы его затуманенный взгляд оживился.

— Я польщен, Джаспер, польщен.

— Отлично, старина. Как насчет пообедать сегодня вечером? В восемь у Каспара, в единственном трехзвездочном ресторане Смоки Ласкелла с прекрасной кухней?

— Ты меня ставишь в тупик, — проблеял он, и я задался вопросом, что за странный вкус может перевесить отличную кухню. — У меня уже занят сегодняшний вечер. К сожалению я совершенно не могу отказаться.

Из-за дочки богатого фабриканта пластмасс? Объявление о свадьбе в «Лондон Лук» с фото и скромный заработок, позволяющий подновить загородный дом Чимса? Но у него вид человека, не готового вступить в брак… Даже за всю нефть Аравии.

— Можно просто пропустить стаканчик? — умоляюще спросил он. — У Поттера, в шесть?

Я тотчас согласился, похлопав его по спине и предложив ещё стаканчик джина, прежде, чем расстаться. По крайней мере я буду знать, что так обязывает его этим вечером. Может быть он принимает наркотики? Нет, судя по тому, что он пьет.

По кредитной карточке я взял в банке пятьсот фунтов. С этим я рассчитывал получить любые сведения, включая последнее заявление президента, такого же жалкого алкоголика. После этого я отправился в бюро путешествий и заказал простое путешествие в Ниццу. Получил билет и положил его с сотней квиновских фунтов в конверт. Затем вошел в телефонную кабину и связался с Жозефиной.

— Филип, дорогой, — ответил томный голос, а кто-то громко, чтобы было слышно, прокомментировал: «О Боже, Жози вновь в огне».

— Жозефина, моя любимая пышечка, что ты скажешь о поездке в Ниццу с полным пансионом? А я приеду к тебе чуть позже.

Она задохнулась от счастья и кто-то похлопал её по спине, чтобы успокоить.

— О, дорогой, я безумно рада. Когда?

— Сегодня вечером.

Она издала ещё какие-то звуки сорвавшимся голосом, обещая мне верность до конца своих быстро убывающих дней. Я сказал ей, в каком отеле остановиться, и пообещал непременно приехать к ней на эти роскошные берега. Сомневаюсь, чтобы правительство прослушивало телефонную линию их бардачка. Я надписал её имя и адрес на конверте и ленивым жестом остановил проходящее такси. Оно тормознуло у края тротуара с ужасным визгом, под сигналы взбешенных водителей двух машин, ехавших следом и старавшихся не задеть своим хромом его багажник.

— Не могли бы вы доставить это? — спросил я, протянув конверт и фунт.

— Да, шеф, с удовольствием.

— Это очень спешно, не откладывайте, пожалуйста.

Остановленный мной таксист, быстро перестроившись, исчез в потоке машин. Я спокойно пошел по Кэннон-стрит и спустился в метро.

Я решил, что это встряхнет министерство, столь интересующееся мной, которое, разумеется, должно знать о существовании Жозефины и следить за её поступками, если прелестное дитя вдруг отправится на Лазурный Берег. У них должна болеть голова от того, что я каким-то образом улизнул из их сетей, а это облегчит мое пребывание в Англии. Я сказал себе также, что неплохо иметь оплаченного мной агента, обосновавшегося в Европе, на случай, если нужно будет что-то быстро провернуть. По условиям гонок я имею право завербовать Жозефину Серджент.

Послеполуденное время я провел в дремоте под сенью деревьев на Ройал-авеню. Я предчувствовал, что вечер будет трудным и мне надо быть в форме. Пожилые дамы прогуливались со своими маленькими пузатенькими собачками, заставляя голубей перепархивать с места на место. Шум с Кингс-роуд едва долетал сюда, и я вскоре заснул.

Я проснулся в пять часов с пересохшим ртом, отправился в супермаркет на углу и взял молока на шесть пенсов. Я причесался, глядя в витринное стекло, приглашая всех прогуливающихся местных жителей подойти прихорошиться. Затем я зашел в бистро, а выйдя уселся за столик на тротуаре, поглядывая на ножки проходивших девушек. Как приятно было так сидеть и потягивать из стаканчика, глядя как собратья, сгибаясь под тяжестью пакетов, упражняются в ходьбе в час пик. Главное очарование бездействия в том, что можно наблюдать за остальной частью мира, спешащей во все стороны на уставших ногах. Рассказывают, что в другом бистро на Кингс-роуд один шутник добавил сок мухоморов в сахарницы. Было интересно наблюдать за людьми, мечущимися во все стороны, не зная почему. Надо сказать, что к подаваемому иногда кофе даже не надо добавлять подобного сока, чтобы неважно себя почувствовать.

Направляясь к Поттеру, я поглядывал на лавчонки, торгующие одеждой. Я не ощущал себя немодно одетым, но чувствовал, что необходимо купить плащ. Хорошо одетые секретные агенты весной носят плащи. Предпочтительнее до колен и из ткани веселой расцветки.

У Поттера сидели несколько американцев, наблюдавших за происходящим, потягивая английское пиво. Я уселся у окна и потягивал виски, крутя в руке джин для Чимса, чтобы убедиться в равномерном распределении розового цвета. Конечный результат был похож на парафин, таким образом моя утренняя шутка была отчасти правильной. Он пришел с десятиминутным опозданием, весь в поту и очень взволнованный, и залпом опустошил стакан, прежде чем решился заговорить.

— Я чуть было не задохнулся в этом дерьмовом метро. Очень странный способ передвижения. Какая-то жуткая корова со своими мешками отдавила мне все бока. Эти чёртовы бабы…

Я позволил ему утопить гнев в охлажденном джине. Его светло-рыжие волосы поредели, а глаза слезились. Те, кто твердит о восточных дипломатах, крутящихся по семь веков вокруг да около, прежде чем приступить к делу, никогда не видели обсуждающих дела английских джентльменов. В семь часов мы перестали обсуждать Бал Дебютанток, чтобы перейти к делу.

— Кстати к разговору о банках, — небрежно бросил я. — В самом деле меня интересует всего один момент.

— Джаспер, дорогой, что я могу сделать для вас?

— Речь идет о сейфах.

— Это ужасно. У Уайлда их целый зал. Люди кладут туда свои драгоценности. Я не удивлюсь, если окажется, что все они преступники. Я знаю некоторых, с кем мы учились в школе, ставших отпетыми мошенниками. Один угодил за решетку на четыре года. Уже третий раз его сажают за воровство.

— Нас интересует определенный сейф.

— О, а почему?

— Триста фунтов за просмотр содержимого.

Ему понадобилось какое-то время на то, чтобы врубиться, но потом, подобно запоздалому восходу за полярным кругом, это произошло. Весь он стал подобен утренней заре.

— Но… но… Послушай, я хочу сказать…

Я подтолкнул к нему стакан и он конвульсивно схватил его.

— Это пара пустяков, Бамбер, милый мой. Мерзкое, отвратительное, выгодное и пустячное дело.

Он поупрямился немного, следуя полученному воспитанию, прежде чем начал торговаться.

— Я абсолютно не в состоянии это сделать. Мне очень жаль, поверь мне, — он посмотрел на часы будто его поджимало время. — Знаешь ли, я должен чтить банковские правила. Президент — друг моего отца.

— Мы можем сторговаться на трехстах пятидесяти фунтах. Это даст тебе возможность провести немало дивных вечеров. Разумеется, это чистыми.

— Джаспер, старина, подумай только…

Мысль о таких деньгах заставила дрожать его голос.

— Из чистого любопытства, о каком номере идет речь?

Значит его можно купить, вместе с его образованием и всем остальным.

— 2371. Скажем, четыреста фунтов, но на этом остановимся.

Он пожал плечами, пытаясь ломать комедию, но в его взгляде я заметил нечто. Должно быть, вспомнил номер и это меня насторожило. Он вновь с сожалением посмотрел на часы, и я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он кого-то ждал и этот некто должен был прийти с минуты на минуту.

— Пойду закажу ещё стаканчик, Бамбер. Подумай, пока я не ушел. Четыре сотни чистыми.

Я отошел от него и быстро затерялся в толпе. Снял куртку, надел темные очки и отошел на достаточное расстояние, продолжая время от времени наблюдать за ним сквозь лес жестикулирующих рук и сигаретный дым. Он несколько раз осмотрелся вокруг, но было столько народу…

Мне не пришлось долго ждать. Некто знакомый проскользнул в толпе, расталкивая людей длинными ухоженными пальцами, и уселся напротив Чимса.

Он не был похож на человека, предпочитающего держаться в тени. На нем было рубашка с золотистыми арабскими письменами на зеленом фоне. Лимонного цвета брюки напоминали о каком-то балете. На ногах у него были замшевые фиолетового цвета сапоги до колен. Но я узнал бы эти оттенки черт знает где. Это весельчак с «голуаз», встреченный мной в лавочке «Джойбой». Забавно…

Я расположился таким образом, чтобы их было видно на отражении в стекле, но меня бы они не заметили. Француз тем не менее пробежался взглядом несколько раз по залу, лаская при этом руку Бамбера. Они говорили о чем-то серьезном, но у меня было столько же шансов их услышать, как у мыши, взывающей о помощи при бомбардировке. Они поднялись и, осмотревшись ещё раз вокруг, принялись прокладывать себе путь к выходу. Я запаниковал, но выручили неустанные тренировки. Рядом со мной находился юный американец, на майке которого под прекрасным «никоном» виднелась эмблема его университета. Я обнял его за плечи.

— Позвольте мне воспользоваться вашим аппаратом. Я сейчас сделаю снимок века.

Я снял аппарат у него с шеи и попытался проскользнуть мимо двух типов, мускулами и резким запахом дезодоранта блокировавших мне дорогу.

— Эй! — крикнул янки, следуя за мной.

— Я тут же вернусь, малыш, — пообещал я, но засомневался, что он меня услышал. Выскользнув на улицу я пожалел, что не завел великолепного и незаменимого плаща с капюшоном, чтобы им прикрыться.

Чимс и мой красавчик пересекли улицу и вошли в достаточно солидный дом. Я вовремя проскользнул следом, чтобы заметить их исчезновение на лестнице. Дом был разбит на несколько квартир и студий, занятых художниками и фотографами, настоящих инкубатор творцов моды. Спрятавшись у двери, я видел, как француз открыл одну из них.

Я прижался к стене, боясь, что он осмотрится, прежде чем войти. Выждал пару минут, не высовываясь, пока дверь не открылась, а затем, к моему сожалению, закрылась. Потом прокрался к этой двери. Старый, простой замок… Достав свою пластиковую карточку, выждал ещё пять минут, позволяя им устроиться, затем открыл и увидел перед собой узкую лестницу с зеркалом наверху. Добротный ковер, темно-красные стены, прекрасные гравюры Парижа но я всегда знал, что в тихом омуте черти водятся.

На небольшую лестничную площадку выходили две двери. Из-за большей слышна музыка. Вторая маленькая, ее-то я и открыл тихонько. Оттуда вывалились две швабры, которые я подхватил, чтобы они не загремели. Посмотрел в замочную скважину. Было почти темно, и мне не был виден источник света, отбрасывавший светлый конус. Пришлось приложить ухо к образовавшемуся проему. Слышались голоса, но труба Майлза Девиса их перекрывала.

Пришлось спустился по лестнице и тихо выйти. Покосившиеся стены бесчисленных ателье были связаны маленькими переходики, построенными как Бог на душу положит и целиком застекленные. Не потребовалось много времени, чтобы найти пожарную лестницу… Видимо, фотографы часто работали наверху. Я поднялся по ней и оказался на совершенно плоской крыше с пирамидами застекленных рам, торчащими как муравьиные кучи. Иные были неосвещены, а некоторые светились, словно фары. Можно было представить, что находишься над посадочной полосой лондонского аэропорта.

Я пробрался между этими рамами до места, где прикинул расположение квартиры француза. Может быть, он любил наблюдать звезды, или слишком занят, а может быть просто небрежен. Как бы то ни было, он не задернул всей шторы — часть была приоткрыта, видимо, зацепилась на полпути. Совершенно прозрачное стекло, вероятно, этим мазилам требовалось много света. Я подготовил «никон», проскользнул к светлому квадрату и посмотрел внутрь.

Кровать была точно по центру, в трех метрах от стекла. Комнату с высоким потолком освещали розовые рефлекторы, создавая атмосферу чувственности. Француз и Чимс, раздетые до пояса, сидели рядышком, потягивая «бакарди» с лимоном. Я знал, что это «бакарди», потому что открытая бутылка стояла на крышке проигрывателя. Снимать я начал сразу. Это был прекрасный аппарат, и я передергивал взвод как затвор винтовки.

Француз, похоже, был активным партнером, показывавшим свои тощие мускулы Бамберу. Я должен признать некоторое незнание в вопросах подобного рода. Но у меня создалось впечатление, что он изобретательный и темпераментный любовник. Нужно было окончательно добить беднягу Бамбера, потому я использовал всю пленку. Затем они какое-то время оставались недвижимы, будто мертвые, а я тем временем извлек вещественное доказательство из аппарата. Затем француз поднялся и надел брюки. Он вытащил чемодан, достал оттуда кое-какую одежду и переоделся в темно-серый костюм, сшитый по всей видимости на континенте.

Чувствовалось, что он спешит поскорее выйти, прихватив с собой пистолет, крошку «вальтер», спрятанный в библиотеке. Проверив содержимое своего бумажника, он, усевшись на кровати, обменялся несколькими словами с ещё не пришедшим в себя Чимсом. Быстрый поцелуй на прощанье — и он исчез из моего поля зрения. На пластинке как раз была пауза между мелодиями, и я услышал, как хлопнула дверь.

Я вернулся по крыше при туманном свете луны, медленно всходившей над Вестминстером. Сияли звезды, и пока я спускался, легкий бриз заставил меня дрожать. Вновь войдя в квартиру с помощью пластиковой отмычки, я оставил фотоаппарат на лестнице. Он хорошо послужил и мне не хотелось его портить.

Чимс во всей своей розовой наготе наливал себе очередной стаканчик. Он живо повернулся ко мне, выронил стакан и побледнел. Стакан медленно прокатился по полу, неприятно бренча, и остановился у плинтуса. Капли жидкости блистали на паркете, отражая свет. Чимса охватили стыд и паника.

— Бамбер, старина, как я рад вновь видеть тебя.

Он несколько раз открыл рот, но оттуда ничего не вырвалось, кроме жалкого хрипа. После того, что произошло, не считая поглощенного алкоголя, мое появление полностью парализовало его мозг. Я немного расслабился… Бедняга был так напуган, что боялся пошевельнуться.

— Скажи мне, золотце, часто ли проявляются твои дурные наклонности? Тем более с иностранцем. Когда я предлагал тебе четыреста фунтов, я не думал, что вам надо платить натурой. Тем более, что теперь это не нужно ни мне, ни тебе.

Я сунул ему под нос кассету, держа её между большим и указательным пальцами как свидетельство смертельной угрозы.

— Великолепное зрелище… Кто хореограф? У меня было место на балконе.

Плечом я указал на незашторенное стекло. Он мгновенно все понял и с воплем бросился на меня, оказавшись гораздо проворнее, чем я ожидал… Может быть, оскверненная страсть придала ему эту силу. Пока я старался спрятать заветную пленку в карман, он уже был возле меня. Кассета отлетела, а я рухнул на пол вместе с Бамбером. Тем не менее я не забыл выставить вперед руки, чтобы смягчить падение.

Он был гораздо тяжелее и сильнее, чем казался. Тем более, что его научили кое-чему, скорее всего на былых занятиях по самообороне. Мы катались по полу, создавая гротесковую композицию из голых членов и роскошных одеяний. Он рыдал от ненависти и все время повторял: «Свинья, свинья, свинья!», пытаясь ударить кулаком в горло или коленом в пах.

Не думайте, что я был хладнокровен и точен. Не было ни того ни другого. Я сражался против того, кто был сильнее меня, хорошо использовал элемент внезапности, и обладал силой выше средней. У него были все основания меня изувечить. Но в конце концов и я был не лыком шит, и имел не меньшие основания остаться целым и невредимым. Так что в конце концов он забыл обо всем и только жалобно хватал ртом воздух в ожидании последнего удара.

Я поднял пленку и осмотрелся вокруг, ища какое-нибудь оружие. Был большой штык, французский, способный проткнуть насквозь, но не легко ранить. Он лежал в пачке нетронутых писем. Я взял его, несколько раз взмахнул и повернулся к Чимсу. Тот стоял на четвереньках с поникшей головой, но уже восстановив дыхание. Я остался в стороне, спокойно дожидаясь, пока он сможет заговорить.

— Отлично, Бамбер, — проворчал я, — Полагаю, что теперь ты умеришь свой гнев, и мы сможем поговорить о деле.

Он поднял голову. В глазах читалась бессильная ненависть.

— По крайней мере, если ты не ответишь мне на все вопросы, копии этого фоторепортажа о твоей недавней деятельности будут посланы твоим родителям, коллегам, в бригаду полиции нравов на Вест-Энд Сентрал и всем тем, кто придет мне на ум. С указанием места, где вас можно накрыть.

— Чтобы облегчить тебе размышления, посмотри на этот прекрасный штык. Я не могу позволить себе убить тебя, но мои наниматели не сочтут излишним, если я слегка тебя порежу. Ну же, Бамбер, ну!

Он дополз до кровати и улегся там.

— Ты негодяй, Джаспер, невероятный мерзавец.

Должен сказать, что он прав. Я был ничтожен даже в своих собственных глазах. Но я был взволнован и боялся проиграть, тогда последует не головомойка у родителей, а моя отставка… Можно было действовать проще, но я вынужден был применить силу, чтобы он понял все… В каком-то смысле его подчиненное положение не облегчало мне жизни, напротив.

— Перестань ругаться. Вернемся к сейфу 2371. Ты говорили об этом с вашим французским другом. Теперь расскажи мне.

Он покрыл меня ещё раз, используя не только детские термины «свинья» и «корова», но и кое-что покрепче. Теперь он был готов к разговору.

— В куртке.

Я деликатно порылся во внутренних карманах и нашел большой конверт. Печать была сорвана. Вместо адреса напечатано одно слово: «Петерс». Внутри оказалось письмо на превосходной бумаге, тоже отпечатанное на машинке:

«П/152…» и ниже мелким шрифтом: «Для уточнения встретится с мадам Меланией Омега, Сен-Тропе, Франция».

Все было подлинно, тем более чувствовалась лапа Петерса, когда я заметил, что на печати изображен двуглавый орел австро-венгерской империи.

— А твой французский дружок, куда он так быстро исчез?

Чимс невнятно пробурчал.

— Я не скажу, ты не заставишь меня предать друга.

— Я не заставлю? — переспросил я холодно и сделал несколько шагов к кровати, где он лежал. Чимс зарылся в одеяло.

— Послушай, дорогой Бамбер, ты ввязался в слишком крупную аферу. Я сознаю, что это не твоя ошибка, но что до француза, он тебе не друг… Ему нужно то же, что и мне. Поэтому не воображай, что ты изменяешь любовнику.

Я думаю, что он с самого начала знал, что тот его использовал, и этим объяснил его неожиданную вспышку.

— Не воображайте, что я не воспользуюсь этим штыком, вы заблуждаетесь, — добавил я для пущей важности.

Вот тут он и решил оправдаться и, тем самым, повысил мои шансы услышать то, что я хотел.

— Он поехал в лондонский аэропорт. Его самолет на Ниццу вылетает через полчаса.

Он улыбнулся, убежденный, что его французский друг недосягаем для кровавых рук Макальпина.

— Как его имя, или вернее, под какой фамилией он фигурирует в паспорте?

— Пьер Руссен.

Раз уж он начал говорить, не остановится. Покаяние принесет вам столько подробностей, или, вернее, измена обрушит их на вашу голову… Но он считал, что в любом случае его друг в безопасности. Я же направился к телефону и набрал по памяти номер службы безопасности, предназначенный только для экстренных случаев. До сих пор мне даже в голову не приходило, что им когда-нибудь придется воспользоваться.

Какое-то время раздавались гудки, затем послышался голос. Я постарался вспомнить формулировку, которой учил меня Руперт Квин.

— Операционная, — сказал бесцветный голос из специального отделения.

— Я вызываю частную линию. Хоннейбан у аппарата. С ведома Си-Ай 16, — бесстыдно заявил я. — Подозрительный французский агент садится в самолет на Ниццу через тридцать минут. Паспорт на имя Пьера Руссена. — Я повторил фамилию по слогам. — Руссен носит длинные волосы и темные очки… Тип битника. У него пистолет «вальтер». Я настаиваю на его аресте за нарушение закона о ношении огнестрельного оружия.

