Карлос Руис Сафон

Тень ветра

Роман

Carlos Ruiz Zafо'n

LA SOMBRA DEL VIENTO

© Dragonworks S.L., 2002

© Перевод. М. Смирнова, 2010

© Перевод. В. Темнов, 2010

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Кладбище забытых книг

Я как сейчас помню то раннее утро, когда отец впервые повел меня на Кладбище Забытых Книг. Стояли первые дни лета 1945 года. Мы шли по улицам Барселоны, накрытой пепельным небом, и мутное солнце жидкой медью растекалось по бульвару Санта-Моника.

– Даниель, ты никому не должен рассказывать о том, что сегодня увидишь, – предупредил меня отец. – Даже твоему другу Томасу.

– И маме? – спросил я полушепотом.

Отец вздохнул, заслонившись от меня своей неизменной грустной улыбкой, которая делала сумрачным его лицо.

– Ну что ты, – ответил он, потупив взгляд. – От нее у нас нет секретов. Ей все можно рассказывать.

Мать умерла сразу после гражданской войны, во время вспышки холеры. Мы похоронили ее на кладбище Монтжуик, в день, когда мне исполнилось четыре года. Помню, весь день и всю ночь шел дождь, и я спросил у отца: «Небо тоже плачет?» – и он не смог мне ответить: его подвел голос. Шесть лет спустя отсутствие матери все еще зияло в моем сердце, как беззвучный крик, который я так и не научился заглушать словами. Мы с отцом жили в небольшой квартирке на улице Санта-Ана, неподалеку от церковной площади. Квартира располагалась над унаследованным от деда магазином, торговавшим антикварными изданиями и подержанными книгами, заколдованным царством, во владение которым, как полагал мой отец, в один прекрасный день должен был вступить я. Я вырос среди книг, находя незримых друзей на рассыпа2вшихся от прикосновения ветхих страницах, чей запах до сих пор хранят мои руки. С того времени у меня появилась привычка: сквозь сон, в полутьме спальни, рассказывать матери о том, что произошло за день, как дела в школе, что нового я там узнал… Я не мог слышать ее голос или чувствовать прикосновение, но исходившие от нее свет и тепло пульсировали в каждом уголке дома, и с верой, естественной для человека, чьи годы можно пересчитать по пальцам рук, я представлял, что, когда, закрыв глаза, зову ее, она слышит меня оттуда, где теперь обретается ее душа. Я знал, что отец тоже порой слышал меня из гостиной и тихо плакал.

Помню, однажды июньской ночью я проснулся на рассвете от собственного крика. Сердце колотилось так, будто душа рвалась вон из груди, чтобы взбежать по какой-то неведомой лестнице. Прибежал встревоженный отец, взял меня на руки и попытался успокоить.

– Я не могу вспомнить ее лицо. Я не помню маминого лица, – задыхаясь, лепетал я.

– He бойся, Даниель. Я буду его помнить за нас двоих.

В полусвете мы смотрели друг на друга, пытаясь найти слова, которых не существовало. Тогда я впервые понял, что отец стареет и что его затуманенные и опустошенные глаза смотрят только назад. Он потянулся к занавеске и впустил в комнату тихий утренний свет.

– Давай, Даниель, одевайся. Я должен тебе кое-что показать.

– Сейчас? В пять утра?

– Некоторые вещи видны только в сумерках, – произнес отец, улыбаясь мягкой, загадочной улыбкой, которую, возможно, позаимствовал из какой-нибудь книги Александра Дюма.

Когда мы вышли из дома, безлюдные улицы все еще тонули в тумане. Мерцающий свет фонарей на бульваре Лас-Рамблас обозначал лишь его контуры, покуда город постепенно пробуждался от сна, утрачивая акварельную размытость. Дойдя до улицы Арко-дель-Театро, мы направились к кварталу Раваль, под аркаду с небесно-голубым сводом. Я следовал за отцом по узкому проходу, скорее напоминавшему шрам, пока отсветы бульвара Лас-Рамблас не остались позади. Окна и карнизы отражали косые утренние лучи, скользившие поверх все еще темных тротуаров. Наконец отец остановился перед резным деревянным порталом, потемневшим от времени и сырости. Перед нами возвышалось строение, напоминавшее развалины заброшенного дворца, где мог бы располагаться музей отзвуков и теней.

– Даниель, ты никому не должен рассказывать о том, что увидишь сегодня. Даже твоему другу Томасу. Никому.

Дверь открыл человечек с седой шевелюрой и птичьими чертами лица. Его орлиный глаз неподвижно уставился на меня.

– Здравствуй, Исаак. Это мой сын, Даниель, – сказал отец. – Скоро ему исполнится одиннадцать, и рано или поздно именно он станет хозяином моей лавки. Ему пора познакомиться с этим местом.

Тот, кого звали Исааком, кивком пригласил нас войти. Во дворце царил голубоватый полумрак, в котором едва угадывалась мраморная лестница и галерея, расписанная некогда фресками, изображавшими ангелов и химер. Мы проследовали за нашим провожатым по дворцовому коридору и вошли в круглую залу, где царил церковный полумрак, из-под купола которой в окна били снопы солнечного света. От пола до самого верха вздымался лабиринт полок, забитых книгами; их расположение напоминало расположение сот в улье, с проходами, ступенями, плитами и мостиками; это было нечто вроде огромной библиотеки с хаотическим нагромождением книжных полок. Разинув рот, я посмотрел на отца. Он улыбнулся и подмигнул мне:

– Добро пожаловать на Кладбище Забытых Книг.

По этажам и переходам библиотеки бродило несколько фигур. Некоторые издали приветствовали нас, и я узнавал в них кое-кого из отцовских коллег-букинистов. В глазах десятилетнего ребенка это было похоже на тайное братство алхимиков, участников тайного заговора, творимого за спиной ничего не подозревающего мира. Отец опустился передо мной на колени и, глядя мне прямо в глаза, тихо заговорил голосом таинственным и доверительным:

– Это заповедное место, Даниель, святилище. Каждый корешок, каждая книга из тех, что ты видишь, обладает душой. В ее душе живут души тех, кто книгу писал, тех, кто ее читал и жил ею в своих мечтах. Каждый раз, когда книга попадает в новые руки, каждый раз, когда кто-то пробегает взглядом по ее страницам, ее дух прирастает и становится сильнее. Много лет тому назад мой отец привел меня сюда, и это место уже тогда несло на себе печать времени. Может быть, оно было таким же древним, как сам город. Никому доподлинно не известно, кто и когда его создал. Скажу тебе лишь то, что мне сказал отец. Когда исчезает какая-нибудь библиотека, когда закрывается книжный магазин, теряется или предается забвению какая-нибудь книга, мы, хранители, то есть те, кто обретается в этих стенах, уверены: эта книга обязательно попадет сюда. Здесь затерявшиеся во времени страницы, о которых никто не помнит, обрели вечную жизнь в ожидании того дня, когда наконец явится читатель, который вдохнет в них новую душу. В магазине мы продаем и покупаем книги, но в действительности ни одна из них никому не принадлежит. Каждая книга, которую ты здесь видишь, когда-то была чьим-то лучшим другом. Теперь у них не осталось друзей, кроме нас, Даниель. Ну как, ты сможешь хранить эту тайну?

Мой взгляд затерялся в безграничном пространстве, наполненном волшебным светом. Я кивнул, и отец улыбнулся:

– Знаешь, что самое интересное?

Я молча покачал головой.

– Согласно обычаю, каждый, кто приходит сюда в первый раз, должен выбрать одну-единственную книгу, ту, что ему понравится, взять ее под свое покровительство и отвечать за то, чтобы она никогда не исчезла, чтобы жила вечно. Это очень важная клятва. На всю жизнь, – разъяснял отец. – Сегодня твой черед.

Около получаса я бродил по закоулкам лабиринта, пропахшего старой бумагой, пылью и волшебством. Ладонь свободно скользила по рядам корешков, каждый из которых взывал ко мне. Среди них я смутно различал изглоданные годами названия на едва угадываемых и других, вовсе неведомых мне языках. Я шел по множеству коридоров и изогнувшихся спиралью галерей, сплошь уставленных книгами, которые, казалось, знали обо мне больше, чем я о них. Мне вдруг пришло в голову, что за каждым корешком таится безбрежный непознанный мир, в то время как за этими стенами течет совсем другая жизнь, с ежевечерними футбольными матчами и радиосериалами, скромной утехой тех, кто едва ли способен разглядеть что-либо дальше собственного носа. Может быть, эта мысль, а может, случай или его более знатная родственница судьба распорядились так, что я тут же понял, какую именно книгу мне предстоит взять под свою опеку. Или сама книга изъявила готовность стать моим опекуном… Последняя в ряду, она скромно выглядывала с самого края полки, предлагая мне прочесть свое тисненное золотом на бордовой коже название, так и сиявшее в лившихся из-под купола лучах. Я подошел к ней и погладил буквы кончиками пальцев, прочитав про себя:

Хулиан Каракс. Тень ветра

Никогда прежде я не слышал ни названия, ни имени автора, но это не имело значения. Решение было принято. И мной, и книгой. Очень бережно я взял ее в руки и пролистал, высвобождая страницы из плена. Вырвавшись из своей темницы, книга подняла облачко золотистой пыли. Довольный выбором, я пустился в обратный путь по лабиринту, улыбаясь и зажав под мышкой свою находку. Должно быть, на меня подействовала колдовская атмосфера этого места, но я почему-то был уверен, что книга ждала меня здесь много лет, возможно, с тех пор, когда меня еще не было на свете.

Вернувшись домой на улицу Санта-Ана, я уединился в своей комнате, решив прочитать хотя бы первые строки своего нового друга. Сам того не заметив, я тут же с головой погрузился в чтение и уже не мог оторваться. В романе речь шла о человеке, посвятившем жизнь поискам своего настоящего отца, которого он никогда не знал и о чьем существовании ему на смертном одре поведала мать. История этих поисков представляла собой фантасмагорическую одиссею, в ходе которой герой пытался восполнить все то, чего был в детстве лишен, а за главными событиями маячил образ несчастной любви, преследовавшей его до конца жизни. По мере развития повествования его структура все больше напоминала мне русскую матрешку, внутри которой заключено множество ее маленьких копий. Постепенно роман рассыпался на тысячу историй, словно некий предмет, который, попав в зеркальную галерею, теряется в многочисленных отражениях, разных и в то же время схожих. Минуты и часы пролетали как во сне. Завороженный чтением, я едва различил, как на кафедральном соборе колокол пробил полночь. Медный свет лампы погрузил меня в мир образов и чувств, прежде неведомых, а персонажи, казавшиеся такими же реальными, как воздух, которым я дышал, увлекали за собой в нескончаемый лабиринт тайн и приключений, и выхода искать не хотелось. Перелистывая страницу за страницей, я целиком пребывал во власти романа и его мира, пока легкий предрассветный ветерок не повеял в мое окно. Но вот усталые глаза скользнули по последним строкам. В голубоватом утреннем свете я лежал на кровати с книгой на груди, прислушиваясь к глухим звукам спящего города, похожим на легкий утренний дождик, шелестящий по пурпурным крышам. Усталость и сон охватывали меня, но я не спешил сдаваться. Мне было жаль покидать этот волшебный мир и расставаться с его героями.

Как-то один из постоянных посетителей лавки заметил: едва ли найдется нечто, способное оказать такое влияние на читателя, как первая книга, проложившая путь к его сердцу. Те первые образы, отзвук слов, которые, как нам кажется, остались далеко в прошлом, сопровождают нас всю жизнь. Они возводят в нашей памяти дворец, в который – сколько бы книг мы потом ни прочли, сколько бы миров ни открыли, сколько бы ни узнали и ни позабыли – нам неизбежно предстоит вернуться. Для меня такими волшебными страницами стали те, что я обнаружил в лабиринтах Кладбища Забытых Книг.

Пепельные дни

1945–1949

1

Всякая тайна стоит ровно столько, сколько тот, от кого мы ее скрываем. Я проснулся с единственной мыслью: рассказать о Кладбище Забытых Книг лучшему другу. Томас Агилар был моим одноклассником; все свое свободное время и весь свой талант он отдавал изобретениям, столь же гениальным, сколь бесполезным, таким, как самодвижущийся дротик или электроюла. Как было бы здорово поделиться секретом с Томасом! Сквозь дрему я представлял себе, как, вооружившись фонариками и компасом, мы разгадываем загадки библиографических катакомб. Но, вспомнив о клятве, данной отцу, я решил, что обстоятельства вынуждают избрать, как обычно пишут в детективах, иной образ действий. В полдень я пошел к отцу и набросился на него с расспросами о Хулиане Караксе, который тогда потряс меня настолько, что я не сомневался: слава о нем гремит на весь мир. Мой план был прост: раздобыть все его книги и меньше чем за неделю прочесть их от корки до корки. Меня постигло жесточайшее разочарование: отец, завзятый библиофил и знаток всевозможных литературных раритетов, и слыхом не слыхивал ни о «Тени ветра», ни о его авторе. Задетый за живое, он внимательно изучил страничку с выходными данными.

– Тут сказано, что книга вышла тиражом две с половиной тысячи экземпляров в барселонском издательстве «Кабестань Эдиторс» в декабре 1935 года.

– Ты знаешь это издательство?

– Оно давно закрылось. Но это не первое издание, впервые роман опубликовали в ноябре того же года, но в Париже… Издательство «Гальяно и Неваль»… Не припомню такого.

– Значит, это перевод? – растерянно спросил я.

– Нигде не указано. Если верить тому, что здесь написано, перед нами оригинал.

– Книга на испанском, изданная сначала во Франции?…

– В наши времена бывает и такое. Пожалуй, нам может помочь Барсело.

Густаво Барсело, давний коллега отца, держал на улице Фернандо похожую на пещеру книжную лавку и был негласным главой самой верхушки цеха букинистов. Невозможно было представить себе Барсело без его неизменной погасшей трубки, источавшей ароматы восточного рынка; сам себя он называл последним романтиком. Барсело утверждал, будто он и его предки состоят в дальнем родстве с лордом Байроном, хотя был выходцем из местечка Кальдас-де-Монбуи. Возможно, в подтверждение своей благородной родословной он неизменно одевался на манер денди девятнадцатого века: шелковый шейный платок, белоснежные лакированные ботинки и монокль без диоптрий, с которым, как говорили злые языки, он не расставался даже в уборной. На самом деле куда как более значимым было совсем иное родство: один из его предков, промышленник, в конце девятнадцатого века не совсем честным путем сумел сколотить состояние. По словам моего отца, Густаво Барсело не бедствовал, и книжное дело было скорее его страстью, нежели источником заработка. Он обожал книги до безумия, вплоть до того, что (сам Барсело это категорически отрицал), если в магазине появлялся покупатель, который влюблялся в какой-нибудь из выставленных на продажу экземпляров, но не мог за него заплатить, снижал цену насколько было надо, а то и вообще отдавал книгу даром, если считал клиента истинным читателем, а не ветреным дилетантом. Несмотря на подобные чудачества, Барсело обладал феноменальной памятью и педантичностью – качествами, которые предпочитал не выставлять напоказ. В общем, если кто и разбирался в редких книгах, то это, несомненно, был он. В тот вечер, закрыв свою лавку, отец предложил пройтись до кафе «Четыре кота» на улице Монсьо, где Барсело и его приятели-библиофилы обычно проводили время за дружеской беседой о забытых поэтах, мертвых языках и съеденных молью литературных шедеврах.

Кафе «Четыре кота» находилось в двух шагах от нашего дома и было одним из моих любимых мест в Барселоне. Именно там в 1932 году познакомились отец и мать, и я считал, что именно очарованию этого старого кафе отчасти обязан своим появлением на свет. Притаившийся в полумраке фасад охраняли два каменных дракона, а остановившие время газовые фонари берегли воспоминания о прошлом. Войдя в кафе, посетители растворялись здесь среди теней прошлого, но не только. Счетоводы, мечтатели, начинающие гении оказывались за одним столиком с Пабло Пикассо, Исааком Альбенисом, Федерико Гарсиа Лоркой или Сальвадором Дали. Любой бродяга, заплатив за чашку кофе, мог на несколько минут почувствовать себя исторической личностью.

– Боже! Семпере, – воскликнул Барсело, увидев моего отца, – блудный сын! Чем обязан?

– Обязаны вы, дон Густаво, моему сыну, Даниелю, который только что сделал открытие.

– Тогда присоединяйтесь к нам. Сие знаменательное событие стоит отметить.

– Знаменательное? – прошептал я отцу.

– Барсело изъясняется исключительно высоким стилем, – вполголоса сказал мне отец. – Ты помалкивай, а не то он еще и не такого наговорит.

Люди за столиком потеснились, освобождая нам место, и Барсело, любивший пустить пыль в глаза, настоял на том, что угощение за его счет.

– Сколько лет отроку? – спросил он, искоса поглядывая на меня.

– Скоро одиннадцать, – гордо ответил я.

Барсело лукаво улыбнулся:

– Иными словами, десять. Никогда не прибавляй себе годы, букашка, об этом позаботится сама жизнь.

Некоторые из приятелей-библиофилов пробурчали нечто одобрительное. Барсело подозвал официанта, такого древнего, что его давно уже можно было объявить памятником старины.

– Коньяк для моего друга Семпере, да самый лучший, а для его отпрыска – молочный коктейль. Ему надо расти. И еще несколько ломтиков окорока, только не такого, как в прошлый раз, понял? Вы тут не фирма «Пирелли», чтобы резиной торговать, – грозно сказал книгопродавец.

Официант кивнул и удалился, волоча ноги и душу.

– Ну что я вам говорил? – продолжил Барсело. – Откуда взяться рабочим местам, если в этой стране не увольняют даже покойников? Вспомните Сида. Видно, ничего уж тут не поделаешь.

Книголюб, посасывая погасшую трубку, пристально рассматривал книгу, что я держал в руках. Несмотря на личину пустомели и болтуна, он носом чуял хороший текст, как волк – запах крови.

– Итак, – сказал Барсело, изображая безразличие, – с чем пожаловали?

Я взглянул на отца. Он кивнул. Не долго думая я отдал книгу Барсело, и она оказалась в опытных руках. Тонкие пальцы пианиста быстро исследовали ее состояние, переплет и качество бумаги. С рассеянной улыбкой Барсело раскрыл страницу с выходными данными и, словно опытный криминалист, исследовал ее за одну минуту. Все вокруг, затаив дыхание, наблюдали за ним, словно ожидая чуда или разрешения сделать следующий вдох.

– Каракс. Интересно, – невозмутимо произнес он.

Я протянул руку за книгой. Барсело приподнял брови, однако вернул ее мне с ледяной улыбкой:

– Где ты ее раздобыл, малыш?

– Это секрет, – ответил я, догадываясь, что отца забавляет ситуация, в которую попал этот всезнайка.

Барсело нахмурился и перевел взгляд на моего отца:

– Послушайте, Семпере, только из уважения к вам и благодаря узам давней и искренней дружбы, которые нас связывают, остановимся на сорока дуро, и ни песеты больше.

– Я должен посоветоваться с сыном, – возразил отец. – Книга принадлежит ему.

Барсело обратил ко мне волчий оскал:

– Что скажешь, отрок? Для первого раза сорок дуро – совсем неплохо… Семпере, твой мальчуган далеко пойдет. Он прирожденный книготорговец.

Сидевшие за столом подобострастно рассмеялись. Барсело самодовольно посмотрел на меня и достал свой кожаный бумажник. Он отсчитал сорок дуро, что по тем временам было целым состоянием, и протянул их мне. Я молча покачал головой. Барсело снова нахмурился:

– Видишь ли, алчность – один из смертных грехов, порождаемых бедностью, не так ли? Так и быть, шестьдесят дуро, и ты сможешь завести себе сберкнижку, в твоем возрасте пора подумать о будущем.

Я снова молча покачал головой. Сквозь монокль Барсело бросил разъяренный взгляд на моего отца.

– Зря вы на меня смотрите, – сказал отец, – я тут ничего не решаю.

Барсело вздохнул и стал пристально меня разглядывать:

– Послушай, малыш, чего ты хочешь?

– Я хочу знать, кто такой Хулиан Каракс и где можно найти другие его книги, если, конечно, он еще что-нибудь написал.

Густаво тихо рассмеялся и убрал бумажник, поняв наконец, с кем имеет дело.

– Ты прямо академик! Семпере, и чем вы его только кормите? – пошутил книготорговец.

Он доверительно наклонился ко мне, и в его глазах промелькнуло нечто вроде уважения, чего еще несколько секунд назад я в них не видел.

– Давай договоримся: завтра вечером ты зайдешь в библиотеку Атенея и спросишь меня. Захвати с собой книгу, чтобы я мог хорошенько ее рассмотреть, и я расскажу тебе все, что знаю о Хулиане Караксе. Quid pro quo.

– Quid pro… что?

– Латынь, парень. Мертвых языков не существует, есть лишь заснувший разум. Иными словами, хотя и говорят, что даром только сыр в мышеловке, но ты пришелся мне по душе, и я окажу тебе услугу.

От говорливости этого человека мухи на лету дохли, но я смутно чувствовал, что, если хочу добыть сведения о Хулиане Караксе, мне лучше поддерживать с ним добрые отношения. Я деланно улыбнулся, изображая восторг перед его изысканной речью и латинизмами.

– Помни: завтра в Атенее, – провозгласил Барсело. – Не забудь прихватить книгу.

– Хорошо.

Разговор мало-помалу растворился в ученых беседах библиофилов, которых волновали документы, найденные в подвалах Эскориала, из коих следовало, что, возможно, дон Мигель де Сервантес – всего лишь псевдоним, за которым скрывалась некая чуть ли не покрытая шерстью женщина из Толедо. Барсело отстраненно молчал, не принимая участия в споре, и почему-то пристально, с загадочной улыбкой, следил за мной через стекло монокля. А может, он смотрел на книгу, которую я крепко держал в руках.

2

В то воскресенье облака сползли с неба на землю, улицы плавились в горячем тумане, так что потели даже градусники на окнах. В разгар жары, когда перевалило за тридцать, сжимая книгу под мышкой и то и дело утирая пот со лба, я отправился на улицу Кануда, в Атеней, где Барсело назначил мне встречу. Атеней был – и до сих пор остается – одним из тех уголков Барселоны, где девятнадцатый век до сих пор еще не получил извещения о том, что отправлен в отставку. Парадная каменная лестница вела к легким ажурным перекрытиям, галереям и читальным залам, где приметы прогресса, такие, как телефон, вечная спешка или часы на запястье, казались футуристским анахронизмом. Привратник – а может, то была всего лишь одетая в униформу статуя – никак не отреагировал на мое появление. Я поднялся на один этаж, благословляя лопасти вентилятора, еле слышно шелестевшего над сомлевшими читателями, которые, похожие на подтаявшие льдинки, дремали на своих книгах и тетрадях.

Силуэт дона Густаво Барсело отчетливо вырисовывался на фоне больших стеклянных окон, выходивших во внутренний дворик. Несмотря на почти тропическую жару, букинист был, как всегда, щегольски одет; его монокль поблескивал в полумраке, как монета на дне колодца. Рядом с ним я различил закутанную в белое покрывало фигуру, похожую на заиндевевшего ангела. Заслышав мои шаги, Барсело отыскал меня взглядом и жестом подозвал к себе.

– Ты ведь Даниель, так? – спросил он. – Принес книгу?

Я дважды кивнул в ответ на оба вопроса, присев на стул рядом с Барсело и его загадочной спутницей. На протяжении нескольких минут библиофил все так же безмятежно улыбался, словно вдруг позабыв обо мне. Я уже оставил всякую надежду на то, что он представит меня своей таинственной спутнице в белом. Барсело вел себя так, будто и не догадывался о ее присутствии. Я украдкой посмотрел на нее, избегая напрямую встретиться с ней взглядом. Она глядела куда-то в пространство. Лицо и руки женщины были бледны, почти прозрачны, черты лица четко очерчены, будто под блестящими черными волосами уверенный резец только что высек из мрамора тонкие линии. Я дал бы ей не больше двадцати, но что-то в ее движениях, в надломленной позе – так обреченно склоняются до земли ветви ивы – подсказывало, что у нее нет возраста. Казалось, она обречена оставаться юной, словно манекен в витрине роскошного магазина. Я пытался понять, бьется ли пульс в этой лебединой шее, но меня отвлек пристальный взгляд Барсело.

– Ну, что же, ты расскажешь мне, где нашел книгу?

– Я бы это сделал, если бы не поклялся отцу хранить тайну.

– Уж этот мне Семпере с его вечными секретами, – сказал Барсело. – Впрочем, нетрудно догадаться. Тебе невероятно повезло, парень. Что называется, нашел иголку в стоге сена. Так ты мне ее покажешь?

Я передал ему книгу, и Барсело взял ее с великой осторожностью, словно опасаясь сломать хрупкую вещицу.

– Ты, должно быть, ее прочел?

– Да, сеньор.

– Я тебе даже завидую. Мне всегда казалось, что Каракса надо читать, пока сердце молодо, а разум чист. Знаешь, что это его последний роман?

Я не знал.

– А как ты считаешь, Даниель, сколько экземпляров сейчас в продаже?

– Наверное, тысячи.

– Ни одного, – уточнил Барсело. – Твой – единственный. Остальные книги из тиража сожжены.

– Сожжены?

Барсело многозначительно улыбнулся и осторожно перелистал страницы, словно поглаживая старинный шелк. Дама в белом неспешно повернулась ко мне. На ее губах дрожала легкая, робкая улыбка. Белые, будто мраморные, зрачки глядели в никуда. Я сглотнул. Она была слепа.

– Ты знаком с моей племянницей Кларой? – спросил Барсело.

Я смог лишь покачать головой, не в силах отвести взгляд от лица фарфоровой куклы с бесцветными глазами – таких грустных глаз мне еще не доводилось видеть.

– Честно говоря, специалист по Хулиану Караксу – Клара. Вот почему я ее сюда привел, – сказал Барсело. – Впрочем, я вот думаю, мне лучше пойти в другой зал, чтобы внимательно изучить сей раритет, а вы пока поговорите. Хорошо?

Я изумленно посмотрел на него. Книжный пират, сделав вид, что не замечает моей растерянности, слегка похлопал меня по спине и удалился, унося книгу под мышкой.

– Знаешь, ты ему понравился, – прозвучал внезапно голос за моей спиной.

Я обернулся и снова увидел ее едва уловимую улыбку. Ее слова были как хрупкое прозрачное стекло; казалось, оборви я ее на полуфразе, они бы разбились.

– Дядя говорит, что предложил тебе за книгу Каракса неплохие деньги, но ты отказался, – добавила Клара. – Тебе удалось завоевать его уважение.

– Хорошо бы, – вздохнул я.

Я отметил про себя, что Клара, улыбаясь, склоняет голову и теребит пальцами кольцо с сапфирами.

– Сколько тебе лет? – спросила она.

– Почти одиннадцать, а вам?

Клара рассмеялась над моей дерзкой невинностью:

– Я почти вдвое тебя старше, но не настолько стара, чтобы обращаться ко мне на вы.

– Вы выглядите моложе, – уточнил я, догадываясь, что это лучший способ выйти из неловкой ситуации.

– Что же, я тебе верю, поскольку не знаю, как выгляжу, – устало отозвалась она с застывшей на губах улыбкой. – Но если я кажусь молодой, тем более: обращайся ко мне на ты.

– Как скажете, сеньорита Клара.

Я смотрел на ее легкие руки, сложенные на коленях, на точеную фигуру, угадываемую под складками одежды, на рельеф ее плеч, прозрачную бледность шеи и разрез губ, к которым так хотелось прикоснуться. Прежде мне никогда не доводилось так близко разглядывать женщину, не опасаясь встретиться с нею взглядом.

– Ну, что смотришь? – спросила она не без ехидства.

– Ваш дядюшка сказал, что вы специалист по Хулиану Караксу, – попытался выкрутиться я, чувствуя, как внезапно пересохло во рту.

– Дядя скажет что угодно, лишь бы остаться наедине с книгой, в которую он влюбился, – ответила Клара. – Но ты, наверное, спрашиваешь себя, как незрячий может быть специалистом по книгам, не имея возможности их прочитать.

– Вообще-то я об этом не думал.

– Для неполных одиннадцати ты неплохо врешь. Но смотри, не то станешь таким, как мой дядя.

Опасаясь снова попасть впросак, я ничего не ответил, продолжая изумленно ее разглядывать.

– Давай, двигайся ближе, – сказала она.

– Простите?

– Не бойся, я тебя не съем.

Я приподнялся со стула и подошел к Кларе. Племянница Барсело протянула ко мне руку, пытаясь изучить меня на ощупь. Стараясь помочь ей, я тоже протянул ей руку. Что-то подсказало мне, чего она от меня хочет, и я провел ее ладонью по своему лицу. Прикосновение ее руки было уверенным, но нежным. Пальцы женщины скользнули по моим щекам и скулам. Я замер, едва дыша. Исследуя мои черты, Клара улыбалась и слегка шевелила губами, еле слышно что-то шепча. Затем прикоснулась ко лбу, волосам и векам. Ее указательный и безымянный пальцы медленно очертили рисунок моих губ. От нее пахло корицей. Я сглотнул, чувствуя, как стремительно учащается пульс, и благодаря провидение, что вокруг нет посторонних глаз: меня так бросило в жар, что от моего лица можно было бы прикурить на расстоянии ладони.

3

В тот туманный и дождливый вечер Клара Барсело похитила мое сердце, дыхание и сон. Под покровом колдовского сумрака Атенея ее пальцы начертали на моем лице проклятие, которое преследовало меня долгие годы. Пока я завороженно рассматривал Клару, она поведала мне свою историю, рассказав заодно и о том, как впервые, тоже случайно, познакомилась с сочинением Хулиана Каракса. Это произошло в маленьком провансальском поселке. Ее отец, известный адвокат, ведавший делами кабинета министров – тогда его возглавлял Компаньс, – не был лишен дара предвидения и в самом начале гражданской войны отправил дочь и жену к своей сестре во Францию. Многие считали такие меры предосторожности излишними, поскольку Барселоне ничто не грозит: в Испании, колыбели и последнем прибежище христианской цивилизации, последним проявлением варварства, по их мнению, могли быть лишь шалости анархистов, гонявших на велосипедах в кожаных гетрах, тем более что те никогда не заходили слишком далеко. Как часто говаривал Кларе отец, народ не склонен смотреть правде в глаза, особенно когда берется за оружие. Адвокат был докой не только в юриспруденции и знал, что новости верстаются на улицах, заводах и площадях, а не на полосах утренних газет. Несколько месяцев он еженедельно слал семье письма. Сначала из своей конторы на улице Депутасьон, затем без обратного адреса и наконец – тайком – из камеры замка Монтжуик, откуда так и не вышел.

Мать читала письма вслух, неумело пряча слезы и пропуская строки, о содержании которых Клара и так догадывалась. Позже, ночью, Клара приходила к своей кузине Клодетте, которую она уговаривала прочесть письмо отца целиком, будто на время заимствуя ее глаза. Никто так и не увидел на ее лице ни единой слезинки, даже когда письма совсем перестали приходить, а сводки с фронта становились все тревожнее.

– Отец с самого начала знал, что произойдет, – объяснила Клара. – Он оставался рядом с друзьями, поскольку считал это своим долгом. Его погубила верность людям, которые в трудную минуту предали его. Даниель, никогда никому не верь, особенно тем, перед кем преклоняешься. Они-то и всадят нож тебе в спину.

Последние слова Клара произнесла с твердостью, проверенной годами потаенной боли и страданий. Я вглядывался в ее фарфоровые глаза (они не плакали и не лгали), внимая тому, что понять в то время был не в состоянии. Клара описывала людей и события, которых никогда не видела собственными глазами, в таких подробностях, что ей позавидовал бы художник фламандской школы, с особым тщанием выписывающий каждую деталь. Она говорила на языке рельефа отзвуков, цвета голосов, ритма шагов. Клара поведала, как во время своего изгнания, во Франции, они с Клодеттой брали уроки у частного преподавателя, вечно подвыпившего мужчины лет пятидесяти, который строил из себя литератора, гордился тем, что мог без акцента продекламировать «Энеиду» Вергилия на латыни, и которого девочки прозвали мсье Рокфором из-за неистребимого запаха, исходившего от него вопреки разнообразным одеколонам и прочим благовониям, которыми он щедро умащивал свою раблезианскую тушу. Мсье Рокфор был не без причуд (например, он искренне полагал, что колбаса домашнего копчения, которую Клара и ее мать получали от родственников из Испании, – священный дар, способствующий кровообращению и излечивающий подагру), но при этом обладал изысканным вкусом. Еще в юности он приобрел привычку раз в месяц наведываться в Париж, дабы пополнить свой культурный багаж последними литературными новинками, пройтись по музейным залам и, если верить слухам, провести ночь в объятиях юной нимфы, которую он нарек «мадам Бовари», хотя на самом деле она звалась Ортанс и имела несколько избыточную растительность на лице. Во время своих культурологических вылазок мсье Рокфор регулярно посещал книжные развалы напротив собора Парижской Богоматери и именно там в 1929 году случайно наткнулся на экземпляр книги никому не известного литератора по имени Хулиан Каракс. Открытый всему новому, мсье Рокфор купил ее лишь потому, что его заинтересовало название, а в поезде не мешало иметь при себе что-нибудь занимательное. Книга называлась «Красный дом», на оборотной стороне обложки было помещено смутное изображение автора (то ли фотография, то ли рисунок углем). Судя по биографической справке, Хулиан Каракс, молодой двадцатисемилетний писатель, считай, ровесник века, родился в Барселоне, но проживал в Париже, где писал по-французски свои книги и зарабатывал на жизнь игрой на фортепьяно в маленьком ночном кафе свободных нравов. Текст на суперобложке, выспренний и старомодный, с немецкой тяжеловесностью гласил, что перед читателем – будущее европейской литературы, первое произведение автора, обладающего выдающимся, блистательным талантом, не имеющим себе равных среди ныне живущих. Между тем следовавшее далее краткое изложение сюжета содержало прозрачный намек на то, что повествование не лишено некой скандальности и даже порочности, а это в глазах мсье Рокфора, который, помимо классиков, превыше всего ценил криминальные и альковные истории, было несомненным плюсом.

«Красный дом» был посвящен бурной жизни весьма неординарного человека, который грабил магазины игрушек и музеи, вырывал глаза похищенным куклам и марионеткам и относил их в свое странное одинокое пристанище, заброшенную оранжерею где-то на берегах Сены. Однажды ночью, желая пополнить свою коллекцию, он проник в респектабельный дом на улице Фуа, принадлежавший одному из магнатов, изрядно нагревших руки на грязных махинациях во времена промышленной революции. Дочь магната, изысканная, образованная девушка, вхожая в высший свет, воспылала к вору любовной страстью. По мере развития запутанного сюжета, полного скабрезных подробностей и сомнительных сцен, героиня раскрыла тайну загадочного потрошителя кукол, но при этом она узнала еще и ужасные подробности из жизни собственного отца, что привело повествование к страшному и весьма туманному финалу в духе готической трагедии.

Мсье Рокфор, ветеран литературных ристалищ, гордившийся богатой коллекцией писем с автографами буквально всех парижских издателей, мгновенно возвращавших ему бесчисленные рукописи в стихах и прозе, которыми он их забрасывал, определил, что роман выпустило некое весьма посредственное издательство, которое если и было кому знакомо, то лишь по кулинарным рецептам, книгам о шитье и рукоделии. Владелец книжного лотка сообщил, что роман вышел недавно и даже удостоился пары рецензий на последних страницах провинциальных газет, где обычно печатались некрологи. Короче говоря, критики разделали роман в пух и прах, посоветовав начинающему литератору не оставлять ремесла пианиста, поскольку в литературе ему вряд ли суждено сказать новое слово. Мсье Рокфор, у которого завзятые неудачники всегда вызывали деятельное сочувствие, потратил полфранка на творение Каракса, прихватив заодно дорогое издание великого мастера, чьим законным преемником себя считал, – Гюстава Флобера.

Поезд на Лион был переполнен, и мсье Рокфору пришлось делить купе второго класса с двумя монахинями, которые, когда платформа «Аустерлиц» осталась позади, принялись бросать на него осуждающие взгляды и перешептываться. Не выдержав столь пристального внимания, маэстро решил достать из портфеля свое приобретение и перелистать роман. Каково же было его удивление, когда, проехав сотни километров, он обнаружил, что совершенно позабыл о святых сестрах, не слышит перестука колес и не замечает пейзажа, который, как дурной сон братьев Люмьер, проскальзывал за окном. Он читал всю ночь напролет, не замечая ни храпа своих спутниц, ни мелькания окутанных дымкой станций. Уже на рассвете, перевернув последнюю страницу, мсье Рокфор осознал, что его глаза наполнены слезами зависти и восхищения.

В понедельник мсье Рокфор позвонил в парижское издательство, чтобы разузнать, кто такой Хулиан Каракс. После долгих уговоров секретарша с астматическим придыханием злобно сообщила, что не располагает точным адресом господина Каракса, что в любом случае редакция больше не имеет с ним дел и что со дня выхода романа «Красный дом» было распродано ровно семьдесят семь экземпляров, которые скорее всего приобрели дамочки легкого поведения и посетители того непотребного места, где автор книги за скудную мзду тарабанил ноктюрны и полонезы. Основная же часть тиража была возвращена и пущена на бумагу для требников, квитанций и лотерейных билетов. Несчастная судьба таинственного автора окончательно растопила сердце мсье Рокфора. В течение следующих десяти лет всякий раз, приезжая в Париж, он обходил букинистические лавки в поисках новых произведений Хулиана Каракса. Но так ничего и не нашел. Как правило, никто не слышал даже имени этого автора, а если его собеседники что-то припоминали, то сведения были крайне скудными. Находились и те, кто утверждал, что Каракс опубликовал еще несколько книг, правда, в заштатных издательствах и смехотворными тиражами. Однако если даже эти книги когда-либо существовали, отыскать их не было никакой возможности. Один продавец припомнил, что однажды держал в руках роман Хулиана Каракса, который назывался «Церковный вор», но с тех пор прошло много времени, а потому он не может утверждать наверняка. В конце 1935 года до Рокфора дошли слухи о том, что одно маленькое парижское издательство выпустило в свет новый роман Каракса «Тень ветра». Он послал издателю письмо, надеясь приобрести несколько экземпляров. Ответа так и не дождался. Через год его давний приятель, торговавший на книжном развале на правом берегу Сены, спросил, интересуется ли он все еще Караксом. Мсье Рокфор ответил, что вовсе не намерен сдаваться. Это уже был вопрос принципа: если весь мир сговорился предать имя Каракса забвению, то лично он не сложит оружия. Тогда букинист рассказал ему, что несколько недель назад о Караксе снова поползли слухи. Было похоже, что его дела наконец пошли на лад. Он собирался вступить в брак с дамой из хорошего общества и после долгих лет молчания опубликовал новый роман, который удостоился хвалебной рецензии в «Монд». Однако когда судьба, казалось бы, проявила к нему благосклонность, Каракс ввязался в какую-то дуэль на кладбище Пер-Лашез. Подробности и сопутствующие обстоятельства оставались неясными. Стало лишь известно, что поединок состоялся утром того дня, на который была назначена свадьба, и в церкви жених так и не появился.

Болтали всякое: одни доподлинно знали, что он был убит на этом поединке и его тело осталось лежать на чьей-то безымянной могиле; другие, большие оптимисты, предпочитали думать, что он оказался замешанным в какие-то темные дела, из-за чего был вынужден оставить свою суженую прямо у алтаря и бежать из Парижа в Барселону. Упомянутую могилу так и не нашли, и вскорости родилась еще одна версия: Хулиан Каракс, гонимый житейскими невзгодами, умер в своем родном городе в полной нищете. Девушки из борделя, где он играл на фортепьяно, скинулись, чтобы похоронить его как подобает. Однако когда денежный перевод дошел, тело уже было погребено в общей могиле вместе с нищими и другими бедолагами из тех, кого выбрасывало море или кто замерз у входа в метро.

Исключительно из принципа мсье Рокфор о Караксе не забыл. Через одиннадцать лет после того, как открыл для себя «Красный дом», он решил дать этот роман двум своим ученицам, надеясь, что загадочная книга привьет им вкус к чтению. Кларе и Клодетте тогда было по пятнадцать, в их крови играли гормоны, а в окна к ним заглядывал маняще-прекрасный мир. До того времени, несмотря на старания учителя, сестры оставались равнодушны к классической литературе, будь то басни Эзопа или бессмертная поэма Данте. Мсье Рокфор, опасаясь быть изгнанным, когда мать Клары обнаружит, что за все это время он ничего не добился от юных невежд, в головах которых гуляет ветер, отважился предложить им роман Каракса, выдав его за любовную историю, заставляющую плакать в три ручья, – в чем была лишь доля истины.

4

– Ни один из прочитанных мне прежде романов не был таким интригующим, захватывающим и обольстительным, как этот, – продолжила свой рассказ Клара. – До тех пор чтение было для меня обязанностью, своего рода данью, которую, неизвестно за что, надо платить учителям и наставникам. Я не умела получать удовольствие от текста, от открытий, происходящих в душе, от свободного полета воображения, от красоты и загадочности вымысла и языка. Все это мне открыла книга Каракса. Даниель, ты когда-нибудь целовался?

Я не смог ничего ответить: у меня сбилось дыхание.

– Впрочем, ты еще слишком юн. Но ощущение то же самое: первая искра, о которой не забудешь никогда. Мир мрачен, Даниель, а чудеса в нем скорее исключение. Тот роман доказал мне, что начертанное слово может сделать мое существование более наполненным, словно бы вернуть утраченное зрение. Так получилось, что книга, которая ни для кого ничего не значила, перевернула мою жизнь.

И именно в тот миг я буквально лишился разума, сдавшись на милость этой загадочной особы и не имея ни сил, ни желания сопротивляться ее чарам. Я страстно хотел, чтобы она никогда не замолкала, мечтая навсегда остаться в плену ее голоса и боясь, что вот-вот появится Барсело и нарушит хрупкую неповторимость момента, принадлежавшего мне одному.

– На протяжении нескольких лет я искала другие книги Хулиана Каракса, – продолжила Клара. – По библиотекам, магазинам, школам… Все впустую. Никто не слышал ни о его книгах, ни о нем самом. Мне это было непонятно. Потом до мсье Рокфора дошел странный слух, будто кто-то интересуется загадочным автором и скупает, крадет, идет на что угодно, лишь бы добыть его творения, которые тут же предает огню. Никто не знал ни что это за человек, ни почему он так поступает. Этот факт добавил персоне Каракса еще больше загадочности. Прошло много лет, и в один прекрасный день моя мать решила вернуться в Испанию. Она была больна, и весь ее мир сосредоточился на Барселоне, где был ее родной дом. Втайне я надеялась отыскать следы Каракса в городе, где он родился и в конце концов бесследно исчез в начале войны. Но я оказалась в полном тупике, несмотря на то что мне помогал дядя. Мать в своих поисках тоже потерпела неудачу. Она нашла другую Барселону, не ту, что покинула когда-то, накануне войны. Теперь это был город теней, где больше не было моего отца, но где каждый закоулок, словно заговоренный, хранил память о нем. Будто ей мало было страданий, мать вздумала нанять человека, чтобы тот разузнал, что на самом деле случилось с ее мужем. У детектива на расследование ушел не один месяц, но ему удалось обнаружить лишь часы с треснувшим циферблатом да узнать имя человека, который расстрелял отца во рву крепости Монтжуик. Его звали Фумеро, Хавьер Фумеро. Нам сообщили, что поначалу он (и не он один) служил наемным террористом-убийцей в Иберийской федерации анархистов, заигрывал с анархистами, коммунистами и фашистами, обманывая всех и предлагая свои услуги тому, кто больше заплатит, а в итоге, после падения Барселоны, переметнулся на сторону победителей и пошел работать в полицию. Теперь он стал знаменитым сыщиком, инспектором, удостоенным множества наград. О моем отце никто не вспоминал. Сам понимаешь, через несколько месяцев мать угасла. Врачи сказали, от сердца, и я думаю, на этот раз они не ошиблись. После смерти мамы я стала жить у дядюшки Густаво, единственного родственника, оставшегося у матери в Барселоне. Я его обожала, он всегда дарил мне книги, когда приходил к нам в гости. Все последние годы, собственно, он и был моей семьей, моим лучшим другом. Хотя со стороны дядюшка может казаться несколько заносчивым, душа у него золотая. Каждый вечер, пусть даже смертельно усталый, дядюшка мне читает, сколько может.

– Если хотите, я мог бы вам читать, – быстро произнес я просительным тоном и в ту же секунду раскаялся в своей дерзости, не сомневаясь, что Клара моим обществом будет тяготиться, если вообще мое предложение не покажется ей смешным.

– Спасибо, Даниель, – ответила она, – это было бы просто замечательно.

– В любое время.

Клара медленно кивнула, пытаясь отыскать меня своей улыбкой.

– К сожалению, у меня нет того экземпляра «Красного дома», – сказала она. – Мсье Рокфор не пожелал с ним расстаться. Я могла бы попытаться пересказать тебе сюжет, однако это будет все равно что описывать собор как груду камней, которая увенчана шпилем.

– Уверен, у вас получится намного лучше, – пробормотал я.

Женщины обладают безошибочным чутьем и сразу распознают мужчину, который в них до смерти влюблен, тем более если упомянутый мужчина – малолетка, да еще и набитый дурак. Я обладал всеми необходимыми качествами, чтобы Клара Барсело дала мне от ворот поворот, но предпочитал думать, будто ее слепота гарантирует мне некоторую безопасность и что мое преступление, мое безоглядное и исполненное патетики преклонение перед женщиной, которая вдвое меня старше, умнее и выше, останется незамеченным. Я мучился вопросом, что она сумела во мне разглядеть, предлагая свою дружбу; возможно, она почувствовала во мне что-то близкое ей самой, ее одиночеству и ее утратам. В своих мальчишеских мечтах я всегда представлял нас как двух беглецов, спасающихся от жизни на книжном корешке, жаждущих затеряться в вымышленных мирах и взятых напрокат грезах.

Барсело вернулся со своей неизменной кошачьей улыбкой через два часа, которые промелькнули для меня, словно две минуты. Он протянул мне книгу и подмигнул:

– Рассмотри ее хорошенько, фрикаделька, и не говори потом, что я твою книгу подменил.

– Я вам верю.

– Ну и дурак. Последней своей жертве, столь же доверчивой, как и ты (ею стал американский турист, убежденный, что фабаду изобрел Хемингуэй во время празднования Сан-Фермина), я впаял «Фуэнте Овехуну» с автографом Лопе де Вега, сделанным шариковой авторучкой, так что держи ухо востро: в книжном деле ничему нельзя верить.

Когда мы снова оказались на улице Кануда, уже стало темнеть. Прохладный ветерок овевал город, и Барсело снял пиджак, чтобы накинуть его Кларе на плечи. Не видя в обозримом будущем более подходящей возможности, я как бы случайно обронил, что, если они не против, я мог бы завтра заглянуть к ним, чтобы почитать вслух главы из романа «Тени ветра». Барсело искоса взглянул на меня и сухо рассмеялся.

– Парень, уж больно ты шустрый, – процедил он, хотя в его тоне слышалось одобрение.

– Если вас это не устроит, я мог бы зайти в другой день…

– Слово за Кларой, – сказал букинист. – У нас в квартире уже живут шесть кошек и два какаду. Так что одной зверушкой больше, одной меньше…

– Тогда я жду тебя завтра около семи, – проговорила Клара. – Адрес знаешь?

5

В детстве одно время, может быть, из-за того, что меня всегда окружали книги и книготорговцы, я хотел стать писателем и прожить жизнь, похожую на мелодраму. Побудительным мотивом к выбору литературной карьеры, если не считать волшебной легкости, с которой человек взирает на жизнь с высоты своих пяти лет, стало чудо мастерства и филигранности, выставленное в витрине магазина письменных принадлежностей на улице Ансельмо Клаве, что за зданием канцелярии военного коменданта. Предмет моего восхищения – черная авторучка, изукрашенная причудливыми узорами, – венчал витрину, словно драгоценный камень корону. Эта ручка, великолепная сама по себе, была к тому же воплощением барочного бреда из золота и серебра, а ее бесконечные грани сверкали, словно Александрийский маяк. Когда отец выводил меня на прогулку, я канючил, пока не уговаривал его свернуть к магазину. Отец говорил, что эта ручка, должно быть, принадлежала по меньшей мере императору. Втайне я считал, что из-под прекрасного пера могут выйти только самые достойные сочинения, от романов до энциклопедий, и письма такой силы и выразительности, что их не нужно будет отправлять по почте. Я наивно верил, что все написанное той ручкой может дойти куда угодно, вплоть до той непостижимой дали, куда, по словам отца, навсегда ушла моя мать.

Однажды мы решили зайти в магазин и расспросить о драгоценной ручке. Оказалось, что это истинный венец письменных принадлежностей – «Монблан Майнстерштюк» из номерной серии – и раньше ручка принадлежала, так по крайней мере с важным видом утверждал приказчик, самому Виктору Гюго. Он сообщил, что именно этим золотым пером были выведены строчки «Отверженных».

– Это так же верно, как то, что источник Вичи Каталан находится в Кальдасе, – заверил нас приказчик.

Вдобавок он сообщил нам, что сам купил ручку у коллекционера, прибывшего из Парижа, удостоверившись в ее подлинности.

– Какова же цена этого средоточия чудес, позвольте вас спросить? – поинтересовался отец.

Услышав цифру, он сделался бледным как полотно, но я был уже окончательно ослеплен. Приказчик, видимо, приняв нас за ученых-физиков, стал нести какую-то ахинею о сплавах драгоценных металлов, ориентальных эмалях и революционной теории поршней и сообщающихся сосудов – познаниях, которые сумел соединить сумрачный тевтонский гений, дабы придать безупречное скольжение основному орудию графических технологий. К его чести должен сказать, что, хотя мы скорее всего с виду были голью перекатной, продавец позволил нам подержать ручку в руках и даже наполнил ее чернилами и протянул мне пергамент, чтобы я написал свое имя, приняв таким образом эстафету от Виктора Гюго. Затем он протер ручку тряпочкой, восстанавливая первоначальный блеск, и водрузил на прежнее место.

– Может, в другой раз? – пробормотал отец.

На улице он ласково объяснил мне, что мы не можем позволить себе таких расходов. Книжная лавка приносила ровно столько, сколько было необходимо, чтобы сводить концы с концами и оплачивать мое обучение в престижной школе. Перу великого Гюго придется подождать. Я ничего не сказал, но отец наверняка прочел на моем лице разочарование.

– Давай сделаем так, – предложил он. – Когда ты подрастешь и начнешь писать, мы вернемся сюда и купим ручку.

– А если ее уже купит кто-то другой?

– Эту ручку никто не купит, поверь мне. Ну а если и купит, мы закажем у дона Федерико такую же, у него золотые руки.

Дон Федерико, часовщик из нашего квартала, время от времени заходил к нам в магазин и был, должно быть, самым любезным и обходительным человеком во всем Западном полушарии. Слух о его мастерстве распространился от квартала Рибера до рынка Нинот. Была у него и другая, менее лестная слава, касавшаяся его увлечения мускулистыми юношами из самых грубых люмпенов и склонности одеваться в накидки из перьев, как у звезды тридцатых годов Эстрельиты Кастро.

– А если у дона Федерико с перьями ничего не получится? – с обезоруживающим простодушием спросил я.

Мой отец изогнул бровь, очевидно, опасаясь, что дурная молва дошла до моих невинных ушей.

– Дон Федерико сведущ во всем немецком и способен, если надо, собрать «фольксваген». К тому же неплохо было бы проверить, существовали ли во времена Гюго авторучки. Знаешь, сколько на свете пройдох?

Меня покоробил скептицизм отца. Сам я безоговорочно верил в легенду, хотя и не возражал против того, чтобы обладать лишь копией, которую мог бы изготовить дон Федерико. Ведь на то, чтобы достичь высот Виктора Гюго, уйдут годы. Словно в утешение мне, как и предсказывал отец, ручку «Монблан» еще долго можно было видеть в витрине магазина, который мы, в свою очередь, регулярно по субботам посещали.

– Она все еще тут, – зачарованно говорил я.

– Тебя дожидается, – откликался отец. – Знает, что в один прекрасный день станет твоей и ты напишешь ею настоящий шедевр.

– Я хочу написать письмо. Маме. Чтобы она не чувствовала себя одиноко.

Отец не мигая посмотрел на меня:

– Но, Даниель, твоя мама не одинока. С нею Бог. И мы тоже, хоть и не можем ее видеть.

Ту же теорию излагал мне в школе отец Висенте, старый иезуит, который, ничтоже сумняшеся, мог объяснить любую загадку Вселенной – начиная с граммофона и кончая зубной болью – цитатами Евангелия от Матфея. Однако из уст моего отца она звучала так, что ей не поверили бы даже камни.

– А зачем она Богу?

– Не знаю. Если когда-нибудь мы с Ним встретимся, то непременно спросим об этом.

Со временем я отказался от идеи с письмом маме: практичнее будет начать с шедевра. За отсутствием ручки отец подарил мне карандаш марки «Стэдлер», номер два, которым я выводил каракули в своей тетради. Сюжет моей повести вращался вокруг некой загадочной ручки, случайно напоминавшей ту самую, из магазина. Она была заколдована. Точнее, в нее вселилась неприкаянная душа писателя, бывшего ее хозяина, который умер от голода и холода. Попав в руки одного начинающего литератора, она стала воплощать на бумаге последнее произведение прежнего владельца, которое он не завершил при жизни. Уже не помню, как возник этот замысел, могу лишь сказать, что больше никогда ничего подобного мне в голову не приходило. Попытки облечь этот замысел в слова завершились полным крахом. Отсутствие воображения вылилось в чахлый синтаксис, а полет моих метафор напоминал объявления о лечебных ваннах для ног, из тех, что расклеивают на трамвайных остановках. Я винил карандаш и жаждал обрести ручку, которая превратит меня в настоящего мастера. Отец следил за моими жалкими успехами со смешанным чувством гордости и обеспокоенности.

– Как продвигается работа над романом, Даниель?

– Не знаю. Думаю, будь у меня та ручка, все получалось бы совсем по-другому.

Отец со мной не соглашался и считал, что подобное предположение могло прийти в голову только желторотому сочинителю.

– Продолжай, и еще до того, как закончишь свой первый опус, я тебе ее куплю.

– Обещаешь?

Он отвечал своей неизменной улыбкой. К счастью для отца, мои литературные притязания вскоре исчезли, оказавшись пустой риторикой. Отчасти причиной тому стало открытие мира механических игрушек и прочих медных пустяков, которые можно было найти на рынке Лос Энкантес по цене, не столь разорительной для нашего семейного бюджета. Ребенок в своих увлечениях подобен ветреному и капризному возлюбленному, и очень скоро меня стали интересовать только конструкторы и заводные кораблики. Я больше не просил, чтобы отец отвел меня посмотреть на ручку Гюго, да и сам он больше о ней не вспоминал. Те дни давно растаяли в прошлом, однако в моем сердце до сих пор живет образ отца – худощавого человека в сером костюме, сидевшем слишком свободно, и в поношенной шляпе, купленной за семь песет на улице Кондаль, человека, который не мог себе позволить подарить сыну волшебную ручку, которая была ему, в сущности, ни к чему, но на которую было столько упований. В тот вечер, когда я вернулся из Атенея, отец ждал меня в столовой со своим обычным выражением лица – смесью отчаяния и надежды.

– Я уже решил, что ты потерялся. Звонил Томас Агилар. Говорит, вы собирались встретиться. Ты что, забыл?

– Все из-за Барсело, он кого хочешь заговорит, – кивнул я. – Уж и не знал, как от него отделаться.

– Он хороший человек, но немного нудный. Наверное, ты проголодался. Мерседитас прислала нам супа, который приготовила для матери. Этой девушке цены нет.

Мы сели за стол, чтобы отведать подаяние Мерседитас, дочери нашей соседки с третьего этажа. Девушка слыла монашенкой и святой, но я-то раза два видел, как она обменивается страстными поцелуями с моряком с проворными руками, который время от времени провожал ее до подъезда.

– Что-то ты сегодня задумчив, – сказал отец, пытаясь начать разговор.

– Наверное, это от повышенной влажности, из-за нее мозги распухают. Так говорит Барсело.

– Тут что-то другое. Даниель, тебя что-то беспокоит?

– Нет, просто я думал.

– О чем?

– О войне.

Отец мрачно кивнул и хлебнул супа. Он был человеком сдержанным, и хотя жил прошлым, почти никогда не говорил о нем. Я вырос с убеждением, что неспешное течение послевоенного времени, весь этот мир безмолвия, нищеты и затаенной злобы так же естествен, как вода, льющаяся из крана, и что немая тоска, которая сочилась из стен израненного города, и есть проявление его подлинной души. Вот она, одна из коварных ловушек детства, – не обязательно что-то понимать, чтобы это чувствовать. И когда разум обретает способность осознавать происходящее, рана в сердце уже слишком глубока. Тем июньским вечером, шагая по Барселоне, погружавшейся в обманчивые сумерки, я не переставал прокручивать про себя рассказ Клары о пропавшем отце. В моем мире смерть была неким неведомым и непостижимым мановением длани судьбы, своего рода посыльным, который являлся и забирал матерей, нищих, девяностолетних соседей – наугад, будто речь шла об адской лотерее. Мысль о том, что смерть может брести рядом со мной по улице, иметь человеческое лицо, отравленное ненавистью сердце, носить полицейскую форму или плащ, может стоять в очереди на ночной киносеанс, развлекаться в барах и по утру водить детей на прогулку в городской парк, а вечерами расстреливать кого-то в застенках Монтжуика или погребать в общей могиле, забросав безымянное тело землей, не умещалась у меня в голове. Мне вдруг подумалось, что, возможно, тот мир из папье-маше, который я считал таким уютным, был не более чем декорацией. В те украденные у нас годы конец детства приходил не по расписанию, а когда вздумается, как поезда «Ренфе».

Мы доели с хлебом суп, сваренный из обрезков, под навязчивое бормотание радиосериалов, которое сочилось сквозь окна, распахнутые на церковную площадь.

– И что дон Густаво?

– Я познакомился с его племянницей, Кларой.

– Co слепой? Говорят, она редкая красавица.

– Не знаю, не заметил.

– И хорошо.

– Я сказал, что мог бы завтра зайти к ним после уроков, чтобы почитать бедняжке вслух, она так одинока. Конечно, с твоего разрешения.

Отец украдкой поглядел на меня, словно пытаясь понять – то ли он постарел слишком рано, то ли я преждевременно повзрослел. Решив переменить тему, я задал вопрос, который волновал меня до глубины души:

– Скажи, это правда, что во время войны людей отправляли в Монтжуик и они оттуда уже не возвращались?

Отец съел еще ложку супа и внимательно посмотрел на меня. На его губах подрагивала улыбка.

– Кто тебе это сказал? Барсело?

– Нет, Томас Агилар, он в школе всякое рассказывает.

Отец снова кивнул:

– Во время войны порой случается то, чему трудно найти объяснение, Даниель. Даже мне не все бывает понятно. Иногда и не стоит докапываться до истины. – Я продолжал молча смотреть на него. – Перед смертью твоя мать просила меня никогда не говорить с тобой о войне, чтобы у тебя не осталось никаких воспоминаний о произошедшем.

Я не нашелся что ответить. Отец прищурил глаза, словно пытаясь что-то разглядеть в воздухе: тот прощальный взгляд или повисшую затем тишину, а может, мою мать, которая могла бы подтвердить его слова.

– Иногда я жалею, что послушался ее.

– Не имеет значения, папа…

– Нет, имеет, Даниель. После войны все имеет значение. Да, это правда, множество людей вошли в эту крепость и уже не вышли оттуда.

Наши взгляды на секунду встретились. Затем отец встал и удалился в свою комнату, унося с собой свою молчаливую боль. Я собрал тарелки и сложил их в маленькой мраморной раковине. Вернувшись в столовую, я погасил свет и сел в старое отцовское кресло. Шторы подрагивали, колеблемые дыханием улицы. Спать не хотелось, не хотелось даже делать попытку заснуть. Я подошел к открытому балкону и выглянул на улицу, привлеченный мерцанием фонарей. В темном пятне тени на мостовой угадывалась неподвижная фигура. Нервно подрагивавший янтарный огонек сигареты отражался в его глазах. Он был одет в темное, одна рука – в кармане пиджака, в другой – зажата сигарета, окутывавшая легким облачком дыма контур его лица. Он молча смотрел на меня, и фонарь, светивший ему в спину, не позволял мне разглядеть его. Время от времени незнакомец неторопливо затягивался, неотрывно глядя мне в глаза. Когда соборный колокол пробил полночь, он легонько кивнул мне; я догадался, что он улыбается, хотя и не мог этого видеть. Я хотел ответить на его приветствие, но почему-то не мог пошевелиться. Он развернулся и пошел прочь, прихрамывая. Я едва ли придал бы значение появлению незнакомца в любой другой день. Когда его фигура скрылась в ночной дымке, я почувствовал, что у меня перехватило дыхание, а на лбу выступил холодный пот. Точно такая же сцена была описана в «Тени ветра». Главный герой романа каждый вечер выходил на балкон, и из полумрака на него смотрел неизвестный, затягиваясь сигаретой. Его лицо всегда оставалось в тени, и лишь глаза мерцали, словно угольки. Человек стоял, засунув одну руку в карман черного пиджака, а затем удалялся, прихрамывая. Тот, кого я только что видел, мог быть обычным полуночником, человеком без имени и лица. В романе Каракса этим незнакомцем был дьявол.

6

Глубокий сон и мечта о встрече с Кларой успокоили меня, и мне стало казаться, что ночное видение было простой случайностью. Возможно, неожиданная вспышка воспаленного воображения была предвестием быстрого роста, столь мною желанного, поскольку, по словам наших соседок по подъезду, я обещал превратиться в мужчину если не привлекательного, то по крайней мере приятного на вид. Ровно в семь, надев свой лучший костюм и источая аромат отцовского одеколона «Барон Денди», я стоял перед домом дона Густаво Барсело, исполненный решимости дебютировать в роли домашнего чтеца и завсегдатая салонов. Букинист и его племянница жили в роскошной квартире на Королевской площади. Служанка в переднике и чепце, напоминавшем шлем легионера, с театральным поклоном открыла мне дверь.

– Вы, должно быть, молодой господин Даниель, – сказала она. – Бернарда, к вашим услугам.

Бернарда говорила напыщенно, с акцентом, выдававшим в ней уроженку Касереса. Она устроила мне торжественную и обстоятельную экскурсию по резиденции Барсело. Квартира, занимавшая второй этаж, опоясывала все здание и представляла собой цепочку галерей, залов и коридоров. Мне, обитателю скромного жилища на улице Санта-Ана, она представилась миниатюрной копией Эскориала. Оказалось, что дон Густаво, кроме книг, первоизданий и прочих библиографических редкостей, коллекционировал статуи, картины и алтарные украшения, не говоря уж о бесчисленных образцах флоры и фауны. Я проследовал за Бернардой по галерее, а точнее, оранжерее, утопавшей в тропической зелени. Стекла рассеивали свет, золотистый благодаря частичкам воды и пыли, висевшим в воздухе. Где-то вздыхало фортепьяно, томительно обнажая нервные ноты. Бернарда пролагала путь, раздвигая заросли, орудуя грубыми руками портового грузчика, словно мачете. Я, стараясь не отставать, озирался по сторонам и насчитал с десяток кошек и пару огромных попугаев огненной расцветки – последних, пояснила служанка, Барсело нарек Ортега и Гассет. Клара ожидала меня по другую сторону джунглей, в зале, окна которого выходили на площадь. Облаченная в невесомые одежды из ярко-голубой турецкой тафты, она, объект моих смутных желаний, играла на фортепьяно в потоке рассеянного света, бившего сквозь круглое окно. Клара играла плохо, сбиваясь на каждой второй ноте, но для меня звуки сливались в божественной гармонии, а сама она – ее неуловимое подрагивание губ, легкий наклон головы, прямая спина – казалась небесным видением. Я хотел было кашлянуть, чтобы дать знать о своем присутствии, но меня опередил запах «Барона Денди». Клара резко оборвала игру, и ее лицо осветила виноватая улыбка.

– На мгновение мне показалось, что это мой дядя, – сказала она. – Он запрещает мне играть Момпу: говорит, то, что я с ним вытворяю, – святотатство.

Единственный Момпу, которого я знал, был худосочный, склонный к несварению желудка священник, преподававший нам физику и химию, и подобное совпадение показалось мне чудовищным, более того – невозможным.

– По-моему, ты играешь прекрасно, – заметил я.

– Если бы! Дядя, настоящий меломан, нанял учителя музыки, чтобы как-то со мной совладать, молодого многообещающего композитора. Его зовут Адриан Нери, он учился в Париже и Вене. Я тебя обязательно с ним познакомлю. Он сочиняет симфонию, которую исполнит Барселонский городской оркестр, потому что его дядя занимает там высокую должность. Он гений.

– Дядя или племянник?

– Даниель, не будь злюкой. Уверена, Адриан тебе очень понравится.

«Как летом снег», – подумал я.

– Хочешь перекусить? – предложила Клара. – Бернарда готовит печенье с корицей, от которого проходит икота.

Мы закусили на славу, мгновенно уничтожив все, что нам принесла Бернарда. Я не знал, как следует вести себя в подобных случаях и что делать дальше. Клара – казалось, она просто читала мои мысли – намекнула, что я могу, когда захочу, приступить к чтению «Тени ветра» и, если готов, должен начать с самых первых страниц. Подражая голосам национального радио, которые ежедневно, после полуденного «Ангелуса», с образцовой торжественностью выдавали патриотические рулады, я принялся вновь читать роман, только на этот раз вслух. Мой голос, поначалу несколько напряженный, постепенно становился раскованнее, и вскоре я забыл, что читаю вслух, вновь захваченный повествованием, обнаруживая в тексте каденции и ритмы, сменявшие друг друга, словно музыкальные мотивы, распутывая загадки звуков и пауз, на которые в первый раз не обратил внимания. Новые детали, осколки образов и видений проступали сквозь строки подобно эскизу здания, набросанному под разными углами зрения. Я не умолкал в течение часа и прочел пять глав, когда услышал неумолимый бой многочисленных настенных часов, раздававшийся по всей квартире и напомнивший мне, что уже поздно. Закрыв книгу, я посмотрел на Клару. Она безмятежно улыбалась.

– Чем-то напоминает «Красный дом», но сюжет кажется менее мрачным.

– Подожди, – сказал я, – это лишь начало. Дальше будет хуже.

– Тебе пора, не так ли? – спросила Клара.

– Пожалуй, что так. Я не то чтобы тороплюсь, но…

– Если у тебя нет других планов, приходи завтра, – предложила Клара. – Боюсь злоупотреблять твоим…

– Может, в шесть? – с готовностью откликнулся я. – Так у нас будет больше времени.

Встреча в фортепьянном зале квартиры на Королевской площади стала первой из многих в череде тех, что последовали в то лето 1945-го и последующие годы. Вскоре мои визиты к Барсело стали почти ежедневными, за исключением вторников и четвергов, когда Клара брала уроки у этого Адриана Нери. Я проводил в том доме долгие часы и со временем изучил каждую комнату, каждый закоулок и каждое растение в тропических зарослях дона Густаво. Чтение «Тени ветра» заняло недели две, но для нас не составило труда найти, чем заполнить последующие вечера. У Барсело была обширная библиотека, и, за неимением остальных романов Хулиана Каракса, мы проштудировали десятки книг других авторов, менее масштабных и более фривольных. Бывали вечера, когда мы почти не читали и посвящали все свое время беседам или выходили пройтись по площади, а то и до собора. Клара любила сидеть на скамейке под крытой галереей внутреннего двора, вслушиваясь в людской гул и улавливая звук шагов по мощеным переулкам. Она просила меня описывать фасады домов, людей, машины, магазины, фонари и витрины, которые попадались нам на пути. Иногда она брала меня под руку, и я вел ее по нашей и больше ничьей Барселоне, которую могли видеть только мы. Наш маршрут всегда заканчивался в кондитерской, на улице Петричоль, за чашкой сливок и сдобными булочками. Посетители порой переглядывались, а лукавые официанты не раз говорили мне о Кларе «твоя старшая сестра», но я пропускал мимо ушей все намеки и шутки. Иной раз, то ли из вредности, то ли из скрытой порочности, Клара делилась со мной столь необычными признаниями, что я не знал, как на них реагировать. Чаще всего она говорила о странном незнакомце, который подстерегал ее на улице, когда она бывала одна, и заговаривал с ней сухим, ломким голосом. Загадочный незнакомец, ни разу не назвавший себя, расспрашивал ее о доне Густаво и даже обо мне. Однажды он ласково провел рукой по ее шее. Эти признания были для меня мучительны. Клара рассказала, как однажды попросила таинственного преследователя разрешить ей изучить пальцами его лицо. Он промолчал, и его молчание она расценила как согласие. Однако стоило ей поднести руки к лицу незнакомца, как тот внезапно ее остановил, так что она едва успела к нему прикоснуться.

– Похоже, что на нем была кожаная маска, – утверждала она.

– Клара, ты все придумываешь.

Но она настаивала, что говорит правду, пока я наконец не сдался, терзаемый мыслью о незнакомце, который удостоился возможности прикоснуться к этой лебединой шее, а может, и не только к шее, в то время как мне вовсе не дозволялось выказывать обуревавшее меня желание. Если бы я был в состоянии спокойно размышлять, то, наверное, понял бы, что мое преклонение перед Кларой приносит одни страдания. Может, именно поэтому я все больше восхищался ею, следуя глупому людскому обычаю любить тех, кто причиняет боль. В то лето более всего мне неприятна была мысль о том, что настанет день, когда в школе вновь начнутся занятия и у меня не будет возможности посвящать все свое время Кларе.

Бернарда, за суровым видом которой скрывалась сердобольная материнская натура, в конце концов полюбила меня настолько, что даже решила взять под свою опеку.

– У мальчика нет матери, – говорила она Барсело. – Мне так жаль бедняжку.

Бернарда приехала в Барселону сразу после войны, спасаясь бегством от нужды и собственного отца, который нещадно бил ее, обзывал дурой, свиньей и уродиной, а напившись, грубо домогался. Он оставлял девушку в покое, лишь когда она начинала рыдать от страха, и при этом вопил, что дочь такая же безмозглая ханжа, как и ее мать. Барсело наткнулся на нее совершенно случайно – она торговала зеленью на рынке Борне – и, не раздумывая, предложил ей место прислуги в своем доме.

– Все как в «Пигмалионе», – провозгласил он. – Ты будешь моей Элизой, а я – твоим профессором Хиггинсом.

Бернарда, чьи литературные горизонты ограничивались «Воскресным листком», настороженно взглянула на него.

– Послушайте, я, может, девушка бедная и необразованная, но порядочная.

Барсело – не профессор Хиггинс и даже не Джордж Бернард Шоу, а потому он не сумел привить своей подопечной безупречные манеры дона Мануэля Асанья, но тем не менее ему удалось пообтесать Бернарду, обучив ее речи и манерам барышни из провинции. Ей было тогда двадцать восемь, но она казалась мне лет на десять старше, возможно, из-за выражения глаз. Бернарда была набожна и до самозабвения поклонялась Богоматери Лурдской. Ежедневно в восемь утра она приходила на службу в часовню Пресвятой Девы Марии, а исповедовалась не менее трех раз в неделю. Дон Густаво, считавший себя агностиком (что, по мнению Бернарды, было признаком легочной болезни вроде астмы, которой болеют только знатные господа), полагал, что даже элементарный математический подсчет опровергает всякую возможность для служанки столько согрешить, чтобы хватило на такое количество исповедей.

– Да ты же мухи в жизни не обидела, – раздраженно говорил он. – А люди, которые во всем видят грех, – душевнобольные и, если уж говорить откровенно, страдают заболеванием кишок. Главное свойство иберийского богомольца – хронический запор.

Слыша подобное богохульство, Бернарда крестилась по пять раз, а ночью читала на одну молитву больше за спасение души сеньора Барсело, у которого доброе сердце, но который слишком много читает, и от этого у него загнили мозги, совсем как у Дон Кихота. Время от времени у Бернарды появлялись женихи, которые ее поколачивали, вытягивали жалкие накопления, отложенные на сберкнижку, и рано или поздно бросали. Каждый раз, когда случалась подобная драма, Бернарда запиралась в своей комнате в самой глубине квартиры и несколько дней лила слезы, грозясь отравиться хлоркой или крысиным ядом. Барсело, исчерпав все свое красноречие, всерьез пугался, вызывал дежурного слесаря, чтобы взломать дверь, и своего домашнего врача, чтобы тот вколол ей лошадиную дозу транквилизаторов. Когда через два дня бедняжка просыпалась, дон Густаво покупал ей розы, конфеты, новое платье и вел на фильм с Кэри Грантом, который, по словам Бернарды, был самым красивым мужчиной на свете после Хосе Антонио.

– Послушайте, говорят, что Кэри Грант – голубой, – бормотала она, набив рот шоколадом. – Разве такое может быть?

– Глупости, – авторитетно заявлял Барсело. – Бездарности и неучи живут в состоянии вечной зависти.

– Как вы хорошо сказали, сеньор! Всем известно, что он учился в университете, в этом, как его, шербете.

– В Сорбонне, – ласково поправлял Барсело.

Бернарду невозможно было не любить. Хоть никто ее об этом не просил, она готовила мне еду и починяла одежду. Она приводила в порядок мой гардероб, чистила мои ботинки, стригла мне волосы, покупала витамины и зубной порошок. Она даже подарила мне медальон с флакончиком святой воды, который ей привезла из самого Лурдеса сестра, жившая в Сан-Адриан-дель-Бесос. Иногда, старательно осматривая мою голову в поисках гнид и прочих паразитов, она вела со мной тихий разговор.

– Сеньорита Клара – лучшая на всем белом свете, и разрази меня гром, если я когда-нибудь скажу о ней дурное слово; но молодому сеньору не пристало слишком увлекаться ею. Надеюсь, вы меня понимаете.

– Не беспокойся, Бернарда, мы всего лишь друзья.

– Вот об этом я и говорю.

В подтверждение своих слов Бернарда далее рассказывала мне историю, услышанную по радио, про мальчика, который самым недостойным образом влюбился в свою учительницу и у которого в наказание выпали волосы и зубы, а лицо и руки покрылись позорным грибком вроде проказы, что метит всех развратников.

– Похоть – великое зло, – завершала свою речь Бернарда. – Это я точно говорю.

Дон Густаво, не упускавший возможности отпускать в мой адрес свои шуточки, благосклонно относился к моим чувствам к Кларе и к тому, что я добровольно всюду ее сопровождаю. Я приписывал подобную терпимость тому, что он не принимал меня всерьез. Временами он вновь подступался ко мне с предложением за крупную сумму продать ему книгу Каракса. Барсело говорил, что обсудил вопрос со своими коллегами-букинистами и все сошлись во мнении, что любая книга Каракса ценится отныне на вес золота, особенно во Франции. Я всякий раз отвечал отрицательно, а он в ответ лишь лукаво улыбался. Барсело дал мне связку ключей от своей квартиры, чтобы я мог входить и выходить независимо от того, были ли дома он сам или Бернарда. Мой отец относился к моему увлечению совсем по-другому. Со временем он перестал избегать разговоров, задевавших его за живое. Первым делом он стал выказывать явное недовольство моей дружбой с Кларой.

– Тебе следует общаться не с девушкой на выданье, а с ровесниками, скажем, с твоим другом Томасом Агиларом, которого ты совсем забросил, а ведь он отличный парень.

– Какое значение имеет возраст, если нас связывает истинная дружба?

Более всего меня огорчало упоминание о Томасе, оно било прямо в точку. Я и вправду не виделся с ним уже несколько месяцев, хотя раньше мы были неразлучны. Отец смотрел на меня с осуждением.

– Даниель, ты ничего не понимаешь в женщинах; она играет с тобой, как кошка с мышкой.

– Ты сам не знаешь женщин, – отвечал я с обидой, – тем более Клару.

Наши разговоры на эту тему в основном ограничивались взаимными упреками и обиженными взглядами. Когда не был в школе или у Клары, все свободное время я помогал отцу в лавке, разбирая в подсобке книги, разнося заказы и обслуживая постоянных клиентов. Отец упрекал меня в том, что работа не занимает мои ум и сердце. Я же отвечал, что провожу все время в лавке и не понимаю, на что он сетует. По ночам, тщетно пытаясь заснуть, я вспоминал тот мирок, который мы с ним создали для себя после смерти матери, ручку Виктора Гюго и латунные паровозики. В моей памяти то было время покоя и грусти; реальность, которая начала постепенно испаряться и таять с того раннего утра, когда отец отвел меня на Кладбище Забытых Книг. В один прекрасный день, узнав, что я подарил книгу Каракса Кларе, отец пришел в бешенство.

– Ты меня разочаровал, Даниель, – еле сдерживаясь, сказал он. – Когда я отвел тебя в это секретное место, я сказал, что книга, которую ты выберешь, будет особенной и что ты должен будешь опекать ее и нести за нее ответственность.

– Но, папа, мне было десять лет, это были детские игры.

Отец посмотрел на меня так, словно я вонзил ему в грудь кинжал.

– А теперь тебе четырнадцать, но ты не просто остаешься ребенком, ты ребенок, который считает себя мужчиной. В твоей жизни, Даниель, будет много неприятностей. И долго их ждать не придется.

Мне тогда хотелось думать, что отец просто переживает из-за того, что я провожу слишком много времени у Барсело. Букинист и его племянница жили в мире роскоши, о которой он не мог и мечтать. Мне казалось, отца тревожит, что служанка дона Густаво относится ко мне так, словно она моя мать, и ему обидно, что я позволяю кому-то претендовать на эту роль. Иногда, когда я паковал в подсобке книги или надписывал бандероли, я слышал, как кто-нибудь из посетителей в шутку говорил отцу:

– Семпере, вам бы найти себе женщину, сейчас много миловидных вдовушек в полном соку, понимаете? Хорошая подружка, старина, вносит в жизнь порядок, да и убавляет лет двадцать. Подумать только, всего-то пара сисек…

Отец обычно ничего не говорил в ответ, зато мне эти речи с каждым разом казались все более разумными. Как-то за ужином – к тому времени совместная трапеза превратилась у нас в молчаливое, упорное противостояние – я поднял эту тему. Мне казалось, что, если такой разговор заведу именно я, отцу будет проще говорить на эту тему. У него была приятная наружность, он был аккуратен, и я знал, что многие женщины из нашего квартала поглядывали на него.

– Ты легко нашел себе замену матери, – с горечью сказал он в ответ. – Но для меня это невозможно, и я ничего не собираюсь делать, чтобы что-то изменить.

Со временем намеки отца, Бернарды и самого Барсело на мои чувства к Кларе заставили меня задуматься. В глубине души я понимал: я зашел в тупик, у меня нет никакой надежды, что Клара перестанет видеть во мне мальчика, который на десять лет ее моложе. Меня все больше волновало ее присутствие, прикосновение ее нервных пальцев, хрупкий локоть, за который я придерживал ее во время наших прогулок. Настал момент, когда стоило мне к ней приблизиться, и я стал ощущать чуть ли не физическую боль. Мое состояние заметили все, и в первую очередь сама Клара.

– Даниель, нам надо поговорить, – стала говорить мне она. – Должно быть, я неправильно вела себя с тобой…

Я не давал ей закончить фразу и под любым предлогом выходил из комнаты. Бывали дни, когда мне казалось, что я вступил в безнадежное и отчаянное противоборство с календарем. Я опасался, что мой призрачный мир, центром которого была Клара, может вот-вот рухнуть. Но мне и в голову не приходило, что это только начало.

Отверженные

1950–1952

7

В день моего шестнадцатилетия я задумал такую глупость, подобная которой ни разу не приходила мне в голову на моем коротком веку. На свой страх и риск я решил устроить праздничный ужин, пригласив Барсело, Бернарду и Клару. Отец не одобрил моего плана.

– Это мой день рождения, – с юношеской жестокостью возразил я. – Я тружусь на тебя все прочие дни в году. Хоть раз сделай по-моему.

– Поступай как знаешь.

Предшествующие месяцы моей дружбы с Кларой были особенно странными. Я уже почти для нее не читал. Клара под любыми предлогами старалась не оставаться со мной наедине. Всякий раз, когда я приходил, у нее сидел Барсело, притворявшийся, будто читает газету, или невесть откуда появлялась суетливая Бернарда, бросавшая на меня косые взгляды. Иногда Кларе составляли компанию одна или несколько ее подруг. Про себя я называл их Сестры-Пустоцветы. Отмеченные печатью неизбывной девственной скромности, с требником в руках и полицейской неподкупностью во взоре, они патрулировали пространство вокруг Клары, ясно давая мне понять, что я здесь лишний, что само мое присутствие оскорбляет Клару и весь белый свет. Но неприятнее всех был маэстро Нери, со своей злополучной неоконченной симфонией. Это был расфуфыренный тип, законченный фат и пшют, стремившийся походить на Моцарта, но из-за пристрастия к брильянтину больше напоминавший мне Карлоса Гарделя. Если в нем и было что-то от гения, то разве только дурной характер. Он беззастенчиво стелился перед доном Густаво и флиртовал на кухне с Бернардой, заставляя ее хихикать, одаряя дурацкими пакетиками засахаренного миндаля и щипая за задницу. Короче, я его смертельно ненавидел. Неприязнь была взаимной. Нери носился со своими партитурами, высоко задирая нос, глядя на меня как на приблудного щенка и всячески противясь моему присутствию.

– Мальчик, не пора ли тебе сесть за уроки?

– А вам, маэстро, не пора ли закончить симфонию?

В конце концов я перед всеми ними пасовал и уходил, побежденный, с опущенной головой, жалея, что не обладаю острым языком дона Густаво, чтобы поставить на место этого зазнайку.

В день моего рождения отец зашел в пекарню на углу нашей улицы и купил самый лучший торт. Он молча накрыл на стол, выложив серебряные приборы и поставив парадный сервиз. Зажег свечи и приготовил на ужин самые мои любимые, как он считал, блюда. Весь вечер мы и словом не перекинулись. Когда стемнело, отец удалился к себе, облачился в свой лучший костюм и вернулся с обернутым в блестящую бумагу свертком, который положил на столик в гостиной. Это был подарок. Он сел за стол, налил себе бокал белого вина и стал ждать. В моем приглашении было указано, что ужин состоится в восемь тридцать. В девять тридцать мы все еще ждали. Отец с грустью смотрел на меня и молчал. Я весь кипел от злости.

– Ну что, доволен? – спросил я. – Ты этого хотел?

– Нет.

Еще через полчаса появилась Бернарда с посланием от сеньориты Клары и скорбным выражением лица. Последняя желала мне всего самого наилучшего и сожалела, что не сможет прийти на мой праздничный ужин. Сеньору Барсело пришлось на несколько дней по делам отлучиться, и Клара была вынуждена перенести на этот час свои занятия с маэстро Нери. Сама же Бернарда также не могла принять участие в праздничной трапезе и забежала лишь на минутку.

– Клара не может прийти из-за урока музыки? – еле вымолвил я.

Бернарда опустила глаза. Она едва не расплакалась, вручая мне маленький сверток со своим подарком, и расцеловала меня в обе щеки.

– Если не понравится, можно обменять, – сказала она.

Но я не смог заставить себя даже из вежливости развернуть ее подарок. Я остался наедине с отцом, перед парадным сервизом, столовым серебром и тающими в тишине свечами.

– Мне жаль, Даниель, – произнес отец.

Я молча кивнул и пожал плечами.

– Не хочешь посмотреть, что я тебе подарил? – спросил он.

В ответ я встал и, уходя, оглушительно хлопнул дверью. Слетев по ступенькам, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать от досады, я вышел на пустынную улицу, залитую голубоватым светом. Было холодно. Сердце мое наполнилось ядом, взгляд дрожал. Я шел куда глаза глядят, не удостоив вниманием незнакомца, застывшего у Пуэрта-дель-Анхель и наблюдавшего за мной. На нем был все тот же темный костюм, правую руку он все так же держал в кармане пиджака. В глазах его сверкало и множилось отражение огонька сигареты. Слегка прихрамывая, он последовал за мной.

Больше часа, не разбирая дороги, я метался по улицам, пока не оказался у памятника Колумбу. Перейдя площадь, я сел на одну из ступенек набережной, сбегавших вниз, в темную воду у причала для прогулочных катеров. Кто-то устроил здесь вечеринку – из гавани, где временами вспыхивали яркие огни, доносились музыка и смех. Я вспомнил, как мы с отцом доходили на катере до самого края волнореза. Оттуда немного было видно кладбище на горе Монтжуик – теряющийся за горизонтом город мертвых. Иногда, глядя в сторону кладбища, я махал рукой, веря, что мама все еще там и что она видит меня. Отец повторял мой жест. Уже несколько лет мы не совершали таких прогулок, хотя я знал, что изредка отец выходит в море на катере один.

– Подходящий вечер для терзаний, верно, Даниель? – произнес голос из густой тени. – Закуришь?

Я рывком вскочил на ноги, тело пронзил внезапный холод. Чья-то рука протягивала мне из темноты сигарету.

– Кто вы?

Незнакомец несколько приблизился ко мне из темноты, но лицо его по-прежнему было скрыто. От его сигареты поднимался голубой дымок. Я сразу узнал темный костюм и руку, прятавшуюся в кармане пиджака. Глаза его посверкивали, как стеклянные бусины четок.

– Друг, – ответил он, – во всяком случае, надеюсь им стать. Так что, сигаретку?

– Я не курю.

– И правильно. Жаль, но мне больше нечего тебе предложить, Даниель.

Его голос был сыпучим, как песок, и звучал болезненно. Слова он произносил слабо и невнятно, как на пластинках на семьдесят восемь оборотов в минуту, которые коллекционировал Барсело.

– Откуда вам известно мое имя?

– Я много чего о тебе знаю. Тем более имя.

– Что еще вы знаете?

– Я мог бы вогнать тебя в краску, но у меня нет ни времени, ни желания. Довольно того, что у тебя есть нечто меня интересующее. И я готов за это неплохо заплатить.

– Мне кажется, вы ошиблись.

– Нет, я никогда не ошибаюсь в людях. В чем-то другом да, но не в людях. Сколько ты хочешь за нее?

– За что?

– За «Тень ветра».

– Почему вы думаете, что у меня есть эта книга?

– Это не обсуждается, Даниель. Вопрос только в цене. Я давно знаю, что книга у тебя. Люди говорят. А я слушаю.

– Что ж, значит, вы ослышались. У меня этой книги нет. Но даже если бы была, она не продается.

– Твое бескорыстие просто восхитительно, особенно в наше время угодников и блюдолизов, но со мной не стоит ломать комедию. Скажи сколько. Тысячу дуро? Деньги для меня ничего не значат. Цену назначаешь ты.

– Я же сказал: она не продается и у меня ее нет, – ответил я. – Вот видите, вы ошиблись.

Незнакомец какое-то время молчал, неподвижный, окутанный голубым дымком сигареты, которая, казалось, никогда не истлеет до конца. Я заметил, что от нее исходил запах не табака, а горелой бумаги. Хорошей бумаги, книжной.

– Возможно, это ты сейчас ошибся, – холодно заметил он.

– Вы мне угрожаете?

– Не исключено.

Я сглотнул. Несмотря на всю мою браваду, этот тип здорово меня напугал.

– А могу я узнать, почему она вас так интересует?

– Это мое дело.

– И мое тоже, раз вы угрожаете и требуете, чтобы я продал вам книгу, которой у меня нет.

– Ты мне нравишься, Даниель. Ты смел и, кажется, неглуп. Тысяча дуро. На них ты сможешь купить очень много книг. Хороших книг, а не тот мусор, который ты так ревностно хранишь. Ну давай, тысяча дуро – и останемся лучшими друзьями.

– Мы с вами не друзья.

– Да нет, друзья, просто ты этого еще не понял. Я не виню тебя, ведь столько забот… Взять хоть твою подругу Клару. Из-за такой женщины кто угодно голову потеряет.

При упоминании о Кларе у меня кровь застыла в жилах.

– Что вы знаете о Кларе?

– Осмелюсь утверждать, что гораздо больше, чем ты, и для тебя было бы благом забыть ее. Но ты не забудешь, я знаю. Мне тоже когда-то было шестнадцать…

Меня вдруг осенила страшная догадка: этот человек и был тем самым незнакомцем, что, не представившись, донимал Клару вопросами на улице. Он существовал на самом деле. Клара не лгала. Тип шагнул мне навстречу. Я отступил. Никогда в жизни мне еще не было так страшно.

– Лучше, чтоб вы знали, у Клары книги нет. И не смейте больше к ней прикасаться.

– Твоя подруга мне безразлична, Даниель, и когда-нибудь ты разделишь это чувство. Мне нужна только книга. И я предпочел бы получить ее по-хорошему, так, чтобы никто не пострадал. Я ясно выражаюсь?

За неимением лучшего я принялся лгать, как последний плут:

– Книга у некоего Адриана Нери. Музыканта. Думаю, вы слышали о нем.

– Нет, не слышал, и это худшее, что можно сказать о музыканте. Надеюсь, ты этого Адриана Нери не выдумал?

– Если бы…

– Тогда, раз уж вы с ним столь добрые друзья, тебе стоило бы убедить его вернуть книгу. Подобные вещи между приятелями решаются без проблем. Или ты предпочитаешь, чтобы я попросил об этом твою подругу Клару?

Я отрицательно мотнул головой.

– Ладно, поговорю с Нери, но не думаю, что он ее мне вернет, да, может, у него ее уже и нет, – импровизировал я. – Вам-то она зачем? Только не говорите, что хотите ее прочесть.

– Нет. Я знаю ее наизусть.

– Вы коллекционер?

– Да, что-то вроде того.

– А у вас есть другие книги Каракса?

– Были когда-то… Хулиан Каракс – моя специальность, Даниель. Я ищу его книги по всему свету.

– И что же вы делаете с ними, если не читаете?

Незнакомец издал глухой, булькающий звук. Мне потребовалось несколько секунд, прежде чем я понял, что он смеется.

– Единственное, что можно с ними сделать… – последовал ответ.

Он достал из кармана коробок спичек. Вынул одну и зажег. Пламя впервые осветило его. Моя душа заледенела. У этого типа не было ни носа, ни губ, ни век. Вместо лица у него была маска из черной, изборожденной шрамами кожи, которую обезобразил огонь. Та самая маска, о которой говорила Клара.

– Сжечь! – прошипел он после короткой паузы; в голосе и взгляде пылала ненависть.

Порыв ветра погасил спичку, и черты незнакомца снова поглотила тьма.

– Мы еще увидимся, Даниель. Я всегда помню лица, думаю, и ты отныне не забудешь, – медленно проговорил он. – Ради твоего же блага и блага твоей подруги, надеюсь, ты примешь верное решение и разберешься с этим сеньором Нери… что за шутовская фамилия! Я бы ему ни на грош не верил.

Не проронив более ни слова, незнакомец развернулся и направился к пристани – силуэт, испаряющийся в темноте, пронизанной его утробным смехом.

8

С моря, искря электричеством, надвигался полог туч. Я хотел было бежать от надвигающегося ливня, но слова незнакомца возымели свое действие. Лихорадило не только тело, в голове все смешалось. Я поднял взгляд и увидел, как сквозь тучи потоками темной крови проливается гроза, погасив луну и бросая сумрачную пелену на крыши и фасады домов. Я пытался ускорить шаг, но тревога подточила меня изнутри, так что, преследуемый дождем, я шел, еле переставляя налившиеся свинцом ноги. Укрылся я под навесом газетного ларька, пытаясь привести мысли в порядок и решить, что делать дальше. Рядом, рыча, как устремившийся к гавани дракон, грянул оглушительный раскат грома, и земля всколыхнулась у меня под ногами. Несколько секунд спустя уличное освещение, рисующее в полумраке очертания фасадов и окон, стало постепенно меркнуть. Над превратившимися в сплошную лужу тротуарами перемигивались фонари и гасли, как свечи на ветру. На улицах не было ни души, и чернота внезапного затмения изливалась зловонным дыханием из водосливов, стекая в канализацию. Ночь стала глухой и непроницаемой, дождь – саваном, сотканным из испарений. «Из-за такой женщины кто угодно голову потеряет…» Я бросился бежать вверх по улице Рамблас, с одной лишь мыслью: Клара.

Бернарда сказала, что Барсело уехал из города по делам. У нее выходной, значит, эту ночь, как обычно, она проведет в Сан-Адриан-дель-Бесос, у своих тетки и кузин. А Клара оставлена одна в лабиринте комнат на Королевской площади на милость того типа без лица, что угрожал мне, и неизвестно, что у него на уме. Поспешая под проливным дождем к Королевской площади, я не мог отделаться от мысли, что, подарив Кларе книгу Каракса, подставил ее под удар. До площади я добрался, промокнув до костей, и поспешил укрыться под аркадой на улице Фернандо. Мне показалось, будто у меня за спиной маячит тень какого-то бродяги. Дверь подъезда была заперта. В связке ключей я отыскал те, что передал мне дон Густаво. У меня всегда при себе были ключи от магазина, квартиры на улице Санта-Ана и дверей Барсело. Один из бродяг подошел ко мне, бормоча что-то насчет позволения переночевать в подъезде. Я захлопнул дверь прежде, чем он успел договорить.

На лестнице было темно, как в бездонном колодце. Отблески молний проникали сквозь щели над входом и разбивались о края ступенек. Я на ощупь двинулся вперед, пока не наткнулся на первую ступеньку. Вцепившись в перила, стал медленно подниматься. Вскоре ступени сменились ровной поверхностью, и я понял, что добрался до площадки второго этажа. Провел рукой по враждебным, холодным мраморным стенам, наткнулся на очертания дубовой двери и металлических засовов, нашел замочную скважину и на ощупь вставил ключ. Когда дверь распахнулась, меня ослепила полоса голубоватого света, а моей кожи ласково коснулся теплый воздух. Комната Бернарды была в самом конце квартиры, рядом с кухней. Сначала я направился туда, хотя и был уверен, что служанки нет дома. Постучав в ее дверь согнутым пальцем и не получив ответа, позволил себе войти. Это была скромная комнатка с большой кроватью, платяным шкафом мореного дерева с мутными зеркалами на дверцах и комодом, на котором у Бернарды было расставлено и разложено столько фигурок святых и богородиц, а также церковных картинок, что впору было бы открыть домашний храм. Я вышел, притворив дверь, а когда обернулся, у меня чуть сердце не остановилось при виде дюжины бирюзовых глаз с алым отливом, уставившихся на меня из глубины коридора. Коты Барсело слишком хорошо меня знали, а потому терпели мое присутствие. Они окружили меня, негромко мяуча, и, убедившись, что моя насквозь промокшая одежда не подарит им желанного тепла, с полным безразличием удалились.

Комната Клары располагалась в другом конце квартиры, рядом с библиотекой и музыкальным салоном. Еле слышная поступь котов сопровождала меня по всему коридору. В перемежающемся вспышками грозы полумраке квартира Барсело казалась зловещей пещерой, совсем не похожей на ту, что я привык считать своим вторым домом. Я вернулся в ту часть квартиры, окна которой выходили на площадь. Передо мной была оранжерея Барсело – непроходимая стена зелени. Я углубился в гущу листьев и ветвей. В какое-то мгновение я вдруг подумал, что если незнакомец без лица проникнет в квартиру, ему, наверное, не найти лучшего укрытия. Мне даже стал мерещиться запах горелой бумаги, но обоняние подсказывало, что это всего лишь табачный дым. Меня охватила паника. В этом доме никто не курил, а трубка Барсело, всегда потухшая, была чистым атрибутом.

Я прошел в музыкальный салон, и отблеск молнии высветил кольца дыма, что парили в воздухе, подобно гирляндам пара. Рядом с входом в галереею зияла широкая улыбка рояля. Я пересек салон и подошел к двери в библиотеку. Она была закрыта. Я открыл ее, и мягкий свет стоящих полукругом стеллажей, любовно заполненных истинным книжником, тепло приветствовал меня. Стены здесь были овальными, а между ними стояли два плетеных кресла. Клара хранила книгу Каракса на одной из застекленных полок у входа. Я на цыпочках направился туда. Мой план состоял в том, чтобы найти книгу, незаметно забрать ее, отдать этому психу и забыть о ней навсегда. Никто, кроме меня, не заметит, что она исчезла.

Книга Хулиана Каракса, как обычно, ожидала меня на своем прежнем месте, чуть выдвинув вперед корешок. Я взял ее и прижал к груди, будто обнимал старого друга, которого готовился предать. «Иуда», – подумал я. Уйти отсюда надо так, чтобы Клара не заподозрила, что я был здесь. Мне нужно было унести книгу и исчезнуть из жизни Клары Барсело навсегда. Легким шагом я покинул библиотеку. В конце коридора виднелась дверь в комнату Клары. Я представил ее лежащей на постели во власти сна. Вообразил, как мои пальцы ласкают ее шею, скользят по телу… о котором я не имел ни малейшего представления. Я повернулся, готовый решительно распрощаться с шестью годами напрасных иллюзий, но прежде чем успел дойти до музыкального салона, что-то меня остановило. Голос за дверью, у меня за спиной. Грудной глубокий голос, шепчущий и смеющийся. В комнате Клары. Я осторожно подкрался к двери. Взялся за ручку. Мои пальцы дрожали. Я опоздал. Я с трудом сглотнул и открыл дверь.

9

Нагое тело Клары покоилось на белоснежных простынях, блестевших, как мокрый шелк. Руки маэстро Нери скользили по ее губам, шее, груди. Взор ее невидящих глаз вознесся к потолку, вздрагивая от возвратно-поступательных движений, с помощью которых учитель музыки проник меж ее бледных, содрогающихся бедер. Те же пальцы, что изучали мое лицо шесть лет назад в сумерках Атенея, впились теперь в блестящие от пота ягодицы маэстро, направляя его движения внутрь себя с животной, отчаянной страстью. Я почувствовал, что задыхаюсь. Должно быть, парализованный увиденным, я стоял там с полминуты, пока взгляд Нери, вначале недоуменный, затем вспыхнувший гневом, отметил наконец мое присутствие. Все еще задыхаясь, не в силах произнести ни слова, он остановился. Не понимая, что происходит, Клара не отпускала его, прижалась к нему, лизнула его шею.

– В чем дело? – простонала она. – Почему ты остановился?

Глаза Адриана Нери пылали яростью.

– Так, ничего страшного, – пробормотал он. – Сейчас вернусь.

Нери встал и, сжимая кулаки, попер на меня, как танк. Но я его не замечал. Я не мог оторвать глаз от Клары, заливавшейся потом, бездыханной, от ее проступающих сквозь кожу ребер и с вожделением вздымающейся груди. Учитель музыки схватил меня за горло и поволок вон из комнаты. Мои ноги едва касались пола, и, как я ни старался, мне не удалось освободиться от хватки Нери, тащившего меня, словно тюк с тряпьем, через оранжерею.

– Я из тебя всю душу вытрясу, негодяй, – цедил он сквозь зубы.

Он доволок меня до входной двери, открыл ее и с силой вышвырнул на площадку. Книга Каракса выпала из моих рук. Он поднял ее и злобно бросил мне в лицо.

– Если я тебя здесь еще раз увижу или узнаю, что ты посмел подойти к Кларе на улице, клянусь, изувечу, как Бог черепаху, и упрячу в больницу для калек, и мне плевать, сколько тебе лет, – холодно бросил он. – Ясно?

Я с трудом поднялся на ноги и обнаружил, что, пока я сопротивлялся, Нери нанес серьезный урон моему пиджаку и моей гордости.

– Как ты вошел?

Я не ответил. Нери вздохнул, качая головой.

– Ну же, давай ключи, – сдерживая ярость, процедил Нери.

– Какие ключи?

От его пощечины я упал. Когда я встал, мой рот наполнился кровью, в левом ухе звенело, и звон этот сверлил мне мозг, как полицейский свисток. Я ощупал лицо – губы были рассечены и горели. На безымянном пальце учителя музыки блестел окровавленный перстень с печаткой.

– Сказано тебе, гони ключи.

– Идите в задницу, – сплюнул я кровь.

Я не успел увидеть, как он вновь нанес удар. Почувствовал только, как кузнечный молот в клочья разорвал мне желудок. Я сложился пополам и стоял, бездыханный, как сломанная марионетка, качаясь, у стены. Нери рывком поднял меня за волосы и шарил по моим карманам, пока не нашел ключи. Я сполз на пол, держась за живот и всхлипывая, то ли от боли, то ли от злости.

– Передайте Кларе, что…

Он захлопнул дверь перед самым моим носом, и я остался в полной темноте. Я на ощупь поискал в потемках книгу. Нашел, сжал в руке и пополз по ступенькам вниз, задыхаясь, придерживаясь за стены. На улицу я вышел, сплевывая кровь и хрипло дыша. От холода и ветра промокшая одежда колюче облепила тело. Разбитые губы горели.

– С вами все в порядке? – спросил голос из темноты.

Это был бродяга, которому я совсем недавно отказал в помощи. Я кивнул, стыдливо избегая его взгляда. И пошел вперед.

– Подождите немного, пусть хотя бы дождь утихнет, – предложил бродяга.

Он взял меня за руку и отвел в укромный уголок под аркадой, где хранил какой-то тюк и суму со старой грязной одеждой.

– У меня есть немного вина. Неплохого. Хлебните чуток. Поможет согреться. И дезинфицировать надо…

Я отхлебнул из протянутой бутылки. На вкус это было дизельное топливо, приправленное уксусом, но его тепло успокоило желудок и нервы. Несколько капель попало на разбитые губы, и я увидел небо в алмазах, среди самой черной ночи в моей жизни.

– Неплохо, а? – улыбнулся бродяга. – Ну, еще глоточек, оно и мертвого поднимет.

– Нет, спасибо. Давайте теперь вы, – пробормотал я.

Бродяга надолго присосался к горлышку. Я внимательно за ним наблюдал. Он походил на мелкого министерского бухгалтера, проходившего лет пятнадцать в одном и том же костюме. Он протянул мне руку, и я ее пожал.

– Фермин Ромеро де Торрес, госслужащий в отставке. Очень рад знакомству.

– Даниель Семпере, круглый дурак. Мне тоже приятно.

– Вы к себе несправедливы. В такие ночи, как эта, все кажется хуже, чем есть на самом деле. Вот гляньте хоть на меня: я прирожденный оптимист. Ни секунды не сомневаюсь, что дни режима сочтены. По всем признакам вот-вот нагрянут американцы, Франко отправят торговать лимонадом в Мелилью. А я верну себе место, репутацию и поруганную честь.

– А чем вы занимались?

– Разведка. Высококлассный шпионаж, – сказал Фермин Ромеро де Торрес. – Скажу только, что был человеком Масиа в Гаване.

Я понимающе кивнул. Еще один псих. Барселонской ночью их притягивает друг к другу. Как и придурков вроде меня.

– Слушайте, не нравится мне ваша рана. Здорово вас отделали, а?

Я прикоснулся к губам. Они еще кровоточили.

– Из-за юбки, поди? – полюбопытствовал он. – Оно того не стоило. Женщины этой страны – а я повидал мир и знаю, что говорю, – лицемерны и фригидны. Точно. Вот помню я одну мулаточку на Кубе… Знаете, другой мир. Совсем другой мир. Эта карибская сучка прижимается к тебе всем телом, извиваясь под местные ритмы, и шепчет на ухо: «Эй, папаша, сделай так, чтобы мне было пррриятно», – и настоящий мужик, у которого кровь кипит… а, да что там говорить…

Мне показалось, что Фермин Ромеро де Торрес, или как там его на самом деле звали, нуждался в душеспасительной, ни к чему не обязывающей беседе едва ли не больше, чем в горячем душе, тарелке чечевицы с копченой колбасой и смене белья. Какое-то время я ему кивал, дожидаясь, пока утихнет боль. Мне это не стоило большого труда, поскольку ему и надо-то было только чтобы кто-нибудь вовремя поддакнул и сделал вид, будто его слушает. Бродяга уже начал посвящать меня в подробности тайного плана похищения доньи Кармен Поло де Франко, когда я увидел, что дождь немного утих, а гроза медленно отступает на север.

– Ну, мне пора, – пробормотал я, пытаясь подняться.

Фермин Ромеро де Торрес грустно кивнул и помог мне встать, стряхивая несуществующую пыль с моей мокрой одежды.

– Что ж, в другой раз, – смирившись, вздохнул он. – Иногда язык мой – враг мой. Начинаю говорить, и… слушайте, это, ну, насчет похищения, ведь это между нами, а?

– Не волнуйтесь. Могила. И спасибо за вино.

Я направился к Рамблас. Уходя с площади, бросил прощальный взгляд на окна квартиры Барсело. Света в них по-прежнему не было, и по стеклам стекали последние слезы дождя. Я хотел бы возненавидеть Клару, но не мог. В самом деле, ненависть – дар, который обретаешь с годами.

Я поклялся себе, что больше никогда не увижу ее, не упомяну ее имени и не вспомню то время, что напрасно провел с ней рядом. По непонятной причине на меня снизошло умиротворение. Гнев, погнавший меня из дому, испарился. Но я боялся, что завтра он воротится и охватит меня с новой силой. Боялся, что ревность и стыд сведут меня с ума, когда детали нынешних ночных событий канут на дно моей души. До рассвета оставались считанные часы, а мне еще надо было кое-что сделать, для того чтобы с чистой совестью вернуться домой.

Передо мной зияла темная брешь улицы Арко-дель-Театро. В центре образовался черный ручей, медленно и плавно, словно похоронная процессия, двигавшийся к центру квартала Раваль. Я узнал старый деревянный портал и барочный фасад, к которому как-то на рассвете, шесть лет назад, привел меня отец. Я взбежал по ступенькам и укрылся от дождя под аркой портала, где пахло мочой и гниющим деревом. От Кладбища Забытых Книг несло мертвечиной сильнее, чем когда-либо. Я и не помнил, что дверным молотком тут служила медная голова чертенка. Я сгреб его за рога и трижды ударил. За дверью разнеслось гулкое эхо. Через какое-то время я снова постучал, теперь шесть раз, уже сильнее, так что даже стало больно руку. Прошло еще несколько минут, и я начал думать, что там никого нет. Присев на корточки, я достал из-под пиджака книгу Каракса, открыл ее и еще раз прочел ту первую фразу, что зачаровала меня много лет назад.

Тем летом все дни выдались дождливыми, и, хотя многие утверждали, что это кара Господня за то, что в селении рядом с церковью открыли игорный дом, я знал: это мой и только мой грех, ибо я научился лгать, а в ушах моих все еще звучали слова матери, сказанные на смертном одре: я никогда не любила человека, ставшего мне мужем, любила другого, о котором мне сказали, будто он погиб на войне; найди его и скажи, что я умерла, думая о нем, ведь он-то и есть твой отец.

Я улыбнулся, вспомнив ту первую ночь, когда я запоем читал роман. Захлопнув книгу, я хотел уже постучать в третий и последний раз, но прежде чем пальцы мои легли на головку молотка, двери приоткрылись ровно настолько, чтобы предъявить мне профиль хранителя, держащего масляную лампу.

– Доброй ночи, – проговорил я. – Вы – Исаак, верно?

Хранитель, не моргая, изучал меня. В свете лампы его угловатые черты казались янтарно-алыми, и я отметил его очевидное сходство с чертом на дверном молотке.

– Вы Семпере-сын, – сонным голосом пробормотал он.

– У вас превосходная память.

– А у вас отвратительная манера являться в самое неподходящее время. Вы в курсе, который час?

Его цепкий взгляд уже различил книгу у меня под пиджаком. Исаак вопросительно качнул головой. Я достал книгу и показал ему.

– Каракс, – сказал он. – В этом городе едва ли десяток человек знает, кто это, а книги его читали и того меньше.

– Один из этого десятка надумал сжечь книгу. И я не знаю лучшего места, чем это, чтобы ее спрятать.

– Тут кладбище, а не банковский сейф.

– Вот именно. Книгу надо похоронить, причем там, где ее никто не найдет.

Исаак осторожным взглядом окинул переулок. Затем чуть шире приоткрыл дверь и сделал мне знак войти. В огромной темной передней пахло сыростью и горелым воском. Откуда-то из глубины доносился звук нескончаемой капели. Исаак протянул мне лампу, чтобы я подержал ее, пока он извлекал из своих одежд связку ключей таких размеров, что ей мог бы позавидовать любой тюремщик. Не знаю, каким чудом он сразу нашел нужный ключ и вставил его в замок, закрытый стеклянным каркасом, передачами и зубчатыми колесиками напоминавший сошедшую с заводского конвейера музыкальную шкатулку. Одним поворотом кисти руки Исаак привел механизм в движение, он заскрипел; я увидел рычаги и кулачковые сочленения, скользящие в восхитительном техническом танце, затем металлические стержни выдвинулись во все стороны, как звездные лучи, и вошли в отверстия в стенах по периметру входной двери, накрепко замкнув ее.

– Куда там Испанскому банку… – пробормотал я, пораженный увиденным. – Похоже на что-то из Жюля Верна.

– Из Кафки, – поправил меня Исаак, забрав лампу и направляясь в темные недра дворца. – В тот день, когда вы наконец поймете, что книжное дело – это нечто вроде сообщества отверженных, и захотите узнать, как ограбить банк или создать его, что, по сути, одно и то же, приходите ко мне, и я вам кое-что объясню насчет замков.

Я следовал за ним по коридорам, узнавая путь благодаря фрескам с ангелами и химерами. Исаак высоко держал лампу, бросавшую дрожащий круг красноватого призрачного света. Он неспешно ковылял впереди, и его потрепанная фланелевая накидка походила на погребальную мантию. Мне пришло в голову, что этот персонаж, являвший собой нечто среднее между Хароном и александрийским библиотекарем, словно сошел со страниц романа Хулиана Каракса.

– Вам что-нибудь известно о Караксе? – спросил я.

Исаак остановился в конце галереи и взглянул на меня равнодушно:

– Немногое. Только то, что мне рассказывали.

– Кто?

– Тот, кто хорошо его знал или думал, что знает.

У меня дрогнуло сердце.

– Когда это было?

– О, я тогда еще причесывался. А вы, наверное, писали в пеленки и, как мне кажется, с тех пор не особенно повзрослели. Послушайте, что это с вами, вы весь дрожите? – вдруг спросил он.

– Промок насквозь, и потом, здесь холодно…

– В следующий раз предупредите, я включу центральное отопление и устрою вам теплую встречу, цыпленок вы мой неоперившийся. Ну, идите за мной. Здесь, в моем кабинете, есть обогреватель и кое-какая одежонка, которую можно накинуть, пока ваша просохнет. Да и меркурохром с перекисью водорода вам не помешают, а то физиономия у вас такая, будто вы только что из участка на Виа Лаетана.

– Ну что вы, не беспокойтесь!

– А я и не беспокоюсь. И вообще стараюсь ради себя, не ради вас. За этой дверью правила диктую я, и одно из правил таково: единственные покойники на этом кладбище – книги. Вдруг вы подхватите тут пневмонию, и мне придется вызывать труповозку? С книгой вашей мы разберемся позже. За тридцать восемь лет ни разу не видел, чтобы хоть одна сбежала.

– Вы не представляете, как я вам благодарен…

– Бросьте эти ритуальные танцы. Если я вас впустил, то только из уважения к вашему отцу, а не то оставил бы мерзнуть на улице. Окажите любезность, следуйте за мной, и если будете хорошо себя вести, так и быть, расскажу вам, что мне известно о вашем приятеле Хулиане Караксе.

Краем глаза, когда он полагал, что я не могу его видеть, я заметил на лице Исаака глумливую ухмылку. Он явно наслаждался своей ролью злобного цербера. Я тоже улыбнулся про себя. У меня не осталось сомнений, чье именно лицо изображено на дверном молотке.

10

Исаак накинул мне на плечи пару легких одеял и дал чашку с каким-то зельем, пахнувшим горячим шоколадом и вишневой наливкой.

– Вы собирались рассказать о Караксе.

– Да рассказывать-то почти нечего. Первым, от кого я услышал о Караксе, был Тони Кабестань, издатель. Это было двадцать лет назад, до того, как его издательство закрылось. Так вот Кабестань, бывало, возвратившись из очередной поездки в Лондон, Париж или Вену, заглядывал ко мне сюда поболтать. Мы оба овдовели, и он все сетовал, что каждый из нас женат на книгах, я – на старых, а он – на конторских. Да, это была настоящая дружба. Однажды он рассказал мне, что почти задаром приобрел права на все испаноязычные издания некоего Хулиана Каракса, барселонца, живущего в Париже. Случилось это то ли в 1928-м, то ли в 1929-м. Кажется, Каракс по ночам работал пианистом в захудалом борделе на Пляс Пигаль, а днем писал романы в нищенской мансарде в районе Сен-Жермен. Париж – единственный город на свете, где муки голода до сих пор возводят в ранг искусства. Каракс опубликовал пару романов во Франции, но успеха, увы, они не снискали. В Париже за Каракса и сантима бы не дали, но Кабестань был охоч до дешевизны.

– Так Каракс писал на испанском или на французском?

– Кто его знает? Возможно, на том и на другом. Его мать была француженка, учительница музыки, кажется, и сам он жил в Париже то ли с девятнадцати, то ли с двадцати лет. Кабестань говорил, что получал от Каракса рукописи на испанском. А был ли это оригинал или перевод – какая разница? Любимым языком Кабестаня был язык песет, остальное его нисколько не волновало. Он надеялся, если повезет, продать несколько тысяч экземпляров Каракса на испанском рынке.

– И ему это удалось?

Исаак нахмурился и добавил в мою чашку новую толику своего лечебного пойла.

– Похоже, лучше всего разошелся «Красный дом», около девяноста экземпляров.

– И тем не менее он продолжал издавать Каракса себе в убыток, – заметил я.

– Продолжал. Честно говоря, не знаю почему. Уж кем-кем, а романтиком он не был. Но, сдается мне, у каждого свои секреты… С 1928-го по 1936-й он издал восемь романов Каракса. А на чем Кабестань действительно зарабатывал деньги, так это на катехизисах и дамских романах о провинциальной барышне Виолете Лефлер. Они очень неплохо расходились в киосках. Романы Каракса, как я подозреваю, он издавал ради удовольствия и в пику Дарвину с его естественным отбором.

– Что сталось с Кабестанем?

– Возраст. Годы всем нам рано или поздно предъявляют счет. Он заболел, к тому же начались финансовые проблемы. В 1936 году издательство возглавил его старший сын, но он был из тех, кому размер трусов на ярлыке – и тот не прочесть. Предприятие не продержалось и года. К счастью, Кабестань так и не увидел, что сотворили наследники с делом всей его жизни и что сотворила война со страной. Он умер от эмболии в Вальпургиеву ночь с гаванской сигарой во рту и двадцатипятилетней девчонкой на коленях. Сын был из другого теста. Спесив, как может быть спесив только последний придурок. Первое, что пришло ему в голову, – продать разом весь запас книг на складе, то есть все наследство отца, на макулатуру. Приятель, такой же молокосос с особняком в Калдетас и автомобилем «бугатти», убедил его, что фотокомиксы про любовь и «Майн Кампф» пойдут на ура, так что бумаги не хватит, чтобы удовлетворить бешеный спрос.

– И у него получилось?

– Он не успел. Вскоре после того как он взял бразды правления в свои руки, к нему домой явился какой-то тип и сделал весьма щедрое предложение. Он хотел купить целиком весь оставшийся тираж Хулиана Каракса и готов был заплатить втрое от рыночной цены.

– Можете не продолжать. Он покупал их, чтобы сжечь, – пробормотал я.

Исаак улыбнулся, даже не пытаясь изобразить удивление:

– Точно. А я уж было подумал, что вы круглый дурак: все спрашиваете, спрашиваете, а сами как будто ничего не знаете.

– Кто был этот тип? – спросил я.

– То ли Обер, то ли Кубер, не помню.

– Лаин Кубер?

– Знаете такого?

– Так зовут персонажа «Тени ветра», последнего романа Каракса.

Исаак нахмурился:

– Персонажа книги?

– В романе Лаин Кубер – псевдоним дьявола.

– Несколько театрально, на мой вкус. Но кто бы он ни был, чувства юмора по крайней мере ему было не занимать, – заметил Исаак.

У меня была еще слишком свежа память от встречи с тем типом, так что ничего забавного я в нем не находил, но решил приберечь свое мнение до лучших времен.

– Этот Кубер, или как там еще… его лицо было обожжено, обезображено?

Трудно было разобрать, чего было больше в улыбке Исаака: насмешки или тревоги.

– Представления не имею. Человек, от которого я о нем слышал, с ним не виделся, а узнал о его визите потому, что Кабестань-младший рассказал об этом на следующий день своей секретарше. Об ожогах речи не было. Так, выходит, вы не в бульварном романе это вычитали?

Я тряхнул головой, будто все не так для меня и важно.

– И чем дело кончилось? Сын издателя продал книги Куберу? – спросил я.

– Молокосос решил, что он самый умный, заломил цену еще выше, чем та, которую предложил Кубер, и тот свое предложение снял. А через несколько дней примерно в полночь склад издательства Кабестаня в Пуэбло Нуэво выгорел дотла. Задаром.

Я глубоко вздохнул:

– А что случилось с книгами Каракса? Они погибли в огне?

– Почти все. К счастью, секретарша Кабестаня, услышав о странном предложении, заподозрила неладное, на свой страх и риск забрала со склада по одному экземпляру каждого романа Каракса и унесла домой. Это она вела переписку с Караксом, и за столько лет они волей-неволей сдружились. Ее звали Нурия, и я думаю, что она единственная во всем издательстве, а то и во всей Барселоне, читала романы Каракса. У Нурии слабость к несчастненьким. В детстве она подбирала зверушек на улице и несла в дом. Со временем стала опекать незадачливых литераторов, возможно, потому, что ее собственный отец когда-то мечтал стать одним из них, но так и не сумел.

– Похоже, вы очень хорошо ее знаете.

По лицу Исаака скользнула улыбка хромого беса:

– Даже лучше, чем ей самой может показаться. Она моя дочь.

Повисла напряженная пауза. Меня мучили сомнения, чем больше я узнавал обо всей этой истории, тем менее уверенно себя чувствовал.

– Насколько я понял, Каракс вернулся в Барселону в 1936 году. Некоторые говорят, что здесь он и умер. У него остались родственники? Кто-нибудь, знающий о его судьбе?

Исаак вздохнул:

– Едва ли. Родители Каракса давно разошлись. Мать уехала в Латинскую Америку и там снова вышла замуж, а с отцом, насколько мне известно, он со своего отъезда в Париж не общался.

– А почему?

– Кто его знает. Люди любят усложнять себе жизнь, будто она и без того недостаточно сложна.

– А вы не знаете, его отец еще жив?

– Очень может быть. Он моложе меня, но я давно уже не выхожу и не читаю некрологов, а то как увидишь, что знакомые мрут как мухи, чувствуешь, что и тебя вот-вот возьмут за яйца. Кстати, Каракс – фамилия его матери. Фамилия отца – Фортунь. Он держал шляпную мастерскую на улице Сан-Антонио и, насколько мне известно, с сыном не ладил.

– А могло ли случиться так, что, вернувшись в Барселону, Каракс попытался увидеться с вашей дочерью, раз уж у них завязалась дружба, а с отцом отношения не сложились?

Исаак горько усмехнулся:

– Ну, я-то последний, кто об этом бы узнал. В конце концов, я всего лишь отец. Знаю, что однажды, в 1933-м или в 1934-м, она ездила в Париж по делам Кабестаня и останавливалась на пару недель у Хулиана Каракса. Мне об этом рассказал Кабестань. По ее же версии, она жила в гостинице. Моя дочь в то время была не замужем, и я печенкой чуял, что она слегка вскружила голову Караксу. Нурия из тех, кто разбивает сердца по пути в ближайшую продовольственную лавку.

– Вы хотите сказать, что они были любовниками?

– А вас все на бульварный роман тянет. Послушайте, я в личную жизнь Нурии не лезу, тем более что и сам я не без греха. Если когда-нибудь у вас будет дочь, а я такого счастья никому не пожелаю, ведь хотите вы того или нет, закон жизни гласит: рано или поздно она разобьет вам сердце… так о чем я? Да. Если в один прекрасный день у вас у самого появится дочь, вы и не заметите, как начнете делить всех мужчин на две категории: на тех, кого вы подозреваете в том, что они с ней спят, и на всех остальных. Кто скажет, что это не так, – лжет как сивый мерин. Я печенкой чуял, что Каракс – из первых, так что мне было наплевать, гений он или нищий неудачник, я его всегда держал за бессовестную скотину.

– Быть может, вы ошибаетесь.

– Не обижайтесь, но вы еще слишком молоды и в женщинах смыслите не больше, чем я в рецептах пирогов.

– Тоже верно, – согласился я. – А что случилось с книгами, которые ваша дочь унесла со склада?

– Они все здесь.

– Здесь?

– Откуда же, по-вашему, взялась книга, которую вы нашли в тот день, когда вас привел сюда отец?

– Я не понимаю.

– Ну, это очень просто. Однажды ночью, через несколько дней после пожара на складе Кабестаня, моя дочь Нурия явилась сюда. Она была сама не своя. Сказала, что кто-то преследует ее и она боится, что Кубер может добраться до этих книг, чтобы их уничтожить. Так что Нурия пришла спрятать книги Каракса. Она вошла в главный зал и засунула их подальше в лабиринт стеллажей, как прячут клад. Я не спросил, куда она их поставила, а сама она не показала. Перед уходом только обещала, что, когда найдет Каракса, вернется за ними. Мне показалось, что она все еще любит Каракса, но я ее об этом спрашивать не стал. Я только спросил, давно ли она его видела и знает ли о нем что-нибудь. Она ответила, что уже несколько месяцев не имеет о нем вестей, практически с того дня, когда получила из Парижа корректуру его последнего романа. Не знаю, правду ли она говорила. Знаю одно: с тех пор Нурия никогда ничего не слышала о Караксе, а книги остались пылиться здесь.

– Как вы полагаете, ваша дочь согласилась бы поговорить со мной обо всем об этом?

– Ну, насчет поговорить за моей дочерью не заржавеет, да только вряд ли она сможет рассказать вам что-нибудь, кроме того, что вы уже слышали от вашего покорного слуги. Сами понимаете, много времени прошло. Да и отношения у нас не такие, как мне бы хотелось. Видимся раз в месяц. Обедаем здесь неподалеку, в кафе, а потом она уходит, будто и не приходила. Знаю, что несколько лет назад она вышла замуж за хорошего парня, журналиста, он, правда, слишком отчаянный, из тех, что вечно лезут в политику, но сердце у него доброе. Они не венчались, просто расписались, свадьбу не играли, гостей не было. Я узнал об этом месяц спустя. Я даже с мужем ее не знаком. Микель его зовут. Или что-то вроде того. Подозреваю, она не слишком гордится своим отцом, но ее не виню. Совсем другой стала. Говорят, даже научилась вышивать и больше не одевается а-ля Симона де Бовуар. Так, глядишь, неожиданно узна2ю, что стал дедом. Уже несколько лет она работает дома, переводит с итальянского и французского. Не знаю, откуда у нее талант, честно говоря. Ясно, что не от отца. Давайте, я запишу вам ее адрес, хотя вряд ли стоит ей говорить, что вы от меня.

Исаак нацарапал несколько строк на уголке старой газеты, оторвал его и протянул мне.

– Большое вам спасибо. Кто знает, вдруг она вспомнит что-то еще…

Исаак улыбнулся с легкой грустью:

– В детстве она все запоминала. Все. Но дети вырастают, и ты уже не знаешь, о чем они думают, что чувствуют. Наверное, так и надо. Не рассказывайте Нурии, о чем мы с вами говорили, ладно? Пусть все останется между нами.

– Не беспокойтесь. Вы полагаете, она еще помнит Каракса?

Исаак издал долгий вздох и опустил глаза:

– Откуда мне знать? Я даже не берусь сказать, любила ли она его. Такие вещи хранятся у каждого глубоко в сердце, а она теперь – замужняя женщина. У меня в вашем возрасте была невеста, Тересита Боадос ее звали. Она шила передники на фабрике «Санта-Мария», что на улице Комерсио. Ей было шестнадцать лет, на два года меньше, чем мне, и она стала моей первой любовью. Не делайте такое лицо: знаю, вы, молодежь, уверены, что мы, старики, вообще никогда не влюблялись. У отца Тереситы была телега, на которой он возил на рынок Борне лед. Сам он был немым от рождения. Вы и представить не можете, какого страху я натерпелся в тот день, когда попросил у него руки его дочери: он смотрел на меня пристально целых пять минут – и ни звука, только ледоруб в руке сжимает. Я целых два года копил на обручальное кольцо Тересите, но тут она вдруг заболела. Что-то подцепила в цеху, как она сказала. Скоротечная чахотка. Полгода – и нет невесты. До сих пор помню, как стонал немой, когда мы хоронили ее на кладбище в Пуэбло Нуэво.

Исаак погрузился в глубокое молчание. Я не смел дышать. Через какое-то время он поднял взгляд и улыбнулся мне:

– То, о чем я рассказываю, случилось – шутка сказать – аж пятьдесят пять лет назад. Но, честно говоря, дня не проходит, чтобы я не вспомнил о ней, о наших прогулках до самых развалин Всемирной выставки 1888 года и о том, как она смеялась надо мной, когда я читал ей стихи, написанные в подсобке магазина колбас и колониальных товаров моего дяди Леопольде. Я даже помню лицо цыганки, которая гадала нам по руке на пляже Богатель и обещала, что мы будем неразлучны всю жизнь. По-своему она была права. Что тут скажешь? Ну да, я думаю, что Нурия все еще вспоминает о нем, хотя ни за что в том не признается. И этого я Караксу никогда не прощу. Вы-то еще слишком молоды, а я знаю, как бывает больно от таких историй. Если хотите знать мое мнение, Каракс был сердцеед. И сердце моей дочери он унес с собой в могилу или в преисподнюю. Прошу вас только об одном. Если вы ее увидите и будете говорить с ней, потом расскажите мне, как она. Разузнайте, счастлива ли. И простила ли отца.

Незадолго до рассвета, держа в руках масляную лампу, я снова бродил по лабиринтам Кладбища Забытых Книг. Оказавшись там, я представил себе дочь Исаака, проходившую по тем же темным, бесконечным коридорам с той же целью, что вела меня: спасти книгу. Сначала мне казалось, я помнил путь, которым следовал во время своего первого посещения, когда отец вел меня за руку, но вскоре понял, что повороты лабиринта обращали коридоры в спирали и запомнить их невозможно. Трижды пытался я пройти путем, который, как мне казалось, помнил, и трижды лабиринт возвращал меня на точку старта. А там меня ждал улыбающийся Исаак.

– Вы хотите вернуться когда-нибудь за книгой? – спросил он.

– Разумеется.

– Тогда, наверное, стоит пойти на хитрость.

– Что за хитрость?

– Молодой человек, до вас, кажется, с трудом доходит. Вспомните о Минотавре.

Мне и в самом деле потребовалось немного поразмыслить, чтобы понять его намек. Исаак между тем извлек из кармана видавший виды перочинный нож и протянул его мне:

– На каждом повороте лабиринта делайте засечку, но такую, чтобы только вы сумели ее опознать. Дерево тут старое, на нем столько царапин и надрезов, что никто ни о чем не догадается, разве только тот, кто знает, что именно ищет.

Я последовал его совету и вновь углубился в сердце хранилища. На каждом повороте пути я останавливался, чтобы нацарапать на стеллаже буквы «к» и «с» с той стороны, в какую шел. Минут через двадцать я перестал ориентироваться во внутреннем пространстве башни и нашел место, где собирался спрятать книгу, по чистой случайности. Справа от себя я увидел стройный ряд корешков вольнодумных книг, принадлежавших перу достославного Ховельяноса. Мне, подростку, казалось, что подобный камуфляж мог сбить с толку кого угодно. Я вынул несколько томов и исследовал второй ряд, сокрытый за гранитным монолитом прозы первого. Среди прочих насквозь пропыленных знаменитостей там было несколько комедий Моратина, пламенный «Куриал и Гвельфа», и невесть откуда взявшийся «Tractatus Logico Politicus» Спинозы. По наитию я решил втиснуть Каракса между ежегодником судебных протоколов провинции Жерона за 1901 год и собранием сочинений Хуана Валера. Чтобы расчистить место, я вытащил сборник поэзии Золотого века, сильно мне мешавший, и поставил на его место «Тень ветра». Прощаясь с книгой, я ей дружески подмигнул и восстановил внешний ряд стеной антологии Ховельяноса.

На этом церемониал захоронения был завершен, и я ушел, следуя засечкам, оставленным по дороге. Проходя в полумраке мимо нескончаемых рядов книг, я не мог отделаться от грусти и досады. Меня преследовала мысль о том, что, если я открыл для себя целую Вселенную в одной лишь неизвестной книге среди бесконечности этого некрополя, десятки тысяч других так и останутся никем не читанными, забытыми навсегда. Я чувствовал себя окруженным миллионами стертых из людской памяти страниц, планетами и душами, оставшимися без хозяина, уходящими на дно океана тьмы, в то время как пульсирующий за этими стенами мир день за днем беспамятел, не отдавая себе в том отчета и считая себя тем мудрее, чем более он забывал.

Я вернулся на улицу Санта-Ана с первыми проблесками зари. Тихонько открыл дверь и проскользнул в дом, не зажигая света. Из прихожей была видна столовая в конце коридора и стол, все еще по-праздничному сервированный. На нем стояли нетронутый торт и парадный сервиз в ожидании званого ужина. Неподвижный силуэт сидевшего в кресле отца четко вырисовывался на фоне окна. Он не спал, и на нем был все тот же выходной костюм. Кольца дыма лениво плыли над сигаретой, которую он, словно ручку, зажал тремя пальцами, указательным, средним и большим. Уже много лет я не видел, чтоб мой отец курил.

– Добрый день, – сказал он негромко, гася сигарету в пепельнице, почти полной едва начатых окурков.

Я смотрел на него, не зная, что сказать; лицо отца оказалось в полумраке, и я не видел его глаз.

– Вечером несколько раз звонила Клара, часа через два после того как ты ушел, – сказал он. – Она очень беспокоилась. Просила передать, чтобы ты ей перезвонил, во сколько бы ни вернулся.

– Я не намерен ни видеться с ней больше, ни говорить с ней, – отозвался я.

Отец ограничился молчаливым кивком. Я рухнул на первый подвернувшийся стул. Мой взгляд уперся в пол.

– Расскажешь, где ты был?

– Там.

– Ты насмерть меня напугал.

В его голосе не было гнева, даже упрека, одна усталость.

– Знаю. Прости, – ответил я.

– А что у тебя с лицом?

– Дождь… Я поскользнулся и упал.

– У этого дождя очень неплохой хук справа. Приложи что-нибудь.

– Ерунда. Я и не чувствую, – соврал я. – Мне бы поспать. Я еле на ногах держусь.

– Прежде чем отправишься в кровать, разверни хотя бы мой подарок, – сказал отец.

Он указал на сверток, что накануне торжественно водрузил на обеденный стол. Какое-то мгновение я колебался. Отец ободряюще кивнул. Я взял сверток, повертел его в руках и, не открыв, протянул отцу:

– Лучше верни его. Я не достоин никаких подарков.

– Подарки делаются от души того, кто дарит, и не зависят от заслуг того, кто их принимает, – вздохнул отец. – Кроме того, его уже нельзя вернуть. Разворачивай.

В неверном свете первых лучей зари я разорвал красивую упаковку. В свертке была шкатулка полированного дерева, блестящая, с золочеными уголками. Улыбка озарила мое лицо еще прежде, чем я ее открыл. Щелчок замка показался мне столь же изысканным, как бой лучших в мире часов. Внутри шкатулка была отделана темно-синим бархатом. И посредине, сияя, лежала вожделенная «Монблан Майнстерштюк» Виктора Гюго. Я взял ручку и поднес к свету, проникавшему с балкона. Над золотым зажимом колпачка было выгравировано:

Даниель Семпере, 1953

Я был потрясен. Никогда еще я не видел отца таким счастливым, каким он показался мне в этот миг. Не тратясь на слова, он просто встал из кресла и крепко меня обнял. Что-то сдавило горло, и, не имея возможности произнести ни слова, я тихонько застонал.

Характер – это судьба

1953

11

В тот год осень накрыла Барселону воздушным одеялом сухой листвы, которая, шурша, змеей вилась по улицам. Воспоминание о злополучном дне рождения охладило мне кровь, а может, сама жизнь решила подарить мне отдохновение от моих опереточных страданий и дать возможность повзрослеть. Я сам себе удивлялся, поскольку лишь изредка вспоминал о Кларе Барсело, Хулиане Караксе и том пугале, пропахшем горелой бумагой, – человеке, который сам себя считал персонажем, сошедшим со страниц книги. В ноябре, через месяц после всего происшедшего, я даже не предпринимал попытки приблизиться к Королевской площади и уж тем более не пытался улучить возможность увидеть в окне силуэт Клары. Впрочем, должен признать, в том была не только моя заслуга. Дела в магазине шли бойко, и мы с отцом буквально сбивались с ног.

– Надо нанять кого-то в помощь, вдвоем мы с тобой не справимся с заказами, – твердил отец. – Причем нам нужен не просто знающий человек, но полудетектив-полупоэт, который бы не требовал много денег и не боялся непосильной работы.

– Думаю, у меня есть подходящая кандидатура, – ответил я.

Я встретился с Фермином Ромеро де Торресом в его обиталище, под сводами улицы Фернандо. Бродяга складывал из обрывков, извлеченных из урны, первую страницу «Оха дель Лунес». Передовая статья, судя по иллюстрациям, была посвящена общественным работам и развитию страны.

– Ну вот, очередное водохранилище! – услышал я. – Эти фашисты, мало того что воспитывают из нас усердных богомольцев, хотят заставить нас плескаться в воде, как лягушки.

– Добрый день, вы меня помните? – спросил я негромко.

Попрошайка поднял взгляд, и его лицо расплылось в улыбке:

– Хвала моим очам! Что новенького, друг мой? Не хотите ли глоток вина?

– Сегодня угощаю я, надеюсь, вы не страдаете отсутствием аппетита?

– Ну, от хорошей марискады я бы не отказался, но, впрочем, готов подписаться на все, что угодно.

По пути к книжной лавке Фермин Ромеро де Торрес поведал мне о невзгодах, которые выпали на его долю за последние недели, и все ради того, чтобы избежать всевидящего ока госбезопасности, но прежде всего – своей персональной немезиды в лице инспектора Фумеро, история его столкновений с которым, судя по всему, составила бы не один том.

– Фумеро? – переспросил я, вспомнив имя солдата, который расстрелял отца Клары Барсело в крепости Монтжуик в начале войны.

Побледнев от ужаса, бедолага молча кивнул. После многих месяцев, проведенных на улице, он был голоден, немыт и вонюч. Бедняга не имел ни малейшего представления о том, куда мы направляемся, и я прочел в его взгляде нарастающую тревогу, которую он пытался скрыть за несмолкаемой болтовней. Когда мы приблизились к нашей лавке, попрошайка стрельнул в меня обеспокоенным взглядом.

– Проходите, пожалуйста. Это лавка моего отца, я хочу вас с ним познакомить.

Бродяга был как комок нервов, очень грязный комок.

– Нет, ни в коем случае, я не при параде, а тут достойное заведение, как бы мне вас не оскандалить…

Отец приоткрыл дверь, оценивающим взглядом оглядел нищего и бросил быстрый взгляд на меня.

– Папа, это Фермин Ромеро де Торрес.

– К вашим услугам, – произнес бродяга дрожащим голосом.

Отец сдержанно улыбнулся и протянул ему руку. Нищий не отважился пожать ее, устыдившись собственного вида и своих грязных рук.

– Послушайте, я, пожалуй, пошел, а вам счастливо оставаться, – пробормотал он.

Отец осторожно подхватил его под руку:

– Ни в коем случае, сын сказал, что вы пообедаете с нами.

Бродяга смотрел на нас с испугом, затаив дыхание.

– Почему бы вам не подняться и не принять горячую ванну? – спросил отец. – А потом, если захотите, мы можем пройтись до Кан-Соле.

Фермин Ромеро де Торрес понес бессвязную околесицу. Отец не переставая улыбался, волоча его вверх по лестнице, в то время как я запирал магазин. После долгих уговоров, применяя тактику, основанную на обмане противника, и отвлекающие маневры, нам удалось засунуть его в ванну, заставив снять лохмотья. Голый, он напоминал фотографию голодающего времен войны и дрожал, как ощипанный цыпленок. На запястьях и щиколотках виднелись глубокие вмятины, а на теле – уродливые шрамы, на которые больно было смотреть. Мы с отцом в ужасе переглянулись, но промолчали.

Бродяга позволил себя помыть, все еще дрожа от испуга, как ребенок. Подыскивая ему в сундуках чистое белье, я слышал, как отец говорил с ним, не умолкая ни на секунду. Наконец я нашел давно не ношенный отцовский костюм, старую рубаху и смену белья. Из того, что мы сняли с бездомного, даже обувь и та в дело не годилась. Я выбрал ботинки, которые отец не надевал, потому что они были ему малы. Лохмотья, включая подштанники, отвратительного вида и запаха, мы завернули в газету и отправили в помойное ведро. Когда я вернулся в ванную, отец сбривал у Фермино Ромеро де Торреса многодневную щетину. Бледный, пахнувший мылом, он как будто сбросил лет двадцать. Мне показалось, они успели подружиться. Возможно, под расслабляющим воздействием соли для ванн бродяга даже раззадорился.

– Вот что я вам скажу, сеньор Семпере, если бы судьба не вынудила меня делать карьеру в сфере международной интриги, я наверняка посвятил бы жизнь гуманитарным наукам. Вот это – мое. В детстве я был одержим поэзией, желал славы Софокла и Вергилия, от высокой трагедии и древних языков у меня до сих пор мурашки бегут по телу, но мой отец, да упокоится он с миром, оказался грубым невеждой, желавшим, чтобы хотя бы кто-то из его детей поступил на службу в жандармерию. Ни одну из моих шести сестер не приняли в гражданскую гвардию, несмотря на излишнюю растительность на лице, которая всегда отличала женщин нашего рода по материнской линии. На смертном одре мой родитель взял с меня клятву: я поклялся, если не надену треуголку, стать государственным служащим, а свои поэтические амбиции навсегда оставлю. Я человек старой закалки, для таких, как я, слово отца – закон, даже если отец – осел, вы ж меня понимаете. Однако не подумайте, будто в годы моей богатой приключениями службы я перестал оттачивать свой ум. Я много читал и до сих пор могу процитировать по памяти отрывки из пьесы «Жизнь есть сон».

– Давайте-ка, сеньор, наденьте эту одежду, а что касается вашей эрудиции, здесь в ней никто не сомневается, – сказал я, приходя на помощь отцу.

Взгляд Фермина Ромеро де Торреса светился благодарностью. Сияя, он вылез из ванны. Отец обернул его полотенцем. Нищий рассмеялся от удовольствия, почувствовав прикосновение к телу мягкой чистой ткани. Я помог ему облачиться в нижнее белье, которое было на несколько размеров больше, чем надо. Отец снял с себя ремень и отдал его мне, чтобы я мог подпоясать попрошайку.

– Ну вы просто картинка, – сказал папа. – Правда, Даниель?

– Да вас можно принять за киноартиста.

– Ну что вы, я уже не тот. В тюрьме потерял свои геркулесовы мышцы и с тех пор…

– По мне, так вы вылитый Шарль Буайе по осанке, – возразил отец. – К слову, у меня к вам есть одно предложение.

– Для вас, сеньор Семпере, я, если надо, убить готов. Только назовите имя, и рука моя не дрогнет.

– Ну, это слишком. Я всего лишь хотел предложить вам работу в моем магазине. Речь идет о том, чтобы разыскивать для наших клиентов редкие книги. Нечто вроде литературной археологии: тот, кто ею займется, должен знать не только классиков, но и тайные механизмы черного рынка. В данный момент не могу предложить высокую оплату, но питаться вы будете с нами, а пока мы не подыщем для вас подходящий пансион, можете оставаться в нашем доме, если, конечно, это вам подходит.

Бродяга молча смотрел на нас.

– Что скажете? – спросил отец. – Идете к нам в команду?

Мне показалось, что Фермин Ромеро де Торрес собирается что-то сказать, но внезапно он разрыдался.

На первую зарплату Фермин Ромеро де Торрес купил себе щегольскую шляпу, башмаки из искусственной кожи и настоял на том, чтобы мы отведали вместе с ним блюдо из бычьих хвостов, которое по понедельникам готовили в ресторанчике, что неподалеку от Пласа Монументаль. Отец нашел ему пансион на улице Хоакина Коста, где жила подруга нашей соседки Мерседитас, благодаря чему оказалось возможным избежать процедуры заполнения регистрационного листка постояльца и таким образом оградить Фермина Ромеро де Торреса от всевидящего ока инспектора Фумеро и его молодчиков. Время от времени я вспоминал ужасные шрамы, покрывавшие тело нашего нового друга. Меня подмывало спросить его об их происхождении, поскольку я подозревал, что инспектор Фумеро имеет к ним некоторое отношение, но что-то во взгляде бедняги подсказывало, что лучше этой темы не касаться. Я понимал, что он сам расскажет нам обо всем, когда сочтет нужным. Каждое утро, ровно в семь Фермин ждал нас у дверей магазина, всегда с улыбкой, безупречно одетый и готовый работать не покладая рук по двенадцать часов подряд, а то и больше. Неожиданно в нем проснулась страсть к шоколаду и рулетам, не уступавшая той, что он питал в отношении древнегреческой трагедии, и Фермин заметно прибавил в весе. Отныне он завел привычку бриться в парикмахерской, волосы, смазанные бриллиантином, зачесывал назад и даже отпустил тонкие усики, чтобы не отставать от моды. Через месяц после того, как бывший попрошайка вылез из нашей ванны, его было не узнать. Но более внешних перемен, произошедших с Фермином Ромеро де Торресом, нас с отцом поражали до глубины души открывшиеся в нем деловые качества. Детективные способности, которые я считал плодом воспаленного воображения, проявлялись даже в мелочах. Он умудрялся выполнять самые немыслимые заказы в течение нескольких дней, а то и часов. Не было такого издания, какого бы он не знал, равно как и ни одной уловки, какую бы он не использовал, чтобы приобрести его по сходной цене. Он с легкостью проникал в частные библиотеки герцогинь с проспекта Пирсон и дилетантов из кружка верховой езды, всякий раз выдавая себя за другого, и с помощью лести добивался того, что ему отдавали книги даром или всего за пару монет.

Превращение побирушки в образцового гражданина казалось чудом, делом небывалым, из тех, о каких так любят рассказывать проповедники, дабы доказать, сколь безгранична милость Господня, но которые слишком благостны, чтобы быть правдой, как реклама радикального средства для роста волос, которой пестрят трамвайные вагоны. С тех пор как Фермин начал работать в магазине, прошло три с половиной месяца, и в квартире на Санта-Ана раздался телефонный звонок. Было два часа ночи, воскресенье. Звонила хозяйка пансиона, где жил Фермин Ромеро де Торрес. Прерывающимся голосом она сообщила, что сеньор Ромеро де Торрес заперся в своей комнате, кричит, как помешанный, бьется о стены и грозит, что, если кто-нибудь к нему войдет, он перережет себе горло бутылочным стеклом.

– Ради Бога, не звоните в полицию. Мы сейчас будем.

Мы поспешили на улицу Хоакин Коста. Стояла холодная ночь, ветер сбивал с ног, а небо было угольно-черным. Бегом мы миновали фасады Дома милосердия и Дома призрения, не обращая внимания на косые взгляды и перешептывание, которыми нас встречали обитатели темных подъездов, пропахших навозом и углем. Наконец мы оказались на углу улицы Ферландина. Улица Хоакин Коста терялась в сумеречных сотах квартала Раваль. Старший сын владелицы пансиона уже поджидал нас.

– Вы вызывали полицию? – спросил отец.

– Пока нет, – ответил он.

Мы взбежали вверх по лестнице. Пансион занимал третий этаж, к нему вела замызганная винтовая лестница, с трудом различимая в мутном свете тусклых голых лампочек, свисавших с оголенных проводов. Донья Энкарна, хозяйка пансиона и вдова капитана жандармерии, встретила нас в дверях, облаченная в небесно-голубой халат и поблескивая бигудями.

– Видите ли, сеньор Семпере, у меня заведение достойное и весьма престижное. И отбоя нет от постояльцев, так что этот цирк мне ни к чему, – говорила она, ведя нас по сырому темному коридору, пропахшему нечистотами.

– Понимаю, – пробормотал отец.

Из глубины коридора доносились душераздирающие вопли Фермина Ромеро де Торреса, а из приоткрытых дверей выглядывали оторопевшие, испуганные лица.

– Ну-ка разошлись все, быстро, здесь вам не кабаре «Молино»! – с негодованием рявкнула донья Энкарна.

Мы остановились перед дверью в комнату дона Фермина. Отец тихонько постучал:

– Фермин! Вы здесь? Это Семпере.

Из-за двери раздался страшный вой, от которого кровь стыла в жилах. Даже донья Энкарна утратила начальственный вид и приложила руки к груди, сокрытой под пышными складками одежды.

Отец снова постучал:

– Фермин, откройте!

Фермин вновь взвыл и забился о стену, осипшим голосом выкрикивая грязные ругательства. Отец вздохнул.

– У вас есть ключ от комнаты? – спросил он донью Энкарну.

– Разумеется.

– Дайте.

Донья Энкарна колебалась. Прочие постояльцы, побледнев от ужаса, снова повысовывались из своих комнат. Не исключено, что крики доносились до военной комендатуры.