— Каков приоритет? — спросил глухой нейтральный голос.

— Си 4.

На том конце повесили трубку, и я поблагодарил моих безразличных фаянсовых божков за то, что овладел шпионским жаргоном. Си 4 — самый высокий приоритет. А Си 5 вообще можно использовать только в случае ядерного нападения. Это должно навести вас на размышление о его значимости. Я надеюсь, что мой фальшивый дарсетский говор хорошо прозвучит на лентах специального отделения. Прошу заметить, что обратился я за помощью не к моей собственной службе, что не послужит поводом для дисквалификации, зато позволит мне избавится от конкурента.

Когда я повесил трубку, Бамбер разрыдался. Для него этого было многовато. Я бросил пленку на кровать и спрятал штык на полку.

— Мне очень жаль, Бамбер, — сказал я как можно любезнее, — но ты плохо разбираешься в партнерах.

Покинув ателье, я вышел на свежий и целебный воздух Челси. Начало состязаний затруднений не вызвало.

Американец, у которого я вырвал фотоаппарат, стоял на тротуаре перед баром с взбешенным видом и что-то рассказывал невысокой брюнетке, компенсирующей крайнюю узость своей юбки серебряными колокольчиками на запястьях. Каждый раз, как только она делала жест, они звонили подобно гималайским монахам.

— Привет, — сказал я американцу. — Спасибо за аппарат. Возвращаю. Мне пришлось израсходовать всю вашу пленку, но тут нет проблем. Держите, купите себе ещё за мой счет.

Я сунул ему десятку из пачки, становившейся все тоньше, и тут же вскочил в отправлявшийся автобус. Мне не нужны были ни его благодарности, ни кулаки… Я даже не узнал, что он готовил для меня. В англо-американских отношениях торопиться не стоит.

Автобус повернул на Кингс-роуд, проехал вдоль многочисленных пабов, только начинавших заполняться, вдоль тротуара, вдоль грошовых магазинчиков, где продавцы молили небо ниспослать талантливых модельеров вроде Мери Квант, прежде чем их товар конфискуют за долги, мимо торговцев всяким барахлом, которые вдруг начали ставить цены в гинеях на старые подделки под Чиппендейла. Мимо моих любимых заведений — Джаз-клуба, китайского ресторанчика самообслуживания и обветшалого кинотеатра. Короче, вдоль всей безумной Кингс-роуд, этой кипящей артерии, выходящей на пустынный край света в том месте, где Челси сливается с Фулхемом, а я думаю, что ни у кого не появляется желания познакомиться с Фулхемом.

Я почувствовал, что проголодался, но не захотел оставаться в Челси. Чимс вполне мог прийти в себя и собрать банду старых приятелей, довольных тем, что появилась возможность поработать кулаками и вздуть кое-кого из тех, кто плохо обошелся с бывшим офицером Ее Высочества.

Я вышел из автобуса и, поскольку билетный кассир находился на первом этаже, мне не захотелось утруждать его и я забыл заплатить за проезд. Пешком я поднялся к Эдит Грейв с нескончаемыми грузовиками, идущими на юг и старающимися не пропустить зеленый свет на перекрестке. Их тормоза на сжатом воздухе свистели подобно разъяренным змеям, пересекающим вплавь Рио Гранде, что было пустячным делом по сравнению с этой рекой железа.

Все в том же голодном состоянии я пересек Фулхем-роуд, направляясь на север… Только там есть великолепные закусочные… В «Галерее», или чем-то похожем по названию, цены были ничтожны по сравнению с качеством кухни, с хозяином мы были знакомы.

Я заказал фаршированный баклажан и стейк Россини из говяжьей вырезки, затем устроился поудобнее в кресле и выпил немного виски. Меня немного потрясло вечернее упражненьице. Теперь мне важно было, прежде всего, подробно изучить сложившуюся ситуацию.

Вопрос номер один. Что делает этот француз в соревновании? Я полагал, что он использовался Петерсом как мелкая сошка, как искусственное препятствие. Привлек его барыш или он действительно работал на службу безопасности? В последнем случае французы не слишком будут рады видеть меня в Сен-Тропе!.. Допустим, что найдут, кто дал сигнал по Си 4. Тогда цепные псы из безопасности подскажут Хоннейбану место назначения Пьера. Тем самым они выяснят, куда направляюсь я, следовательно Хоннейбан вновь будет у меня на хвосте.

Вопрос номер два. Что должен делать в таком случае дерзкий Макальпин? Смыться как можно быстрее, используя паспорт Джаспера Локвера прежде, чем английская или французская секретные службы смогут дать ход делу и начнут рассылать шифровки с пометкой «совершенно секретно», где будет повторяться: «Макальпина арестовать».

Вопрос номер три. Какова система? На данный момент у меня буква и три шифра с тремя другими буквами или шифрами, или смесь того и другого. Мой следующий связной — замужняя женщина с фамилией из греческого алфавита и, одновременно, маркой всемирно известных часов.

Вопрос номер четыре. Финансы и сеть. Даже сэкономив на том, что не пришлось платить за банк, я уже достаточно издержался. Оставались только стерлинги, что означало необходимость их тайного перевода. Еще есть кредитная карточка, выписанная на мое имя. Не забыть бы взять собственный паспорт на случай контроля кредитной карточки недоверчивыми обитателями континента. Еще одно мошенничество, и черта с два пройдешь таможню.

Баклажан был великолепен, и я набросился на мой стейк с таким рвением, которого заслуживает отличная говядина. В этой закусочной я никогда не перебрасывался ни с кем ни словом, используя язык только для чревоугодия. Я панически боялся, что пойдет шум о качестве пищи, подаваемой здесь, и её цене, и войти можно будет, лишь отстояв десяток лет в очереди. Впрочем, вполне возможно, что успех вскружит им голову, как это водится, и сразу же упадет качество.

Возле меня с беспокойным видом бродил официант, но я улыбнулся ему, что-то пробормотал, и он ушел удовлетворенный. Даже персонал беспокоится о том, как здесь обслуживают.

Сеть. Жозефина должна уже была устроится в Ницце, готовая, в случае необходимости, принять меня, унять мои желания или спрятать, если мадам Омега окажется липой. С таким древним именем, как её, нельзя быть слишком осторожной. Я был уверен, что до сих пор вел все так, что Квин не сможет требовать смертного приговора, если я не доставлю ему сведения о китаезах. Но если Квин наложит лапу на китайскую сеть, этого мерзавца не остановишь. Американцы встанут перед ним на колени и половина британских агентов запросится в VI Пи-Эн.

Я подписал свой чек для получения здесь же кредита, что говорило о их любезности, затем направился к Фулхем-роуд. Вопрос заключался в том, чтобы узнать, можно ли улететь из лондонского аэропорта. Я был одет очень броско, а они, естественно, послали кого-то меня отловить. Сегодня утром я весьма предусмотрительно зашел в свой скромный личный банк, чтобы забрать паспорт на имя Джаспера Локвера. Но все же лучше было бы воспользоваться Гетуиком — дочерней компанией Хитроу. К счастью, в министерстве не было моего фото, Квин проследил за этим, а описание можно изменить.

В такси я прибыл на вокзал Виктория. Мне положительно везло, и я тут же сел в поезд на Гетуик. Вытянув ноги на диване, я спокойно отдыхал. Если следующая часть пути будет такой, можно будет подумать, что у Квина в этой стране нет связей. Кто же распахнет объятья дезертиру вроде меня?

Глава восьмая

Любят крепче во второй раз.

Общее заблуждение

Полупустой «вэнгард» доставил меня в Ниццу в шесть утра. Неудачное время для прибытия, особенно когда тоскуешь от перепитого шампанского. Едва попав в Гетуик, я отметил, что единственный подходящий самолет вылетает в четыре утра. Я все же купил билет и вместо того, чтобы слоняться по аэровокзалу и нарваться какого-то агента, вышел на стоянку. Там мне приглянулся роскошный «роллс». С моим опытом и инструментом не составило труда открыть его. Я устроился на заднем сидении, закутавшись в широкую шотландскую накидку (из клана Ройал Стюарт для тех, кого интересует хайлендский фольклор) и мысленно отметив, что надо проснуться в три тридцать утра. Меня грубо вернули на землю разгневанные хозяева машины. Оба в плохом настроении после длительного перелета из Монте Карло. Мужчина был особенно нелюбезен. Маленький, лысоватый, с агрессивным взглядом и брюшком, говорящем об употреблении дорогих продуктов. Я изобразил из себя француза и битника. Обругав меня, они молниеносно уехали, обдав мои ноги гравием из-под колес. Было только два, и я отправился к барьеру, где целый час наблюдал за возней механиков с видавшей виды «дакотой». Пройдя наконец таможенный контроль и иммиграционное бюро, я так продрог, что мне было безразлично, возьмет ли меня MI-5, сняв предварительно скрытыми фотокамерами и предъявив ордер на арест за предполагаемые подрывные действия. Тем не менее я не увидел никого, кто наблюдал бы за моим отлетом. У таможенника не возникло и тени сомнения в моем фальшивом паспорте. Так как я купил билет по своей кредитной карточке, то путешествовал первым классом: всегда нужно воспользоваться максимумом удобств, ибо никогда не знаешь, сколь долго это продлится. Бесплатное шампанское подавалось согласно рангу пассажиров. Поскольку нас было только пять, все прошло корректно. Я был так подавлен, что достаточно быстро опустошил полторы бутылки, и остаток пути провел без всяких историй, стараясь не казаться больным и сдержать свою отрыжку на уровне 60 децибел.

Ницца в свете утренней зари имела асептический и холодный вид. Я нырнул в такси, чтобы хоть немного согреться. Меня доставили в открытое кафе, где я наконец проглотил комок в горле, выпив несколько чашек кофе и съев семь круассанов. В восемь утра я готов был выйти на сцену.

Поскольку сезон ещё не открылся, в Ницца стояла тишина. Отдыхали только действительно богатые люди, а они не встают столь рано. Но французы уже открыли свои магазинчики, и более того, гаражи. Я нашел один такой по справочнику. Там давали на прокат машины по кредитным карточкам.

Показав мне свою коллекцию жабообразных «ситроенов» и коробкоподобных «пежо», а также три «понтиака» цвета электрик, эти люди очень удивились, когда я остановился на плохоньком «2CV», имевшем потрепанный вид и рассчитанном на перепродажу менее процветающему дельцу. Но я не желал бросаться в глаза, а во Франции нет ничего скромнее «2CV», если не брать в расчет велосипед. Так как на мне все ещё было приличное одеяние, я зашел в магазин и, опять же в кредит, купил три рубашки белого цвета с коротким рукавом, пару светлых джинсов и соломенную шляпу в колониальном стиле… Просто для смеха. Там же я и переоделся — мне продали пластиковую сумку для моего костюма. Я покинул Ниццу в моей взятой на прокат жемчужине. Шины визжали на поворотах, мотор рычал как лесопилка, силясь тянуть тачку хотя бы на шестьдесят. Я опустил стекла и сложил крышу… Прелестно. Прикурил «Пелл-Мелл» с эмблемой авиакомпании, управляя одной рукой. Вдали от английских инквизиторских взглядов и в столь любимой мной части света я чувствовал себя лучше. Дорога спокойно уходила под колеса, и я оказался в Каннах раньше, чем предполагал… Все шло прекрасно.

Я припарковал свою колымагу среди «мерседесов» и «фольксвагенов» под пальмами перед отелем, где должна была остановиться Жозефина. Было всего десять утра, потому его обитатели ещё спали, будто в доме для престарелых. Если слишком рано вставать, создается впечатление, что к полудню день уже заканчивается. Портье позвонил в номер Жозефины и сообщил мне, что она будет очень рада меня видеть.

— А что, мисс Серджент уже заказала завтрак? — спросил я.

— Да, она его уже заказала.

— Тогда попросите прислугу с ним не торопиться, — сказал я, протянув портье купюру. Он отлично меня понял. Я люблю спокойствие, с которым во французских отелях относятся к частной жизни клиентов. У него даже не появилось желания подмигнуть. Я вошел в лифт, поднялся в чем-то похожем на гроб до третьего этажа и постучал в дверь Жозефины. Она тотчас же открыла и бросилась мне в объятия. У мисс Серджент был такой вид, словно она уже была нагишом. Я великодушно похлопал её по ягодицам и повел, приникшую ко мне, к кровати. Ее дородные ляжки и маленькие кнопочки грудей затряслись, когда она упала на пружинный матрас.

— Филип, дорогой, ты не мог выбрать более удачного момента. — Все это было сказано потом, когда я уже жадно пил воду. Я едва уселся на кровать, как она пристроилась к моему животу. Она может быть очень требовательна, эта малышка, особенно когда её будишь так рано, всего около десяти утра.

— Что будем делать? — спросила она меня приглушенным голосом, идущим из под кучи волос, ласкающих мой пупок.

— Как только ты придешь в себя, мы оденемся и поедем в Сан-Тропе, излюбленное место художников, Бриджит Бардо и ещё кое-кого из заметных фигур современной цивилизации. У меня там дельце к некой мадам Омега. Если мы столкнемся с мистером Омега, я прошу тебя быть с ним полюбезнее.

Она куснула волоски у меня на груди и поднялась проверить на ощупь состояние моих зубов.

— Нужно ли мне переспать с мистером Омега? — спросила она, покусывая мне плечо, пока я массировал ей спину.

— Там видно будет, — сказал я, и она принялась извиваться пленительнейшим образом. Прикасаться к её коже было сродни принятию греховной ванны.

— Я прошу тебя, Филип, продолжим. Целый день я была без тебя. Да, я тебя про-о-о-шу, вот так, так…

Тогда, чтобы сэкономить силы, я перевернулся на спину и дал ей волю. Я мог бы закрыть глаза, чтобы войти в транс, если бы не было столь приятно смотреть на нее. Средиземноморский воздух оказывает свое действие на людей, или, может быть, это своего рода старый условный рефлекс тех, кто знает французские отели?

В полдень, вымытые, выбритые её небольшой бритвой для подмышек и отгороженные от всего солнцезащитными очками, мы были на пути в Сен-Тропе. В отеле, скрепя сердце, согласились принять фунты. Я подумал, что за такой курс можно быть и полюбезнее. Несмотря на ничтожную скорость нашей колымаги, мы были в Сен-Тропе в два тридцать. И ещё останавливались по просьбе Жозефины в Сан-Рафаэле.

Я свернул к отелю на въезде в город. Там нам с радостью сдали номер на неделю. Бо́льшая часть настоящих постояльцев дремала на пляже. Мы вернулись к машине, у которой дерматиновые сидения разогрелись от солнца, и поехали в центр.

Найдя затененное место у почты, чтобы поставить машину, и взяв Жозефину под руку, я зашагал с ней по главной улице. Там слонялось несколько бородачей. Любители гитары обоих полов слушали дилановские пассажи. В остальном все было спокойно. Юные туристы, вероятно, находились на «Таити». Порт был свободен от привычных роскошных яхт, а рыбаки сидели на набережной.

— Так чудесно, — протянула Жозефина.

Она столько прочла об этом месте, что, даже будь здесь грязные хижины в болоте, она нашла бы его очаровательным. Говорят, что Сен-Тропе изжил себя. Подобное утверждают каждый раз. К сожалению, люди этого не понимают и продолжают сюда приезжать.

— Тебе надо бы видеть как здесь бывает в августе, — сказал я хмуро.

— А что, тогда лучше?

— Нет, малышка, совершенно отвратительно. Идем, я покажу тебе Ива.

Мы пошли назад по главной улице, свернули в переулок и вошли в уютный ресторанчик, где в разгар сезона можно достать соль с четырех ближайших столиков. Сейчас, за исключением двух художников, друзей Ива, было пусто.

— Ив, негодный парижский пират, выползай из своей дыры, — крикнул я.

Художники подскочили и один из них опрокинул кофе.

— Спокойней, старина, — буркнул он, но в это мгновение сорокалетний маленький толстячок, с усами под Панчо Вилью, которые он носил когда-то на съемках фильма «Вива, Мария!», выскочил из кухни прямо в мои объятия.

— Филип, Филип, Филип! — вскричал он, ползая своими отвислыми губами по моему лицу. Потом он оставил меня и принялся за Жози, подержал её в руках и, внимательно рассмотрев, утвердительно кивнул.

— Я очень доволен, что она тебе понравилась, старина. Я привез её специально для тебя.

Он страстно пожал мне руку, брызгая слюной. Должно быть, он любил меня… Я достаточно часто бывал у него дома.

— Теперь я знаю, что сезон начался, — сказал он, — всегда, начиная с восемнадцати лет, приезжая в Сен-Тропе, Филип приходит есть в мое бистро.

— Как дела? — продолжал он, обняв меня за плечи, приподнявшись на цыпочках, и повел меня на кухню.

Его нагоняющий тоску сын был там. Плохо выбритый и весь застегнутый, голодный, будто не ел с тех пор, как отведал кусочек курицы в прошлом году. Он кивнул мне головой и причмокнул губами, увидев Жозефину.

— Вы уже поели? — спросил Ив.

Я отрицательно покачал головой.

— За счет фирмы, да? — с надеждой спросил я.

— Ну естественно, старина, естественно, — сказал он, будто никогда в жизни не угощался за счет приятеля.

Он толкнул своего сына, и мы все уселись вокруг чистого стола. Улитки были из остатков, но хорошего качества. Мне было приятно видеть, что Жозефина не гнушается еды, а стейк был просто великолепен. Может быть они во Франции лучше выращивали коров, или это сама атмосфера, но самый маленький стейк в среднем французском бистро всегда более вкусен, чем жареное мясо в Англии. Ив не открыл банки с зеленой фасолью, а его сын не забыл мой вкус, ибо приготовил мясо так как надо… Скорее тушеное, чем жареное.

Время от времени Ив и я перебрасывались фразами о наших уважаемых правителях и наших общих знакомых. Жозефина сконцентрировалась на пище, подаваемой ей мрачным и застегнутым на все пуговицы Полем. Мы осушили бутылочку отличного вина, потом я отодвинул кресло и вытянул ноги.

— Ив, дружище, ты не потерял ни хватки, ни нюха, ни лукавства.

Он польщено улыбнулся, будто его осыпал комплементами Керрер. Ив отправил своего потомка мыть посуду, а Жозефина была целиком поглощена размешиванием сахара в кофе. В довершении всего, Поль принес графинчик водки.

— Ив, — сказал я, предлагая ему сигарету и отказавшись от его дешевого темного табака, — мне нужно твое мнение и знание здешних скандальных мест. Мсье и мадам Омега — что ты знаешь о них?

Если и есть вещи, которые этот старый жулик любит также, как деньги, то это сплетни. Если его завести, то можно слушать бесконечно.

Омега: псевдоним француза из бывших аристократов. Пожилому Омеге шестьдесят лет. Семья военных с репутацией эксцентричных, но придерживающихся традиций людей. Неудачная служба во время первой мировой окупилась, благодаря связям и деньгам, присвоением звания полковника в 1939-м. Яркая, но плохо подготовленная танковая атака в сражении под Лувеном потерпела неудачу. Тем не менее, как и большинство офицеров тех времен, не имевших до того понятия о танках, он получил репутацию броневого командира. Не стоит забывать, что во времена сражения за Лувен не хватало ружей на всех.

Уединившись в Виши, чтобы залечить раны, Франц был назначен бригадным генералом и отправлен в Сирию. Там вновь неудача, теперь уже общая, но он дрался с энтузиазмом. Обсуждал тактику с Александером, отозвавшимся о нем как о «блестящем, но эмоциональном военном». После того он попадает в компанию де Голля. Становится офицером связи в 8-ой армии, что позволяет ему изучить войну брони, не рискуя своей репутацией. Он командует бригадой французских танков в Нормандии и участвует в наступлении на Париж. Его естественная разболтанность стала причиной резни, но французы витают в облаках и никто не о чем не заботится. Герой, обильно награжденный и публично принятый де Голлем, назначается генерал-майором бронетанковых войск, одной звездой больше.

Он командовал дивизией в Индокитае. Танки, шедшие через джунгли, сжигали «коктейлем Молотова». Омега вновь сдается Он очаровывает своих пленителей, беседует с Хо Ши Мином. Вернувшись к себе после капитуляции, пишет мемуары, (о планах де Голля). Получив согласие на отставку на семейном совете, избегает участия в потерпевшей фиаско алжирской кампании.