– Даниель, сбегай за доктором Баро, он живет тут неподалеку, дом 12 по улице Рьера Альта.

– Не лучше ли позвать священника? Сдается мне, в него вселились бесы, – предположила донья Энкарна.

– Нет. Врача более чем достаточно. Ну, Даниель, одна нога здесь, другая там. А вы, донья Энкарна, будьте добры, дайте ключ.

Доктор Баро был холостяком, страдавшим бессонницей, а потому проводил ночи за чтением Золя и – дабы убить время – разглядыванием женщин в нижнем белье на открытках с объемным изображением. Он был одним из постоянных посетителей магазинчика моего отца и сам себя называл заурядным коновалом, но, когда дело касалось диагностики, обладал глазом куда более острым, чем добрая половина врачей, чьи кабинеты располагались на роскошной улице Мунтанер. Большую часть его клиентуры составляли состарившиеся шлюхи из ближайших кварталов и обездоленные, которые не могли платить ему щедрых гонораров, но которых он все равно лечил. Он часто повторял, что весь мир – сортир и что ему бы только дождаться, когда команда Барселоны, черт побери, наконец возьмет кубок лиги чемпионов, и можно помирать со спокойной душой. Когда доктор открыл мне дверь, от него разило вином, а в зубах у него был зажат потухший окурок.

– Даниель?

– Меня прислал отец. Срочно нужна ваша помощь.

Когда мы добрались до пансиона, нас встретили напуганная, рыдающая донья Энкарна, бледные, как свечной огарок, постояльцы и мой отец, который в углу комнаты удерживал Фермина Ромеро де Торреса. Фермин был абсолютно голым, он плакал и дрожал от страха. В комнате царил беспорядок, стены были измазаны то ли кровью, то ли экскрементами. Доктор Баро окинул комнату быстрым взглядом и жестом велел отцу уложить Фермина на кровать. На помощь пришел сын доньи Энкарны, начинающий боксер. Фермин стонал и содрогался в конвульсиях, словно его внутренности пожирал дикий зверь.

– Ради всего святого, что происходит с беднягой? Что с ним такое? – подвывала с порога донья Энкарна, качая головой.

Доктор послушал у больного пульс, изучил при помощи фонарика зрачки и, не произнеся ни слова, достал из чемоданчика ампулу с лекарством.

– Придержите его. Укол поможет ему заснуть. Даниель, помоги.

Вчетвером нам удалось усмирить Фермина, который отчаянно рванулся, почувствовав, как в его тело входит игла. Все его жилы напряглись, словно стальные провода, но через несколько секунд глаза помутнели, а мышцы обмякли.

– Смотрите, он уж больно щуплый, этот мужчина, и то, что вы ему вкололи, может убить его, – сказала донья Энкарна.

– Не беспокойтесь. Он всего лишь спит, – ответил доктор, изучая шрамы, покрывавшие костлявое тело Фермина.

Затем он молча покачал головой.

– Сукины дети, – тихо сказал он по-каталонски.

– Откуда такие шрамы? – спросил я. – Следы порезов?

Доктор Баро отрицательно мотнул головой, не поднимая глаз. Он поискал среди тряпья одеяло и укрыл своего пациента.

– Ожоги. Этого человека пытали. Подобные следы оставляет паяльная лампа.

Фермин проспал два дня, а когда пришел в себя, ничего не помнил; вспомнил только, что, проснувшись среди ночи, почему-то решил, что находится в темной камере – и больше ничего. Ему было так стыдно за свое поведение, что он буквально на коленях просил прощения у доньи Энкарны. Он поклялся, что заново покрасит стены во всем пансионе, и, зная о набожности хозяйки, пообещал заказать десять молебнов за ее здравие в церкви Рождества Христова.

– Все, что от вас требуется, – хорошенько поправиться и больше не нагонять на меня такого страху, стара я для этого.

Отец возместил нанесенный ущерб и уговорил хозяйку предоставить Фермину еще один шанс. Донья Энкарна охотно согласилась. Большинство ее постояльцев были люди бедные и одинокие, как и она сама. Когда испуг прошел, хозяйка пансиона преисполнилась к Фермину особым чувством и даже заставила его поклясться, что он будет принимать таблетки, которые ему прописал доктор Баро.

– Да ради вас, донья Энкарна, если понадобится, я готов кирпич проглотить.

Со временем все мы стали делать вид, будто забыли о случившемся, но я больше никогда не смеялся над россказнями об инспекторе Фумеро. После того происшествия мы чуть ли не каждое воскресенье водили Фермина Ромеро де Торреса в кафе «Новедадес», дабы не оставлять его одного. Затем мы пешком направлялись в кинотеатр «Фемина», что на пересечении улицы Дипутасьон и бульвара Грасья. Один из билетеров был приятелем отца, он впускал нас через запасный выход во время киножурнала, всегда в тот момент, когда Генералиссимус торжественно разрезал ленточку при открытии очередного водохранилища, что доводило Фермина Ромеро де Торреса до белого каления.

– Какой позор! – возмущенно твердил он.

– Вам не нравится кино, Фермин?

– Сказать по чести, вся эта трескотня о седьмом виде искусства мне до лампочки. По-моему, это жвачка, которая призвана отуплять грубую толпу, почище футбола и боя быков. Кинематограф был изобретен для того, чтобы забавлять невежественные массы, и сейчас, полвека спустя, почти ничего не изменилось.

Подобные многословные тирады прекратились в тот день, когда Фермин Ромеро де Торрес открыл для себя Кароль Ломбард.

– Пресвятая Дева Мария, какая грудь! – в полном ослеплении воскликнул он прямо во время сеанса. – Не сиськи, а две каравеллы!

– Молчите, вы, животное, или я вызову администратора! – зашикал голос какого-то благочестивого зрителя, сидевшего через два ряда от нас. – Надо же, ни стыда ни совести. Не страна, а свинарник!

– Фермин, вам следует говорить потише, – посоветовал я.

Но Фермин Ромеро де Торрес не слушал меня. Он зачарованно следил за колыханиями божественного декольте; на его губах блуждала улыбка, глаза были пропитаны ядом техниколора. Позже, возвращаясь домой по аллее Грасья, я отметил, что наш книжный детектив все еще не вышел из состояния транса.

– Думаю, вам стоит познакомиться с достойной женщиной, – сказал я. – Женщина сделает вашу жизнь веселее, вот увидите.

Фермин Ромеро де Торрес вздохнул, его мысли все еще были заняты усладами, что сулил закон притяжения полов.

– Это вы по себе судите? – простодушно спросил он.

Я в ответ лишь улыбнулся, зная наверняка, что отец искоса поглядывает на меня.

С того самого дня Фермин Ромеро де Торрес пристрастился каждое воскресенье ходить в кино. Отец предпочитал оставаться дома, наедине с книгой, зато Фермин не пропускал ни одного фильма. Он закупал горы шоколадок и устраивался в семнадцатом ряду, ожидая появления очередной звездной дивы. Сюжет волновал его меньше всего, и он болтал без умолку, покуда на экране не появлялась какая-нибудь дама с внушительными формами.

– Я поразмыслил насчет того, что вы говорили о подходящей женщине, – сказал как-то Фермин де Торрес. – Может, вы и правы. В пансионе появился новый жилец, бывший семинарист из Севильи, большой ходок. Он частенько приводит хорошеньких барышень. Слушайте, как же у нас улучшилась порода! Не знаю, чем он их берет, с виду ведь ни то ни се, может, он доводит их до исступления, читая «Отче наш»? Живет через стенку, мне все слышно. Судя по звукам, святоша в этом деле мастер. Такие ритмы! А вам, Даниель, какие женщины нравятся?

– По правде говоря, я плохо в них разбираюсь.

– Да в них никто не разбирается: ни Фрейд, ни даже они сами. Это как электричество. Не обязательно в нем разбираться, чтобы ударило током. Ну, признавайтесь. Какие вам милее всего? Что до меня, то я, уж извините, предпочитаю тех, что в теле, чтобы было за что ухватиться. Однако вам, должно быть, милее худосочные. Что ж, я глубоко уважаю и такую точку зрения, не поймите меня превратно.

– Если честно, у меня мало опыта по части женщин. Точнее, у меня его вовсе нет.

Фермин Ромеро де Торрес посмотрел на меня, обезоруженный столь очевидным проявлением аскетизма.

– А я уж было подумал, что той ночью, ну, когда вам досталось…

– Если бы дело было только в этом…

Фермин как будто понял, что я хотел сказать, и сочувственно улыбнулся:

– Что ж, не беда, ведь самое интересное в женщинах – открывать их. Каждый раз – будто впервые, словно прежде ничего не было. Ты ничего не поймешь в жизни, пока впервые не разденешь женщину. Пуговица за пуговицей, словно в зимнюю стужу очищаешь обжигающий маниок. Э-эх…

Через несколько минут на экране появилась Вероника Лейк, и Фермин весь вытянулся, глядя на диву. Дождавшись эпизода, в котором она не была занята, Фермин заявил, что отправляется в буфет, дабы восстановить запасы шоколада. После месяцев голодной жизни мой друг утратил чувство меры, но из-за своих бесконечных переживаний сохранил болезненный, истощенный вид человека, пережившего войну. Я остался один, не особенно следя за сюжетом. Сказать, что я думал о Кларе, было бы неверно. У меня перед глазами было лишь ее тело, потное, трепещущее от наслаждения под грубыми ласками учителя музыки. Я отвел взгляд от экрана и лишь тогда заметил, что в зал вошел еще один зритель. Он стал продвигаться к центру и устроился передо мной, на шесть рядов впереди. В кинотеатрах полно одиноких людей, подумалось мне. Таких, как я.

Я попытался восстановить нить событий, разворачивавшихся на экране. Герой-любовник, детектив, циничный, но с добрым сердцем, объяснял какому-то второстепенному персонажу, почему такие женщины, как Вероника Лейк, погибель для честного мужчины, но все-таки ему ничего другого не остается, как безответно любить, страдая от их коварства и предательства. Фермин Ромеро де Торрес, который со временем сделался настоящим знатоком кино, называл подобные картины «историей о богомолах». Он считал их женоненавистническими фантазиями, предназначенными для конторских служащих, страдающих запорами, а также для скучающих престарелых святош, мечтающих пуститься во все тяжкие. Я улыбнулся, представив себе, какими комментариями разразился бы, глядя на экран, мой друг, не позволь он сейчас себе обольститься прилавком со сластями. Но в то же мгновение улыбка стерлась с моих губ. Зритель, только что севший впереди, внезапно обернулся и пристально на меня посмотрел. Дымный луч кинопроектора пронзал сумерки зала – поток мерцающего света, сотканного из причудливых линий и пляшущих пятен. Я сразу узнал в незнакомце человека без лица. То был Кубер. Его глаза, лишенные век, отливали сталью, улыбка без губ пугающе кривилась в темноте. Мое сердце словно сжали ледяные пальцы. На экране разом заиграло множество скрипок, раздались крики, выстрелы; картинка погасла. На мгновение зал погрузился в густой мрак, и я слышал только пульсацию крови в висках. Когда на экране вновь появилось изображение и тьма в зале рассеялась в пурпурно-голубом тумане, человек без лица исчез. Обернувшись, я увидел его силуэт: двигаясь по проходу, он столкнулся с Фермином Ромеро де Торресом, возвращавшимся со своего гастрономического сафари. Фермин сел в кресло рядом со мной, протянул мне шоколадку и осторожно посмотрел на меня:

– Даниель, у вас лицо белее бедра монашки. С вами все в порядке?

Над рядами кресел пронеслось едва уловимое дуновение.

– Странно пахнет, – заметил Фермин Ромеро де Торрес. – Будто кто-то пернул, то ли нотариус, то ли стряпчий.

– Нет, это запах горелой бумаги.

– Возьмите лимонный леденец. Он от всего помогает.

– Не хочется.

– И все же оставьте его себе. Никогда не знаешь, из какой неприятности может вытащить лимонная карамель.

Я запихнул леденец в карман и до конца фильма оставался безучастен как к Веронике Лейк, так и к жертвам ее роковых чар. Фермин Ромеро де Торрес целиком погрузился в созерцание, поглощая свои шоколадки. Когда в конце сеанса зажегся свет, мне показалось, будто я пробудился от дурного сна, и хотелось верить, что тот призрак из кинозала был лишь игрой воображения, болезнью памяти, хотя тот краткий взгляд успел многое мне сообщить. Он не забыл обо мне и о нашей встрече.

12

Появление в нашей лавке Фермина не замедлило сказаться: у меня появилось гораздо больше свободного времени. Если Фермин не был занят розыском какой-нибудь редкостной книги по заказу одного из наших клиентов, он посвящал все свое время обустройству магазина, разработке стратегии торговли, совершенствованию рекламы и витрин, с помощью проспиртованной тряпицы наводя блеск на корешки книг. Что до меня, то я пытался посвящать освободившиеся часы тому, чем пренебрегал в последние годы: тайне Каракса, но главное – моему другу Томасу Агилару, по которому здорово успел соскучиться.

Томас производил впечатление юноши замкнутого и нелюдимого; люди побаивались его слишком серьезного и даже угрожающего вида. Он обладал телосложением борца, плечами гладиатора и тяжелым проницательным взглядом. Мы познакомились с ним много лет назад во время драки, которая случилась в самом начале моего пребывания в иезуитской школе Каспе. Дело было так. После уроков за Томасом зашел отец в сопровождении важной девицы, которая оказалась его сестрой. Я отпустил какую-то дурацкую шутку в ее адрес и глазом не успел моргнуть, как Томас Агилар обрушил на меня град ударов, о которых я не мог забыть еще добрую неделю. Томас раза в два превосходил меня по габаритам, силе и свирепости. В той дворовой дуэли в окружении детей, жаждавших кровавого зрелища, я потерял зуб и приобрел новое представление о пропорциях. Я не сказал ни отцу, ни учителям, кто так меня отметелил, равно как не сообщил им о том, что папаша моего противника с наслаждением наблюдал за побоищем, улюлюкая вместе с учениками.

– Я сам виноват, – сказал я, закрыв тему.

Три недели спустя на перемене Томас подошел ко мне. Я помертвел от страха. Теперь он меня точно прикончит, подумал я. Он начал что-то бормотать, и вскоре я понял: единственное, чего он хочет, – извиниться за драку, потому что понимает, что бой был неравным и несправедливым.

– Да это я должен просить у тебя прощения за то, что так вел себя с твоей сестрой, – ответил я, – и сделал бы это еще тогда, но ты разбил мне челюсть, прежде чем мне удалось сказать хоть слово.

Томас пристыженно потупился. Я уже заметил, как неприкаянно этот тихий и молчаливый верзила бродит по аудиториям и коридорам школы. Все ребята – и я первый – его боялись; с ним избегали говорить и даже встречаться взглядом. Отводя глаза, чуть ли не дрожа, он внезапно спросил меня, не хочу ли я стать его другом. Я сказал, что хочу. Он протянул мне руку, и я ее пожал. Его пожатие было слишком крепким, но я стерпел. В тот же день Томас пригласил меня к себе домой на обед, отвел в свою комнату и показал коллекцию странных механизмов, собранных из рухляди и никчемных деталей.

– Это я сам сделал, – гордо пояснил он.

Я так и не смог уразуметь, что бы это могло быть, но промолчал и восхищенно кивнул. Мне показалось, что одинокий верзила создал себе друзей из меди и жести, и я был первым, кому он их представил. То была его тайна. Я рассказал ему о своей матери, о том, как мне ее не хватало. Когда мой голос задрожал, Томас молча меня обнял. Нам тогда было по десять лет. С того самого дня Томас стал моим лучшим – а я его единственным – другом.

Несмотря на свою грозную внешность, Томас был добр и миролюбив, но, раз на него взглянув, никто не решался с ним связываться. Он довольно сильно заикался, но это было почти незаметно, так как он редко говорил с кем-либо еще, кроме матери, сестры и меня. Его завораживали экстравагантные изобретения и всякие механические безделушки, и вскоре я узнал, что он регулярно производит вскрытие различных механизмов, от граммофона до арифмометра, чтобы понять, как они устроены. Обычно Томас помогал отцу или проводил время со мной, но, если был свободен, запирался у себя в комнате и мастерил самые невероятные устройства. При всем своем уме он был абсолютно лишен практической сметки. Его интерес к реальному миру сводился к обеспечению синхронной работы светофоров на улице Гран-Виа, загадке цветомузыки фонтанов Монтжуик и принципу работы аттракционов в парке Тибидабо.

По вечерам, как я уже говорил, Томас помогал в конторе отцу, а иногда, освободившись, заходил в нашу лавку. Отец всегда интересовался изобретениями моего друга и одаривал его учебниками по механике, биографиями известных инженеров, таких, как Эйфель или Эдисон, которых Томас боготворил. С годами Томас по-настоящему привязался к моему отцу и тратил уйму времени на то, чтобы создать для него автоматическую систему каталогизации, используя для этого детали старого вентилятора. Прошло уже четыре года с тех пор, как он начал работать над проектом, но мой отец не переставал демонстрировать свою веру в успех предприятия, чтобы Томас не падал духом. Поначалу меня беспокоило, как воспримет моего товарища Фермин. Но, как оказалось, напрасно.

– А вы, верно, и есть тот самый изобретатель, друг Даниеля. Несказанно рад с вами познакомиться. Фермин Ромеро де Торрес, ассистент-библиограф книжного дома Семпере, к вашим услугам.

– Томас Агилар, – запинаясь, проговорил мой друг. Улыбнулся и пожал Фермину руку.

– Осторожно! У вас не ладонь, а гидравлический пресс, а я бы хотел сохранить свои пальцы скрипача, чтобы оставаться в деле.

Томас извинился и отпустил его руку.

– Кстати, а как вы относитесь к теореме Ферма? – спросил Фермин, растирая пальцы.

И они с упоением принялись обсуждать тайны математики, непонятные для меня, как китайский язык. Фермин всегда обращался к Томасу исключительно на вы, подчеркивая его ученость называл доктором и всячески демонстрировал, что не замечает заикания юноши. Томас, в благодарность за терпение, приносил Фермину коробки швейцарских шоколадок, на обертках которых красовались фотографии небывало голубых озер, коров на изумрудных пастбищах и часов с кукушкой.

– Ваш друг Томас положительно талантлив, но ему не хватает четкой цели и немного напора, иначе карьеры не сделать, – рассуждал Фермин Ромеро де Торрес. – Люди научного склада ума этим грешат. Взять хоть дона Альберта Эйнштейна. Столько удивительных открытий, но главное, нашедшее практическое применение, – изобретение атомной бомбы, да к тому же без его согласия. А ведь Томасу, с его внешностью боксера, будет трудно пробиться в академические круги, потому что сегодня единственное, что правит научным миром, – это предрассудки.

Движимый желанием спасти Томаса от жизни, полной лишений и людского непонимания, Фермин решил, что его необходимо заставить преодолеть косноязычие и асоциальность.

– Человек, будучи высокоразвитой обезьяной, является животным общественным, а потому для него характерна приверженность кумовству, круговой поруке, мошенничеству, сплетням; именно эти черты определяют его поведение и мораль, – рассуждал он. – Это чистая биология.

– Не преувеличивайте.

– В некоторых вопросах, Даниель, вы наивны, как годовалый теленок.

Грубоватую внешность Томас унаследовал от отца, респектабельного управляющего недвижимостью, чья контора находилась на улице Пелайо, рядом с универмагом «Эль Сигло». Сеньор Агилар принадлежал к той особой породе людей, которые всегда оказываются правы. Будучи человеком твердых убеждений, он, кроме прочего, был уверен в том, что его сын – малодушный недоумок. Чтобы исправить этот позорный недостаток, он нанимал множество частных учителей, надеясь сделать из своего первенца нормального человека. Мне не раз доводилось слышать, как он говорил: «Я хочу, чтобы вы воспринимали моего сына как слабоумного, понятно?» Преподаватели перепробовали все, даже уговоры со слезами, но Томас обращался к ним исключительно на латыни, которой владел не хуже папы римского, причем, говоря на ней, переставал заикаться. Рано или поздно домашние наставники, которые были в латыни не сильны, принимая ее почему-то за арамейский, отказывались от странного ученика из-за чувства безысходности и страха, полагая, что его устами сам дьявол по-арамейски пытается внушать им свои гнусности. Последней надеждой сеньора Агилара была армейская служба, которая могла бы сделать из его сына хоть на что-нибудь годного мужчину.

Беатрис, сестра Томаса, была на год нас старше. Ее существованию мы были обязаны нашей дружбой, потому что, если бы я не увидел ее в тот давний день, когда она стояла, держась за руку отца, в ожидании окончания занятий, если бы не отпустил в ее адрес идиотскую шутку, мой друг никогда бы не накинулся на меня с кулаками, и я бы никогда не осмелился заговорить с ним. Беа Агилар была копией своей матери и светом в окошке для своего отца. Рыжая, с белой прозрачной кожей, она всегда носила самые дорогие платья из шелка или тонкой шерсти. У нее были пропорции манекена, ходила она прямая, будто кол проглотила, всегда была довольна собой, воображая себя принцессой из собственной сказки. У нее были голубовато-зеленые глаза, но она настаивала, что их цвет – «изумрудно-сапфировый». Несмотря на то что много лет она провела в школе Святой Терезы, а может быть, именно поэтому, когда рядом не было отца, она бойко хлестала анисовую настойку, надевала шелковые чулки от «Перла Грис» и красилась, как киношные вампирши, что тревожили сон моего друга Фермина. Меня трясло даже от ее портрета, она же отвечала на мою нескрываемую враждебность ленивым взглядом, исполненным то ли презрения, то ли безразличия. У Беатрис был жених, который служил младшим лейтенантом в Мурсии, истый фалангист по имени Пабло Каскос Буэндиа. Он происходил из знатной семьи, которой принадлежало множество корабельных верфей в Галисии. Лейтенант Каскос Буэндиа, который благодаря своему дядюшке из военного министерства полжизни провел в увольнительных, постоянно разглагольствовал о генетическом и духовном превосходстве испанской расы и неминуемом закате большевистской империи.

– Маркс умер, – с важным видом провозглашал он.

– Если быть точным, это произошло в 1883 году, – отвечал я.

– Молчи, а не то я дам тебе такого пинка, что ты долетишь до Риохи.

Я не раз замечал, как Беа украдкой улыбалась, слушая чушь, которую проповедовал ее жених-лейтенант. Затем она поднимала глаза и невозмутимо смотрела на меня. Я сочувственно ей улыбался, как можно улыбаться врагу во время короткого перемирия, но она быстро отводила взгляд. Я бы скорее умер, чем признался, что в глубине души ее боюсь.

13

В начале года Томас и Фермин Ромеро де Торрес решили объединить свои гениальные мозги для разработки нового проекта, который, по их словам, должен был избавить меня и моего друга от службы в армии. Фермин, имевший военный опыт, не разделял энтузиазма Агилара-отца.

– Служба в армии нужна только для того, чтобы выяснить процент кафров для статистики, – рассуждал он. – А на это не требуется двух лет, достаточно первых двух недель. Армия, брак, церковь и банк – вот четыре всадника Апокалипсиса. Да, да, можете смеяться сколько угодно.

Анархистские взгляды Фермина Ромеро де Торреса чуть было не потерпели фиаско одним октябрьским вечером, когда, по воле судеб, к нам в лавку зашла моя давняя знакомая. Мой отец отправился в Архентону, чтобы оценить чью-то частную библиотеку, и должен был вернуться ближе к ночи. Я остался за прилавком, между тем как Фермин, совершая свои обычные эквилибристические пируэты, карабкался по лестнице, чтобы расставить книги на самой верхней полке, под потолком. Почти перед закрытием, когда уже зашло солнце, за стеклом витрины возник силуэт Бернарды. Она была нарядно одета, как всегда по четвергам, в свой выходной. Моя душа возрадовалась, и я пригласил ее зайти.

– Ах, как вы выросли! – воскликнула она с порога. – Да вас почти не узнать… настоящий мужчина!

Она обняла меня, проронив несколько слезинок и ощупывая мою голову, плечи, лицо, дабы удостовериться, все ли в ее отсутствие сохранилось в целости и невредимости.

– У нас дома по вас скучают, молодой господин, – сказала она, потупив взгляд.

– А я по тебе соскучился, Бернарда. Давай, поцелуй меня.

Она робко меня поцеловала, и я ответил ей парой смачных поцелуев в обе щеки. Она рассмеялась. По ее глазам было видно, что она ждет, что я спрошу о Кларе, но я и не думал этого делать.

– Ты сегодня очень красивая и нарядная. Как это ты вдруг решила к нам зайти?

– По правде говоря, я уже давно хотела повидать вас, но, знаете, столько дел. Я очень занята, ведь сеньор Барсело хоть и очень умный, но все равно словно ребенок. Ну да я не падаю духом. Но пришла вот почему. Завтра у моей племянницы, той, что из Сан-Адриана, день рождения, и мне хотелось бы сделать ей подарок. Я думала подарить ей хорошую книгу, где много букв и мало картинок, но я необразованная и ничего в этом не понимаю…

Прежде чем я успел ответить, магазин сотрясла канонада: с верхотуры градом посыпались тома полного собрания сочинений Бласко Ибаньеса в твердом переплете. Мы с Бернардой испуганно посмотрели вверх. Вниз по лестнице, словно воздушный гимнаст, скатывался Фермин. На его губах застыла флорентийская улыбка, глаза излучали вожделение и восхищение.

– Бернарда, познакомься, это…

– Фермин Ромеро де Торрес, ассистент-библиограф Семпере и его сына, у ваших ног, сеньора, – представился Фермин, церемонно целуя руку Бернарды.

В мгновение ока Бернарда стала красной, как стручок перца.

– Ах, вы ошибаетесь, какая из меня сеньора…

– Как минимум маркиза, – продолжал атаку Фермин. – Поверьте, я бывал в самых изысканных домах на проспекте Пирсон. Удостойте меня чести проводить вас в отдел юношеской и детской классики, где именно сейчас, к счастью, имеются сочинения Эмилио Сальгари и рассказы о Сандокане.

– Сан Докан… Даже не знаю, жития святых, боюсь, дарить не стоит: отец девочки уж больно был предан Национальной конфедерации труда, понимаете?

– Не волнуйтесь. У меня тут есть «Таинственный остров» Жюля Верна, история, полная захватывающих приключений и притом весьма небесполезная в образовательном смысле; я имею в виду сведения о техническом прогрессе.

– Ну, если вы так считаете…

Я молча наблюдал, как Фермин источал любезность, а Бернарда растворялась в облачке внимания этого человека, который, используя все свои ужимки и прыжки, приправленные красноречием продавца, расхваливающего товар, смотрел на нее с таким воодушевлением, какое прежде относилось разве что к шоколаду «Нестле».

– А что скажет сеньор Даниель?

– Тут эксперт сеньор Ромеро де Торрес; можете вполне ему довериться.

– Ну, тогда я возьму эту, про остров, и, если вам не трудно, заверните, пожалуйста. Сколько с меня?

– За счет заведения, – сказал я.

– Ах, ни в коем случае…

– Сеньора, если вы хотите сделать меня самым счастливым мужчиной в Барселоне, платит Фермин Ромеро де Торрес.

Бернарда, онемев, посмотрела на нас обоих:

– Послушайте, я сама оплачиваю свои покупки, а сейчас хочу сделать подарок своей племяннице…

– Тогда взамен позвольте пригласить вас отужинать, – изрек Фермин, приглаживая волосы.

– Давай, не смущайся, – подбодрил я женщину. – Вот увидишь, ты замечательно проведешь время. А пока Фермин надевает пиджак, я заверну тебе книгу.

Фермин поспешно скрылся в подсобке, чтобы причесаться, надушиться и надеть пиджак. Я вынул из кассы несколько дуро, чтобы он мог расплатиться за ужин.

– Куда мне ее повести? – прошептал он, нервничая, как мальчишка.

– Я бы выбрал «Четыре кота», – ответил я. – Насколько мне известно, это кафе приносит удачу в сердечных делах.

Протягивая пакет Бернарде, я ей подмигнул.

– Так сколько я вам должна, господин Даниель?

– Не знаю. Потом скажу. На книге не было ценника, и я должен спросить у отца, – соврал я.

Глядя на две фигуры, которые под ручку удалялись по улице Санта-Ана, я подумал, что, может быть, кто-то на небесах оказался на своем посту и наконец-то посылает этой паре немного счастья. Я вывесил на двери табличку ЗАКРЫТО. Потом на минуту зашел в подсобку, чтобы проверить книгу заказов, и тут услышал, как над входной дверью звякнул колокольчик. Я подумал, что это Фермин, который что-нибудь забыл, или отец, вернувшийся из Архентоны.

– Кто там?

Прошло несколько секунд, но мне никто не ответил. Я продолжал листать книгу заказов.

В лавке послышались тихие, медленные шаги.

– Фермин? Папа?

Ответа не последовало. Мне послышался сдавленный смех, и я закрыл книгу. Наверное, кто-то из посетителей не заметил моей таблички. Я уже собрался обслужить его, когда услышал, как с полок падают книги. Я сглотнул. Прихватив нож для бумаги, я медленно приблизился к двери подсобки и замер, не решаясь окликнуть посетителя. Но тут, когда я стал было открывать дверь подсобки, опять раздался звук шагов, на этот раз удалявшихся. Снова звякнул дверной колокольчик, и я почувствовал дуновение ветерка с улицы. В лавке никого не было. Я подбежал к входной двери и запер ее на все замки. Затем глубоко вздохнул, чувствуя себя смешным и нелепым. И уж было вновь направился в подсобку, когда заметил на прилавке какой-то листок бумаги. Подойдя ближе, я понял, что это фотография, старый снимок, какие печатали в студиях на толстых картонных пластинах. Края обгорели, и подернутое копотью изображение было как будто заляпано следами пальцев, перепачканных углем. Я рассмотрел фотографию под светом лампы. На ней была запечатлена молодая пара, улыбавшаяся в объектив. Ему на вид было лет семнадцать-восемнадцать; светлые волосы, тонкие аристократические черты лица. Она казалась моложе на год или на два. У нее были бледная кожа, четкие черты лица и короткие черные волосы, которые оттеняли дивный взгляд, искрившийся весельем. Его рука лежала на ее талии, она же, кажется, шептала ему что-то насмешливое. От фотографии исходило такое тепло, что я невольно улыбнулся, будто в этих двух незнакомцах узнал старых друзей. На заднем плане угадывалась витрина, на которой были выставлены шляпы, бывшие в моде еще до войны. Я внимательно вгляделся в изображение. Судя по одежде, снимок был сделан по меньшей мере лет двадцать пять – тридцать назад. Лица неизвестных светились надеждой и ожиданием счастливого будущего, которое неизменно маячит на горизонте, когда ты молод. Огонь уничтожил часть фотографии, но все же там, за витриной, можно было разглядеть суровое лицо человека, зыбкий силуэт которого скрадывала надпись на стекле:

Антонио Фортунь и сыновья

Торговый дом основан в 1888

В ту ночь, когда я вернулся на Кладбище Забытых Книг, Исаак сказал мне, что Каракс взял фамилию матери, фамилия его отца была Фортунь, и он владел шляпным магазином на улице Сан-Антонио. Я еще раз взглянул на портрет неизвестной пары, уже не сомневаясь в том, что тот юноша – Хулиан Каракс, улыбавшийся мне из прошлого, не ведая о том, что его окружают языки пламени.

Город теней

1954

14

На следующее утро Фермин прилетел на работу на крыльях Купидона, улыбаясь и насвистывая болеро. При других обстоятельствах я бы полюбопытствовал, как они с Бернардой откушали, но в тот день я не был склонен к сантиментам. Отец договорился в одиннадцать утра доставить заказ профессору Хавьеру Веласкесу в его рабочий кабинет на Университетской площади. Поскольку у Фермина одно упоминание о сем заслуженном человеке вызывало аллергическую чесотку, я воспользовался этим обстоятельством и взялся отнести заказанные книги сам.

– Этот тип – зазнайка, развратник и фашистский прихвостень, – заявил Фермин, высоко воздев сжатый кулак, как поступал всегда в порыве праведного гнева. – С его положением на кафедре и властью на выпускных экзаменах он даже Пассионарию попытался бы употребить, подвернись она ему под руку.

– Не преувеличивайте, Фермин. Веласкес весьма неплохо платит, причем всегда заранее, и делает нам отличную рекламу, – напомнил ему мой отец.

– Это деньги, обагренные кровью невинных дев, – возмутился Фермин. – Бог свидетель, я никогда не спал с малолетками, и не потому, что не хотел или у меня не было такой возможности; это сейчас я выгляжу не лучшим образом, но я знавал и другие времена, когда был молод, красив и при власти – и какой власти! – но даже тогда, появись такая на моем горизонте и учуй я, что она не против, я всегда требовал удостоверение личности, а ежели такового не имелось – письменное разрешение родителей, чтоб не переступить законов нравственности.

Отец закатил глаза:

– С вами невозможно спорить, Фермин.

– Потому что если уж я прав, то прав.

Я взял сверток, который сам же приготовил накануне вечером: две книги Рильке и апокрифическое эссе о легких закусках и глубинах национального самосознания, приписываемое Ортеге, и оставил Фермина с отцом пререкаться по поводу нравов и обычаев.

День выдался чудесный: ясное лазурное небо, свежий прохладный ветерок, пахнувший осенью и морем. Больше всего я любил Барселону в октябре, когда неудержимо тянет пройтись, и каждый становится мудрее благодаря воде из фонтана Каналетас, которая в это время чудесным образом не пахнет хлоркой. Я шел легким шагом, поглядывая на чистильщиков обуви и мелких канцелярских крыс, возвращавшихся после утренней чашечки кофе, продавцов лотерейных билетов и на танец дворников, неторопливо и с таким тщанием орудовавших метлами, словно они взялись вымести из города все до последней пылинки. К этому времени в Барселоне стали появляться все новые автомобили, и у светофора на улице Бальмес я увидел по обе стороны конторских служащих в серых пальто, голодным взглядом пожиравших «студебеккер», словно это была только что вставшая с постели певичка. От Бальмес я поднялся до Гран Виа, где нагляделся на светофоры, трамваи, автомобили и даже мотоциклы с колясками. В витрине я увидел плакат фирмы «Филипс», возвещавший пришествие нового мессии, телевидения, которое, как утверждалось, в корне изменит нашу жизнь и превратит нас в людей будущего вроде американцев. Фермин Ромеро де Торрес, неизменно бывший в курсе всех изобретений, уже поделился со мной своими предположениями, к чему это приведет:

– Телевидение, друг Даниель, это Антихрист, и, поверьте, через три-четыре поколения люди уже и пукнуть не смогут самостоятельно, человек вернется в пещеру, к средневековому варварству и примитивным государствам, а по интеллекту ему далеко будет до моллюсков эпохи плейстоцена. Этот мир сгинет не от атомной бомбы, как пишут в газетах, он умрет от хохота, банальных шуток и привычки превращать все в анекдот, причем пошлый.

Кабинет профессора Веласкеса располагался на втором этаже филологического факультета, в глубине коридора, ведущего к южной галерее, с выложенным в шахматном порядке плиточным полом. Я нашел профессора у дверей аудитории, где он рассеянно слушал студентку с эффектной фигурой в тесном гранатовом платье, оставлявшем на виду икры, достойные прекрасной Елены, в блестящих шелковых чулках. Профессор Веласкес слыл донжуаном, и злые языки утверждали, будто духовное образование каждой девушки из приличной семьи не может считаться завершенным без традиционного уик-энда в каком-нибудь отельчике на бульваре Ситжес с чтением александрийских стихов в обществе сего достойного наставника. Инстинкт коммерсанта подсказал мне, что не стоит прерывать их беседу; я решил выждать и, чтобы убить время, подвергнуть рентгеноскопии прелести удостоившейся высокого внимания ученицы. Возможно, приятная прогулка подняла мне настроение, возможно, сказались мои восемнадцать лет и то, что я провел куда больше времени среди муз, переплетенных в старинные тома, чем в компании девушек из плоти и крови, долгие годы казавшихся мне призраками Клары Барсело, но в тот момент, занятый изучением роскошного тела студентки, которую мог видеть только со спины, я представлял ее себе в трех проекциях классической перспективы, и у меня просто слюнки текли.

– О, да это Даниель! – воскликнул профессор Веласкес. – Слушай, хорошо, что пришел ты, а не тот шут гороховый, что в прошлый раз, ну тот, с фамилией тореадора, который был либо пьян, либо его просто следовало запереть, а ключ выбросить. Представляешь, ему вздумалось спросить меня об этимологии слова «препуций», причем сделал он это совершенно недопустимым тоном, с издевкой.

– Лечащий врач прописал ему какое-то кардинальное средство. От печени.

– Видимо, от этого он целый день ходит так и не проснувшись, – проскрипел Веласкес. – Я бы на вашем месте позвонил в полицию. Наверняка он у них на учете. А как у него ноги воняют… подумать только, сколько еще осталось здесь этих дерьмовых красных, которые не моются со времен падения Республики.

Я уже собирался придумать какое-нибудь оригинальное оправдание для Фермина, когда студентка, беседовавшая с профессором Веласкесом, обернулась, и у меня отвисла челюсть.

Она мне улыбнулась, и у меня вспыхнули уши.

– Привет, Даниель, – сказала Беатрис Агилар.

Я ей кивнул, онемев, когда понял, что исходил слюной по сестре моего лучшего друга, которой втайне побаивался и которую, как мне казалось, терпеть не мог.

– А, так вы, кажется, знакомы? – спросил заинтригованный Веласкес.

– Даниель старый друг семьи, – объяснила Беа. – И он единственный, кому хватило мужества сказать мне как-то, что я самоуверенная дура.

Веласкес потерял дар речи.

– Это было девять лет назад, – внес я поправку. – И я погорячился.

– Что ж, я до сих пор жду твоих извинений.

Веласкес от души рассмеялся и забрал у меня из рук пакет.

– Мне кажется, я здесь лишний, – сказал он, вскрывая его. – О, отлично! Слушай, Даниель, передай отцу, что я ищу книгу Франсиско Франко Баамонде под названием «Сид Кампеадор: юношеские послания из Сеуты» с предисловием и комментариями Пемана.

– Считайте, уже передал. Через пару недель мы вам что-нибудь сообщим.

– Ловлю тебя на слове, а теперь мне надо спешить: у меня еще встреча с тридцатью двумя невеждами.

Профессор Веласкес подмигнул мне и исчез в недрах аудитории, оставив нас с Беа наедине. Я не знал, куда девать глаза.

– Слушай, Беа, когда я тебя обозвал, по правде говоря, я…

– Я пошутила, Даниель. Мы тогда были детьми, а Томас и так тебе изрядно врезал.

– Да уж. До сих пор искры из глаз сыплются.

Беа улыбалась мне, кажется, предлагая мир или по крайней мере перемирие.

– К тому же ты был прав, я действительно самоуверенна, а иногда и немного дура, – сказала Беа. – Я ведь не слишком тебе нравлюсь, Даниель, верно?

Вопрос совершенно сбил меня с толку, обезоружил и даже напугал тем, как легко утратить неприязнь к человеку, которого считаешь врагом, если он демонстрирует тебе дружелюбие.

– Это неправда.

– Томас говорит, что на самом деле я тебе не то чтобы не нравлюсь, просто ты не перевариваешь моего отца, а платить за это приходится мне. А его ты боишься. Я тебя не виню, его все боятся.

Вначале я был растерян, но вскоре уже улыбался и кивал:

– Выходит, Томас знает меня лучше, чем я сам.

– Не удивляйся. Мой брат всех нас насквозь видит, просто помалкивает. Но если вдруг однажды откроет рот, стены рухнут. Он очень любит тебя, знаешь?

Я пожал плечами и потупился.

– Он постоянно рассказывает о тебе, твоем отце, книжной лавке и об этом вашем приятеле, что теперь с вами работает. Томас полагает, что он не реализовавшийся гений. Порой мне даже кажется, что он считает своей настоящей семьей вас, а не нас.

Я встретил ее взгляд – твердый, открытый, спокойный. Не зная, что сказать, я просто улыбнулся. Она загнала меня в угол своей искренностью, и я отвел глаза и стал смотреть в окно.

– Не знал, что ты здесь учишься.

– Да, на первом курсе.

– Литература?

– Мой отец считает, что точные науки не для слабого пола.

– Да. Слишком много цифр.

– Мне все равно, я люблю читать, а кроме того, здесь можно познакомиться с интересными людьми.

– Как профессор Веласкес?

Беа криво улыбнулась:

– Я всего лишь на первом курсе, но знаю уже достаточно, чтобы видеть пройдох за версту, Даниель. Особенно людей его типа.

Я спросил себя, к какому, интересно, типу она относит меня.

– Кроме того, профессор Веласкес друг моего отца. Они оба члены совета Ассоциации защиты и развития сарсуэлы и испанской поэзии.

Я сделал вид, что весьма этим впечатлен.

– А как твой жених, лейтенант Каскос Буэндиа?

Улыбка исчезла.

– Пабло приедет через три недели в увольнительную.

– Ты, должно быть, рада.

– Да, очень. Он замечательный парень, хоть я и представляю себе, что ты о нем думаешь.

Это вряд ли, подумал я. Беа смотрела на меня немного настороженно. Я уже хотел сменить тему, но мой язык меня опередил.

– Томас говорит, что вы собираетесь пожениться и перебраться в Эль-Ферроль.

Она быстро кивнула:

– Как только у Пабло закончится служба.

– Тебе, должно быть, не терпится, – сказал я, и в голосе моем прозвучала издевка; голос вообще звучал вызывающе, я и сам не знал почему.

– Если честно, мне все равно. Его семье принадлежит там пара верфей, и Пабло возглавит одну из них. У него прирожденный дар руководителя.

– Это заметно.

Беа сдержала улыбку.

– Кроме того, после стольких лет Барселону я знаю вдоль и поперек… – Ее взгляд стал грустным, усталым. – Как я поняла, Эль-Ферроль замечательный город. Полный жизни. А морепродукты там, говорят, просто фантастические, особенно крабы. – Беа вздохнула и покачала головой. Казалось, если бы не была такой гордячкой, она вот-вот заплачет от досады. Но она негромко рассмеялась. – Уж девять лет прошло, а тебе все еще нравится меня обижать, верно, Даниель? Что ж, давай, не смущайся. Я сама виновата, думала, что мы станем друзьями или сделаем вид, что стали, но, похоже, мне далеко до моего брата. Прости, что отняла у тебя время.

Она повернулась и пошла по коридору, ведущему к библиотеке. Я смотрел, как она шла по черным и белым плитам, а ее тень прорезала полосы света, струившегося сквозь оконные стекла.

– Беа, постой!

Проклиная свой характер, я бросился следом. Посреди коридора нагнал, схватив за руку. Ее взгляд обжег меня.

– Извини. Но ты ошибаешься: это не твоя вина, а моя. Это мне далеко до твоего брата, да и до тебя. А если я тебя обидел, то из зависти к этому придурку, что ходит у тебя в женихах, и от злости, что такая, как ты, готова последовать за ним хоть в Эль-Ферроль, хоть в Конго.

– Даниель…

– Ты ошибаешься во мне, мы можем стать друзьями, если теперь, зная, сколь малого я стою, позволишь мне протянуть тебе руку. И с Барселоной ты не права, полагая, что знаешь ее наизусть; берусь доказать, что это не так, если ты разрешишь мне показать тебе город.

Я видел, что ее лицо осветилось улыбкой, а по щеке скатилась тихая слезинка.

– Надеюсь, ты не врешь, – сказала она, – иначе я все расскажу брату, и он тебе голову оторвет.

Я протянул ей руку:

– Согласен. Друзья?

Она протянула мне свою.

– Во сколько у тебя заканчиваются занятия в пятницу? – спросил я.

Она на секунду задумалась:

– В пять.

– Ровно в пять я буду ждать тебя в галерее и, прежде чем стемнеет, докажу, что ты видела в Барселоне далеко не все и что не должна ехать в Эль-Ферроль с этим кретином, которого, как мне кажется, просто не можешь любить, а если ты все-таки сделаешь это, образ города будет преследовать тебя, и ты умрешь от тоски.

– Ты кажешься очень уверенным в себе, Даниель.

Я, никогда не знавший наверняка даже который час, с убежденностью невежды кивнул. Я смотрел, как она удалялась по бесконечному коридору, пока ее силуэт не растворился в сумраке теней, спрашивая себя, что же я делаю.

15

Шляпный магазин Фортунь, точнее, то, что от него осталось, располагался на первом этаже узкого, почерневшего от копоти здания довольно жалкого вида на улице Сан-Антонио, рядом с площадью Гойи. На заляпанных жирной грязью стеклах все еще читалось название, а на фасаде по-прежнему развевалась реклама в форме котелка, обещавшая модели по индивидуальному заказу и последние новинки парижской моды. Дверь была закрыта на висячий замок, к которому, казалось, лет десять никто не прикасался. Я прижался лбом к стеклу, пытаясь проникнуть взглядом в темные глубины.

– Если вы по поводу аренды, то опоздали, – произнес голос у меня за спиной. – Управляющий зданием уже ушел.

Женщине, заговорившей со мной, было около шестидесяти; она была одета так, как одеваются в Испании безутешные вдовы. Из-под покрывавшего голову розового платка выглядывала пара буклей, стеганые шлепанцы были надеты на длинные ярко-красные носки, закрывавшие лодыжку до середины. Я сразу понял, что передо мной консьержка.

– А что, магазин сдается? – спросил я.

– А вы разве не затем пожаловали?

– Вообще-то нет, но, кто знает, вдруг заинтересуюсь.

Консьержка нахмурилась, не зная, как лучше поступить: считать меня вертопрахом или истолковать свои сомнения в пользу обвиняемого. Я изобразил свою самую обворожительную улыбку.

– Давно магазин закрылся?

– Да уж лет двенадцать, с тех пор как старик умер.

– Сеньор Фортунь? Вы знали его?

– Я, милок, вот уж сорок восемь годков торчу на этой лестнице.

– Тогда, возможно, вы знали и сына сеньора Фортуня?

– Хулиана? А как же.

Я достал из кармана обгоревшую фотографию и показал ей.

– Не могли бы вы сказать, юноша на этом снимке и есть Хулиан Каракс?

Консьержка недоверчиво взглянула на меня, взяла фотографию и уставилась на нее.

– Вы его узнаете?

– Каракс была девичья фамилия его матери, – сурово заметила консьержка. – Да, это Хулиан. Я помню его этаким блондинчиком, а здесь, на фото, волосы его, кажись, темнее.

– А не скажете ли, кто эта девушка рядом с ним?

– А кто спрашивает-то?

– Ох, извините, меня зовут Даниель Семпере. Я пытаюсь разузнать что-нибудь о сеньоре Караксе, то есть Хулиане.

– Хулиан уехал в Париж еще в восемнадцатом или девятнадцатом году. Отец хотел в армию его определить и все такое. Небось мать увезла бедняжку, чтоб он туда не загремел. Сеньор Фортунь остался один, здесь, на последнем этаже.

– А Хулиан когда-нибудь возвращался в Барселону?

Консьержка молча на меня посмотрела:

– Вы чего, не в курсе? В том же году Хулиан помер в Париже.

– Извините?

– Я говорю, скончался Хулиан. В Париже. Вскоре по приезде. Уж лучше б в армию пошел.

– А можно спросить, как вы об этом узнали?

– От его отца, как же еще? Он сам мне сказал.

Я задумчиво кивнул:

– Понятно. А он не говорил, от чего умер его сын?

– Вообще-то старик был неразговорчив. Хулиан уехал, а немного погодя пришло письмо, и когда я его спросила, что за письмо, старик сказал, что сын его помер и если еще чего пришлют, можно выкинуть. Что это у вас с лицом?

– Сеньор Фортунь вас обманул. Хулиан не умер в 1919 году.

– Да вы что!

– Он жил в Париже по крайней мере до 1935 года, а затем вернулся в Барселону.

Лицо консьержки осветилось.

– Значит, Хулиан здесь, в Барселоне? Где?

Я молча кивнул, надеясь таким образом подвигнуть консьержку рассказать мне что-нибудь еще.

– Матерь Божья… Вы меня обрадовали, хорошо, если жив, уж очень он был ласковым в детстве, правда, со странностями, и к тому же страсть как любил фантазировать, но что-то в нем такое было, отчего его все любили. В солдаты он не годился, это было сразу видно. Моей Исабелите он ужас как нравился. Знаете, одно время я даже думала, они поженятся, и все такое, дело-то молодое… Можно еще взглянуть?

Я снова протянул ей фотографию. Консьержка долго смотрела на нее, как на талисман или обратный билет в свою юность.

– Знаете, просто невероятно, ну прямо как сейчас его вижу… а этот ненормальный сказал, что он умер. Есть же такие люди… А каково ему было в Париже? Уверена, он разбогател. Мне всегда казалось, что он станет богачом.

– Не совсем. Он стал писателем.

– Сказки сочинял?

– Что-то в этом роде. Романы.

– Для радио? Здорово! Знаете, меня это не удивляет. Еще мальчишкой он все рассказывал истории детям из соседних домов. Летом моя Исабелита с племянницами забирались по вечерам на крышу послушать. Говорят, он никогда не рассказывал дважды одно и то же. Но все о душах и мертвецах. Я же говорю, он был немного странный. Хотя при таком отце вообще чудо, что он не свихнулся. И меня не удивляет, что в конце концов жена его бросила, мерзавца эдакого. Поймите, я ни во что не лезу. По мне, так это и впрямь не мое дело, только человек этот был недобрым. Здесь, на лестнице, рано или поздно все становится известно. Знаете, он ее бил. Постоянно слышались крики, полиция не раз приезжала. Нет, я понимаю, муж должен жену поколачивать, чтоб больше уважала, а как же иначе, ведь вокруг одно распутство, и девочки растут уже не такими, как раньше, но этот лупил ее за просто так, понимаете? У бедной женщины была единственная подруга, моложе ее, по имени Висентета, она жила тут на пятом этаже, во второй квартире. Иногда бедняжка пряталась у нее дома от побоев. И рассказывала ей разные вещи…

– Например?

Консьержка с заговорщическим видом изогнула бровь и незаметно осмотрелась по сторонам:

– Мальчик был не от шляпника.

– Хулиан? Вы хотите сказать, что Хулиан не был сыном сеньора Фортуня?

– Так француженка говорила Висентете, не знаю уж, с горя ли или еще почему. Та рассказала мне об этом через много лет, когда они здесь уже не жили.

– А кто же тогда был настоящим отцом Хулиана?

– Француженка ей не сказала. Может, и не знала. Эти иностранки, они такие…

– Думаете, муж ее за это бил?

– Да кто его знает. Ее трижды отвозили в больницу – слышите? – трижды. А этот негодяй трубил на весь белый свет, что она сама виновата, что она пьяница и ударяется обо все подряд в доме, как к бутылке приложится. Но я-то знаю. Он вечно скандалил с соседями. Моего покойного мужа, да будет земля ему пухом, он как-то обвинил в краже в своем магазине, мол, все мурсийцы воры и бродяги, но мы-то, представьте, из Убеды…

– Так вы, наверное, узнали и эту девушку на фотографии, рядом с Хулианом?

Консьержка снова сосредоточилась на снимке.

– Никогда не видала. Очень симпатичная.

– Судя по фотографии, они похожи на жениха и невесту, – предположил я в надежде, что это оживит ей память.

Она протянула мне снимок и покачала головой.

– Я в этих снимках не разбираюсь. Вообще-то у Хулиана, кажись, не было невесты, ну дак если бы и была, он бы мне не сказал. Я ведь не сразу узнала, что моя Исабелита с ним крутила… вы, молодежь, никогда ничего не рассказываете. Это мы, старики, болтаем без умолку.

– А вы помните его друзей, кого-нибудь из тех, кто приходил сюда?

Консьержка пожала плечами:

– Уж столько времени прошло. И потом, знаете, в последние годы Хулиан редко здесь бывал. Он подружился в школе с юношей из хорошей семьи, Алдайя, представьте себе. Сейчас о них уже не говорят, а тогда упомянуть их было все равно что королевскую семью. Куча денег. Я знаю, потому что иногда они присылали за Хулианом машину. Вы бы видели, что за машина! Такая и Франко не снилась. С шофером, вся сверкает. Мой Пако, который в этом разбирался, называл ее «ролсрой», или что-то в этом духе. Так-то вот.

– Вы не запомнили имя этого друга Хулиана?

– Знаете ли, с фамилией Алдайя имена уже не нужны, вы ж понимаете. Помню еще одного мальчика, немного шалый был, звали его Микель. Небось тоже одноклассник. Но что у него за фамилия была и как он выглядел, не скажу.

Казалось, разговор зашел в тупик, и я боялся, что консьержке не захочется его продолжать. Я решил спросить, что подсказывала интуиция:

– Живет ли кто-нибудь сейчас в квартире Фортуня?

– Нет. Старик умер, не оставив завещания, а его жена, насколько я знаю, все еще в Буэнос-Айресе, она даже на похороны не приехала.

– А почему в Буэнос-Айресе?

– Думаю, чтобы быть от него как можно дальше. По правде, я ее не виню. Она все поручила адвокату, очень странному типу. Я его никогда не видела, но моя дочь Исабелита, которая живет на шестом в первой квартире, как раз этажом ниже, говорит, что иногда он, поскольку у него есть ключ, является ночью, часами ходит по квартире, а потом исчезает. Как-то она даже сказала, что слышала стук женских каблуков. Ну, что вы на это скажете?

– Может, это тараканы? – предположил я.

Она посмотрела на меня в полном недоумении. Вне всяких сомнений, тема была для нее слишком серьезной.

– И за все эти годы никто больше в квартиру не входил?

– Крутился здесь один тип весьма зловещей наружности, из этих, что все время улыбаются и хихикают, но в каждом слове подвох. Сказал, что он из криминальной бригады. Хотел осмотреть квартиру.

– Он объяснил зачем?

Консьержка отрицательно покачала головой.

– Вы запомнили, как его зовут?

– Инспектор такой-то. Я даже не поверила, что он полицейский. Что-то тут не так. Видать, какие-то личные счеты. Я отправила его на все четыре стороны, сказала, что у меня нет ключей и, если ему что-то нужно, пусть звонит адвокату. Он ответил, что вернется, но больше я его здесь не видела. Да и слава Богу.

– А вы, случайно, не знаете имени и адреса этого адвоката?

– Это вам следует спросить у управляющего, сеньора Молинса. Его контора здесь, неподалеку, улица Флоридабланка, 28, второй этаж. Скажите ему, что вы от сеньоры Ауроры, то есть от меня.

– Я вам очень благодарен. А скажите, сеньора Аурора, значит, квартира Фортуня пуста?

– Да нет, не пуста, с тех пор, как старик умер, оттуда никто ничего не выносил. Временами из нее пованивает. Небось крысы развелись.

– А можно было бы взглянуть на нее одним глазком? Вдруг мы найдем что-нибудь, указывающее на то, что стало с Хулианом на самом деле…

– Ой, нет, я не могу этого сделать. Вам надо поговорить с сеньором Молинсом, он за все отвечает.

Я обольстительно улыбнулся:

– Но, полагаю, ключи-то у вас. Хоть вы и сказали тому типу… И не говорите мне, что не умираете от любопытства, желая узнать, что там внутри.

Донья Аурора косо на меня посмотрела:

– Вы сам дьявол.

Дверь приотворилась с громким скрипом, словно надгробная плита, и на нас повеяло смрадным, спертым воздухом. Я толкнул ее, пробуждая ото сна коридор, погруженный в непроницаемый мрак. Пахло гнилью и сыростью. В грязных углах с потолка свисала паутина, похожая на седые пряди волос. Разбитую плитку, которой был выложен пол, покрывало что-то, напоминавшее ковер из пепла. Я заметил нечеткие следы, что вели в глубь квартиры.

– Матерь Божья, – пробормотала консьержка, – да здесь дерьма больше, чем в курятнике.

– Если хотите, я пойду один, – предложил я.

– Как же, так я вас одного туда и пустила. Идите, а уж я за вами.

Закрыв за собой дверь, мы на какую-то секунду, пока глаза не привыкли к темноте, замерли у порога. За моей спиной слышалось нервное дыхание женщины, и до меня долетал резкий запах ее пота. Я чувствовал себя расхитителем гробниц, чья душа отравлена алчностью и нетерпением.

– Стойте, что это за звук? – взволнованно спросила моя спутница.

В сумерках послышалось хлопанье крыльев: кого-то явно вспугнуло наше появление. Мне показалось, что в конце коридора мечется какое-то светлое пятно.

– Голуби, – догадался я. – Наверное, они залетели через разбитое стекло и свили здесь гнездо.

– Терпеть не могу этих гнусных птиц, – сказала консьержка. – Они только и делают, что срут.

– Зато, донья Аурора, они нападают, только когда голодны.

Мы сделали еще несколько шагов, дошли до конца коридора и оказались в столовой, которая выходила на балкон. Посередине был полуразвалившийся стол, покрытый ветхой скатертью, напоминавшей саван. В почетном карауле у этого гроба стояли четыре стула и два запыленных буфета, в которых хранилась посуда, коллекция ваз и чайный сервиз. В углу стояло старое пианино, некогда принадлежавшее матери Каракса. Крышка была поднята, клавиатура почернела, а щели между клавишами были едва видны под слоем пыли. Напротив балкона белело кресло с истертыми подлокотниками. Рядом с ним пристроился кофейный столик, на котором лежали очки и Библия в выцветшем кожаном переплете с золотым тиснением – из тех, что дарят к первому причастию. Книга была заложена на какой-то странице алой ленточкой.

– В этом кресле старика нашли мертвым. Врач говорит, он сидел тут мертвый два дня. Грустно вот так умереть, в одиночестве, как собака. Знаете, хоть он такое и заслужил, а мне его жалко.

Я приблизился к креслу, ставшему для Фортуня смертным одром. Рядом с Библией лежала небольшая коробочка с черно-белыми фотографиями, старыми портретами, снятыми в студии. Я встал на колени, чтобы рассмотреть их, не решаясь к ним прикоснуться. Я подумал, что оскверняю память несчастного, однако любопытство взяло верх. На первом снимке была молодая пара с ребенком лет четырех. Я узнал его по глазам.

– Вот видите, это сеньор Фортунь в молодости, а это она…

– У Хулиана были братья или сестры?

Консьержка, вздохнув, пожала плечами:

– Судачили, будто из-за побоев у нее случился выкидыш, но я не знаю, так ли это. Люди любят чесать языками, уж это правда. Однажды Хулиан рассказал соседским детишкам, что у него якобы есть сестра, которую один он может видеть, что она появляется из зеркал, сама словно бы соткана из пара и живет с самим Сатаной во дворце на дне озера. Бедняжка Исабелита целый месяц мучилась ночными кошмарами. Временами этот мальчишка был как помешанный.

Я заглянул на кухню. Стекло маленького окошка, выходившего во внутренний дворик, было разбито, с улицы доносилось нервное и враждебное хлопанье голубиных крыльев.

– Во всех квартирах расположение комнат одинаковое? – спросил я.

– В тех, что под номером два и выходят на улицу, – да. Но так как это мансарда, здесь все немного по-другому, – объяснила консьержка. – У кухни и чулана есть слуховые оконца. Вдоль по коридору – три комнаты, в конце – ванная. Довольно удобно, похожая квартира у моей Исабелиты, правда, теперь здесь как в могиле.

– А вы знаете, какую комнату занимал Хулиан?

– Первая дверь – спальня, вторая ведет в самую маленькую комнату. Скорее всего это она и есть.

Я углубился в коридор. Краска лоскутами свисала со стен. Дверь в ванную была приоткрыта. Из зеркала на меня смотрело лицо. Оно могло быть моим – или той сестры Хулиана, что жила в зеркалах. Я попытался открыть вторую дверь.

– Она заперта на ключ, – сказал я.

Женщина удивленно посмотрела на меня:

– Но в дверях нет замков.

– В этой есть.

– Наверное, его врезал старик, потому что в других квартирах…

На пыльном полу я обнаружил цепочку следов, которые вели к запертой двери.

– Кто-то входил в комнату, – сказал я. – Совсем недавно.

– Не пугайте меня! – вскинулась консьержка.

Я подошел к другой двери. Замка не было. Я толкнул ее, и она с ржавым скрипом легко отворилась. В центре стояла полуразвалившаяся кровать с балдахином, желтые простыни напоминали саван. В изголовье висело распятие. На комоде – небольшое зеркальце, тазик для умывания, кувшин. Рядом стул. У стены стоял шкаф с приоткрытыми дверцами. Я обогнул кровать и оказался у ночного столика, накрытого стеклом, под которым можно было разглядеть старые фотографии, извещения о похоронах и лотерейные билеты. На столике стояла музыкальная шкатулка из резного дерева, рядом лежали карманные часы, на которых навсегда застыло время – пять двадцать. Я попытался завести шкатулку, но после шести нот мелодия захлебнулась. В ящике ночного столика я обнаружил пустой футляр для очков, щипчики для ногтей, обтянутый кожей флакон и медальон с изображением Богоматери Лурдской.

– Где-то должен быть ключ от той комнаты, – сказал я.

– Наверное, он у управляющего. Нам бы поскорее уйти отсюда…

Мой взгляд наткнулся на музыкальную шкатулку. Я открыл крышку: внутри, блокируя механизм, лежал золотистый ключ. Я вынул его, и шкатулка снова заиграла. Я узнал мелодию Равеля.

– Думаю, это тот самый ключ, – улыбнулся я консьержке.

– Послушайте, если дверь заперта, то явно неспроста. Хотя бы из уважения к памяти умершего…

– Донья Аурора, если хотите, можете подождать меня в привратницкой.

– Вы сам дьявол и есть. Ладно, идите открывайте.

16

Вставляя ключ в замок, я ощутил на своих пальцах легкое дуновение холодного воздуха из отверстия в замочной скважине. На двери в бывшую комнату своего сына сеньор Фортунь установил огромный засов, почти в три раза больше щеколды на входной двери. Донья Аурора наблюдала за мной с некоторой опаской, словно я собирался открыть ящик Пандоры.

– У этой комнаты окна выходят на улицу? – спросил я.

Консьержка отрицательно покачала головой:

– Здесь есть крохотное окошко, выходящее на чердак.

Я медленно открыл дверь. Комната казалась глубоким колодцем, наполненным темнотой. Тусклый свет за нашими спинами едва мог справиться с непроницаемым мраком, простиравшимся перед нами. Окно, выходившее во внутренний двор, было заклеено пожелтевшими от времени газетами. Я сорвал несколько листков, и узкий луч мутного уличного света пронзил густую тьму.

– Господи Иисусе… – прошептала консьержка.

Комната была заполнена распятиями, десятками распятий. Они свешивались на концах шнурков с потолка, покачиваясь от потока воздуха, они были прибиты к стенам. Распятия были везде: в каждом углу, вырезанные ножом на деревянной мебели, нацарапанные на плитках пола, нарисованные красной краской на зеркалах. На покрытом густой пылью полу виднелись следы, идущие от самого порога вокруг старой кровати с голым пружинным матрацем, от которой остался лишь остов из проволоки и трухлявого дерева. В другом углу у окна стоял закрытый секретер, увенчанный тремя металлическими распятиями. Я осторожно открыл его. В щелях деревянной шторки не было пыли, и я предположил, что его совсем недавно открывали. Внутри я насчитал шесть ящиков, замки были взломаны. Один за другим я внимательно осмотрел их. Пусто.

Присев на корточки у секретера, я пальцами провел по глубоким царапинам на дереве. Я пытался представить себе руки Хулиана, вырезающего эти иероглифы, значение которых, известное только ему одному, затерялось где-то во времени. В глубине секретера я нашел стопку тетрадей и стакан с карандашами и ручками. Взяв одну тетрадь, я мельком пролистал ее. Какие-то рисунки, слова, математические примеры, обрывочные фразы, цитаты из книг, незаконченные стихи… Все тетради казались одинаковыми. Некоторые рисунки повторялись страница за страницей, обретая новые штрихи и оттенки. Мое внимание привлекла фигура человека, который словно состоял из языков пламени. Другое изображение представляло собой то ли ангела, то ли змею, обвившую крест. И в каждой тетради я находил множество набросков, в которых угадывался силуэт огромного дома, странного, украшенного башнями и готическими сводами. Штрихи и линии были четкими и уверенными, молодой Каракс обладал недюжинным талантом рисовальщика, но все рисунки так и остались эскизами.

Я уже собирался положить последнюю тетрадь на место, как вдруг что-то выскользнуло из нее и упало мне под ноги. Это была фотография той самой девушки с полуобгоревшей картинки. Девушка была запечатлена в великолепном саду, а сквозь кроны деревьев проступали очертания дома, наброски которого я только что видел в тетрадях Каракса. Я сразу узнал его: это был особняк «Эль Фраре Бланк» на проспекте Тибидабо. На оборотной стороне фотографии от руки было написано:

Любящая тебя,

Пенелопа

Я спрятал ее в карман, закрыл секретер и улыбнулся консьержке.

– Уже посмотрели? – спросила она, торопясь поскорее уйти из этого странного места.

– В общем, да, – сказал я. – Вы говорили, что некоторое время спустя после отъезда Хулиана в Париж на его имя пришло письмо, но сеньор Фортунь велел вам его выбросить…

Консьержка мгновение колебалась, но потом утвердительно кивнула:

– То письмо я спрятала в ящик комода в гостиной, на случай если француженка когда-нибудь вернется. Оно все еще должно быть там.

Мы подошли к комоду и открыли верхний ящик. Конверт цвета охры лежал в груде остановившихся часов, потерянных пуговиц и монет, вышедших из обращения лет двадцать назад. Взяв конверт, я внимательно осмотрел его.

– Вы читали письмо?

– Да за кого вы меня принимаете?

– Не обижайтесь, это было бы естественно, принимая во внимание данные обстоятельства. Ведь вы думали, что бедняга Хулиан умер…

Пожав плечами, консьержка, не глядя на меня, пошла к двери. Воспользовавшись моментом, я спрятал конверт в карман пиджака и закрыл ящик.

– Послушайте, вы только не подумайте ничего плохого… – сказала, остановившись, привратница.

– Да нет, ну что вы. О чем там говорилось?

– Письмо было о любви. Почти как в радиосериалах, но только намного печальнее, это точно. Похоже, что все в нем – правда. Я чуть не расплакалась, когда читала его.

– У вас такое доброе сердце, донья Аурора.

– А вы сущий дьявол.

В тот же вечер, простившись с доньей Ауророй и пообещав регулярно сообщать ей все, что мне удастся разузнать о Хулиане Караксе, я направился к управляющему домом. Сеньор Молинс, знававший когда-то и лучшие времена, прозябал теперь в пыльном кабинете, погребенном в полуподвале на улице Флоридабланка. Молинс был тучен и улыбчив, он крепко сжимал в зубах недокуренную сигару, которая, казалось, приросла к его усам. Было невозможно определить, спит он или бодрствует, так как дышал он со свистом, похожим на храп. У него были жирные, прилизанные на лбу волосы и плутоватые маленькие глазки. Сеньор Молинс был одет в костюм, за который ему не дали бы и десяти песет на рынке Лос Энкантес, но его жалкий вид с лихвой компенсировал кричащий галстук гавайской расцветки. Судя по обстановке, его контора теперь годилась лишь на то, чтобы управлять мышами в катакомбах Барселоны времен Реставрации.

– У нас тут небольшой ремонт, – пояснил Молинс извиняющимся тоном.

Чтобы сойти за своего, я пару раз будто невзначай обронил имя доньи Ауроры, намекая на то, что наши семьи много лет дружат домами.

– Да, в юности она многим вскружила голову, – с мечтательным видом начал Молинс. – С годами она располнела, впрочем, и я уже не тот, что прежде. В вашем возрасте я был настоящий Адонис. Девушки на коленях умоляли, чтобы я проявил к ним благосклонность, а то и ребенка сделал. Нынешний-то двадцатый век – дерьмо. Так чем могу быть вам полезен, молодой человек?

Я рассказал ему более или менее достоверную историю о своем предполагаемом дальнем родстве с семьей Фортунь, и уже спустя несколько минут пустой болтовни Молинс, покопавшись в своих архивах, нашел мне адрес адвоката, занимавшегося делами Софи Каракс, матери Хулиана.

– Так… Хосе Мария Рекехо, улица Леона XIII, 59. Правда, всю корреспонденцию мы каждые полгода отсылаем до востребования на центральный почтамт на Виа Лаетана.

– Вы знакомы с сеньором Рекехо?

– Кажется, говорил раза два по телефону с его секретаршей. Вообще-то все дела с ним я веду по переписке, и занимается этим моя секретарша, она сейчас в парикмахерской. У нынешних адвокатов нет времени ни на что, они не те, что были раньше, во времена моей молодости. В этой профессии уже не осталось истинно благородных людей.

Оказалось, что и заслуживающих доверия адресов нынче тоже не осталось. Мне было достаточно бросить взгляд на карту города на столе управляющего, чтобы мои сомнения подтвердились: адреса, по которому якобы находилась контора адвоката Рекехо, не существовало. Я так и сказал сеньору Молинсу, но тот воспринял эту новость как анекдот.

– Да бросьте! – сказал он, смеясь. – Что я вам говорил?! Одни проходимцы.

Управляющий от смеха согнулся в своем кресле и снова громко всхрапнул.

– У вас есть номер этого почтового ящика?

– Тут в картотеке записано 2837, хотя я никогда не могу разобрать цифры, нацарапанные моей секретаршей, ну вы же понимаете, эти женщины не способны к математике, они годятся только на…

– Могу я взглянуть на карточку?

– Разумеется, смотрите.

Он протянул мне листок. Цифры вполне можно было разобрать. Номер почтового ящика до востребования был указан как 2321. Я в ужасе представил себе, как же должна вестись бухгалтерия в этой конторе.

– Вы часто общались с сеньором Фортунем, пока он был жив? – спросил я Молинса.

– Ну, постольку-поскольку. Суровый был тип. Помню, когда я узнал, что француженка от него сбежала, я пригласил его пойти вместе с моими приятелями поразвлечься с девочками в одном шикарном заведении, здесь, рядом с Ла Палома. Ну, чтобы немного его подбодрить, понимаете? Ничего более. И представляете, с того дня он больше ни словом со мной не перемолвился, даже на улице здороваться перестал, словно мы и не знакомы вовсе. Как вам такое?

– Просто слов нет. Ну а что еще вы можете рассказать мне о семье Фортунь? Вы их хорошо помните?

– То были совсем другие времена, – пробормотал Молинс, и в его голосе послышались ностальгические нотки. – Я ведь знал и старого Фортуня, основавшего мастерскую. Ну а о сыне что я могу сказать…Вот его жена была страх как хороша. Какая женщина! И порядочная, да, несмотря на все слухи и сплетни, что о ней ходили.

– Например, о том, что Хулиан не был законным сыном Фортуня?

– А вы-то сами откуда об этом знаете?

– Как я уже сказал, я их родственник. Про это всем известно.

– Всем не всем, а доказательств тому нет.

– И все же люди говорят…

– Да людям лишь бы кудахтать. Нет, человек произошел не от обезьяны, он произошел от курицы.

– Так что же все-таки об этом говорили?

– Не желаете пропустить стаканчик? Отличнейший ром, из Игуалады, но опьяняет, как карибский…

– Пожалуй, нет, благодарю, но я составлю вам компанию. И я с удовольствием послушаю ваш рассказ…

Антони Фортунь, которого все называли шляпником, познакомился с Софи Каракс в 1899 году возле собора Барселоны, где он только что дал обет святому Евстафию, который среди великого множества святых славился невзыскательностью и особым усердием в помощи в делах сердечных. Антони Фортуню уже исполнилось тридцать, но он все еще был холост и страстно мечтал жениться, причем немедленно. Софи, молодая француженка, жила тогда в пансионе для девиц и давала частные уроки фортепьяно и сольфеджио отпрыскам знатных семей Барселоны. У нее не было ни семьи, ни имущества, ничего, кроме молодости и музыкального образования, которое ей дал отец, пианист из театра в Ниме, прежде чем скончался от туберкулеза в 1886 году. Антони же, напротив, был на пути к процветанию. Незадолго до того он унаследовал дело своего отца – известную шляпную мастерскую на Сан-Антонио, где и научился ремеслу, которому мечтал когда-нибудь обучить сына. Софи Каракс казалась ему хрупкой, красивой, юной, покладистой и весьма способной к деторождению. Святой Евстафий не обманул ожиданий Фортуня: после четырех месяцев настойчивых ухаживаний Софи приняла его предложение. Сеньор Молинс, друг деда Фортуня, предупреждал Антони, что он женится неизвестно на ком, что хотя Софи и кажется хорошей девушкой, этот брак слишком ей выгоден и лучше подождать хотя бы год…Но Антони лишь отвечал, что уже достаточно знает о своей будущей жене, а все остальное его не волнует. Они поженились в часовне Пино и провели свой трехдневный медовый месяц на курорте Монгат. Утром накануне отъезда шляпник пришел к сеньору Молинсу и, настаивая на том, чтобы это осталось строго между ними, попросил посвятить его в тайны супружеской опочивальни. Тот, саркастически усмехнувшись, предложил Фортуню расспросить обо всем таком саму новобрачную. Молодожены вернулись в Барселону, не проведя на курорте и двух дней. Соседи говорили, что Софи плакала, поднимаясь по лестнице. Висентета через несколько лет решилась поведать, что, по рассказам Софи, шляпник к ней и пальцем не притронулся, а когда она сама проявила инициативу и хотела соблазнить его, Фортунь стал обзывать ее проституткой, крича, что ему отвратительны все те непристойности, которые она ему предлагает. Через шесть месяцев Софи объявила мужу, что ждет ребенка. От другого мужчины.