Его владения улетучиваются вместе с исчезновением французской империи, но семья в течение пятидесяти лет максимально использовала труд крестьян и перевела крупные суммы за границу, в Цюрих. Постоянно ходили слухи о предложении ему министерского поста, но даже сам де Голль не был достаточно чистосердечен для этого. Он писал историю французских танковых частей.

Мадам Омега. Это безрассудство стареющего человека. Привезена из Алжира, с примесью африканской крови, но удивительным образом смешанной с индокитайской. Двадцать лет. Солнцелюбива, потому и обосновались в Сен-Тропе. Обычно три-четыре любовника всегда к её услугам. Ее вкус на мужчин очень разнообразен, но предпочитает блондинов. Очень, очень, очень сексуальна. Отсюда легко вычислить, даже такому слабоумному как я, каким качеством должен обладать шпион. Мадам Омега не преминет это проверить. (Видно, надо было мне поменьше резвиться сегодня утром с дорогой Жозефиной). Омега и его жена обычно обедают на террасе ресторана в старом городе.

Я предложил Иву ещё несколько сигарет и пообещал вернуться, рассказать все, что выясню об Омегах и столоваться только у него. Одолжил бинокль, с которым он наблюдал за девочками на пляже, и ушел.

— Надо выучить французский, — сказала Жози, когда мы возвращались на машине, уже получив квитанцию за невыполнение новых правил парковки автомобилей. Конечно, нельзя так себя вести в подобном городе… представшие перед судом туристы могут рассказать об этом по возвращении в Кельн или Ковентри.

Мы проезжали мимо маленьких белоснежных домиков с красными крышами, кактусы и пробковые дубы по обочине доказывали возможность произрастания на красной глине. Я миновал поместье Омеги, именовавшееся «Тобруквилль», и свернул немножко дальше на аллею, ведущую к следующей вилле. Дом Омеги был сориентирован на юг и выходил на пляж «Таити». Судя по тому, что я смог увидеть, поместье состоял из большого сада окруженного стеной из пробкового дуба, старых оливковых деревьев и виноградника. Дом, как и положено, был белым, двухэтажным, с какой-то примесью испанских мотивов в оконных решетках и террасе.

На вершине холма я остановил машину. С помощью бинокля я узнал, что в трехметровой стене нет ни одного проема, но рядом растут деревья. Я не заметил ни тайного гнездышка с автоматчиком, ни старого десантника с доберманами. Конечно, могли быть мины, но трава была недавно подстрижена. Попасть внутрь не составит проблемы.

За все время Жозефина не задала ни единого вопроса. Она предпочла развалиться на сидении, отдавшись солнцу и улыбаясь. Ее требования к жизни были очень узки. То, что не вписывалось в их рамки, её совершенно не волновало.

Я проехал к пляжу и оставил машину на притененной камышом стоянке. Там было очень мало машин и никто не подошел взять с меня деньги… Все было совершенно спокойно. Я взял напрокат зонтик, но отказался от матрацев. Пляж пока ещё не был захламлен или забросан окурками, фантиками от конфет и шоколада, не было и столпотворения. Единственно кто там был, так это длинноволосая молодежь и те, кто не может себе позволить отдыхать в разгар сезона. Стоял катер с водными лыжами, водитель которого дремал непонятным мне образом, ибо транзистор орал ему на ухо.

— Ты умеешь кататься на них? — спросил я Жозефину.

— Да.

На ней было крошечное бикини с голубыми и розовыми цветами, блистающее на бедрах и обтягивающее её кругленькие груди. Мы направились к деревянным мосткам, и я постучал по ноге бронзового от загара парня, вероятнее всего сутенера в свободное от работы время. Он приподнял свою соломенную шляпу и взглянул на меня. Я думаю что мы произвели не большее впечатление, чем вся остальная клиентура, находившаяся в тот момент на пляже.

— Вы хотите покататься?

— Да, если вы уже проснулись и ваш катер на ходу.

Он проверил снаряжение и был очень удивлен, когда я дал ему двадцать франков. Он-то думал, что я буду торговаться.

Вода показалась мне очень холодной и у меня необычно плохо получалось ориентировать лыжи в нужном направлении. Катер отчалил и 60-сильный «Эвинруд» создал большую волну. Он пошел быстрее, нейлоновый трос натянулся и, как нас учили, мы вместе вынырнули на поверхность. Водные лыжи как велосипед… Один раз научившись, уже больше не разучишься.

Вода была гладкой, как мрамор, так как мы двигались за белыми гребнями волн. Ветер был свеж, но я тем не менее ощущал на коже солнечные лучи. Море струилось под моими ногами, словно я пересекал озеро на водном велосипеде.

— Пригнись, — крикнул я Жозефине.

Она послушалась. У меня трос был длиннее, я немного приподнял руки, слегка наклонился в сторону, и обогнул катер сзади, сделал небольшой прыжок на волне и описал полукруг, пустив радугу на брызгах из-под лыж. Потом наклонился в другую сторону и проделал то же самое в обратном порядке. Жозефина вновь наклонилась, и я вновь прошел по волнам, слегка подпрыгивая на них.

Затем мы повторили все ещё раз, но теперь она проходила под моим тросом. Там, где мы находились, это казалось великолепным, но я думаю, что с пляжа мы были похожи на любителей. С берега, если ты не стоишь на одной лыже, не стоит за тобой и наблюдать.

За наши деньги мы покатались вдоволь… Больше нечего было делать, и он, сделав полукруг, на бешенной скорости доставил нас назад, замедлив ход лишь в последний момент. Я думал, что он ослеп и мы врежемся в песок. Мы отпустили трос и погрузились в воду. Освободившись от резиновых манжет, я поплыл к Жозефине.

— У меня болят руки, — сказала она, пока я нежно ласкал её под водой.

— Это пустяки, золотце, ты была великолепна.

Подплыл парень, забрал лыжи и поспешно удалился, показав всем своим видом, что ему наплевать на то, хороша или нет моя подружка. Мы плыли к берегу… Было действительно холодновато для купания, так что мы с удовольствием выбрались на песок и стали обсыхать. Жозефина поцеловала меня и отпала.

— Мои руки придут в норму только через неделю, — проныла она.

Я грубо рассмеялся, — что можно ещё ожидать от Джаспера с поддельными усами.

— Прекрасно. Ты не сможешь сопротивляться моим посягательствам.

После этого я быстро задремал. Как-никак, а на тридцать часов бодрствования пришлось лишь три часа сна. Макальпины очень нуждаются в отдыхе. Бо́льшая часть из них впадает в своего рода спячку перед бурей.

Жозефина разбудила меня к пяти часам. Солнце уже спускалось над морем, по воде бежали огненные дорожки, а песок казался белоснежным. Мы оделись, Жозефина надела старые белые джинсы, крайне эротичные, и очень тонкий розовый комбидрес, сквозь который были видны соски её грудок. Комбидрес был к тому же редковат, таким образом все одеяние просто приглашало её насиловать.

Вернувшись в отель, я остановился перед продавцом газет и вновь удача мне улыбнулась. У него остался английский еженедельник, с рубрикой «Скандалы и богачи». Я бегло просмотрел её, сидя на нашей большой кровати, пока Жозефина вымывала песок и соль из своих волос. Среди излияний разбитного лидера оппозиции и последних новостей из Вьетнама я встретил то, что искал.

«В лондонском аэропорту арестован мужчина», говорилось в ней, бегло упоминая об отсутствии доказательств и делая ссылку на «предупреждение, полученное таможней», «люди из Скотланд-Ярда оказались на месте» и «полиция ведет расследование».

В прекрасном настроении я второй раз за этот день побрился маленькой бритвой Жозефины. У меня светлые волосы, но моя борода растет с невероятной быстротой. Я представил себе, сам не знаю почему, что у Мелании Омеги очень нежная кожа и мне не хотелось царапать её тело. Думая о трудности возможно предстоящей работы, я воздержался от приема спиртного до тех пор, пока мы не выйдем пообедать… Воздержание, не разделенное моей очаровательной спутницей. Она выпила четыре рюмки коньяка одну за другой, с двумя кубиками льда.

— Если нужно, чтобы я соблазнила генерала, — сказало мое дорогое дитя, — то я должна немного расхрабриться. Моему второму «я» нужно что-нибудь принять, чтобы отправиться в кровать с этим типчиком в его забавной фуражке.

Я отправился в город и остановил свою колымагу у берега моря. Затем мы поднялись по улочкам, полным закрытых сувенирных лавчонок, до старого города. В разгар сезона здесь едва можно протолкнуться из-за многочисленных курортников, но сейчас это были просто улочки, построенные в те времена, когда кареты были не более метра ширины.

Ресторан выходил на маленький дворик с настоящими деревьями посередине, подсвеченными настоящими бумажными фонариками. Столики тянулись из зала с низким потолком и почерневшими от дыма миллионов сигарет стенами и, дойдя до деревьев, окружали их. Сейчас весь персонал состоял из пары молодых шведок. Обе высокого роста, с ничего не выражающим взглядом в ледяных глазах, устремленным на лес над озером. Кажется, что шведы возят его с собой. Владелец этого заведения, если верить Иву, в голосе которого чувствовалась глубокая зависть, был величайшим ходоком в городе.

— «Если он щупает этих двух телок вместе», — подумал я… Он действительно превзошел меня. Каждый раз, когда в психотесте появляется фраза: «Выберете себе подходящую компаньонку для пересыпа», я сразу же классифицируюсь как средних способностей в сексуальном смысле. Что заставляет понервничать по поводу ближайшего упражнения по обольщению, устроенного Петерсом. Тем более, что мне предстоит атаковать цель, спрятанную за самыми большими солнечными очками, когда-либо виденными мной, и сидящую со своим мужем за столиком под деревом.

Ошибки быть не могло. Это были они. Как и говорил Ив, она была очень сексуальна. У неё были длинные волосы, а её парикмахер был склонен к китайской прическе. Но для китайского стиля её волосы были слишком коричневаты, губы накрашены светло-коралловой помадой, её длинные пальцы заканчивались длинными серебряными ногтями. Она носила современную блузу — доспехи, сделанную из отдельных квадратных металлических пластин. Честно говоря, когда я увидел фото манекенщицы в таком платье, я подумал, что это шутка, отнеся её к безвкусным людям. На правой руке у неё был золотой браслет, а на ногах — вообще ничего. Она была удивительна, а её клетчатая крестьянская юбка призывала к стремительной атаке.

— Отправляемая туда, золотце, — прошептал я Жозефине, — постарайся не слишком часто вспоминать Ватерлоо.

Счастливая семейная пара разместилась за четырехместным столиком. Мы приблизились к ним.

— Извините меня, мсье, — сказал я по-французски, — нельзя ли устроиться рядом с вами?

Мсье Омега рассмотрел меня с ног до головы. Видимо удовлетворенный, он пожал плечами.

— Конечно, мальчик мой, Франция — свободная страна, а вы желанные гости.

По его тону можно было предположить, что он предлагает мне все веселье Парижа. Я усадил Жозефину рядом с мрачной Меланией, а сам сел рядом с генералом. Нужно разделять пола каждый раз, когда это возможно, ибо это позволяет будущим партнерам присмотреться друг к другу.

Генерал, атаковавший блюдо с розовыми креветками, был незначительным человеком, походящим по цвету и облику на несчастных ракообразным, столь живо им поглощаемых. Или его артериальное давление было значительно выше нормы, или он перегрелся на солнце. Сравнивая его с женой, можно предположить или то, или другое, а может быть и то, и другое одновременно. Маленькие белые усики нервно взлетали над его злым ртом. За зелеными глазами таилось нечто большее, чем простая эксцентричность. Я подумал, что годы сводят генерала в небытие.

Он вытер рот салфеткой, которой мог бы пользоваться маркиз, и выпил большую порцию «виши». У него, наверное, проблема с почками, по крайней мере, если он вернется в лоно политики.

— Меня зовут Джаспер Локвер. Это Жозефина Серджент, — сказал я, отрываясь от меню.

Жози даже не услышала меня… Она пыталась представить, что из себя представляют в действительности все эти блюда со столь чудными названиями, которые она прочла в меню. Она улыбнулась генералу, будто загипнотизированная. Я клянусь, что почувствовал, как она вздрогнула, и тень оживления пробежала по ней… Сопоставляя женщину, сидящую рядом и его рассыпающееся тело… Было перед чем снять шляпу.

— Моя жена, Мелания, — гордо представил генерал.

Атмосфера накалялась по мере того, как он узнавал, что мы не собираемся играть на гитаре, петь фольклорные песни или курить гашиш. Мадам О. приподняла очки и взглянула на меня своими карими, чуть раскосыми глазами, как осматривает фермер ещё не проверенного в деле бычка. Я почувствовал, как холодок прошелся по спине. «Включайте компрессор, дети», — вспомнилось мне смутно.

Обед продолжался. Генерал врезался в говяжий бок так, будто проводил занятия со штыком. Я тем временем перевел разговор на танковую войну. Как только я затронул эту тему, и он отдал отчет, что у меня солидные знания по этому вопросу, из него хлынул неудержимый поток. Историю своей карьеры он излагал в течение шестидесяти пяти минут, используя при этом три солонки, перечницу и горчичницу для подкрепления аргументов. Если бы его любовь к танкам была такой же, как к мясу, он был бы выше самого Гудериана.

К счастью, обслуживание было крайне неторопливым. Шведки перемещались с нарочитой томностью, а их знание французского ещё больше затрудняло диалог. Нам только и оставалось, что с показным обалдением слушать его, хотя уже давно было покончено со всеми блюдами. Жозефина, казалось, была экзальтирована. Так как она не знала французского, то для неё все это было пустым звуком. Экзальтированность же проистекала от сытости и предвкушения иных наслаждений по возвращении в отель.

Мелания же была просто непроницаема и открывала рот только для заказа блюд. Я смотрел ей в глаза и старался не думать о дырочках в её металлическом платье, когда нечто за её плечом привлекло мой взгляд и заставило сердце биться с такой силой, что зашкалил бы кардиограф. Передо мной с налитыми от спиртного глазами стоял репатриант, бездельник, курчавый шалунишка, торговец наркотиками — Тимоти Риордан.

Лишь железная воля и ногти, впившиеся в ладонь, помешали мне сорваться с места. Даже землетрясение в Сен-Тропе не ужаснуло бы меня больше. Его сопровождал, чтобы подчеркнуть фантасмагоричность явления, маленький японец в позолоченных очках. Я взял себя в руки и повернулся к генералу.

— Извините меня, мой генерал. Я увидел старого друга, с которым нужно переговорить.

Его безумные глаза просветленно посмотрели на меня: впервые я обратился, упоминая его звание. Я поднялся и, спотыкаясь на камнях, подошел к столику, где сидели Риордан с японцем. На столе горела свеча, позволявшая видеть улыбку Тима. В тот же миг я случайно заметил, что его рука сильнее сжала деревянную ручку ножа с насечкой.

— Риордан, старый плут, что ты здесь делаешь?

— Ах, это мой старый приятель-блондинчик! — воскликнул он. — Садись и пропусти стаканчик, Филип, золотце мое.

Я плюхнулся на свободный стул и взял стакан, который он подтолкнул ко мне.

— Я могу предположить, — начал я, обхватив голову руками, — что ты тоже участвуешь в этом состязании.

— Да, золотце. А вот мистер Самура, восточный конкурент.

— Привет, — сказал Самура с гарвардским акцентом.

— Должен признать, дорогой коллега, что вы великолепно, хотя и безуспешно, пытаетесь соблазнить мадам Омега.

Я порылся в своих карманах, нашел помятую, но не вскрытую пачку «Пелл-Мелл» и прикурил от коптящей свечи.

— Я даже не мог и представить, что ты когда-то займешься шпионажем, Риордан. На кого ты работаешь?

— А как ты думаешь?

— Шинн Фейн? — брякнул я наугад.

— Нет, не совсем, но мы с ними связаны, если так тебе больше нравится. Можешь не сомневаться, что я истинный патриот и сын своей распятой страны.

— Перестань, — сказал я, — или ты вызовешь у меня поток слез. Полагаю, что твоя торговля гашишем и скотчем в этом случае должна сознательно подрывать мораль сынов Кромвеля — то есть нас?

— Ты имеешь в виду борьбу с репрессиями?. Нет, моя деятельность неофициальна, но моя страна небогата и её агентам позволительно в разумных пределах жить на подобные заработки.

Я медленно кивнул.

— Но почему ты говоришь «мы»?

Тимоти криво усмехнулся.

— Я хочу сказать ты, я и мистер Самура. Нет необходимости, чтобы мы все трое занялись этой девицей, ты ведь знаешь женщин… Они никогда не решат, с кого начать. Тем более, что тот милый ребенок, которого ты подцепил в Челси, так лихо обрабатывает генерала, что мы подумали о создании своего рода картеля для дележа результатов. Нет надобности проводить одну и ту же работу разными методами. Только лишняя головная боль.

— А если я откажусь делить барыши моей Мата Хари?

— Мы будем вставлять вам палки в колеса, — сказал Самура…

Я никак не мог увязать его акцент с его японским лицом.

— Кто воспользуется Меланией Омега первым, если позволительно использовать подобный эвфемизм?

— Мы бросим жребий, — сказал Тим. Его ирландская кровь закипела от подобного рода пари. — Если одному не удастся получить сведения, пойдет другой и так далее.

— Предположим, что первый клиент ей не понравится? Мне не хочется тебя уязвить, но женщина, согласившаяся добровольно переспать с тобой, учитывая, что у неё есть выбор, по-видимому не вполне нормальна.

Риордан скрипуче рассмеялся.

— В этом твое заблуждение. Ей даже не надо будет просить. Вся эта история будет сплошным безумством.

У него, конечно, было преимущество. Если я откажусь играть, мои шансы упадут. Я не знал, в какой степени безнадежности они окажутся… Может быть, даже не колеблясь убьют. Скрепя сердце, я согласился. Мы прекрасно знали, что в подобном деле вероятность взаимонадувательства бесконечна. Но они очень хотели использовать Жозефину, а мне не хотелось, чтобы её арестовали. Как все я отдался на волю жребия в выборе счастливца, способного склонить чашу весов. Но при этом внимательно следил за другими.

Самура поднялся, откланялся с тенью улыбки на лице и затерялся в толпе.

— Мы должны следить за ним после жеребьевки, — заметил Тим.

— Не беспокойся, я буду следить и за тобой тоже. Теперь нет японской монополии на удар кинжалом в спину. Где ты остановился?

— В Морском пансионате.

Эта жаба не солгала, сказав, что не купается в золоте. Выбранный им ночной приют — самый захудалый в городе. Там постоянно происходят стычки.

— Я дам тебе знать, если девица соблазнит последнего из галлов.

— Не утруждай себя, золотце. Я буду следить за тобой, так же как и Самура. Не воображай, что подобная сделка нравится мне. Но их только двое и если каждый из нас ввалится с самкой в качестве приманки, в доме Омега станет слишком многолюдно.

— Мы можем разыграть и так, что победитель получает все?

— Неужели ты согласишься на потерю? Нет. Единственно приемлемое решение для всех нас — взаимно следить друг за другом и делиться полученными сведениями. Бог знает сколько ещё этапов в этих дерьмовых гонках. Я думаю, что все эти секретные русские дела не стоят такой мороки.

— Какие русские дела? Мне говорили о китайской сети на восточном побережье Тихого океана.

Мы с ужасом посмотрели друг на друга.

— На тебя здорово нажимали, чтобы победа была за тобой? — спросил я.

— Достаточно, обычные угрозы, ты понимаешь, что я хочу сказать. Во всяком случае, это последняя работа на них.

Впрочем я должен подчеркнуть, что мне не наплевать на деньги.

Я утвердительно кивнул. По всей видимости, для различных служб была установлена своя цена, которая должна показаться каждому из нас баснословной. Я пожал плечами. Будет довольно забавно, если Петерс заставит всех нас торговаться, а никакой платы не будет вообще. Надо быть совершенным безумцем, чтобы затеять такое…

Предвкушая удовольствие от вида начальства, потерявшего голову, и поскольку изменить что-то было выше наших сил, я вернулся за свой столик.

Генерал Омега рассыпался о сражениях за Францию перед прекрасной Жозефиной. Он использовал маленькие соляные холмики на столе, чтобы описать положение его храбрых войск, зацепившихся в Шермане, когда, по его словам, они были атакованы колонной немецких танков.

— Где вы остановились? — спросил Омега, используя передышку в подвозе боеприпасов и горючего теми и другими.

Одна из шведок принесла новую перемену блюд в виде красного вина, сыра бри и хлеба. Я ответил генералу и взглянул на Меланию Омега, чтобы узнать её реакцию. Старик встал, в нем было не более метра пятидесяти, и отправился инспектировать отхожие места. Можно было подумать, что он разучился ходить за время маневров, так как он шел быстрым шагом, не сгибая коленей, или он был просто пьян.

— Он несколько утомителен, — сказала Жозефина. — О чем он рассказывал?

— О проигранных им баталиях. Он был генералом.

Я пустил пачку сигарет по кругу. Мелания Омега обратилась ко мне по-французски.

— Эта девица не знает французского? — спросила она.

— Она с трудом изъясняется по-английски, любовь моя.

Она небрежно кивнула головой и потеребила свой золотой браслет длинными посеребренными ногтями. У неё был детский и резкий голос. Мне трудно было определить её акцент. Было бы легко, если бы я уже бывал в Алжире или Индокитае.

— Можно попробовать поменяться, — сказала она по-прежнему по-французски.

— Вы говорите о своем муже?

Смех её был подобен кусочку льда, звенящему в бокале скотча.

— Я говорю о его желаниях. Он солдат старой закалки и его интересуют стратегия поведения в постели.

— Когда и как, и говорит ли он по-английски?

— Завтра после полудня. Он сказал, что отправляется в город. У него, естественно, здесь любовница. Он знает английский, но будет лучше, если вы не покажете вида, что знаете об этом.

Я слегка коснулся её руки, и она вздрогнула. Она была напряжена до предела.

— Построй немного глазки старику, когда он вернется, — сказал я Жозефине. — Он собирается встретится с тобой завтра после полудня.

— Что произошло между тобой и Сюзи Вонг? — спросила она.

— Дела, только дела, любовь моя.

Омега вернулся, и я начал откланиваться, чтобы уйти.

— Я отправляюсь завтра в Канны, — сказал я мягко, но внушительно. — Жози, тебе придется побыть одной в отеле.

Она немного удивленно вскинула глаза, но так как бо́льшая часть жизни протекала перед ней как в сказке, она безропотно согласилась.

— В таком случае я подремлю на балконе, чтобы загореть. Когда я приеду загорелой, все просто сойдут с ума. Они всегда хвастаются, если возвращаются оттуда, где много солнца.

Краем глаз я видел, как генерал облизнулся, и подумал в утешение Жози, что старый генерал, возможно, будет лучше смотреться в постели, чем на полях сражений. Я думаю, что она не вполне понимала, что её ожидает, и надеялся, что генерал успешно проведет операцию обольщения. Мне казалось, Жозефина не падка на стариков. Но может быть, ему будет достаточно пролаять раз её имя командным голосом, и она сдастся?

Я собрался уйти, поблагодарив генерала за его яркий рассказ и поблагодарив Господа, что достаточно разбирался в генералах бронетанковых войск, чтобы создать впечатление глубокого знания предмета. Я пообещал встретиться с ним и он, видя во мне прилежного ученика, предложил оплатить наш счет.

Я тотчас согласился. Полагаю, к немалому его удивлению. И он ушел, отдав честь. Потом, ведя себя как всякий аморальный мужчина, я отправился бродить рука об руку по улицам со своей юной любовницей.

— Что мне делать с этой старой развалиной? — спросила она.

— О! Поторгуйся немного, повосхищайся немного его наградами, если он заявится с ними. Слушай рассказы о его походах. Кстати, он говорит по английски, поэтому у тебя не будет проблем с общением.

— Что-то вроде обработки пошлого клиента в агентстве? Подобная мысль пришла мне в голову, когда меня попросили приласкать старика.

— О, да, дорогая, — солгал я, — все в точности как в агентстве.

Как никак, а это старику-генералу придется бороться с приступом целомудрия у Жози, а не мне.

Мы миновали ворота, скрытые во тьме, когда из них вышел Риордан. Жози подпрыгнула.

— Это мой приятель, — сказал я, — можно подумать, что все мои приятели — враги.

— Это не слишком любезно, — промямлил этот ирландский кретин, попавшийся нам на пути и старающийся держать свои лапы подальше от колышущихся бедер Жози. Когда эта девица идет, можно сказать, что перекатываются по трамплину два мягких резиновых мяча.

— Вы утрясли кое-какие вещи? — спросил он.

Лично мне не хотелось жертвовать Жозефиной. Но я затылком чувствовал маленькое черное отверстие, готовое извергнуть пулю в любой момент. Если я не постараюсь убедить их, что работаю на британское правительство, VI Пи-Эн и прежде всего на Руперта Квина, у меня больше не будет случая доставить удовольствие Жози или кому бы то ни было. Надо заметить, что потеря значительная.

— Я дам тебе знать завтра, Риордан. Можешь давить на меня, но не стоит торопить.

Он исчез в ближайшем переулке, пробурчав, что увидит меня утром. Мы не прошли и пяти метров, как невесть откуда появился японец, возможно, с ближайшей крыши, в духе Батмена.

— У тебя друзья во всех уголках мира, — сказала Жозефина, вздрогнув вновь.

Самура поклонился и присвистнул сквозь зубы. Когда он заговорил, то оставил свой американский акцент и вернулся к японскому, как его изображают в Голливуде.

— Прекрасная дама не должна обращать никакого внимания на ничтожного японца. — Он вновь засюсюкал, пытаясь не рассмеяться. Им было действительно трудно в наши дни в стране Транзистории. — Ничтожный Самура имеет небольшое не очень важное дело переговорить с почтенным белым господином.

— Единственное, что мы можем обсуждать, — сказал я, — с божественным сыном ветра, это час и место вашего харакири.

— Заткни пасть, крошка, — вымолвил он прежним тоном с гарвардским акцентом. — Подобные трюки стары с тех пор, как вы применили ядерную бомбу.

— Я увижу вашего коллегу ирландца, или скорее он встретится со мной утром. Во избежание повторений, почему бы вам просто не прийти одновременно с ним… Как бы вам не стукнуться лбами, следя за мной одновременно.

Падающий из окна свет отражался золотистыми бликами на его очках. Стекла действительно были очень сильными, это нужно не забыть. Какова бы ни была способность Самуры в искусстве поединка, которое его страна экспортировала на весь мир, как и фотоаппараты, мотоциклы, танкеры на сотни тысяч тонн, без очков он беспомощен.

— Это я сделаю, Макальпин, — заверил он, удаляясь.

В тишине Жози не проронила ни слова до самого отеля. Я чувствовал, как её съедало любопытство. Когда мы наконец оказались в постели, её прорвало…

— Что ты делаешь здесь на самом деле? На что ты и Риордан живете?… Я думала, он простой поставщик наркотиков и паразитирует за счет социальной помощи?

В подобных случаях, если верить учебнику начинающего шпиона, необходимо пробормотать, что работаешь на министерство обороны, военное ведомство или комиссию по атомной энергетике, и твоя настоящая деятельность засекречена. Только таким образом можно обеспечить себе спокойствие и не подвергаться ежедневным проверкам твоих документов, доказательству что ты ни банкрот, ни развратник. Но с тех пор, как шпионаж вошел в моду, как фотография или дизайн, эта формула вызывает ещё большее любопытство.

— Мы обделываем одно дельце, — ответил я.

— Нелегальное?

— Не совсем, но кто знает… О таком не кричат на весь свет. Дело связано с валютой. Дыра в занавесе, установленном правительством вокруг страны.

Я подумал, что она не спросит больше ни о чем, и не ошибся. Все касающееся финансов было настолько выше её понимания, что она даже не могла объяснить, что в действительности означает фунт стерлингов. Впрочем, даже многие респектабельные люди с титулами и «роллс-ройсами» зарабатывают на жизнь валютными операциями. Эта респектабельность, сам не зная почему, начинала действовать мне на нервы.

Я должен был отказаться, экономя силы, но не знал, как это сделать. Я бы умер от тоски, зная, какой талант я оттолкнул.

На следующее утро я отправился к Иву. Начинался прекрасный день. Небо чисто без поволоки. Поль был в кафе, занимаясь разборкой грязных салфеток. Я вошел сквозь перламутровые занавески.

— Ив встал? — спросил я.

Он сплюнул на землю. Это ужасно, до чего людей может довести зависть.

— Я здесь, — крикнул из кухни старый пират.

Я отправился туда, и мы предались церемонии приветствий: рукопожатие, объятия и все остальное. Можно подумать, что он наслышан о полученной мной в прошлом году сумме. Я перешел к делу прежде, чем он успел начать рассказ о вчерашних вечерних клиентах. Что они ели и с кем спали.

— Ив, у тебя есть пистолет?

Он среагировал так, будто я просил у него велосипед.

— Конечно, Филип. В кой-какие вечера у меня бывает многовато денег. Мне необходим пистолет.

— Могу я у тебя его одолжить?

Ив пожал плечами и дыхнул на меня чесночным запахом.

— У тебя нет желания убить кого-нибудь, Филип?

Он мог подумать о старике Омега… Впрочем, неплохая мысль. Я порылся в кармане брюк и достал три стофранковых купюры.

— Думаю, нет. Естественно, я оплачу прокат.

Он отмахнулся рукой и поклялся на могиле своей бабушки, что никогда не возьмет денег, помогая другу. Потом достал из ящика под кассой пушку, старый запылившийся и поцарапанный «люгер», удобный в пользовании.

— А он действует?

Ив вновь пожал плечами. Жизнь и работа механизмов в руках Аллаха. Я думаю, что в нем течет кровь мавров.

Я уселся за стол и обтер пыль и грязь с пистолета клинексом. Вычистил магазин и все смазал машинным маслом. Я попробовал несколько раз действие затвора и нажал на курок. Боек сработал. Я засунул пистолет в карман джинсов, с жаром поблагодарил Ива и заметил, что мои триста франков куда-то исчезли. В городе я купил дорогую и длинную замшевую куртку. Она закрывала мой пояс, куда я затолкнул «люгер». Я не собирался использовать внезапность, как это делают в вестернах, но в кармане он очень заметен. А я не намеревался противостоять безоружному Самуре в рукопашном бою.

Возле порта Риордан и его японский сообщник вышли из переулка и направились ко мне.

— Генерал отправится на встречу с Жози после полудня. Как бросим жребий?

У них уже была мысль, показавшаяся мне неплохой. Мы взяли колоду карт и отправились в отель Самуры. Там мы не вскрывая отдали колоду десятилетней девочке, дочери хозяина. Я все объяснил и дал ей денег, точно так же я расплатился с её отцом. В номере Самуры она вскрыла колоду, жуя карамель и шмыгая носом. Мы следили за ней, как за шулером международного класса. Девочка неумело перемешала карты, затем положила по одной перед каждым из нас, не переворачивая их, и вышла.

— Видно, что согласие царит между нами, — выдавил я.

Сердце бешено билось. Я пытался заставить руки не дрожать.

— Тузы старшие, пики, черви, буби, вини, — сообщил Самура будто крупье Лас Вегаса. На всех нас были куртки. Можно подумать, что такова мода, а может быть для сокрытия известного снаряжения.

— Пропустим вначале по стаканчику, — предложил Риордан. Он был очень бледен. Даже Самура не был в порядке. Тот взял бутылку «боллса», стоявшую рядом с кроватью, пока Риордан и я следили друг за другом как шакалы перед трупом антилопы.

Мы молча выпили несколько стаканов, разглядывая разложенные на низком столе карты и сожалея об отсутствии в наших глазах X-лучей. И опустошили полбутылки, прежде чем решились попытать счастья. Самура склонился вперед и перевернул свою карту. Восьмерка пик… Не так уж плохо.

Риордан положил руку на карту, постучал по ней пальцами, отнял руку назад. Затем как человек, ныряющий в ледяную воду, перевернул её. Девятка бубей означала проигрыш Самуры. Тот даже не шелохнулся.

Я задался вопросом: смогу ли я положить руку на «люгер», больно врезавшийся в бок, не спровоцировав у них бездумного, следовательно, непоправимого акта насилия. Быстрым движением я перевернул свою карту. Это была четверка червей и, буквально в течение секунды, напряжение, возникающее в последние секунды гонок Гран При, парализовало мой ум. Затем Тим опрокинул стол, пытаясь вскочить и одновременно сунув руку в карман своей куртки. Моя собственная рука, по условному рефлексу скользнула к поясу.

Приятно было смотреть на Самуру. Он сорвался со своего стула, словно его катапультировали. Быстро и без загвоздок, но с ужасающим видом… Это была большая жуткая рукопашная битва. Его ботинок ударил Риордана в лодыжку в тот момент, когда рука Тима доставала из куртки револьвер. Самура был удивительно быстр. В тот же самый миг он заломил руку Риордана за спину. Прежде чем Риордан, полностью нокаутированный, тяжело грохнулся на стул, Самура успел развернуться, сделать шаг в моем направлении и присел. Моя рука, сжимавшая рукоятку пистолета, застыла. Как же быстро все произошло…

Мы смотрели друг на друга не более секунды, показавшейся нам вечностью, а нами было сказано все: он или я, а так как победитель пожинал лавры, путь был свободен. Я просил у него пощады и вынул руку из кармана без пистолета. Его глаза сказали, что он обязан это сделать, ибо я на его месте сделал бы тоже самое. Но я был обязан убить его, не имея возможности просто приблизиться. Я не заметил движения, какой-то ужасный блеск вспыхнул перед глазами. Я почувствовал мощный удар, и свет померк в глазах.

Придя в себя, я понял, что лежу на ковре. Голова гудела, а в желудке, похоже, растолкли стакан. Меня тотчас вырвало. Я смог встать на колени лишь через пять минут после успокоения сердцебиения. Моя левая рука болела из-за того, что я лежал на ней с «люгером». Но он был при мне. Быстрый взгляд на часы, несмотря на ощущение от плевка кислотой в глазах, позволил понять, что был полдень. Я лежал без сознания больше двух часов, позволив Самуре воспользоваться этим, испытать на Мелании Омега всю возможную технику обольщения и умчаться к ближайшему аэропорту.

Я доковылял до умывальника, где у меня вновь вывернуло пустой желудок. Когда слезы перестали течь, выпил несколько стаканов воды, опираясь рукой на умывальник. Глаза мои были закрыты. У меня создалось впечатление, что я перенес серьезную черепную операцию. Но можно получить взбучку и посильней, чем эта, и потом уйти.

У меня не было кровотечений или переломанных костей. Я начал различать предметы, а мои ноги перестали дрожать. Я отдал отчет, что Риордан, все ещё в ужасном состоянии, тяжело сопит на стуле. Я связал ему руки за спиной и обвязал веревкой его шею таким образом, чтобы у него не было возможности поднять шум, не удушив себя. Извинения я попрошу, как только он придет в себя. Затем я сунул голову в умывальник и включил воду. Немного позже вытер насухо голову салфеткой и, почти чувствуя себя человеком, выскользнул из номера.

Я убирался из отеля как раненая крыса, но было время сиесты, поэтому я не встретил ни персонала, ни клиентов. Я пробежал по узеньким улочкам с пронзительной болью в голове от каждого движения и сопя, будто видавший виды компрессор. Должен признаться, что в подобном состоянии не мечтаешь о любовных приключениях, и ещё меньше желаешь проявить себя экспертом в этом деле. Я мог лишь надеяться, что Самура несколько поубавит свой пыл, а гейши из правительственных кругов научили его кой-каким удобоваримым трюкам.

Задыхаясь, с затуманенным взглядом, я свалился в свой сверхмощный автомобиль и направился к таитянскому пляжу столь быстро, насколько позволяла моя колымага.

Некоторая расслабленность и свежий воздух благотворно подействовали на меня, поэтому за рулем я почувствовал себя уже почти нормально. Проверив свой «люгер», я взвел затвор. Затем медленно проехал вдоль длинной стены поместья Омега до места, где приметил подходящее дерево. Эти дикари поместил наверху куски битого стекла, но мои омытые дождем и опаленные солнцем ботинки были на толстой подошве. Я умудрился спрыгнуть на землю, не потеряв сознания.

Дом находился в пятидесяти метрах, за деревьями и я направился туда. Уже на полпути волосы встали дыбом у меня на затылке и я инстинктивно снял пистолет с предохранителя. Услышав шум слева, я посмотрел туда. Злобная немецкая овчарка прижалась к земле, шерсть вздыблена, губы отвисли, выставив напоказ очаровательные клыки. Пес негромко рычал. Справа также послышалось рычание, в поле зрения попала ещё одна овчарка. Итак, супруги Омега оказались под защитой.

Я быстро помолился за немецкого джентльмена, изготовившего мой пистолет, и с колена выстрелил два раза в левого пса. Для моих расшатанных нервов выстрелы показались оглушительными, результата я не увидел, так как второй пес бросился на меня. Он проскочил у меня над головой, приземлился и быстро развернулся, чтобы впиться мне в горло.

Эти псы были хорошо натасканы. Выстрелы их не остановили и они молниеносно реагировали на мои уходы. Но и я не отставал в подготовке. Пуля вошла в пасть овчарки в момент атаки. Шок остановил её и она замертво рухнула на землю.

Ее раненный напарник катался по земле и без тени сожаления я отправил его в лучший мир. Фанатикам из союза защиты животных надо бы оказаться в подобной ситуации. Это изменило бы их точку зрения.

Я вновь стал пробираться к дому. О моем присутствии теперь было известно, но не стоило мозолить глаза. Все входные двери были заперты на ключ, а окна закрыты металлической решеткой средневекового стиля. Я был рядом с домом, когда услышал над головой нежный голос.

— Сюда!

Я поднял глаза и увидел склонившуюся с балкона мадам Омега.

— Как я поднимусь, любовь моя?

Она указала мне на водосток. Мне хотелось заметить, что я далеко не Ромео по ряду обстоятельств, но она уже исчезла. Пришлось карабкаться по водостоку, кое-как добраться до балкона и спрыгнуть на него. Запыхавшись, ковыляя и качаясь, способный к любви не более евнуха я вошел через большую дверь-окно.

На первый взгляд в комнате не было ничего, кроме кровати. Широкая, раскрытая и отражающаяся в зеркале на потолке, и в ещё одном за кроватью и двух по бокам. На противоположной стороне рядом с кроватью помещался телевизор с телекамерой, таким образом можно видеть все, что происходит в любом уголке комнаты под любым углом.

В стене рядом с дверью находился встроенный сейф, а в углу сервировочный столик с прохладительными напитками. За исключением этих аксессуаров и Мелании, комната была совершенно пуста.

Несколько изнуренный и задумчивый Макальпин направился ко мне из зеркала за кроватью. У него отвисла челюсть, а на лице застыло удивленное выражение.

На Мелании оказалось белое хлопковое платье с расшитыми золотом краями, наподобие тоги, и заканчивалось оно на пять сантиметров ниже мест любви. Под ним, по всей видимости, не было ничего кроме Мелании. Видели бы вы её эротичное тело цвета шоколада с молоком! Разумеется, она не могла сесть, не показав все как есть. Подобного рода одежду будет приветствовать владелец борделя, если она однажды решится на это.

— У вас снаружи не очень любезные друзья, — сказал я вкрадчиво.

Она пожала плечами.

— Грубияны. Вы выпьете до или после?

— После, я надеюсь… — и в чисто медицинских целях, — домыслил я.

Она подошла ко мне, покачивая бедрами, я был загипнотизирован подолом её платья. Глаза её пылали, она глубоко вдохнула.

— М-м-м, какой очаровательный, чисто мужской аромат.

Она тронула рукой мои волосы и прикосновение ногтей вызвало покалывание в позвоночнике. Эта девушка была воплощенной мечтой чувственности.

Я снял свою куртку, казавшуюся мне тяжелее стальных доспехов, и швырнул её на пол. Она сняла с меня остальное, и мягко подтолкнула к кровати мои взбодрившиеся и неуправляемо трясущиеся члены.

— Расстегните молнию, — сказала она и повернулась. Ее черные волосы, упавшие несколько ниже поясницы, закрывали молнию, идущую от воротника до подола платья. Я расстегнул. Она высвободилась из платья и повернулась ко мне. Вокруг неё царил ореол, почти аура, томной сексуальности.

Мы рухнули на кровать, лаская друг друга. Наше слияние походило на падение в бесконечный медовый тоннель, и казалось, что каждый квадратный сантиметр её загорелой кожи цеплялся за меня. На кровати можно было играть в теннис, поэтому хватало места для всех возможных композиций. Большинство из них были просто детской забавой. Минут через двадцать, запыхавшийся и весь в поту, я рискнул задать первый вопрос.