Антони Фортунь, много раз видевший, как его отец избивает мать, в данных обстоятельствах сделал то же самое, ибо счел такое поведение наиболее уместным. Он остановился только тогда, когда понял, что еще один удар просто убьет Софи. Но даже полумертвая от побоев, Софи отказалась назвать имя отца ребенка. Антони Фортунь, руководствуясь одному ему понятной логикой, решил, что речь идет не о ком ином, как о дьяволе, ведь ребенок был плодом греха, а грех, как известно, имеет только одного отца: сатану. Таким образом, убежденный, что в стенах его дома и в чреве его жены поселился грех, шляпник, как одержимый, принялся везде развешивать кресты и распятия: на стенах, на дверях комнат, даже на потолке. Когда Софи увидела, как муж завешивает крестами спальню, куда он сам ее выселил, она ужасно перепугалась и со слезами на глазах спросила, не сошел ли он с ума. Фортунь, ослепленный яростью, обернулся и дал ей пощечину. «Ты такая же шлюха, как и все!» – кричал он, пинками выгоняя супругу на лестничную площадку, предварительно исполосовав до полусмерти ремнем. На следующий день, когда Антони открыл входную дверь, чтобы спуститься вниз, в мастерскую, Софи вся в крови лежала у порога, дрожа от холода. Врачам так и не удалось вылечить многочисленные переломы правой руки. Софи Каракс больше никогда не садилась за пианино. У нее родился мальчик, и она назвала его Хулианом в память о своем отце, Жюльене Караксе, которого потеряла слишком рано, – впрочем, как и все в своей жизни. Фортунь хотел было выгнать ее из дома, но решил, что скандал не слишком благоприятно отразится на его бизнесе. Никто не станет покупать шляпы у человека с репутацией рогоносца. Это было бы нелепо. Софи переехала в холодную темную спальню в задней части дома, где и родила сына с помощью двух соседок по лестничной площадке. Антони не появлялся дома три дня. Когда он наконец пришел, Софи объявила ему: «Это сын, которого тебе дал Господь. Если хочешь кого-то наказать, наказывай меня, но не это невинное создание. Ребенку нужны дом и отец. Мои грехи не имеют к нему никакого отношения. Умоляю, сжалься над нами».

Первые месяцы были для обоих самыми трудными. Антони Фортунь решил унизить жену, превратив ее в служанку. Они уже не делили ни стол, ни постель и не говорили друг другу ни слова, за исключением случаев, когда возникала необходимость уладить какие-то хозяйственные дела. Раз в месяц, обычно в полнолуние, Антони на рассвете являлся в спальню супруги и молча набрасывался на свою жену со страстью, но без достаточной сноровки. Пользуясь этими редкими и напоминавшими насилие моментами близости, Софи пыталась наладить отношения с мужем, шепча ему на ухо слова любви и одаряя умелыми ласками. Однако шляпник не был падок на подобные глупости, и все волнения страсти испарялись у него за считанные минуты, если не секунды. Сколько он ни задирал на ней ночную рубашку, его атаки ожидаемых плодов не принесли: Софи больше не беременела. Со временем шляпник перестал наведываться в спальню к своей жене и приобрел привычку читать до рассвета Священное Писание, стремясь найти в нем утешение и унять бушующую в душе бурю.

С помощью Евангелия шляпник пытался разбудить в своем сердце любовь к этому мальчику с серьезным проницательным взглядом, обожавшему надо всем подшучивать и всюду видевшему привидения. Но несмотря на все свои старания, Фортунь не находил в маленьком Хулиане ни одной своей черты и не считал его родным сыном. Самого же Хулиана, казалось, не слишком интересовали ни уроки катехизиса, ни производство шляп. На Рождество он забавлялся тем, что по-своему переставлял фигурки в рождественских яслях и разыгрывал невероятные сцены, как три волхва похищали младенца Иисуса с весьма непристойными целями. Вскоре он увлекся рисованием, изображая ангелов с волчьими зубами, и выдумывал странные истории о призраках в плащах, появляющихся из стен и пожирающих мысли спящих людей. Со временем шляпник потерял всякую надежду направить этого мальчика на путь истинный. Хулиан не был одним из Фортуней и не смог им стать. Ему было скучно в школе, и он возвращался домой с тетрадями, полными изображений чудовищных существ, крылатых змей и оживших домов, которые передвигались, поглощая неосмотрительных прохожих. Уже тогда было ясно, что фантастический мир привлекает Хулиана намного сильнее, чем окружавшая его обыденная реальность. Из всех разочарований, которыми так щедро наградила его жизнь, ничто не ранило Антони Фортуня сильнее, чем этот ребенок, которого послал ему дьявол, чтобы вдоволь поиздеваться над ним.

В десять лет Хулиан объявил, что хочет стать художником, как Веласкес, так как мечтает создать шедевры, которые великий мастер не смог написать за всю свою жизнь, посвящая себя пустому, но вынужденному рисованию портретов слабоумных членов королевской семьи. Вдобавок, то ли для того, чтобы скрасить одиночество, то ли в память об отце, Софи вздумала давать Хулиану уроки фортепьяно. Мальчик обожал музыку, живопись и прочие материи, начисто лишенные какой-либо выгоды с точки зрения сильной половины человечества. Хулиан очень быстро освоил начатки гармонии и решил, что сам будет сочинять музыку, а не следовать партитурам из учебников сольфеджио, что явно не было в порядке вещей. В то время Антони Фортунь еще полагал, что причина умственной неполноценности мальчика лежит в неправильном питании, поскольку из-за кулинарных пристрастий матери в его рационе было слишком много французских блюд. Всем известно, говорил он, что избыток сливочного масла приводит к моральному упадку и снижению восприимчивости. Отныне и впредь он навсегда запретил Софи использовать этот продукт в приготовлении пищи. Но результаты подобных ограничений оказались далеки от ожидаемых.

В двенадцать лет Хулиан постепенно утратил свой прежний лихорадочный интерес к живописи и Веласкесу, однако все проснувшиеся вновь надежды Фортуня оказались напрасными. Мечты Хулиана о Прадо сменились другим, еще более пагубным, увлечением. Он обнаружил библиотеку на улице Кармен и использовал каждую минуту, свободную от работы в шляпной мастерской, чтобы приходить в это святилище книг и жадно проглатывать романы, стихи и труды по истории. За день до того, как ему исполнилось тринадцать, Хулиан заявил, что хочет стать каким-то Робертом Луисом Стивенсоном – по всему видно, иностранцем. Пусть радуется, заявил в ответ Фортунь, если его возьмут хотя бы в каменотесы. Именно тогда он окончательно убедился, что его сын – болван.

Часто по ночам, тщетно пытаясь заснуть, Фортунь в ярости ворочался в постели, размышляя над тем, как рушатся его надежды. В глубине души он любит этого мальчика, признавался он себе. И хотя она этого не заслуживает, любит и эту дамочку, что предала его в первый же день их совместной жизни. Он любит их всем сердцем, но по-своему, правильной любовью. Он просил Бога только об одном: указать ему верный путь, чтобы все трое были счастливы, и желательно, чтобы это счастье было таким, как понимал его он, Антони Фортунь. Он молил Всевышнего подать ему какой-нибудь знак, сигнал, хоть намек на его присутствие, но Господь в своей безграничной мудрости, а может, просто утомленный бесконечными просьбами стольких страдающих душ, продолжал безмолвствовать. Пока Антони Фортунь терзался угрызениями совести и досадой, в соседней комнате медленно угасала Софи, наблюдая, как ее собственная жизнь тонет в потоке обмана, одиночества и вины. Она не любила мужчину, которому служила, но чувствовала, что принадлежит ему, и возможность бросить Фортуня и уехать куда-нибудь вместе с сыном казалась ей немыслимой. Она с горечью вспоминала о настоящем отце Хулиана и со временем научилась ненавидеть его и презирать все, что он собой воплощал, хотя это было именно то, чего она так страстно желала. Отсутствие разговоров супружеская чета Фортунь с избытком компенсировала скандалами. Оскорбления и взаимные упреки летали в воздухе как кинжалы, задевая любого, кто вставал на их пути, то есть чаще всего Хулиана. Шляпник никак не мог потом вспомнить, за что на этот раз избил жену. Он помнил только ощущение злобы и обжигающего стыда. Фортунь каждый раз клялся себе, что подобное впредь не повторится и что, если будет нужно, он сам сдастся властям, чтобы они заключили его под стражу.

Антони Фортунь верил, что с Божьей помощью сможет стать лучше, чем его собственный отец. Но рано или поздно его кулаки вновь обрушивались на Софи, и со временем Фортунь принял как нечто непреложное эту данность: раз она не может вполне принадлежать ему как супруга, он будет владеть ею, как палач своей жертвой. Так семья Фортунь прожила долгие годы, заставив замолчать собственные сердца и души, пока наконец от продолжительного безмолвия они не позабыли все слова, выражающие истинные чувства, и не превратились в чужаков, живущих под одной крышей, – с ними случилось то, что случается во многих семьях, населяющих этот огромный город.

Было уже почти три часа, когда я вернулся в лавку. Войдя, я поймал на себе полный сарказма взгляд Фермина, устремленный с высоты приставной лестницы, на которой он стоял, наводя блеск на собрание «Национальных эпизодов» славного дона Бенито.

– Да я просто не верю своим глазам! А мы-то уж думали, вы отправились в Америку на поиски лучшей жизни.

– Я задержался по дороге. А где отец?

– Раз уж вы не явились вовремя, он сам отправился разносить оставшиеся заказы. Он поручил передать вам, что сегодня вечером едет в Тиану оценивать частное собрание книг одной вдовы. Ваш отец из тех, кто сражает таких клиентов наповал без единого слова. Он сказал, чтобы вы его не ждали и сами закрыли лавку.

– Он сердится?

Фермин покачал головой, спускаясь с лестницы с кошачьей ловкостью:

– Разумеется, нет. Ваш отец просто святой. Кроме того, он был очень доволен, узнав, что вы обзавелись невестой.

– Что?

Фермин подмигнул мне, облизнувшись:

– Ну и плут же вы, так долго скрывали. И ведь что за девушка, слушайте, один ее взгляд способен парализовать уличное движение! И вся такая утонченная, воспитанная. Сразу видно, ходила в хорошую школу, хотя во взгляде есть что-то порочное… Знаете, если бы мое сердце не было похищено Бернардой… Да ведь я вам еще не рассказал о нашем ужине…Вы только послушайте, искры летели, искры… Будто в ночь Святого Хуана…

– Фермин, – оборвал его я. – О чем, черт возьми, вы тут говорите?

– О вашей невесте.

– Нет у меня никакой невесты, Фермин!

– Ладно, сейчас вы, молодежь, называете это по-другому, «герлфренд» или там…

– Фермин, можно еще раз и сначала? О чем вы?

Фермин Ромеро де Торрес озадаченно посмотрел на меня, продолжая жестикулировать на сицилийский манер сложенными щепотью пальцами руки.

– Так вот. Сегодня вечером, час или полтора назад, к нам в лавку зашла юная особа и спросила вас. Ваш отец и ваш покорный слуга, мы оба при том присутствовали, и, отбросив все сомнения, я вас могу заверить, что девушка совсем не была похожа на привидение. Я могу вам описать даже ее запах: вроде лаванды, только более сладкий. Ну просто как свежеиспеченная сдобная булочка.

– Так, значит, это булочка вам сказала, что она моя невеста?

– Ну, прямо не сказала, но улыбнулась как-то между прочим, словом, вы меня понимаете, и сказала, что ждет вас в пятницу вечером. Нам с вашим отцом все это показалось очевидным как дважды два.

– Беа… – прошептал я.

– Эрго: она существует! – обрадовался Фермин.

– Да, но она не моя невеста.

– Тогда не понимаю, чего вы ждете.

– Она – сестра Томаса Агилара.

– Вашего друга-изобретателя?

Я кивнул.

– Тем более. Да будь она хоть сестра Хиля Роблеса, девушка – просто прелесть. Я бы на вашем месте не терялся.

– У Беа есть жених, младший лейтенант. Он сейчас на действительной службе.

Фермин с раздражением вздохнул:

– Значит, вот как, и тут эта армия, язва на теле общества, племенной редут обезьяньего братства. Тем лучше, потому что так вы сможете с чистой совестью наградить его орденом рогоносца.

– Да вы бредите, Фермин! Беа выйдет за него, когда он вернется.

Фермин хитро улыбнулся:

– Ну, это еще как посмотреть. Мне почему-то кажется, что она за него не выйдет.

– Вы-то откуда знаете?

– О женщинах и других мирских делах я знаю поболе вашего, уж вы поверьте. Как учит доктор Фрейд, женщина всегда желает прямо противоположное тому, о чем думает или говорит, и это, если хорошенько подумать, не так уж и страшно, ведь мужчина, как говорит Перогрульо, напротив, подчиняется только голосу плоти или желудка.

– Не морочьте мне голову вашими сентенциями, Фермин. Если хотите что-то сказать, говорите прямо и покороче.

– Ладно, подвожу итог всему вышесказанному: девочка выглядела вовсе не так, словно собирается выйти за этого вашего героя.

– Да что вы? И как же она выглядела?

Фермин пододвинулся ко мне с заговорщицким видом.

– Похоже, в ней есть нездоровое любопытство, – заключил он, загадочно поднимая бровь. – И заметьте, я говорю это как комплимент.

Фермин, как всегда, попал в самую точку. Побежденный, я попытался перебросить мяч на его сторону.

– Кстати, о нездоровом любопытстве, расскажите-ка мне о Бернарде. Удалось вам сорвать поцелуй?

– Обижаете, Даниель! Хочу напомнить: вы говорите с профессиональным соблазнителем, а что до поцелуев, так это оставим любителям и новичкам. Настоящую женщину нужно завоевывать постепенно. Это вопрос чистой психологии, как красивый финал в корриде.

– Значит, она оставила вас с носом.

– Фермина Ромеро де Торреса не оставит с носом даже сам Пиноккио. Дело в том, что мужчина, если вернуться к доктору Фрейду и выразиться фигурально, нагревается как лампочка: включили – докрасна, выключили – снова остыла. Женщина же, и это доказано наукой, нагревается как утюг, понимаете? На медленном огне, постепенно, как хорошая эскуделья. Но уж если нагрелась как следует, этот жар никто не остудит. Как домны Бискайи.

Термодинамические теории Фермина заставили меня призадуматься.

– Так вот что вы делаете с Бернардой? – спросил я его. – Нагреваете, как утюг на огне?

Фермин подмигнул.

– Эта женщина – как вулкан на грани извержения, она полна кипящей, как магма, страсти, но с сердцем святой, – сказал он, проводя языком по губам. – А чтобы провести еще одну параллель, скажу: она напоминает мне мою мулаточку из Гаваны, истово верующую сантеру. Но в глубине души я рыцарь, так что ситуацией не воспользовался и довольствовался целомудренным поцелуем в щечку. Видите ли, я никогда не тороплюсь. Всего лучшего на свете приходится ждать. Есть тут некоторые желторотые, уверенные, что если они положили руку женщине на задницу и она не возразила, то и дело в шляпе. Жалкие дилетанты. Сердце женщины – как лабиринт изысканных ощущений, бросающий вызов примитивному разуму прохвоста-мужчины. Если вы действительно желаете обладать женщиной, вы должны думать как она и в первую очередь стараться покорить ее душу. Ну а все остальное, эта мягкая сладкая оболочка, лишающая нас рассудка и добродетели, приложится само собой.

Я встретил финал его речи торжественными аплодисментами:

– Да вы поэт, Фермин!

– Что вы, я сторонник Ортеги, и ко всему большой прагматик, потому что поэзия лжет, хотя и весьма красиво, а то, что говорю я, – чистая правда, простая как апельсин. Как говорил маэстро, покажите мне донжуана, я поскребу его хорошенько, и перед нами окажется педик. То, о чем веду речь я, – это постоянное, непреходящее. Беру вас в свидетели, что сделаю из Бернарды женщину если не достойную – этого ей и так не занимать, – то, во всяком случае, счастливую.

Я улыбнулся и кивнул. Его энтузиазм был заразителен, а аргументы и слог неоспоримы.

– Берегите ее, Фермин. У Бернарды такое доброе сердце, и она уже пережила столько разочарований.

– Вы думаете, я не знаю? Да у нее все на лбу написано, как печать совета попечителей военных вдов. Это говорю вам я, а у меня солидный опыт собственных неприятностей. Эту женщину я осчастливлю, даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни.

– Даете слово?

Он протянул мне руку с достоинством рыцаря ордена тамплиеров, и я крепко ее пожал.

– Слово Фермина Ромеро де Торреса.

* * *

После обеда время в лавке тянулось бесконечно, покупателей не было, заглянула только парочка праздношатающихся прохожих. Видя такое дело, я сказал Фермину, что остаток дня он может быть свободен.

– Зайдите за Бернардой и сводите ее в кино или просто прогуляйтесь под руку по Пуэртаферриса, поглазейте на витрины, она это обожает.

Фермин, поймав меня на слове, бросился прихорашиваться в подсобку, где у него всегда хранились сменный комплект белья, несколько флаконов одеколона и прочих косметических средств в несессере, способном вызвать зависть самой доньи Кончи Пикер. Вышел он оттуда вылитым героем-любовником из какого-нибудь фильма, только вот мяса на костях у него было килограммов на тридцать меньше. Он облачился в старый костюм моего отца и фетровую шляпу на несколько размеров больше его головы. Эту проблему он с успехом решил, подложив под тулью несколько скомканных газетных листов.

– Кстати, Фермин, пока вы не ушли… Я хотел попросить вас об одном одолжении.

– Считайте, что все уже сделано. Ваше дело приказать, мое – повиноваться.

– Только это между нами, договорились? Отцу ни слова.

Фермин улыбнулся от уха до уха:

– Ну и плутишка! Наверняка это связано с той потрясающей девицей, угадал?

– Нет, речь идет об одном очень важном и запутанном расследовании. Как раз по вашей части.

– Я и в девушках тоже понимаю. Я это на тот случай, если вам нужен практический совет или что-нибудь в этом роде, ну, вы понимаете. Можете на меня положиться, в этом деле я как врач, кроме шуток.

– Буду иметь в виду. Но сейчас мне нужно узнать, кому принадлежит абонентский ящик на центральном почтамте на Виа Лаетана. Номер 2321. И, если возможно, кто забирает оттуда корреспонденцию. Сможете выяснить?

Фермин ручкой записал номер под носком на лодыжке.

– Как нечего делать. В этом мире нет такого государственного учреждения, которое сумело бы сохранить свои тайны от меня. Дайте мне несколько дней, и я представлю вам полный отчет.

– И помните о нашем уговоре: моему отцу ни слова.

– Будьте спокойны. Я в таких делах как сфинкс Хеопса.

– Я вам очень признателен. А сейчас идите уже и хорошенько повеселитесь.

Я по-военному отдал ему честь, и он, лихо развернувшись, вышел из лавки с удалью петуха, направляющегося в свой курятник. Не прошло и пяти минут после его ухода, как звякнул колокольчик на входной двери. Я оторвал взгляд от колонок цифр: в лавку вошел какой-то человек в сером плаще и фетровой шляпе. У него были тонкие усики и стеклянно-голубые глаза, лицо расплылось в фальшиво-натянутой улыбке коммивояжера. Я пожалел, что нет Фермина, так как он одной левой умел отделываться от этих странствующих торговцев, пахнущих камфарой и пылью, время от времени забредающих к нам на огонек. Посетитель, снова одарив меня приторной улыбочкой, взял первый попавшийся том из стопки книг, лежавших на прилавке у входа. Все в этом странном человеке дышало нескрываемым презрением к тому, что его окружало. Уж ты-то не продашь мне ни булавки, подумал я.

– Сколько букв, а? – сказал он.

– Это книга. В книгах обычно бывает очень много букв. Чем могу быть вам полезен, сеньор?

Человек вернул книгу на место, рассеянно качая головой и явно игнорируя мой вопрос.

– Вот я и говорю. Читают те, у кого много времени и кому нечего делать. Например, женщины. Кто работает, тому не до сказок. Вкалывать надо. Как по-вашему?

– У каждого свое мнение. Ищете что-то из книг?

– Это не мнение, это факт. Люди не хотят работать – вот что сегодня происходит в этой стране. Слишком много бездельников, вам так не кажется?

– Не знаю, сеньор. Возможно. Здесь, как вы уже, наверное, заметили, мы всего-навсего книги продаем.

Посетитель подошел к прилавку, его бегающий взгляд обшаривал все вокруг, периодически встречаясь с моим. Внешность человека и его жесты мне показались смутно знакомыми, хотя я никак не мог вспомнить, откуда я его знаю. В нем было что-то от фигур, изображенных на картах ясновидцев и предсказателей, он был похож на персонажа, сошедшего с гравюр какого-нибудь первопечатника, – такой же мрачный и будто накаленный добела, словно проклятие, облаченное в воскресный костюм.

– Если вы мне скажете, чем я могу быть вам полезен…

– Скорее это я пришел оказать вам услугу. Вы хозяин этого заведения?

– Нет. Оно принадлежит моему отцу.

– Имя?

– Мое или моего отца?

Странный человек посмотрел на меня, насмешливо улыбаясь. Надо же, улыбчивый какой, подумал я.

– То есть название «Семпере и сыновья» имеет отношение к вам обоим.

– Вы весьма проницательны. Могу я поинтересоваться, что привело вас сюда, если уж вас не интересуют книги?

– Причина моего визита – кстати, визита вежливости, – предупредить вас, что до меня дошли слухи о ваших связях с неблагонадежными людьми, в частности, с преступниками и извращенцами.

Я в остолбенении уставился на него:

– Что, простите?

Посетитель пристально взглянул мне прямо в глаза:

– Я имею в виду педерастов и воров. И не вздумайте сказать, что не понимаете, о чем речь.

– Боюсь, я действительно не имею ни малейшего представления, о чем вы толкуете, равно как и интереса продолжать слушать этот бред.

Человек молча кивнул, выражение его лица стало жестким и угрожающим.

– Ничего, перетопчетесь. Я полагаю, вы должны быть в курсе дел гражданина Федерико Флавиа.

– Дон Федерико – часовщик из нашего квартала, замечательный человек, и я очень сомневаюсь, что он может быть преступником, как вы утверждаете.

– Я говорил о педерастах. Мне известно, что этот голубок частенько наведывается в ваш магазин, предположительно, чтобы купить себе несколько слюнявых или даже порнографических книжонок.

– А вам-то что за дело, позвольте узнать?

Вместо ответа он вытащил из кармана бумажник и, раскрыв его, положил на прилавок. Там оказалось засаленное удостоверение полицейского с фотографией этого самого типа, стоявшего сейчас передо мной, только на фото он выглядел несколько моложе. Я прочел надпись: «Старший инспектор полиции Франсиско Хавьер Фумеро Альмуньис».

– Так что разговаривайте со мной с надлежащим уважением, молодой человек, не то я устрою вам и вашему отцу такое, что мало не покажется, за то, что торгуете здесь разной большевистской дрянью. Я понятно выражаюсь?

Я попытался что-то ответить, но слова застряли у меня в горле.

– Значит, так, меня сюда привело не только это жалкое подобие мужика. Рано или поздно он все равно окажется в отделении, как и все его дружки, а там уж я с ним разберусь. У меня есть информация, что в вашем магазине работает один мазурик, неблагонадежная личность самого низкого пошиба.

– Я не понимаю, о ком вы говорите, инспектор.

Фумеро вновь засмеялся своим лакейским и липким смешком старой сплетницы.

– Бог его знает, какое имя он взял себе сейчас. Несколько лет назад он назывался Вилфредо Камагуэй, мастер мамбо, и утверждал, что является экспертом колдовства Буду, учителем танцев дона Хуана де Бурбона и любовником Маты Хари. Очень часто он присваивал себе имена послов, известных артистов и даже тореро. Мы в полиции уже со счета сбились.

– Сожалею, что не могу вам помочь, но я действительно не знаю никого по имени Вилфредо Камагуэй.

– Разумеется, не знаете. Но вы прекрасно понимаете, кого я имею в виду, не так ли?

– Нет, не понимаю.

Фумеро снова усмехнулся, и этот вынужденный манерный смех говорил о нем красноречивее любых слов.

– А вам нравится все усложнять, верно? Я пришел сюда как друг, чтобы предупредить: тот, кто пустит к себе в дом неблагонадежного, рискует сам обжечься, а вы обращаетесь со мной как с каким-то пройдохой.

– Очевидно, вы неверно меня поняли. Я очень благодарен вам за ваш визит и предупреждение, но я вас уверяю, что…

– Оставьте ваше дерьмо при себе. Да если бы у меня яйца зачесались, я врезал бы вам пару раз и закрыл бы к чертовой матери вашу лавочку. Но сегодня я добрый, так что делаю вам пока только предупреждение. С кем водиться – дело ваше. Раз вы предпочитаете воров и гомиков, значит, в вас самом есть что-то и от тех и от других. Что касается меня, то здесь все предельно ясно: либо вы со мной, либо против меня. Такова жизнь. Так на чем мы остановимся?

Я промолчал. Фумеро кивнул, вновь ухмыльнувшись:

– Прекрасно, Семпере. Вы сами так решили. Нехорошо мы с вами начинаем. Ну, если желаете проблем, вы их получите. Жизнь – она ведь не роман, понимаете? В жизни нужно решить, чью сторону принимаешь. А вы, вижу, свой выбор сделали: предпочитаете быть с ослами, которые вечно проигрывают, потому что ослы.

– Будьте так любезны, уходите.

Фумеро медленно направился к двери, улыбаясь своей многообещающей улыбкой:

– Мы еще увидимся. И скажите вашему другу, что инспектор Фумеро глаз с него не спустит. И передает ему большой привет.

Визит инспектора и его зловещие слова испортили мне вечер. Вначале я минут пятнадцать метался взад-вперед за прилавком, чувствуя, как желудок подкатывает к горлу, потом наконец решился закрыть лавку раньше времени и побрел по улице куда глаза глядят. У меня из головы не выходили намеки и угрозы этого полицейского мясника. Я спрашивал себя, должен ли я рассказать отцу и Фермину о визите инспектора, и отчетливо понимал, что именно в этом и состоял коварный план Фумеро: посеять сомнения, страх и неуверенность. Я не собирался ему подыгрывать. Но с другой стороны, намеки на прошлое Фермина меня встревожили. Я устыдился самого себя, осознав, что на какой-то миг поверил полицейскому. Все как следует обдумав, я решил похоронить этот эпизод в отдаленном уголке своей памяти и не обращать внимания на слова Фумеро. Уже по дороге домой я поравнялся с часовой мастерской. Дон Федерико приветливо махнул рукой из-за прилавка, знаками приглашая меня войти. Часовщик был очень любезным и улыбчивым человеком, он никого никогда не забывал поздравить с праздником, и к нему в любой момент можно было обратиться с просьбой помочь в каком-либо затруднительном деле. Дон Федерико Флавиа мог найти выход даже из самых сложных ситуаций. У меня мороз прошел по коже при мысли о том, что он занесен в черный список инспектора Фумеро. Я понимал, что должен предупредить дона Федерико о грозящей ему опасности, но не представлял себе, как это сделать, не вмешиваясь в дела, находящиеся вне моей компетенции. Смущаясь как никогда, я зашел в мастерскую и улыбнулся ему.

– Как дела, Даниель? Ну и вид у тебя.

– День неважный, – сказал я. – А вы как поживаете, дон Федерико?

– Кручусь, как обычно. Часы стали делать все хуже, вот и приходится работать круглые сутки. Если так пойдет и дальше, мне понадобится помощник. Мое предложение не заинтересует, например, твоего друга-изобретателя? У него наверняка талант к такого рода делам.

Мне не составило особого труда представить реакцию отца Томаса Агилара на перспективу работы его сына в мастерской дона Федерико, имеющего в квартале вполне определенную репутацию.

– Я спрошу его об этом.

– Кстати, Даниель, у меня здесь будильник, который мне принес твой отец две недели назад. Не знаю, что он с ним сделал, но будет гораздо выгоднее купить новый, чем пытаться чинить этот.

Я вспомнил, что иногда душными летними ночами отец перебирался спать на балкон.

– Он упал у него с балкона на улицу, – сказал я.

– Мне тоже так показалось. Спроси отца, какой он хочет, у меня есть «Радиант» по вполне приемлемой цене. Слушай, если хочешь, возьми будильник домой и покажи. Если понравится, хорошо, а если нет – принесешь обратно.

– Большое спасибо, дон Федерико.

Часовщик упаковал будильник.

– Высокие технологии, – пояснил он, довольный. – Кстати, мне очень понравилась книга, которую мне продал Фермин, роман Грэма Грина. Этот ваш Фермин – просто кладезь знаний, отличный помощник.

Я кивнул:

– Да, у него настоящий талант.

– Я заметил, что Фермин никогда не носит часов. Передай, пусть заглянет ко мне, я ему что-нибудь подберу.

– Так и сделаю. Спасибо, дон Федерико.

Передавая мне будильник, часовщик внимательно посмотрел на меня, вопросительно вздернув брови.

– Ты уверен, что все в порядке, Даниель? Всего лишь плохой день, и ничего больше?

Я вновь кивнул, стараясь улыбаться:

– Все в порядке, дон Федерико. Берегите себя.

– И ты тоже, Даниель.

Вернувшись домой, я увидел, что отец уснул на софе, уронив газету на грудь. Поставив на стол будильник и подложив под него записку: «Дон Федерико просил передать, что старый придется выбросить», я потихоньку проскользнул в свою комнату. Вытянувшись в темноте на постели, я быстро заснул, не переставая думать об инспекторе, Фермине и часовщике. Когда я проснулся, было уже два часа ночи. Выглянув из своей комнаты, я увидел, что отец с новым будильником удалился в свою комнату. В квартире было темно, и мир вокруг показался мне еще более мрачным и зловещим, чем накануне вечером. Я понял, что раньше не вполне верил в реальность существования инспектора Фумеро. Теперь мне казалось, что таких, как он, тысячи. Заглянув на кухню, я налил себе стакан холодного молока, размышляя о том, дома ли сейчас Фермин, все ли у него в порядке, не угрожает ли ему опасность.

Вернувшись в комнату, я попытался успокоиться и снова заснуть, но все мои усилия оказались тщетными: сон как рукой сняло. Я включил свет и решил повнимательнее рассмотреть письмо, адресованное Хулиану Караксу, которое все еще лежало в кармане моего пальто. Я положил конверт на стол прямо под лампу. Он был из пергаментной бумаги, с желтоватыми разрезанными ножом краями, мягкий на ощупь. Штамп, вернее, то, что от него осталось, был от 18 октября 1919 года, сургучная печать аккуратно отклеена, очевидно, стараниями доньи Ауроры. На месте печати можно было различить красноватое пятно, словно след от поцелуя, над которым еще читался адрес отправителя:

Пенелопа Алдайя

Проспект Тибидабо, 32, Барселона

Открыв конверт, я достал письмо – сложенный вдвое листок цвета охры. Синие буквы складывались в слова и нервно скользили по бумаге, то почти исчезая, то вновь обретая цвет через каждые несколько слов. Все на этом листке несло на себе отпечаток прошлого: едва заметный след стоявшей на нем чернильницы, слова, нацарапанные тонким пером, плотная, шершавая на ощупь бумага. Расправив письмо на столе, я принялся читать его, затаив дыхание.

Дорогой Хулиан!

Сегодня утром я узнала от Хорхе, что ты в самом деле уехал из Барселоны и отправился в погоню за своими мечтами. Я всегда боялась, что из-за них ты так никогда и не будешь принадлежать мне, как, впрочем, и кому бы то ни было еще. Мне бы очень хотелось встретиться с тобой в последний раз, посмотреть в твои глаза и сказать все то, что не могу выразить в письме. Ничего не вышло так, как мы планировали. Я слишком хорошо тебя знаю, поэтому уверена, что ты никогда не напишешь, не пришлешь свой адрес, что ты захочешь стать другим. Я знаю, что ты возненавидишь меня за то, что я не пришла в назначенное место, как обещала. Знаю, что ты решишь, будто я предала тебя или струсила.

Я столько раз представляла тебя, одного в том поезде, убежденного в моей измене. Я столько раз пыталась разыскать тебя через Микеля, но он сказал, что ты больше не желаешь меня знать. Что тебе рассказали обо мне, Хулиан, какую ложь? Почему ты им поверил?

Теперь я понимаю, что потеряла тебя, потеряла все. Но даже сейчас я не могу позволить тебе уйти навсегда и забыть меня, не сказав тебе, что не держу на тебя зла, что я все знала с самого начала, знала, что однажды потеряю тебя и ты никогда не сможешь увидеть во мне то, что я вижу в тебе. Я лишь хочу, чтобы ты знал: я полюбила тебя с первого дня нашей встречи и все еще люблю тебя, сейчас даже больше, чем когда-либо, хотя это теперь не имеет для тебя значения.

Я пишу тебе тайком, чтобы никто не знал. Хорхе поклялся убить тебя, если снова встретит. Мне больше не позволяют выходить из дома, даже приближаться к окну. Не думаю, что они когда-нибудь простят меня. Кто-то, кому можно доверять, пообещал мне, что перешлет тебе это письмо. Не называю его имени, чтобы не скомпрометировать. Не знаю, прочтешь ли ты когда-нибудь мои слова. Но если это произойдет и ты решишь вернуться из-за меня, верю, что ты найдешь способ сделать это. Пока я пишу эти строки, я вижу тебя в том поезде, терзаемого мечтами, с душой, раненной предательством, бегущего от самого себя и от всех нас. Есть столько вещей, о которых я не могу рассказать тебе, вещей, которых мы не знали, и будет лучше, чтобы ты так никогда и не узнал о них, не узнал правду.

Я прошу у судьбы только одного: чтобы ты был счастлив, чтобы все, о чем ты мечтаешь, стало реальностью, и, хотя со временем ты меня забудешь, хочу, чтобы однажды ты понял, как сильно я тебя любила.

Навеки твоя,

Пенелопа.

17

Слова Пенелопы Алдайя, которые я читал и перечитывал в ту ночь, пока не заучил наизусть, стерли в моей душе впечатление от визита инспектора Фумеро. Я так и не уснул, завороженный письмом и голосом, который угадывался за его строками, а на рассвете вышел из дому. Отцу я оставил записку, что ухожу по делам и вернусь в лавку в половине десятого. Я вышел из подъезда, пустынные улицы едва различались в синеватой дымке, будто языком слизывавшей тени и лужи, оставшиеся от ночной измороси. Застегнув куртку до подбородка, я быстрым шагом направился к площади Каталонии. От лестниц в метро шел пар, отливавший медью в нежном утреннем свете. В железнодорожных кассах я купил билет третьего класса до станции Тибидабо. Вагон был полон посыльных, служанок, поденщиков, державших на коленях бутерброды размером с кирпич, завернутые в газету. Я прислонился головой к окну и прикрыл глаза, а поезд, углубившись в черноту бесконечных туннелей, быстро нес меня по недрам города к подножию Тибидабо. Когда он вновь вынырнул на свет, мне показалось, будто я уже в другой Барселоне. Над городом медленно вставало солнце, и его пурпурные лучи пронизывали облака, рассыпаясь огненными брызгами по фасадам вилл и дворцов на проспекте Тибидабо. Голубой трамвай лениво полз по рельсам в туманной мгле. Я побежал и успел вскочить на заднюю площадку под строгим взглядом кондуктора. Трамвай был почти пустой: только двое монахов и дама с пепельно-серым лицом, одетая в траур, плавно покачивались, убаюкиваемые размеренными движениями этой повозки с невидимыми лошадьми.

– Мне только до дома тридцать два, – сказал я кондуктору, улыбаясь своей самой приветливой улыбкой.

– Да хоть на край света, мне-то что, – возразил он с безразличием в голосе. – Билеты здесь оплачивают даже солдаты Господа нашего. Или раскошеливайся, или пошевеливайся. Ну, за рифму я, понятно, с вас денег не возьму.

Монахи-францисканцы, в сандалиях на босу ногу и коричневых рясах из мешковины, дружно закивали, в качестве доказательства демонстрируя мне розовые билеты.

– Ну, тогда я лучше сойду, – сказал я. – У меня нет мелких денег.

– Как хотите. Но только подождите до следующей остановки, не хватало мне, чтобы вы попали под колеса.

Трамвай двигался едва ли не со скоростью пешехода, скользя по тени деревьев, вдоль стен и садов, похожих на замки особняков, где, как мне казалось, так приятно было бы побродить среди статуй, фонтанов, конюшен и скрытых от посторонних взоров часовен. Высунувшись из окна, я различил вдали силуэт «Эль Фраре Бланк», такой четкий на фоне деревьев. Доехав до угла улицы Романа Макайя, трамвай замедлил ход и плавно остановился. Водитель позвонил в колокольчик, и кондуктор строго взглянул на меня:

– Эй, хитрец, поторопитесь, вот он, дом тридцать два, прямо здесь.

Я вышел, а голубой трамвай медленно растворился в тумане. Я перешел через дорогу и оказался у самой резиденции семьи Алдайя. Кованые решетки ворот, увитые плющом, почти скрывала густая листва. В резных железных переплетениях угадывалась маленькая наглухо запертая калитка. Вверху решетки, словно свернувшиеся кольцом черные железные змеи, проступали цифры «32». Я хотел было заглянуть внутрь и рассмотреть дом, но с улицы едва были видны лишь очертания выступов и сводов темной башни. Из замочной скважины калитки, как кровь, сочилась ржавчина. Присев на корточки, я попытался сквозь это отверстие взглянуть на внутренний двор, но смог увидеть лишь густые заросли сорной травы и беспорядочно разросшегося кустарника и что-то еще, показавшееся мне фонтаном или прудом, откуда поднималась рука, указывая в небо. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что рука была мраморная и что в глубине фонтана виднелось еще много каменных силуэтов, которые я не смог хорошо рассмотреть. Чуть дальше, в зарослях, виднелась полуразрушенная мраморная лестница, засыпанная мусором и палой листвой. Богатство и слава семьи Алдайя много лет назад покинули этот мрачный дом. Теперь это место превратилось в гробницу.

Сделав несколько шагов вдоль ограды, я свернул за угол, чтобы получше рассмотреть южное крыло дома. Отсюда открывался вид на одну из башен особняка. В то же мгновение краем глаза я заметил тощую фигуру человека в голубом халате, который размахивал метлой, терзая груду сухой листвы на тротуаре. Он смотрел на меня с некоторым подозрением, и я предположил, что это привратник одного из соседних владений. Я широко улыбнулся ему, как умеют улыбаться лишь те, кто много часов провел за прилавком.

– Доброе утро, – приветливо начал я. – Вы, случайно, не знаете, как долго дом Алдайя стоит запертым?

Он посмотрел на меня так, словно я спросил его о квадратуре круга, а потом задумчиво потер подбородок пальцами, желтоватый цвет которых демонстрировал пристрастие их владельца к сигаретам без фильтра. Я тут же пожалел, что не захватил с собой пачку сигарет, чтобы снискать расположение привратника. Я даже пошарил в карманах куртки в поисках подношения, которое обеспечило бы мне его благосклонность.

– Да уж лет двадцать – двадцать пять, – сказал привратник смиренным голосом человека, против своей воли обреченного всю жизнь находиться в услужении.

– А вы сами давно здесь?

Привратник кивнул:

– Давненько, почитай с двадцатого служу у господ Миравель.

– А вы не знаете, что стало с семьей Алдайя?

– Ну, вы, верно, слышали, они почти все потеряли во времена Республики, – сказал он. – Как говорится, что посеешь… Я слышал кое-какие разговоры в доме хозяев, сеньоры Миравель прежде водили дружбу с Алдайя. Говорят, их старший сын, Хорхе, уехал за границу, в Аргентину. У них там фабрики были или что-то в этом роде. Очень богатые были люди, очень. Эти-то, даже падая, встают на ноги. У вас, случайно, не найдется сигаретки?

– Нет, к сожалению, но могу предложить леденец «Сугус», я где-то слышал, что никотина в нем столько же, сколько в одной сигарете «Монтекристо», и к тому же куча витаминов.

Привратник с некоторым сомнением посмотрел на меня, но все же согласился. Я протянул ему лимонный «Сугус», которым как-то давным-давно угостил меня Фермин. Я обнаружил конфету в подкладке кармана куртки и очень надеялся, что она еще не прогоркла.

– Вкусно, – сказал наконец привратник, посасывая липкий леденец.

– У вас во рту сейчас гордость национальной кондитерской промышленности. Сам генералиссимус поглощает их как семечки. И все же скажите, вы слышали когда-нибудь о дочери Алдайя, Пенелопе?

Привратник задумался, опершись на метлу, словно вставший на ноги мыслитель Родена.

– Мне кажется, вы что-то перепутали. В семье Алдайя не было дочери. Только сыновья.

– Вы уверены? Я слышал, году в 1919-м в этом доме жила девушка, Пенелопа Алдайя, сестра Хорхе.

– Может быть, но я же вам сказал: я служу у господ с 1920-го.

– А кому теперь принадлежит особняк?

– Насколько мне известно, он все еще выставлен на продажу, хотя поговаривают, что его скоро снесут и на этом месте построят школу. По правде говоря, это лучшее, что они могут сделать: разрушить дом до основания, и дело с концом.

– Почему вы так говорите?

Привратник посмотрел на меня так, будто решил доверить мне тайну, и улыбнулся. Я заметил, что у него недоставало по меньшей мере четырех верхних зубов.

– Эти Алдайя, у них там не все чисто, как говорят. Ну, вы понимаете.

– Честно говоря, не очень. А что говорят?

– Разное. Странный шум и все прочее. Я-то, понятное дело, не верю во все эти выдумки, но рассказывают, что не один смельчак, забравшись в дом Алдайя, обмочил штаны со страха.

– Не хотите же вы сказать, что дом заколдован? – сказал я, пытаясь сдержать улыбку.

– Смейтесь, смейтесь, но, как говорится, дыма без огня не бывает…

– А вы сами что-нибудь видели?

– Видеть-то не видел, но слышал.

– Слышали? И что же?

– А вот был случай, несколько лет тому назад. Как-то ночью я ходил в этот дом вместе с Жоанетом, это он настоял, понимаете? Сам-то я что мог там забыть… Ну так вот, услышал я странные звуки внутри, вроде плач.

Привратник тут же изобразил звук, который так живо описывал. Мне он показался сильно напоминающим завывания какого-нибудь чахоточного больного, мурлыкающего веселые куплеты.

– Может быть, это был ветер? – предположил я.

– Может, но у меня от страха душа в пятки ушла, клянусь вам. Слушайте, а не найдется ли у вас еще такой конфетки?

– Вот, возьмите пастилки «Хуанола». Прекрасно освежают после сладкого.

– Ну, давайте, – согласился привратник, протягивая руку.

Я отдал ему всю пачку. Вкус лакрицы, казалось, развязал ему язык, и он продолжил рассказ о немыслимой истории особняка Алдайя.

– Только это между нами. Однажды сын сеньора Миравеля, Жоанет, парень раза в два выше вас (играет, между прочим, в национальной сборной по баскетболу)… В общем, дружки молодого сеньора Жоанета слышали все эти рассказы о доме Алдайя и подбили его пойти туда. А он, конечно, уговорил меня пойти с ним, потому что болтать-то языком он мастак, а пойти туда одному кишка тонка оказалась. Ну, вы понимаете, эти маменькины сынки. Так вот, Жоанет решил отправиться туда ночью, чтобы покрасоваться перед невестой, а в конце концов чуть не наделал в штаны от испуга. Вы-то видите этот дом сейчас, днем, а ночью он совсем другой, понимаете? В общем, Жоанет потом рассказывал, что поднялся на второй этаж (я-то входить отказался, ведь это, похоже, незаконно, хотя к тому времени дом лет десять как запертый стоял), и там наверху что-то было. Молодому сеньору послышался голос в одной из комнат, но когда он захотел туда войти, дверь захлопнулась прямо перед его носом. Ну и как вам история?

– Быть может, она закрылась от сквозняка? – предположил я.

– Или от чего-нибудь другого, – заметил привратник, понижая голос. – По радио как-то передали: мир полон тайн. И представляете, говорят, что совсем недавно обнаружили настоящую плащаницу в самом центре Серданьолы. Ее, оказывается, пришили сзади к экрану одного кинотеатра, чтобы спрятать от мусульман, которые с ее помощью хотели доказать, что Иисус был чернокожим. Ну и как вам это?

– Просто нет слов.

– А я что говорю? Чудеса, да и только. Вот и дом Алдайя надо бы снести и засыпать все известью.

Я поблагодарил сеньора Ремихио за интересные сведения и направился вниз по проспекту до Сан-Хервасио. Глядя вверх, я видел, как гора Тибидабо встречает рассвет, закутавшись в прозрачные облака. Мне вдруг захотелось подняться на фуникулере на самую вершину до старого парка аттракционов и затеряться там среди каруселей и павильонов с игровыми автоматами, но я обещал отцу быть в лавке вовремя. Подходя к станции, я представлял себе Хулиана Каракса: вот он спускается по этому же самому тротуару, смотрит на эти же величественные фасады, очень мало изменившиеся с тех времен, на мраморные лестницы и парки, украшенные статуями, и, возможно, поджидает этот же голубой трамвай, взбирающийся на цыпочках к самому небу. Дойдя до конца проспекта, я достал из кармана фотографию Пенелопы, улыбающейся во дворе своего дома. В глазах этой девушки отражались ее чистая душа и надежда на счастливую жизнь. «Любящая тебя, Пенелопа».

Я представил, как Хулиан Каракс, которому было столько же лет, сколько мне сейчас, держит в руках эту фотографию, стоя в тени дерева, под которым стою сейчас я. Мне казалось, я вижу его, улыбающегося, уверенного в себе, смело смотрящего в свое безграничное и светлое, как этот проспект, будущее, и на мгновение мне пришла в голову мысль, что там, впереди, есть только призраки потери и небытия, а этот окружающий меня свет нереален, мимолетен, существует лишь считанные секунды, покуда я способен удержать его взглядом.

18

Вернувшись домой, я обнаружил, что Фермин, а может, отец, уже открыл лавку. Я поднялся домой, чтобы чего-нибудь перекусить на ходу. В столовой отец оставил для меня тосты, джем и термос с кофе. Я проглотил все это в один присест и спустя десять минут снова был внизу. Войдя в лавку через заднюю дверь, я подошел к своему шкафчику и надел фартук, чтобы не запачкать одежду пылью от картонных ящиков и книжных полок. В глубине шкафчика стояла жестяная коробка, все еще хранящая запах печенья «Кампродон». В нее я складывал всякие бесполезные вещицы, которые мне почему-то всегда было жаль выбрасывать: часы, высохшие сломанные ручки, старые монеты, стеклянные шарики, гильзы от пуль, которые я нашел в парке «Лабиринт», и старинные открытки с видами Барселоны начала века. Среди всего этого хлама был и клочок старой газеты, на котором Исаак Монфорт записал мне адрес своей дочери Нурии в тот вечер, когда я пришел на Кладбище Забытых Книг, чтобы спрятать там роман Хулиана Каракса «Тень ветра». Я еще раз внимательно прочел адрес в лучах пыльного света, проникавшего сквозь полки и сваленные в кучу картонки, потом закрыл жестяную коробку, спрятал клочок газеты в бумажник и вышел в лавку, решительно намереваясь занять голову и руки первым попавшимся делом.

– Доброе утро, – громко произнес я.

Фермин разбирал содержимое нескольких ящиков, присланных одним коллекционером из Саламанки, а отец страдал, пытаясь расшифровать один немецкий псевдолютеранский каталог, с заглавием, похожим на сорт филейной колбасы.

– А вечер пусть будет еще лучше, – промурлыкал Фермин, явно намекая на мое свидание с Беа.

Я не удостоил его ответом и решил наконец взяться за неизбежную ежемесячную повинность: достал бухгалтерскую книгу и углубился в сверку квитанций, чеков, уведомлений, доходов и расходов. Монотон-но-спокойную атмосферу нарушало только радио, щедро одаривая нас избранными отрывками из репертуара Антонио Мачина, очень популярного в те годы. Моему отцу карибские мелодии немного действовали на нервы, но он переносил их с завидным терпением, зато Фермину они напоминали о его обожаемой Кубе. Эта сцена повторялась не так уж редко: отец старательно делал вид, будто ничего не слышит, а Фермин с мечтательным выражением в глазах лениво двигался в такт ритмов кубинского дансона, заполняя рекламные паузы бесчисленными анекдотами о своих гаванских похождениях. Дверь в лавку была открыта, и с улицы доносился аромат свежевыпеченного хлеба и кофе, наполняя душу оптимизмом. Спустя несколько мгновений у витрины остановилась наша соседка Мерседитас, возвращавшаяся с рынка Бокерия, и заглянула в дверь.

– Добрый день, сеньор Семпере, – пропела она. Отец, слегка покраснев, улыбнулся. Мне казалось, Мерседитас ему нравится, но принятый им раз и навсегда кодекс затворника предполагал обязательное и нерушимое молчание. Фермин, продолжавший покачивать бедрами в такт все еще звучавшей музыки моря и солнца, искоса посмотрел на Мерседитас и довольно облизнулся, словно на пороге нашей лавки появился рулет с кремом.

Соседка открыла бумажный пакет и достала оттуда три огромных блестящих яблока. Похоже, она еще не выбросила из головы идею работать в нашей лавке и поэтому даже не старалась скрыть неприязнь, которую у нее вызывал Фермин, занявший, как она полагала, ее место.

– Посмотрите-ка, какие красивые! Я их увидела и сказала себе: эти яблоки словно созданы для сеньоров Семпере, – произнесла она жеманно. – Насколько мне известно, вы, интеллектуалы, питаете к яблокам особую страсть, как этот, Исаак Пераль.

– Исаак Ньютон, бутончик вы мой нераскрывшийся, – поправил Фермин снисходительно.

Мерседитас наградила его убийственным взглядом:

– Вот он, умник, посмотрите на него! Скажите спасибо, что я вам тоже захватила яблоко, а не помпельмус, например, потому что вы ничего другого не заслуживаете.

– Дорогая моя, да любой дар из ваших небесных ручек, особенно этот плод первородного греха, разжигает во мне такое пламя…

– Фермин, ради Бога! – на полуслове оборвал его отец.

– Молчу, сеньор Семпере, – подчинился Фермин, с неохотой отступая.

Мерседитас уже была готова ответить Фермину, как вдруг на улице началась суматоха. Мы все замолчали, прислушиваясь. Снаружи все громче и громче доносились возмущенные голоса, и вскоре поднялся приглушенный гвалт. Мерседитас осторожно выглянула за дверь. Мимо лавки прошли несколько сбитых с толку торговцев, вполголоса возмущаясь. Вскоре появился дон Анаклето Ольмо, сосед по дому и полуофициальный представитель Королевской академии языка в нашем подъезде. Дон Анаклето носил звание профессора, преподавал в старших классах школы испанскую литературу и другие гуманитарные предметы и делил свое жилище в квартире под номером один на втором этаже с семью котами. В свободное от преподавания время он вычитывал выходные данные на последних страницах книг одного известного издательства. Ходили слухи, что он сочиняет мрачные эротические стихи и публикует их под псевдонимом Родольфо Питон. В личном общении дон Анаклето был милейшим и обаятельнейшим человеком, но на публике чувствовал необходимость исполнять роль рапсода, и речь его была до того напыщенной и витиеватой, что его прозвали за это Гонгорино.

В то утро лицо профессора было багровым от негодования, а руки, сжимавшие трость с набалдашником слоновой кости, заметно подрагивали. Мы вчетвером с любопытством уставились на него.

– Что случилось, дон Анаклето? – спросил отец.

– Франко умер, ну скажите же, я угадал? – с надеждой в голосе произнес Фермин.

– Молчите, животное, – оборвала его Мерседитас. – Дайте наконец сказать сеньору профессору.

Дон Анаклето глубоко вздохнул и, постепенно обретая свое обычное достоинство, принялся, как всегда велеречиво, излагать произошедшие события.

– Друзья мои, жизнь – это вечная драма, и даже самые достойные создания Творца вкушают яд капризной и упрямой судьбы. Вчера ночью, уже ближе к рассвету, пока этот город был погружен в сон, весьма заслуженный трудолюбивыми гражданами, дон Федерико Флавиа-и-Пужадес, наш досточтимый сосед, столь поспособствовавший процветанию и благоденствию сего квартала, достойно исполняя роль часовщика в мастерской, что разместилась на расстоянии трех подъездов от вашего книжного магазина, был арестован силами безопасности нашего государства.

Я почувствовал, как во мне все оборвалось.

– Господи Иисусе… – прокомментировала случившееся Мерседитас.

Фермин разочарованно засопел, так как было совершенно очевидно, что глава государства продолжает пребывать в полном здравии. Дон Анаклето, все больше увлекаясь собственным рассказом, выдержал краткую паузу и продолжил:

– Как оказалось, если верить надежным сведениям, полученным мною из источников, близких к Главному полицейскому управлению, вчера, вскоре после полуночи, двое снискавших заслуженную славу сотрудников криминального отдела, действовавших инкогнито, застали дона Федерико переодетым женщиной и распевающим песенки весьма фривольного содержания на сцене убогой забегаловки на улице Эскудильерс, к вящему удовольствию аудитории, преимущественно состоявшей из умственно отсталых. Эти забытые Богом создания, сбежавшие в тот же вечер из приюта, находящегося под патронажем одного религиозного ордена, в приступе буйного помешательства выражая восторг от данного зрелища, спустили штаны и так и танцевали, аплодируя своими затвердевшими членами, и, пуская слюну, выставляли напоказ также то, что находится у каждого человека пониже спины.

Мерседитас дрожащей рукой осенила себя крестным знамением, потрясенная столь непристойным оборотом событий.

– Матери некоторых из этих несчастных невинных созданий, узнав о подобном кощунстве, подали в полицию официальное заявление с разоблачением публичного скандала и надругательства над общественной моралью. Пресса, этот хищный стервятник, процветающий за счет человеческих несчастий и позора, не замедлив учуяла запах падали, и благодаря наводке профессионального доносчика не прошло и сорока минут с момента выхода на сцену двух представителей закона, как на месте событий появился собственной персоной сам Кико Калабуж, репортер газеты «Эль Касо», более известный как «ворошитель дерьма», решительно настроенный осветить указанные факты, дабы его чернуха успела попасть в сегодняшний выпуск газеты, которая – как вы, без сомнения, и сами догадались – с грубостью, свойственной желтой прессе, характеризовала спектакль, состоявшийся в упомянутом заведении, словами «леденящие кровь сцены Дантова ада», каковые слова красуются, набранные двадцать четвертым кеглем, в заголовке на первой полосе.

– Не может быть! – воскликнул отец. – И ведь казалось, дон Федерико учел свой горький опыт.

Дон Анаклето энергично закивал с пасторской страстью:

– Так оно и было, но позвольте привести тут два перла из собрания пословиц, этой сокровищницы и глашатая наших самых глубоких и искренних чувств: сколь волка ни корми, он все в лес смотрит, и не бромом единым жив человек. Но вы еще не знаете самого ужасного.

– Ну, так давайте ближе к делу, ваша милость, а то от вашего полета метафор у меня живот скрутило, – запротестовал Фермин.

– Не обращайте внимания на это животное, мне лично очень нравится, как вы излагаете, впрямь киножурнал, сеньор профессор, – вмешалась Мерседитас.

– Благодарю вас, дочь моя, я всего лишь скромный учитель. Итак, к делу, без промедлений, преамбул и фиоритур. Как оказалось, часовщика, который в момент ареста проходил под своим сценическим именем «Малышка с гребнем», уже неоднократно задерживали при подобных обстоятельствах, согласно сводкам криминальных происшествий, представленным блюстителями правопорядка.

– Скажите лучше, бандитов с полицейскими жетонами, – язвительно заметил Фермин.

– Я в политику не вмешиваюсь. Но смею вас заверить, что после того, как дона Федерико сбили со сцены метким ударом бутылки по голове, агенты полиции препроводили его в участок на Виа Лаетана. При ином, более счастливом стечении обстоятельств дело закончилось бы малой кровью: парой затрещин и/или оскорблений, но для дона Федерико все обернулось весьма плачевно, так как вчера там случайно оказался печально знаменитый инспектор Фумеро.

– Фумеро, – пробормотал Фермин, которого одно только упоминание об этом боге карающего правосудия приводило в трепет.

– Он самый. Как я и говорил, сей страж порядка и безопасности наших граждан, только что прибывший после триумфальной облавы на одно злачное место на улице Вигатанс, где нелегально принимались букмекерские ставки и проводились тараканьи бега, был незамедлительно проинформирован о случившемся отчаявшейся матерью одного беженца из приюта и предположительно организатора этого побега по имени Пепет Гуардиола. Узнав об этом, наш славный инспектор, который, судя по его виду, после ужина пропустил как минимум двенадцать порций кофе с коньяком, решил взять карты в свои руки. Внимательно изучив отягчающие обстоятельства этого грязного дела, Фумеро указал сержанту, дежурившему в ту ночь, что такое проявление (здесь, для достоверности описываемого и придерживаясь документальной точности, я вынужден процитировать инспектора во всей неприкрытой буквальности его выражений, несмотря на присутствующих здесь дам), так вот, такое проявление педерастии заслуживает примерного наказания, поэтому владелец часовой мастерской дон Федерико Флавиа-и-Пужадес, уроженец местечка Рипольет, семейное положение – холост, для его же блага и ради бессмертных душ мальчуганов, страдающих болезнью Дауна, чье присутствие было сопутствующим, однако вполне отягчающим при данном стечении обстоятельств, должен быть препровожден в общую камеру в застенках настоящего учреждения на Виа Лаетана, где он проведет ночь в обществе отборнейших проходимцев. Как вы, вероятно, знаете, эта камера знаменита в среде криминальных элементов своей негостеприимной атмосферой и ненадежностью санитарных условий содержания заключенных. Поэтому внесение такого человека, как дон Федерико, в список постояльцев всегда является поводом для шумного веселья всей преступной братии, так как привносит свежую струю развлечений и некоторую новизну в унылое однообразие их тюремной жизни.

Дойдя до этого момента своего цветистого повествования, дон Анаклето постарался кратко, но вполне живописно изобразить некоторые узнаваемые черты всем нам хорошо известной жертвы.

– Нет необходимости напоминать, что сеньор Флавиа-и-Пужадес – личность хрупкая и деликатная, сама доброта и христианское милосердие. Если в его мастерскую залетает муха, он, вместо того чтобы прибить ее тапком, открывает все окна и двери, дабы насекомое, которое тоже является созданием Творца, было возвращено потоком воздуха в свою экосистему. Как мне кажется, дон Федерико, человек верующий, очень набожный, всего себя посвящающий делам нашей церковной общины, был вынужден всю свою жизнь противостоять пороку, который в крайне редких случаях брал над ним верх, толкая его на улицу переодетым в женское платье. Его необычайный талант чинить все, от наручных часов до швейных машинок, вошел в поговорку, а его личность весьма уважаема и ценима всеми нами – теми, кто с ним знаком и посещает его мастерскую, и даже теми, кто не приветствует его редкие ночные эскапады в парике, украшенном гребнем, и в платье в горошек.

– Ваши слова звучат как эпитафия, словно дон Федерико уже умер, – огорченно подметил Фермин.

– Слава Всевышнему, он жив.

Я с облегчением перевел дух. Дон Федерико жил со своей восьмидесятилетней матерью, которую все называли Пепита, абсолютно глухой и известной всему кварталу своим подобным оглушительному урагану метеоризмом, поднимавшим с ее балкона испуганные стаи воробьев.

– Бедняжка Пепита, – продолжил свой рассказ профессор, – она и предположить не могла, что ее Федерико провел ночь в грязной камере, где орда головорезов и отбросов общества разыграла его между собой как кусок праздничного пирога, пустив по кругу его тщедушные телеса и награждая его тумаками и всем прочим, пока остальные изверги весело орали хором: «Пидорас, пидорас, обосрался в самый раз».

В лавке воцарилось гробовое молчание, нарушаемое только всхлипываниями Мерседитас. Фермин хотел было ее утешить, нежно приобняв, но она отскочила от него как ошпаренная.

19

– Представляете себе картину? – ко всеобщему огорчению, подвел итог дон Анаклето.

Эпилог также не внушал оптимизма. Утром серый полицейский фургон подъехал к дому, где жил часовщик, и из него прямо у двери подъезда выбросили, предварительно помочившись на него, дона Федерико, окровавленного, в разорванной в клочья одежде, уже без парика и коллекции изысканной бижутерии, с избитым, в синяках и порезах, лицом. Скорченного, дрожащего и рыдающего, как ребенок, его обнаружил сын булочницы.

– Это ж ни в какие ворота, – возмущенно заметила Мерседитас, стоя у двери, подальше от цепких лап Фермина. – Бедняжка, да он добрейший на свете человек, никогда ни с кем не ссорился. Ну и что такого в том, что он любит вырядиться, как Ла Фараона, и петь на сцене? Кому какая разница? Люди такие злые!

Дон Анаклето молчал, опустив голову.

– Это не злоба, – произнес вдруг Фермин. – Это самая настоящая глупость. Люди глупы, и это, скажу я вам, не одно и то же. Зло подразумевает моральный детерминизм, намерение и некоторую долю мыслительной деятельности. Дураки же и варвары никогда не задумываются и не размышляют. Они действуют, подчиняясь своим инстинктам, как животные на скотном дворе, убежденные, что творят благо, что всегда и во всем правы, гордясь тем, что всегда готовы – прошу прощения – поиметь любого, кто хоть чем-то отличается от них, цветом ли кожи, вероисповеданием, языком, национальностью, или, как в случае с доном Федерико, своеобразным досугом. В чем действительно нуждается наш мир, так это в том, чтобы в нем было побольше истинных злодеев и поменьше дикарей-полуживотных.

– Ерунда. Нужно лишь побольше христианского милосердия и пореже кидаться на людей, а то эта страна уже напоминает зверинец, – возразила Мерседитас. – Почаще бы ходили к мессе, но до Господа нашего Иисуса Христа, похоже, уже самому Господу Богу тут дела нет.

– Мерседитас, давайте не будем касаться молитвенной индустрии, это лишь часть проблемы, но не ее решение.

– Вот он, безбожник, поглядите на него! Духовенство-то вам чем не угодило, позвольте узнать?

– Давайте не будем ссориться, – вмешался отец. – А вы, Фермин, идите к дону Федерико и узнайте, не нужно ли чего, может, в аптеку сходить или на рынок.

– Конечно, сеньор Семпере. Сию секунду. Сами знаете, длинный язык когда-нибудь меня погубит.

– Что вас погубит, так это бесстыдство и дерзость, – прокомментировала Мерседитас. – Богохульник! Да вам надо душу хлоркой отмывать!

– Послушайте, Мерседитас, только потому, что я считаю вас славной женщиной (хотя, конечно, несколько узколобой в суждениях и большой невеждой, хуже любого дурака), а также в силу того, что в данный момент кое-кому в квартале необходима неотложная поддержка общественности, в связи с чем всем нам стоит определиться в приоритетах и направить наши усилия в иное русло, так вот, если бы не все это, уж я бы разъяснил вам пару основополагающих моментов…

– Фермин! – возопил мой отец.

Фермин прикусил язык и, спасаясь бегством, исчез за дверью. Мерседитас осуждающе посмотрела ему вслед:

– Этот тип однажды втянет вас в историю, помяните мое слово. Он же по меньшей мере анархист, масон и еврей. С таким-то носом…

– Не обращайте на него внимания. Ему лишь бы поспорить.

Мерседитас сердито покачала головой:

– Ну ладно, я вас оставляю, у меня столько дел накопилось и так мало времени… Всего хорошего.

Мы почтительно склонились, а потом смотрели, как она удаляется, гордо выпрямив спину и наказывая мостовую ударами каблучков. Отец глубоко вздохнул, словно хотел вобрать в себя вновь воцарившийся покой. Дон Анаклето побледнел, а во взгляде его сквозила осенняя грусть.

– Эта страна катится ко всем чертям, – произнес он без своего обычного ораторского пафоса.

– Не падайте духом, дон Анаклето. Всегда было так, и у нас, и везде. В мире вечно происходит что-то плохое, но когда это касается кого-то близкого тебе, все представляется в черном свете. Вот увидите, дон Федерико скоро оправится, он гораздо сильнее, чем мы думаем.

Профессор лишь покачал головой.

– Это как морской прилив, знаете ли, – сказал он, уже уходя. – Я имею в виду подобное варварство. Оно отступает, и ты думаешь, что спасен, но все всегда возвращается, всегда… И мы, захлебываясь, идем ко дну. Я это наблюдаю каждый день в школе. Боже мой! В классах сидят не ученики, а самые настоящие обезьяны. Дарвин был наивным мечтателем, я вас уверяю. Какая там эволюция, помилуйте! На одного здравомыслящего у меня целых девять орангутангов.

Мы с отцом ограничились тем, что молча покивали в ответ. Профессор попрощался и ушел, понурив голову, словно сразу лет на пять состарился. Отец вздохнул. Мы переглянулись, не зная, что сказать. Я спрашивал себя, следовало ли рассказать ему о визите Фумеро в нашу лавку. Ведь это предупреждение нам, думал я. Знак. Для того чтобы продемонстрировать серьезность своих намерений, Фумеро использовал бедного дона Федерико.

– Что с тобой, Даниель? Ты белый как мел.

Я вздохнул и, опустив глаза, рассказал ему о визите инспектора и его угрозах. Отец молча слушал, стараясь совладать с яростью, которую я читал в его глазах.

– Это я виноват, – сказал я. – Надо было предупредить…

Отец покачал головой:

– Нет, Даниель. Ты не мог заранее знать, чем все обернется.

– Но…

– Выброси это из головы. А Фермину ни слова. Неизвестно, как он себя поведет, если узнает, что этот тип снова охотится на него.

– Но должны же мы что-то делать.

– Удерживать Фермина от опасных шагов.

Я снова кивнул, не слишком разуверенный, и принялся за работу, которую начал с утра Фермин, а отец вернулся к своей корреспонденции. Время от времени он украдкой бросал на меня странные взгляды. Я старательно делал вид, что этого не замечаю.

– Как все прошло вчера с профессором Веласкесом? Без проблем? – спросил он, желая разрядить обстановку.

– Все в порядке. Он остался доволен книгами. Да, еще обмолвился, что разыскивает издание писем Франко.

– «Матаморос». Это же апокриф… Мистификация Мадарьяги. Что ты ему ответил?

– Что мы ее уже ищем и дадим ему ответ самое позднее через две недели.

– Молодец. Поручим это дело Фермину и сдерем с профессора втридорога.

Я кивнул, и мы оба продолжали делать вид, будто увлечены нашими привычными делами. Но вот я вновь почувствовал на себе заинтересованный взгляд отца. Начинается, подумал я.

– Вчера в лавку заходила очень милая девушка. Фермин говорит, это сестра Томаса Агилара.

– Так и есть.

Отец покачал головой, словно желая сказать: «Надо же какие совпадения бывают…» – и давая мне минутную передышку, прежде чем возобновить атаку. На этот раз он сделал вид, будто внезапно вспомнил о чем-то важном:

– Кстати, Даниель: сегодня в лавке делать особо нечего, так что, если хочешь, можешь быть свободен и заняться своими делами. Мне кажется, в последнее время ты слишком много работаешь.

– Спасибо, я не устал.

– Ну а я подумываю оставить здесь Фермина за главного и сходить в «Лисео» с Барсело. Сегодня вечером дают «Тангейзера», он достал несколько билетов в партер и пригласил меня за компанию.

При этом отец делал вид, будто увлечен своей корреспонденцией. Актер он был никудышный.

– С каких пор тебе стал нравиться Вагнер?

Он пожал плечами:

– Как говорится, дареному коню… И потом, с Барсело уже не важно, какую оперу слушаешь, ведь он все представление только и делает, что комментирует игру актеров да критикует их костюмы и погоду. Кстати, он меня часто спрашивает о тебе. Зашел бы ты к нему в магазин как-нибудь.

– Зайду на днях.

– Ну, значит, сегодня оставляем Фермина закрыть лавку, а сами развлечемся немного, уже самое время. И если тебе нужны деньги…

– Папа, Беа не моя невеста.

– А кто говорит о невестах? Ты сам начал. В общем, если понадобятся деньги, возьми немного из кассы, только не забудь оставить записку Фермину, а то он перепугается, обнаружив недостачу.

Сказав это, отец с фальшиво-рассеянным видом скрылся в подсобке, улыбаясь довольной улыбкой. Я взглянул на часы: половина одиннадцатого. С Беа мы условились встретиться в пять в университетском дворике, и день, казалось, обещал быть длиннее, чем «Братья Карамазовы».

Вернувшись из дома часовщика, Фермин сообщил, что целый отряд добросердечных соседок уже несет круглосуточную вахту у постели бедного дона Федерико, у которого доктор обнаружил три сломанных ребра, многочисленные ушибы и жуткого размера разрыв заднего прохода.

– Вы что-нибудь ему купили? – спросил отец.

– Таблеток и мазей у них там столько, что впору хоть аптеку открывать, поэтому я ограничился скромным букетом цветов, флаконом одеколона и тремя бутылочками персикового сока «Фруко», столь любимого доном Федерико.

– И правильно сделали. Потом скажете, сколько я вам должен, – сказал отец. – Ну а сам-то он как?

– Лгать не буду, выглядит он ужасно. Как только я увидел его, скрючившегося на кровати, стонущего и утверждающего, что хочет умереть, во мне проснулись инстинкты убийцы, представляете? Я буквально вижу эту картину: вот я, вооруженный до зубов, вхожу в криминальный отдел на Виа Лаетана и разношу в щепки все вокруг, заодно перебив одного за другим как минимум полдюжины этих молодчиков, начав, разумеется, с этого гнойного нарыва на теле человечества – Фумеро.

– Фермин, давайте успокоимся. Я категорически запрещаю вам что-либо предпринимать.

– Как прикажете, сеньор Семпере.

– А что Пепита, как она все это перенесла?

– С потрясающим присутствием духа, достойным подражания. Соседки поддерживают в ней силы, наливая ей по капельке бренди, и когда я ее видел, наша Пепита спала без задних ног на своей софе, храпя как поденщик и извергая такие звуки, будто рвалась обивка на мебели.

– Чего от нее еще можно было ожидать? Фермин, я прошу вас остаться сегодня присмотреть за лавкой. Я зайду на минутку проведать дона Федерико, а потом в театр с Барсело. У Даниеля тоже есть чем заняться.

Я поднял глаза как раз вовремя, чтобы застать врасплох Фермина и отца, обменявшихся заговорщическими взглядами.

– Тоже мне, парочка сводников! – возмущенно воскликнул я.

Они все еще громко смеялись мне вслед, когда я выскакивал за дверь, а от меня буквально летели искры.

Холодный и пронизывающий ветер с моря подметал мостовую, оставляя за собой хлопья тумана. Стальное солнце рассыпало медно-красные отблески по крышам и часовням готического квартала. До свидания с Беа в университетском дворе оставалось еще несколько часов, и я решил испытать судьбу и нанести визит Нурии Монфорт, надеясь, что она все еще проживает по адресу, давным-давно данному мне ее отцом.

Площадь Сан Фелипе Нери, спрятавшаяся за древними крепостными стенами, казалась маленьким островком воздуха в лабиринте улочек, пронизывавших готический квартал. Оставшиеся со времен войны следы пулеметной картечи усеивали стены церкви, кучка детей играла в солдатики рядом с хранившими горькую память камнями. На скамье с полуоткрытой книгой на коленях сидела молодая женщина с серебристыми прядями в волосах, с рассеянной улыбкой наблюдая за игрой. Судя по указанному на клочке бумаги адресу, Нурия Монфорт жила в доме при входе на площадь. На почерневшей от времени каменной арке, украшавшей подъезд, еще можно было рассмотреть дату постройки: 1801 год. В глубине темного вестибюля едва различалась изогнутая спиралью лестница, уходившая вверх. Я взглянул на почтовые ящики. Имена жильцов были написаны на пожелтевших кусочках картона, вставленных в прорези.

Микель Молинер/Нурия Монфорт

3 эт. – кв. 2

Я стал осторожно подниматься по лестнице, опасаясь, что этот кукольный дом начнет рушиться, если я буду слишком сильно наступать на крохотные ступени. На каждой лестничной площадке было по две двери. Ни номеров, ни других опознавательных знаков. Дойдя до третьего этажа и выбрав одну из них наугад, я постучал. На лестнице пахло сыростью, старым камнем и глиной. Я постучал еще и еще, но никто не открыл. Тогда я решил попытать счастья с другой дверью, стукнув по ней несколько раз кулаком. Из квартиры доносились звуки включенного на полную громкость радио, передавали программу «Минуты размышления с отцом Мартином Кальсадо».