— Мелания, что за дела с Петерсом?

Она приоткрыла глаза как кошка, прогулявшая два часа на рыбоконсервном заводе.

— Петерс? Это что-то новенькое. Как это?

Я собрался уже было протестовать, но она оказалась сверху.

— Ты хотел сказать, вот так? — спросила она, тяжело дыша и проводя разгоряченным языком по моему телу.

Я не это хотел сказать. Наблюдая наши тела в одном из зеркал, я почувствовал, что происходящее очень некомфортабельно, но вернувшись на землю, отдал себе отчет в полной фантастичности происходящего.

— Мелания… что за история с гонками?

— «Кама-сутра 36», — сказала она, подобно игроку в американском футболе, объявляющему комбинацию, и мы вновь отправились к взрывающимся звездам и сталкивающимся локомотивам. Ее волосы закрутились вокруг меня как водоросли — столь же мягко, сколь и нереально. В отражающихся и преломляющихся отражениях на всех стенах умножались Мелания и Макальпин, занимающиеся любовью.

— «Это мне ничто не напоминает, кроме кресла на колесиках, — подумал я после нескольких веков несказанного удовольствия. — Может быть пытка, нежная, конечно, сможет оторвать её от любви и заставить подумать над некоторыми вопросами?»

Я спустился с постели, оторвавшись от Мелании, и направился к своим брюкам, валявшимся на полу. Комната закружилась и мне пришлось зажмуриться… когда я открыл глаза, она была неподвижна, но скрыта в непонятном тумане. Я рванул ремень из брюк, повернулся к кровати и покрутил им в воздухе. Мелания наблюдала за мной, широко раскрыв глаза.

— Ты собираешься меня постегать, Филип? Я прошу тебя, посильнее!

Она перевернулась на живот, покрутив своими ягодицами и ляжками, предвосхищая удовольствие и заранее радуясь. Я вас спрашиваю, что можно сделать в подобном случае? Я отбросил ремень… впрочем, я и так сильно сомневался, что смогу ударить столь прекрасное существо.

— Мне пришла в голову мысль, — сказал я. — Вернемся к гонкам Петерса.

— Да, так, нет… ну как это? — спросила она, обхватив рукой мои бедра.

И любой разговор стал физически невозможен ещё какое-то время.

Я отпал окончательно, устав от последнего броска, и расслаблено созерцал её бедра. Понемногу информация начала просачиваться в мой мозг, как бы ни был он утомлен. На внутренней части бедра было что-то написано… в таком месте, куда обычно и не посмотришь. Розовым шариком там было написано очень четко число 983. Я поднял на неё глаза, и она улыбнулась… детской и счастливой улыбкой девочки, играющей во взрослые игры. Наклонившись ко мне, она прошептала на ухо:

— Президент банк, в Женеве.

Это был тот удивительный момент, когда я насытился, зная, что мои титанические усилия (а ведь я никогда не претендовал на сексуальные подвиги) не были напрасны.

И в тот же момент дверь широко распахнулась и на пороге появился красный как рак, задыхающийся генерал Омега со шпагой с золотым эфесом в руке. Я заорал и бросился к одежде и оружию.

— Одно движение, мерзкий негодяй и вы умрете!

В его голосе чувствовалось леденящее безумие, совершенно контрастирующее с его взглядом. Его глаза пылали, как сигнальные огни.

Он пригвоздил меня к стене, сделав несколько шагов в моем направлении, держа шпагу как фехтовальщик… Я не мог не заметить, что лезвие остро отточено.

— Итак, убивать моих собак и обладать моей женой, едва я успел отвернуться, не так ли? Недоносок, не умеющий пользоваться оружием и драться. Вы считаете себя способным украсть жену генерала, да?

Я уже был готов упасть на колени и просить у него извинений, когда что-то ускользнувшее от меня ранее привлекло мое внимание. На низком столе, среди бутылок со спиртным, рядом с кроватью, где Мелания не приложила никаких усилий, чтобы завуалировать наши недавние забавы… на этом сервировочном столике лежали очки в золоченой оправе. И одновременно я заметил какое-то движение за генералом: дверь встроенного сейфа открывалась.

— Дуэль, — объявил генерал. — Моя честь должна быть отмщена. Я сомневаюсь, что вы джентльмен, но я не могу прирезать невооруженного щенка. Какое оружие выбираете?

Я пытался подыскать что-либо приемлемое, стараясь не смотреть на выскальзывающего за генералом совершенно голого Самуру. Когда Самура рубанул рукой по его хорошо выбритому затылку, генерал загремел вперед, а я рванулся к своей одежде, схватил «люгер», отскочил в угол и повернулся лицом к Самуре. Тот не шевелился, генерал лежал у его ног, а шпага, выпавшая из руки, закатилась под кровать.

Самура приветствовал меня, подошел к сервировочному столику и надел очки. Для человека, не имевшего на себе ничего кроме них, он был поистине верхом спокойствия. Но очки указывали на то, что как бы ни была высоко отточена восточная техника, она все же попадала впросак даже с таким западным бедолагой как я. Вывод: оставляйте очки на кровати, чтобы рассмотреть своего партнера.

— Вам не нужен пистолет, — сказал он, пока я держал его на мушке.

Я облегченно вздохнул, ибо не чувствовал себя способным нажать на курок, а он был одним из последних, кого я желал бы убить.

— У меня должок перед вами, ибо не вы шельмовали в карты, и я компенсирую этим нанесенный вам удар.

Он вновь приветствовал меня. Я опять не ответил.

— Тем более мне кажется, что вы забыли о нем в объятиях дамы, Филип, даже не знаю почему.

Под его заинтригованным взглядом я натянул на себя одежду, сунул пистолет за пояс, повернулся к кровати, склонился и поцеловал Меланию. Ее глаза вновь засверкали.

— До скорого, Мелания, — сказал я. — Ты навсегда останешься во мне как самое лучшее постельное воспоминание.

Она показала мне язык. Я направился к двери, остановился и протянул руку Самуре. Он пожал её своей сухой ладонью, с прекрасно ухоженными мозолями.

— Спасибо, Самура. Простое любопытство: как вам удалось избежать собак?

Он великодушно улыбнулся.

— К сожалению, Филип… это я их спустил.

— Япошка пархатый!

Рассмеявшись, я ушел. Когда закрывалась дверь, Самура решительно направлялся к кровати. Поистине сегодня Меланию преследует удача.

Снаружи ослепительно сверкало солнце. Было три часа дня, а банки в Женеве закрывались поздно… может быть у меня останется время. Если ждать до завтра, все мои подвиги с Меланией будут пустой тратой времени. «DS19» генерала с откидным верхом цвета хаки стоял в тени дома. Я ужасно торопился, а он мне показался локомотивом по сравнению с моей бедной взятой на прокат колымагой. Я сел в него, ключи были в замке — и я стартовал.

Кто-то покопался в этом автомобиле, так как появилось подозрительное урчание под капотом, говорившее о плохой работе компрессора и подачи топлива. На бешеной скорости я проскочил по аллее, взметнув тучи пыли. Решетка ворот была закрыта, но я нажал на кнопку «решетка» и та без труда раскрылась. Я вернулся в Сен-Тропе подобно пуле и на одном дыхании влетел в номер.

Жози, совершенно нагая, спала на балконе. Если бы сегодня почтовые самолеты, пролетающие над пляжем, появлялись почаще, то они бы выстроились в цепочку над отелем. Я схватил телефон и запросил аэропорт Ниццы.

— Что случилось с генералом? — бросил я через плечо.

— Он прибыл сюда с двумя бутылками шампанского и очаровал меня своими наградами. Он добрался до моих трусиков и мне это уже начало нравиться, особенно учитывая шампанское, но вдруг он отстал. Может быть, ему просто надо было выяснить степень моей податливости?

Что ему ещё нужно с такой женщиной как Мелания?

Ницца была на проводе и я попросил компанию авиатакси. Да, они могут предложить мне самолет до Женевы. Да, туда можно прибыть до закрытия банков. Да, они примут плату по кредитной карточке. Я резко повесил трубку. Жози продолжала рассказывать о последнем крахе геройского генерала.

— Я опаздываю на самолет, золотце, — сказал я, торопливо целуя её.

— А если вернется Омега?

Я достал свой «люгер» из-за пояса и сунул ей в руки.

— Сунь под нос ему это. Когда он тебе не будет нужен, верни его Иву, поняла?

— Филип… — пропищала она, а я уже мчался по лестнице рассовывая по карманам мои паспорта. Прыгнул в «ситроен», после непродолжительной борьбы с переключением скоростей, уселся поудобнее за руль, нажал на газ и сделал полукруг по стоянке, вздымая клубы пыли.

— Филип, — вопил голос.

Жозефина, все такая же нагая, склонилась с балкона и жестикулировала мне. Я помахал ей рукой и прибавил газа. Нос машины поднялся, шины вцепились в гудрон. Может быть, генерал боялся самоубийства… его автомобиль мог многое сделать для отказа от подобного шага.

На выезде из Сан-Рафаэля мотоциклист в черной коже на черном «BMW» бросился в погоню за мной. Его белая каска с минуту была видна в зеркале заднего обзора. Машина была не моя… Я не жалел ни мотора, ни шин, ни дороги. Была теплая погода и может быть мотоциклист вспомнил о своей подружке, ибо он отказался от погони. В один прекрасный день Омега получит счет за нарушение, но он может защитить свое «преступление на почве страсти» в суде.

На автостраде я выжал 210, что действительно неплохо. Двигатель начал работать тяжелее, а ветер ревел как в бурю, прижимая волосы к голове. Я почувствовал усталость. У меня был трудный день и приходилось часто моргать глазами, чтобы не заснуть. Мысль о сне сама по себе оказывала усыпляющее действие. Но я прибыл в аэропорт, поставил «ситроен» и оставил ключи у себя.

Пилот из компании авиатакси ждал меня. Это был сорокалетний мужчина с огрубевшей загорелой кожей; голубоглазый и со шрамом на носу из-за удара о лобовое стекло. Он быстро провел меня через таможню — у меня не было багажа — и мы отправились к самолету. Им был двухмоторный «апач». Сидеть в его кресле — как вернуться домой. Я довольно долго пилотировал подобные самолеты, работая на ту же авиакомпанию, «Интернешнл Чартер Инкорпорейтед».

Пилот протянул мне заполненный формуляр «Дайнер Клаб»; Квин не перестанет плакаться, если я когда-нибудь вернусь, о моих способностях сорить деньгами, тогда как бюджет службы в ужаснейшем положении. Я подписал формуляр, как только мы остановились в начале взлетной полосы, пока пилот, следуя регламенту уточнял данные на взлет. Пилот повернулся ко мне.

— Давай, голубчик, — кивнул я.

Он дал полный газ и оторвал самолет от земли в грациозном вираже. Это был настоящий ас, любящий свой аппарат. Еще до того, как мы поднялись на тысячу метров, я уже спал глубоким сном.

Глава девятая

Денег грязь

Гниет деньга

Но способна убивать

(Эпитет для сюжета, близкого всем сердцам)

Пилот разбудил меня в момент приземления в Женеве. Я был в отвратительном состоянии. Уставший, невыспавшийся, покрытый коркой пота и с болью в мышцах, о которых я не имел понятия до сих пор. Но необходимо было продолжить.

У аэропорта я сел в такси и велел везти меня в банк. Внутри «симки» было тепло и чувствовались швейцарские сигареты. Но это не помешало мне тут же заснуть на первом красном сигнале светофора и проснуться, когда меня грубо разбудили перед Президент банком.

— «Им нужно держать свою марку», — сказал я себе, плетясь шаркающей походкой в современное здание. Многие южноамериканские и африканские политики, пустившие налево налоги со своих народов, вложили их в эту стеклянную коробку. Я подошел к ближайшему столику, где невысокий полнолицый швейцарец играл своим золотым «паркером 61». Он удивленно посмотрел на мою запыленную одежду и встрепанный вид, но сдержал себя, как это делает добрый гном.

— «П 152938» — сухо сказал я. Глаза его сверкнули, как табло в кассовом аппарате. Он нажал на кнопку внутренней телефонной связи, что-то пробормотал, не шевеля тонкими губами, как осужденный, привыкший к застенку. Я развернулся в своем кресле и взял сигарету из стеклянной сигаретницы, лежавшей на столе. Мы переглянулись. Он с нескрываемым интересом, я с выражением усталого безразличия, которое испытал на собственном банкире.

Мелкий клерк тихо появился с огромным конвертом и отдал его гному. Тот протянул конверт мне.

— Нужно прочесть его здесь, — сказал он.

Я вскрыл конверт и высыпал содержимое, состоящее из одной фотографии 18×24. Снимок острова с воздуха. Его форма мне что-то напомнила… Боже, так это Малин. И прямо на острове был решительно поставлен большой красный крест. Вплотную к скалистому кончику. Внизу фотографии был листок бумаги, прикрепленный металлической скребкой. «Остерегайтесь М-42», — безлико сообщал он. Мое сердце сжалось. Я вернул фотографию банкиру. Он улыбнулся мне, а я ответил ему жалкой гримасой и ушел, шаркая по полированным мраморным плитам, устилавшим пол.

Я остановился на мосту и наклонился, вглядываясь в зеленоватую воду, охлаждаемую талым снегом, полную рыбы. Женева — единственный известный мне город с рыбой в реке. Я попытался заставить работать мой мозг, но чувствовал себя переутомленным… Мысль отправиться на Малин в таком состоянии вызывала желание свернуться в клубок, выставив иголки наружу и прося пощады.

М-42 — для тех, кто не силен в огнестрельном вооружении — классический автомат Вермахта, появившийся на вооружении после 1942-го года. Он заменил М-39. Оба назывались англоязычными союзниками «Шпандау». М-42 был удивительным механизмом, в том смысле, что прекрасно подходил для заводской сборки, был высоко надежен и способен произвести до 900 выстрелов в минуту. Что было гораздо выше любого автомата союзников. Этот автомат с коротким стволом можно видеть у немецких солдат за плечами на фотографиях тех времен. Великолепное изобретение, всегда пользующееся спросом у торговцев оружием. Техническая сторона: калибр 7,6 мм, со скоростью вылета из ствола около 900 метров в секунду. Это тонкий намек Петерса, что товар хорошо охраняют.

Было 5.30, и я остановил такси. Некоторые города похожи друг на друга, или на то, что демонстрируют в «Тайме». От Елисейских полей до живописных лачуг на задворках северного вокзала, Париж — город любви. Нью-Йорк — волнующий, давящий и нервозный город со своими обрезанными как бамбук небоскребами, создающий впечатление бешенной активности. В Лондоне лишь на окраинах есть воздух, чего нельзя сказать о Сити. Что же касается Женевы, это город денег. Стерильная архитектура. Толпа хладнокровна. Редко увидишь улыбку на лице. Улицы столь чисты, что весь город напоминает холл банка. Даже от их поведения отдает стальным холодом финансов. А бедные швейцарцы, никто их действительно не любит, мимо них проходишь, как мимо погребальной конторы.

Таксист высадил меня перед ещё одной из современных башен слоновой кости, где я прошел из приемной в зал бронирования мест. Это европейское бюро «Интернешнл Чартер». Мои бывшие хозяева — жулики. Когда я их покидал, они были в переделке и, в основном, из-за моей ошибки. Они — фрахтовая служба, гарантирующая перевозку неизвестно чего неизвестно куда и, поэтому, очень популярны у шпионских организаций. Я был внедрен к ним для подрыва американского господства в одной международной организации. Но они опровергли доказательства, а я был оплачиваемым членом одного из их постоянного клиентов. Я понял, что деловые качества доминируют над чувствами злобы.

— Чем могу служить? — спросил меня сладкий юный дикарь в светло-синей форме.

— Я желал бы изменить маршрут следования.

Этот термин используют для нелегального перелета. Он осмотрел меня сверху до низа, все откладывая в своей маленькой голове, пытаясь найти мое лицо в массе фотографий людей из их черного списка. (Добрая половина секретных служб фигурирует в их черном списке, который однажды они предъявят к оплате). Он не нашел похожего на меня, что было добрым предзнаменованием… Я даже ждал, что после моей измены они разошлют мое фото с пометкой: «Исключить из рассмотрения». Потом провел длинным коридором до помещения, где юная пухленькая швейцарка стучала по клавишам компьютера.

— Изменение маршрута следования, — буркнул юноша и удалился.

Я прохаживался по комнате, изучая фото самолетов на стенах… стараясь найти тот, на котором я летал. Но бортовые номера «Интернешнл Чартер» меняются в зависимости от сезона, и я не нашел своего.

— Герр Шауэр сейчас вас примет, — сказала девушка, увидев мигающую зеленую лампочку на столе.

Я вошел в очень приятный кабинет, прохладный и отделанный сосной. Его владельцем был полный швейцарец, черноволосый и с усиками времен Кларка Гейбла. Усевшись, я закурил, чувствуя, как свинцово тяжелеют руки.

— Можете ли вы мне сказать, кто вас направил? — спросил он меня по-английски.

— Лондон. Ворон. (Этот код, используемый VI Пи-Эн для работы с «Интернешнл» и являлся мрачным прозвищем команды Квина). Моя фамилия Макальпин.

Он холодно улыбнулся.

— Ах, да, я действительно вас вспомнил.

Возникла мерзкая пауза, во время которой он старался контролировать свое выражение лица… По крайней мере он остался верен своим нанимателям.

— «Интернешнл» всегда готов забыть прошлое. Вначале, естественно, я должен проверить вами сказанное, — добавил он.

Он позвонил и появилась девушка с досье. Он быстро пробежал его и сверил отпечатки пальцев. «Интернешнл» действует ради денег. Проверка шла не наугад и заняла всего три минуты.

— Хорошо, идет. В чем мы можем помочь нашему блудному сыну? — спросил он, сухо рассмеявшись собственной шутке.

— Мне бы хотелось отправиться на Малин. Это место отдыха в Индийском океане. Для миллионеров. Хотелось бы попасть туда, не привлекая к себе внимания. Для этого нужен гидросамолет. Он приводнится в десяти километрах от берега, а остальной путь я проделаю в лодке. Предпочтительнее это сделать завтра утром до рассвета.

Он записал что-то и сделал несколько телефонных звонков.

— Все устроено. У нас есть гидросамолет «пьяджио», на который вы сядете в Карачи. Если вы поторопитесь, можете успеть на рейс «Свиссэйр» в семь вечера. Сколько от Карачи до Малина?

— Два часа лета на «пьяджио».

— Тогда вы без труда будете там до рассвета. Мы позаботимся, чтобы у вас была лодка. Вашу кредитную карточку, пожалуйста.

Я передал её ему. Это действительно профессионалы. И я не зря потратил ещё тысячу фунтов из денег Квина. Люди из «Интернешнл Чартер» действуют напрямую и в нелегальном перелете. Было бы неплохо посмотреть, что они запрашивают о людях, проникающих в Китай. Билеты на рейс «Свиссэйр» мне вручили на выходе, а один из новеньких «бьюиков» с эмблемой компании на борту доставил меня в аэропорт. Обслуживание на высоте, когда тебя знают.

В машине я вздремнул. Меня сопровождали до таможни, где вероятно приняли за попзвезду, возвращающуюся из утомительного турне, луженую глотку, силящуюся докричаться в задавленные грохотом уши, чье тело избито безумными фанами.

Но у меня, впрочем, сейчас ничего не болело.

На посадочной площадке шофер пожал мне руку.

— Доброго пути, сэр, — сказал он, отдав честь.

— Спасибо, старина.

Я прошел туда, где DC-8 стоял в ожидании как огромный золотистый птеродактиль в лучах заходящего солнца. Мне пришлось затратить немало сил для подъема по трапу, так что стюардессе пришлось поддерживать меня по дороге до места… Я неописуемо устал. Устроившись возле иллюминатора, чтобы меня не беспокоили, я попросил стюардессу растолкать меня в Карачи. Потом пальцами, ставшими похожими на сосиски, пристегнул ремень и тут же заснул.

На следующее утро, в четыре тридцать, гидросамолет со мной на борту приближался к Малину. Юный пилот взял меня на борт в Карачи. После сна я уже чувствовал себя значительно лучше, но был ужасно голоден. Купив несколько сэндвичей с ветчиной перед отправлением, мы пошли к ожидавшему нас маленькому самолету. Перелет на юг над Индийский океаном прошел без приключений. Пилот не был расположен к разговору, может быть, ему было приказано этого не делать. Я поспал еще.