Дверь открыла немолодая сеньора в стеганом халате в бирюзовую клетку, тапочках и с головой, покрытой бигудями. В тусклом свете она напомнила мне водолаза в скафандре. За ее спиной бархатный голос отца Мартина благодарил за поддержку спонсора и покровителя программы – косметическую фирму «Аурорин», чью продукцию предпочитали все паломники к святилищу в Лурдесе, ибо благодаря ей, словно по мановению божественной десницы, мгновенно излечивались прыщи и угри, дерзнувшие запятнать своим появлением кожу христиан.

– Добрый день. Я ищу сеньору Монфорт.

– Нуриету? Вы ошиблись дверью, молодой человек. Она живет напротив.

– Простите. Я туда стучал, но, кажется, дома никого нет.

– Вы ведь не кредитор, правда? – тут же поинтересовалась сеньора с подозрением, выдающим большой опыт в подобных делах.

– Конечно, нет. Я знакомый отца сеньоры.

– Ну, тогда ладно. Нуриета, наверное, внизу, читает. Вы разве не заметили ее, когда входили?

Спустившись во двор, я увидел, что женщина с посеребренными волосами все еще сидит на скамье с книгой в руках. Я внимательно рассмотрел ее. Нурия Монфорт была более чем привлекательной женщиной, с тонкими чертами лица и фигурой как на картинках модных журналов, молодость, казалось, так и лучилась в ее глазах. В ее хрупком изящном силуэте было что-то, напомнившее ее отца. Я предположил, что ей сейчас должно быть за сорок, принимая во внимание седые пряди и морщинки на лице, которое в полумраке могло показаться лет на десять моложе.

– Сеньора Монфорт?

Она посмотрела на меня невидящим взглядом, словно никак не могла очнуться от глубокого сна.

– Меня зовут Даниель Семпере. Ваш отец некоторое время назад дал мне ваш адрес и сказал, что вы, возможно, могли бы мне рассказать о Хулиане Караксе.

Когда я произнес это имя, мечтательное выражение мгновенно исчезло с ее лица. К тому же ссылаться на ее отца было с моей стороны ошибкой.

– Что именно вы хотите знать? – спросила Нурия с тревогой в голосе.

Я почувствовал, что если сразу не завоюю ее доверие, то не смогу сделать это никогда. Единственное, что мне оставалось, – это рассказать правду.

– Позвольте мне все объяснить. Восемь лет назад, на Кладбище Забытых Книг, совершенно случайно, я обнаружил роман Хулиана Каракса, который вы спрятали там от человека по имени Лаин Кубер, уничтожавшего книги Каракса, – сказал я.

Она пристально посмотрела на меня, боясь пошевелиться, словно мир вот-вот был готов обрушиться на нее.

– Я отниму у вас всего несколько минут, – добавил я. – Обещаю.

Нурия удрученно кивнула.

– Как там мой отец? – спросила она, избегая моего взгляда.

– Хорошо. Постарел, конечно. Он очень скучает без вас.

У Нурии вырвался вздох, значение которого осталось для меня загадкой.

– Лучше поднимемся в дом. Мне не хотелось бы говорить об этом на улице.

20

Квартира, в которой жила Нурия Монфорт, была погружена во мрак. Узкий коридор вел в столовую, служившую одновременно кухней, библиотекой и рабочим кабинетом. Проходя по квартире, я также заметил скромную спальню без окон. Это было все. Впрочем, имелась еще крохотная ванная комната, в которой не было даже душа и сквозь стены которой в квартиру проникали всевозможные запахи: от ароматов кухни из бара внизу до дыхания канализационных и водосточных труб, которым перевалило уже за сотню лет. Квартиру заполняли бесконечные сумерки, она была словно пятно тени между выцветших стен. В ней пахло крепким табаком, холодом и разлукой. Нурия Монфорт наблюдала за мной, пока я старательно делал вид, будто не замечаю ветхости ее жилища.

– Я всегда спускаюсь на улицу почитать, ведь здесь почти нет света, – сказала она. – Муж обещал подарить мне настольную лампу, когда вернется домой.

– Он в отъезде?

– Микель в тюрьме.

– Простите, я не знал…

– Вам и незачем было бы знать. Мне не стыдно говорить об этом, потому что мой муж не преступник. В этот раз его забрали за то, что он печатал листовки для профсоюза металлургов. Это было два года назад. Соседи думают, что он уехал по делам в Америку. Отец тоже ни о чем не подозревает, и я не хотела бы, чтобы он узнал…

– Не беспокойтесь. От меня он ничего не узнает, – заверил ее я.

Воцарилась напряженная тишина, и я подумал, что Нурия, возможно, приняла меня за человека, подосланного ее отцом.

– Должно быть, тяжело вести хозяйство и дом одной, – сказал я первое, что пришло в голову, чтобы хоть как-то заполнить неловкую паузу.

– Да, нелегко. Я кое-что зарабатываю переводами, но, когда муж в тюрьме, расходов много. Почти все уходит на адвокатов, и я вся в долгах как в шелках. Работа переводчика почти так же мало оплачивается, как работа писателя.

Она смотрела на меня, словно ожидая ответа. Я лишь покорно улыбнулся:

– Вы переводите книги?

– Уже нет. Сейчас я стала переводить формуляры, договоры, таможенные документы, это выгоднее. Перевод книг приносит гроши – правда, это все же несколько больше, чем платят за их написание. Товарищество жильцов уже несколько раз пыталось выселить меня. То, что я задерживаю квартплату, еще полбеды. Я, такая-разэдакая, владею иностранными языками, ношу брюки. Некоторые вообще вообразили, будто у меня здесь дом свиданий. Эх, да разве так бы я жила…

Я надеялся, что темнота скроет мое смущение.

– Простите. Не знаю, почему я вам все это рассказываю. Я совсем вас сконфузила.

– Это я виноват, все расспрашиваю…

Она нервно засмеялась. Одиночество, исходившее от этой женщины, обжигало.

– Вы чем-то напоминаете мне Хулиана, – вдруг сказала она. – Взгляд, жесты… Он вел себя как и вы сейчас: молча смотрел на тебя, а ты никак не могла угадать, о чем он думает, и чувствовала себя полной дурой, принимаясь рассказывать то, о чем следовало помолчать… Могу предложить вам что-нибудь… Может, кофе с молоком?

– Ничего, спасибо, не беспокойтесь.

– Но меня это нисколько не затруднит. Я как раз собиралась сварить себе чашечку.

Что-то мне подсказывало, что чашка кофе с молоком – весь ее обед, и я вновь отказался. Нурия направилась в угол комнаты, где стояла маленькая электрическая плитка.

– Располагайтесь поудобнее, – сказала она, повернувшись ко мне спиной.

Я оглянулся вокруг, прикидывая, как это возможно сделать. Рабочий кабинет Нурии символизировал письменный стол в углу у балкона. Пишущая машинка «ундервуд», керосиновая лампа и полка с учебниками и словарями – вот все, что там было. Никаких семейных фотографий, только стена над столом вся увешана одинаковыми почтовыми открытками с изображением какого-то моста. Мне показалось, я его уже где-то видел, но не мог точно вспомнить где: то ли в Париже, то ли в Риме. Письменный стол содержался в поразительном, почти маниакальном порядке. Карандаши были идеально зачинены и сложены, бумаги и папки разобраны и выстроены в три ровных ряда. Повернувшись, я заметил, что Нурия молча наблюдает за мной с порога комнаты, как обычно смотрят на незнакомцев в метро или на улице. Она закурила сигарету и так и стояла, пряча лицо за клубами синеватого дыма. Я подумал, что, помимо ее воли, в Нурии были черты роковой женщины, из тех, какие когда-то воспламеняли Фермина, возникая в тумане какой-нибудь берлинской станции, словно в нимбе, в сиянии неонового света, и что, возможно, собственная красота ее раздражала.

– Рассказывать особенно нечего, – начала она. – Я познакомилась с Хулианом более двадцати лет назад в Париже. В то время я работала в издательском доме Кабестаня. Сеньор Кабестань по дешевке приобрел права на издание всех романов Хулиана. Я начинала работать в административном отделе, но когда Кабестань узнал, что я владею французским, итальянским и немного немецким, он сделал меня своим личным секретарем, передав мне полномочия на приобретение заказов для нашего издательства. В мои обязанности входила также переписка с авторами и иностранными издателями, с которыми у нас были договоры. Так я и начала общаться с Хулианом Караксом.

– Ваш отец сказал, что вы с ним были хорошими друзьями.

– Мой отец, верно, сказал, что у нас с Хулианом была интрижка или что-нибудь в этом роде, не так ли? Если верить ему, я готова бежать за каждой парой брюк, как течная сука.

Такая откровенность и непосредственность буквально лишила меня дара речи. Я замешкался, стараясь придумать подходящий ответ, но Нурия, улыбаясь, покачала головой:

– Не обращайте внимания. У отца возникла эта идея после моего путешествия в Париж в 1933 году, когда я вместо Кабестаня поехала улаживать дела нашего издательства с «Галлимаром». Я провела в Париже неделю и остановилась у Хулиана лишь потому, что сеньор Кабестань хотел сэкономить на отеле. Вот вам и вся романтика. До того времени я поддерживала отношения с Хулианом только по переписке, решая обычные вопросы авторских прав, чтения корректуры и другие издательские дела. Все то, что я знала о нем или по крайней мере представляла себе, я почерпнула из рукописей романов Каракса, которые он регулярно нам присылал.

– Он рассказывал вам что-нибудь о своей жизни в Париже?

– Никогда. Хулиан не любил говорить ни о своих книгах, ни о себе. Мне казалось, он несчастлив в Париже, хотя Хулиан всегда оставлял впечатление человека, который не будет счастлив нигде. Честно говоря, мне так и не удалось узнать его поближе. Он не позволил. Каракс всегда был очень скрытным, иногда я думала, что его уже не интересуют ни люди, ни окружающий мир. Сеньор Кабестань считал его крайне робким и даже немного не в себе, но мне казалось, Хулиан жил прошлым, заблудившись в своих воспоминаниях. Он всегда существовал внутри себя, ради своих книг и в них самих, как добровольный пленник.

– Вы говорите это так, будто завидуете ему.

– Есть тюрьмы пострашнее слов, Даниель.

Я согласно кивнул, не вполне понимая, что она имела в виду.

– Хулиан рассказывал что-нибудь об этих воспоминаниях, о своей жизни в Барселоне?

– Очень мало. В ту неделю, что я провела с ним в Париже, он рассказал мне кое-что о своей семье. Мать Хулиана была француженкой, учительницей музыки. У его отца была шляпная мастерская или что-то в этом роде. Я только знаю, что он был крайне религиозным, человеком очень строгих правил.

– Хулиан ничего не говорил вам о своих отношениях с отцом?

– Знаю, что отношения у них были отвратительные. Началось все очень давно. Хулиан уехал в Париж, чтобы избежать армии, куда его намеревался отправить отец. Мать Хулиана пообещала, что прежде чем это произойдет, она сама увезет сына подальше от этого человека.

– Так или иначе, но «этот человек» был его отцом.

Нурия Монфорт улыбнулась, совсем незаметно, уголком рта, и в ее утомленном взгляде блеснула грусть.

– Как бы то ни было, он никогда не относился к Хулиану как родной отец, да и Хулиан его таковым не считал. Однажды он мне признался, что еще до замужества у его матери была связь с человеком, имя которого она так никому и не открыла. Он-то и был настоящим отцом Хулиана.

– Похоже на завязку «Тени ветра». Вы думаете, он сказал вам правду?

Нурия кивнула:

– Хулиан рассказывал, что рос, видя, как шляпник – именно так Хулиан всегда называл его – бил и оскорблял его мать. Затем он обычно приходил в его комнату и говорил, что Хулиан – плод греха, что он унаследовал слабый и никчемный характер своей матери и что он так и будет несчастным всю свою жизнь, неудачником в любом деле, за какое ни возьмется…

– Хулиан, должно быть, ненавидел отца?

– Время все сглаживает, остужая даже такие сильные чувства. Не думаю, что Хулиан испытывал к шляпнику ненависть. Но возможно, было бы лучше, чтобы Каракс чувствовал хотя бы это. Мне кажется, он потерял всякое уважение к этому человеку из-за всех его выходок. Хулиан говорил о нем, словно тот ничего не значил для него, как если бы шляпник остался далеко в прошлом, к которому нет возврата. Но ведь подобные вещи не забываются. Слова и поступки, которыми мы раним сердце ребенка, из-за жестокости или по неведению, проникают глубоко в его душу и обосновываются там навсегда, чтобы потом, в будущем, рано или поздно, сжечь ее дотла.

Мне показалась, что Нурия очень хорошо знает, о чем говорит, словно исходя из собственного опыта, и у меня перед глазами возникла картина: мой друг Томас Агилар, стоя перед своим августейшим родителем, стоически выслушивает его нотации и проповеди.

– Сколько лет было в то время Хулиану?

– Думаю, лет восемь-десять.

Я вздохнул.

– Когда Хулиан достиг призывного возраста и его уже были готовы забрать в армию, мать увезла сына в Париж. Думаю, у них даже не было времени попрощаться, и шляпник так и не понял, что его семья его бросила.

– Хулиан когда-нибудь упоминал девушку по имени Пенелопа?

– Пенелопа? Не думаю. Я бы запомнила.

– Она была его невестой, когда он жил в Барселоне.

Я достал из кармана фотографию Каракса и Пенелопы Алдайя и протянул Нурии. Я увидел, как улыбка осветила ее лицо, когда она смотрела на юного Хулиана. Нурию явно терзала ностальгия, словно она потеряла очень близкого человека.

– Какой он тут молоденький… А это и есть Пенелопа?

Я кивнул.

– Очень красивая. Хулиан всегда почему-то оказывался в окружении красивых женщин.

Таких же, как вы, подумал я.

– Вы не знаете, у него их было много?…

Нурия вновь улыбнулась, но на сей раз улыбка относилась ко мне:

– Невест? Подруг? Я не знаю. Честно признаться, Хулиан никогда не рассказывал о своей личной жизни. Только однажды, чтобы задеть его, я задала ему примерно такой же вопрос. Вы, верно, знаете, он зарабатывал на жизнь, играя по вечерам на фортепьяно в публичном доме. Вот я и спросила, не испытывал ли он соблазна, будучи окруженным столь доступной красотой. Но моя шутка не вызвала у него улыбку. Хулиан ответил, что не имеет права никого любить, что он заслужил свое одиночество.

– Он объяснил почему?

– Хулиан никогда ничего не объяснял.

– Да, но ведь незадолго до своего возвращения в Барселону, в 1936 году, он чуть не женился.

– Так говорили.

– Вы в этом сомневаетесь?

Она со скептическим видом пожала плечами.

– Как я вам говорила, в течение тех лет, что мы с ним были знакомы, Каракс не упоминал ни одну женщину, а тем более кого-то, на ком собирался жениться. Слухи о его предположительной свадьбе дошли до меня гораздо позже. Неваль, последний издатель Каракса, рассказал Кабестаню, что невеста была на двадцать лет старше Хулиана, какая-то богатая тяжело больная вдова. По словам Неваля, эта дама всячески поддерживала Хулиана все то время, что он жил в Париже. Врачи сказали, что ей осталось жить не больше года, и она решила выйти за Хулиана, чтобы тот унаследовал ее состояние.

– Но сама свадьба так и не состоялась.

– Не состоялась, если когда-либо вообще существовала эта идея и эта богатая вдова.

– Как я понимаю, у Каракса был поединок на рассвете того самого дня, когда была назначена брачная церемония. Вы не знаете, с кем и по какой причине?

– Неваль предположил, что с человеком, имевшим отношение к его невесте. Какой-то ее дальний и корыстный родственник, не желавший, чтобы наследство попало в руки постороннего выскочки. Неваль специализировался тогда на издании бульварных романов, и мне кажется, специфика этого жанра сильно повлияла на его воображение.

– Я вижу, вы сильно сомневаетесь во всей этой истории с поединком и свадьбой.

– Вы правы. Я никогда в это не верила.

– Так что же могло произойти? Почему Каракс вернулся в Барселону?

Нурия грустно улыбнулась:

– Вот уже семнадцать лет я задаю себе тот же вопрос.

Она прикурила новую сигарету и протянула мне пачку. Я почувствовал соблазн закурить, но все же отказался.

– Но у вас ведь должны быть какие-то предположения, – настаивал я.

– Все, что я знаю, – это что летом 1936 года, в самом начале гражданской войны, один из служащих муниципального морга позвонил к нам в издательство и сообщил, что три дня назад к ним поступил труп Хулиана Каракса. Его обнаружили в каком-то переулке района Раваль, он был в лохмотьях и с пулей в сердце. При нем нашли экземпляр романа «Тень ветра» и паспорт. В паспорте значилось, что он пересек испанскую границу месяц назад. Где он был все это время, никто так и не узнал. Полиция связалась с отцом Хулиана, но тот отказался забрать тело, сославшись на то, что у него никогда не было сына. Через два дня, так как никто не подал в полицию заявление о пропаже человека, тело было похоронено в общей могиле на кладбище Монтжуик. Я даже не смогла принести на могилу цветы, потому что никто не смог мне толком объяснить, где именно его похоронили. Служащий морга, обнаружив книгу, решил позвонить в издательство, но сделал это лишь через несколько дней. Так я обо всем и узнала. Но все еще ничего не понимаю. Если у Хулиана и был кто-нибудь, к кому он мог обратиться в Барселоне, то это я или, на худой конец, сеньор Кабестань. Мы были единственными его друзьями. Но он почему-то не сообщил нам о своем приезде…

– Вам удалось еще что-нибудь узнать, после того как вам сообщили, что Хулиан мертв?

– Нет. В первые месяцы войны Хулиан был не единственным, кто пропал бесследно. Сейчас об этом не говорят, но на кладбищах много безымянных могил, таких, как могила Хулиана. Тогда спрашивать что-либо было все равно что биться головой о стену. С помощью сеньора Кабестаня, который в то время был уже очень болен, я направляла запросы и жалобы в полицию, нажимала на все рычаги… Единственное, чего я добилась, – меня посетил молодой инспектор полиции, зловещий и неприятный тип, который объяснил, что для меня будет лучше не задавать больше вопросов и сосредоточить усилия на каком-нибудь полезном деле, ибо страна ведет крестовый поход. Таковы были его слова. Его звали Фумеро, это все, что я могу вспомнить. Кажется, сейчас он – очень известная личность. Газеты часто пишут о нем. Возможно, вы тоже слышали об этом человеке.

Я судорожно сглотнул:

– Что-то смутно припоминаю.

– Больше никто ни со мной, ни при мне не говорил о Хулиане до тех пор, пока какой-то человек не связался с издательством, желая приобрести оставшиеся в магазине экземпляры романов Каракса.

– Лаин Кубер.

Нурия кивнула.

– Вы знаете, кем в действительности мог бы быть этот человек?

– У меня есть некоторые подозрения, но я не уверена. В марте 1936 года (я хорошо это помню, так как в то время мы готовили к изданию роман «Тень ветра») кто-то позвонил в издательство, пытаясь узнать адрес Хулиана. Этот человек сказал, что давно не видел Каракса и хотел бы навестить своего старого друга в Париже. Сделать ему сюрприз. Его соединили со мной, а я ответила, что не вправе предоставлять подобную информацию.

– Этот человек сказал, как его зовут?

– Да, некто Хорхе.

– Хорхе Алдайя?

– Возможно. Хулиан несколько раз упоминал это имя. Кажется, они учились вместе в школе Святого Габриеля, и Каракс отзывался о нем как о лучшем друге.

– Вы знали, что Хорхе Алдайя – брат Пенелопы?

Нурия нахмурилась, растерянно посмотрев на меня.

– Вы дали Алдайя адрес Хулиана в Париже? – продолжал расспрашивать я.

– Нет. Этот человек мне не понравился.

– Что он вам ответил?

– Рассмеялся, а потом сказал, что найдет способ узнать адрес, и повесил трубку.

Мне показалось, что Нурию что-то гложет. Я начал подозревать, куда нас может завести весь этот разговор.

– Но вы ведь потом вновь услышали о нем, не так ли?

Она утвердительно кивнула, заметно нервничая:

– Как я вам рассказала, спустя какое-то время после исчезновения Хулиана в издательстве объявился тот человек. Сеньор Кабестань тогда уже отошел от дел, и всем занимался его старший сын. Посетитель, представившись Лаином Кубером, заявил, что хочет купить оставшиеся экземпляры романов Каракса. Я подумала, что речь идет о весьма неудачной шутке. Ведь Лаин Кубер – персонаж «Тени ветра».

– Дьявол.

Нурия Монфорт кивнула.

– Вы сами видели этого Лаина Кубера?

Она отрицательно покачала головой и закурила третью сигарету.

– Нет. Но мне удалось услышать часть его разговора с сыном сеньора Кабестаня. – Она внезапно замолчала, словно боялась закончить фразу или не знала, как это сделать. Сигарета дрожала в ее пальцах. – Его голос… – произнесла она. – Это был голос человека, звонившего по телефону, того, что назвался Хорхе Алдайя. Сын Кабестаня, высокомерный глупец, запросил огромную сумму. Кубер сказал, что обдумает его предложение, и быстро ушел. В ту же ночь склад издательства в Пуэбло Нуэво сгорел дотла, и все книги Хулиана вместе с ним.

– Все, кроме тех, что вы успели спрятать на Кладбище Забытых Книг.

– Да, это так.

– У вас есть какие-нибудь соображения на тот счет, кому и по какой причине понадобилось сжигать книги Каракса?

– Почему вообще сжигают книги? По глупости, по неведению, из ненависти… Кто его знает.

– Но вы-то сами как думаете? – настаивал я.

– Хулиан жил в своих романах. Тело в морге было лишь его частью. Душа Хулиана осталась в его историях. Однажды я спросила Каракса, что вдохновляет его на создание всех этих образов. Он мне ответил, что все его персонажи – это он сам.

– Значит, если бы кому-то пришло в голову уничтожить Хулиана, он должен был бы уничтожить эти истории и этих персонажей, так?

Нурия вновь улыбнулась своей усталой печальной улыбкой.

– Вы мне напоминаете Хулиана, – сказала она. – До того, как он потерял веру.

– Веру во что?

– Во все.

Нурия в темноте приблизилась ко мне и взяла меня за руку. Не говоря ни слова, она провела пальцами по ладони, словно хотела прочитать мою судьбу по линиям руки. От ее прикосновения рука у меня задрожала. Я поймал себя на мысли, что пытаюсь представить себе контуры ее тела под этим старым платьем, будто с чужого плеча. Мне захотелось дотронуться до нее, почувствовать биение ее сердца под кожей. Наши взгляды на мгновение встретились, и мне показалось, она прочла мои мысли. В этот момент я еще сильнее ощутил ее одиночество. Когда я снова взглянул на нее, я увидел спокойный отрешенный взгляд.

– Хулиан умер в одиночестве, убежденный в том, что никто никогда не вспомнит ни о нем, ни о его книгах и что его жизнь не значила ровным счетом ничего, – сказала она. – Но ему было бы очень приятно узнать, что кто-то хочет, чтобы он продолжал жить, что кто-то хранит о нем память. Хулиан всегда говорил: мы существуем, пока нас помнят.

Меня охватило болезненное желание поцеловать эту женщину, я испытывал к ней необычайное влечение, как никогда прежде, даже к призраку Клары Барсело. Нурия прочла это в моем взгляде.

– Вам пора, Даниель, – прошептала она.

Что-то во мне страстно повелевало остаться, затеряться в полумраке наедине с этой незнакомкой и слушать, как она говорит о том, что мои жесты и мое молчание напоминают ей Хулиана Каракса.

– Да, – пробормотал я.

Она молча кивнула и пошла проводить меня. Коридор показался мне бесконечным. Нурия открыла дверь, и я вышел на лестничную площадку.

– Если увидите моего отца, скажите, что у меня все хорошо. Обманите его.

Я простился с ней, вполголоса поблагодарив ее за потраченное время, и протянул ей руку. Нурия Монфорт даже не обратила внимания на мой формальный жест. Она положила руки мне на плечи, порывисто приблизилась и поцеловала меня в щеку. Мы посмотрели друг другу в глаза, и на этот раз я, дрожа от волнения, отважился прикоснуться губами к ее губам. Мне показалось, они приоткрылись, и ее руки потянулись к моему лицу. Но в следующий момент Нурия отшатнулась и опустила глаза.

– Думаю, лучше вам уйти, Даниель, – прошептала она.

Казалось, она вот-вот расплачется, но прежде чем я успел что-то сказать, дверь в квартиру закрылась. Я остался один на лестничной площадке, ощущая ее присутствие с другой стороны, спрашивая себя, что же произошло со мной там, в полумраке. В двери напротив замигал глазок. Я махнул ему рукой и сбежал вниз по ступенькам. Выйдя на улицу, я понял, что уношу с собой ее лицо, голос, запах, что они запечатлелись в моей душе. Я нес прикосновение ее губ, след ее дыхания по улицам, полным безликих людей, спешивших прочь из контор и магазинов. На улице Кануда мне в лицо ударил ледяной ветер с моря, унося с собой городской шум и суету. С благодарностью приняв его отрезвляющий удар, я зашагал по дороге к университету. Пройдя по Лас-Рамблас, я повернул на улицу Тальерс и углубился в ее узкий бесконечный полумрак, представляя себе темную гостиную в доме Нурии Монфорт, где она, должно быть, молча сидела сейчас в сумерках, одна, снова и снова раскладывая по порядку свои аккуратные папки, карандаши и воспоминания, с уставшими от слез глазами, обращенными в прошлое.

21

Вечер подступил незаметно, подул холодный ветер, и закат ярко-красным покрывалом опустился на город, скользя в просветах улиц и домов. Я ускорил шаг, и через двадцать минут фасад университета вынырнул передо мной из полумрака, словно корабль цвета охры, севший нынешней ночью на мель. Привратник филологического факультета сидел в своей будке, наслаждаясь чтением лучших современных авторов, золотых перьев нынешнего века в спортивном выпуске «Эль Мундо». Студенты, похоже, все уже разошлись. Мои шаги гулким эхом раздавались в пустых коридорах и галереях, ведущих во внутренний двор, где желтовато-красный свет двух фонарей едва нарушал вечерние сумерки. У меня промелькнула мысль, что Беа, возможно, подшутила надо мной, назначив встречу здесь в такой поздний час, и сделала это, чтобы посмеяться над моей излишней самонадеянностью. Листья апельсиновых деревьев во дворе университета трепетали серебристыми каплями, а шум фонтана расползался под сводами, проникая во все уголки. Я разочарованно и, быть может, с некоторым трусливым облегчением окинул взглядом двор. Она была там, сидела на скамье, и ее взгляд скользил по сводчатым стенам. Ее силуэт четко выделялся на фоне фонтана. Я задержался у входа, чтобы рассмотреть ее, и на мгновение мне показалось, что я увидел отражение Нурии Монфорт, мечтательно смотрящей в никуда на своей скамейке на площади. Я заметил, что у Беа не было с собой ни папки, ни книг, и подумал, что, возможно, у нее в тот день нет занятий. Получается, она пришла специально, чтобы встретиться со мной. Проглотив комок в горле, я двинулся вперед. Беа услышала мои шаги по брусчатке, которой был выложен двор, и подняла на меня глаза, улыбаясь, словно не ожидала встретить меня.

– Я думала, ты не придешь, – сказала Беа.

– То же самое я подумал про тебя.

Она продолжала сидеть на скамье, напряженно выпрямившись, сжав руки на коленях. Я спрашивал себя, как получается, что я чувствую ее такой далекой, читая каждую складочку ее губ.

– Я пришла, чтобы сказать тебе, что ты сильно заблуждаешься в том, что сказал мне тогда, Даниель. Я выйду замуж за Пабло и, что бы ты ни показал мне этим вечером, уеду с ним в Эль-Ферроль, как только он вернется из армии.

Я смотрел на нее, как смотрят на быстро уходящий поезд, понимая, что последние два дня блуждал в высях собственных фантазий, а теперь реальность со всей своей неумолимостью обрушилась на меня.

– А я-то думал, ты пришла, потому что захотела меня увидеть, – в отчаянии я попытался улыбнуться.

Мое замечание заставило ее покраснеть.

– Я пошутил, – солгал я. – Мне действительно хотелось показать тебе ту Барселону, какую ты ни разу не видела. Так по крайней мере у тебя будет повод вспоминать обо мне и о Барселоне, куда бы ты ни уехала.

Беа грустно улыбнулась и отвела глаза.

– Я чуть было не пошла в кино. Чтобы только не встречаться с тобой, понимаешь? – сказала она.

– Почему?

Беа молча посмотрела на меня. Потом пожала плечами и посмотрела куда-то вверх, словно пыталась на лету поймать ускользающие слова.

– Потому что боялась: вдруг ты окажешься прав, – наконец произнесла она.

Я вздохнул. Нас окружали сумерки, тишина и ощущение заброшенности, которые всегда объединяют малознакомых людей. Я почувствовал, что способен произнести вслух все, что взбредет в голову, даже зная наперед, что после этого нам не доведется больше разговаривать.

– Ты его любишь?

Она взглянула на меня с сердитой улыбкой:

– А вот это не твое дело.

– Ты права, – ответил я. – Это только твое дело.

Ее взгляд стал холодным.

– А тебе какая разница?

– А вот это не твое дело.

Она больше не улыбалась. У нее дрожали губы.

– Все знают, что я очень ценю Пабло. Моя семья и все…

– Но я для тебя почти незнакомец, – прервал ее я. – И мне хотелось бы услышать это от тебя.

– Что услышать?

– Что ты его любишь на самом деле. И что ты не выходишь замуж только для того, чтобы вырваться из дома и уехать подальше от этого города и твоей семьи, туда, где они не причинят тебе боль. Что ты уезжаешь, а не бежишь.

В ее глазах заблестели слезы ярости.

– Ты не имеешь права говорить со мной так, Даниель! Ты меня не знаешь.

– Скажи, что я ошибаюсь, и я уйду. Ты его любишь?

Мы долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова.

– Я не знаю, – прошептала она наконец. – Не знаю.

– Однажды кто-то сказал: в тот момент, когда ты задумываешься о том, любишь ли кого-то, ты уже навсегда перестал его любить.

Беа безуспешно пыталась разглядеть иронию на моем лице:

– Кто это сказал?

– Некий Хулиан Каракс.

– Твой друг?

– Что-то вроде, – сказал я, сам удивляясь этим словам.

– Ты должен обязательно нас познакомить.

– Сегодня же вечером, если хочешь.

Мы вышли из университета под небом, истерзанным воспаленными ссадинами. Шли бесцельно, сами не зная куда, скорее чтобы привыкнуть к шагам друг друга, стараясь говорить на единственную тему, которая нас сближала: о ее брате и моем друге Томасе. Беа рассказывала о нем, как о чужом человеке, которого любишь, но которого совсем не знаешь. Она избегала моего взгляда и натянуто улыбалась. Я чувствовал, что она жалеет о том, что сказала мне во дворе университета, что ее собственные слова причиняют ей боль, гложут изнутри.

– Слушай, ты ведь не расскажешь ничего Томасу о нашем разговоре? – вдруг попросила она. – Не так ли?

– Конечно, нет. Я не расскажу об этом никому.

Беа рассмеялась, и было заметно, как сильно она нервничает.

– Сама не понимаю, что на меня нашло. Не обижайся, но иногда гораздо легче говорить с незнакомцем, чем с кем-то, кто тебя хорошо знает. Интересно почему?

Я пожал плечами:

– Наверное, потому, что чужие люди нас воспринимают такими, какие мы есть на самом деле, а не такими, как им бы хотелось нас видеть.

– Это тоже сказал твой друг Каракс?

– Нет, это я только что придумал, чтобы произвести на тебя впечатление.

– А как ты воспринимаешь меня?

– Как загадку.

– Это самый странный комплимент из всех тех, что мне когда-либо делали.

– Это не комплимент, это, скорее, угроза.

– Объясни.

– Загадки для того и нужны, чтобы их разгадывать, чтобы узнать, что скрывается внутри.

– Возможно, ты разочаруешься, увидев, что внутри.

– Возможно, буду очень удивлен. И ты тоже.

– Томас не говорил мне, что ты такой нахал.

– Наверное, потому, что все свое нахальство я приберегал для тебя.

– Почему?

Потому что я тебя боюсь, подумал я.

Мы зашли в старое кафе рядом с театром Полиорама. Сев за столик возле окна, заказали бутерброды с ветчиной и кофе с молоком, чтобы согреться. Спустя некоторое время официант, тщедушный тип с гримасой хромого беса на лице, подошел к нам с видом важного лица, находящегося на официальном визите:

– Это вы закаывали бутерброы с вечино?

Мы дружно кивнули.

– Очен жаль, но я выужден сообщить вас от имей руковоства, что не остало ни ломтя вечины. Моу преложить вам свиную коубасу нехкольких сортов, тефтели, жаакое. Все самое свежее, певый сор. Есь ще сардины, это на случай, ехли вы не можете есь мясо по релииозным убеждениям. Ведь седня пятница…

– Мне только кофе с молоком, больше ничего не надо, спасибо, – ответила Беа.

Я умирал с голоду.

– Принесите нам две порции картофеля фри под майонезом, – сказал я. – И не забудьте хлеб, пожалуйста.

– Бует сделано, сеньор. Вы уж прохтите за неудоство. Обычно у на есь все, даже большевиская икра. Но седня вечером был полуфинал Еврокуфка, пришло стоко нароу, вы се даже не представляеть, что за игра.

И официант удалился, церемонно раскланявшись. Беа с интересом наблюдала за ним.

– Откуда он? Из Хаэна? Этот акцент…

– Из Санта Колома де Граманет, – уточнил я. – Ты, наверное, редко ездишь в метро.

– Отец говорит, что в метро полно всякого сброда и, если едешь одна, тебя могут облапать какие-нибудь цыгане.

Я хотел ей возразить, но промолчал. Беа рассмеялась. Вскоре принесли кофе и картошку, и я, не думая о приличиях, с жадностью набросился на еду. Беа не попробовала ни кусочка. Обхватив обеими руками дымящуюся чашку, она, улыбаясь, наблюдала за мной со смесью любопытства и удивления.

– Что же такое ты собирался показать мне сегодня, чего я никогда раньше не видела?

– Много разного. То, что я покажу тебе, имеет отношение к одной истории. Ты мне как-то сказала, что обожаешь читать…

Беа кивнула, удивленно подняв брови.

– Ну, так вот, это история о книгах.

– О книгах?

– О проклятых книгах, о человеке, написавшем их, об одном персонаже, сошедшем со страниц романа, чтобы предавать эти книги огню, о предательстве и об утраченной дружбе. Это история о любви, о ненависти и о мечтах, живущих в тени ветра.

– Так пишут на обложках дешевых романов, Даниель.

– Видимо, это потому, что я работаю в книжной лавке и перечел их множество. На самом деле эта история так же реальна, как и то, что хлеб, который нам принесли, по меньшей мере трехдневной давности. И как все правдивые истории, она начинается и заканчивается на кладбище, хотя это кладбище несколько отличается от тех, что ты видела.

Беа улыбалась, как ребенок, которому пообещали показать фокус или загадали загадку.

– Я вся внимание.

Я допил последний глоток кофе и несколько мгновений молча смотрел на нее, думая, как сильно мне хочется спрятаться в этом прозрачном, ускользающем от меня взгляде. Я думал и об одиночестве, которое настигнет меня сегодня же ночью, когда мы с Беа простимся, когда у меня не будет больше ни фокусов, ни историй, чтобы удержать ее рядом. Я думал о том, как мало могу предложить ей и как много мне от нее хотелось бы получить.

– У тебя уже мозги скрипят, Даниель, – сказала она. – Что ты там задумал?

Я начал свой рассказ с того далекого рассветного утра, когда, проснувшись, никак не мог вспомнить лица своей матери, и все говорил и говорил, уже не останавливаясь, до того самого момента, когда очутился в наполненном тенями и мраком доме Нурии Монфорт. Беа молча слушала меня, внимательно смотря мне в глаза, без малейшего намека на осуждение или насмешку. Я рассказал ей о своем первом визите на Кладбище Забытых Книг и о той ночи, которую провел за чтением «Тени ветра». Я рассказал о своей встрече с человеком без лица и о письме Пенелопы Алдайя, которое всегда носил с собой, сам не зная почему. Я рассказал, что так и не смог поцеловать ни Клару Барсело, ни одну другую девушку, и как у меня дрожали руки, когда губы Нурии коснулись моей щеки несколько часов назад. Я рассказал, что только что понял, о чем вся эта история: она об одиноких людях, о потерях и о невозвратности былого, и поэтому я настолько погрузился в нее, что она переплелась с моей собственной жизнью. Так читатель забывает себя на страницах очередного романа, потому что те, кого он жаждет любить, – всего лишь тени, родившиеся в душе чужого ему человека.

– Не говори больше ничего, – прошептала Беа. – Только отведи меня в это место.

Была уже глубокая ночь, когда мы очутились у входа на Кладбище Забытых Книг на улице Арко-дель-Театро. Взявшись за ручку дверного молотка в виде головы черта, я постучал три раза. На улице дул ледяной ветер, пропитанный запахом угля. Мы укрылись в дверном портале, ожидая, пока откроют дверь. Лицо Беа было в нескольких сантиметрах от меня. Она улыбалась. Вскоре за дверью послышались легкие шаги, и раздался усталый голос хранителя.

– Кто там? – спросил Исаак.

– Это Даниель Семпере, Исаак.

Мне показалось, будто он выругался вполголоса. Вслед за тем послышался шум и скрежет замка, достойного быть описанным в романах Кафки. Наконец дверь приоткрылась и в отблесках светильника показался орлиный профиль Исаака Монфорта. Увидев меня, сторож вздохнул и закатил глаза.

– Даже не знаю, зачем было спрашивать, – сказал он. – Ну кто еще, кроме вас, может заявиться в такое время?

Исаак кутался в странную смесь халата, бурнуса и русской шинели. Его стеганые тапочки в совершенстве гармонировали с шерстяной клетчатой шапкой, похожей на берет с кисточкой.

– Надеюсь, я не вытащил вас из постели, – сказал я.

– Ну что вы! Я только-только начал читать молитву Боженьке на сон грядущий.

Он посмотрел на Беа с таким выражением, словно перед ним подожженная связка динамитных шашек.

– Для вашего же блага надеюсь, это не то, о чем я подумал, – начал он весьма угрожающим тоном.

– Исаак, это моя подруга Беатрис, и, с вашего позволения, я хотел бы ей все здесь показать. Не волнуйтесь, она человек надежный.

– Семпере, я знавал грудных детей, у которых было больше здравого смысла, чем у вас.

– Мы только на минутку.

Исаак сокрушенно засопел, внимательно рассматривая Беа с почти полицейской подозрительностью.

– А вы знаете, что в данный момент находитесь в одной компании с умственно отсталым? – спросил он.

Беа вежливо улыбнулась:

– Кажется, я уже начинаю это понимать.

– Изумительная наивность. Вы знаете правила?

Беа кивнула, и Исаак, бормоча что-то себе под нос, пропустил нас, привычно вглядываясь в уличный мрак.

– Я был у вашей дочери Нурии, – сказал я как бы мимоходом. – У нее все в порядке. Много работы, но, в общем, все хорошо. Она передавала вам привет.

– Ну конечно, и парочку отравленных стрел в придачу. Вы совершенно не умеете врать, Семпере. Но все равно спасибо за попытку. Давайте, проходите уже.

Он протянул мне светильник и принялся запирать входную дверь, не обращая на нас никакого внимания.

– Когда закончите, вы знаете, где меня найти.

Вдоль призрачных стен начинался бесконечный лабиринт книг, едва различимый в полумраке. От светильника под нашими ногами на полу расползались пятна мутного света. Беа, ошеломленная, остановилась на пороге. Я улыбнулся, узнавая на ее лице то же самое выражение, которое, должно быть, видел на моем много лет назад мой отец. Мы углубились в туннели и галереи лабиринта, открывшегося нашему взору. Метки, оставленные мной в последний раз, когда я приходил сюда, были на месте.

– Пойдем, я хочу что-то показать тебе, – сказал я Беа.

Пока мы шли, я несколько раз сбивался с пути, теряя собственный след, и нам приходилось возвращаться назад в поисках последней метки. Беа смотрела на меня со смесью тревоги и восхищения. Порой мой внутренний компас подсказывал мне, что мы потерялись в этом кольце спиралей, поднимавшемся к самому центру лабиринта. Но я снова и снова находил путь в запутанном клубке коридоров и подземных переходов, пока наконец мы не добрались до узкой галереи, казавшейся мостом в темноту. Я встал на колени возле самой последней полки и отыскал моего старого друга, надежно спрятанного за рядами томов, погребенных под толстым слоем пыли, которая блестела словно изморозь в лучах тусклого света. Я взял книгу и протянул ее Беа.

– Знакомься, это Хулиан Каракс.

– «Тень ветра», – прочла Беа, проводя пальцами по выцветшим буквам на переплете. – Я могу взять ее? – спросила она.

– Выбери любую, только не эту.

– Но это несправедливо. После всего того, что ты мне рассказал, я хочу именно эту книгу.

– Может быть, в другой раз. Только не сегодня.

Я взял у нее из рук книгу и поставил обратно.

– А я приду сюда без тебя и возьму ее, и ты ничего не будешь знать, – сказала она насмешливо.

– Ты ее и за тысячу лет не найдешь.

– Это ты так думаешь. Я видела твои метки и тоже знаю легенду о Минотавре.

– Исаак тебя не впустит.

– Ошибаешься. Я ему понравилась больше, чем ты.

– С чего это ты взяла?

– Умею читать по глазам.

Я, сам того не желая, почему-то ей поверил и постарался спрятать взгляд.

– Выбери любую другую. Вот, например, многообещающее название: «Свиньи Центрального плоскогорья, знакомые незнакомцы. В поисках корней иберийской свиньи», автор Ансельмо Торквемада. Наверняка этой книги было продано гораздо большее количество экземпляров, чем всех романов Хулиана Каракса. От свиней всегда много пользы.

– Вот эта мне нравится больше.

– «Тэсс из рода д’ Эрбервилей». Это оригинал. Отважишься взяться за Томаса Гарди на английском?

Она исподлобья посмотрела на меня.

– Значит, берешь.

– А ты сомневаешься? Мне кажется, эта книга меня ждала. Словно кто-то спрятал ее здесь специально для меня задолго до того, как я родилась.

Я в изумлении уставился на нее. Беа усмехнулась:

– Я что-то не то сказала?

И тогда, сам не понимая, что делаю, я вдруг наклонился и поцеловал ее, едва прикоснувшись губами к ее губам.

Была уже почти полночь, когда мы подошли к дому Беа. Почти всю дорогу мы молчали, не отваживаясь произнести то, о чем думал каждый из нас. Мы шли на расстоянии, словно прячась друг от друга. Беа шагала впереди, нервно выпрямив спину, зажав свою «Тэсс» под мышкой, а я следовал за ней всего в нескольких десятках сантиметров, ощущая вкус ее губ на своих губах. Я все еще чувствовал на себе косой взгляд Исаака, которым он наградил меня, когда мы с Беа уходили с Кладбища Забытых Книг. Я очень хорошо знал этот взгляд: именно так тысячу раз смотрел на меня отец, словно спрашивая, сознаю ли я, что творю. Последние часы пролетели для меня будто в другом измерении. Это был волшебный мир прикосновений и взглядов, которые я не понимал, но которые повергали в небытие рассудок и стыд. И сейчас, когда мы возвращались в реальность, как обычно подстерегавшую нас в сумерках улиц и кварталов, колдовство постепенно рассеивалось, оставляя после себя лишь болезненное желание и беспокойство, которому не было названия. Одного взгляда на Беа было достаточно, чтобы понять, что мои попытки сдерживать эмоции и обрести благоразумие были лишь жалким отголоском той снежной бури, которая бушевала у нее в душе. Мы остановились у подъезда и посмотрели друг на друга, даже не пытаясь скрыть захлестывавшие нас чувства. К нам медленно подошел ночной сторож, протяжным голосом напевая мелодии болеро и аккомпанируя себе громким позвякиванием внушительной связки ключей, которые он держал в руках.

– Наверное, ты предпочтешь, чтобы мы больше не встречались, – предположил я не слишком убедительно.

– Не знаю, Даниель. Сейчас я ничего не знаю. Ты этого хочешь?

– Нет. Конечно, нет. А ты?

Она пожала плечами, через силу улыбнувшись.

– Ты сам как думаешь? – спросила она. – Знаешь, а ведь я солгала тебе тогда, в университетском дворике.

– Насчет чего?

– Насчет того, что не хотела тебя видеть.

Мимо опять прошел сторож, искоса посмотрев на нас и усмехнувшись, не проявляя абсолютно никакого интереса к парочке влюбленных у подъезда и их перешептываниям, что, должно быть, с высоты его лет казалось банальным и старым как мир.

– Я никуда не тороплюсь, – произнес он. – Пойду постою на углу да выкурю сигаретку, а вы уж скажете, как закончите.

Я подождал, пока сторож отойдет.

– Когда я снова тебя увижу?

– Не знаю, Даниель.

– Завтра?

– Ради Бога, Даниель! Я не знаю.

Я кивнул. Беа погладила меня по щеке.

– Сейчас будет лучше, если ты уйдешь.

– Ты ведь знаешь, где меня найти, правда?

Она наклонила голову.

– Я буду ждать.

– Я тоже, Даниель.

Я уходил, не отводя взгляда от ее глаз. Сторож, на своем веку повидавший немало подобных сцен, уже шел открывать ей дверь в подъезд.

– Ну нахал, – пробормотал он мне, проходя мимо. – Такая конфетка…

Я подождал, пока Беа зайдет в парадное, и пошел прочь, оборачиваясь на каждом шагу. Меня вдруг охватила странная, абсурдная уверенность в том, что все возможно, мне казалось, будто даже эти пустынные улицы и враждебный ледяной ветер излучают надежду. Дойдя до площади Каталонии, я заметил, что огромная стая голубей собралась в самом ее центре. Стая казалась огромным покрывалом из белых крыльев, покачивающимся на ветру. Я уже хотел обойти их, но в тот же момент понял, что голуби уступают мне дорогу. При этом ни один не поднялся в воздух. Я осторожно стал пробираться между ними, а птицы расступались под моими ногами и снова смыкались за мной. Дойдя до центра площади, я услышал звон колоколов собора, отбивающих полночь. Я на мгновение остановился, со всех сторон окруженный океаном серебристых птиц, и подумал, что сегодня был самый странный и самый чудесный день моей жизни.

22

Когда я поравнялся с витриной, в нашей лавке все еще горел свет. Я подумал, что отец засиделся допоздна, разбирая свою корреспонденцию или же придумывая какой-нибудь новый предлог, чтобы дождаться моего прихода и расспросить о свидании с Беа. Сквозь стекло я заметил чей-то силуэт, раскладывающий книги в стопки, и узнал худощавый и нервный профиль Фермина, сосредоточенно занимавшегося привычным делом. Я постучал по стеклу. Фермин поднял голову, приятно удивленный, и махнул мне рукой, приглашая зайти.

– Все еще работаете, Фермин? Ведь уже так поздно.

– На самом деле я пытался скоротать время, чтобы потом зайти к бедняге дону Федерико и подежурить у него. Мы с Элоем из оптики договорились дежурить по очереди. Я ведь сплю очень мало, самое большее часа два-три. А вы, как я посмотрю, парень не промах, Даниель. Уже за полночь, из чего могу сделать вывод, что ваше свидание с той малышкой прошло с оглушительным успехом.

Я пожал плечами.

– Честно говоря, не знаю, – признался я.

– Вам удалось ее обнять?

– Нет.

– Добрый признак. Никогда не доверяйте тем, кто охотно позволяет себя лапать на первом же свидании. Но тем более остерегайтесь тех, кому для этого требуется разрешение священника. Самые лакомые кусочки ветчины – простите за грубое сравнение – всегда посредине. Ну, если, конечно, подвернулась возможность, не будьте ханжой и пользуйтесь случаем. Однако если ищете серьезных отношений, как, например, я с моей Бернардой, запомните это золотое правило.

– У вас все так серьезно?

– Более чем. У нас духовная связь. А как у вас с этой красоткой Беатрис? То, что она пальчики оближешь, сразу бросается в глаза, но суть вопроса вот в чем: она из тех, в кого влюбляешься, или из тех, кто пленяет, пробуждая наши природные инстинкты?

– Понятия не имею, – сказал я. – По-моему, и то и другое.

– Смотрите, Даниель, тут все просто. Это как с несварением желудка. Чувствуете что-нибудь здесь, в самой середине? Ну, как если бы проглотили кирпич? Или же ощущаете только общий жар?

– Скорее, похоже на кирпич, – сказал я, впрочем, ощущая и некоторый жар тоже.

– Ну, значит, дело серьезное, берегитесь. Присядьте-ка, а я заварю вам липовый цвет.

Мы уселись за стол в подсобке, окруженные сотнями книг и тишиной. Город спал, и наша лавка казалась дрейфующим кораблем в океане тьмы и покоя. Фермин протянул мне дымящуюся чашку и смущенно улыбнулся. Какая-то мысль явно не давала ему покоя.

– Я могу задать вам вопрос личного характера, Даниель?

– Разумеется.

– Только умоляю ответить на него со всей откровенностью, – сказал он и откашлялся. – Как вы считаете, я мог бы стать отцом?

Должно быть, на моем лице отразилось такое замешательство, что он тут же поторопился добавить:

– Я не имею в виду биологическое отцовство, пусть с виду я и кажусь тщедушным и худосочным, провидению было угодно наградить меня необычайной мужской потенцией и силой боевого быка из Миуры. Я говорю о другом типе отцовства. Смог бы я быть хорошим отцом, понимаете?

– Хорошим отцом?

– Ну да, как ваш, например. Человек с головой, сердцем и душой. Тот, кто способен слушать, направлять и уважать свое чадо, а не душить в нем собственные недостатки. Тот, кого сын будет любить не только за то, что он – его отец, а еще и восхищаться им как человеком. Тем, на кого он будет равняться, стремиться всегда и во всем на него походить.

– Почему вы спрашиваете об этом меня, Фермин? Я думал, вы не верите в брак, семью и прочие вещи. Ярмо и все такое, помните?

Фермин кивнул:

– На самом деле это для дилетантов. Брак и семья будут тем, что мы сами из них сделаем. А без этого они превращаются в хлев, полный лицемерия. Хлам и пустое словоблудие, ничего более. Но если есть истинная любовь, не та, о какой кричат на всех углах, а любовь, которую надо уметь доказывать и проявлять…

– Вас просто не узнать, Фермин.

– Да, я другой человек. Благодаря Бернарде мне захотелось стать лучше, чем я есть.

– Почему это?

– Чтобы быть ее достойным. Вам этого сейчас не понять, потому что вы слишком молоды. Но со временем вы заметите, что самое главное – это не то, что даешь кому-то, а то, чем поступаешься. Мы о многом говорили с Бернардой. Она по характеру истинная мамаша, уж вы-то знаете. Она никогда об этом не говорит, но мне кажется, что самое большое счастье, которое могло бы быть в ее жизни, это материнство. А мне эта женщина нравится даже больше, чем персики в сиропе. Ради нее я готов пойти в церковь и вознести молитвы Святому Серафиму или кому там ей надо, и это после тридцати двух лет клерикального воздержания.

– А вы не слишком торопитесь, Фермин? Вы ведь едва с ней знакомы…

– Знаете, Даниель, в моем возрасте либо уже знаешь наперед все ходы, либо ты пропал. Эту жизнь стоит прожить ради трех-четырех вещей, а все остальное – удобрения. Я наделал много глупостей, признаю, но сейчас единственное, чего хочу, это сделать счастливой Бернарду и однажды умереть у нее на руках. Я хочу снова стать уважаемым человеком, понимаете? Не ради себя, ведь лично мне глубоко наплевать на уважение этой своры макак, какую обычно все называют человечеством. Я хочу этого ради нее, потому что Бернарда верит во все эти вещи, в радиосериалы, в священников, в респектабельность, в Богоматерь Лурдскую. Она такая, и я люблю эту женщину именно такой, какая она есть, и не хочу менять в ней ничего, ни единого черного волоска из тех, что растут на ее подбородке. Именно поэтому я хочу, чтобы Бернарда гордилась мной, хочу, чтобы она думала: мой Фермин – настоящий мужчина, как Кэри Грант, Хемингуэй или Манолете.

Я задумчиво скрестил руки на груди, оценивая ситуацию.

– А вы уже говорили с Бернардой об этом? Ну, о том, чтобы завести детей?

– Ради Бога, конечно, нет! За кого вы меня принимаете? Вы считаете, я брожу по миру, сообщая женщинам, что мечтаю их обрюхатить? Только не думайте, не то чтобы я этого не хотел, совсем нет, потому что этой дурочке Мерседитас я бы прямо сейчас заделал тройняшек и жил бы себе как король, но…

– Бернарда вам говорила, что мечтает о семье?

– О таких вещах не говорят, Даниель. Я это вижу по ее глазам.

Я кивнул:

– В таком случае, если для вас так важно мое мнение, я уверен, что вы будете замечательным отцом и супругом, хотя сами вы можете и не верить в подобные вещи.

Его лицо озарилось радостью.

– Вы и правда так думаете?

– Ну конечно.

– Вы даже не представляете, какой груз сняли с моей души! Потому что стоит мне вспомнить собственного родителя и подумать, что и я сам могу стать для кого-то тем, чем он был для меня, у меня немедленно возникает желание подвергнуть себя тотальной стерилизации.

– Да успокойтесь, Фермин! Кроме того, я уверен, что ваши способности племенного производителя не одолеет никакое лечение, тем более хирургическое вмешательство.

– Тоже верно, – призадумался он. – Ну да ладно, идите отдыхать, не хочу вас больше задерживать.

– Вы меня вовсе не задерживаете, Фермин. И потом, мне кажется, я сегодня ночью не смогу сомкнуть глаз.

– Охота пуще неволи… Кстати, помните, вы просили меня кое-что разузнать о том абонентском ящике?

– Вам уже удалось что-то выяснить?

– Я же сказал вам: положитесь во всем на Фермина. Сегодня днем, в обеденный перерыв я отправился на почтамт и перекинулся парой слов с одним моим старым знакомым, который там работает. Почтовый ящик № 2321 зарегистрирован на имя некоего Хосе Мария Рекехо, адвоката, чья контора находится на улице Леона XIII. Я позволил себе проверить указанный адрес и почти не удивился, когда оказалось, что он липовый. Ну, я полагаю, это было вам известно. Всю корреспонденцию, приходящую туда, вот уже много лет забирает некая персона. Я знаю это, так как все переводы и письма, которые они получают из какого-то агентства недвижимости, приходят как заказные, и, чтобы забрать их, необходимо заполнить квитанцию и предъявить документ, удостоверяющий личность.

– И кто их забирает? Какой-нибудь помощник адвоката Рекехо? – спросил я.

– Ну, так глубоко мне пока не удалось копнуть, однако я в этом сомневаюсь. Или я сильно ошибаюсь, или адвокат Рекехо так же реален, как Пресвятая Дева Фатимская. Я узнал только имя человека, регулярно забирающего почту: Нурия Монфорт.

Я побледнел.

– Нурия Монфорт? Вы в этом уверены, Фермин?

– Я собственными глазами видел несколько квитанций, подписанных этой женщиной. Везде стоит это имя и номер ее удостоверения. Судя по выражению на вашем лице, явно показывающему, что вас сейчас стошнит, эта новость стала для вас открытием.

– Да, и весьма неприятным…

– Могу я поинтересоваться, кто такая эта Нурия Монфорт? Служащий, с которым мне удалось поговорить, сказал, что отлично помнит ее, так как пару недель назад она приходила забрать письма, и, по его мнению, эта дама была так же хороша и полногруда, как сама Венера Милосская. Я вполне доверяю его мнению, ведь до войны он был профессором эстетики, но сейчас, поскольку оказался дальним родственником Ларго Кабальеро, клеит марки на почте…

– Я сегодня встречался с этой женщиной у нее дома, – пробормотал я.

Фермин ошеломленно уставился на меня:

– С Нурией Монфорт? Я начинаю думать, что сильно в вас ошибался, Даниель. Да вы настоящий повеса!

– Это совсем не то, что вы подумали, Фермин.

– Ну и напрасно, сами не знаете, что теряете. Я-то в ваши годы был настоящей машиной. Как минимум три раза в день: утром, днем и вечером.

Я смотрел на этого худого костлявого человечка с огромным носом и желтоватой кожей и понимал, что он стал уже моим лучшим другом.

– Могу я кое-что рассказать вам, Фермин? Это не выходит у меня из головы уже долгое время.

– Ну конечно. Все, что угодно. В особенности если это что-нибудь непристойное и связано с той дамочкой.

Уже во второй раз за эти сутки я поведал Фермину историю Хулиана Каракса и его загадочной смерти. Фермин очень внимательно слушал, делая какие-то пометки в своей тетради и иногда уточняя детали, значение которых от меня ускользнуло. Я говорил и сам себя слушал, и с каждой минутой для меня все очевиднее становились многочисленные странности и несоответствия. Несколько раз я в задумчивости замолкал, тщетно стараясь понять причину, по которой Нурия меня обманула. Почему она столько лет забирала корреспонденцию, предназначавшуюся несуществующему адвокату, который якобы занимался делами квартиры семейства Фортунь-Каракс на улице Сан-Антонио? Я не отдавал себе отчета в том, что уже размышляю вслух, говоря сам с собой.

– Мы пока не можем знать точно, почему эта женщина вам солгала, – сказал Фермин. – Но мы можем предположить, что, если она так поступила в этой ситуации, она могла вести себя аналогичным образом, что скорее всего так и было, и, вероятнее всего, так она поступала и в других ситуациях.

Я растерянно вздохнул:

– Ну и что вы обо всем этом думаете, Фермин?

Фермин Ромеро де Торрес принял позу философа.

– Я скажу вам, что мы можем сделать. В ближайшее воскресенье, если вы, разумеется, не против, мы как бы невзначай наведаемся в школу Святого Габриеля и постараемся что-нибудь разузнать о происхождении дружеских связей между Хулианом и тем пареньком, богачом…

– Алдайя.

– Точно. У меня большой опыт общения с духовенством, я на этом руку набил, вот, посмотрите. Предполагаю, что виной тому моя физиономия пройдохи-картезианца. Несколько льстивых слов, и они у меня в кармане.

– Вы так думаете?

– Дружище! Я вам гарантирую, нам все выложат, как на блюде.

23

Всю субботу я провел словно во сне, застыв за прилавком и не отрывая взгляда от двери, в ожидании, что вот-вот, как по волшебству, на пороге появится Беа. Каждый раз, когда звонил телефон, я сломя голову бросался к нему, вырывая трубку у отца или Фермина. После обеда, ответив на несколько десятков звонков от покупателей, терзаемый неизвестностью, я почти смирился с мыслью, что мое жалкое существование, как и существование всего мира, близятся к концу. Отец уехал оценивать коллекцию книг в Сан-Хервасио, и Фермин воспользовался представившейся возможностью, чтобы преподать мне еще один из своих многочисленных уроков о тайнах и перипетиях любовных интриг, опираясь на собственный весьма обширный в делах сердечных опыт.

– Вы должны успокоиться, иначе заработаете камни в печени, – посоветовал он. – Ухаживать за женщинами – все равно что танцевать танго: сплошной абсурд и чистой воды фантазии да причуды. Но раз уж мужчина вы, то инициатива должна исходить от вас.

Дело начинало приобретать неожиданно мрачный оборот.

– Инициатива? От меня?

– А вы как думали? Приходится чем-то платить за преимущество справлять малую нужду стоя.

– Но ведь Беа ясно дала понять, что сама все скажет, когда придет время.

– Вы совсем не разбираетесь в женщинах, Даниель. Держу пари, что эта цыпочка сидит сейчас дома и с тоской смотрит в окно, будто дама с камелиями, ожидая, что вы придете и спасете ее от этого деспота папаши, чтобы увлечь в головокружительный водоворот страсти и греха.

– Вы уверены?

– Да это же чистая наука!

– А если она больше не хочет меня видеть?

– Послушайте, Даниель, женщины, за редким исключением вроде этой вашей соседки Мерседитас, гораздо умнее нас, мужчин. По крайней мере они более честны сами с собой насчет того, чего они хотят, а чего нет. Другое дело, говорят они об этом всем вокруг или кому-то в частности, например, самому счастливцу. Перед вами настоящая загадка природы, Даниель. Женщина – это вавилонская башня и лабиринт Минотавра в одном лице. Стоит только позволить ей задуматься – пиши пропало. Запомните хорошенько: горячее сердце и холодный рассудок – вот главное правило кодекса настоящего соблазнителя.

Фермин как раз посвящал меня во все особенности и секреты техники соблазнения прекрасного пола, когда звякнул колокольчик входной двери и в лавку вошел мой друг Томас Агилар. Сердце чуть не выскочило у меня из груди. Провидение по каким-то своим мотивам решило вместо Беа послать мне ее брата. Вот он, роковой вестник, подумал я. Томас, казалось, был чем-то озабочен, и на его хмуром лице застыло выражение некоторого смятения.

– Уж больно похоронный вид у вас, дон Томас, – заметил Фермин. – Но вы по крайней мере выпьете с нами чашечку кофейку, не так ли?

– Не откажусь, – как всегда, очень сдержанно сказал Томас.

Фермин поспешил налить ему из своего термоса чашку какой-то бурды, от которой подозрительно попахивало хересом.

– Что-нибудь случилось? – спросил я.

Томас пожал плечами:

– Все как всегда. Отец сегодня целый день дома и сильно не в духе, поэтому я и решил выйти и немного проветриться.

Я судорожно сглотнул.

– Что это с ним?

– Поди узнай. Вчера Беа явилась домой далеко за полночь. Отец, разумеется, не спал и ждал ее. Он был малость не в себе. Впрочем, это его обычное состояние. Беа отказалась сообщить, где и с кем провела все это время. Отец впал в бешенство. Он кричал как сумасшедший до четырех утра, поливал ее грязью, клялся, что отправит в монастырь, и даже пообещал вышвырнуть на улицу к шлюхам, где ей, по его словам, самое место, если только он узнает, что она беременна.

Фермин встревоженно посмотрел на меня. Я почувствовал, как пот, катившийся градом у меня по спине, вдруг стал на несколько градусов прохладнее.

– Сегодня утром, – продолжал свой рассказ Томас, – Беа закрылась в своей комнате и не выходила оттуда весь день. Отец расположился в гостиной и уткнулся в свою «Абеце», включив на полную громкость радио, где как раз передавали сарсуэлы. В антракте «Луисы Фернанды» я был вынужден уйти из дома, потому что почувствовал, что начинаю сходить с ума.

– Должно быть, ваша сестра гуляла со своим женихом, – язвительно предположил Фермин. – Это было бы вполне естественно.

Я пнул его под прилавком ногой, но Фермин с кошачьей ловкостью увернулся.

– Ее жених сейчас в армии, – уточнил Томас. – Он приедет в отпуск через пару недель. Кроме того, когда Беа с ним, она возвращается домой самое позднее в восемь.

– И у вас нет никаких соображений на тот счет, где была ваша сестра и с кем?

– Он же сказал, что не знает, Фермин, – прервал его я, пытаясь сменить тему разговора.

– А у вашего отца? – продолжал настаивать Фермин, которому, казалось, все происходящее доставляло непередаваемое удовольствие.

– Нет, но он поклялся все выяснить и, когда узнает, кто этот тип, переломать ему ноги и оторвать голову.

Я побелел как полотно. Фермин быстро налил мне чашку своего пойла, и я проглотил ее одним глотком. На вкус оно напоминало теплый мазут. Томас молча наблюдал за мной. Его взгляд был непроницаем, глаза потемнели.

– Вы слышали этот звук? – вдруг спросил Фермин. – Словно двойное сальто-мортале.

– Нет.

– Это все желудок вашего покорного слуги. Что-то я проголодался… Ничего, если я оставлю вас на некоторое время и зайду в булочную перехватить чего-нибудь вкусненького? Я уж не говорю об этой новой продавщице, недавно приехавшей из Реуса. Она явно не прочь предложить мне что-то, во что можно обмакнуть хлеб и все такое. Ее зовут Мария Виртудес, но хоть имя ее и означает «добродетельная», сдается мне, есть у этой девчушки один порок… В общем, я пошел, а вы тут поболтайте о своих делах.

И Фермин испарился буквально за несколько секунд, держа курс на булочную и предвкушая полдник и встречу с прекрасной нимфой. Мы с Томасом остались один на один в тишине, которая казалась такой неколебимой, что ей позавидовал бы швейцарский франк.

– Томас, – начал я, и слова застревали в моем пересохшем от волнения горле. – Вчера ночью твоя сестра была со мной.

Он уставился на меня неподвижным взглядом. Я с трудом сглотнул слюну.

– Не молчи, – сказал я.

– У тебя, верно, с головой плохо?

Минуту не было слышно ничего, кроме уличного шума. Томас все еще держал в руках чашку кофе, к которому так и не притронулся.

– У вас это серьезно? – вымолвил он наконец.

– Мы виделись только один раз.

– Это не ответ.

– А если да, то тебя бы это огорчило?

Он пожал плечами:

– Надеюсь, ты сознаешь, что делаешь. Ты перестал бы с ней встречаться только потому, что тебя об этом попросил бы я?

– Да, – солгал я. – Но не проси меня об этом.

Томас опустил голову.

– Ты совсем не знаешь Беа, – прошептал он.

Я промолчал. Некоторое время мы так и провели, не обменявшись ни словом, глядя на серые силуэты прохожих, изучающих витрины, и каждый из нас в душе желал, чтобы хоть кто-нибудь из них решился наконец зайти в лавку и вырвал бы нас из этой невыносимой гнетущей тишины. В конце концов Томас поставил чашку на прилавок и направился к двери.

– Уже уходишь?

Он кивнул.

– Увидимся завтра? – спросил я. – Мы могли бы сходить в кино вместе с Фермином, как раньше.

Томас остановился на пороге.

– Я скажу тебе это только один раз и не буду повторять, Даниель. Не вздумай причинить вред моей сестре.

Уходя, Томас столкнулся в дверях с Фермином, который нес в руках целый пакет теплой выпечки. Фермин посмотрел ему вслед, качая головой. Потом он поставил пакет на прилавок и протянул мне только что испеченную булочку. Я отказался, чувствуя, что в тот момент вряд ли был способен проглотить даже таблетку аспирина.

– У него это скоро пройдет, Даниель. Вот увидите. Такие ссоры между друзьями – обычное дело.

– Не знаю, не знаю, – пробормотал я.

24

Мы встретились в воскресенье в половине восьмого утра в кафе «Каналетас», куда Фермин пригласил меня на завтрак. Нам подали кофе с молоком и булочки, которые, даже густо намазанные маслом, имели некоторое сходство с пемзой. Нас обслуживал официант с эмблемой «Фаланги» на лацкане пиджака и с тонкими, аккуратно подстриженными усиками. Он что-то напевал, не переставая, и когда мы поинтересовались причиной его хорошего настроения, ответил, что накануне стал отцом. Мы с Фермином искренне поздравили его, а он настоял на том, чтобы преподнести нам в подарок по сигаре и просил нас выкурить их за здоровье его первенца. Мы заверили счастливого папашу, что так и сделаем. Фермин, нахмурив брови, искоса поглядывал на официанта, и я начал подозревать, что он что-то замышляет.

Во время завтрака Фермин положил начало трудовому дню доморощенных детективов, в общих чертах обрисовав проблему.

– Итак, вначале завязывается искренняя дружба между двумя мальчишками, Хулианом Караксом и Хорхе Алдайя, одноклассниками, как дон Томас и вы. Несколько лет все идет хорошо, они неразлучны, и впереди у них целая жизнь. Но в какой-то момент между ними возникает конфликт, положивший конец этой дружбе. Выражаясь языком салонных драматургов, этот конфликт предстает в обличье женщины, и имя ему – Пенелопа. Совсем как у Гомера. Вы следите за моей мыслью, Даниель?

Но в моей голове в этот момент звучали только последние слова Томаса Агилара, произнесенные накануне вечером: «Не вздумай причинить вред моей сестре». Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

– В 1919 году Хулиан Каракс отправляется в путешествие в Париж, ну ровно как всем известный Одиссей, – продолжал свой рассказ Фермин. – Судя по письму, подписанному рукой Пенелопы, которое Хулиан так и не получил, девушка в это время находится под домашним арестом в своем собственном доме по не совсем понятным мне причинам, а дружба между Караксом и Алдайя приказала долго жить. Более того, как становится понятным из письма Пенелопы, ее брат Хорхе поклялся, что убьет своего старого друга Хулиана, если снова встретит его. Прекрасные слова, чтобы подвести итог столь долгой и крепкой дружбе, не правда ли? Не нужно быть Пастером, чтобы понять: ссора и разрыв между друзьями – прямое следствие любовных отношений, возникших между Пенелопой и Хулианом.

Мой лоб покрылся холодным потом. Я чувствовал, как кофе с молоком и какая-то закуска, которую я только что проглотил, встали у меня поперек горла.

– Таким образом, нам остается предположить, что Каракс так и не узнал, что случилось с Пенелопой, ведь ее письмо не попало в его руки. Его след теряется где-то в туманном Париже, где Хулиан влачит призрачное существование, работая пианистом в варьете, и одновременно терпит крах как романист, чьи произведения так и не были оценены по достоинству ни критиками, ни публикой. Годы, которые Каракс провел в Париже, покрыты завесой тайны. Все, что от них осталось, – это забытые и предположительно уничтоженные произведения. Нам известно, что в какой-то момент Хулиан решается на брак с загадочной богатой дамой, которая в два раза старше его. Этот брачный союз, если верить свидетельствам, представляется скорее актом милосердия или дружбы со стороны смертельно больной женщины, нежели романтической авантюрой. Богатая покровительница Каракса, тревожась за неопределенное финансовое будущее своего протеже, решает оставить ему все свое состояние и покинуть этот бренный мир, окруженная ореолом славы меценатства и любви к искусству. Эти парижане – они все такие.

– Возможно, это была истинная, чистая любовь, – попытался возразить я прерывающимся от волнения голосом.

– Послушайте, Даниель, вы хорошо себя чувствуете? Вы так внезапно побледнели, и пот катится градом…

– Все в порядке, – солгал я.

– Ну, так вернемся к нашей истории. Вот что я скажу вам, Даниель. Любовь – она как колбаса: бывает филейная, а бывает и вареная. Это уж кто какую предпочитает, как говорится, дело вкуса. Каракс заявляет, что не достоин ничьей любви, и за все те годы, что он провел в Париже, нам не известно ни об одной его интрижке или любовной связи. Конечно, мы не можем отрицать, и это кажется вполне очевидным, что раз уж ты работаешь в доме терпимости, наверняка первобытные инстинкты с лихвой покрываются сестринской взаимопомощью со стороны работниц данного заведения, знаете, что-то вроде бонусов или рождественской лотереи. Но это лишь чистой воды предположения. Итак, вернемся к тому дню, когда официально объявляют о бракосочетании Каракса и его покровительницы. Именно тогда среди этого запутанного действа вновь появляется Хорхе Алдайя. Нам известно, что он связывается с издательством в Барселоне, чтобы выяснить местонахождение романиста. Спустя некоторое время, в утро своей предполагаемой, но так и не состоявшейся свадьбы, Каракс дерется на дуэли с неизвестным на кладбище Пер-Лашез, а потом бесследно исчезает. С этого момента все запутывается окончательно.

Фермин выдержал драматическую паузу, посмотрев на меня взглядом, обещающим весьма интригующее продолжение.

– Предположительно Каракс пересекает испанскую границу и, в очередной раз демонстрируя свою ставшую притчей во языцех способность делать все исключительно вовремя и кстати, возвращается в Барселону в 1936 году, в те самые дни, когда вспыхивает гражданская война. Мы можем строить лишь смутные догадки о том, чем он занимается в последующие несколько недель и где живет. Предположим, около месяца он проводит в Барселоне, но за все это время так и не выходит на связь ни с кем из своих знакомых. Ни с отцом, ни со своей подругой Нурией Монфорт. Некоторое время спустя его находят мертвым с пулей в сердце на одной из улиц города. И вскоре на сцене появляется зловещий персонаж, желающий, чтобы его называли Лаином Кубером. Имя позаимствовано из последнего романа Хулиана Каракса, причем суть издевки заключается в том, что персонаж с этим именем – не кто иной, как сам владыка преисподней. Предполагаемый черт объявляет о своем намерении стереть с лица земли то немногое, что еще осталось от Каракса, и уничтожить все его книги. Дабы превратить эту историю в законченную мелодраму, он является в облике человека без лица, обезображенного пламенем пожара, словно главный злодей какой-нибудь готической оперетты, и, чтобы окончательно сбить нас с толку, Нурия Монфорт узнает в нем по голосу Хорхе Алдайя.