Зная о том, что я высаживаюсь в море и продолжу путь один, для создания видимости обычного перелета «Интернешнл Чартер» сама устроила доставку пассажира. Пилот связался с башней Малина и сообщил о своих намерениях. Я снял с себя одежду и засунул её в полиэтиленовый пакет. Пилот закружился над островом. Еще было включено освещение возле Клуба, а также неплохо подсвечивала луна. В момент начала спуска, я пристегнулся к сиденью в хвосте. Приводняться ночью очень трудно из-за невозможности видеть горизонт. Но мой пилот прекрасно сманеврировал и перед самой посадкой выключил двигатели, посадив самолет на воду, как это делает птица.

Он сел хвостом к острову, поэтому пришлось сделать полукруг. Самолет замер на несколько секунд, пока я открывал дверь и выбрасывал лодку на воду, затем выпрыгнул сам, прихватив с свою одежду. Не было смысла прощаться.

Вода была удивительно тепла и мягка… было приятно оказаться в ней после двадцатичасовой беготни не меняя одежды.

В лунном свете я отлично видел контуры Малина, с маленьким каменистым отростком на юге. Я пристроил одежду на свое судно, похожее на небольшую торпеду с двумя рукоятками сзади, чтобы держаться. Затем, развернувшись лицом к островку, запустил мотор. Маленький винт завертелся, буруны побежали вдоль тела. Это подействовало освежающе, а поскольку винт был достаточно глубоко под водой и вращался медленно, то я за собой не оставлял пенного следа.

Когда я приблизился к острову, на востоку стало светлеть. Оторвав взгляд от неба, я увидел приземистое здание, стоящее рядом с вершиной… мое Эльдорадо. Последние полчаса плавания я провел в крайнем возбуждении. Я вспомнил об акулах, плавающих в Индийском океане и отличающимся как по размерам, так и по прожорливости. А у меня даже не было ножа.

Может быть они дремали, а может быть Океанский Клуб спускал в воду что-то их отпугивающее… Как бы то ни было, но я не был атакован и вытащил свой механизм на каменистый берег острова, где спрятался за большим камнем и открыл свой пакет. «Интернешнл Чартер» продумывает все до мелочей, когда к ним обращаются за помощью, и меня снабдили «пакетом индивидуальным (ночным)».

Внутри находилась бутылка с темной жидкостью, обувь для бейсбола на резиновой подошве и маленький пакетик для понижения нервного напряжения и поддержания длительного бодрствования. Камни на острове темно-серого цвета, вулканического происхождения и отполированы эрозией. Краской я размалевал камуфляжем мои джинсы и тело. Замшевая куртка, которую я купил накануне утром, уже носила следы повреждений от жары, пота и жира, но у меня не было желания портить её окончательно черной краской.

Мои глаза теперь привыкли к сумраку, а нервы взвинтились. Я охотно забыл свои мысли о М-42, как только прочел послание, но теперь настало время вспомнить о нем.

— Помолитесь за меня, друзья мои, — прошептал я в ночи.

И начал длительный подъем к вершине, пытаясь, по возможности, передвигаться не на видных местах. Камни были не так уж и велики, а заря разгоралась все ярче. Я прокладывал путь между двух камней, полагая, что автоматчик может быть на противоположной стороне островка, когда моя нога поскользнулась на камне, заставив его покатиться. Я упал с невероятным шумом, посыпались камни, сдвинутые моими ногами… Вот так и обнаруживают свое присутствие.

Я вовремя плюхнулся на живот за каменистым гребнем, ибо тотчас раздался звук близкой очереди из автомата, усиленной эхом. Я замер неподвижно, и ещё одна автоматная очередь прошла над моей головой в сторону моря. Великолепное зрелище — трассирующие пули, разлетающиеся веером… но только до тех пор, пока не слышишь их свиста у себя над головой и не знаешь, что они несут в себе убийственную силу.

Вокруг меня кипел свинец. На четвереньках я начал удаляться, стараясь скрыться за большим вулканическим камнем. Солнце взойдет через полчаса, и если у них есть прибор ночного видения, они меня уже пригвоздили как жабу к дощечке для вскрытия. Но мне казалось, что у них нет прибора… Тот слишком смахивал на забавную игрушку, а Петерс был приверженцем традиций.

Я продолжал подъем в положении, называемым в армии «обезьяньи прыжки», которыми я владел превосходно. Очереди «шпандау» постоянно сопровождали мои передвижения. Я понял, что у них есть стереотруба, и с её помощью они следят за мной. Возможность выкарабкаться все же оставалась, при условии, что не будет сердечного приступа или судорог из-за выстрелов, или им не представится прекрасная возможность накрыть меня.

Пять минут активных действий, и я был почти на уровне гнезда автоматчика. Они выпустили несколько очередей. Я вытянулся за большим камнем, пытаясь восстановить дыхание и проклиная рассвет. Мир был сер и холоден, когда я полз сквозь окаменелую блевотину земли.

Я поднял глаза на невысокое строение. Сплошь из бетона, над ним флаг с крестом. Прополз как ящерица ещё метров десять… сказывалась усталость. Руки и ноги ныли. На коленях зудели многочисленные ссадины от острых камней.

Новая очередь на несколько секунд прижала меня к земле, заставив выругаться, пока пули со свистом пролетали над головой или с грохотом били по камням. Сил уже не оставалось. Кроме того, что я уже прошел, мне ещё нужно пересечь поле обстрела этого сумасшедшего. Слезы сожаления о самом себе выступили у меня на глазах, ибо я подумал о тех, кто мне был дорог, а я был ещё слишком молод и красив, чтобы умереть.

Блокгауз был метрах в тридцати и, к своему ужасу, я видел, что радиусе нескольких метров убрано все, что может служить укрытием. Прячась за последним камнем, я тупо смотрел на пустое пространство передо мной.

Ребята с автоматами выпустили длинную очередь над моей головой и заткнули себе уши. Это был последний удар.

Когда солнце начало подниматься над горизонтом, я все ещё лежал, съежившись за камнем. Команда автоматчиков поливала свинцом пристрелянное пространство, вздымая столбы пыли, чтоб показать мне, что они способны пресечь каждое мое перемещение. Может быть напрасно я ждал, когда поднимающееся за спиной солнце их ослепит. Я начинал дрожать и горло пересохло от мысли, что меня может ждать. Теперь к своему ужасу я знал точно, что испытывали несчастные в окопах с бесполезным вооружением, ожидая редких секунд, кажущимися веками, когда прекратится обстрел.

Ни на секунду не переставал я повторять: я не могу, я этого не сделаю.

Я не мог подняться и побежать змейкой, используя солнце как прожектор среди града пуль. Меня всего трясло, но я присел, готовясь к своему последнему броску. Солнце почти полностью вышло из моря, тогда-то я услышал гул самолета.

Приближался, жужжа как голодный комар, чей-то легкий самолет. Я вновь прижался к камню и изучающе прошелся взглядом по небосводу. Он был там, его кроваво-красные крылья сверкали на солнце, маленький крестообразный жаворонок, поющий о моей смерти, как это делали жаворонки над маковыми полями Фландрии. Маленький одномоторный ангел жужжал прямо надо мной, и я спрашивал себя, видит ли пилот меня, дрожащего и сопящего как загнанная лань.

Я беззвучно проклинал пилота за безопасность его положения, пока он медленно кружил над моей головой. Но внезапно, что-то отделилось и полетело вниз, черная точка превратилась в розовый шампиньон, растущий в размерах спускающийся ко мне. Там был парашютист!

Первая очередь трассирующих пуль, поблекших на солнце, описав смертельную параболу направилась ему навстречу. Мне не надо было говорить дважды: удача бывает только раз и только безумец пытается её повторить.

Дикими прыжками я бросился преодолевать оставшиеся тридцать метров, думая лишь о том, что укрытие все ближе и ближе.

— Я уже почти там, я уже почти там, — повторял я себе, скача и прыгая, как Чичестер в тайфуне.

Теперь они не смогут меня достать. Первая гроздь маленьких облачков расцвела у меня под ногами, пули просвистели как в телевестернах.

Еще пять метров и пули меня накроют.

Еще пять метров и пули меня накроют.

Напор адреналина, которым уже и так переполнилась моя кровь, достиг предельного значения. Я рухнул в темноту по ту сторону двери, и уже бесполезные пули прошлись по укрытию, кроша бетон.

Я, Филип Макальпин, дошел.

Я проник в темный и прохладный блокгауз. В зале, освещенным пятьюдесятью свечами огромной хрустальной люстры, я увидел Петерса. На нем была парадная форма, накидка, кивер и погоны полковника Венгерской кавалерии… года 1895. Он поднялся навстречу мне и пропечатал два шага вперед.

— Добро пожаловать, добро пожаловать, кто бы вы ни были. Довольно трудно определить под этой камуфляжной краской.

Снаружи вновь раздалась яростная, но уже бесполезная очередь.

— Ваш крошка-шпион, — зло бросил я.

Он приблизился и осмотрел меня, запыленного и раскрашенного с ног до головы. Мои колени и голова стали ватными.

— Кого я вижу. Ой-ой-ой… я крайне удивлен, но тем не менее восхищен. Вы, молодой человек, только что выиграли Большие Шпионские Гонки.

Он щелкнул пальцами и появился Малыш, разодетый в таком же стиле.

— Малыш, награду и шампанское.

Меня слегка смутил подобный оборот вещей.

— Подождите, Малыш, прикажите вначале вашим людям прекратить расходовать боеприпасы.

Он улыбнулся мне своей искусственной обезоруживающей улыбкой.

— У них была уйма возможностей разделаться с вами, как бы то ни было, но это уже подвиг дойти сюда. Я тренировал их несколько недель. Надеюсь, моя форма вам нравится: это несколько непрактично в сражении, но очень живописно. Взгляните на сегодняшнюю форму… Только зеленый или серый цвет хлопчатого мундира, будто для теста на дальтонизм. Я уточню, что у меня полное право носить эту форму: я был введен в почетное звание полковника лично королевой за особые заслуги.

Он по-кошачьи хитро улыбнулся. Вернулся Малыш, неся большую красную атласную подушку.

— Прекрасно, прекрасно. Держите, вот награда.

Три свернутых рулона микрофильмов в серебряных капсулах.

Он открыл одну, она едва была больше полутора сантиметров длины, и как печатка, раскрывалась посередине. Он положил мне на ладонь маленький рулон.

— Спасибо, — сказал я, кладя в капсулу микрофильм, а затем убрав все три в карман своей куртки. — А деньги?

— Ах, да, деньги. Мне нравится, что старые инстинкты алчности не исчезли полностью в вашем летаргическом поколении. Но вот шампанское.

Подошел торжественный Малыш, неся то, что мне показалось массивным серебряным подносом, на котором стояло два бокала шампанского в форме тюльпанов.

— Конец «49», — прошептал Петерс загробным голосом.

Он поднял бокал и посмотрел на меня.

— За победителя и, теоретически, за величайшего шпиона мира… после меня, естественно.

К своему стыду я должен признать, что проглотил свою «пищу богов» (или амброзию) залпом… Но меня мучила жажда и жар. Я боялся его проявления.

Мощная зеленая стена поплыла у меня перед глазами. Мне показалось, что уши заложило. Я слышал как разбился о бетон мой бокал, но так и не заметил, кто меня ударил…

Часть третья

Если подобные вещи могут происходить, я должен сказать, что всякий солдат, рискующий своей жизнью — тупица.

Адольф Гитлер.

Глава десятая

Придя в себя, я понял, что лежу на спине и вижу потолок. Мое забытье прошло без видений. Я чувствовал прилив сил, голод и странное чувство беззащитности. Я потер подбородок, Господи, двухдневная щетина. Какое-то время я ещё проспал, затем, повернув голову, увидел малинскую куколку Петерса, с золотым колье и без всего остального. Она улыбнулась мне и склонилась, чтобы поцеловать ласково и доброжелательно. Затем она нажала на кнопку звонка над моей головой. Какое-то мгновенье я нежно касался её, чувствуя себя одновременно возбужденным и ослабевшим.

В комнату вошел Петерс.

— О, добрый день, молодой человек. Приятно видеть вас проснувшимся.

— Зачем этот отравленный бокал?

— Поешьте вначале, дитя мое. Вы должно быть очень голодны. Малыш что-нибудь вам принесет.

Совершенно голый я уселся на кровати и прислонился головой к спинке. Петерс заботливо осмотрел меня.

— Вы в лучшей форме с тех пор, как начали участвовать в соревновании, — сказал он. — Вы потеряли два с половиной фунта веса.

Вошел Малыш, неся блюдо, и я принялся за еду. Моя жизнь была столь беспокойна и все так быстро менялось, что за эту неделю я начал склоняться к восточному фатализму по отношению к своему существованию. Кофе, крем, апельсиновый сок и маленькие хлебцы были великолепны. Все трое смотрели на меня как на родственника, которого коснулась смерть.

— Микрофильмы, — спросил я, прожевывая маленькие хлебцы с вишневым конфитюром, — где они?

— В кармане вашей куртки, — ответил Петерс, указав на стул, где та висела. — Вы ошибаетесь насчет меня, мой мальчик. Если шпион обязан использовать вероломство как главное оружие, если он желает остаться в живых и работать вновь, он должен уважать нанимателей. Никто в этом доме и не думал красть ваш приз.

Малинезка взяла кусочек круассана из моей тарелки. Я с интересом следил за её белыми зубками, впившимися в него.

— Тогда зачем все это? — спросил я, жестом указав вокруг.

— Я должен объяснить. Хотя вы и пришли первым, став победителем, все это только половина доказательства. Теперь вам предстоит уйти с добычей. Но то, о чем я говорю — это не взламывание сейфа военного ведомства с последующим бегством с картами в руках, не так ли? Нужно уйти. В этом состоит вторая часть гонок. Все конкуренты, прибывшие после вас, становятся охотниками. Вы будете зайцем, а они — борзыми. Их восемь.

В течение секунды мое сердце, желудок и мозг омертвели.

— Вы шутите, не так ли? — тихо спросил я.

— Да, в некотором смысле, но я думаю, что это не составит вам проблем.

Мы отправились к дальней точке Малина, самой удаленной от Океанского клуба, в имитации «бугатти ройал», принадлежавшей Петерсу. Ее рама заставляла вспомнить о коллекционных «мерседесах» и «бентли», выпускаемых сейчас американцами. У неё был — гордо информировал он меня — мотор от «шевроле» со турбонаддувом и сдвоенный экспериментальный карбюратор. Автомобиль вел юный малинец, а мы сидели сзади. Поскольку рядом был Малыш, не было смысла бежать. Я нервно курил и неотрывно следил за пейзажем. Теперь я знал, что испытывают те, кому предлагают последнюю сигарету у стенки, изъеденной оспинами.

Мы остановились в тот момент, когда дорога уткнулась в пляж. Вместе вышли из машины и направились к небольшой группе, явно ждавшей нас и собравшейся вокруг малинцев, гордо носивших таблички с надписью «организатор». Мои восемь коллег-соперников собрались будто на тренировку, остальные были богачами, пришедшие поприсутствовать на сражении гладиаторов двадцатого века… со мной в роли христианина. Петерс подвел меня к соперникам.

— Мистер Гронский из СССР.

Мы приветствовали друг друга. Он был невысокого роста, похож на бульдога.

— Мистер Абакар из Камази.

Абакар был небольшим, но очень плотным африканцем. Я отметил про себя, что он вынослив, но медлителен. На следующих я не осмелился смотреть.

— Мистер Самура, которого вы, я думаю, уже знаете.

Мы приветствовали друг друга.

— Вы выкарабкались, самурай, — сказал я.

Он присвистнул и щелкнул зубами.

— Удача улыбнулась ничтожному Самуре, Филип.

Мы продолжали эту чудовищную инспекцию.

— Мистер Руссен, независимый, но работает преимущественно на Францию.

Мой малыш-продавец, по-прежнему в темных очках и невероятной рубашке, усыпанной красными орхидеями. Я знал, в какой форме он находится.

— Дорогуша, — проворковал он.

— Как вам удалось улизнуть? — сухо спросил я.

— Помогли друзья, голубчик мой, — ответил он любезно улыбаясь.

Мне трудно судить, был ли он действительно крут, но я был уверен, что он тверд как легированная сталь.

— Мистер Зелевски из Федеративной Республики Германия, точнее из службы Гелена.

Мощный, светловолосый, мрачного вида. Отец вероятнее всего работал на Гейдриха, если не на Канариса. Он щелкнул каблуками. За этим нужен глаз да глаз.

— Мистер Пабло из Бразилии.

Этот был невообразим. Высокий брюнет, с узенькими усиками и огромными карими глазами. Типичный латиноамериканский любовник, каким его представляют. Но создавалось впечатление, что все часы, проведенные в постели, и все проглоченные коктейли не сказались на его форме.

На затею Петерса участники слетелись со всех частей света — настоящие шпионские Олимпийские Игры.

— Мистер Зеке Полянский из США… Он отказался назвать представляемую им организацию.

— Зеке! — воскликнул я.

Богатый приятель Стефани, которого я впервые встретил на Малине, кивнул стриженой головой и разочаровано развел своими длинными руками с короткими пальцами.

— Ах, да, Филип. Я был там по тому же поводу, что и вы.

— А Стеф? Стефани в этом не участвовала?

— Да. Она была частью моей сети.

Что добавить… меня окружали друзья, выполняющие такую же грязную работу.

— И в заключение, — продолжил Петерс, — вот мистер Абрахам из Израиля.

Крупный мускулистый еврей, вышедший прямо из кибуца. Выживание его страны лежало на его плечах. Хорошо откормленный вдохновенный пророк с тяжелым характером, это несомненно.

— Господа, вот мистер Макальпин из VI Пи-Эн в Лондоне.

Несколько малинцев установили черные доски и стали принимать пари. Ставки переходили из рук в руки. Сознание, что я иду 6 к 1, тогда как немец и еврей — 2 к 1, не поднимало моего морального духа. Эти магнаты здорово позабавятся, поскольку это интереснее рулетки.

— Призом этих гонок послужат два микрофильма, обладателем которых пока является Макальпин. Точное содержимое микрофильмов вам не известно… в этом вы можете не сомневаться. Ранее была распространена фиктивная информация, заинтересовавшая ваши организации.

В действительности речь идет о сведениях американского происхождения, которые я получил большей частью, должен это признать, от польского ученого, недовольного полученной компенсацией.

Ставки Зеке упали до 3 к 1, а мои поднялись до 7 к 1.

— Сведения содержат информацию о ведущихся НАСА поисках методов ускорения внутриядерных частиц до скоростей и энергий, позволяющих создать абсолютное оружие космической обороны — и конечно космических войн. Это было предсказано ещё Эйнштейном в неопубликованной части работ. Не стоит и говорить, что подобные сведения могут привести к перевороту в науке. И не только науке.

Он остановился. В его взгляде проскользнул какой-то непонятный отблеск и я заметил, что его голос стал глухим и напряженным. Петерс, действительно, очень волновался… Он был старым Мэтром, объясняющим свое величайшее открытие. Прочистив горло, он продолжил.

— И я, Петерс, старый шпион, о котором неустанно говорят, что он слишком стар, преподношу это всему миру. Если это станет величайшим из открытий, я буду величайшим из шпионов.

Его голос возвысился до триумфального крика. Соперники с ужасом смотрели на него, а малинцы обезумели. Лишь участники пари сохраняли спокойствие, их защищали деньги. С лица Петерса сошла экзальтация, он тряхнул головой.

— Прошу простить меня, господа, за подобный взрыв, я несколько увлекся собственным успехом. Подобное никогда не должно происходить с настоящим агентом. Прошу вас забыть это.

Мои ставки возросли до 10 к 1, очевидно никто не рассчитывал на мой успех. Я видел, как Петерс передал большой пакет билетов одному из типов.

— Так как все соревнование — своего рода тест на инициативу, я вам ничего не скажу о финальной части. В ней нет правил.

Малыш поднес к нему ящичек красного дерева. Внутри оказалась пара дуэльных пистолетов.

— Первым я даю старт Макальпину, — сказал Петерс.

Все сохраняли молчание, кроме его голоса слышался лишь плеск волн, набегавших на коралловый пляж.

— Через девяносто секунд я выстрелю из второго пистолета, и вся восьмерка стартует вслед за ним. Замечу кстати, что появление любой подводной лодки на поверхности тотчас вызовет огонь из 88-миллиметровой пушки, размещенной на острове. На этой стадии телеуправляемые ракеты ничего и никому не дадут.

— Мой дорогой мальчик, могу ли я вам дать небольшой совет? На вашем месте я бы пошел вот здесь.

Он повернулся к пляжу спиной и указал на мягкий травянистый склон. Так как мой мозг все ещё был девственно чист, эта подсказка пришлась кстати. Я думал лишь об одном: ради спасения своего жалкого скелета отдать этот чертов микрофильм кому угодно, и пусть они дерутся между собой. Но Петерс предвидел мои замыслы.

— Если вдруг вам придет мысль отказаться от борьбы за приз, — любезно заметил он, — вы будете дисквалифицированы со всеми вытекающими последствиями. А лавры победы получит кто-то другой, — и кивнул в сторону Малыша.

Тот поднял пистолет, отличное оружие с золотой филигранью. Громыхнул выстрел и я бросился бежать. Толпа криками подбадривала меня… большинство из этих негодяев поставили на меня, как на аутсайдера.

Трава на склоне была высокая и я взял ноги в руки. Петерс оказался прав, сказав утром, что я в отличной форме. Когда я одолел подъем, дыхание пришло в норму, моим ногам, бывшим прежде ватными, вернулась упругость. Солнце ласково пригревало, на бегу я достал микрофильмы из кармана и сунул их в джинсы. Не останавливаясь сбросил куртку… устроил своего рода маленький стриптиз.

На противоположном конце плато виднелась белая стрела. Я миновал её и стал спускаться с холма. На середине склона возвышался стол на козлах, заваленный различными вещами. Тут я услышал далекий грохот второго выстрела. Охота началась, и мое сердце неприятно сжалось.

На столе было полно оружия. Все довоенного образца, отметил я про себя. Несколько пистолетов, два автомата «томпсон», «стен», «шмайсер»… все короткоствольное. И тут я увидел его. Автоматический «браунинг». Мощная громоздкая машина в десять кило, но если я его не возьму, кто-то сможет без всякого труда снять меня. Ни один другой автомат не позволит прицельно стрелять с расстояния свыше ста метров. Это ещё одна из дьявольских задумок Петерса. Если я потащу махину с собой, это заметно скажется на скорости передвижения. Если не сделаю этого, меня убьют.

— «Думай», — сказал я себе. И в мозгах прояснилось.

Я взял один «шмайсер» и запихнул за пояс три рожка. «Интернешнл Чартер», поддержанный в свое время деньгами нацистов, тренировал пилотов со «шмайсерами». Пальнул пару раз по затвору «браунинга»: теперь никто не снимет меня издали.

Свежая белая стрела, нарисованная в траве, указывала вниз, к маленькой пальмовой роще. Я вновь пустился бежать, сжимая потной рукой автомат. Страх вернулся ко мне: на какое-то время я забыл, что могу погибнуть в любой момент. Оставалось четыреста метров до рощи и я первый раз обернулся назад.

Свора была в четырехстах метрах от меня, уже отходя от стола. У меня было небольшое преимущество, тем более у стола возникла свалка. Я мчался к спасительной сени деревьев, пот тек вдоль позвоночника, дыхание перехватывало.

Надо ли остановиться, подождать, когда они приблизятся на полсотни метров и открыть огонь? Я мог уложить их всех… но не был уверен. Тем более я никогда хладнокровно не убивал и не думаю, что когда-то к такому привыкну. Так что я просто разрядил обойму в их сторону.

Во главе мчался немец, летящий так, будто ребята Жукова гнались за ним на Т-34. Они тут же залегли в высокой траве. С автоматом в руке, видя вылетающие гильзы, звук выстрелов, запах пороха, я испытывал всемогущество и уверенность. Я расстрелял ещё половину обоймы в траву, чтобы они не поднимали головы. В траве засверкали вспышки и до меня донесся приглушенный грохот выстрелов. Пули крошили стволы пальм. Я перезарядил и взвел автомат.

Африканец, хорошо различимый в траве, привстал на корточки и пустил длинную очередь из своего «томпсона». Тяжелые быстрые пули засвистели меж деревьев. Я послал ему ответный привет, если и не попав, то умерив его прыть. Сам я тем временем уже проскочил через рощу. Прямо подо мной на повороте дорог оказалась стоянка каких-то странных машин. Я скатился по склону, вздымая пыль и стараясь не зацепиться ногами за ветки.

Следующий этап гонки был передо мной. Невероятная коллекция автомобилей: несколько американских пятнадцатилетней давности, два катафалка, из которых один — «роллс-ройс» с венками на крыше; армейская санитарная машина образца 1941-го года, просевшая на рессорах; восьмиколесный немецкий бронетранспортер; трехколесный мотоциклет «БР» и трицикл Моргана. Все эти аппараты стояли на стартовой черте. Я сыпал проклятья на головы Петерса и Руперта Квина, пробираясь среди этого собрания хлама и автомобильного антиквариата.

В первом ряду стояло такси «шевроле» выпуска 1948-го года, ещё с эмблемой нью-йоркской компании таксомоторов. Шины были совершенно лысые, в некоторых местах просвечивал корд, стекла мерзко пожелтели. Вид совершенно завалящий, и к тому же вся она была покрыта толстым слоем грязи. Хромированные части порыжели от ржавчины и хорошо сочетались с желтым цветом окраски.

Дверца заскрипела, когда я её открывал, но когда я повернул ключ зажигания, стрелка амперметра запрыгала под разбитым стеклом. Я нажал на стартер и дряхлый мотор зачихал, выпустил облако черного дыма и машина тронулась. Я тронул рычаг скоростей, раздался ужасный скрежет, вся машина затряслась. Я едва не запаниковал: резко воткнул первую скорость и нажал на газ. Совершенно непонятно, как там все работало, но машина пошла уверенно, только вдруг донесся грохот отвалившегося заднего бампера. Я переключил скорость и — невероятно — спидометр полез за тридцать. Слышался грохот железа, в крыше зияли дыры, а заднее стекло покрылось сеткой трещин. Но я уже миновал поворот и стал почти недосягаем. Остальные стартовали быстрее, чем я ожидал, но может быть я несколько затянул с выбором автомобиля.

Бог знает сколько времени «шеви» стоял на солнце, и теперь внутри было как в печи без кислорода. Я выжал сцепление и довел скорость до семидесяти в час. Начинался спуск. Я вновь посмотрел в зеркало заднего обзора, но ничего не увидел за облаком выхлопных газов. Впереди был достаточно резкий поворот со спуском и без ограждения перед оврагом. Поворот был правый, а овраг слева. Не очень то приятно туда загреметь. А с такими шинами это не составит труда.

Я мягко нажал на тормоз. Никакой реакции. Нога коснулась пола… безрезультатно. Тормозов не было, а я, идиот, об этом и не подумал.

Поворот приближался со скоростью восемьдесят миль в час, машина теперь действительно была похожа на тиски с зубами. Я резко перешел на вторую, и зубья шестеренок в коробке передач издали звук битых бутылок. Контролируя занос железной рукой, я старался пройти по внутренней части поворота. Машина была слишком стара, а лысые шины едва касались дороги. Я отчаянно крутил пластиковый руль, местами протертый до металла. «Шеви» полз к обрыву, а я боролся всеми известными мне способами, пытаясь замедлить ход. В конце концов объединенными усилиями мы достигли этого.

Но теперь я оказался на входе во второй поворот, уходящий влево. Я подотпустил зад машины, корректируя небольшой занос рулем и нажимом на газ, и мы врезались в боком в подпорную стену. И опять — руль, занос, газ… Машина ещё дважды притерлась к стене, прежде чем вышла из виража… К счастью, в Детройте их по старинке тогда ещё делали прочными. Вылетели все стекла с правой стороны и задняя дверца хлопала как разбитый ставень во время бури. Но по мере того, как эта старая ржавая уродина вытаскивала меня из переделки, я любил её все больше.

За спиной раздался мощный взрыв и в зеркало заднего обзора я увидел огненный клубок. Кто-то сошел на первом повороте.

Я справился ещё с двумя виражами, причем на втором меня чуть не снесло, кто-то разлил на дороге масло. Занос длился так долго, что «шеви» развернуло на 360 градусов и мое сердце едва не остановилось, но удалось выкрутиться.

Внезапно дорога пошла вниз и, взревев, машина выжала сто. Затем вновь начался ровный участок и я гнал вдоль пляжа, возвращаясь к тому месту, где стоял Океанский Клуб. Машина шла под сто, но я едва ощущал это за грохотом и скрежетом дверец и мотора. Время было вновь взглянуть в зеркало заднего обзора.

В тучах копоти, пыли и выхлопных газов мчался «морган». На борту было двое. До них оставалось метров четыреста и они меня нагоняли. Машина была основательно загружена и прекрасно шла на спуске.

Пули подняли фонтанчики песка на пляже рядом с моей машиной и я пригнулся на своем сиденьи. Две следующих очереди прошли вдоль машины и разбило лобовое стекло. Я был на какое-то время ослеплен и «шевроле» завилял, как раненый бык. Пришлось «шмайсером» выбить стекло — это сразу решило проблему вентиляции. Я ещё раз бросил взгляд в уцелевшее зеркало. «Морган» был уже в ста пятидесяти метрах. Африканец, игравший роль охотника, перезаряжал оружие.

Лобовое стекло было разбито, а теперь не стало и заднего. Но оно-то их и погубило. Я не знаю, сколько из своих трех колес пропорол «морган», но он резко свернул в бок, перевернулся и грациозно свалился с дороги.

Я кое-как сбросил скорость и вошел в поворот. Дорога вновь пошла на подъем, пришлось перейти на вторую и выжать педаль ногой до пола. Какой-то подшипник начал скрежетать, как кирпич по канистре. Когда еле-еле мы взобрались на вершину, «шеви» уже переварил все, что в нем было, и я чувствовал, что его придется оставить. Я миновал поворот, ведущий к дому Петерса, затем спустился к заливу. В открытом море кружили яхты, залив был пуст. Во время спуска одно из колес отдало богу душу.

Маршрут заканчивался метрах в ста, где поперек дороги стоял грузовик. К счастью, дорога все ещё шла на подъем и «шевроле» с выключенным зажиганием остановился в миллиметре от него. На берегу белела ещё одна стрелка, указывающая на залив. Невдалеке от мостика на якоре стояла моторная лодка.

Подхватив автомат, я бегом начал спускаться с холма, но не удержался и полетел головой вперед. На несколько секунд перехватило дыхание. Сквозь боль долетел рев приближающейся машины. С трудом поднявшись, я согнулся пополам и продолжил спуск. На вершине холма появился темный силуэт. Я услышал звук автоматной очереди и пули засвистели вокруг, добавив мне прыти.

Узкую полоску пляжа пришлось пересечь под градом пуль, вздымающих вокруг столбики песка. Мишень двигалась, а стрелки стояли наверху, это им мешало. На пирсе я обернулся и разрядил в сторону берега целый магазин. Как Эрол Флинн, с бедра, ибо прицельные выстрелы были бы напрасной тратой времени, так как пули уже стучали по камням пирса.

Пришлось прыгать в воду и проплыть несколько метров под водой. Вода была удивительно свежа, и вскоре надо мной появилось дно лодки. Вынырнул я так, чтобы лодка оказалась между ними и мной. Теперь не стоит паниковать, прошептал мне внутренний голос. Я находился в нерешительности. Теперь уже оставалось совсем немного, ибо рядом не было ни суденышка. Подняв якорь и не вылезая из воды, я проплыл вдоль низкой рубки, забросив автомат на борт, кое-как ухватился рукой за банку. Четверо преследователей скатывались с холма к пирсу.

Спокойнее, Филип, спокойнее. Мой палец нащупал стартер, и пятидесятисильный мотор «меркурий» тотчас завелся. Одной рукой я удерживал штурвал. Взревев мотором, лодка, рассыпая пену, рванула вперед. Я все ещё оставался в воде, и теперь было довольно трудно перекинуть ногу через борт. Лодка из стеклопластика, предназначенная для буксировки воднолыжников, описав полукруг, начала удаляться от пирса. Я держался одной, управлял другой рукой, одна нога по прежнему была в воде.

Последняя автоматная очередь легла очень близко, резкая боль пронзила поясницу. Я свалился в лодку, заскользившую по поверхности залива в сторону Индийского океана. Дрожащей рукой я ощупал ягодицы: пустяковая царапина, боль придет позднее, а сейчас не стоит беспокоиться. Попытался сесть, но ранение дало знать о себе. Посмотрел назад. Находясь в пятистах метрах от пляжа, я различил на нем четыре маленьких силуэта у самой кромки воды. Помахав им на прощание, я дал полный газ. Один из них безнадежно махнул рукой. Но взглянув перед собой, я увидел надпись на пластике планшира: «У вас горючего на пятнадцать километров. Используйте взлетную полосу».

Лежа на борту, я попытался обогнуть высокий мыс. Нет, я просто заболевал от злости и усталости. По всей видимости я найду там один из цеппелинов.

Аэропорт Малина находился на противоположной стороне по отношению к порту. Сам клуб был построен на высоком мысе. Взлетная полоса начиналась в сотне метров от клуба и шла вдоль берега моря таким образом, что у пилотов для захода на посадку была в распоряжении вся водная поверхность. Металлические полосы времен второй мировой войны заменялись малинцами на бетонное покрытие. Все происходило под смех, песни и любовные забавы под грузовиками. Я направил лодку к пляжу в конце полосы: там за дюнами поблескивал плексиглас пилотской кабины. Заглушив мотор, я услышал рокот авиационного двигателя. По-видимому, самолет, на котором мне предстояло улизнуть, уже прогревал двигатели.

Взяв автомат, я выбросил пустой магазин и вставил новый. Я взмок и, пока бежал по пляжу, спина напоминала мне о полученной порции свинца. Если бы я посидел немногим дольше, мне было бы труднее бежать. Самолет был передо мной, его пропеллеры медленно вращались, но при виде его мой рот перекосила гримаса ужаса. Это был двухмоторный моноплан с длинным тонким фюзеляжем и двумя килями. Под фонарем была кабина на двоих. Голубые камуфляжные пятна выцвели от солнца, дождей и двадцати двух лет существования. Кто-то освежил старый опознавательный знак: черный крест в белом круге. Последняя дурацкая шутка Петерса. Самолетом был «мессершмитт EF-110». Истребитель-бомбардировщик для атак по наземным целям, использованный Люфтваффе как ночной охотник, один из худших самолетов, которые когда-либо получала эта организация.

Я шел к старому служаке с тяжелым сердцем. Двенадцатицилиндровые V-образные двигатели «даймлер-бенц» издавали звук трущихся друг о друга листов кровельного железа. Шины были полуспущены и весь аппарат зловеще сотрясался. Я думал, что ни за что не решусь на нем лететь. Я даже задался вопросом, сможет ли он вообще летать.

Сделав несколько неуверенных шагов в сторону самолета: я заметил под моторами пятна вытекающего масла. В тот же миг от горба левой гондолы отделился Малыш и невесело улыбнулся мне.

— Это последнее испытание, Макальпин, — прокричал он, пытаясь перекрыть шум моторов.

Я чувствовал, как кровь леденеет в жилах. Конечно, мне нужно подождать. Старина был сама важность, а я помнил его делающим зарубки на ружье: ведь предстояло атаковать победителя Больших Шпионских Гонок. Его последняя миссия состояла в том, чтобы доказать себе, что он самый быстрый стрелок на свете. И я уже видел его в деле.

Я достаточно хорошо владел автоматом, был отлично тренирован и часто им пользовался. Мой был заряжен, готов к бою и я держал его в правой руке. С кем-то другим я тотчас бы открыл огонь… но не с ним. Ему достаточно было увидеть, как сгибается мой указательный палец — и я уже покойник. Его орлиные глаза были прикованы к моим и я не видел в них и намека на жалость. Может быть он и был прекрасным мажордомом, хорошо вписывавшимся в обстановку, но в глубине остался психоз старого убийцы, ненавидящего весь мир.

Перед этим ископаемым самолетом, полным мрачных нацистских отголосков, в черном костюме с белой накрахмаленной манишкой, он явился воплощением Харона, перевозчика через Стикс. Но заняв позицию получше, оказался перед вращающимися винтами. Конечно, старый олух был глух, как пень, и совсем утратил осторожность, забыв, что за спиной вращается смертоносная сталь.

В моих глазах мелькнул испуг, мой крик: «Малыш… винт!» донеся до него. Он бросил безумный взгляд за спину и увидел, как близко он от смерти, торопливо сделал шаг, чтобы отойти, но потерял равновесие. Я машинально выстрелил. Он упал назад под крыло, как тряпичная кукла. Я бросился вперед на ватных ногах, тошнота подступила к горлу. Пусть он и был убийцей, но тем не менее старик, и к тому же наполовину безумен.

Расстегнутый костюм и белая рубашка сказали мне все. Три пули прошли возле сердца, и белоснежный крахмал манишки обагряли кровавые пятна. Он поднял на меня глаза и, казалось, был удивлен. Старика беспокоила мысль о плохом уходе со сцены.

— Мне очень жаль, Малыш, — глупо сказал я.

Затем я встал и забросил шмайсер так далеко, как только мог. Меня вновь охватило бессилие и захотелось рыдать. Я обогнул крыло, вскарабкался по фюзеляжу. Было довольно высоко и мне понадобились несколько попыток, чтобы оказаться на карачках на крыле. Возле моторов все было в масле, кое-где виднелись трещины.

С трудом я проскользнул внутрь. Впереди было тесно, но достаточно места для меня… для меня и управления. Щиток приборов оказался Т-образным, идущим до самого пола между моих ног, с педалью управления с каждой стороны. Ручка управления — самого простого образца, и, разумеется, все надписи на немецком. Это была типичная немецкая пилотская кабина, напоминавшая рисунки кабины управления «мессершмитта 109».

К сожалению, я не говорю по-немецки. Попробовал всмотреться в циферблаты. Те оказались относительно просты. Счетчик оборотов справа, амперметр и термометр над ним, и все попарно, на каждый двигатель.

Относительная скорость, альтиметр, положение горизонта, скорость подъема, посередине компас. Управление винтами, моторами и компрессорами слева. Две рукоятки на полу: это управление колесами или элеронами? Черт побери, как я смогу управлять этим самолетом, если не знаю, какая рукоятка что делает?

— Поторапливайтесь, Макальпин, вы знаете, в нашем распоряжении не весь день, — сказал голос за моей спиной.

Я подскочил и вновь упал на мои уже пострадавшие ягодицы. Из глубины кабины на меня скалился Хоннейбан, наполовину спрятавшись за большим автоматическим «браунингом». Как всегда краснорожий и как всегда в поту.

— Господи… как вы попали сюда?

Он зло хихикнул.

— Вы считали, что отделались от меня? Мы отпустили француза и проследили за ним. Я не могу описать вам своей радости при виде вашей победы. Теперь нельзя ли поторопиться? Погребальный катафалк, набитый вражескими шпионами, членами несчетного числа конкурирующих организаций, только что появился на противоположном краю полосы.

Я почувствовал, что душа уходит в пятки, и склонился над панелью переключателей. Те, что с контргайками, должны управлять газом.

— Немецкого не знаете? — спросил я жалобно.

— Ни слова.

Бесполезен как бревно, но по крайней мере, сохраняет спокойствие. Несмотря на волнение я заметил, что он перестал говорить с сельским акцентом… Видимо Хоннейбан куда сильнее, чем я думал. Я поднял руку, защелкнул фонарь кабины, потом поднял боковое стекло. Видимо, придется погибнуть… Шансы на успех в этом старом люфтваффовском корыте невелики.

— Стартуйте, Макальпин.

Я пытался понять кое-какие немецкие фразы на табличках под рычагами. Толкнул два рычажка вперед. Самолет равномерно качнулся, предвещая разбег, по крайней мере я на это надеялся. Я отжал ручку газа вперед, правый мотор взревел и «мессершмитт» повернулся носом к полосе… Тормозов не было, или они не были включены.

Я увидел катафалк, ворвавшийся на стоянку такси, метрах в восьмистах. Они по дороге потеряли венки с крыши. Еще два рычага вперед, проверить показания температуры и топлива. Надеюсь, я не ошибся. Еще два последних рычажка — и заработали амперметры… Компрессоры задействованы: я дал полный газ.