– Хотелось бы напомнить, что Нурия Монфорт мне солгала, – сказал я.

– Так и есть. Однако если она вас обманула, она сделала это скорее всего, чтобы что-то скрыть, предположим, свою роль в событиях. Причин сказать правду – раз-два и обчелся, зато мотивов для вранья не счесть. Послушайте-ка, с вами точно все в порядке? У вас лицо стало цвета галисийского сыра…

Я помотал головой и, едва сдерживая тошноту, помчался в туалет, где и оставил весь свой завтрак, вчерашний ужин и добрую часть злости и раздражения, которые накопились во мне за эти дни. Умывшись ледяной водой, я взглянул на свое отражение в зеркале, на мутной поверхности которого кто-то нацарапал: «Хирон – козел». Когда я вернулся за столик, Фермин уже стоял у барной стойки, расплачиваясь по счету и обсуждая футбольный матч с официантом, который нас обслуживал.

– Вам лучше? – спросил он.

Я молча кивнул.

– Это у вас давление резко упало, – сказал Фермин. – Возьмите-ка «Сугус», помогает от любой болезни.

Когда мы вышли из кафе, Фермин стал настаивать на том, чтобы мы отправились в школу Святого Габриеля на такси, ведь погода стоит такая, что хоть мемориальную доску в ее честь на стену вешай, а потому грех забираться в метро, мы ведь не крысы, чтобы по туннелям шастать.

– Но такси до Сарриа обойдется нам в целое состояние, – попытался возразить я.

– Спокойно, за все платит касса взаимопомощи кретинов, – объяснил Фермин. – Тот патриот в кафе ошибся со сдачей, и мы с вами разжились деньжатами. Кроме того, судя по вашему виду, вам сейчас только под землю лезть и не хватало.

Обеспеченные не совсем законным способом добытыми средствами, мы остановились на углу Рамбла-де-Каталунья и стали ждать такси. Нам пришлось пропустить несколько машин, так как Фермин заявил, что раз уж он решил поехать на автомобиле, то это должен быть по меньшей мере «студебеккер». Прошло целых пятнадцать минут, прежде чем появилась машина его мечты, которую Фермин и остановил, бурно жестикулируя и оглашая воздух громкими воплями. В такси он захотел сесть на переднее сиденье, что дало ему возможность вступить в дискуссию с шофером по поводу якобы отправленного в Москву золота республиканцев и Иосифа Сталина, который, как оказалось, был идеалом и заочным духовным гуру таксиста.

– Этот век дал миру только трех великих людей: Долорес Ибаррури, Манолете и Хосе Сталина, – провозгласил таксист, явно намереваясь посвятить нас в детальные подробности жизни и деяний блистательного Товарища.

Я удобно расположился на заднем сиденье такси и почти не слушал разглагольствований водителя, глядя в открытое окно и наслаждаясь свежим воздухом. Фермин, испытывая прямо-таки детский восторг от поездки, подначивал водителя, изредка прерывая захватывающее повествование о советском вожде, в которое пустился наш провожатый, вопросами весьма сомнительного свойства.

– Я слышал, он страдает сильным воспалением простаты, с тех пор как проглотил косточку от мушмулы, и теперь ему удается справлять малую нужду, только когда ему поют «Интернационал», – словно невзначай обронил Фермин.

– Все это чистой воды фашистская пропаганда, – заявил таксист еще более ревностно. – Товарищ Сталин здоров как бык, а уж когда он мочится, Волга пересыхает от зависти.

Политические дебаты не прекращались в течение всего пути по Виа Аугуста и далее в верхнюю часть города. День постепенно разгуливался, свежий бриз с моря окрашивал небо ярко-синими красками. Добравшись до улицы Гандушер, таксист свернул направо, и автомобиль медленно пополз вверх по бульвару Бонанова.

Школа Святого Габриеля возвышалась над кронами деревьев в самом конце узкой извилистой улочки, идущей вверх от Бонанова. Фасад здания, сплошь испещренный стрельчатыми окнами, похожими на острия кинжалов, напоминал готический дворец из красного кирпича, весь в сводах и башенках, острые грани и выступы которых виднелись сквозь кроны платанов. Мы отпустили такси и углубились в пышный сад, полный фонтанов, украшенных позеленевшими от времени херувимами, и весь в переплетениях бесконечных каменных дорожек, теряющихся среди деревьев. По пути к главным воротам Фермин ввел меня в курс дел в этом учебном заведении, прочитав очередную поучительную лекцию, на этот раз по социальной истории.

– Несмотря на то что сегодня все здесь напоминает мавзолей Распутина, школа Святого Габриеля была в свое время одним из самых престижных учебных заведений Барселоны, однако во времена Республики ее слава несколько померкла. Нувориши тех времен, промышленники и банкиры, чьим отпрыскам многие годы отказывали в приеме в эту школу только из-за того, что от их фамилий так и несло новизной, решили создать собственные школы, где к ним и их деньгам относились бы с должным почтением и где они сами, эти новые люди новой Испании, в свою очередь, могли отказывать детям других. Деньги – они ведь как любой вирус: едва он проник в человека и начал разлагать его, он уже вновь в поиске новой жертвы и свежей, неиспорченной крови. В нашем бренном мире громкие имена забываются раньше, чем успеваешь цукат дожевать. В пору своего расцвета, между 1880-м и 1930-м, в школу Святого Габриеля принимали только сливки общества – деток старинных и знатных фамилий с тугими кошельками. Алдайя и иже с ними поступали в этот суровый интернат, дабы подружиться и сплотиться с себе подобными, посещая мессу и изучая всемирную историю, чтобы потом самим повторять ее ad nauseam.

– Но Хулиан Каракс был не из их компании, – заметил я.

– Иногда в подобных выдающихся учебных заведениях выделяют одну или две стипендии для детей садовника или, например, чистильщика обуви, таким образом демонстрируя всему свету величие духа и поистине христианскую щедрость, – объяснил Фермин. – Ведь самый надежный способ обезопасить себя от бедняков – приучить их подражать богатым. Вот он, этот яд, которым капитализм ослепляет тех, кого…

– Только не вздумайте излагать теперь свою социальную доктрину, Фермин. Если вас услышит один из этих священников, нас выгонят отсюда взашей, – оборвал я его рассуждения, заметив, что двое святых отцов с любопытством, но и с опаской наблюдают за нами, стоя на ступенях лестницы, ведущей к парадному входу в школу, и тут же спросил себя, слышали ли они хоть малую часть нашей беседы с Фермином.

Один из священников подошел к нам, вежливо улыбаясь и скрестив руки на груди с величием, достойным самого епископа. На вид ему было около пятидесяти, и худоба и редкая шевелюра делали его похожим на хищную птицу. Святой отец взирал на нас пристальным взглядом, и от него исходил сильный запах одеколона и нафталина.

– Добрый день. Я – отец Фернандо Рамос, – объявил он. – Чем могу служить?

Фермин протянул ему руку, которую священник несколько секунд внимательно рассматривал, прежде чем решился пожать, все еще прячась за своей ледяной улыбкой.

– Позвольте представиться: Фермин Ромеро де Торрес, консультант-библиограф фирмы «Семпере и сыновья», рад приветствовать ваше высокопреосвященство. А это мой соратник и по совместительству друг, Даниель, подающий большие надежды молодой человек, к тому же ревностный христианин.

Отец Фернандо продолжал пристально рассматривать нас. Я почувствовал огромное желание провалиться сквозь землю.

– Очень рад, сеньор Ромеро де Торрес, – любезно ответил священник. – Могу я поинтересоваться, что привело столь замечательных господ в наше скромное заведение?

Я решил вмешаться в разговор, прежде чем Фермин выдаст святому отцу очередную несусветную глупость и нас выгонят отсюда пинками.

– Отец Фернандо, мы пытаемся разыскать двух бывших учеников школы Святого Габриеля: Хорхе Алдайя и Хулиана Каракса.

Отец Фернандо поджал губы, одна его бровь удивленно поползла вверх.

– Хулиан умер пятнадцать лет назад, а Алдайя уехал в Аргентину, – сухо сказал он.

– Вы были с ними знакомы? – спросил его Фермин.

Острый взгляд святого отца по очереди остановился на каждом из нас, прежде чем священник решился ответить.

– Мы были одноклассниками. Могу я спросить, почему вас это интересует?

Я замешкался, пытаясь придумать ответ на вопрос отца Фернандо, но Фермин опередил меня:

– Дело в том, что к нам в руки попало несколько предметов, принадлежащих или, вернее сказать, принадлежавших когда-то (ибо юридическая сторона вопроса в данном случае не вполне ясна) вышеупомянутым персонам.

– А какого рода эти предметы, о которых вы говорите, позвольте полюбопытствовать?

– Умоляю вашу милость принять как должное наше вынужденное молчание на этот счет, так как, Бог тому свидетель, данная материя изобилует значительным числом поводов для неразглашения, и мы не хотели бы смущать вашу непоколебимую совесть и поистине ангельское неведение, а также нарушать то доверие, которым нас удостоили ваше светлейшество и тот орден, который вы представляете с таким мужеством и терпением, – выпалил Фермин на одном дыхании.

Отец Фернандо, потрясенный таким красноречием, в замешательстве не сводил с него глаз. Я воспользовался моментом, чтобы возобновить беседу, пока Фермин еще не перевел дыхание.

– Предметы, которые имеет в виду сеньор Ромеро де Торрес, носят исключительно семейный характер: сувениры и тому подобные вещи, обладающие чисто сентиментальной ценностью. То, что мы хотели бы у вас попросить, святой отец, если, конечно, это не слишком вас обременит, это рассказать нам все, что вы можете вспомнить о Хулиане и Хорхе Алдайя во времена их учебы в этой школе.

Отец Фернандо все еще смотрел на нас с некоторым подозрением. Было очевидно, что наших объяснений явно недостаточно для того, чтобы снискать его доверие и помощь и оправдать наш столь неприкрытый интерес к этому делу. Я бросил отчаянный взгляд на Фермина, надеясь, что его осенит и он найдет какой-нибудь ловкий ход, чтобы завоевать расположение священника.

– Знаете, а ведь вы чем-то напоминаете мне Хулиана в молодости, – вдруг сказал отец Фернандо.

У Фермина загорелись глаза. Вот оно, подумал я. Но на эту карту нам придется поставить все.

– Да, от вас ничего не скроешь, ваше преподобие, – провозгласил Фермин, старательно изображая крайнее изумление. – Ваша проницательность поистине безжалостно сорвала с нас маску и вывела на чистую воду. Я нисколько не сомневаюсь, что такой великий человек, как вы, станет кардиналом или даже папой.

– О чем вы говорите?

– Разве это не очевидно, ваша светлость?

– По правде говоря, нет.

– Можем ли мы рассчитывать на тайну исповеди?

– Но здесь сад, не исповедальня.

– Нам будет достаточно вашей деликатности, свойственной любому ревностному служителю церкви.

– Я к вашим услугам.

Фермин глубоко вздохнул и с грустью во взгляде посмотрел в мою сторону.

– Даниель, мы не можем продолжать обманывать этого святого человека, слугу Господа нашего.

– Конечно, нет… – растерянно согласился я.

Фермин подошел поближе к отцу Фернандо и прошептал ему доверительно:

– Отче, у нас есть самые веские основания подозревать, что наш друг Даниель – незаконный сын покойного Хулиана Каракса. В этом и кроется причина нашего интереса к его прошлому, чтобы воссоздать его и вернуть память о безвременно почившем патриции, которого богини судьбы так жестоко отобрали у бедного мальчугана.

Отец Фернандо уставился на меня, онемев от изумления.

– Это правда?

Я кивнул. Фермин похлопал меня по спине с огорченным видом.

– Только взгляните на него: бедняжка, ищущий утраченного родителя в туманных глубинах памяти! Есть ли на свете более душераздирающее зрелище? Разве я не прав, ваша святейшая милость?

– Но есть ли у вас доказательства, подтверждающие подобные подозрения?

Фермин взял меня за подбородок и повернул к священнику мое лицо, словно монету, которой собирался заплатить.

– Каких еще доказательств жаждет ваше преподобие? Эта физиономия – самое убедительное и неопровержимое свидетельство предполагаемой родственной связи, а точнее, отцовства.

Священник, казалось, все еще сомневался.

– Вы поможете мне, святой отец? – умоляющим голосом произнес я, лукаво улыбаясь про себя. – Пожалуйста, ради Бога…

Дон Фернандо вздохнул, заметно смутившись.

– Думаю, в этом не будет греха, – сказал он наконец. – Что именно вы хотите знать?

– Все, – ответил Фермин.

25

Манера, в которой отец Фернандо принялся излагать свои воспоминания, слегка напоминала проповедь. Он тщательно обдумывал каждое слово и выстраивал фразы со щепетильностью и строгостью учителя, произнося их так, будто каждая содержала скрытую мораль, пусть и не высказанную прямо. Понятно, что годы преподавания выработали в нем этот уверенный и назидательный тон, каким говорят люди, не сомневающиеся в том, что их слышат, но постоянно спрашивающие себя, слушают ли их.

– Если мне не изменяет память, Хулиан Каракс поступил в школу Святого Габриеля в 1914 году. Мы быстро сошлись с ним, так как оба принадлежали к небольшой группе учеников из небогатых семей. Нас называли командой «Голодуха». У каждого из нас была своя история. Я получил стипендию и место благодаря отцу, который двадцать пять лет проработал на школьной кухне. Хулиан же был принят по ходатайству сеньора Алдайя – клиента шляпной мастерской, принадлежавшей отцу Хулиана, сеньору Фортуню. То были совсем другие времена, и власть тогда еще сосредотачивалась в руках богатых семей и династий. Это была иная, навсегда исчезнувшая эпоха, остатки которой унесла с собой Республика, и мне думается, что к лучшему. Теперь же все, что осталось от того старого мира, – лишь забытые имена, которые до сих пор еще печатают на бланках банков, предприятий и безликих концернов. Как и любой старинный город, Барселона – коллекция руин. Великая слава тех, кто слишком ею кичился, дворцы, конторы и памятники, знаки, с которыми мы себя отождествляем, – все это не более чем останки, реликвии, прах навсегда исчезнувшей цивилизации.

Дойдя до этого момента своего повествования, отец Фернандо выдержал торжественную паузу, словно ожидая ответа своей паствы: какого-нибудь латинского изречения или цитаты из требника.

– Скажите «аминь», преподобный отец. Великая правда заключена в ваших словах! – не растерялся Фермин, пытаясь спасти положение и заполнить неловкую паузу.

– Вы начали рассказывать о первых годах учебы моего отца в школе, – мягко напомнил я.

Отец Фернандо кивнул.

– Уже тогда он требовал, чтобы его называли Каракс, хотя первая его фамилия Фортунь. Вначале некоторые подшучивали над ним из-за этого, ну и, разумеется, из-за того, что Хулиан был из команды «Голодуха». Смеялись и надо мной, ведь я был всего лишь сыном повара. Вы же знаете, какими бывают дети. Бог наполнил глубины их сердца добротой, но они по простоте своей повторяют все то, что слышат дома.

– Ангелочки, – заметил Фермин.

– А что вы помните о моем отце?

– Столько лет прошло… Лучшим другом вашего отца в те времена был не Хорхе Алдайя, а другой ученик, его звали Микель Молинер. Микель принадлежал почти к столь же богатой семье, как и Алдайя, и осмелюсь заметить, он был самым странным и эксцентричным учеником, когда-либо учившимся в нашей школе. Ректор считал, что Микель одержим дьяволом, потому что тот во время мессы цитировал на немецком Маркса.

– Самый верный признак одержимости, – подметил Фермин.

– Микель и Хулиан были неразлейвода. Иногда мы все втроем собирались во дворе во время перемены, и Хулиан принимался рассказывать нам всякие истории или говорил о своей семье, об Алдайя…

Священник, казалось, в чем-то сомневался.

– Даже окончив школу, мы с Микелем в течение долгого времени поддерживали связь. Хулиан в ту пору уже уехал в Париж. Микелю его очень не хватало, он часто и много говорил о Караксе, вспоминая их беседы и признания, сделанные ему когда-то Хулианом. Потом, когда я поступил в семинарию, Микель часто шутил, говоря, что я перешел на сторону врага, однако мы и в самом деле несколько отдалились друг от друга.

– Вы знали, что Микель был женат на некоей Нурии Монфорт?

– Микель? Женат?

– Вас это удивляет?

– Наверное, не должно бы, но все же… Не знаю. Честно говоря, я уже много лет ничего не знаю о судьбе Микеля. Еще до войны я потерял его след и…

– Но он когда-нибудь упоминал при вас имя Нурии Монфорт?

– Нет, никогда. Тем более не говорил, что собирается жениться или что у него есть невеста… Послушайте, я не совсем уверен, что могу и должен рассказывать вам все это. Ведь речь идет о личных вещах, которые Хулиан и Микель доверили мне, полагая, что все это останется между нами…

– И вы способны отказать сыну в единственной для него возможности обрести память об ушедшем отце? – спросил Фермин.

Отец Фернандо разрывался между сомнениями и, как мне показалось, желанием вспомнить, возродить навсегда утраченные дни своей юности.

– Я предполагаю, ведь прошло уже столько лет, что вряд ли это теперь имеет какое-нибудь значение. Я все еще очень хорошо помню тот день, когда Хулиан рассказал нам, как познакомился с семьей Алдайя и как это окончательно и бесповоротно изменило его жизнь, а он сам даже не заметил этого…

…Однажды октябрьским вечером 1914 года огромный автомобиль, который многие принимали за фамильный склеп на колесах, остановился перед шляпной мастерской Фортуня на улице Сан-Антонио. Из машины гордо выплыла величественная и надменная фигура дона Рикардо Алдайя, уже тогда одного из самых богатых людей не только Барселоны, но и всей Испании. Его империя, состоявшая из огромного числа предприятий текстильной промышленности, распространилась по городам и весям вдоль всех рек Каталонии. Десница дона Рикардо сжимала бразды правления финансовых учреждений и земельной собственности половины провинции, а шуйца, пребывавшая в постоянном движении, ведь сеньор Алдайя не признавал праздности, тянула за нужные ему нити и ниточки в парламенте, мэрии, различных министерствах, епархии и таможенных службах в порту Барселоны.

В тот вечер дон Рикардо, лицо которого украшали роскошные усы и королевские бакенбарды, и его непокрытая голова, внушавшая страх всем и каждому, нуждались в шляпе. Он вошел в мастерскую дона Антони Фортуня, бегло осмотрел представленный на витрине товар и, взглянув исподлобья на шляпника и его помощника, юного Хулиана, изрек следующее: «Мне сказали, что у вас, несмотря на довольно жалкий вид этого заведения, делают лучшие шляпы в Барселоне. Осень предстоит ненастная, и мне понадобятся шесть цилиндров, дюжина котелков, несколько охотничьих шапок и что-нибудь, в чем я смогу появиться в Кортесах в Мадриде. Вы записываете или надеетесь, что я буду повторять дважды?» Таково было начало трудоемкого, но весьма прибыльного дела, ради которого отец и сын объединили свои усилия, чтобы выполнить в срок заказ дона Рикардо Алдайя. Хулиан, регулярно читавший газеты, был прекрасно осведомлен о том, кто такой Алдайя и каково его финансовое положение, поэтому он сказал себе, что не должен подвести отца в самый важный и, возможно, переломный момент для его шляпного бизнеса. С того самого момента, как этот могущественный человек вошел в его мастерскую, Фортунь не ходил, а парил над землей от счастья. Алдайя пообещал, что, если останется доволен заказом, обязательно порекомендует заведение Фортуня всем своим друзьям. Это означало, что шляпная мастерская Антони Фортуня из дела достойного, но скромного, разом превратится в ателье высшей категории, чьи шляпы будут покрывать головы, головищи и головенки депутатов, алькальдов, кардиналов и министров. Неделя работы пролетела как в сказке. Хулиан на время забросил школу и проводил в мастерской, расположенной за магазином, по восемнадцать-двадцать часов в день. Сам Фортунь, полный энтузиазма, в порывах радости постоянно обнимал его и даже, сам того не замечая, награждал отеческими поцелуями. Шляпник, ослепленный нежданно обрушившейся на него удачей, дошел до такой крайности, что подарил своей супруге Софи платье и новые туфли – впервые за последние четырнадцать лет. Дона Антони Фортуня было просто не узнать. Однажды в воскресенье он даже забыл пойти к мессе, а тем же вечером, распираемый профессиональной гордостью, обнял Хулиана и сказал ему со слезами на глазах: «Дедушка гордился бы нами».

Одним из самых технически и даже политически сложных моментов в ныне уже почти забытом искусстве изготовления шляп был процесс снятия мерок. Дон Рикардо Алдайя обладал довольно специфической формой головы, которая, по словам Хулиана, своими очертаниями напоминала удлиненную и заостренную на концах дыню, а рельефом – бугристую неровную поверхность Центрального плоскогорья. Как только шляпник увидел голову этого великого человека, он тут же понял, что их с сыном ожидают немалые трудности, и был вынужден согласиться с замечаниями Хулиана насчет явного сходства черепа дона Рикардо с горным массивом Монтсеррат. «Отец, я, конечно, со всем уважением, но вы знаете, что снимать мерки с клиента у меня получается лучше, чем у вас, так как вы обычно начинаете нервничать и у вас дрожат руки. Позвольте же и на этот раз сделать все мне». Шляпник с облегчением согласился, и на следующий день, когда огромный «мерседес-бенц» вновь остановился у дверей мастерской Фортуня, Хулиан сам принял сеньора Алдайя и проводил его в примерочную. Дон Рикардо, поняв, что снимать с него мерки будет четырнадцатилетний мальчик, страшно разгневался: «Да где это видано! Чтобы мальчишка… Вы что, издеваетесь надо мной? Для того ли я дожил до седых волос?» Хулиан, прекрасно отдававший себе отчет в том, какой вес в обществе имеет данный персонаж, но не испытывавший перед ним абсолютно никакого страха, тут же ответил: «Сеньор Алдайя, волос-то что седых, что черных у вас как раз маловато. Макушка ваша напоминает скорее площадь Лас Аренас. Поэтому если мы с вами быстро не прикроем ее одной из наших шляп, вашу голову начнут путать с новыми районами Барселоны, которые еще не успели озеленить». Услышав эти слова, шляпник почувствовал, что прямо сейчас, не сходя с места, умрет от разрыва сердца. Алдайя же устремил невозмутимый взгляд на Хулиана. А затем, ко всеобщему удивлению, громко расхохотался, впервые за много лет.

«Этот ваш парнишка далеко пойдет, Фортунато», – изрек дон Рикардо, который никак не мог, да и не особенно старался запомнить фамилию шляпника.

Вот так и выяснилось, что дон Рикардо Алдайя по эту самую свою макушку, так нуждавшуюся в шляпе, был сыт всеми теми, кто его боялся, заискивал перед ним и обладал талантом расстилаться под его ногами. Сеньор Алдайя презирал тех, кто был готов лизать ему зад, этих подхалимов и трусов, любого, кто демонстрировал хоть малейшую слабость – физическую, умственную либо моральную. Встретив простого паренька, еще совсем юного, но уже обладавшего чутьем и с завидным остроумием насмехавшимся над самим Алдайя, дон Рикардо понял, что нашел идеальную шляпную мастерскую и удвоил заказ. Всю неделю он с большой охотой приезжал к Фортуню, чтобы Хулиан снимал с него мерки и примерял новые шляпы. Антони Фортунь был в восторге, видя, как предводитель каталонского высшего общества хохочет над шутками и историями его сына, которого шляпник так и не узнал, с которым он никогда не разговаривал и который за все эти годы ни разу не проявил ни малейшего намека на чувство юмора. В конце той недели Алдайя отвел шляпника в угол, чтобы поговорить с глазу на глаз.

– Вот что я скажу вам, Фортунато. Этот ваш сын – настоящий талант. И что я вижу? Он прозябает здесь, умирая от скуки и гоняя мышей в пыльной лавчонке.

– Но это весьма доходное дело, дон Рикардо, и мальчишка уже проявляет некоторые способности, хотя ему и не хватает усердия.

– Вы несете вздор. В какую школу он ходит?

– Ну, в городскую школу имени…

– Все эти школы – фабрики поденщиков. Если в юности оставить талант, гений без поддержки, он принимает извращенную форму и пожирает изнутри своего владельца. Необходимо направить его в нужное русло. Вы понимаете, о чем я толкую, Фортунато?

– Вы ошибаетесь насчет моего сына, сеньор. Гений там и не ночевал. Ему даже география дается с трудом… Учителя жалуются, что на уроках он постоянно витает в облаках и его отношение к учебе оставляет желать лучшего. Весь в мать. Но в моей мастерской он по крайней мере получит достойную профессию и…

– Бросьте нудить, Фортунато. Я сегодня же пойду в дирекцию школы Святого Габриеля и договорюсь, чтобы вашего сына приняли в тот же класс, где учится мой старший сын Хорхе. Меньшего он не заслуживает.

Шляпник вытаращил глаза, лишившись дара речи. Школа Святого Габриеля была питомником, в котором взращивались сливки высшего общества Каталонии.

– Но, дон Рикардо, мне это не по карману…

– Никто и не говорит, что вы будете платить, обучение мальчика я беру на себя. Вы же, как его отец, должны лишь дать свое согласие.

– Я согласен, еще бы, но…

– Значит, нечего больше и обсуждать. Конечно, если сам Хулиан примет это предложение.

– Он сделает все, что вы прикажете, даже не сомневайтесь.

В этот момент из мастерской выглянул Хулиан с выкройкой в руках.

– Я готов, дон Рикардо. Когда вам будет угодно.

– Скажи-ка мне, Хулиан, чем ты собираешься заняться сегодня вечером? – спросил Алдайя.

Хулиан взглянул сначала на отца, затем на промышленника.

– Ну, помочь отцу здесь, в магазине.

– А кроме этого?

– Собирался пойти в библиотеку…

– Тебе ведь нравятся книги, не так ли?

– Да, сеньор, очень.

– Ты читал Конрада? «Сердце тьмы»?

– Конечно, три раза.

Шляпник нахмурился, чувствуя себя явно лишним и совершенно не понимая, о чем речь.

– А кто такой этот Конрад, позвольте узнать? – спросил он.

Алдайя оборвал его на полуслове жестом, каким призывал к порядку расшумевшееся собрание акционеров.

– У меня дома огромная библиотека, четырнадцать тысяч томов, Хулиан. Я в молодости много читал, но сейчас мне едва хватает на это времени. У меня даже есть три экземпляра романов Конрада с дарственной надписью автора. Моего сына Хорхе в библиотеку волоком не затащишь. Единственный, кто умеет мыслить и читать в доме, это моя дочь Пенелопа, так что почти все книги стоят без дела. Хотел бы ты их увидеть?

Хулиан молча кивнул. Шляпник, присутствовавший при этой сцене, почувствовал какое-то беспокойство, причину которого так и не смог себе объяснить. Все эти имена и названия были ему незнакомы, ведь романы, как известно, пишутся исключительно для женщин и для бездельников. «Сердце тьмы» звучало для Фортуня как название одного из смертных грехов.

– Фортунато, ваш сын поедет со мной, я хочу познакомить его с Хорхе. Не беспокойтесь, потом я вам его непременно верну. Скажи-ка, дружок, ты когда-нибудь ездил на «мерседесе»?

Хулиан сообразил, что именно так называется то огромное и внушительное сооружение, которое промышленник использовал для перемещения с места на место. Он отрицательно покачал головой.

– Ну, значит, сейчас самое время. Это все равно что отправиться на небеса, только нет необходимости умирать.

Антони Фортунь наблюдал, как Хулиан и сеньор Алдайя уезжают на роскошном гигантском авто, но, заглянув себе в душу, почувствовал там только грусть. Тем же вечером, ужиная с Софи (она по этому случаю надела свое новое платье и туфли, а синяки и шрамы были уже почти не видны), шляпник вновь и вновь спрашивал себя: в чем же он ошибся на этот раз? Именно теперь, когда, казалось, Господь вернул ему сына, Алдайя забрал его себе.

– Немедленно сними это платье, женщина, ты похожа на потаскуху! И чтобы я больше никогда не видел вина на столе. Достаточно простой воды. Алчность – великий грех, когда-нибудь она погубит род людской.

Никогда в своей жизни Хулиан не был по другую сторону проспекта Диагональ. Стройные ряды деревьев, родовые имения и дворцы выстроились по обеим сторонам дороги, словно образуя границу, которую ему всегда было запрещено пересекать. Вдали за проспектом виднелись холмы, деревеньки, крохотные городки, полные чудес, богатства и загадочных историй. По дороге Алдайя рассказывал Хулиану о школе Святого Габриеля, о новых друзьях, которых он никогда не видел, о новом будущем, которое ждало его, а Хулиан никак не мог поверить, что такое возможно, что все это станет реальностью.

– А о чем мечтаешь ты, Хулиан? Я имею в виду, в жизни.

– Не знаю. Иногда я думаю, что хотел бы стать писателем. Писать романы.

– Как Конрад? Ты, конечно, еще очень молод… А скажи-ка, интересует ли тебя банковское дело?

– Не знаю, сеньор. Честно говоря, такая мысль мне даже в голову не приходила. Я и трех-то песет никогда в руках не держал. Высшие финансовые сферы всегда были для меня загадкой.

Алдайя рассмеялся:

– Тут нет никакой загадки, Хулиан. Весь фокус в том, чтобы складывать не по три песеты, а по три миллиона песет. Получается, что никакого чуда-то и нет, не боги горшки обжигают.

В тот вечер, пока автомобиль Алдайя поднимался по проспекту Тибидабо, Хулиану казалось, что он пересек врата рая. Вдоль дороги возвышались величественные особняки, казавшиеся ему соборами. Но вот шофер притормозил, и машина медленно въехала в кованые ворота одного из таких дворцов. В тот же миг по обеим сторонам дорожки, встречая их, выстроилась целая армия слуг, готовая исполнить любое желание хозяина. Хулиан увидел перед собой величественный трехэтажный особняк. Он никак не мог поверить, что в таком доме могут жить обычные люди. Все еще под сильным впечатлением от увиденного, Хулиан позволил проводить себя в прихожую, затем прошел через зал со сводчатыми потолками и мраморной лестницей, уходящей куда-то вверх и украшенной с двух сторон бархатными драпировками, и, наконец, очутился в огромном зале, стены которого от пола и вверх до бесконечности были сплошь уставлены книгами.

– Нравится? – спросил его дон Рикардо.

Хулиан его едва слышал.

– Дамиан, скажите Хорхе, чтобы немедленно спустился в библиотеку.

Безликие слуги, неслышно скользящие по дому, всегда готовые выполнить малейшее пожелание хозяев с поражающей воображение энергией и покорностью, казались Хулиану армией хорошо натренированных муравьев.

– Тебе понадобится новый гардероб, Хулиан. В этом мире полно невежд, судящих только по одежке… Я распоряжусь, чтобы Хасинта занялась этим, а ты не волнуйся ни о чем. И лучше не рассказывай об этом твоему отцу, не стоит лишний раз его беспокоить. А вот и Хорхе. Сын, хочу тебе представить одного потрясающего мальчика, который будет учиться с тобой в одном классе. Познакомься, это Хулиан Форту…

– Хулиан Каракс, – уточнил тот.

– Да, Хулиан Каракс, – удовлетворенно повторил дон Рикардо. – Мне нравится, как это звучит. А вот мой сын Хорхе.

Хулиан протянул руку, и Хорхе вяло, без особого желания пожал ее. Его лицо покрывала благородная бледность, свидетельствующая о том, что мальчик был воспитан в этом кукольном мире. Хорхе Алдайя был одет в такие костюм и ботинки, которые носили только герои столь обожаемых Хулианом романов. Его высокомерный взгляд выражал смесь презрения и приторной любезности. Хулиан улыбнулся ему открытой улыбкой, угадывая за напускной помпезностью и блеском одежд неуверенность, страх и пустоту.

– Правда, что ты не прочитал ни одной из этих книг?

– Книги – это такая скука!

– Книги – они как зеркала: в них лишь отражается то, что у тебя в душе, – возразил ему Хулиан.

Дон Рикардо Алдайя снова рассмеялся:

– Ну ладно, я вас оставлю, чтобы вы получше познакомились. Ты скоро поймешь, Хулиан, что Хорхе, несмотря на свою физиономию избалованного и заносчивого ребенка, не такой уж дурак, каким кажется. Должно же в нем быть хоть что-то от его отца, верно?

Слова дона Рикардо, словно острые кинжалы, вонзались в душу сына, но тот, сохраняя хладнокровие, продолжал все так же любезно улыбаться. Хулиану, который уже раскаивался в своей последней реплике, стало жаль этого мальчика.

– Ты, наверное, сын шляпника, – сказал Хорхе без тени ехидства. – Мой отец в последнее время только о тебе и говорит.

– Вот так новость! Надеюсь, ты не воспринимаешь это слишком серьезно. Несмотря на физиономию сующего нос не в свое дело всезнайки, я не такой уж идиот, каким кажусь.

Хорхе улыбнулся ему. Хулиан подумал, что такой благодарной улыбкой улыбаются только очень одинокие люди, у которых никогда не было друзей.

– Пойдем, я покажу тебе дом.

Они вышли из библиотеки и направились к дверям парадного входа, ведущего в сад. Проходя через зал мимо мраморной лестницы, Хулиан взглянул наверх и заметил стройный силуэт, поднимающийся по лестнице, едва касаясь перил. Он вдруг ощутил, что буквально растворяется в этом видении. Девочке было лет двенадцать-тринадцать, и ее сопровождала низенькая розовощекая женщина средних лет, должно быть, нянька. Девочка была одета в голубое атласное платье, ее волосы были цвета миндаля, а белая кожа плеч и стройной шеи на свету казалась прозрачной. Она остановилась на верхней ступеньке и на мгновение обернулась. В ту же секунду их взгляды встретились, и она одарила Хулиана смутной полуулыбкой. Нянька обняла ее за плечи, увлекая за собой, и они обе исчезли в глубине коридора. Хулиан опустил глаза и снова обнаружил присутствие Хорхе.

– Это Пенелопа, моя сестра. Ты еще с ней познакомишься. Она у нас немного тронутая. Целыми днями читает. Ладно, пойдем, я покажу тебе часовню в подвале. Кухарки говорят, что она заколдованная.

Хулиан послушно последовал за Хорхе, но земля уходила у него из-под ног. Впервые с момента, когда он сел в «мерседес-бенц» вместе с доном Рикардо Алдайя, Хулиан понял, ради чего все это с ним происходит. Он столько раз мечтал о ней, об этой мраморной лестнице, о голубом платье и взгляде пепельных глаз, еще не зная ни кто это, ни почему она ему улыбается. Мальчики вышли в сад, Хулиан позволил Хорхе Алдайя увести его к конюшням и теннисным кортам, видневшимся за деревьями. Только тогда он вновь обернулся и увидел ее в окне второго этажа. Силуэт был едва различим, но Хулиан знал, что она ему улыбается. А еще он почувствовал, что каким-то неведомым образом она его тоже узнала.

Образ Пенелопы Алдайя, поднимавшейся по лестнице, преследовал Хулиана в течение нескольких первых недель его учебы в школе Святого Габриеля. Этот новый мир имел и свою оборотную сторону, которая не всегда нравилась Хулиану. Ученики вели себя с надменностью и высокомерием принцев крови, а учителя казались их послушными образованными слугами. Первый, с кем подружился Хулиан в школе Святого Габриеля, не считая, разумеется, Хорхе Алдайя, был мальчик по имени Фернандо Рамос, сын одного из школьных поваров. В то время Фернандо даже не мог себе представить, что когда-нибудь наденет сутану и станет преподавать в тех же классах, где учился сам. Фернандо Рамос, которого богатые ученики прозвали Поваренком и с которым они обращались как со слугой, обладал живым умом, но с трудом сходился с другими ребятами в школе. Его единственным товарищем был весьма эксцентричный паренек, которого звали Микель Молинер, со временем ставший лучшим школьным другом Хулиана. Микель Молинер страдал переизбытком ума и недостатком терпения. На уроках он, казалось, получал удовольствие, приводя в бешенство своих учителей тем, что оспаривал любые их высказывания и утверждения. Он умело вовлекал их в диалектические споры, проявляя при этом столько же изобретательности и остроумия, сколько ядовитой озлобленности и цинизма. Другие ученики боялись острого языка Микеля Молинера, считая его существом иного рода, и в определенном смысле были недалеки от истины. Однако несмотря на свой весьма богемный внешний вид и совсем не аристократичные манеры, которые Микель намеренно подчеркивал, этот мальчик был сыном богатейшего промышленника, сколотившего свое невероятных размеров состояние на производстве оружия.

– Ты Каракс, да? Говорят, твой отец делает шляпы, – сказал Микель Хулиану, когда Фернандо Рамос представил их друг другу.

– Для друзей просто Хулиан. А твой, говорят, делает пушки?

– Он их только продает. Делать он не умеет ничего, кроме денег. Мои друзья, в которых я числю только Ницше, а в этой школе – моего товарища Фернандо, зовут меня просто Микель.

Микель Молинер, казалось, был насквозь пронизан печалью. Он страдал навязчивой идеей – одержимостью смертью – и проявлял нездоровый интерес ко всему, что с ней связано. Этой мрачной теме он отдавал почти все свое свободное время и талант. Его мать погибла три года назад в собственном доме в результате странного несчастного случая, который какой-то бестолковый врач осмелился квалифицировать как самоубийство. Именно Микель обнаружил тело матери в прозрачной воде на дне колодца в саду летнего особняка семьи Молинер в Архентоне. Когда труп с помощью веревок вытащили на поверхность, оказалось, что карманы платья погибшей набиты камнями. Также нашли и письмо, написанное на немецком, который был родным языком матери Микеля, но сеньор Молинер, так и не потрудившийся выучить язык супруги, сжег письмо в тот же вечер, не позволив никому прочесть его. Микель Молинер во всем видел лицо смерти: в сухой листве, в птенцах, выпавших из гнезда, в стариках, даже в дожде, потоки которого уносят с собой все без остатка. У него был необычайный талант к рисованию. Часто Микель часами просиживал за мольбертом, делая углем наброски, на которых всегда можно было различить одну и ту же картину: силуэт какой-то дамы, терявшийся в туманной дымке пустынных пляжей. Хулиан считал, что это была мать Микеля.

– Кем ты хочешь стать, когда станешь взрослым, Микель?

– Я никогда не стану взрослым, – загадочно отвечал он.

Но самым главным увлечением Микеля, не считая его страсти к рисованию и пререканиям с любым живым существом, были труды загадочного австрийского доктора, вскоре ставшего крайне популярным и знаменитым: Зигмунда Фрейда. У Микеля, который благодаря своей покойной матери совершенно свободно читал по-немецки, было множество книг и работ венского доктора. Его любимой темой было толкование сновидений. Микель постоянно спрашивал всех вокруг, что им снилось накануне ночью, чтобы затем с научной точностью поставить диагноз потенциальным пациентам. Молинер всегда утверждал, что умрет молодым, но что это не имеет значения. Хулиан был уверен, что из-за постоянных размышлений о смерти Микель стал видеть в ней больше смысла, чем в жизни.

– В тот день, когда я умру, все мое будет принадлежать тебе, Хулиан, – говорил обычно Микель. – Все, кроме снов.

Помимо Фернандо Рамоса, Молинера и Хорхе Алдайя, Хулиан вскоре познакомился еще с одним учеником, робким и нелюдимым мальчиком по имени Хавьер, единственным сыном школьного сторожа. Семья Хавьера жила в скромном домике у входа в сад. Хавьер, которого, как и Фернандо, ученики из богатых семей держали как бы на посылках, обычно бродил в одиночестве по саду и внутренним дворикам школы, даже не пытаясь ни с кем завести дружбу. За время этих прогулок он досконально изучил все закоулки учебных зданий, туннели подвалов, лестницы, ведущие в башни, а также тайники и подземные лабиринты, о которых никто уже и не помнил. Это был его тайный мир, его убежище. Хавьер всегда носил в кармане перочинный нож, похищенный им из отцовского ящика с инструментами. Мальчику нравилось вырезать им из дерева разные фигурки, которые он потом тщательно прятал на школьной голубятне. Отец Хавьера, сторож Рамон, был ветераном войны на Кубе, во время высадки десанта в заливе Кочинос он был ранен выстрелом из дробовика самого Теодора Рузвельта и в результате ранения лишился руки и, как утверждали злые языки, правого яичка. Твердо убежденный в том, что праздность – мать всех пороков, Рамон Однояйцевый (так прозвали его ученики) заставлял сына собирать сухую листву в сосновой роще и во дворе у фонтанов и складывать ее в мешок. Рамон был неплохим человеком, хотя немного неотесанным и грубоватым, но, видно, судьба ему была вечно оказываться в дурной компании. И худшей из них была его супруга. Однояйцевый женился на недалекой женщине, которая мнила себя по меньшей мере принцессой, хотя даже внешне была похожа на прачку. Она обожала показываться в присутствии сына и его одноклассников в одном белье, вызывая откровенное веселье мальчишек, которые потом пересмеивались по этому поводу всю неделю. При крещении ее нарекли Марией Крапонцией, но она требовала, чтобы ее называли Ивонн, так как это имя казалось ей более изысканным. У Ивонн была привычка расспрашивать сына о возможностях продвижения по социальной лестнице, которые могли бы предоставить ему его друзья, принадлежавшие, по мнению Ивонн, к самым сливкам высшего общества Барселоны. Она требовала от Хавьера подробного отчета о финансовом положении семьи каждого из одноклассников, мысленно представляя себе, как ее, разодетую в шелка и золото, приглашают на чашку чая со слоеными пирожными самые богатые и известные фамилии Каталонии.

Хавьер старался как можно меньше времени проводить дома и был рад любой работе, которую заставлял его выполнять отец, сколь бы трудной она ни была. Он использовал любой предлог, чтобы побыть одному, в своем тайном мирке, вырезая фигурки из дерева. Когда другие ученики встречали Хавьера в саду, они обычно смеялись над ним или бросали в него камни. Однажды Хулиан, увидев, как камень попал в лицо Хавьеру, в кровь разбив ему лоб, испытал острую жалость к несчастному забитому мальчику и решил встать на его защиту и предложить тому свою дружбу. Вначале Хавьеру показалось, что Хулиан подошел к нему, чтобы еще раз его ударить, пока остальные ученики надрывали животы от хохота.

– Меня зовут Хулиан, – спокойно сказал тот, протягивая руку. – Мы с моими друзьями собираемся сыграть несколько партий в шахматы в сосновой роще. Не хочешь к нам присоединиться?

– Я не умею играть в шахматы.

– Я две недели назад тоже не умел, но Микель – отличный учитель…

Хавьер смотрел на него с недоверием, ожидая очередной шутки или издевки.

– Не знаю, захотят ли твои друзья, чтобы я пошел с вами…

– Да они сами же это и предложили. Ну, что скажешь?

С того дня Хавьер часто встречался с друзьями, выполнив очередное назначенное отцом задание. Он обычно все время молчал, слушая остальных и наблюдая за ними. Хорхе Алдайя его побаивался. Фернандо, на собственной шкуре испытавший презрение других из-за своего слишком скромного происхождения, старался быть любезнее с этим странным мальчиком. Микель Молинер, обучавший Хавьера шахматным премудростям и наблюдавший за ним с позиций обожаемого им Фрейда, доверял ему гораздо меньше, чем все остальные.

– Этот парень – сумасшедший. Он охотится на кошек и голубей, потом часами медленно убивает их перочинным ножом и хоронит в сосновой роще. Кто бы мог подумать!

– Кто тебе об этом сказал?

– Да сам Хавьер, пока я объяснял ему, как нужно ходить конем. А еще он мне поведал, что иногда по ночам мать укладывает его к себе в постель и тискает.

– Наверняка хотел тебя разыграть.

– Сомневаюсь. У этого парнишки не все в порядке с головой, Хулиан, и, вероятнее всего, не он в этом виноват.

Хулиан старался не обращать внимания на предупреждения Микеля, но уже чувствовал, что эта дружба с сыном сторожа дается ему с трудом. Ивонн не считала Хулиана и Фернандо Рамоса подходящей компанией для своего сына. Из всех богатеньких сынков, учившихся в школе Святого Габриеля, только у этих двоих не было ни гроша за душой. Говорили, что отец Хулиана – всего лишь простой лавочник, а мать – бедная учительница музыки. «У этих людишек нет ни денег, ни стиля, ни положения, мой дорогой, – наставляла Хавьера мать. – Вот Алдайя – совсем другое дело, он – из хорошей семьи». «Конечно, мама, – отвечал Хавьер, – как вам будет угодно». Со временем он, казалось, стал больше доверять новым друзьям. Он уже не молчал, как раньше, и даже вырезал набор шахматных фигурок для Микеля в благодарность за его уроки. В один прекрасный день, когда никто этого не ожидал и даже не думал, что подобное возможно, друзья обнаружили, что Хавьер умеет улыбаться. У него была красивая белозубая улыбка, улыбка ребенка.

– Теперь-то ты видишь? Он нормальный парень, – заметил Хулиан Микелю.

Но Микель Молинер, несмотря на все доводы, оставался при своем мнении и продолжал внимательно наблюдать за странным мальчиком с настороженностью и некоторой ревностью, почти как ученый за подопытным больным.

– Хавьер одержим тобой, Хулиан, – сказал он ему однажды. – Он делает все, лишь бы завоевать твое одобрение.

– Что за глупости! Для одобрения у него уже есть отец и мать. Я же всего лишь друг.

– Ты просто этого не видишь и не понимаешь, Хулиан. Его отец – бедняга, который задницу-то свою затрудняется отыскать, когда ему надо сходить по-большому. А донья Ивонн – настоящая гарпия с мозгом блохи, которая целыми днями старается попасться кому-нибудь на глаза в неглиже, убежденная, что она – донья Мария Герреро, или еще кто похуже, кого не хочу упоминать. Парень, естественно, ищет замену таким родителям, и тут появляешься ты, словно ангел-спаситель, спустившийся с неба, и протягиваешь ему руку помощи. Святой Хулиан, покровитель обездоленных.

– Этот доктор Фрейд совсем запудрил тебе мозги, Микель. Нам всем нужны друзья. Даже такому человеку, как ты.

– У этого мальчика нет и никогда не будет друзей. У него душа паука, и он себя еще проявит, помяни мое слово. Интересно бы узнать, что ему снится…

Микель Молинер даже не подозревал, что сны Франсиско Хавьера были похожи на сны Хулиана даже больше, чем он сам мог это предположить. Как-то раз, за несколько месяцев до того, как Хулиан поступил в школу, сын сторожа, как обычно, собирал сухие листья во дворе у фонтанов. В этот самый момент к воротам подъехал монументальный автомобиль дона Рикардо Алдайя. В тот вечер промышленник прибыл не один. Его сопровождало видение, ангел света, закутанный в шелка, который, казалось, парил над землей. Этим ангелом оказалась его дочь, Пенелопа Алдайя, которая вышла из «мерседеса» и направилась к фонтану, помахивая зонтиком. На секунду она остановилась, чтобы похлопать ладонью по поверхности воды. Как обычно, Пенелопу сопровождала ее няня Хасинта, заботливо следя за каждым движением девушки. Но ее могла бы сопровождать даже целая армия слуг – Хавьеру это было не важно, он никого кругом не видел, кроме Пенелопы. Он боялся, что стоит моргнуть или пошевелиться – прекрасное видение тут же рассеется, как дым. Так он и стоял, словно парализованный, боясь дышать, украдкой следя за девочкой. Спустя мгновение, почувствовав на себе его взгляд, Пенелопа обернулась и посмотрела в его сторону. Ослепительная красота ее лица отозвалась в душе Хавьера невыносимой болью. Ему даже показалось, что на ее губах мелькнула обращенная к нему смутная улыбка. Смутившись, мальчик со всех ног бросился бежать вверх по лестнице водонапорной башни, чтобы поскорее спрятаться в своем привычном убежище на школьной голубятне. Его руки все еще дрожали, когда он взял свои инструменты и принялся вырезать новую фигурку, пытаясь в дереве воссоздать прекрасные черты лица, которое только что предстало перед его глазами. Тем же вечером, когда Хавьер вернулся домой гораздо позже обычного, его мать поджидала его, полураздетая и в страшном гневе. Мальчик опустил глаза, боясь, что Ивонн увидит в его взгляде ту прекрасную незнакомку у фонтана и сможет прочитать его мысли.

– Где ты, черт тебя побери, пропадал, сопляк?

– Простите, мама. Я заблудился.

– Ты заблудился в тот самый день, когда появился на этот свет.

Спустя многие годы, каждый раз, когда он засовывал свой револьвер в рот очередному заключенному и нажимал на курок, старший инспектор полиции Франсиско Хавьер Фумеро вспоминал тот день, когда неподалеку от какой-то закусочной в Лас Планас голова его матери на его глазах разлетелась на куски, как спелый арбуз, а он ничего не почувствовал, кроме странной скуки, которую испытывал при виде мертвых. Жандармы, которых вызвал управляющий, встревоженный громким звуком выстрела, обнаружили мальчика сидящим на камнях с еще дымящимся ружьем на коленях. Он бесстрастно созерцал обезглавленное тело Марии Крапонции, которое уже облепили мухи. Заметив приближающихся к нему гвардейцев, Хавьер лишь пожал плечами. Его лицо, словно оспинами, было покрыто каплями крови. Пойдя на звук рыданий, жандармы нашли и Рамона Однояйцевого, под деревом, в траве, в тридцати метрах от места происшествия. Он дрожал, как ребенок, никого не узнавал и бормотал нечто нечленораздельное. Лейтенант гражданской гвардии, после долгих и мучительных размышлений, постановил, что случившееся было трагическим несчастным случаем. Именно так он и написал в отчете, решив оставить очевидную правду на своей совести. Когда гвардейцы спросили у мальчика, могут ли они для него что-нибудь сделать, Франсиско Хавьер Фумеро поинтересовался, нельзя ли ему оставить на память это старое ружье, ведь он так хочет стать военным, когда вырастет…

– Вам нехорошо, сеньор Ромеро де Торрес?

При упоминании отцом Фернандо имени зловещего инспектора Фумеро у меня внутри все похолодело, но на Фермина это произвело гораздо более сильное впечатление: он выглядел так, будто его поразило молнией, лицо приобрело желтовато-землистый оттенок, а руки дрожали.

– Давление, должно быть, резко упало, – произнес Фермин срывающимся голосом придуманное на ходу объяснение. – Этот ваш каталонский климат для нас, южан, порой бывает смерти подобен.

– Могу я предложить вам стакан воды? – участливо спросил священник.

– Если только это не затруднит вашу светлость. И, может быть, пару шоколадных конфет, если есть. Просто чтобы поднять уровень глюкозы в крови, ну, вы понимаете…

Святой отец протянул ему стакан, который Фермин с жадностью опорожнил одним глотком.

– Из конфет у меня есть только ментоловые леденцы с эвкалиптом. Не желаете?

– Господь воздаст вам за вашу доброту, отче.

Фермин проглотил горсть леденцов и спустя несколько мгновений, казалось, пришел в себя, вновь обретя свою обычную бледность.

– А этого мальчика, сына того самого сторожа, героически потерявшего столь важную деталь мужского достоинства, защищая колонии, его точно звали Франсиско Хавьер Фумеро? Вы в том уверены?

– Да, абсолютно. А вы разве знаете его?

– Нет, – в один голос ответили мы.

Падре Фернандо нахмурился:

– Весьма удивительно, потому что Франсиско Хавьер сейчас очень известный, хотя и печально известный, персонаж.

– Мы не совсем уверены, что понимаем, о чем вы…

– Вы меня прекрасно понимаете. Франсиско Хавьер Фумеро – старший инспектор криминального отдела полиции Барселоны, и его слава распространилась далеко за пределы полицейского управления, проникнув даже за стены нашего заведения. А вот вы, услышав это имя, стали на несколько сантиметров ниже ростом.

– Вот теперь, когда ваша милость снова упомянули это имя, оно прозвучало уже знакомо…

Отец Фернандо искоса взглянул на нас:

– А ведь этот мальчик – не сын Хулиана Каракса. Или я ошибаюсь?

– Духовный сын, ваше преосвященство, что с моральной точки зрения гораздо важнее.

– В каких еще нечистых делах вы замешаны? Кто прислал вас сюда?!

В этот момент я отчетливо понял, что нас вот-вот с позором выставят из кабинета священника, и, сделав Фермину знак замолчать, предпочел выложить карты на стол и рассказать отцу Фернандо правду.

– Вы совершенно правы, святой отец, Хулиан Каракс – не мой отец. Но нас сюда никто не присылал. Несколько лет назад я случайно наткнулся на один роман Каракса – книгу, считавшуюся бесследно пропавшей. С тех самых пор я пытаюсь как можно больше узнать о судьбе Хулиана, в частности выяснить странные обстоятельства его гибели. А сеньор Ромеро де Торрес любезно согласился мне в этом помочь…

– О какой именно книге вы говорите?

– «Тень ветра». Вы ее читали?

– Я читал все романы Хулиана.

– И они у вас сохранились?

Священник отрицательно покачал головой.

– Могу я спросить, что с ними случилось?

– Несколько лет назад кто-то проник в мою комнату и сжег все книги Каракса.

– Вы кого-то подозреваете?

– Разумеется. Инспектора Фумеро. Разве не по этой причине вы сейчас здесь?

Мы с Фермином в растерянности переглянулись.

– Инспектор Фумеро? Но зачем ему было сжигать эти книги?

– Но кто же это сделал, если не он? В тот год, когда мы должны были окончить школу, Франсиско Хавьер пытался убить Хулиана из отцовского ружья, и если бы Микель его не остановил…

– Но почему Фумеро хотел убить его? Ведь Хулиан был его единственным другом.

– Франсиско Хавьер был без ума от Пенелопы Алдайя. Никто этого не знал. Думаю, даже сама Пенелопа едва ли подозревала о существовании такого поклонника. Фумеро долгие годы хранил этот секрет. Похоже, он исподтишка следил за Хулианом и скорее всего однажды увидел, как они с Пенелопой целовались. Я не знаю подробностей. Единственное, что я могу сказать наверняка, это то, что Франсиско Хавьер среди бела дня попытался застрелить Каракса. Микель Молинер, который никогда не доверял Фумеро, увидев у него в руках ружье, бросился на него и успел остановить. След от пули до сих пор еще виден над входом. Каждый раз, когда я прохожу там, я вспоминаю тот день.

– Что стало с Фумеро?

– Его и его семью вышвырнули из школы. Кажется, Франсиско Хавьера на какое-то время поместили в интернат. Мы ничего не знали о его судьбе до того дня, когда, спустя два года со дня происшествия в школе, мать Фумеро погибла при странных обстоятельствах. Якобы несчастный случай на охоте. Но это не был несчастный случай. Микель был прав с самого начала: Франсиско Хавьер Фумеро – убийца.

– По этому поводу я многое мог бы вам рассказать… – пробормотал Фермин.

– Во всяком случае, было бы не лишним с вашей стороны для разнообразия рассказать мне правду.

– Мы можем заверить вас, что книги сжег не инспектор Фумеро.

– А кто же в таком случае?

– Мы уверены, что это был человек с обожженным лицом, называющий себя Лаином Кубером.

– Не тот ли это…

Я кивнул:

– Он самый. Персонаж из романа Каракса. Дьявол.

Отец Фернандо, в изумлении подавшись вперед в своем кресле, выглядел таким же растерянным, как и мы с Фермином.

– Становится все очевиднее, что все нити этой запутанной истории ведут к Пенелопе Алдайя, но как раз о ней-то нам меньше всего известно, – заметил Фермин.

– Не уверен, что смогу вам в этом помочь. Я видел ее всего несколько раз, да и то издали, и знаю о ней лишь то, что рассказывал Хулиан, а это, увы, не так много. Единственный человек, часто упоминавший при мне имя Пенелопы, это Хасинта Коронадо.

– Хасинта Коронадо?

– Няня Пенелопы. Она вырастила Хорхе и Пенелопу и обожала их до безумия, особенно девушку. Иногда она приходила в школу за Хорхе, так как дон Рикардо требовал, чтобы его дети ни на секунду не оставались без присмотра кого-либо из домашних. Хасинта была сущий ангел. Она знала, что мы с Хулианом принадлежали к семьям с весьма скромным достатком, и всегда приносила нам что-нибудь поесть, уверенная, что мы голодаем. Я говорил ей, что мой отец повар и что еды-то мне как раз хватало, но Хасинта настаивала на своем. Я частенько ждал ее, чтобы поболтать. Она была самым добрым существом на свете. Одинокая, не имевшая ни семьи, ни собственных детей, эта женщина посвятила всю свою жизнь воспитанию младших Алдайя. Пенелопу же Хасинта обожала всей душой. Она и сейчас только и говорит, что о своей любимице…

– Вы все еще продолжаете видеться с Хасинтой?

– Я изредка навещаю ее в приюте Святой Лусии, ведь у нее никого не осталось. Господь по каким-то недоступным нашему пониманию причинам не всегда воздает по заслугам в этой жизни. Хасинта, конечно, уже совсем старая, но все такая же одинокая, как и прежде.

Мы с Фермином переглянулись.

– А Пенелопа? Разве она не приходила к своей няне?

Взгляд отца Фернандо потемнел, и глаза его стали похожи на бездонные черные колодцы.

– Никто не знает, что случилось с Пенелопой. Эта девушка была всем для Хасинты. Когда Алдайя перебрались в Аргентину, она потеряла свою воспитанницу, и жизнь для Хасинты Коронадо закончилась.

– Но почему они не взяли Хасинту с собой? Разве Пенелопа не уехала вместе со своей семьей? – спросил я.

Священник только пожал плечами:

– Этого я не знаю. Никто не видел Пенелопу и ничего не слышал о ней с 1919 года.

– Именно в том году Каракс уехал в Париж, – заметил Фермин.

– Пообещайте мне, что не станете беспокоить эту бедную старую женщину и ворошить ее давно погребенные печальные воспоминания.

– Да за кого вы нас принимаете, ваше святейшество?! – сердито воскликнул Фермин.

Подозревая, что из нас ему больше ничего не вытянуть, отец Фернандо заставил нас поклясться, что мы обязательно сообщим ему все, что нам удастся разузнать о Хулиане. Фермин, чтобы успокоить святого отца, даже вознамерился было принести клятву на Новом Завете, лежавшем на письменном столе священника.

– Оставьте Евангелие в покое, ради Бога. Мне будет достаточно вашего слова.

– И ничего-то от него не ускользнет! Ну и глаз у вас, отче!

– Пойдемте, я провожу вас к выходу.

В сопровождении отца Фернандо мы прошли через сад, дойдя до ворот. Их кованые решетки были похожи на острые копья, устремленные вверх. Святой отец остановился на безопасном расстоянии от выхода, осторожно всматриваясь в извилистую улочку, ведущую в другой, реальный мир, словно боялся, что бесследно растворится в воздухе, если сделает еще несколько шагов и переступит порог школы. Наблюдая за священником, я спрашивал себя, когда в последний раз он покидал стены школы Святого Габриеля.

– Я был очень огорчен, когда узнал, что Хулиан погиб, – сказал отец Фернандо упавшим голосом. – Несмотря на все, что произошло потом, и на то, что со временем мы отдалились друг от друга, все мы были хорошими друзьями: Микель, Алдайя, Хулиан и я. И даже Фумеро. Я почему-то всегда верил, что мы будем неразлучны всю жизнь, но у судьбы, должно быть, на все свои планы, и она знает то, чего нам знать не дано. У меня больше не было таких друзей, и не думаю, что когда-либо еще будут. Я искренне надеюсь, что вы найдете то, что ищете, Даниель.

26

Ближе к полудню мы добрались до бульвара Бонанова. Каждый думал о своем. Я не сомневался, что Фермину не дает покоя зловещее появление инспектора Фумеро, и, взглянув на него искоса, увидел, что он озабочен и обеспокоен не на шутку. По небу растекалась пелена темных облаков, как лужа пролитой крови, а за ними мелькали всполохи цвета сухой листвы.

– Если мы не поторопимся, попадем под ливень, – сказал я.

– Вряд ли. Эти облака – ночные, похожие на кровоподтек. Они из тех, что по небу не носятся.

– Только не говорите, что разбираетесь еще и в облаках.

– Жизнь на улице дает тебе больше, чем ты хотел бы знать. Да, кстати, от одной мысли о Фумеро на меня нападает зверский голод. Что скажете, если мы зайдем в бар на площади Саррья и уговорим по бутерброду с тортильей и луком?

Мы направились к площади, где несколько старичков заискивающе сыпали перед местными голубями хлебные крошки, словно вся их жизнь состояла в этом немудреном занятии и в ожидании, когда голуби отведают их угощение. Мы заняли столик у двери бара, и Фермин отдал должное двум тортильям, своей и моей, бокалу пива, двум шоколадкам и чашке кофе с молоком и ромом. На десерт он взял карамельку «Сугус». Человек за соседним столиком поглядывал на Фермина поверх газеты, думая, возможно, о том же, о чем и я.

– И как в вас все это помещается, Фермин?

– Наша семья всегда отличалась ускоренным обменом веществ. Моя сестра Хесуса, земля ей пухом, могла перекусить тортильей из шести яиц с кровяной колбасой и чесночным соусом в середине дня и после этого за ужином наесться до отвала. Ее называли Душная, у бедняжки так воняло изо рта… Она была вылитая я, представляете? С такой же физиономией и тощим, даже костлявым телом. Доктор Касерес сказал однажды моей матери, что мы, Ромеро де Торрес, – промежуточное звено между человеком и рыбой-молотом, поскольку девяносто процентов нашего организма – это хрящ, сконцентрированный главным образом в носу и ушных раковинах. Хесусу часто принимали в деревне за меня, потому что у несчастной так и не выросла грудь, а бриться она начала раньше меня. Умерла она от туберкулеза в двадцать два, безнадежной девственницей, тайно влюбленной в ханжу-священника, который при встрече всегда ей говорил: «Привет, Фермин, ты уже совсем возмужал». Ирония судьбы.

– Вы по ним скучаете?

– По семье? – Фермин пожал плечами с ностальгической улыбкой. – Не знаю… Мало что обманывает так, как воспоминания. Взять, к примеру, того же священника… А вы? Скучаете по матери?

Я опустил глаза:

– Очень.

– Знаете, что я лучше всего помню о своей? – спросил Фермин. – Ее запах. Она всегда пахла чистотой, свежим хлебом, даже если проработала весь день в поле или носила одни и те же лохмотья целую неделю. Она всегда пахла всем самым лучшим, что есть в мире. А до чего неотесанная была! Ругалась, как грузчик, но пахла, как сказочная принцесса. По крайней мере так мне казалось. А вы? Что вам запомнилось о вашей матери, Даниель?

Я поколебался мгновение:

– Ничего. Уже много лет я вообще не могу ее вспомнить. Ни лицо, ни голос, ни запах. Все это исчезло в тот день, когда я узнал о Хулиане Караксе, и не вернулось.

Фермин смотрел на меня, подыскивая слова:

– У вас нет ее фотографий?

– Может, и есть, только нет желания на них смотреть.

– Почему?

Я ни разу никому не говорил этого, даже отцу и Томасу.

– Потому что мне страшно. Я боюсь увидеть на портрете своей матери чужую женщину… Вам, наверно, это покажется глупостью.

Фермин покачал головой:

– И вы думаете, что, если сумеете разгадать тайну Хулиана Каракса и вырвать его из забвения, лицо матери вернется к вам?

Я молча смотрел на него. Ни иронии, ни осуждения не было в его взгляде. На один миг Фермин Ромеро де Торрес показался мне самым проницательным и мудрым человеком в мире.

– Может быть, – ответил я не раздумывая.

В полдень мы поехали на автобусе в центр. Сели впереди, за водителем, и Фермин, воспользовавшись этим, немедленно вступил с ним в дебаты по поводу небывалого развития, как в техническом отношении, так и в смысле комфорта, которое пережил общественный транспорт с тех пор, как он им пользовался в последний раз в сороковом году; особый интерес Фермина вызвало предупреждение на стенке: «Запрещено плевать и грубо выражаться». Он покосился на табличку и решил воздать должное писаным правилам, смачно харкнув на пол, чем заслужил испепеляющие взгляды трио благочестивых старушонок, ехавших на задних сиденьях с толстыми требниками в руках.

– Дикарь, – прошипела святоша с восточного фланга, удивительно напоминавшая официальный портрет генерала Ягуэ.

– Ну вот, – сказал Фермин. – Три святых у моей Испании: святая Досада, святая Ханжа и святая Жеманница. Ничего удивительного, что о нас рассказывают анекдоты.

– Правильно, – вмешался водитель, – с Асаньей было лучше. А что на улицах творится? Движение просто кошмарное.

Человек сзади засмеялся, прислушиваясь к обмену мнениями. Я узнал его – он сидел рядом с нами в баре. Судя по выражению лица, он был на стороне Фермина и ожидал, что тот выдаст старушкам по первое число. Я на миг поймал его взгляд, он любезно улыбнулся и без особого интереса уставился в газету.

Когда мы проезжали улицу Гандушер, Фермин завернулся в свой плащ и мирно задремал с открытым ртом. На аристократичном, изысканном бульваре Сан-Хервасио он вдруг проснулся.

– Мне снился падре Фернандо, – сказал он. – Только в моем сне он был в форме центрального нападающего мадридского «Реала», а рядом с ним сиял золотой кубок лиги.

– И что это значит? – спросил я.

– Если верить Фрейду, похоже, священник забил гол в наши ворота.

– Мне он показался честным человеком.

– По правде говоря – мне тоже. Может, даже более честным, чем надо для его собственного блага. Священников, смахивающих на святых, в конце концов делают миссионерами, авось их на краю света съедят москиты или пираньи.

– Ну вы скажете тоже.

– Восхищаюсь вашей простотой, Даниель. Вы верите даже в аистов и капусту. Скажете, нет? Вот вам пример: эта темная история с Микелем Молинером, которую на ходу сочинила Нурия Монфорт. Мне кажется, эта женщина навешала вам лапши на уши гораздо больше, чем это делается в колонке редактора «Обсерваторе романо». Теперь выходит, что она замужем за другом детства Алдайя и Каракса. Видали? Еще у нас имеется история доброй нянюшки Хасинты, которая как будто правдоподобна, но слишком уж походит на последний акт пьесы дона Алехандро Касоны. Не говоря уж о блистательном появлении Фумеро в роли злодея под бурные аплодисменты публики.

– Значит, вы считаете, что падре Фернандо нам солгал?

– Нет. Согласен с вами, он производит впечатление честного человека, но сутана, хочешь не хочешь, давит на плечи, вот он и оставил кое-что про запас, если можно так выразиться. По-моему, он мог опустить что-то или приукрасить, но врать нарочно или исключительно из коварства он бы не стал. К тому же не думаю, чтобы он был способен изобрести такую запутанную историю. Если бы он умел врать лучше, он не преподавал бы алгебру и латынь, а был бы уже в епархии, в кардинальском кресле, и к кофе у него были бы мягкие крендельки.

– И что нам теперь делать, по-вашему?

– Рано или поздно нам придется выкопать мумию ангельской старушки и потрясти ее вниз головой, вдруг что вывалится. А пока я потяну за некоторые ниточки, может, выясню что-нибудь об этом Микеле Молинере. И надо бы приглядеться к Нурии Монфорт. Моя покойная мать называла таких, как она, лисами-плутовками.

– Насчет нее вы ошибаетесь, – возразил я.

– Вам стоит показать пару мягких сисек, и вы уже считаете, что видели святую Терезу, это в вашем возрасте простительно, ибо неизбежно. Предоставьте ее мне, Даниель, сияние вечной женственности меня уже не так оглупляет, как вас. В мои годы кровь устремляется в первую очередь к голове, а не к тому, что ниже пояса.

– Кто бы говорил.

Фермин достал бумажник и принялся пересчитывать наличность.

– Да у вас целое состояние, – сказал я. – Все это осталось от утренней сдачи?

– Отчасти. Остальное – законные накопления. Просто сегодня я встречаюсь с Бернардой, а этой женщине я не могу ни в чем отказать. Если понадобится, я ограблю «Банк Испании», только чтобы удовлетворить все ее капризы. А у вас какие планы на остаток дня?

– Ничего особенного.

– А та крошка?

– Какая крошка?

– Дурочка с переулочка, какая еще? Ладно, шучу. Сестра Агилара.

– Не знаю.

– Да знаете вы, знаете. Тут надо действовать решительно, а у вас для этого пока хрен не дорос.

Тут к нам неспешно подошел контролер, жуя зубочистку, вернее, выделывая ею во рту невероятные трюки, которым позавидовал бы цирковой жонглер.

– Простите, но вон те сеньоры просят вас выражаться поприличнее.

– А не пошли бы они… – громко ответил Фермин.

Контролер вернулся к трем дамам и пожал плечами, давая им понять, что сделал все от него зависящее и в его планы не входит ввязываться в драку, дабы защитить чей-то целомудренный слух.

– Люди, у которых нет собственной жизни, всегда вмешиваются в чужую, – пробормотал Фермин. – О чем мы говорили?

– О моем недостатке смелости.

– Точно. Хронический случай. Послушайте-ка меня. Идите к своей девушке, ведь жизнь так быстро проходит, особенно молодость. Вы же слышали, что говорил священник. Слушали и не слышали.

– Но она ведь не моя девушка.

– Тогда завоюйте ее до того, как ее уведет кто-то еще, какой-нибудь оловянный солдатик.

– Вы говорите о Беа как о трофее.

– Нет, как о благословении Божьем, – поправил Фермин. – Послушайте, Даниель. Судьба обычно прячется за углом. Как карманник, шлюха или продавец лотерейных билетов: три ее самых человечных воплощения. Но вот чего она никогда не делает – так это не приходит на дом. Надо идти за ней самому.

Всю оставшуюся дорогу я размышлял над этим философским перлом, а Фермин вновь задремал, что ему, с его наполеоновским талантом, было необходимо. Мы сошли на углу Гран-Виа и бульвара Грасия под небом цвета пепла, поглотившего все краски. Фермин застегнулся до самого горла и объявил, что отправляется домой, принарядиться перед свиданием с Бернардой.

– Даже с моей в общем-то скромной внешностью приходится приводить себя в порядок не менее полутора часов. Нет духа без оболочки; это печальная реальность нашего тщеславного времени. Vanitas pecata mundi.

Я стоял и смотрел ему вслед, на его удаляющийся одинокий силуэт в сером плаще, который бился на ветру, как флаг, а потом пошел домой, где собирался забыть обо всем на свете, с головой уйдя в хорошую книгу.

Повернув за угол Пуэрта-дель-Анхель и улицы Санта-Ана, я почувствовал, как сердце заколотилось часто-часто. Фермин, как всегда, оказался прав лишь отчасти. Судьба ждала меня перед нашей лавкой. На ней был серый шерстяной костюм, новые туфельки и шелковые чулки, и она изучала свое отражение в витрине.

– Отец думает, что я на полуденной мессе, – сказала Беа, не отрываясь от своего занятия.

– Он почти не ошибается. Здесь, совсем рядом, в церкви Святой Анны, непрерывный религиозный сеанс, который длится с девяти утра.

Мы говорили как двое случайно задержавшихся у витрины незнакомцев, и наши отражения пытались встретиться взглядами в мутном стекле.

– Это не шутка. Мне пришлось взять там воскресный листок, чтобы посмотреть тему проповеди. Ведь придется потом все ему подробно пересказывать.

– Надо же, во все вникает.

– Он поклялся оторвать тебе ноги.

– Сначала ему придется выяснить, кто я такой. И вообще, пока ноги у меня целы, я бегаю быстрее.

Беа напряженно поглядывала через плечо на прохожих, торопившихся укрыться от ветра и ненастья.

– Зря смеешься, – сказала она. – Он не шутил.

– Я не смеюсь. Я умираю от страха. Но мне приятно тебя видеть.

Улыбка – мимолетная, нервная, острая.

– Мне тоже, – призналась Беа.

– Ты говоришь так, будто это болезнь.

– Еще хуже. Я надеялась, что если увижу тебя при свете дня, одумаюсь.

Я спросил себя: комплимент это или приговор?

– Нельзя, чтобы нас видели вместе, Даниель. Тем более вот так, посреди улицы.

– Если хочешь, можем зайти в лавку. В подсобке есть кофейник, и…

– Нет. Не хочу, чтобы кто-то увидел, как я захожу сюда или выхожу. Если сейчас кто-нибудь наблюдает за нами, я всегда могу сказать, что случайно столкнулась с лучшим другом моего брата. Если же нас увидят вместе дважды, начнутся подозрения.

Я вздохнул:

– И кто будет смотреть? Кому какое дело, чем мы занимаемся?

– Люди всегда обращают внимание на то, что их не касается, а мой отец знаком с половиной Барселоны.

– Тогда зачем ты пришла? Зачем ждала меня?

– Я тебя не ждала. Я пришла на мессу, помнишь? Ты сам сказал. В церкви Святой Анны…

– Ты меня пугаешь, Беа. Врешь еще лучше, чем я.

– Ты меня не знаешь, Даниель.

– Твой брат тоже так говорит.

Наши взгляды наконец встретились в витрине.

– В ту ночь ты показал мне то, чего я раньше не видела, – прошептала Беа. – Теперь моя очередь.

Я нахмурился, заинтригованный. Беа, вынула из сумки сложенную вдвое визитку и протянула мне:

– Ты не единственный, кто знает тайны Барселоны, Даниель. У меня сюрприз для тебя. Жду тебя по этому адресу сегодня в четыре. Никому не говори.

– Как я узнаю, что попал куда надо?

– Узнаешь.

Я взглянул на нее искоса, надеясь, что она шутит.

– Если не придешь, я пойму, – сказала Беа. – Пойму, что ты не хочешь меня больше видеть.

Не давая мне времени на ответ, Беа развернулась и легким шагом удалилась в сторону Рамблас. Я молча замер с карточкой в руке, провожая ее взглядом до тех пор, пока ее силуэт не растворился в серой тьме надвигающейся грозы. Развернул визитку. Внутри синими чернилами был написан хорошо мне известный адрес:

Проспект Тибидабо, 32

27

Гроза не стала дожидаться ночи. Не успел я сесть в автобус, как засверкали молнии. Когда мы объезжали площадь Молина и двигались вверх по Бальмес, дома уже терялись за занавесом жидкого бархата, а я вспомнил, что не озаботился даже такой малостью, как зонтик.

– Смелый вы человек, – проговорил водитель, когда я попросил остановиться.

Было уже десять минут пятого, когда автобус оставил меня на милость непогоды у последнего звена оборванной цепочки в конце улицы Бальмес. Проспект Тибидабо таял впереди, будто влажный призрак под свинцовым небом. Я досчитал до трех и бросился бежать под дождем. Через пару минут, промокший до костей и дрожащий от холода, я спрятался под навесом у какого-то подъезда, чтобы отдышаться, и прикинул, как идти дальше. Ледяное дыхание грозы растянуло серое полотно, маскирующее призрачные контуры вилл и особняков, похороненных в тумане. Меж ними неподвижно возвышалась темная главная башня особняка Алдайя, кругом волнами ходили кроны деревьев. Я откинул мокрые волосы с лица и побежал туда через пустынный проспект.

Калитка решетчатой изгороди раскачивалась на ветру, за ней просматривалась извилистая дорожка, ведущая к дому. Я проскользнул за ограду и вошел в сад. Среди зарослей угадывались пьедесталы безжалостно разрушенных статуй. Одна из них, изваяние карающего ангела, лежала прямо посреди фонтана, служившего когда-то главным украшением сада. Силуэт из почерневшего мрамора призрачно светился под толщей воды, переполнившей резервуар. Рука огненного ангела выступала из воды, и его палец, как острие кинжала, обвиняющим жестом указывал на главный вход. Я толкнул приоткрытые двери из резного дуба и осторожно сделал несколько шагов по холлу, похожему на пещеру, где стены, казалось, колебались в пламени свечи.

– Я думала, ты не придешь, – сказала Беа.

Ее силуэт вырисовывался в полумраке коридора, очерченный мертвенным светом из галереи. Она сидела на стуле у стены, у ее ног горела свеча.

– Закрой дверь, – приказала она, не поднимаясь. – Ключ в замке.

Я повиновался. Ключ провернулся с каким-то зловещим погребальным эхом. Я услышал шаги Беа за спиной и почувствовал прикосновение к мокрой одежде.

– Ты дрожишь. От страха или от холода?

– Еще не решил. Зачем мы здесь?

Она улыбнулась в темноте и взяла меня за руку.

– Не знаешь? Мог бы догадаться…

– Это был дом Алдайя, вот и все, что я знаю. Как ты вошла и откуда?…

– Пойдем, зажжем огонь, тебе надо согреться.

Она провела меня по коридору до галереи над внутренним двором особняка. В зале с мраморными колоннами кровля осыпалась кусками. Отпечатки на голых стенах подсказывали, что когда-то на них висели картины и зеркала, на мраморном полу тоже виднелись следы от мебели. У дальней стены зала находился очаг, заполненный дровами, рядом с кочергой лежала стопка старых газет. От камина пахло недавно потухшим огнем и углем. Беа встала на колени перед очагом и начала рассовывать газетные листы между поленьями, достала спички и подожгла их. Тут же вспыхнуло пламя. Руки Беа ловко и уверенно управлялись с дровами. Она наверняка считала меня умирающим от любопытства и нетерпения, но своим флегматичным видом я решил дать ей понять: если Беа хочет поиграть со мной в тайны, она заведомо проиграет. Она улыбалась с видом победителя. У меня дрожали пальцы, и это, кажется, не вязалось с тем образом, которому я хотел соответствовать.

– Ты часто здесь бываешь? – спросил я.

– Сегодня впервые. Заинтригован?

– Слегка.

Она присела перед камином и расстелила чистое, пахнущее лавандой одеяло, которое достала из брезентовой сумки.

– Давай-ка садись сюда, поближе к огню, не хватало еще, чтобы ты по моей вине подхватил воспаление легких.

Тепло очага вернуло меня к жизни. Беа завороженно смотрела на пламя и молчала.

– Ты поделишься со мной своим секретом? – спросил я наконец.

Она вздохнула и села на один из стульев. Я не мог оторваться от огня, наблюдая за паром, который поднимался от моей одежды, словно ускользающая из тела душа.

– То, что ты называешь особняком Алдайя, имеет собственное имя. Дом называется «Ангел тумана», но почти никто об этом не знает. Фирма моего отца вот уже пятнадцать лет безуспешно пытается сбыть с рук эту недвижимость. Когда ты рассказал мне историю Хулиана Каракса и Пенелопы Алдайя, я вначале не придала этому значения. Потом, уже дома, ночью, кое-что сопоставила и вспомнила, что как-то слышала, как отец рассказывал о семействе Алдайя и об этом доме. Вчера я пришла к отцу на работу, и его секретарь Касасус рассказал мне историю особняка. Ты знаешь, что на самом деле это не основная резиденция, а только один из летних домов?

Я покачал головой.

– Главным домом Алдайя был дворец, который снесли в 1925-м, чтобы построить многоэтажный дом на пересечении улиц Брук и Мальорка. Проект разработал Пуж-и-Кадафальк по заказу деда Пенелопы и Хорхе, Симона Алдайя, в 1896 году, когда тут были только поля и оросительные каналы. Старший сын главы рода Симона, дон Рикардо Алдайя, в последние годы девятнадцатого века купил там дом у весьма живописного господина за смешную цену, так как у дома была плохая слава. Касасус сказал мне, что дом считался проклятым и что даже продавцы не осмеливались приходить туда, чтобы показывать его покупателям, отказываясь под любым предлогом…

28

В тот вечер, пока я отогревался, Беа кратко пересказала мне историю того, как «Ангел тумана» оказался в руках семьи Алдайя. Рассказ походил на малопристойную мелодраму, которая вполне могла принадлежать перу Хулиана Каракса. Дом был построен в 1899 году компанией архитекторов «Наули, Марторель и Бергада» по заказу преуспевающего и экстравагантного каталонского финансиста по имени Сальвадор Жауза, которому предстояло прожить в нем лишь год. Владелец дома был скромного происхождения, в шесть лет он осиротел, а разбогател по большей части на Кубе и в Пуэрто-Рико. Поговаривали, будто он приложил руку к кубинскому заговору и разжиганию войны с Соединенными Штатами, в ходе которой были утеряны последние колонии. Из Нового Света он привез себе не только состояние: его сопровождали жена-американка, бледная, хрупкая дамочка из высшего филадельфийского общества, ни слова не знавшая по-испански, и служанка-мулатка, которая была с ним с первых лет на Кубе и путешествовала с семью баулами багажа и разодетой арлекином макакой в клетке. Пока они устроились в нескольких комнатах отеля «Колумб» на площади Каталонии в ожидании момента, когда можно будет занять дом, более подобающий образу жизни и вкусам Жауза.

Никто не сомневался в том, что служанка – эбеновая красавица, чьи взгляд и фигура заставляли замирать сердца горожан, – была на самом деле его любовницей и наставницей в мире греховных наслаждений. Вдобавок ко всему она явно была ведьмой и колдуньей. Звали ее Марисела – по крайней мере так ее называл Жауза. Ее присутствие и загадочный вид тут же стали излюбленной скандальной темой для обсуждения на сборищах, которые дамы из высшего общества устраивали душными осенними вечерами, чтобы полакомиться сладкими булочками и убить время. На сборищах ходили неподтвержденные слухи, что эта африканская самка по прямому адскому наущению предавалась распутству в мужской позе, то есть оседлав Жауза, словно течную кобылу, что стоило по меньшей мере пяти-шести смертных грехов. Нашлись такие, кто даже обратился в епископат с убедительной просьбой оградить лучшие дома Барселоны от тлетворного влияния, благословить их и защитить от подобной нечисти. Будто назло Жауза имел наглость в воскресенье по утрам выезжать в экипаже на прогулку с женой и Мариселой, являя всякому невинному отроку, который оказывался на бульваре Грасия, направляясь на одиннадцатичасовую мессу, зрелище вавилонского, в буквальном смысле слова, разврата. Даже в газетах появлялись отклики на высокомерный и гордый взгляд негритянки, созерцавшей барселонскую публику так, как могла бы «королева джунглей смотреть на толпу пигмеев».

В то время вирус модерна уже проник в Барселону, но Жауза четко дал понять, что его подобные вещи не интересуют. Он хотел чего-то иного, а в его лексиконе слово «иной» было лучшим из эпитетов. Жауза много лет прогуливался вдоль неоготических особняков, построенных великими американскими магнатами индустриальной эры на участке Пятой авеню, между Пятьдесят восьмой и Семдесят второй улицами, перед Центральным парком. Верный своей американской мечте, финансист отказался слушать какие бы то ни было аргументы в пользу чего-то более современного и модного. Отказался он и от обязательной ложи в Лисео, обозвав его вавилонским столпотворением для глухих и ульем для презренных.

Он хотел построить себе дом вдали от города, в те времена таким местом как раз и был проспект Тибидабо. Говорил, что хочет созерцать Барселону издали. Вокруг дома он желал видеть сад со статуями ангелов, которые, согласно его указаниям (в действительности исходившим от Мариселы), должны были быть расположены в навершии семиконечной звезды, и никак иначе. Сальвадор Жауза был полон решимости осуществить свои планы и достаточно богат для этого. Он послал архитекторов на три месяца в Нью-Йорк для изучения бредовых конструкций, сооруженных в качестве жилища для коммодора Вандербильта, семье Джона Джейкоба Астора, Эндрю Карнеги и другим пятидесяти золотым семействам. Он приказал перенять стиль и архитектурные приемы Стэнфорда, Уайта и Мак-Кима и предупредил, чтобы они даже не пытались появляться ему на глаза с проектом во вкусе тех, кого он называл «колбасниками и пуговичными фабрикантами».

Год спустя в роскошные покои отеля «Колумб» вошли три архитектора, готовые представить свой проект. Жауза, в компании мулатки Мариселы, выслушал их молча, а по окончании презентации спросил, во сколько ему обойдется строительство, если работы будут проведены в течение полугода. Фредерик Марторель, главный архитектор, прочистил горло, из деликатности написал на листке бумаги цифру и протянул заказчику. Тот немедленно, не моргнув глазом, подписал чек на всю сумму и рассеянно попрощался.

Через семь месяцев, в июле 1900 года, Жауза, его супруга и служанка Марисела въехали в дом. В августе того же года обе женщины были обнаружены мертвыми, а Сальвадор Жауза, обнаженный и прикованный наручниками к креслу в своем кабинете, едва не испустил дух. В докладе сержанта, который вел это дело, говорилось, что стены по всему дому были забрызганы кровью, окружавшие сад статуи ангелов изуродованы – их лица размалевали под племенные маски, а на пьедесталах были найдены следы черного свечного воска. Расследование шло восемь месяцев. Жауза не мог давать показания: он вообще не мог говорить.

Полицейское расследование пришло к следующему заключению: Жауза и его жена были отравлены растительным ядом, который дала им Марисела, в чьих покоях нашли множество флаконов с настоями. По какой-то причине Жауза выжил, хотя последствия были ужасны: на некоторое время он потерял речь и слух, его частично парализовало, и при этом он испытывал невыносимые боли, от которых его могла избавить только смерть. Сеньору де Жауза нашли в ее комнате, на постели, из одежды на ней были только драгоценности. Полиция предполагала, что Марисела, совершив преступление, вскрыла себе вены ножом и бежала по всему дому, разбрызгивая кровь по стенам коридоров и комнат, пока не упала мертвой в своей комнате в мансарде. Мотивом следователи считали ревность. Кажется, супруга владельца была беременна, еще говорили, будто Марисела нарисовала горячим красным воском череп на обнаженном животе хозяйки. Как бы то ни было, спустя всего несколько месяцев дело было закрыто. В высших кругах барселонского общества утверждали, что никогда ничего подобного в истории города не случалось и что неправедно разбогатевшие выскочки и американский сброд разрушают высокие моральные устои страны. Многие втайне радовались, что эксцентричным выходкам Сальвадора Жауза положен конец. Впрочем, они ошибались: все только начиналось.

И хотя полиция и адвокаты закрыли дело, «выскочка» Жауза, несмотря на свое состояние, не собирался сидеть сложа руки. Тогда-то он и познакомился с доном Рикардо Алдайя, в то время уже преуспевавшим индустриальным магнатом со славой донжуана и львиным темпераментом. Алдайя предложил Жауза купить его собственность, намереваясь снести дом и перепродать землю втридорога, поскольку стоимость участков в этом районе росла как на дрожжах. Жауза продавать отказался, но пригласил Рикардо Алдайя посетить дом и посмотреть на то, что он назвал научно-духовным экспериментом. Никто не входил в дом с тех пор, как закончилось следствие. Алдайя был потрясен увиденным: Жауза явно был не в себе. Темная кровь Мариселы все еще не была смыта со стен. Жауза нанял изобретателя Фруктуоза Желаберта, горячего приверженца кинематографа, технической новинки тех дней. Тот был уверен, что в двадцатом веке движущиеся изображения должны вытеснить религию, и согласился поработать на Жауза за приличное вознаграждение, которое намеревался потратить на строительство киностудии в Вальесе.

Похоже, Жауза был убежден, что дух мулатки Мариселы все еще в доме. Он чувствовал ее присутствие, ее голос, запах и даже прикосновение в темноте. Прислуга, наслушавшись его рассказов, сломя голову разбежалась, предпочтя менее нервную работу в соседнем местечке Саррья, где достаточно было и роскошных особняков, и людей, неспособных без сторонней помощи вести домашнее хозяйство.

Жауза остался один на один со своей одержимостью и невидимыми призраками. Вскоре ему пришло в голову, что решение кроется в том, чтобы сделать невидимое видимым. В Нью-Йорке у него была возможность поближе познакомиться с кинематографом, и он разделял мнение покойной Мариселы, что камера вытягивает души из объекта съемки, а равно и из зрителя. Исходя из этого предположения, Жауза приказал Фруктуозу Желаберту часами снимать в коридорах «Ангела тумана», рассчитывая получить изображения видений из потустороннего мира. До поры до времени, несмотря на количество задействованной в операции техники, попытки оставались бесплодными.

Все изменилось, когда Желаберт получил из конторы Томаса Эдисона в Менло Парк, Нью-Джерси, сверхчувствительную пленку нового типа, на которую можно было снимать без дополнительного света. Однажды при невыясненных обстоятельствах один из техников в лаборатории Желаберта опрокинул в кювету с проявителем игристое вино шарелло из Пенедеса, и в результате химической реакции на пленке появились странные очертания, которые Жауза и хотел показать дону Рикардо Алдайя в тот вечер, когда пригласил его в свой дом с привидениями под номером 32 по проспекту Тибидабо.

Выслушав эту историю, Алдайя предположил, что Фруктуоз Желаберт просто боится потерять выделяемые Жауза средства, а потому прибег к изощренной уловке, дабы поддержать интерес патрона. Зато Жауза не сомневался в достоверности полученных результатов. Более того, там, где другие видели бесформенные тени, ему виделись души. Он божился, что различает силуэт одетой в саван Мариселы, который постепенно превращался в волка, идущего на задних лапах. Алдайя видел только разводы и находил, что и от пленки, и от демонстрирующего ее техника попахивает вином, а то и чем покрепче. Но дон Рикардо был хорошим бизнесменом, он почуял, что всю эту историю можно обратить себе на пользу. Сумасшедший одинокий миллионер, помешавшийся на ловле эктоплазмы, представлял собой идеальную жертву. Дон Рикардо на словах признал его правоту, более того – вдохновил на продолжение проекта. Неделю за неделей Фруктуоз Желаберт и его люди снимали километры пленки и обрабатывали ее смесью проявителя либо с «Ароматом Монтсеррат» – благословленным в церкви Нинот красным вином, либо со всевозможными сортами тараконской кавы. Не отвлекаясь от процесса, Жауза тем временем переводил собственность и подписывал всяческие бумаги, доверяя управление своими финансами Рикардо Алдайя.

Жауза исчез бурной ноябрьской ночью того же года. Никто не знал, что с ним сталось. Возможно, он прокручивал очередную катушку особой пленки Желаберта и с ним произошел несчастный случай. Дон Рикардо Алдайя приказал Желаберту восстановить пленку и, просмотрев ее в одиночестве, собственноручно сжег, после чего с помощью чека с впечатляющей суммой убедил техника обо всем забыть. В те поры Алдайя владел уже большей частью собственности пропавшего Жауза. Некоторые поговаривали, что это Марисела восстала из мертвых, чтобы увлечь бывшего хозяина за собой в преисподнюю. Другим представлялось, что чрезвычайно похожий на покойного миллионера нищий несколько месяцев бродил неподалеку от парка Сюдадела, пока черная карета с задернутыми на окнах занавесками не сбила его на полном ходу средь бела дня, даже не остановившись. Было уже поздно: разговоры о мрачной легенде особняка, как и мода на сон монтуно в городских салонах, пустили глубокие корни.

Через несколько месяцев дон Рикардо Алдайя перевез семью в дом на проспекте Тибидабо. Вскоре там родилась его младшая дочь, Пенелопа, и в честь этого события Алдайя переименовал дом в «Виллу Пенелопы», но новое имя не прижилось. Особняк обладал собственным характером и новых хозяев не принимал. Жильцы жаловались, что по ночам то вдруг что-то зашумит, то будто начинают колотить в стену, а то потянет тлением. Ледяные сквозняки разгуливали по дому, как заблудившиеся часовые. Дом был средоточием тайн. В нем имелся двухэтажный подвал с чем-то вроде склепа, пока не занятого, на нижнем уровне и часовней на верхнем, где был установлен подавлявший своими размерами многоцветный крест с фигурой распятого Христа. Прислуга замечала в нем настораживающее сходство с Распутиным, популярной тогда фигурой. Книги в библиотеке постоянно оказывались не там, куда их поставили. На третьем этаже была комната, которая никогда не была занята из-за необъяснимых пятен влаги, образовывавших на стенах расплывчатые лица; там за несколько минут увядали свежие цветы и постоянно слышалось гудение невидимых глазу мух.

Кухарки клялись, что некоторые продукты вроде сахара испарялись из кладовки как по волшебству, а в новолуние каждого месяца молоко окрашивалось в красный цвет. У дверей некоторых комнат обнаруживались мертвые птицы и мелкие грызуны. Иногда пропадали вещи, чаще всего – драгоценности и пуговицы с одежды, висевшей в шкафах. Изредка эти вещи таинственным образом обнаруживались в дальних углах дома или закопанными в саду. Но по большей части они пропадали навсегда. Дону Рикардо все эти события казались глупостями и дурацкими причудами. Он был убежден, что неделя поста излечила бы от страхов всю семью. Впрочем, на похищение драгоценностей супруги он смотрел не так философски: пять служанок были из-за этого уволены, хотя все пятеро, заливаясь слезами, клялись, что ничего не брали. Некоторые в городе склонялись к мысли, что причина этих увольнений была далека от всякой мистики и крылась в недостойной привычке дона Рикардо появляться по ночам в спальнях молодых служанок со вполне прозаическими целями. Его репутация на сей счет была не менее известна, чем его богатство. Многие говорили, будто он столь славно потрудился на этом фронте, что, собрав вместе всех его незаконнорожденных детей, из них можно было бы составить целый профсоюз. На самом деле в доме пропадали не только драгоценности. Со временем у всей семьи исчез вкус к жизни.

Семейство Алдайя никогда не было счастливо в этом доме, полученном благодаря способностям дона Рикардо к заключению сомнительных сделок. Сеньора Алдайя постоянно просила мужа продать дом и переехать в городской особняк или хотя бы в тот дворец, который Пуж-и-Кадафальк построил для патриарха клана, дедушки Симона. Рикардо Алдайя наотрез отказывался. Проводя большую часть времени в поездках или на семейных предприятиях, он не находил в доме ничего странного. Однажды малыш Хорхе исчез где-то в доме на целых восемь часов. Мать и прислуга безуспешно искали его, а когда мальчик снова появился, бледный и ошеломленный, он рассказал, что все это время был в библиотеке вместе с загадочной темнокожей женщиной, которая показывала ему старинные фотографии, а потом сказала, что все женщины будут умирать в этом доме, чтобы искупить грехи мужчин. Странная дама открыла маленькому Хорхе день смерти его матери: 12 апреля 1921 года. Естественно, чернокожую даму так никогда и не нашли, однако через несколько лет, на рассвете 12 апреля 1921 года сеньору Алдайя обнаружили бездыханной в ее постели. Все драгоценности исчезли. Позднее, прочищая колодец, один из слуг обнаружил их в донном иле вместе с куклой ее дочери Пенелопы.

Неделю спустя после тех событий дон Рикардо Алдайя наконец решился избавиться от дома. В то время его финансовая империя уже дышала на ладан, и многие намекали, что трудности наступили из-за проклятого дома, приносившего несчастье тому, кто его занимал. Другие осторожно отмечали, что Алдайя просто никогда не отличался особым чутьем к колебаниям рыночной конъюнктуры и всю жизнь разрушал дело, унаследованное от патриарха Симона. Рикардо Алдайя объявил, что покидает Барселону и переезжает с семьей в Аргентину, где дела на его текстильных фабриках шли успешно. Поговаривали, что он бежит от позора и неудач.

В 1922 году «Ангел тумана» был выставлен на продажу по смехотворной цене. Поначалу многие заинтересовались этой недвижимостью, как из нездорового любопытства, так и из-за растущей престижности района, но, посетив дом, ни один из потенциальных покупателей не подтвердил своего желания заключить сделку. В 1923 году особняк заперли. Собственность перешла к ООО «Ботель и Льофре», агентству по торговле недвижимостью, которому Алдайя был должен. Агентство имело право продать дом, снести и вообще делать с ним все, что угодно. Домом торговали много лет, но покупатель так и не нашелся. В 1939 году агентство разорилось после того, как оба владельца были арестованы, причем выяснить, в чем конкретно их обвиняли, так и не удалось, а после трагической гибели обоих в результате несчастного случая в тюрьме Сан Висенс в 1940-м агентство было поглощено мадридским финансовым консорциумом. Его учредителями были три генерала, швейцарский банкир и исполнительный директор фирмы сеньор Агилар, отец моего друга Томаса и Беа. Несмотря на всяческие рекламные изощрения, ни один из агентов сеньора Агилара не смог пристроить дом, даже предлагая его по цене намного ниже рыночной стоимости. Прошло уже более десяти лет, как ни одна живая душа не переступала его порога.

– До сегодняшнего дня, – сказала Беа и снова замолчала.

Она часто уходила в себя, безмолвная, с отсутствующим взглядом. Мне еще предстояло к этому привыкнуть.

– Знаешь, я хотела показать тебе дом. Сделать сюрприз. Поговорив с Касасусом, я поняла, что должна привести тебя сюда, потому что это все – часть твоей истории о Караксе и Пенелопе. Я взяла ключ из кабинета отца. Никто даже не подозревает, что мы здесь, это наш секрет. Я хотела разделить его с тобой, только не знала, придешь ты или нет.

– Неправда. Ты знала, что я приду.

Она улыбнулась и кивнула:

– Я думаю, случайностей не бывает. На самом деле все идет согласно некоему скрытому плану. Не случайно ты нашел тот роман Хулиана Каракса на Кладбище Забытых Книг, и не случайно мы сейчас здесь, ты и я, в этом старом доме Алдайя. Все это часть какого-то замысла: мы не в силах его понять, но вынуждены следовать заключенной в нем чужой воле…

Пока Беа говорила, моя рука неловко поднялась по ее ноге, от лодыжки до самого колена. Она смотрела на мою ладонь, как на ползущее насекомое. Я спросил себя, как бы на моем месте вел себя Фермин. Именно теперь, когда более всего в том нуждался, я не мог ничего вспомнить из его премудрых советов.

– Томас говорит, у тебя никогда не было девушки, – сказала Беа так, словно это все объясняло.

Я убрал руку и в замешательстве опустил глаза. Мне казалось, Беа улыбается, но я предпочел это не проверять.

– Твой брат-молчун, кажется, любит болтать. Что еще говорит обо мне «Но-До»?

– Что ты много лет был влюблен в женщину старше тебя и это разбило тебе сердце.

– Да нет, обошлось разбитой губой. Ну, может быть, еще целомудрие пострадало.

– Томас говорит, что ты не встречаешься с девушками, потому что сравниваешь их с той женщиной.

Ох уж этот Томас, он всегда бьет наверняка.

– Ее зовут Клара, – признался я.

– Знаю. Клара Барсело.

– Ты с ней знакома?

– Каждый знает какую-нибудь Клару Барсело. Разве дело в имени?

Мы помолчали, глядя на искры.

– Вчера вечером, расставшись с тобой, я написала письмо Пабло, – сказала Беа.

Я нервно сглотнул:

– Твоему жениху, младшему лейтенанту? Зачем?

Беа достала конверт из кармана сумки и показала мне. Он был запечатан.

– Я пишу, что хочу выйти за него как можно скорее, через месяц или раньше, и что хочу уехать из Барселоны навсегда.

Ее взгляд был непроницаем, а я дрожал от волнения.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Чтобы ты сказал, отправлять его или нет. Потому я тебя сюда и позвала, Даниель.

Я смотрел, как она вертит в руках конверт, будто пару игральных костей. Она сказала:

– Посмотри на меня.

Я поднял глаза и встретил ее взгляд. Но ответить не смог. Беа опустила голову и ушла в конец галереи, на мраморный балкон над внутренним двориком. Я стоял и смотрел, как ее силуэт растворяется в дожде, потом бросился следом, догнал, вырвал из рук конверт. Ливень бил по ее лицу, смывая слезы и ярость. Я затащил ее внутрь и подтолкнул к теплу камина. Она избегала моего взгляда. Я бросил письмо в огонь, и мы смотрели, как бумага корчится на углях, как листки исчезают один за другим в клубах синего дыма. Беа встала на колени рядом со мной, на ее глазах были слезы. Я обнял ее и почувствовал ее дыхание на своей шее.

– Не урони меня, Даниель, – прошептала она.

Самый мудрый человек из тех, кого я знал, Фермин Ромеро де Торрес, объяснил мне как-то при случае, что нет в жизни ничего даже отдаленно сопоставимого с тем моментом, когда ты впервые раздеваешь женщину. Он не солгал, но и не сказал всей правды. Он ничего не сказал о дрожи в руках, превращавшей каждую пуговицу, каждую застежку в почти непреодолимое препятствие. О притяжении подрагивающей бледной кожи и первом касании губ. Ничего не рассказал, потому что знал, что чудо случается только однажды, и эта тайна из тех, которые, будучи обнародованными, исчезают навсегда. Тысячу раз потом мне хотелось воссоздать атмосферу того первого вечера в особняке на проспекте Тибидабо, когда шум дождя укрыл нас от всего мира. Тысячу раз хотелось вернуться и затеряться в воспоминаниях, от которых остался лишь образ, украденный у жара пламени: Беа, обнаженная и лежащая у огня, ее влажное от дождя тело светится. Тот открытый, беззащитный взгляд врезался мне в память навсегда. Я склонился над ней и провел по коже ее живота кончиками пальцев. Беа опустила ресницы и улыбнулась мне, уверенно и смело.

– Делай со мной что хочешь, – шепнула она.

Мне было восемнадцать, и нам обоим безумно хотелось жить…

29

Уже ночью мы вышли на улицу, в море синих теней. Гроза разрешилась холодной моросью. Я хотел вернуть ключ, но Беа взглядом велела оставить его себе. В надежде найти такси или автобус мы шли по бульвару Сан-Хервасио молча, взявшись за руки и не глядя друг на друга.

– Я не смогу увидеться с тобой до вторника, – сказала Беа дрожащим голосом, будто сомневаясь в моем желании видеться с ней.

– Буду ждать тебя здесь, – ответил я.

Было как-то само собой понятно, что нам следует встречаться только в этом старом особняке, потому что весь остальной город нам не принадлежал. Мне казалось, что, по мере того как мы удалялись оттуда, наша близость становилась все более эфемерной, что наши сила и тепло угасали с каждым шагом. Дойдя до бульвара, мы заметили, что улицы практически безлюдны.

– Тут мы ничего не найдем, – сказала Беа. – Лучше пойдем вниз по Бальмес.

Мы шли по улице Бальмес ровным шагом, прячась под кронами деревьев от дождя и по-прежнему стараясь не глядеть друг на друга. Порой Беа ускоряла шаг, словно желая оторваться от меня. На миг я подумал, что, стоит мне отпустить ее руку, Беа бросится бежать. Я все еще ощущал вкус ее тела, и больше всего на свете мне хотелось прижать ее в углу какой-нибудь скамьи, зацеловать, наговорить кучу смешных глупостей. Но Беа уже была не со мной. Что-то словно подтачивало ее изнутри, и тишина на самом деле была немым криком…

Я прошептал:

– Что с тобой?

В ответ она криво улыбнулась, испуганная, одинокая. Я увидел себя ее глазами: мальчишка, который считает, что завоевал весь мир за час, и еще не знает, что может потерять его за минуту. Я не стал ждать ответа. Кажется, я наконец начал приходить в себя. Понемногу стал слышен шум улиц, клубы пара вокруг уличных фонарей и светофоров словно обтекали невидимые стены.

– Нам лучше расстаться здесь, – сказала Беа, отпуская мою руку.

Огни стоянки такси светились на углу чередой светлячков.

– Как хочешь.

Беа наклонилась и коснулась моей щеки губами. Ее волосы пахли воском.

– Беа, – начал я еле слышно, – я люблю тебя…

Она молча покачала головой и приложила пальцы к моим губам, словно эти слова ее ранили. Сказала:

– Во вторник в шесть, хорошо?

Я кивнул и долго смотрел, как она уходит, такая неожиданно незнакомая, как ее фигурка скрывается от моего взгляда в такси. Еще один таксист, который с любопытством наблюдал за нами, подрулил ко мне:

– Ну что? Домой, командир?

Я покорно сел к нему в машину. Таксист разглядывал меня в зеркало, а я провожал глазами машину, увозившую Беа, два огонька в омуте тьмы.

Я так и не смог заснуть, пока заря не окрасила окно комнаты в сотни оттенков серого, один мрачнее другого. Разбудил меня Фермин, который бросал камушки мне в окно с площади перед церковью. Натянув на себя что-то не глядя, я спустился, чтобы открыть ему дверь. Фермин лучился невыносимым энтузиазмом, несмотря на то что на дворе был понедельник и час довольно ранний. Мы подняли решетки и повесили табличку «Открыто».

– Ну и круги у вас под глазами, Даниель. Прямо котлованы. Похоже, вы за ночь горы своротили.

Я прошел в подсобку, обернулся синим фартуком и протянул ему еще один, точнее сказать, с яростью швырнул. Фермин, хитро улыбаясь, поймал его на лету. Я отрезал:

– Скорее горы сами на меня обрушились.

– Все эти красивости оставьте дону Рамону Гомесу де ла Серна, а то у него самого не слишком здорово получается. Ну, рассказывайте.

– О чем?

– О чем хотите. О том, сколько раз тореро поразил быка шпагой, о кругах почета вокруг арены.

– Мне не до шуток, Фермин.

– Молодо-зелено. Ладно, не обижайтесь, есть свежие новости о вашем Хулиане Караксе.

– Я весь внимание.

Он скорчил интригующую физиономию: одна бровь вверх, другая вниз.

– Ну, вчера я доставил Бернарду домой в целости и сохранности, с незапятнанной честью, но парой синяков на ягодицах. Спать все равно не хотелось, как всегда случается после длительной и бесплодной вечерней эрекции, и я зашел в один из информационных центров барселонского дна, а именно в заведение Элиодоро Сальфумана по прозвищу Хрен Холодный. Заведение расположено в нездоровой, но весьма колоритной местности на улице Сант-Жерони, в самом главном и достославном месте квартала.

– Ради Бога, Фермин, короче.

– Так я к чему? Воспользовавшись давним расположением ко мне некоторых местных завсегдатаев, бывших моих товарищей по несчастью, я, едва войдя, приступил к расспросам об известном нам Микеле Молинере, супруге вашей Маты Хари – Нурии Монфорт, якобы пользующемся гостеприимством одного из муниципальных пенитенциарных отелей.

– Якобы?

– Лучше не скажешь, ибо в данном случае слово с делом разошлись дальше некуда. Опыт показывает, что мои информаторы из забегаловки Хрена Холодного по части сведений о численности и составе тюремного населения заслуживают куда большего доверия, чем кровососы из Дворца правосудия; и смею вас уверить, друг мой Даниель, что никто слыхом не слыхивал ни о каком Микеле Молинере – ни как о заключенном, ни как о посетителе, ни просто как о живой душе, хоть как-то связанной с тюрьмами Барселоны по меньшей мере лет десять.

– Может, он в другой тюрьме.

– Ну да, в Алькатрасе, Синг-Синге или Бастилии. Даниель, та женщина вам солгала.

– Похоже на то.

– Не похоже, а точно.

– И что теперь? Микель Молинер – ложный след.

– Эх и скользкая личность эта Нурия…

– Что вы имеете в виду?

– Что надо идти по другому пути. Не лишним было бы посетить ту старушку, добрую нянечку из сказки, которую вчера утром сочинил нам преподобный.

– Только не говорите, что подозреваете, будто старушка тоже пропала.

– Нет, но я считаю, что хватит нам манерничать и обивать ступеньки главного входа, будто милостыню просим. В этом деле нужно воспользоваться черным ходом. Вы со мной?

– Вы, как всегда, правы, Фермин.

– Тогда вытряхивайте пыль из маскарадного костюма церковного служки, ибо сегодня вечером, как закроемся, мы нанесем визит милосердия старушке в приюте Святой Лусии. А сейчас рассказывайте, как у вас вчера с той кобылкой? И поподробнее, от чрезмерной скрытности появляются угри.

Я смирился, вздохнул и выложил все в подробностях, а когда закончил, да еще и поделился экзистенциальной тоской школьника-переростка, Фермин внезапно порывисто меня обнял, чего уж я никак не ожидал.

– Вы влюблены, – прошептал он, похлопывая меня по спине. – Бедняга.

Вечером мы вышли из лавки точно в час закрытия, чем заслужили осуждающий взгляд отца, который, кажется, начинал думать, что за всеми этими прогулками кроются какие-то темные дела. Фермин пробормотал в оправдание что-то бессвязное, и мы быстренько улизнули. Я понимал, что рано или поздно мне придется открыть часть этого запутанного дела отцу, а вот какую именно – я пока и сам не знал.

По пути Фермин в своем интригующе-фельетонном стиле рассказал мне об истории места, куда мы направлялись. Приют Святой Лусии – заведение с сомнительной репутацией – влачил свое существование в рассыпавшемся от древности особняке на улице Монкада. Легенда рисовала его как нечто среднее между чистилищем и моргом, с адскими санитарными условиями. Его история была в чем-то типична. С одиннадцатого века здание успело послужить резиденцией для нескольких семейств достойного происхождения, тюрьмой, салоном куртизанок, библиотекой запрещенной литературы, казармой, мастерской скульптора, лепрозорием и монастырем. В середине девятнадцатого века, уже практически развалившись, дворец был превращен в музей уродств и балаганных кошмаров. Занимался этим экстравагантный импресарио, который называл себя Ласло де Вичерни, герцогом Пармским и придворным алхимиком Бурбонов, но на деле его звали Балтазар Дьюлофью-и-Каральот, и был он уроженцем Эспаррагеры, жиголо и профессиональным мошенником.

Этот человек с гордостью называл себя владельцем самой обширной коллекции заформалиненных человеческих зародышей в разных стадиях деформации, не говоря уж о еще более обширной коллекции ордеров на арест, выписанных полицейскими участками половины Европы и Америки. Среди прочих аттракционов «Тенебрариум» (так назвал Дьюлофью свое детище) предлагал спиритические сеансы, некромантию, петушиные, крысиные, собачьи бои, борьбу мужеподобных женщин, калек, в том числе разных полов, и с тотализатором. Был там и публичный дом, специализирующийся на паралитиках и эксклюзивных услугах, и казино, финансовая и юридическая конторы, мастерская по изготовлению приворотных зелий, студия, ставившая спектакли по местному фольклору, кукольные представления и шоу экзотических танцовщиц. К Рождеству они ставили «Сцены поклонения пастухов» объединенными усилиями музея и борделя, и слава этого представления докатилась до самых отдаленных уголков провинции.

«Тенебрариум» пользовался бурным успехом в течение пятнадцати лет, до тех пор, пока не открылось, что Дьюлофью за одну неделю соблазнил супругу, дочь и тещу военного коменданта провинции. Тень самого черного бесчестья пала на развлекательный центр и его создателя. Прежде чем Дьюлофью смог сбежать из города и скрыться под одной из множества своих личин, банда убийц в масках, устроив на него охоту на улочках района Санта-Мария, его схватила, повесила и поджарила в Сьюдаделе, бросив тело диким бродячим псам. По прошествии двадцати лет «Тенебрариум» был переделан в благотворительное заведение под опекой женского монашеского ордена, причем никто так и не озаботился убрать из здания коллекцию ужасов злополучного Ласло.

– Сестры Последней Муки или какая-то мерзость в этом роде, – сказал Фермин. – Плохо то, что они всячески блюдут секретность (совесть нечиста, насколько я понимаю), и нам придется проникнуть туда хитростью.

Хозяева приюта Святой Лусии как раз набирали постояльцев из одиноких стариков, безнадежно больных, умиравших, голодающих, безумцев и случайно затесавшихся между ними ясновидящих, населявших мир барселонского дна. На свое счастье, многие после поступления надолго не задерживались, местные условия и окружение не способствовали долгожительству. Как утверждал Фермин, покойных увозили на рассвете, и они совершали свое последнее путешествие в телеге фирмы с сомнительной репутацией из Оспи-талет-де-Льобрегат, специализирующейся на производстве мясных и колбасных изделий, которая чуть позже оказалась замешана в каком-то темном скандале.

– Вы это придумали, – запротестовал я, угнетенный картиной Дантового ада.

– На такое у меня не хватило бы фантазии, Даниель. Вы сами все увидите. Лет десять назад я был там по какому-то делу и могу сказать, что ваш Хулиан Каракс вполне мог бы быть тамошним декоратором. Жаль, что мы не захватили лавровый лист, дабы отбить тамошние ароматы. Мы и так довольно настрадаемся, чтобы попасть внутрь.

Не ожидая ничего хорошего, мы шли по улице Монкада. В эти вечерние часы сумерки уже скрывали ее старые дворцы, превращенные в склады и мастерские. Литания колоколов базилики Санта-Мария дель Map отсчитывала наши шаги. Я вдруг почувствовал, что какое-то едкое горькое дуновение примешалось к холодному зимнему ветру.

– Что это за запах?

– Мы на месте, – объявил Фермин.

30

Гнилые деревянные ворота пропустили нас во внутренний дворик, где газовые фонари отбрасывали блики на горгулий и ангелов со стертыми от старости каменными лицами. Ступеньки крыльца вели к туманному прямоугольнику света – главному входу в приют. Вместе с желтовато-красным газовым светом оттуда смутной дымкой сочились миазмы, и кто-то разглядывал нас, стоя в дверях. В полумраке можно было различить угловатый хищный силуэт, ядовитый взгляд; в руке у человека была деревянная бадья, которая дымилась и издавала непередаваемое зловоние.

– Радуйся-Дева-Мария-Непорочно-Зачавшая, – с готовностью на едином дыхании выпалил Фермин.

– А гроб? – кратко ответил глухой голос сверху.

– Гроб? – в один голос переспросили мы с Фермином.

– Вы разве не из похоронной конторы? – Голос монашки звучал устало.

Мне стало интересно: был ли это комментарий по поводу нашего внешнего вида или собственно вопрос? А Фермин посветлел лицом от такой неожиданной удачи.

– Гроб в фургоне. Сначала мы хотели бы осмотреть клиента. Профессиональная необходимость.

Меня затошнило.

– Я думала, сеньор Кольбато сам приедет, – сказала монашка.

– Сеньор Кольбато просит прощения, но в последнюю минуту его задержало очень сложное бальзамирование. Силач из цирка.

– Вы работаете в похоронной конторе с сеньором Кольбато?

– Мы – его правая и левая руки соответственно. Вильфредо Вельюдо к вашим услугам, а это мой помощник, бакалавр Самсон Карраско.

– Очень приятно, – добавил я.

Монашка еще раз окинула нас оценивающим взглядом и, видимо, не найдя ничего подозрительного в двух огородных пугалах, стоявших перед ней, кивнула:

– Добро пожаловать в приют Святой Лусии. Я – сестра Ортенсия, это я вас вызвала. Следуйте за мной.

Мы молча шли за сестрой Ортенсией по коридору, похожему на пещеру, здешний дух напомнил мне запах туннелей метро. По обе стороны зияли дверные проемы, за которыми угадывались освещенные свечами помещения. Там, у стен, рядами стояли кровати, покрытые москитными сетками, колышущимися наподобие саванов. Слышались стоны, через сетчатые занавеси угадывались силуэты тел.

– Сюда, – указала сестра Ортенсия, опережавшая нас на несколько шагов.

Мы вошли в просторный подвал, в котором я без особого труда представил себе интерьер «Тенебрариума», описанного Фермином. Полутьма скрывала то, что на первый взгляд казалось коллекцией восковых фигур, рассаженных по углам и забытых, с мертвыми стеклянными глазами, которые блестели при свете свечей, как латунные монеты. Я подумал, что это, наверное, куклы или остатки экспонатов старого музея, но потом заметил, как они двигаются: медленно, осторожно. У них не было ни пола, ни возраста, полуистлевшее тряпье прикрывало их тела.

– Сеньор Кольбато сказал, чтобы мы ничего не трогали и не вытирали, – сказала сестра Ортенсия извиняющимся тоном. – Мы только положили несчастного в один из ящиков, потому что он начал подтекать, только и всего.

– Вы правильно поступили. Предосторожность никогда не повредит, – согласился Фермин.

Я бросил на него отчаянный взгляд. Он спокойно покачал головой, давая мне понять, чтобы я положился на него. Сестра Ортенсия довела нас до конца тесного коридора, где было помещение вроде кельи, без света и вентиляции, взяла одну из ламп со стены и протянула нам.

– Вы долго тут пробудете? У меня еще есть дела.

– Не задерживайтесь из-за нас. Ступайте по своим делам, а мы уж его приберем. Будьте спокойны.

– Хорошо. Если вам что-то нужно, найдете меня в подвале, в палате для лежачих. Если нетрудно, вынесите его через заднюю дверь, чтобы остальные не видели. Это плохо сказывается на пациентах.

– Мы позаботимся об этом, – сказал я треснувшим голосом.

Сестра Ортенсия на миг посмотрела на меня с любопытством. Вблизи она оказалась женщиной пожилой, почти старой. Остальные обитатели дома были ненамного ее старше.

– Послушайте, не слишком ли молод помощник для такого дела?

– Правда жизни не различает возраста, сестра, – произнес Фермин.

Монашка кивнула и улыбнулась мне доброй улыбкой. Во взгляде ее не было подозрительности, была только печаль. Она прошептала:

– Да, конечно.

И удалилась во тьму со своей бадьей, а тень тянулась за ней, как свадебная фата. Фермин втолкнул меня в келью. Это было крохотное кубическое пространство, зажатое гноящимися от сырости стенами, с потолка свисали цепи с крюками, а на растрескавшемся полу виднелась решетка стока. В центре, на столе из посеревшего мрамора, стоял деревянный промышленный упаковочный ящик. Фермин поднял фонарь, и мы увидели силуэт покойного в охапке соломы. Пергаментные черты, неподвижные, заостренные, безжизненные. Отечная кожа пурпурного цвета, открытые глаза, похожие на скорлупу разбитого яйца.

У меня ком подкатил к горлу, и я отвернулся.

– Ну, за дело, – приказал Фермин.

– Вы с ума сошли?

– Я имею в виду, что нам надо найти эту Хасинту до того, как наша хитрость раскроется.

– Как?

– Зададим пару вопросов, как же еще?

Мы выглянули в коридор, убедились, что сестра Ортенсия уже ушла, и осторожно проскользнули в зал, через который только что прошли. Несчастные провожали нас взглядами, в которых читались и любопытство, и страх, и даже алчность.

– Осторожно, некоторые из них, если бы могли вернуть себе молодость глотком юной крови, вцепились бы вам в горло, – сказал Фермин. – Возраст делает их всех похожими на овечек, но здесь столько же мерзавцев, сколько снаружи, и даже больше. Потому что эти пережили и похоронили остальных. Не жалейте их. Давайте, начинайте с тех в углу, у них вроде нет зубов.

Если этими словами он пытался придать мне мужества, то попытка его потерпела позорный провал. Я оглядел группу существ, которые когда-то были людьми, и улыбнулся им. Это зрелище натолкнуло меня на мысль об абсолютной аморальности вселенной, которая бездушно и жестоко разрушает в самой себе все то, в чем больше не видит проку. Фермин угадал философский поворот моей мысли и мрачно поддакнул:

– Н-да, мать-природа – та еще сука: печально, но факт, – сказал он. – Наберемся смелости и – вперед.

Моя первая группа опрашиваемых на все вопросы о местонахождении Хасинты Коронадо отвечала мне пустыми, жалобными, измученными, безумными взглядами. Через четверть часа я оставил попытки и присоединился к Фермину, чтобы узнать, повезло ли ему больше, чем мне. Его переполняло отчаяние.

– Как найти Хасинту Коронадо в этой дыре?

– Не знаю. Это какое-то сборище уродов. Я попробовал «Сугус», но они принимают их за суппозитории.

– А если спросить у сестры Ортенсии? Сказать ей правду – и все.

– Правду говорят только в крайнем случае, Даниель, тем более монашке. А до этого надо использовать весь остальной арсенал. Посмотрите-ка вон на ту группку, они вполне живенько выглядят. Похоже, даже латынь еще не забыли. Идите, спросите у них.

– А вы что будете делать?

– Я постою на стреме, вдруг вернется сестра Пингвин. Действуйте.

Уже ни на что особо не надеясь, я приблизился к группе обитателей приюта, занимавших угол зала.

– Добрый вечер, – сказал я и сразу понял, что мое приветствие абсурдно в здешней вечной ночи. – Я ищу сеньору Хасинту Коронадо, Ко-ро-на-до. Кто-нибудь из вас знает ее или может сказать, где она?

На меня жадно смотрели четыре пары глаз. «Хоть что-то, – сказал я себе. – Может, еще не все потеряно».

– Хасинта Коронадо, – настаивал я.

Четверо стариков переглянулись, словно договариваясь о чем-то между собой. Один из них, пузатый и без единого волоска на черепе, казался предводителем. Его представительный внешний вид на фоне этого сонма апокалиптических персонажей напомнил мне счастливого Нерона, играющего на арфе, пока Рим горит у его ног. С величественным жестом император Нерон игриво мне улыбнулся. Обнадеженный, я ответил тем же.

Этот полутруп поманил меня, словно хотел шепнуть мне что-то на ухо. Я засомневался, но пошел у него на поводу, спросив в последний раз:

– Вы можете сказать, где найти сеньору Хасинту Коронадо?

Я приблизил ухо к губам старика, почувствовав тепловатое зловонное дыхание на своей коже. Я опасался, что он меня укусит, но он вдруг с невероятной силой испустил кишечные газы. Его товарищи засмеялись и захлопали в ладоши. Я отшатнулся, но зловонный дух все равно настиг меня. И тут я заметил рядом с собой старика со скрещенными на груди руками, бородой пророка и редкими волосами. Он опирался на палку и горящими глазами презрительно смотрел на остальных.

– Зря теряете время, юноша. Хуанито только и умеет, что пускать ветры, а эти только и умеют, что смеяться и вдыхать их запах. Как видите, структура общества здесь не слишком-то отличается от остального мира.

Старик философ говорил низким голосом, с прекрасной дикцией и оценивающе глядел на меня сверху вниз.

– Вы ищете Хасинту, насколько я слышал?

Я кивнул, ошеломленный появлением разумной жизни в этой пещере ужасов.

– И с какой это стати?

– Я ее внук.

– А я маркиз Матоймель. Вы просто жалкий врун. Скажите, зачем она вам, или я притворюсь безумцем, тут это просто. И если вы и дальше намереваетесь опрашивать этих несчастных одного за другим, скоро поймете – почему.

Хуанито и шайка его духолюбов продолжали хохотать. Солист издал еще один звук на бис, более продолжительный и приглушенный, чем первый, похожий на свист проколотой шины, и было ясно, что он владеет своим сфинктером виртуозно. Я не стал отрицать очевидного.

– Вы правы. Я не родственник сеньоры Коронадо, но мне нужно поговорить с ней. Это чрезвычайно важно.

Старик подошел поближе. У него была хитрая кошачья улыбка испорченного ребенка, и в глазах сияло лукавство. Я взмолился:

– Вы мне поможете?

– Зависит от того, можете ли вы помочь мне.

– Если это в моих силах, буду рад. Хотите, чтобы я передал весточку вашей семье?

Старик горько рассмеялся:

– Именно они сослали меня в это подземелье. Чертова свора пиявок, способных трусы с тебя на ходу стащить, если больше нечем поживиться. К черту мое семейство, я их терпел и поддерживал вполне достаточное количество лет, пусть теперь власти о них позаботятся. Чего я хочу – так это женщину.

– Простите?

Старик нетерпеливо глянул на меня:

– Ваш юный возраст не извиняет неповоротливости мышления, молодой человек. Я сказал, что хочу женщину. Фемину, самочку, кобылку хороших кровей. Причем молоденькую, не старше пятидесяти пяти, здоровую, без шрамов и переломов.

– Я не уверен, что понимаю…

– Вы меня прекрасно понимаете. До того как уйти в мир иной, я хочу насладиться женщиной, которая имеет зубы и не ходит под себя. Мне не важно, красива она или нет, я наполовину слеп, и в моем возрасте любая девчонка, у которой есть за что подержаться, уже Венера. Я понятно выражаюсь?

– Вполне. Но не знаю, где мне отыскать такую женщину…

– Когда я был в вашем возрасте, имелась такая услуга, как дамочки легкого поведения. Я отдаю себе отчет в том, что мир меняется, но основы основ остаются на месте. Приведите мне одну, полненькую и горячую, и сделка состоится. А если вас беспокоят мои физические возможности, что ж, мне было бы довольно ущипнуть ее за задницу и взвесить на ладони ее прелести. Опыт тоже дает свои преимущества.

– Технические подробности – ваше дело, но я не могу привести вам сюда женщину немедленно.

– Я, может, старик и горячий, но не глупый. Это я знаю. Достаточно, если вы пообещаете.

– А как вы узнаете, что я не обманул вас только для того, чтобы выведать то, что мне надо?

Старичок хитренько улыбнулся:

– Побожитесь, и с меня будет достаточно мук вашей совести.

Я огляделся. Хуанито приступал ко второй части концерта. Жизнь здесь казалась какой-то фантастической.

Просьба сладострастного старичка была единственным в этом чистилище, что имело смысл.

– Даю вам слово. Сделаю все, что смогу.

Старик улыбнулся от уха до уха. Я насчитал три зуба.

– Блондинка, пусть даже крашеная. С парой хорошеньких персиков и с голосом попронзительнее, если можно, слух у меня сохранился лучше всего остального.

– Посмотрим, что можно будет сделать. А теперь скажите, где найти Хасинту Коронадо.

31

– И что вы наобещали этому мафусаилу?

– Вы слышали.

– Надеюсь, вы пошутили.

– Я не лгу старцам на последнем издыхании, какими бы беспутными они ни были.

– Это делает вам честь, Даниель, но как вы собираетесь протащить шлюху в святую обитель?

– Заплатив втрое, наверное. Детали я оставляю вам.

Фермин пожал плечами, сдаваясь.

– Ну ладно, уговор дороже денег, придется выполнять, а как – там видно будет. Кстати, когда вы в следующий раз затеете переговоры подобного рода, лучше позовите меня.

– Согласен.

Как и обещал мне старый пройдоха, Хасинту Коронадо мы нашли в мансарде, куда можно было добраться, только поднявшись по лестнице с третьего этажа. По сведениям похотливого старикашки, в этой мансарде находили приют те немногие, кого судьба не соблаговолила лишить рассудка. Впрочем, она, как правило, довольно быстро меняла гнев на милость. Кажется, в этом потайном крыле когда-то располагались комнаты Балтазара Дьюлофью, он же Ласло де Вичерни, откуда тот руководил деятельностью «Тенебрариума», практикуя искусство любви, только что явившееся с Востока вместе с благовониями и ароматическими маслами. От прежнего сомнительного великолепия остались лишь ароматы, хотя и несколько другой природы.

Хасинта Коронадо полулежала в плетеном кресле, закутанная в одеяло.

– Сеньора Коронадо? – громко спросил я, опасаясь, что несчастная глуха, не в своем уме или и то и другое сразу.

Старушка внимательно и слегка настороженно на нас посмотрела. Глаза ее были будто засыпаны песком, редкие волосы свисали седыми прядями. Я заметил, что она смотрит на меня как-то странно, будто раньше видела и не может вспомнить где. Я испугался, что Фермин представит меня как сына Каракса или выдумает еще какую-нибудь уловку, но он опустился на колени рядом со старушкой и взял ее дрожащую, увядшую руку.

– Хасинта, я – Фермин, а этот паренек – мой друг Даниель. Нас прислал ваш друг, отец Фернандо Рамос. Сам он не смог сегодня прийти, потому что ему надо отслужить двенадцать месс, ну, вы знаете, каково это у них в церкви, но он передает вам большой привет. Как вы себя чувствуете?

Старушка мягко улыбнулась Фермину. Мой друг погладил ее по лицу, а она наслаждалась его прикосновением, как ласковая кошка. Я ощутил комок в горле.

– Глупый вопрос, правда? – продолжил Фермин. – Вам бы хоть сейчас танцевать мазурку. Ведь у вас ножки балерины, всякий скажет.

Я никогда не видел, чтобы он с кем-нибудь говорил так ласково, даже с Бернардой. Слова были чистой лестью, но тон и выражение лица – искренние.

– Какие славные вещи вы говорите, – прошептала она тем глухим голосом, какой бывает у людей, которым не с кем и не о чем разговаривать.

– И вполовину не такие славные, как вы, Хасинта. Ничего, если мы зададим вам несколько вопросов? Как в радиовикторине, знаете?

Вместо ответа старушка опустила веки.

– Согласны? Вы помните Пенелопу, Хасинта? Пенелопу Алдайя? О ней мы и хотели узнать.

У Хасинты внезапно загорелись глаза, она кивнула и прошептала:

– Моя девочка. – Казалось, она сейчас разрыдается.

– Именно. Помните, а? Мы друзья Хулиана. Хулиана Каракса. Того, что писал страшные истории, вспоминаете, правда?

Глаза у старушки блестели, было такое впечатление, что Фермину несколькими словами и прикосновениями удалось вернуть ее к жизни.

– Отец Фернандо из школы Святого Габриеля нам сказал, что вы очень любили Пенелопу. Он тоже вас очень любит и каждый день о вас вспоминает. Если он не приходит чаще, так это только из-за нового дятла-епископа, который завалил его таким количеством месс, что он скоро голос потеряет.

– Вы хорошо едите? – вдруг обеспокоенно спросила старушка.

– Глотаю не жуя, Хасинта, у меня мощный обмен веществ и все сгорает. Под одеждой я весь из мускулов, потрогайте. Как Чарльз Атлас, только более волосатый.

Хасинта успокоилась. Она смотрела только на Фермина, обо мне забыла совершенно.

– Что вы можете рассказать нам о Пенелопе и Хулиане?

– Они у меня ее отняли. Мою девочку.

Я шагнул вперед, чтобы вмешаться, но Фермин бросил на меня взгляд, говоривший: молчи.

– Кто отнял у вас Пенелопу, Хасинта? Вы помните?

– Он, – сказала она, поднимая глаза со страхом, будто кто-то мог нас слышать, и это ее пугало.

Фермин задумался над выразительным жестом старушки и проследил за ее взглядом.

– Вы имеете в виду Господа всемогущего, властелина небесного или же отца сеньориты Пенелопы, дона Рикардо?

Старушка спросила:

– Как Фернандо?

– Священник? Распрекрасно. Когда-нибудь он станет папой, и вы окажетесь в Сикстинской капелле. Он передавал вам большой привет.

– Понимаете, он – единственный, кто ко мне приходит. Он знает, что у меня больше никого нет.

Фермин покосился на меня, и мы оба подумали об одном и том же. Хасинта Коронадо была гораздо более в своем уме, чем это можно было предположить по ее виду. Тело угасало, но нетронутые разложением разум и душа продолжали мучиться в этом убогом приюте. Я спросил себя, сколько подобных ей и тому распутному старичку, указавшему нам, где ее найти, заперты здесь, как в тюрьме.

– Он приходит, потому что очень вас любит, Хасинта. Потому что помнит, как вы заботились о нем, кормили его, когда он был мальчишкой, он нам об этом рассказал. Помните, Хасинта? Как вы ходили забирать из школы Хорхе, и Фернандо, и Хулиана?

– Хулиан…

Ее голос был еле слышным шепотом, но лицо озарилось улыбкой.

– Вы помните Хулиана Каракса, Хасинта?

– Я помню день, когда Пенелопа сказала мне, что выйдет за него замуж…

Мы с Фермином удивленно переглянулись.

– Выйдет за него? Когда это было, Хасинта?

– Когда она впервые его увидела. Ей было тринадцать, она не знала ни кто он, ни как его зовут.

– Почему же она решила, что выйдет за него замуж?

– Видела. Во сне.

В детстве Мария Хасинта Коронадо была убеждена, что за пределами Толедо мир заканчивается и что за городской границей нет ничего, кроме тьмы и океана огня. Ей это приснилось во время страшной лихорадки, чуть не унесшей ее в четыре года. Сны начали ей сниться именно после той загадочной болезни. Одни считали ее причиной укус огромного красного скорпиона, который однажды появился в доме и сразу же бесследно исчез, так что с тех пор его никто не видел, другие относили ее на счет злых козней сумасшедшей монашки. По ночам та проникала в дома, чтобы травить детей, и умерла через несколько лет в петле с вылезшими из орбит глазами, читая «Отче наш» задом наперед. Над городом висела в тот час красная туча, изливаясь дождем из мертвых скарабеев. В своих снах Хасинта видела прошлое, будущее, и иногда ей открывались тайны древних улиц Толедо. Одним из привычных персонажей ее снов был Захария, ангел, одетый всегда в черное и сопровождаемый серым желтоглазым котом, чье дыхание отдавало серой. Захария знал все: он предрек ей день и час смерти ее дяди Венансио, торговца притираниями и святой водой. Он открыл ей место, где ее ревностно благочестивая мать хранила пачку писем от какого-то пылкого, но бедного студента-медика, который прекрасно знал анатомию и раньше срока открыл для нее райские врата в своей спальне в переулке Санта-Мария. Он поведал ей, что в ее чреве засело нечто плохое, мертвый дух, который хочет ей зла. Она познает любовь только одного мужчины, любовь пустую и эгоистичную, которая разобьет ей сердце. Он предсказал, что она увидит смерть всего, что она будет любить, и, прежде чем попасть на небеса, побывает в аду. Когда у нее началась первая менструация, Захария и его серый кот исчезли из ее снов, но и годы спустя Хасинта вспоминала посещения ангела в черном со слезами на глазах, потому что все его пророчества исполнялись.

Когда медики сказали, что у нее никогда не будет детей, Хасинта не удивилась. Она была убита горем, но не удивилась, когда ее муж через три года после свадьбы заявил, что уходит к другой, потому как она – заброшенное, бесплодное поле, потому что она не женщина. Захарию она считала посланцем небес, несмотря на то что он был облачен в черное. Он сиял, как ангел, и был самым красивым мужчиной, какого она когда-либо видела, наяву или во сне. И в его отсутствие Хасинта разговаривала с Богом напрямую, не видя Его и не ожидая от Него ответа, ведь по сравнению со всеми бедами мира ее собственные, в конце концов, просто ничтожны. Все ее монологи, обращенные к Богу, были на одну и ту же тему: она желала только одного – быть матерью, быть женщиной.

Однажды, когда она молилась в церкви, к ней подошел мужчина, в котором она сразу же узнала Захарию. Он был одет как всегда и держал на руках своего зловещего кота. Годы никак не отразились на нем, и все так же сияли его великолепные, как у благородной дамы, длинные и острые ногти. Ангел признался, что пришел потому, что Бог не расположен отвечать на ее мольбы. Захария сказал, чтобы она не беспокоилась, что он, так или иначе, найдет способ послать ей ребенка. Он склонился над ней, прошептал слово «Тибидабо» и нежно поцеловал в губы. В момент прикосновения этих мягких, сладких губ Хасинте было видение: у нее будет ребенок, девочка, и ей не понадобится для этого мужчина (после трех лет супружеских отношений с мужем, который делал свое дело, закрывая ей лицо подушкой и бормоча: «Не смотри на меня, свинья», это известие вызвало у нее вздох облегчения). Та девочка должна была ждать ее в далеком городе, лежащем между горной луной и морем света, городе странных зданий, существующих только во снах. Потом Хасинта не могла сказать, был ли визит Захарии очередным сном, или действительно ангел явился ей в толедском соборе, со своим котом и свежим алым маникюром. В чем она не сомневалась, так это в истинности его предсказаний. В тот же вечер она поговорила с приходским диаконом, человеком начитанным и повидавшим мир (по слухам, он побывал даже в Андорре и мог сказать пару слов по-баскски). Диакон не припомнил ангела Захарии в рядах крылатого небесного воинства. Он внимательно выслушал рассказ о видении Хасинты, особенно описание чего-то вроде церкви, которая, по ее словам, была похожа на большую гребенку из растопленного шоколада. Мудрый диакон сказал ей: «Хасинта, ты видела Барселону, великую волшебницу, и собор Святого Семейства, собор искупления…» Через две недели, с узлом, требником и первой за пять лет улыбкой, Хасинта отправилась в Барселону, убежденная, что все описанное ангелом сбудется.

Прошло несколько тяжелых месяцев, прежде чем Хасинта нашла постоянную работу в одном из магазинов «Алдайя и сыновья», рядом с павильонами старой Всемирной выставки в Сьюдаделе. Барселона ее снов превратилась в темный враждебный город неприступных дворцов и фабрик, выдыхавших отравленный углем и серой туман. С первого дня Хасинта знала, что этот город был женщиной, тщеславной и жестокой, и она научилась бояться эту женщину и никогда не встречаться с ней взглядом. Она жила одна в пансионе на улице Рибера, ее заработка еле хватало на оплату нищенской комнатушки без окон, где единственным источником света была свеча. Она крала свечи в соборе и оставляла гореть на всю ночь, чтобы отпугивать крыс, объевших уши и пальцы шестимесячного младенца Рамонеты, проститутки, снимавшей соседнюю комнату, единственной подруги, которую удалось завести Хасинте в Барселоне за одиннадцать месяцев. Той зимой дождь шел почти постоянно, дождь черный, из копоти и мышьяка. Хасинта уже начала бояться, что Захария ее обманул, что она приехала в этот ужасный город, чтобы умереть от холода, нищеты и забвения.

Решив во что бы то ни стало выжить, Хасинта каждый день приходила в магазин до рассвета и не уходила до глубокой ночи. Там дон Рикардо Алдайя случайно заметил, как она ухаживает за дочерью одного приказчика, заболевшей от истощения. Девушка так старалась и так светилась нежностью, что он решил забрать ее в свой дом для ухода за супругой, беременной его первенцем. Молитвы Хасинты были услышаны. В ту же ночь Хасинта снова увидела Захарию во сне. Ангел уже не был одет в черное. Он был наг, и его кожа была покрыта чешуей. И сопровождал его уже не кот, а белая, обвившаяся вокруг торса змея. Его волосы отросли до пояса, а его уста, сладкие уста, которые ее поцеловали в толедском соборе, теперь обнажили сомкнутые треугольные зубы, какие она видела у некоторых морских рыб, бьющих хвостами в рыбацких лавках. Много лет спустя она опишет это видение восемнадцатилетнему Хулиану Караксу. В тот день, когда Хасинта покинула пансион на Рибера, чтобы перебраться в особняк Алдайя, ее подруга Рамонета была убита ударами ножа в подворотне, а ее ребенок умер от холода на руках мертвой матери. Жильцы пансиона, едва до них дошла эта новость, устроили скандал с воплями и дракой, деля между собой скудные пожитки умершей. Никому не нужным оказалось только ее самое дорогое сокровище – книга. Хасинта узнала ее, потому что часто вечерами Рамонета просила ее почитать пару страниц: сама она читать так и не научилась.

Через четыре месяца родился Хорхе Алдайя. Она и подарила ему всю ласку, которой не было у матери, дамы не от мира сего, увлеченной своим отражением в зеркале. Но это был не тот ребенок, которого обещал ей Захария. В те годы Хасинта распрощалась с молодостью и превратилась в другую женщину с тем же именем и лицом. Прежняя Хасинта осталась в пансионе в районе Рибера, такая же мертвая, как Рамонета. Теперь она жила в тени сияния Алдайя, вдали от того темного города, который возненавидела и куда не решалась ступить даже в свой единственный выходной, раз в месяц. Она научилась жить заботами других, семьи, обладавшей состоянием, размер которого она едва могла себе представить. Она жила ожиданием ребенка, девочки, кому она собиралась отдать всю любовь, которой Бог отравил ее душу. Иногда Хасинта спрашивала себя, не был ли сонный покой, без остатка поглощавший ее дни и похожий на сон разума, тем, что некоторые называют счастьем. И ей хотелось считать, что Господь в своем бесконечном молчании на свой манер ответил на ее просьбы.

Пенелопа Алдайя родилась весной 1903 года. К той поре дон Рикардо Алдайя уже приобрел дом на проспекте Тибидабо, особняк, который, по мнению домашней челяди, был давно проклят. Но Хасинта его не боялась, поскольку знала: то, что остальные принимают за колдовство, на деле – присутствие тени из ее снов, Захарии, который едва уже походил на человека и теперь являлся в образе волка, передвигавшегося на задних лапах.

Пенелопа была хрупкой, бледной и невесомой. Хасинте казалось, что девочка похожа на зимний цветок. Годами она берегла ее сон по ночам, собственноручно готовила ей еду, чинила ее одежду, находилась рядом в течение тысячи и одной болезни, и когда та произнесла первые слова, и когда стала женщиной. Сеньора Алдайя была скорее декорацией, появлявшейся и исчезавшей со сцены по требованию сценария. Перед сном она приходила попрощаться с дочерью и говорила ей, что любит ее больше всего на свете, что она для нее – самое важное во всей вселенной. Хасинта никогда не говорила Пенелопе о любви. Няня знала, что тот, кто любит истинной любовью, – любит молча, делами, а не словами. Втайне Хасинта презирала сеньору Алдайя, это пустое и тщеславное создание, старевшее в коридорах дома под грузом драгоценностей, которыми муж, давно привыкший бросать якорь в чужих портах, покупал ее молчание. Она ненавидела ее, потому что из всех женщин Бог выбрал именно эту, чтобы привести в мир Пенелопу, в то время как ее собственное чрево, чрево истинной матери, оставалось заброшенным, бесплодным полем. Со временем даже фигура у Хасинты перестала походить на женскую: ее бывший муж как в воду глядел. Она похудела и стала похожа на обтянутый кожей скелет. Ее грудь превратилась в пару пустых кожаных кисетов, бедра казались мальчишескими. Ее тело, жесткое и угловатое, не останавливало на себе взгляд даже дона Рикардо Алдайя, которому обычно было достаточно одного намека на женственность, чтобы сразу ринуться в атаку, о чем хорошо знали служанки не только в его доме, но и в домах его знакомых. «Так оно и лучше», – говорила себе Хасинта. У нее не было времени на глупости.

Все ее время было для Пенелопы. Она читала ей, всюду сопровождала, купала, одевала, раздевала, причесывала, гуляла с ней, укладывала и будила. Но в первую очередь она с ней говорила. Все ее принимали за фанатичную няню, старую деву, для которой работа – единственный смысл жизни, но никто не знал правды: Хасинта была Пенелопе и матерью, и лучшей подругой. С тех пор как девочка научилась разговаривать и выражать свои мысли, что произошло гораздо быстрее, чем у любого другого ребенка на памяти Хасинты, обе делились друг с другом секретами, снами и мечтами.

Со временем этот союз только окреп. Когда Пенелопа стала подростком, они были уже неразлучны. Хасинта видела, как Пенелопа превращается в женщину, чья светлая красота была очевидной не только для влюбленных глаз. Пенелопа сама была – свет. Когда в доме появился этот загадочный парень по имени Хулиан, Хасинта с первого же мгновения заметила, что от него к Пенелопе и обратно будто мчался поток. Между ними протянулись невидимые нити, точно такие же, какие соединяли с девочкой ее самое, но в то же время другие. Сильнее. Опаснее. Вначале она подумала, что возненавидит юношу, но вскоре поняла, что не может ненавидеть Хулиана Каракса и никогда ее чувства к нему не перерастут в ненависть. Пенелопа поддалась очарованию Хулиана, и с Хасинтой произошло то же самое. Она желала только того, чего желала Пенелопа. Никто ничего не понял, никто не обратил внимания, но, как всегда, главное было предрешено еще до того, как началась сама история, и было уже поздно что бы то ни было менять.

Лишь спустя много месяцев, полных вздохов и смутных желаний, Хулиан Каракс и Пенелопа смогли наконец впервые остаться наедине. Жили они от случайности к случайности: встречались в коридорах, переглядывались с противоположных концов стола, молча, будто случайно, касались друг друга. Первыми словами они смогли обменяться в библиотеке дома на проспекте Тибидабо в ненастную ночь, когда «Вилла Пенелопы» тонула в свете свечей. Всего лишь несколько украденных у тьмы секунд, за которые Хулиан прочитал в глазах девушки уверенность, что оба они чувствуют одно и то же, что их сжигает один и тот же тайный огонь. Казалось, никто этого не замечает. Никто, кроме Хасинты, которая с растущим беспокойством видела, как втайне от Алдайя из нитей, связавших взгляды Пенелопы и Хулиана, выткалась некая ткань. Она боялась за них.

Уже тогда Хулиан начал проводить бессонные ночи, с полуночи до рассвета сочиняя рассказы, в которых изливал свою душу Пенелопе. Потом под каким-нибудь предлогом он приходил на проспект Тибидабо, улучив момент, тайно пробирался в комнату Хасинты и передавал их частями для Пенелопы. Иногда Хасинта вручала ему записку от девушки, и он читал и перечитывал ее целыми днями. Эта игра длилась месяцы. Пока время воровало у них счастье, Хулиан делал все возможное, чтобы быть рядом с Пенелопой. Хасинта ему помогала, она хотела видеть Пенелопу счастливой, хотела, чтобы этот свет не угас. Хулиан, однако, чувствовал, что ему все труднее делать вид, будто встречи их невинны и случайны, как вначале, и пора идти на жертвы. Он начал лгать дону Рикардо о своих планах на будущее, демонстрировать деланный энтузиазм по поводу банковской карьеры, симулировать отсутствующие на деле привязанность и симпатию к Хорхе Алдайя, чтобы оправдать свое неизменное присутствие в доме на проспекте Тибидабо. Говорил только то, чего другие ожидали от него услышать, ловил их взгляды и пожелания, заперев честность и искренность в той же темнице, где уже томилась неосмотрительность. И чувствовал, что продает свою душу по частям, боялся, что если когда-нибудь и заслужит Пенелопу, то ничего уже не останется от того Хулиана, которого она когда-то увидела впервые. Иногда он просыпался на заре, горя от ярости, с желанием заявить миру о своих истинных чувствах, встать лицом к лицу дона Рикардо Алдайя и сказать, что ему плевать на состояние патрона, на его планы и его компанию и что нужна ему только Пенелопа, которую он хотел бы увезти как можно дальше от этого пустого и мертвенного мира, где тот ее запер. Но наступал день, и от его решимости не оставалось и следа.