Самолет задрожал, заскрипел, содрогнулся — и стронулся с места. Я впопыхах не запомнил направление ветра — что ж, если полосы не хватит… тем хуже. Почти наугад и осторожненько подработал педалями — и стальная полоса исчезла под колесами. Каждый толчок был пыткой для моих болевших ягодиц.

— Давай, фроляйн, давай, беби, — шептал я ласково. На ручке появилось усилие. Хвост приподнялся, самолет набирал скорость. Пот выступил у меня на лбу, подобно запотевшему стакану с пивом. Появился снос вправо, который я тотчас устранил. Катафалк повернул и, когда мы его миновали, я увидел остальных соперников. Они стреляли не переставая, но так как я выжимал не меньше ста тридцати, у них не было никаких шансов.

— Давай же, беби, поднимайся, — просил я, потихоньку выводя ручку на себя.

Полоса, все такая же тяжелая, как свинец, уходила под нос самолета, а море занимало все большее пространство в лобовом стекле. Машина подскочила ещё раз, вновь упала, задрожав всеми своими рычагами: теперь и полосы не оставалось. Я выбрал ручку до отказа — и самолет взлетел, трясясь всеми заклепками и трубопроводами, как в припадке.

Набрав метров десять над морем, я продолжал удерживать машину в таком положении. Покосился на индикатор скорости: 270. Я осторожно попытался набирать высоту, и у меня получилось. Когда альтиметр показал пятьсот метров, я рискнул на разворот к острову. Все, что ни слышал я о недостатках «Ме-110», подтверждалось.

Убавив обороты, поскольку старые моторы и так натерпелись, я повернулся к Хоннейбану. Тот отложил в сторону оружие и был по-прежнему спокоен. Я им не мог не восхищаться, ибо пройди я через подобное с таким пилотом, меня давно бы вырвало для облегчения.

— Куда направляемся, мэтр? — спросил я.

Он дал мне пеленг по компасу.

— К шейху Качи, в Маскат. Там база. А сможем мы туда добраться?

Указатель горючего показывал полные баки, и я попытался выяснить чем осуществляется их переключение. Если поршням не надоест крутить коленвал, мы должны туда добраться. Малин скрылся за горизонтом, а я все продолжал набирать высоту… Самый удобный коридор — в шесть тысяч метров, но пришлось прекратить подъем после трех тысяч из-за нехватки кислорода. Было ужасно холодно — ведь я не знал, где находится включение обогрева, и не хотел рисковать, манипулируя кнопками.

Я привык к крейсерской скорости и немного даже сбросил. Затем я попробовал двинуть другой рычажок. И не ошибся: загорелись два зеленых огонька системы приземления. Самолет пошел лучше. Я ввел его в пике, чтобы набрать скорость, и после этого держал на высоте 2700 и скорости в 450 километров в час. В конечном счете, этот дедушка воздухоплавания не так уж плохо себя вел.

Внизу раскинулось чудесное голубое море, а воздух был ровен, как стоячая вода. Мы приближались к цели. Я повернулся к Хоннейбану.

— Есть возле вас что-нибудь похожее на радио? — прокричал я.

Он кивнул.

— Сможете воспользоваться?

Он вновь кивнул.

— Посмотрим, можно ли установить связь с Качи. У меня нет желания проделывать обратный путь над океаном.

Я вновь взглянул вперед. Проверил показания табло. Двигатели начали перегреваться — я не убавил газ. Кое-как исправив положение, я попытался выглянуть сквозь боковые стекла.

Полчаса спустя я, нервничая, переключил баки, но моторы продолжали работать так, будто ничего не произошло, и у меня замедлилось сердцебиение. Я начал привыкать к самолету и даже попытался, точно выставив его по горизонту, включить автопилот.

— Смотрите, без ручного, — показал я Хоннейбану, но тот продолжал брюзжать.

Через полтора часа он связался с базой. Я взял наушники и услышал опьяняюще прелестный голос, несколько искажаемый помехами. Они уточнили мой курс, по радару, отследили, насколько меня снесло. Рука, лежавшая на приборном щитке, ощущала размеренную вибрацию, означавшую, что все идет нормально. Левый двигатель все ещё был немного перегрет, пришлось вновь сбросить газ. В восьмидесяти километрах от Качи, одного из арабских королевств, где нет нефти, я смог поговорить с базой.

— Победитель базе, победитель базе, — гундосил я.

Мне сказали, что слушают.

— Не хотелось бы вас шокировать, — сказал я, — но мой самолет «Мессершмитт 110» с опознавательными знаками Люфтваффе.

Мне не поверили и попросили повторить.

— Машина очень старая, — продолжал я, — поэтому прошу на всякий случай быть наготове.

Они согласились, а я молился, чтобы не нашлось на базе ветерана-артиллериста, готового свести старые счеты. Увидев берег, я начал медленный спуск в раскаленном воздухе… и боль вновь заявила о себе.

— Чего вы так крутитесь? — спросил меня Хоннейбан, от которого ничто не ускользало.

— У меня ранение в такое место, о котором стыдно говорить, — сухо сказал я.

Он рассмеялся. У него не было намерения прощать мой удар в горло. Я прошел над полосой базы, длинной превосходной бетонной полосой, позволяющая посадить даже «вулкан», если арабы вдруг занервничают и понадобится применить силу. В данный момент там находились два вертолета, три стареньких «варсити» и «метеор» командования базы.

Я развернулся по ветру, прошел немного дальше и развернулся для посадки. С такой длинной полосой я мог забыть об элеронах, тем более, что не знал, каким рычагом они управляются. Отвел рычаг выпуска шасси. И ничего… Попробовал ещё раз… все без изменений. Только пикание в ухе и свист перематывающейся магнитной ленты.

— Шасси не вышло. Шасси не вышло.

Пришлось уйти на второй круг. Петерс действительно сделал все, чтобы выигравшему Большие гонки не удалось похвастаться своей победой. Я никогда не пробовал садиться на брюхо, а с подобной старой развалиной и вовсе не было желания так рисковать. Хоннейбан слегка побледнел, когда я сообщил ему, что произошло… Даже он понимал, что без шасси не сядешь.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он.

— У вас есть парашют? Нет? Тогда пристегните ремень и молитесь… Сатана вам поможет, или, может быть, призрак Геринга.

Я связался с башней контроля полетов и они выразили свое сочувствие. Думаю, им не доводилось видеть в воздухе такой музейный экспонат. Мне посоветовали совершить посадку на брюхо в конце полосы, чтобы соскользнуть в мягкий песок…

Они регулярно подсыпали его на случай, если кто-то проскочит полосу.

Идея показалась мне стоящей, и сделал последний вираж, я пошел на посадку. Начал сбрасывать скорость, очень низко прошел над полосой по всей её длине, с трудом удерживая машину от срыва в штопор. Боль в пояснице усилилась до того, что я даже испугался. Нет, однажды мой мозг просто сломается от такого напряжения и придется отправиться туда, где тепло и тихо, и где будут прекрасные ласковые медсестры и невероятное множество цветов в зеленых садах…

Конец полосы, меченый черными тормозными следами, приближался ко мне. Кляня род Квина до четвертого поколения, я убрал газ. Моей старой тевтонской птице понадобилось метров шесть, чтобы упасть, и в последнюю долю секунды я резко рванул ручку на себя. «Ме EF-110» рухнул на землю с потрясающим грохотом, заваливаясь на одно крыло. Я суетливо дергал все рычаги подряд, пока мы скользили по бетону в ливне клочков разлетавшейся обшивки… до тех пор, пока самолет не сошел с полосы и не уткнулся в песок. Нос помялся, но корпус остался цел, замерев в огромном облаке пыли. У меня второй раз в этот день получилось…

Я резко открыл фонарь кабины и, пытаясь как можно быстрее спуститься на землю, заметил за спиной суетливую возню Хоннейбана. Мои джинсы за что-то зацепились, я резко рванулся вверх, послышался треск рвущейся материи — и я был свободен. Спрыгнув на крыло, потом на землю, я пустился вдогонку за Хоннейбаном.

«Месс» на мне отыгрался. Он позволил удалиться метров на 70, прежде чем взорвался, обдав жаркой волной, заставившей зарыться в песок, дрожа всем телом. Через пять секунд я поднял глаза и взглянул назад. Огромный столб дыма поднимался к небу черным обвиняющим перстом, самолет был скрыт морем огня. Я прополз несколько метров, удаляясь от жара, и осторожно поднялся. Что-то в моем затуманенном мозгу прозвенело сигналом тревоги.

Хоннейбан шел ко мне… И лицо, и дуло его пистолета не дышали любезностью. Может быть, ему не понравилось, как я посадил самолет.

— Ну ладно, Макальпин, пленки!

Мне понадобились целых три секунды, чтобы до меня дошло: Си-Ай-6 забирает добычу.

— Нет, я дрался и рисковал жизнью не для вас. И я не отдам их вашей своре захребетников. Их получит Квин и никто другой.

Он погрозил пистолетом.

— Можно без труда доказать, что вы стали жертвой несчастного случая, а ваш контракт с Квином заканчивается завтра. Так что отдайте пленки мне.

Что мне оставалось делать… Драма превращалась в фарс. Дать убрать себя одному из своих, да ещё на таком этапе! Никто не будет носить по мне траур, исключая Жозефину, и то пока она не найдет другого мужчину…

Я сплюнул на песок к ногам Хоннейбана и сунул руку в карман моих засаленных джинсов. Но микрофильмов там не было по той причине, что отсутствовал сам карман. Он были выдран с корнем, осталось лишь несколько ниточек, болтающихся под бризом пустыни. Я вспомнил несколько ужасных секунд, когда считал себя прикованным к самолету, и не мог удержаться от смеха. Ему пришлось со всей силы влепить пощечину, чтобы привести меня в чувство.

— У меня их нет, — повторил я между приступами смеха до слез. — У меня их нет. Они там, — я махнул на весело догорающий «мессершмитт». — Они там внутри. Идите, поищите. Идите же, Хоннейбан.

Я должен признать, что был в ужасающем состоянии.

Конечно, он поверил мне не более, чем поверил бы я такому профессиональному лгуну, как он. Когда прибыла скорая помощь, в присутствии двух медсестер, призванных поддерживать сексуальную жизнь базы, он раздел меня догола посреди пустыни. Я стоял под палящими лучами солнца и смотрел на их судорожное копание в моей одежде. Мне казалось, ничто уже не имеет значения. Одна медсестра, довольно милая блондинка с короткими вьющимися волосами и свободной грудью, таявшей от жары, вожделение воззрилась на меня.

Стало менее приятно, когда они принялись ощупывать меня лично; на базе они могли даже просветить меня X-лучами. Но Хоннейбан удовлетворился моими словами и ужасно рассердился. Закончив досмотр, они запихнули меня в «варсити» и под присмотром Хоннейбана с пистолетом в руке, отправили нас в Аден.

Я уснул там и продолжал спать на борту «Британии», доставившей нас на родину. Но Хоннейбан настоял, чтобы пристегнуться ко мне наручниками. Он был очень злопамятен.

Глава одиннадцатая

Времена династий и деспотизма прошли.

Гарольд Вильсон

Заспанный, небритый, в ужасном самочувствии, я был перегружен прямо в машину и доставлен из Хитроу в штаб-квартиру двумя вооруженными громилами, бывшими учениками знаменитой школы, содержащейся за счет денег Руперта. Доставлен пред его светлые очи, судя по которым он готов был сам произвести экзекуцию. Что ж, он всегда твердил, что я дерзкий юноша, и однажды он самолично воспользуется гильотиной.

Я застал его с дьявольской улыбкой на губах, с ногами на столе, солнце отражалось на его лысине, из кармана пиджака торчала кинопленка.

— Золотце мое, — проворковал он, — не подходите слишком близко. У вас ужасный вид и вы кажетесь больным.

— Держите, — добавил он, бросив мне номер «Тайм», — подложите на стул, прежде чем сесть.

— О! — бледно улыбнулся я. — Смертельная пилюля слегка подслащена.

— Боже мой, Боже мой, что на вас нашло, малыш, — спросил он, листая толстую пачку бумаг в красной папке с короной.

Может быть, этого негодяя возвели в ранг министра?

— Американцы трезвонят каждые пять минут, в министерстве обороны наделали в штаны от ярости. В этот раз, Филип, мой дорогой мальчик, вы действительно были великолепны.

Мне потребовалось время, чтобы понять… явно я все ещё не пришел в себя.

— Вы хотите сказать, что вам безразлично, добыл ли я информацию?

Он дружелюбно рассмеялся и передал так нужную мне сигарету.

— Мой дорогуша, с Хоннейбаном, трясущим пистолетом у вас под носом как муж-рогоносец, вы не могли поступить иначе. Меня в жар бросает от мысли, что произошло бы, наложи эта банда руку на подобную информацию. Как вам это удалось?

Я выпустил несколько клубов дыма и развернулся в кресле. Он вновь видоизменил свой кабинет, стены были выкрашены в светлые тона, появился большой абажур и медные пепельницы.

— Случайно. Они выпали в самолете перед самым взрывом.

Он философски пожал своими мягкими плечами.

— Вы всегда были удачливы, золотце мое.

Открылась дверь и вошел Рикки Килмэрри, один из корифеев службы. На нем был костюм из парчовой ткани и рубашка с воланами вдоль ряда пуговиц. Он казался обеспокоенным. И даже очень.

— Господи, Филип, в каком вы состоянии. Сэр, курьер начинает волноваться за чемодан. Не пора ли отправить его к министру?

Квин собрал бумаги в кучу и положил в папку, затем резким движением закрыл её.

— Заберите её, Килмэрри, как обычно в ней нет ничего срочного. Кстати, как мы обойдемся с этим многоуважаемым господином, чтобы он был полюбезнее?

Рикки устремился к бюро и забрал папку.

— Он очень интересуется одним из молодых людей в административной службе, — сказал он и исчез за дверью, оставив неуловимый аромат туалетной воды.

Квин несколько раз кивнул и вновь положил ноги на стол.

— Да, золотце мое, ещё раз напомню вам, что я очень рад вашим спортивным успехам.

Я несколько раз тряхнул головой, словно пытаясь сбросить столь лестную похвалу.

— Мне до сих пор непонятно, почему вам безразличны добытые сведения.

Он выдвинул ящик бюро и достал бутылочку «болса» и два стакана. Это беспрецедентный жест, предложить мне стаканчик за свое дражайшее здоровье. Тем не менее я внимательно следил за ним, чтобы удостовериться в отсутствии яда.

— Теперь это уже неважно. Важно то, что мы последними имели эти сведения и теперь они никому не достанутся. Янки вне себя от благодарности. Они не знают, что бы такое сделать за это для службы и для меня лично. Они ликуют от радости и предлагают нам невесть что для возмещения. Вас они готовы даже наградить медалью.

Вернулся Килмэрри, положил на бюро Руперта зеленый бланк командировки и деликатно отошел в сторонку, пока Квин изучал её.

— Куда отправляешься, Рик? — спросил я, чтобы скоротать время.

— Он летит в Париж на похороны одного из знаменитых стрелков человека по кличке Малыш. Это был очень добропорядочный человек, вы знаете. Когда я ещё ходил под стол пешком, он был уже в деле. Это будет настоящий конгресс шпионов всего мира. Мы сочли, что бестактно посылать туда в качестве нашего представителя вас.

Я хмуро кивнул; пройдет ещё немало времени, прежде чем я забуду об убийстве Малыша. Килмэрри ушел, прижимая к себе командировку, с блеском в глазах от мысли об удовольствиях, которые предстоят в Париже с друзьями.

— А смогу я получить медаль, папаша? — спросил я, когда за ним закрылась дверь.

— Не дергайте слишком резко за веревочки, малыш, — отрезвляюще сухо сказал Квин и я увидел давно знакомое лицо, столь ненавистное мне. — Если за эту операцию и будут медали, то только у меня. Но перейдем к делам житейским. В министерстве обороны, с их столь многочисленной и разнообразной паутиной агентуры, нам завидуют. После вашей удачной экспедиции нам обеспечен прекрасный бюджет. Кстати, есть отличная маржа. Право за внесение в списки, в окончательном варианте, составило полмиллиона на круг. Расходы не превысили ста тысяч фунтов. Таким образом, десять процентов составят сорок тысяч фунтов чистыми. Я уже связался с Цюрихом и выяснил, что деньги переведены. Петерсу можно доверять, он всегда платит.

Таким образом, — размечтался я, — мне причитается двадцать тысяч.

— Кстати, — продолжил он, может быть заметя странный блеск моих глаз, — Хоннейбан что-то бормотал насчет пяти процентов, достающихся вам по ставкам?

— Он лжет, — парировал я.

В обрамленных красными кругами глазах Квина мелькнуло раздражение, но он обошелся без замечаний. Он вполне мог себе позволить проверить состояние моих банковских счетов.

— В любом случае, золотце, деньги потоком возвращаются к нам, что уже хорошо… особенно после того, как вы их разбазарили в Европе, — заключил он саркастически.

Я пожал плечами.

— Между прочим, мы забрали вашу подружку из Сен-Тропе и привезли сюда. Мисс Серджент не такая идиотка, как можно подумать. Короче, она отдала отчет, что в вас есть нечто подозрительное, а тот ирландский кретин рассказал ей о вашей работе. Нам пришлось взять её к себе секретаршей… это единственный способ заставить её молчать. Честно говоря, она в соседней комнате.

Он нажал на кнопку внутреннего телефона и сухо и резко что-то приказал.

— Стоило бы видеть её за пишущей машинкой, — сказал я, когда она входила.

Жозефина казалась очень спокойной и выглядела посвежевшей и загоревшей. На ней была красная свободная футболка, не позволяющая разыграться воображению. Но зато её бедра были как никогда аппетитны. Она обняла меня.

— Филипп, ты плохо выглядишь, — сказала она.

Я увидел, как во взгляде Квина проскользнуло волнение, никто и никогда никого не обнимал у него в кабинете. Цену своего успеха я понял по тому, что он не стал тотчас орать.

Он просто состроил ужасную мину.

— Что касается вас, Макальпин, — как бы продолжил он, — ваш контракт истекает сегодня. Но я ни секунды не сомневаюсь, что вы останетесь. Вполне возможно, что вы понадобитесь мне, американцы со своей стороны также в вас заинтересованы, таким образом вы пока будете выполнять роль связного. Надо все продумать.

Оказалось, что я машинально поглаживал нежную кожу ног Жозефины. Квин бросил на меня убийственный взгляд.

— А пока неплохо будет, если вы отдохнете. Только не покидайте Европы и дайте знать, где вас найти.

Я поднялся и взял Жозефину за руку. Она сжала мою кисть своими тоненькими пальчиками.

— Могу я позволить себе кредит? — спросил я с надеждой.

Он смерил меня презрительным взглядом.

— Я подумаю и об этом.

Квин любимой кнопкой открыл дверь и мы направились к выходу.

— Кстати, мне бы хотелось посмотреть на второй паспорт, который вы получили, не сказав мне ни слова об этом, — бросил он вслед.

Я достал его, весь промасленный и покрытый песком, из кармана и отдал ему. Квин дотронулся до него так, будто там были вирусы чумы, и проводил нас к двери.

— Ах, да, когда вымоетесь, учтите: моя жена выразила желание видеть вас у нас за обедом. Она справлялась о вас.

Он подозрительно покосился на меня: у него была очень сексуальная жена и, я думаю, он заподозрил меня в нечистоплотных мыслях. Не без оснований…

Я мечтал поскорее остаться с Жози и, не глядя в кабину, сунул свой пропуск. Другая моя рука была намертво прикована к заду Жозефины, совершавшему ритуальный танец.

— Спасибо, дорогуша, — сказал дежурный офицер и я резко обернулся.

В кабине крайне спокойно сидела мисс Принг. У засосало под ложечкой.

— Ваш мусорный ящик ждет, когда вы им займетесь, — заявила неугомонная старая дева.

— Вы знакомы с мисс Принг? — спросил меня Руперт. — Ее только что прислали к нам из спецслужбы.

Я не стал комментировать, довольный тем, что хоть Танга здесь не было…

Мы с Жози вместе покинули неприглядные коридоры VI Пи-Эн. На улице шел дождь, я остановился на миг, чтобы посмотреть на ползущие серые облака и почувствовать на лице холодные капли дождя. На Жози, как всегда не носившей белья, бесстыдно прилипло промокшее платье.

Оставалось поймать такси и вернуться домой.

Content

Адам Даймен
Большие гонки

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть вторая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть третья

Глава десятая

Глава одиннадцатая