Время от времени Хулиан откровенничал с Хасинтой, которая уже привязалась к юноше больше, чем бы ей хотелось. Часто Хасинта ненадолго оставляла Пенелопу якобы для того, чтобы привести Хорхе из школы Святого Габриеля, а на самом деле – чтобы зайти к Хулиану, передать ему послания от Пенелопы. Так она познакомилась с Фернандо, который и через много лет остался ее единственным другом, даже теперь, когда она ждет смерти в аду приюта Святой Лусии, как ей и предрек ангел Захария. Иногда няня шла на уловки и брала с собой Пенелопу, устраивая парочке короткую встречу и наблюдая, как растет между ними любовь, которой она сама никогда не знала, в которой ей было вовсе отказано. Тогда же Хасинта заметила неприятного молчаливого юношу, которого звали Франсиско Хавьер, сына школьного привратника. Она видела, как он следил за ними, издалека пожирая Пенелопу глазами. Хасинта хранила фотографию, на которой официальный портретист Алдайя, Рекасенс, запечатлел Хулиана и Пенелопу у дверей шляпной лавки на Сан-Антонио. Композиция была совершенно невинная, и сделано фото средь бела дня, в присутствии дона Рикардо и Софи Каракс. Хасинта всегда носила его с собой.

Однажды, ожидая Хорхе у выхода из школы, она забыла у фонтана свою сумку. Вернувшись за нею, заметила, что юный Фумеро бродит поблизости, нервно на нее поглядывая. Тем же вечером она хватилась портрета и, не найдя его в сумке, не сомневалась, что его украл тот парень. В другой раз, через несколько недель, Франсиско Хавьер Фумеро подошел к няне и спросил, может ли она передать кое-что от него Пенелопе. Когда Хасинта поинтересовалась, о чем идет речь, юноша вынул резную фигурку из сосны, завернутую в платок. Хасинта узнала в ней Пенелопу, и ее пробрала дрожь. Парень ушел прежде, чем она успела хоть что-то ему сказать. По дороге домой на проспект Тибидабо Хасинта выкинула фигурку из окна машины, словно зловонную тушку погибшей птицы. Не раз Хасинта просыпалась на рассвете вся в поту, преследуемая кошмарами, в которых тот юноша с мутным взглядом нависал над Пенелопой с холодной безразличной жестокостью насекомого.

Вечерами, если Хорхе задерживался в школе, няня беседовала с Хулианом. Он тоже полюбил эту жесткую на вид женщину и доверял ей больше, чем себе самому. Когда в его жизни появлялись какие-нибудь трудности, она и Микель Молинер были первыми, а иногда и последними, кто об этом узнавал. Однажды Хулиан рассказал Хасинте, что видел, как его мать и дон Рикардо Алдайя беседовали во дворе у фонтанов. Дон Рикардо, казалось, наслаждался обществом Софи, и Хулиан почувствовал некоторое раздражение, поскольку знал о репутации магната и его диком аппетите по отношению к прелестям слабого пола, без различия касты и социального положения, знал он и о том, что только его жена – эта святая женщина – не удостаивалась его внимания.

– Я рассказывал твоей маме, как тебе нравится новая школа, – сказал ему тогда дон Рикардо. Прощаясь, дон Рикардо подмигнул им и со смешком удалился. Мать Хулиана всю обратную дорогу молчала, явно задетая разговором с доном Рикардо Алдайя.

Софи с опаской смотрела на растущее сближение Хулиана с семейством Алдайя, горестно замечая, что он забыл и о своих друзьях-соседях, и о семье. Но если мать подавленно молчала, шляпник выказывал свою обиду и досаду. Надежда на то, что клиентура шляпного магазина резко возрастет за счет сливок барселонского общества, быстро испарилась. Отец почти не видел сына и вынужден был взять в помощники и одновременно ученики Кимета, местного парнишку, бывшего друга Хулиана. Антони Фортунь был человеком, способным воодушевляться только в разговоре о шляпах. Он скрывал чувства в темнице своей души месяцами, до тех пор, пока они его вконец не отравляли. С каждым днем его настроение ухудшалось, он становился все раздражительнее. Его раздражало все на свете, начиная с усердия бедного Кимета и заканчивая стараниями жены сгладить неловкость, заставить его забыть обиду на сына.

– Твой сын считает себя важной персоной, потому что эти богачи держат его за цирковую обезьянку, – мрачно говорил он.

В один прекрасный день, через три года после первого визита дона Рикардо Алдайя в шляпную лавку «Фортунь и сыновья», шляпник оставил магазин на Кимета, сказав, что вернется в полдень. Он явился ни много ни мало в офис консорциума Алдайя на проспекте Грасия и попросил о встрече с доном Рикардо.

– Как я буду иметь честь вас представить? – высокомерно спросил секретарь.

– Как его личного шляпника.

Дон Рикардо принял его, слегка удивленный, но в хорошем расположении духа, предполагая, что Фортунь принес счет. Эти мелкие торговцы никак не могут уразуметь, что такое деловой этикет.

– Чем могу быть вам полезен, друг Фортунато?

С места в карьер Антони Фортунь пустился объяснять дону Рикардо, насколько тот заблуждается насчет его сына Хулиана.

– Мой сын, дон Рикардо, не тот, кем вы его считаете. Совсем наоборот, это невежественный, ленивый мальчишка, и всех талантов в нем – одно только тщеславие, которое в башку ему втемяшила мать. Поверьте, он никогда ничего не достигнет. Ему не хватает амбиций, характера. Нет, ловкости-то ему не занимать, и незнакомому человеку он вполне может пустить пыль в глаза. Кажется, будто он все знает, а на деле – ничего. Он – посредственность. Я знаю его лучше, чем кто-либо, и я подумал, что надо предупредить вас.

Дон Рикардо Алдайя выслушал эту речь молча, глазом не моргнув.

– Это все, Фортунато?

Магнат нажал на кнопку на своем письменном столе и через миг в дверях возник секретарь, который его встретил.

– Наш друг Фортунато уже уходит, Балсельс, – сказал он. – Будьте так любезны, проводите его до дверей.

Холодный тон магната не понравился шляпнику.

– С вашего позволения, дон Рикардо: Фортунь, а не Фортунато.

– Как угодно. Вы очень неприятный человек, Фортунь. Я был бы рад больше никогда с вами не встречаться.

Оказавшись снова на улице, Фортунь почувствовал себя еще более одиноким, чем когда-либо, весь мир был против него.

Чуть ли не на следующий день все высокородные клиенты, появившиеся у него после знакомства с Алдайя, начали присылать сообщения об отмене заказов и погашении счетов. А через несколько недель пришлось уволить Кимета, потому что для двоих в магазине работы не было. К тому же парень тоже мало на что годился. Он был посредственностью и лентяем, как и все.

С тех пор соседи стали замечать, что сеньор Фортунь постарел, с каждым днем выглядит все более одиноким, более желчным. Он почти ни с кем не разговаривал и проводил долгие часы в магазине, ничего не делая, наблюдая за прохожими по другую сторону витрины презрительно и в то же время жадно. Мода менялась, молодежь уже не носила шляп, а те, кто носил, предпочитали покупать их в других заведениях, уже готовыми, по последнему слову моды и дешевле. Шляпная торговля «Фортунь и сыновья» медленно погрузилась в темную и безмолвную летаргию.

«Вы ждете моей смерти, – говорил он себе. – Может, я и доставлю вам это удовольствие».

Не зная этого, он давно уже начал умирать.

После того случая Хулиан окончательно сроднился с миром Алдайя, с Пенелопой, тем единственным будущим, которое мог себе представить. Так прошли почти два года: он тонул в омуте тайн, балансировал на краю бездны. Захария, на свой манер, предупреждал об этом уже давно. Тьма окружила Хулиана тесным кольцом.

Первый знак ему был апрельским днем 1918 года. Хорхе Алдайя исполнялось восемнадцать, и дон Рикардо, считая это своей обязанностью как главы рода, решил организовать (точнее, приказал организовать) масштабное празднование дня рождения вопреки желанию сына. Сам он присутствовать не собирался, объясняя это чрезвычайно важными и срочными деловыми переговорами. На самом же деле глава семейства намеревался уединиться в голубом люксе отеля «Колумб» с прекрасной дамой, недавно прибывшей из Санкт-Петербурга скрашивать досуг благородных сеньоров. Дом на проспекте Тибидабо стал похож на цирковой шатер: в саду для приглашенных расставили десятки палаток, развесили фонарики, флажки.

Были приглашены почти все одноклассники Хорхе Алдайя из школы Святого Габриеля. По подсказке Хулиана Хорхе включил в список приглашенных даже Франсиско Хавьера Фумеро. Микель Молинер предупредил их, что сын привратника будет чувствовать себя не в своей тарелке среди самовлюбленных и высокомерных отпрысков благородных семейств. Франсиско Хавьер получил приглашение, но интуитивно почувствовал то, о чем подумал Микель Молинер, и решил остаться дома. Когда донья Ивонна, его мать, узнала, что сын намеревается отказаться от приглашения в роскошный особняк Алдайя, она чуть не разорвала его на куски. Разве это не знак того, что скоро перед ней откроются двери высшего общества? Следующим шагом могло быть приглашение на чашку чая с пирожными от сеньоры Алдайя и других воистину утонченных дам. На сбережения, которые сделала, откладывая каждый месяц небольшую сумму из жалованья супруга, донья Ивонна купила сыну матросский костюмчик.

Франсиско Хавьеру было тогда уже семнадцать лет, и тот костюм, синий, с короткими брючками, идеально соответствовавший утонченному вкусу доньи Ивонны, смотрелся на нем гротескно и унизительно. Под давлением матери Франсиско Хавьер решил принять приглашение и неделю вырезал из дерева ножик для вскрытия конвертов, который собирался подарить Хорхе. В назначенный день донья Ивонна настояла на том, чтобы проводить сына до самого входа в дом Алдайя. Она хотела вдохнуть атмосферы аристократичности и иметь удовольствие видеть, как перед ее сыном открываются двери, которые вскоре откроются перед ней самой. Абсурдный матросский костюм Франсиско Хавьеру оказался мал. Ивонна принялась что-то на ходу переделывать, из-за чего они приехали поздно. Между тем, пользуясь праздничной суматохой и отсутствием дона Рикардо, который в тот момент наверняка наслаждался прелестями одной из лучших представительниц славянского народа, то есть по-своему тоже праздновал, Хулиан сбежал из-за стола. Они с Пенелопой договорились встретиться в библиотеке, где не было риска натолкнуться на кого-то из просвещенного и изысканного высшего общества. Хулиан и Пенелопа так жадно и страстно целовались, что им было не до нелепой пары, подходившей в тот момент к крыльцу. Франсиско Хавьера, наряженного, как юнга перед первым причастием, и бордового от унижения, донья Ивонна тащила за собой едва ли не волоком. Ради такого случая она стряхнула пыль с большой соломенной шляпы и надела ее в довершение к платью в складочку и оборочку. Со стороны она напоминала ларек со сладостями или, по словам заметившего ее издали Микеля Молинера, бизона, замаскировавшегося под мадам Рекамье. На лакеев у двери посетители не произвели особого впечатления. Донья Ивонна объявила о прибытии ее сына, Франсиско Хавьера Фумеро де Сотосебальос. Лакеи ехидно ответили, что имя им ни о чем не говорит. Донья Ивонна рассердилась, но попыталась сохранить вид достойной сеньоры и приказала сыну предъявить приглашение. К несчастью, из-за предпринятого впопыхах перешивания костюма карточка так и осталась лежать на столе для шитья.

Франсиско Хавьер попытался объясниться, но сильно заикался, а смешки лакеев не способствовали тому, чтобы недоразумение разъяснилось. Им предложили уходить подобру-поздорову. Донья Ивонна в ярости заявила, что охрана просто не знает, с кем имеет дело. Лакеи ей ответили, что место судомойки уже занято. Из окна своей комнаты Хасинта видела, как Франсиско Хавьер, уже уходя, вдруг остановился и обернулся. Он в один миг позабыл весь этот спектакль с охрипшей от воплей матерью и высокомерными слугами. Он увидел их. Хулиан целовал Пенелопу в окне библиотеки. Они целовались страстно, далекие от окружающего мира, они принадлежали друг другу…

На следующий день Франсиско Хавьер появился в школе во время большой перемены. Новость о вчерашнем скандале уже была известна всем ученикам, послышались смешки и вопросы, что он сделал со своим матросским костюмчиком. Смех тут же смолк, когда у него в руках заметили отцовское ружье. Стало тихо, многие отошли подальше. Только Алдайя, Молинер, Фернандо и Хулиан смотрели на него, ничего не понимая. Не сказав ни слова, Франсиско Хавьер поднял оружие и прицелился. Свидетели потом скажут, что на его лице не отразилось ни ярости, ни гнева, Франсиско Хавьер был так же механически холоден, как во время уборки в саду. Первая пуля царапнула голову Хулиана, вторая пробила бы ему горло, если бы Микель Молинер не бросился на сына привратника и не выбил у него ружье. Хулиан Каракс ошеломленно смотрел на происходящее, не в силах сдвинуться с места. Все посчитали, что выстрелы предназначались Хорхе Алдайя в отместку за вчерашнее унижение. Уже позже, когда полиция арестовала Хавьера и семью привратника вышвырнули из дома, Микель Молинер подошел к Хулиану и сказал без тени зазнайства, что спас ему жизнь. Хулиану и в голову не приходило, что его жизнь, вернее, та ее часть, которую он мог хорошо себе представить, действительно подошла к концу.

Для Хулиана и его товарищей шел последний год в школе Святого Габриеля. Многие из них, кто чаще, кто совсем изредка, уже обсуждали планы на будущее – во всяком случае, те планы, которые строили на их счет родственники. Хорхе Алдайя знал, что отец пошлет его на учебу в Англию, Микель Молинер был уверен, что поступит в Барселонский университет. Фернандо Рамос не раз говорил, что хотел бы поступить в семинарию ордена иезуитов, и учителя считали эту перспективу наиболее для него подходящей. О Франсиско Хавьере Фумеро было известно только, что по настоянию дона Рикардо Алдайя он попал в исправительный дом где-то в Аранской долине, и там его ждала трудная жизнь. Хулиан видел, что их дороги расходятся, и спрашивал себя, что же будет с ним самим. Его литературные мечты и амбиции теперь казались ему более далекими и неосуществимыми, чем когда-либо, а единственное, чего он по-настоящему хотел, – так это быть рядом с Пенелопой.

Пока он думал о своем будущем, другие решали за него. Дон Рикардо Алдайя готовил ему должность в своей фирме, шляпник со своей стороны решил, что, если сын не хочет продолжать семейное дело, нечего ему сидеть у отца на шее. Втайне он начал хлопотать, чтобы Хулиана забрали на воинскую службу, ибо считал, что несколько лет жизни в лагерях излечат сына от мании величия. Хулиан ни о чем таком и не подозревал, а когда узнал – было уже поздно. В его мыслях безраздельно царила Пенелопа. Его тяготило, что приходится притворяться равнодушным к ней, мимолетные встречи его уже не устраивали. Он настаивал на более частых свиданиях, рискуя быть разоблаченным. Хасинта делала что могла: прикрывала их, безбожно врала, устраивала тайные свидания, придумывала тысячи хитростей, только чтобы подарить им несколько мгновений наедине. Даже она понимала, что этого недостаточно, что каждая минута, которую Хулиан и Пенелопа проводят вместе, связывает их еще сильнее. С недавнего времени Хасинта начала замечать в их глазах бесстрашный вызов желания, слепую жажду быть разоблаченными, чтобы их тайна разрешилась наконец громким скандалом и необходимость прятаться по углам и чердакам и любить друг друга на ощупь исчезла навсегда. Время от времени, когда Хасинта помогала Пенелопе одеваться, девушка, рыдая, делилась с ней желанием сбежать с Хулианом, сесть на какой-нибудь поезд и уехать туда, где их никто не знает. Хасинта представляла, каков мир за оградой особняка Алдайя, а потому, содрогаясь, отговаривала девушку от опрометчивого шага. Пенелопа по натуре была покорной, и страх на лице Хасинты заставлял ее отказываться от этих мыслей. С Хулианом все было иначе.

Той последней школьной весной Хулиан с тревогой заметил, что его мать и дон Рикардо Алдайя тайком встречаются. Вначале он боялся, что магнат считает Софи достойным дополнением к своей коллекции, но вскоре понял, что встречи в кафе носят характер совершенно формальный и сводятся к разговорам, и только. Софи встречалась с ним тайком. Когда Хулиан решился спросить у дона Рикардо напрямую, что происходит между ним и его матерью, тот рассмеялся:

– От тебя ничего не скроешь, а, Хулиан? Я как раз собирался поговорить с тобой об этом. Мы с твоей матерью обсуждаем твое будущее. Она пришла ко мне несколько недель назад, очень беспокоилась, что отец хочет отправить тебя на следующий год в армию. Она, разумеется, желает тебе добра и пришла ко мне, надеясь, что вдвоем нам удастся что-то сделать. Не волнуйся, слово Рикардо Алдайя: ты не будешь пушечным мясом. У нас с твоей матерью большие планы на тебя. Доверься нам.

Хулиан хотел бы ему верить, но дон Рикардо мог внушить что угодно, но только не доверие. Микель Молинер был согласен с ним.

– Если ты хочешь бежать с Пенелопой – Боже правый! – тебе нужны деньги.

Денег-то у Хулиана и не было.

– Ничего, – сказал Микель, – для этого существуют состоятельные друзья.

Итак, Микель с Хулианом стали планировать побег влюбленных. Бежать, по мнению Молинера, надо было в Париж; Микель полагал, что для умирающего с голоду представителя богемы лучшей декорации, чем Париж, не придумаешь. Пенелопа немного говорила по-французски, а для Хулиана, стараниями матери, французский был вторым родным языком.

– Кроме того, Париж достаточно велик, чтобы затеряться, но достаточно тесен, чтобы не упустить своего.

В распоряжении Микеля была небольшая сумма, составленная из денег, которые он откладывал годами, и того, что ему удалось выпросить у отца под самыми фантастическими предлогами. Отец, конечно, даже не догадывался, на что в действительности пойдут деньги.

– Как только вы сядете в поезд, я стану нем как могила.

В тот же вечер, отшлифовав с Молинером все детали побега, Хулиан пришел в дом на проспекте Тибидабо, чтобы рассказать свой план Пенелопе.

– Ты не должна никому говорить о том, что я тебе скажу. Никому. Даже Хасинте, – начал он.

Девушка завороженно слушала его. План Молинера был безупречен. Микель закажет билеты на выдуманное имя и наймет какого-нибудь незнакомца, чтобы тот забрал их из кассы. Если полиции повезет и они выйдут на этого незнакомца, он сможет описать только человека, не похожего на Хулиана. Хулиан с Пенелопой встретятся в поезде, никаких ожиданий на перроне, где их могут заметить. Побег состоится в воскресенье, в полдень. Хулиан доберется до Французского вокзала, где его будет ждать Микель с билетами и деньгами.

Самая сложная часть плана доставалась Пенелопе: надо было обманом заставить Хасинту под выдуманным предлогом увести ее с одиннадцатичасовой мессы домой. По дороге Пенелопа попросит отпустить ее ненадолго к Хулиану, пообещает вернуться раньше всех, а сама побежит на вокзал. Оба знали, что Хасинта не даст им убежать, если узнает правду. Слишком она их любила.

– План просто идеальный, Микель, – сказал тогда Хулиан другу.

Тот грустно кивнул:

– Кроме одной детали. Уехав навсегда, вы многим причините страдания.

Хулиан согласился, думая о матери и Хасинте. Ему в голову не пришло, что Микель Молинер говорил о себе.

Труднее всего было убедить Пенелопу, что нельзя ничего рассказывать Хасинте. Правду знал только Микель. Поезд отправлялся в час дня, и к тому моменту, когда отсутствие Пенелопы было бы замечено, они должны были пересечь границу. В Париже они сразу устроятся в гостинице под выдуманными именами, как муж и жена, и пошлют Микелю Молинеру письмо для родных, в котором признаются в своих чувствах, скажут, что у них все в порядке, что они их любят, объявят о том, что намерены обвенчаться в церкви, и попросят о прощении и понимании. Микель Молинер положит письмо в другой конверт, на котором не будет парижского почтового штемпеля, и отправит его из какого-нибудь городка поблизости.

– Когда? – спросила Пенелопа.

– Через шесть дней, – ответил Хулиан. – В это воскресенье.

Микель Молинер настаивал, что им нельзя встречаться до самого побега, чтобы никто ничего не заподозрил. Как только они обо всем условятся, они должны перестать видеться, пока не окажутся в поезде, мчащем их в Париж. Шесть дней не видеть ее, не прикасаться к ней – Хулиану это представлялось вечностью. Они запечатали свой пакт, свой секретный брачный договор крепким поцелуем.

После этого Хулиан завел Пенелопу в комнату Хасинты на третьем этаже, где не бывал никто, кроме прислуги, и где, как казалось Хулиану, они ничем не рисковали. Молча, сгорая от желания, они сбросили одежду: даже не сбросили, а содрали ее с себя, оставляя на коже царапины. Они словно пытались выучить тела друг друга наизусть, утопив шесть дней предстоящей разлуки в поту и слюне. Хулиан вошел в нее яростно, рывками словно припечатывая ее тело в пол. Пенелопа принимала его с открытыми глазами, обхватив ногами его поясницу, жадно приоткрыв рот. В ее взгляде не было ничего от детской робости, а горячее тело требовало все новых ласк. После, все еще сжимая ее в объятиях, не в силах оторваться от белоснежной груди, Хулиан вспомнил, что пора прощаться. Но едва он успел приподняться, как дверь комнаты медленно отворилась, и на пороге возник женский силуэт. На секунду у Хулиана мелькнула надежда, что это Хасинта, но… Это была сеньора Алдайя. Она ошеломленно смотрела на любовников со смесью изумления и отвращения, потом выдавила:

– Где Хасинта?

Не дождавшись ответа, сеньора Алдайя повернулась и молча исчезла. Пенелопа корчилась на полу в беззвучных рыданиях, а Хулиан явственно ощущал, как рушится мир вокруг него.

– Хулиан, уходи. Уходи, пока нет отца.

– Но…

– Уходи.

Он кивнул:

– Что бы ни случилось, я жду тебя в воскресенье в поезде.

Пенелопе удалось даже растянуть губы в улыбке:

– Я приду. Иди же, пожалуйста…

Хулиан оставил ее в комнате Хасинты, все еще обнаженную, и выскользнул из дома по черной лестнице. Та ночь была самой холодной в его жизни.

Зато следующие дни были сплошным кошмаром. Хулиан не спал всю ночь, прислушиваясь, нет ли за дверью убийц, подосланных доном Рикардо. Никто, однако, не пришел, даже сон – и тот его игнорировал. Назавтра, в школе, он не заметил никаких изменений в поведении Хорхе Алдайя, а потом, снедаемый беспокойством, признался во всем Микелю Молинеру. Тот со своим всегдашним флегматичным спокойствием покачал головой:

– Ты – безумец, Хулиан, впрочем, это не новость. Странно, что у Алдайя все тихо… Хотя, если подумать, и это можно объяснить. Если, как ты говоришь, вас застукала сеньора Алдайя, то, похоже, она и сама не знает, что ей делать. За всю жизнь я встречался с ней трижды и понял следующее: у нее мозги двенадцатилетнего ребенка и хронический нарциссизм. Она не способна видеть и понимать то, чего ей не хочется видеть и понимать, особенно в самой себе.

– Оставь при себе свои диагнозы, Микель.

– Я только хочу сказать, что она до сих пор может пребывать в неуверенности насчет того, что, как, когда и кому рассказать. Сперва она должна как следует взвесить все последствия для себя самой: возможный скандал, ярость мужа… Похоже, она все еще колеблется.

– Думаешь, она может и промолчать?

– День-два… Но такой секрет от мужа ей не сохранить. Как насчет побега, все в силе?

– Еще бы.

– Рад слышать. Теперь пути назад просто нет.

Остаток недели тянулся, как медленная мучительная агония. Хулиан каждое утро шел в школу, а тревога шла за ним по пятам. Он притворялся, будто и в самом деле присутствует на уроках, но способен был только на то, чтобы переглядываться с Микелем, а тот волновался чуть ли не больше его самого. Хорхе Алдайя никаких новых тем в разговорах не затрагивал, был так же вежлив, как обычно. Хасинта больше не приходила за Хорхе, вместо нее это делал шофер дона Рикардо. Хулиан буквально умирал от тревоги, казалось, он был готов к самому худшему, лишь бы закончилось это ожидание. В четверг после уроков Хулиан было поверил, что судьба на его стороне. Сеньора Алдайя промолчала, то ли по глупости, то ли от стыда, то ли еще по какой-то причине. Не важно. Только бы тайна не раскрылась до воскресенья. В ту ночь он смог заснуть, впервые за все это время.

В пятницу с утра отец Романонес ждал его у ограды.

– Хулиан, я должен тебе кое-что сказать.

– Я слушаю, отец.

– Я знал, что этот день настанет, и мне приятно быть первым, от кого ты узнаешь новость.

– Какую новость, отец?

Отныне Хулиан Каракс уже не был учеником школы Святого Габриеля. Ему было строжайше запрещено находиться в аудиториях, в здании вообще и даже в саду. Все его личные вещи и учебники переходили в собственность школы.

– Формально это называется «экстренное исключение», – заключил отец Романонес.

– А причина?

– Я мог бы назвать дюжину, но ты и сам угадаешь подходящую. Прощай, Каракс. Удачи. Она тебе сейчас нужнее всего.

Метрах в тридцати, во дворе, несколько учеников стояли и наблюдали за ними. Некоторые смеялись и махали руками, словно прощаясь, другие смотрели удивленно и сочувственно. Только Микель Молинер грустно улыбнулся ему, и Хулиан по губам прочел: «До воскресенья».

Вернувшись домой, на Ронда де Сан-Антонио, Хулиан заметил у входа в шляпный магазин «мерседес-бенц» дона Рикардо. Он замер за углом и вскоре увидел, как тот выходит и садится в машину. Хулиан спрятался в подъезде, пока тот не уехал в сторону Университетской площади, и только потом побежал к дому. Там его ждала мать, вся в слезах.

– Что ты наделал, Хулиан? – прошептала она без гнева.

– Мама, простите меня…

Софи стиснула сына в объятиях. Она казалась похудевшей и постаревшей, словно все кругом воровали у нее силы и молодость. «А я – больше всех», – подумал Хулиан.

– Слушай меня, Хулиан. Отец сговорился с доном Рикардо отправить тебя в армию через несколько дней. У Алдайя большие связи… Беги, Хулиан. Беги туда, где никто из них тебя не найдет…

Хулиану показалось, что в ее глазах метнулась какая-то тень, будто пожиравшая ее изнутри.

– Мама, тут что-то еще? Вы чего-то недоговариваете?

У Софи дрожали губы:

– Уезжай. Нам обоим нужно исчезнуть отсюда навсегда.

Хулиан крепко ее обнял и прошептал на ухо:

– Не волнуйтесь за меня, мама, не волнуйтесь.

Всю субботу Хулиан просидел в своей комнате, обложившись книгами и альбомами. Шляпник спустился в магазин на заре и не вернулся до поздней ночи. «У него не хватает смелости сказать обо всем прямо», – подумал Хулиан. В ту ночь он со слезами прощался с этой темной и холодной комнатой, со своими мечтами, которым теперь сбыться не суждено. Когда наступило воскресное утро, Хулиан взял сумку с каким-то бельем и книгами, подошел к матери, спавшей в столовой среди скомканных одеял, поцеловал ее в лоб и ушел. Улицы еще утопали в синеватой туманной дымке, медные отблески сияли на плоских крышах зданий старого города. Хулиан шел медленно, прощаясь с каждым подъездом, с каждым углом, и спрашивал себя, действительно ли время сохранит только хорошее и заставит его забыть об одиночестве, которое всегда шагало рядом с ним по этим улицам.

На Французском вокзале было пустынно, только рельсы изгибались блестящими зеркальными саблями, теряясь в тумане. Хулиан сел на скамейку под куполом здания и достал книгу, которая помогла ему на несколько часов затеряться в волшебстве слов, сменить имя и тело, стать кем-то другим. Он с готовностью погрузился в неясные сны и переживания героев, ведь ему не оставалось никакого иного убежища… Он знал, что Пенелопа не придет. Что он увезет только свои воспоминания о ней. В полдень Микель Молинер отдал ему билет и все деньги, которые смог собрать. Друзья молча обнялись, и Хулиан впервые увидел, как Микель плачет. Часы подгоняли их, отсчитывая последние минуты.

– Время еще есть, – шептал Микель, вглядываясь в конец перрона.

В пять минут второго прозвучало последнее приглашение для пассажиров, отправляющихся в Париж. Поезд уже тронулся, и Хулиан повернулся к другу. Микель Молинер смотрел на него с перрона, пряча руки в карманах.

– Пиши, – сказал он.

– Да, как только приеду.

– Нет. Не мне. Пиши книги, а не письма. Пиши ради меня, ради Пенелопы.

Хулиан кивнул и только сейчас ощутил, как же ему будет не хватать друга.

– И не забывай о своих мечтах, – сказал Микель. – Кто знает, когда они тебе пригодятся.

– Всегда, – прошептал Хулиан в ответ, но рев паровоза заглушил слова.

– Пенелопа рассказала мне, что произошло в ту ночь, когда мать застала их в моей комнате. Наутро сеньора позвала меня и спросила, знаю ли что-то о Хулиане, а я ответила, что он хороший юноша, друг Хорхе… Она приказала мне следить за тем, чтобы Пенелопа не выходила из комнаты до ее разрешения. Дон Рикардо был в Мадриде по делам и вернулся только в пятницу, сеньора тут же рассказала ему обо всем. Я видела, как дон Рикардо вскочил и ударил ее так сильно, что она упала, потом заорал как сумасшедший, чтобы она повторила, а сеньора просто умирала от ужаса. Никогда он таким не был, никогда. В него словно вселились разом все демоны. Красный от гнева, он поднялся в комнату Пенелопы и вытащил ее из постели за волосы, я пыталась его удержать, но он меня отшвырнул. И в тот же вечер вызвал к Пенелопе семейного врача. Врач осмотрел ее, о чем-то долго говорил с сеньором, и Пенелопу заперли на ключ. Сеньора приказала мне собирать вещи.

Мне не позволили ни поговорить с Пенелопой, ни попрощаться. Дон Рикардо пригрозил полицией, если я хоть раз заикнусь о случившемся, меня вышвырнули из дома в ту же ночь, после восемнадцати лет верной службы, и даже идти мне было некуда. Через два дня ко мне в пансион на улице Мунтанер пришел Микель Молинер и объяснил, что Хулиан в Париже. От меня он хотел узнать, что произошло с Пенелопой и почему ее не было на вокзале. Каждый день, неделями, я приходила к дому, чтобы увидеться с Пенелопой, но меня даже и в ворота-то не пускали. Я простаивала за углом дни напролет в надежде, что ее куда-нибудь выведут, но нет. Из дома она не выходила. Сеньор Алдайя вызвал полицию и с помощью влиятельных друзей упрятал меня в сумасшедший дом в Орте. Сказал, что я – какая-то помешанная, которая неизвестно почему преследует его семью. Там я провела два года как зверь в клетке, а когда вышла на свободу, первым делом прибежала на проспект Тибидабо к Пенелопе.

– Вам удалось увидеть ее? – спросил Фермин.

– В доме никого не было. Он был пуст, закрыт и выставлен на продажу. Мне сказали, что Алдайя уехали в Аргентину, но все мои письма по их новому адресу возвращались невскрытыми…

– Что стало с Пенелопой? Вам удалось узнать?

Хасинта отрицательно покачала головой:

– С тех пор я ее не видела.

Старушка зарыдала, а Фермин обнял ее и стал укачивать. Тело Хасинты Коронадо высохло настолько, что она казалась девочкой, а он рядом с ней – гигантом. У меня в голове кипели тысячи вопросов, но Фермин жестом дал понять, что разговор окончен. Он оглядел еще раз грязную, холодную дыру, где доживала свой век Хасинта Коронадо.

– Пойдемте, Даниель, нам пора. Ступайте, я за вами.

Я пошел вперед, а оглянувшись, увидел, как Фермин встал на колени перед старушкой и поцеловал ее в лоб. Она ответила ему беззубой улыбкой.

– Скажите-ка, Хасинта, ведь вам нравится «Сугус»?

По дороге к выходу мы натолкнулись на настоящего агента похоронной конторы с двумя помощниками, похожими на обезьян. У них был сосновый гроб, веревка и стопка каких-то старых простыней. От процессии зловеще пахло формалином и дешевым одеколоном, на их полупрозрачных лицах застыли утомленные улыбки. Фермин молча указал им на келью с покойником и жестом благословил все трио, они в ответ кивнули и уважительно перекрестились.

– Идите с миром, – пробормотал Фермин и потащил меня к выходу, а монашка с масляным светильником в руке проводила нас мрачным обвиняющим взглядом.

Когда мы вышли за ограду, темная грязная улица Монкада показалась мне долиной славы и надежд. Шедший рядом Фермин облегченно глубоко вздохнул; похоже, не только я был рад оставить позади это жуткое место. История Хасинты встревожила нас гораздо больше, чем мы ожидали.

– Послушайте, Даниель, а что, если мы раздобудем парочку ветчинных котлеток вон там, в «Шампаньет», и еще по стаканчику шипучего вина, чтобы убрать изо рта дурной привкус?

– Я бы не отказался.

– Вы сегодня не встречаетесь с вашей красоткой?

– Завтра.

– Ну вы и плут. Решили потомить ее ожиданием, а? Как быстро мы учимся жизни…

Мы не успели пройти и десяти шагов к шумному бару, всего лишь миновали несколько домов вниз по улице, как вдруг три призрачных силуэта вышли из тени нам наперерез. Двое головорезов встали у нас за спиной так близко, что я мог чувствовать затылком их дыхание. Третий, поменьше остальных, но гораздо более зловещий, заступил нам дорогу. Он был все в том же в плаще, его масленая улыбка лучилась удовольствием.

– Ага, кто это у нас тут? Да это мой старый знакомый, человек с тысячей лиц, – сказал инспектор Фумеро.

Фермин вздрогнул так, что мне показалось, будто брякнули все его кости, от его красноречия остался только сдавленный стон. Двое мясников скорее всего были агентами криминальной полиции, они уже держали нас за волосы и правую руку, готовые вывернуть ее при первом признаке сопротивления.

– Надо же, какая удивленная физиономия… Думал, я давно потерял твой след, правда? Возомнил, что такое дерьмо, как ты, может обвести меня вокруг пальца и сойти за порядочного гражданина? Ты, конечно, придурок, но не такой же. Я слышал, ты суешь вот этот огромный нос не в свое дело, это плохо… Что ты там затеял с монашками? Облагодетельствовал какую-нибудь из них? И почем они теперь берут?

– Я свято чту неприкосновенность чужих задниц, особенно если речь идет об обете безбрачия. Если бы вы поступали так же, вы неплохо сэкономили бы на пенициллине, да и с пищеварением проблем стало бы меньше.

Фумеро злобно хохотнул:

– Вот-вот, я и говорю. Храбрец. Если бы все подонки были вроде тебя, моя работа смахивала бы на праздник. Скажи-ка, ты себя как сейчас называешь? Гари Купер? Расскажи-ка мне, какого черта ты делал в приюте Святой Лусии, и тогда, быть может, отделаешься всего лишь парой синяков. Давай-давай, выкладывай, зачем вы туда ходили?

– По личному делу. Визит к родственнику.

– Ну конечно, к твоей ядреной матери. Сегодня у меня неплохое настроение, раз уж я до сих пор не отвел тебя в участок и не попробовал на тебе паяльную лампу. Ладно, будь же хорошим мальчиком и расскажи своему другу инспектору Фумеро, какого дьявола вы там делали. Проклятие, пойди мне навстречу, и не придется перекраивать физиономию этому парнишке, чьего покровителя ты из себя корчишь.

– Только дотроньтесь до него, и я клянусь…

– Ух ты, как страшно, я прямо обделался.

Фермин сглотнул и собрался с духом:

– Уж не в те ли штанишки от матросского костюмчика, который вам справила матушка, знаменитая судомойка? Жаль, если так, ведь моделька вам шла просто сказочно.

Инспектор Фумеро побледнел, взгляд стал невыразительным.

– Что ты сказал, урод?

– Что, похоже, вы унаследовали вкус и добропорядочные манеры от доньи Ивонны Сотосебальос, дамы из высшего общества…

Фермин не отличался мощным сложением, и первый же удар опрокинул его на землю. Он скорчился от боли в луже, в которую приземлился, а Фумеро бил его ногами по почкам, в живот, по лицу. Я потерял счет пинкам после пятого. Фермин не шевелился, не мог защищаться, не мог даже дышать. Двое крепко державших меня полицейских неуверенно засмеялись.

– Стой спокойно, не вздумай вмешиваться, – шепнул один из них. – Мне бы совсем не хотелось сломать тебе руку.

Я тщетно задергался, пытаясь освободиться, и случайно увидел лицо этого агента. Я тут же его узнал: это был тот самый человек в плаще с газетой из бара на площади Саррья, который потом оказался с нами в автобусе и смеялся над шутками Фермина.

– Знаешь, больше всего меня бесят те, кто копается в дерьме и в прошлом! – кричал Фумеро, кружа над Фермином. – Что было, то было, понимаешь? Тебе говорю и твоему идиоту-приятелю. А ты, малыш, смотри и учись, ты следующий.

Я смотрел, как инспектор Фумеро избивает Фермина под покосившимся фонарем, и даже рта открыть не мог. Помню ужасный, глухой звук от безжалостных ударов, сыпавшихся на тело моего друга. Я до сих пор ощущаю боль от них… А в тот момент я просто трусливо обмяк в руках полицейских, дрожа и плача от страха.

Когда Фумеро надоело молотить неподвижное тело, он распахнул плащ, расстегнул молнию на брюках и стал мочиться прямо на Фермина. Тот не шевелился, похожий на груду старого тряпья. Пока Фумеро изливал свой щедрый поток на Фермина, я по-прежнему не мог сказать ни слова. Закончив, инспектор застегнул ширинку и подошел ко мне. Он был весь в поту и тяжело дышал, один из полицейских протянул ему платок, и Фумеро вытер лицо и шею. Потом он приблизился ко мне вплотную и впился в меня взглядом.

– Ты не стоишь такого мордобоя, малец. Это проблемы твоего друга: вечно он вступается не за тех, за кого надо. В следующий раз я его уделаю по самое некуда, и виноват будешь ты.

Я был готов к удару, к тому, что пришла моя очередь, и в глубине души даже ждал этого. Мне стало бы легче, побои избавили бы меня от стыда за то, что я и пальцем не шевельнул, чтобы помочь Фермину, а ведь он получил за то, что защитил меня, как всегда.

Но Фумеро не ударил, лишь посмотрел с презрением и потрепал меня по щеке.

– Не волнуйся, малыш. О трусов я руки не мараю.

Полицейские расхохотались, радуясь тому, что спектакль окончен. Они явно хотели оказаться отсюда как можно дальше и так и ушли в темноту, смеясь. Я бросился к Фермину, который пытался подняться и нашарить в грязной воде выбитые зубы. Кровь была у него повсюду: на губах, на веках, шла из ушей и носа. Увидев меня живым и здоровым, он еле заметно усмехнулся, и я подумал, что умру на месте. Я упал перед ним на колени и осторожно поддержал, а весил он даже меньше, чем Беа.

– Фермин, Боже мой, надо в больницу…

Тот отказался наотрез:

– Отвезите меня к ней.

– К кому, Фермин?

– К Бернарде. Если я и сдохну, то хоть у нее на руках.

32

Той ночью я вновь оказался в доме на Королевской площади, хотя когда-то поклялся, что в жизни не переступлю этот порог. Двое завсегдатаев «Шампаньет» наблюдали сцену избиения, стоя в дверях кафе, и теперь вызвались помочь дотащить Фермина до стоянки такси на улице Принсеса, а официант позвонил по номеру, который я ему дал, и предупредил о нашем приезде. В такси мы ехали, казалось, вечно. Фермин потерял сознание еще до того, как машина тронулась с места, я прижимал его к себе и пытался согреть. Моя одежда пропитывалась его теплой кровью. Я шептал ему, что мы скоро приедем, что все будет хорошо, и голос мой дрожал. Таксист поглядывал на меня в зеркало.

– Слушайте, мне неприятности ни к чему! Если этот тип отдаст концы, я вас высажу.

– Помалкивайте и езжайте быстрее.

Когда мы добрались до улицы Фернандо, Густаво Барсело, Бернарда и доктор Солдевила уже ждали у дверей. Увидев нас, в крови и грязи, Бернарда в панике запричитала. Доктор нащупал пульс Фермина и заверил нас, что пациент жив. Вчетвером мы сумели втащить его на верхний этаж, в комнату Бернарды, где медсестра, которую привел с собой врач, уже приготовила все, что нужно. Как только больной оказался на кровати, она стала его раздевать, а доктор Солдевила приказал нам выйти и не мешать сестре заниматься делом. Он захлопнул двери у нас перед носом с лаконичным «он выживет».

В коридоре Бернарда безутешно рыдала и кричала, что стоит встретить хорошего мужчину, вмешивается Бог и просто выдергивает его из рук. Дон Густаво Барсело увел ее на кухню и так накачал бедняжку бренди, что она едва держалась на ногах. Когда речь бедной горничной стала совсем неразборчивой, он налил себе и залпом выпил.

– Извините, – начал я. – Я не знал, куда идти…

– Не переживай, ты все правильно сделал. Солдевила – лучший травматолог в Барселоне, – ответил он, как будто ни к кому конкретно не обращаясь.

– Спасибо, – пробормотал я.

Барсело вздохнул и налил мне добрую порцию бренди. Я отказался, стакан перешел в руки Бернарды, и в одно мгновение от бренди ничего не осталось.

– Иди-ка прими душ и переоденься в чистое, – сказал Барсело. – Если ты явишься домой в таком виде, перепугаешь отца до смерти.

– Не надо, со мной все в порядке.

– Тогда прекрати дрожать. Давай, иди, в моей ванной есть горячая вода, дорогу ты знаешь. А я пока позвоню твоему отцу и скажу… Не представляю, что я ему скажу. Ладно, что-нибудь придумаю.

Я кивнул.

– Это все еще твой дом, Даниель, – произнес Барсело мне вслед. – Здесь по тебе скучают.

Ванную Густаво Барсело я нашел, а вот выключатель – не смог и решил мыться в потемках. Сбросив заляпанную грязью и кровью одежду, я залез в роскошную ванну. Через огромное окно с внутреннего двора лился неясный жемчужный полумрак, который едва обрисовывал контуры предметов и узор, выложенный кафельной плиткой на полу и стенах. Вода обжигала и лилась с таким напором, что по сравнению с нашей скромной ванной на улице Санта-Ана здесь я чувствовал себя как в роскошном отеле, хоть и не был в таких никогда. Я замер под горячими струями в клубах пара.

Эхо ударов, падавших на Фермина, все еще отдавалось у меня в ушах. Я не мог забыть ни слов Фумеро, ни лица того полицейского, который меня держал, возможно, для того, чтобы уберечь от побоев. Вода становилась все холоднее, наверное, запас кипятка в водонагревателе гостеприимного хозяина иссяк. Я дождался последних капель и закрыл кран, пар поднимался от моей кожи, как шелковые нити. Через занавеску я вдруг заметил неподвижный силуэт в дверях, невидящие глаза сверкали, как у кошки.

– Выходи, Даниель, не бойся. При всей моей испорченности, видеть тебя я все равно не в состоянии.

– Здравствуй, Клара.

Она протянула в мою сторону чистое полотенце, я взял и завернулся в него с тщательностью школьницы. Даже в темноте, наполненной паром, я видел, как Клара улыбается, догадываясь о том, что я делаю.

– Я не слышал, как ты вошла.

– Я не постучалась. Почему ты моешься в потемках?

– А откуда ты знаешь, что свет не горит?

– Лампочка не жужжит, – сказала она. – Ты исчез и даже не зашел проститься.

«Зайти-то я зашел, – подумал я, – только ты была очень занята». Слова замерли на губах, горечь и обида вдруг показались смешными.

– Да, ты права. Извини.

Я вышел из душа и встал на мохнатый коврик. Капельки воды сияли серебром, свет из окна набрасывал белую вуаль на лицо Клары. Она осталась такой же, как я ее помнил. Четыре года, кажется, прошли для меня почти даром.

– Голос у тебя изменился, – сказала она. – А ты сам тоже изменился, Даниель?

– Я такой же глупец, как раньше, если тебя это интересует.

«Но вдобавок к тому еще и трус», – добавил я про себя. С той же бепомощной улыбкой, от которой даже в полумраке становилось больно, она, как десять лет тому назад, в Атенее, протянула руку, и я сразу все понял. Я поднес ее руку к своему мокрому лицу и почувствовал, как ее пальцы вновь знакомятся со мной, пока губы рисовали в тишине слова:

– Я никогда не хотела причинить тебе боль, Даниель. Прости меня.

Я взял ее руку и поцеловал ее в темноте.

– Это ты меня прости.

Наметившаяся было мелодрама рассыпалась в прах, едва в дверях появилась Бернарда. Хоть она и была пьяна, но заметила, что я без одежды, весь мокрый, в темной комнате подношу к губам руку Клары.

– Господи Боже мой, сеньорито Даниель, как вам не стыдно! Иисус и святые угодники! Есть же люди, которых собственный горький опыт не учит!

Бернарда в растерянности отпрянула от меня, и мне оставалось надеяться только на то, что, когда действие коньячных паров схлынет, увиденное покажется Бернарде сном. Клара отступила на несколько шагов и протянула мне стопку одежды, которую принесла под мышкой:

– Надень, это дядин костюм времен его молодости. Дядя говорит, что ты здорово вырос и теперь он тебе подойдет. Одевайся, я ухожу. Мне не следовало входить без стука.

Я взял одежду: белье, теплое и приятно пахнущее, розовую хлопчатобумажную рубашку, носки, жилет, брюки и пиджак. Зеркало отразило типичного коммивояжера, только что без его неизменного оружия – улыбки.

На кухне я застал доктора Солдевилу, который на секунду выглянул, чтобы рассказать собравшимся о самочувствии Фермина.

– Худшее позади, – объявил он. – Нет поводов для беспокойства. На вид все всегда серьезней, чем на деле. У вашего друга сломаны левая рука и пара ребер, выбито три зуба, множество синяков, порезов и ушибов, но, к счастью, ни внутреннего кровотечения, ни сотрясения мозга. Он носил под одеждой свернутые газеты, для тепла и, как сам выразился, для придания силуэту мужественности, и они смягчили удары. Недавно наш пациент ненадолго пришел в сознание и просил вам передать, что чувствует себя как двадцатилетний и не отказался бы от бутерброда с кровяной колбасой и чесночным соусом, шоколадки и лимонных карамелек «Сугус». В принципе я не возражаю, но для начала все же лучше сок, йогурт и немного вареного риса. Кроме того, в доказательство своего прекрасного состояния и присутствия духа пациент передает вам, что, когда сестра Ампарито накладывала ему шов на бедро, у него была прямо-таки юношеская эрекция.

– Он такой мужественный, – извиняющимся тоном прошептала Бернарда, а я спросил:

– Когда нам можно к нему?

– Лучше не сейчас, наверное, к утру. Ему нужно отдохнуть, а завтра я хотел бы отвезти его в больницу, сделать на всякий случай энцефалограмму. Но вообще-то я уверен, что сеньор Ромеро де Торрес будет как новенький через несколько дней. Судя по шрамам и отметинам на его теле, он бывал и в худших переделках и все-таки благополучно их пережил. Если вам нужна копия заключения для заявления в полицию…

– Нет, не нужна, – прервал я.

– Молодой человек, я вас предупреждаю, что все это очень серьезно, и полицию надо известить непременно.

Барсело настороженно посмотрел на меня. Я глянул на него в ответ, он кивнул и обратился к доктору:

– Всему свое время, доктор, не волнуйтесь. Сейчас важно, чтобы с ним все было в порядке. А заявление я подам сам, завтра, прямо с утра. Даже у властей должно быть право на чуточку ночного сна и покоя.

Доктору явно не нравилось мое желание обойтись без полиции, но когда Барсело взял на себя ответственность, он пожал плечами и вернулся к больному. Как только он ушел, Барсело подал мне знак, чтобы я следовал за ним в кабинет. Бернарда, немного успокоенная бренди, все еще испуганно вздыхала.

– Бернарда, займитесь чем-нибудь. Сделайте, скажем, кофе, и покрепче.

– Да, сеньор. Сейчас.

Вслед за Барсело я зашел в его комнату, где высились колонны книг и бумаг. Где-то неподалеку дребезжало пианино. Клара играла неуверенно, не попадала в ритм; уроки маэстро Нери явно не пошли впрок, по крайней мере в том, что касалось музыки. Барсело предложил мне сесть и стал набивать трубку.

– Я позвонил твоему отцу и сказал, что с Фермином случилась небольшая неприятность и ты привез его сюда.

– Он поверил?

– Не думаю.

– Угу.

Он вдруг зажег трубку и откинулся назад в кресле, наслаждаясь своим мефистофельским видом. Где-то в дальних комнатах Клара мучила Дебюсси. Барсело поднял глаза к потолку. Я спросил:

– Что сталось с учителем музыки?

– Я его уволил. Злоупотребление служебным положением.

– Угу.

– А тебя-то, случайно, не избили за компанию? Говоришь как-то односложно, в детстве был разговорчивее.

Дверь кабинета открылась, вошла Бернарда с подносом, на котором дымились две чашки и стояла сахарница. Ее пошатывало, и я прикинул, насколько велика вероятность, что меня окатят обжигающим кофе.

– Разрешите? Не желаете ли добавить чуть-чуть бренди?

– По-моему, бутылке «Лепанто» сегодня уже досталось. И вы тоже, Бернарда, идите спать. Мы с Даниелем не будем ложиться на случай, если что-то понадобится. Раз уж Фермин в вашей комнате, можете лечь в моей спальне.

– Ой, сеньор, ни в коем случае!

– Это приказ, и не спорьте. Чтобы через пять минут вы уже спали.

– Но, сеньор…

– Бернарда, пусть это будет моим подарком к Рождеству.

– Как прикажете, сеньор Барсело. Но я лягу поверх одеяла, не хватало еще…

Барсело дождался ее ухода, кинул в кофе семь кусочков сахара, размешал и хитро улыбнулся сквозь дым голландского табака:

– Как видишь, приходится держать весь дом в ежовых рукавицах.

– Да уж, дон Густаво, вы просто чудовище.

– А ты – мастер ввязываться в неприятные истории. Теперь, когда нас никто не слышит, скажи наконец, почему ты считаешь, что не следует ставить в известность полицию?

– Потому что они уже знают.

– Ты хочешь сказать…

Я кивнул.

– Во что же вы влипли, если не секрет?

Я молча вздохнул.

– Могу чем-нибудь помочь?

Я поднял взгляд: Барсело улыбался без ехидства, похоже, он на минуту расстался со своей личиной ироничного всезнайки.

– А не связано ли все это с той книгой Каракса, которую ты мне не продал, хотя следовало бы?

Я удивленно вскинулся, и он тут же предложил:

– Я мог бы помочь. Я обладаю тем, чего у вас нет: деньгами и здравым смыслом.

– Увольте, дон Густаво, я и так впутал в это дело столько людей.

– Одним больше, одним меньше, какая разница? Давай начистоту. Представь, что ты на исповеди.

– Я не исповедовался уже много лет.

– Оно и видно.

33

Густаво Барсело слушал внимательно, с мудрым видом эскулапа или папского нунция, положив подбородок на сцепленные пальцы и поставив локти на стол. Он смотрел на меня не мигая и иногда кивал так, словно замечал в моем рассказе какие-то погрешности или одному ему ведомые детали, которые позволяли составить собственное мнение на основе тех фактов, что я выкладывал. Каждый раз, когда я останавливался, букинист испытующе поднимал брови и шевелил правой рукой, побуждая меня поскорее распутать клубок моей истории, которая, казалось, его изрядно забавляла. Иногда он поднимал палец или возводил глаза к потолку, словно отмечая неувязки в повествовании. Часто на его губах появлялась сардоническая улыбка, которую я относил на счет наивности или полного идиотизма моих умозаключений.

– Знаете, если вам все кажется такой ерундой, я лучше помолчу.

– Напротив. Глупцы говорят, трусы молчат, мудрецы слушают.

– Кто это сказал? Сенека?

– Нет. Сеньор Браулио Реколонс, хозяин мясной лавки на улице Авиньон, у него талант ко всему, что касается колбасы и метких максим. Продолжай, прошу тебя. Ты говорил о той острой на язык девушке…

– Беа. Но это мое личное дело и не имеет никакого отношения ко всему остальному.

Барсело тихо рассмеялся. Я собирался возобновить рассказ, но тут в дверях появился, тяжело дыша, доктор Солдевила, очень усталый.

– Простите. Я, пожалуй, пойду. Пациент чувствует себя хорошо и, если так можно выразиться, полон энергии. Этот господин еще нас всех переживет. Он утверждает, что болеутоляющее его страшно взбодрило, и отказывается лежать в постели, при этом настаивает на разговоре с сеньором Даниелем о чем-то, чем отказался поделиться со мной, поскольку, по его словам, клятве Гиппократа, или Врунократа, как он выразился, не доверяет.

– Мы сейчас же идем к нему. И простите бедного Фермина, его грубые слова, без сомнения, – последствия травмы.

– Возможно, но я не исключаю, что он просто бессовестный тип. Постоянно щиплет медсестру за задницу и декламирует стишки о ее прекрасных полных бедрах.

Мы проводили доктора и медсестру до дверей, горячо поблагодарили их за помощь, а войдя в спальню, обнаружили, что Бернарда ослушалась-таки приказа Барсело и уснула рядом с Фермином: тревога, бренди и усталость взяли свое. Фермин, весь в повязках, примочках и гипсе, нежно приобняв, гладил ее волосы. Все его лицо было сплошным ужасным на вид кровоподтеком, на котором были заметны только огромный нос, глаза побитого мышонка и уши-локаторы. Беззубая улыбка разбитых губ выражала триумф, и он встретил нас победным жестом: поднял руку и растопырил два пальца.

– Как вы, Фермин? – спросил я.

– Двадцать лет долой, – тихо, чтобы не разбудить Бернарду, ответил он.

– Не притворяйтесь, Фермин, я же вижу, как вас отделали. Просто кошмар. Вы уверены, что все нормально? Голова не кружится? Никаких голосов не слышите?

– Раз уж вы об этом, то иногда я вроде бы слышу какой-то неблагозвучный и неритмичный шум, как будто макака пытается играть на пианино.

Барсело нахмурился: было слышно, как Клара все еще стучала по клавишам.

– Не волнуйтесь, Даниель, со мной бывало и похуже. Этот Фумеро даже свое клеймо не может поставить как надо.

– Так, значит, новое лицо у вас от самого инспектора Фумеро, – сказал Барсело. – Вы вращаетесь в высших сферах!

– До этой части рассказа я еще не дошел, – ответил я.

Фермин бросил на меня тревожный взгляд.

– Успокойтесь, Фермин, Даниель вводит меня в курс ваших похождений, и я должен признать, что история интереснейшая. Да, Фермин, а как насчет того, чтобы и вам исповедаться? Имейте в виду, я два года проучился в семинарии.

– А посмотреть на вас, так не меньше трех, дон Густаво.

– О времена, о нравы! Никто нынче греха не боится. Вы первый раз в моем доме – и уже в постели со служанкой.

– Посмотрите только на нее. Ах, бедняжка, вылитый ангел! Мои намерения чисты, дон Густаво.

– Ваши намерения – дело ваше и Бернарды, она уже не маленькая. Ну ладно. В какие авгиевы конюшни вы вляпались?

– Даниель, что вы успели рассказать?

– Мы дошли до второго акта: появление femme fatale, – уточнил Барсело.

– Нурии Монфорт? – спросил Фермин.

Барсело с наслаждением облизнулся:

– Ах, там еще и не одна? Просто какое-то похищение из сераля.

– В присутствии моей невесты попрошу говорить о таких вещах потише.

– У вашей невесты в крови полбутылки бренди «Лепанто». Ее сейчас из пушек не разбудишь. Ну же, пусть Даниель расскажет остальное. Три головы лучше, чем две, особенно если третья – моя.

Фермин, несмотря на повязки, попытался пожать плечами.

– Я не возражаю, Даниель, решайте сами.

Смирившись с тем, что дон Густаво Барсело оказался с нами в одной лодке, я довел рассказ до момента, когда Фумеро со своими людьми встретили нас на улице Монкада несколько часов назад. Когда я закончил, Барсело встал и принялся расхаживать по комнате, размышляя. Мы с Фермином осторожно наблюдали за ним, а Бернарда храпела, как бычок.

– Девочка моя, – умиленно шепнул Фермин.

– Тут много интересного, – сказал наконец букинист. – Ясно, что инспектор Фумеро завяз здесь по самые уши, вот только как и почему – не могу уловить. С другой стороны, эта женщина…

– Нурия Монфорт.

– Да, вот еще тема: Хулиан Каракс возвращается в Барселону, и его тут убивают через месяц, причем до этого никто его ни разу не встретил. Ясно, что та женщина врет, особенно насчет времени.

– Я об этом и говорю с самого начала, – сказал Фермин. – Но ведь у нас тут горячая юность, которая ничего видеть не желает.

– Кто бы говорил. Тоже мне, Святой Хуан де ла Крус.

– Стоп. Давайте успокоимся и обратимся к фактам. Кое-что в рассказе Даниеля кажется мне еще более странным, чем все остальное, и речь здесь не о чем-то эдаком, а об обычной и с виду банальной детали.

– Просветите нас, дон Густаво.

– Отец Каракса отказался опознавать тело Хулиана, сказав, что у него нет сына. Это очень странно, даже противоестественно. Ни один отец в мире так не скажет. Не важно, что между ними было при жизни, перед лицом смерти всякий становится сентиментальным. Стоя у гроба, мы видим только хорошее и то, что хотим видеть.

– Какие слова, дон Густаво, – вставил Фермин. – Можно, я возьму их на вооружение?

– Из всякого правила есть исключения, – возразил я. – Насколько нам известно, сеньор Фортунь был человеком весьма странным.

– Все, что мы о нем знаем, это сплетни из третьих рук, – сказал Барсело. – Когда все в один голос называют кого-то чудовищем, тут одно из двух: он либо святой, либо о нем не говорят и половины того, что есть на самом деле.

– Признайтесь, вы почему-то сразу полюбили этого шляпника, видать, за скудоумие.

– При всем уважении к профессии, когда репутация негодяя подтверждена только консьержкой, я неизбежно начинаю в ней сомневаться.

– Если следовать вашим правилам, то вообще ничему нельзя доверять. У нас вся информация из третьих рук, и даже из четвертых. И не только от консьержек.

– Не верь тому, кто верит всем, – заявил Барсело.

– Нынче вечером вы явно в ударе, дон Густаво, – похвалил Фермин. – Перлы так и сыплются. Мне бы ваш ясный ум.

– Тут бесспорно только одно: вам нужна моя помощь в том, что касается организаци и, возможно, финансов. Конечно, если вы собираетесь покончить с этим делом до того, как инспектор Фумеро поселит вас в камере-люкс в Сан-Себас. Фермин, так вы со мной?

– Я – как Даниель. Велит он мне, так я в младенца Иисуса наряжусь.

– Даниель, что скажешь?

– Вы сами все сказали. Что предлагаете?

– Мой план таков: пока Фермин отдыхает, тебе, Даниель, наверное, стоит навестить сеньору Нурию Монфорт и выложить перед ней все карты. Ты, мол, в курсе, что она лжет и что-то скрывает, а дальше будет видно из разговора.

– И чего мы этим добьемся?

– Посмотрим, как она отреагирует. Может, ничего и не скажет. Или снова соврет. Важно, так сказать, вонзить бандерилью в быка, правда, в нашем случае речь идет о телочке (надо же, какой убийственный образ!), и посмотреть, куда она нас выведет. Вот тогда вы и вмешаетесь, Фермин. Даниель повесит кошке на шею колокольчик, а вы понаблюдаете и, как только она проглотит наживку, последуете за ней по пятам.

– Может, она никуда и не пойдет, – возразил я.

– Вот Фома неверующий! Пойдет. Рано или поздно – пойдет. И что-то мне подсказывает, что в этом случае скорее рано, чем поздно. Я исхожу из особенностей женской психологии.

– А вы тем временем чем займетесь, доктор Фрейд? – спросил я.

– Это мое дело. Со временем узнаешь и скажешь спасибо.

Я взглянул на Фермина в поисках поддержки, но тот уже спал, обняв Бернарду, и не слышал триумфальной речи Барсело. Голова его покоилась на ее плече, а с уголка губ тянулась слюнка, как у сладко спящего ребенка. Бернарда издавала глубокий гулкий храп.

– Хоть бы с этим у нее все было хорошо, – прошептал Барсело.

– Фермин – замечательный человек, – уверил я его.

– Должно быть, так, ведь не внешностью же он ее покорил. Ладно, пойдем.

Мы погасили свет и осторожно вышли, прикрыв за собой дверь и оставив голубков в объятиях Морфея. Мне показалось, что первые лучи солнца осветили окна галереи в конце коридора.

– А если я скажу, что не стоит вам в это вмешиваться? – тихо произнес я. – И вообще лучше забыть обо всем, что вы слышали?

Барсело улыбнулся:

– Поздно, Даниель. Ты должен был продать мне эту книгу много лет назад, тогда еще не было поздно.

Домой я пришел на заре, облаченный в нелепый чужой костюм, волоча с собой по влажным улицам, сияющим алым утренним светом, горечь бесконечной ночи. Отец спал в столовой, прямо в кресле, ноги его были укрыты пледом, а на коленях лежала открытой любимая книга – вольтеровский «Кандид». Раза два в год отец ее перечитывал, смеясь от всей души. В тишине я смотрел на него. Редкие волосы поседели, кожа на скулах истончилась и покрылась морщинами. Я смотрел на человека, которого всегда считал сильным, даже непобедимым, и видел другого – хрупкого, сломленного и не знающего об этом. Но, кажется, сломленных здесь было двое… Я укутал его одеялом, которое он давно грозился отдать бедным, и поцеловал в лоб, словно желая защитить от невидимых нитей, которые протянулись к нему из моих воспоминаний, словно желая отделить его от меня и нашей тесной квартирки. Словно этим поцелуем я хотел обмануть время, уговорить его не трогать нас, пройти мимо и проявить над нами свою власть как-нибудь в другой раз, в другой жизни.

34

Все утро я провел в подсобке, упиваясь мечтами и мысленно призывая образ Беа. Я вновь и вновь видел в своих объятиях ее обнаженное тело, ощущал нежный аромат ее дыхания. Как это ни удивительно, я картографически ясно помнил все изгибы ее тела, блеск влажных губ и бархатную, почти прозрачную светлую дорожку волосков, спускающуюся по ее животу, которую мой друг Фермин в своих импровизированных лекциях по телесной стратегии называл «дорожкой в Херес».

В миллионный раз посмотрев на часы, я с ужасом понял, что еще много времени отделяет меня от того момента, когда я смогу наконец увидеть Беа и вновь прикоснуться к ней. Я пытался заняться счетами, накопившимися за месяц, но шорох бумаги напомнил мне звук, с которым белье соскользнуло с бедер доньи Беатрис Агилар, сестры лучшего друга моего детства.

– Даниель, ты что-то сегодня рассеян. Ты чем-то обеспокоен? Думаешь о Фермине? – спросил отец.

Я кивнул, сгорая от стыда. Мой друг всего несколько часов назад заплатил сломанными ребрами за мое спасение, а я думаю о застежке лифчика.

– Стоит нечистого помянуть, как он и сам тут как тут.

Я поднял глаза и увидел в дверях Фермина Ромеро де Торреса во плоти, одетого в лучший костюм, с дешевой сигарой, триумфальной улыбкой на губах и свежей гвоздикой в петлице.

– Боже, что вы здесь делаете? Вы должны лежать в постели!

– Я уже належался. Я – человек действия. Без меня вы тут ни одного жалкого катехизиса не продадите.

Фермин не собирался следовать рекомендациям доктора, он горел желанием вновь встать в строй. Его желтоватая кожа была усеяна кровоподтеками, он ужасно хромал и двигался, как поломанная кукла.

– Фермин, ради всего святого, немедленно в постель, – в ужасе произнес отец.

– И не подумаю. По статистике, в постели народу умирает больше, чем в окопах.

Все наши протесты были тщетны. В конце концов отец уступил, потому что, судя по глазам бедняги Фермина, его гораздо сильнее самой жуткой боли ужасала перспектива валяться в своей комнате в одиночку.

– Ладно, но только попробуйте поднять хоть что-нибудь тяжелее карандаша.

– Не то что карандаша, обещаю даже ни одного щекотливого вопроса не поднимать.

Не долго думая Фермин облачился в свой голубой рабочий халат, вооружился тряпкой и бутылочкой спирта и устроился за прилавком. Он взялся привести в порядок обложки и корешки пятнадцати потрепанных экземпляров довольно популярной книги «Треугольная шляпа: История жандармерии, рассказанная александрийским стихом». Их доставили только этим утром. Автора, молодого бакалавра Фульхенсио Капона, наперебой расхваливали критики всей страны. Не прекращая своего занятия, Фермин косился на меня и подмигивал, как классический хромой бес из сказки.

– Даниель, у вас уши просто огнем пылают.

– Это я, должно быть, наслушался ваших глупостей.

– Или у вас играет кровь. Когда вы с ней встречаетесь?

– Не ваше дело.

– Ой, как грубо! Избегаете острого? Сосуды расширяет…

– Идите к черту.

Как обычно, день был скучный и тянулся медленно. Один покупатель, у которого все было серым, и плащ, и внешность, попросил что-нибудь из Соррильи, думая, что речь идет о хронике похождений малолетней проститутки из Астурии в Мадриде времен австрийской династии. Отец не нашелся что ответить, но Фермин пришел на помощь:

– Вы путаете, сеньор. Соррилья – драматург, а вас, может быть, заинтересует «Дон Жуан»? Там полно женских юбок и главный герой путается с монашкой.

– Беру.

Вечером я приехал на метро на проспект Тибидабо. В клубах фиолетового тумана от меня удалялся синий трамвай, я решил не ждать следующего и пошел пешком. Темнело. Наконец мне удалось разглядеть очертания «Ангела тумана», я достал ключ, который дала мне Беа, и отпер калитку. Запирать дверь за собой не стал, просто прикрыл так, чтобы она казалась запертой, но Беа могла бы спокойно войти. Я нарочно пришел пораньше, зная, что Беа опоздает как минимум на полчаса, а то и минут на сорок пять. Я хотел исследовать дом в одиночестве, почувствовать его дух до того, как Беа придет и наполнит его собою. На миг я задержался у фонтана, глядя на руку ангела, выступающую из воды, залитой алым вечерним сиянием. Его палец походил на заточенный кинжал. Подойдя вплотную к краю резервуара, я увидел слепое бездушное лицо, которое дрожало у самой поверхности.

Ко входу вела небольшая лесенка. Дверь была приоткрыта на пару сантиметров, и я забеспокоился, потому что был уверен, что закрыл ее, уходя той ночью. Замок вроде был цел, и я подумал, что просто забыл его запереть. Легонько толкнув дверь, я почувствовал на своем лице дыхание дома, запах горелого дерева, сырости и мертвых цветов. Беа оставила несколько свечей, и я опустился на колени, чтобы зажечь одну из них, поскольку спички захватить из дому я не забыл. Язычок медного пламени вспыхнул в моих ладонях и бросил пляшущие тени на стены, все в слезах от сырости, на обвалившиеся потолки, растрескавшиеся двери.

Я дошел до следующей свечи, зажег и ее. Медленно, словно совершая ритуал, одну за другой я зажег все свечи на этом пути, оставленном Беа, и их янтарный свет плыл в воздухе, как тонкая паутина между пластами непроницаемой тьмы. Мой путь привел меня прямо к камину в библиотеке, где на полу еще лежали одеяла в пятнах золы, и я сел там, лицом к залу. Я ожидал, что услышу мертвую тишину, но дом дышал, издавал тысячи звуков. Скрип дерева, ветер в черепице крыши, движение и легкий стук в стенах, под полом.

Через полчаса холод и полумрак начали меня усыплять. Я встал и пошел по залу, пытаясь согреться. В камине осталось всего одно обгорелое полено, и я подумал, что к приходу Беа в доме станет достаточно холодно, чтобы внушить мне чистоту и непорочность и прогнать те лихорадочные миражи, которые опаляли меня все эти дни. Задавшись целью более практической, чем романтичное созерцание руин прошлого, а именно: найти что-нибудь для растопки камина, я взял свечку и отправился блуждать по дому. Мне хотелось сделать зал более уютным, согреть одеяла, съежившиеся от холода у остывавшего камина, несмотря на все связанные с ними жаркие воспоминания.

Мои познания в викторианской литературе подсказали, что поиски лучше начать с подвала, где наверняка есть и печи, и запасы угля. Минут пять я раздумывал, какая же дверь или лестница ведет туда, и выбрал резную дверь в конце коридора. Это было прихотливое произведение столярного искусства, украшенное рельефными фигурками ангелов, переплетениями и большим крестом в центре. Замочная скважина находилась тоже в центре, под крестом. Я попытался было ее взломать, но замок либо заело, либо же он просто заржавел. Справиться с дверью можно было разве что при помощи лома или топора, но эти варианты я отбросил сразу же. В свете свечи дверь казалась скорее крышкой саркофага, и я спросил себя, что же может находиться за ней.

Когда я повнимательнее пригляделся к ангелам, вырезанным на двери, выяснять что бы то ни было мне почему-то разом расхотелось, и я пошел прочь. Наконец, уже отчаявшись найти дорогу в подвал, я заметил маленькую дверку на другом конце коридора, которую вначале принял за вход в чулан. Ручка беспрепятственно повернулась, и за дверцей оказалась крутая лестница, уводившая в омут тьмы. Сильное зловоние мокрой земли ударило мне в лицо. И эта вонь, такая неожиданно знакомая, и этот темный провал у ног вдруг напомнили мне образ из детства, укрытый пеленой ужаса.

Ненастный вечер на восточном склоне кладбища Монтжуик, море за лесом из гробниц, лесом из крестов, из статуй с лицами мертвецов, безгубых, слепых детей. Вечер, пахнущий смертью. Силуэты взрослых, человек двадцать, и я помню только их черную, напитанную ливнем одежду. Ладонь отца сжимает мою руку слишком сильно, словно это может помочь ему сдержать слезы, а гулкие слова священника падают в могилу, куда трое безликих могильщиков опускают серый саркофаг. Капли дождя барабанят по нему, как капли расплавленного воска, и я слышу оттуда голос матери, зовущий меня, умоляющий освободить ее из черного каменного плена. Но я могу только дрожать и беззвучно шепчу отцу, чтобы он не сжимал мою руку так сильно, ведь мне больно. И я вдыхаю этот запах свежей земли, золы и дождя, всепожирающий запах смерти и пустоты.

Открыв глаза, я стал спускаться вслепую, потому что свеча могла отвоевать у темноты только пару сантиметров, и, дойдя до самого низа, огляделся, подняв руку вверх. Здесь не было ни печи, ни поленницы сухих дров. Передо мной открывался узкий коридор, ведущий в полукруглую залу, где высилась фигура с лицом, прочерченным кровавыми слезами. Черные глаза были бездонными, руки были раскинуты в стороны, как крылья, а по вискам змеился терновый венец. Волна холодного ужаса пронзила мне затылок, но я собрался с духом и понял, что это деревянное изваяние Христа на стене часовни. В нескольких метрах от него моим глазам предстало призрачное зрелище. Дюжина обнаженных женских торсов была свалена в кучу в углу старой часовни. У них не было ни голов, ни рук, а внизу – что-то вроде треноги. Каждый имел свою особую форму, и можно было понять, что они принадлежали женщинам разного возраста и сложения. На животах углем было написано: «Исабель. Эухения. Пенелопа». Знание викторианской литературы пригодилось и здесь, и я понял наконец, что это видение – всего лишь то, что осталось от когда-то принятого в богатых семьях и уже утраченного обыкновения изготавливать по размерам членов семьи манекены для примерки платья и белья. Несмотря на суровый угрожающий взгляд Христа, я не смог противостоять искушению протянуть руку и дотронуться до манекена по имени Пенелопа Алдайя.

Тут наверху послышались шаги, Беа наверняка уже пришла и ищет меня по всему дому. С облегчением я покинул часовню и стал подниматься и по пути заметил на другом конце коридора котел с на вид пригодной для использования отопительной установкой, которая казалась неуместной в этом подвале. Беа рассказывала, что агентство, продававшее особняк Алдайя многие годы, пыталось сделать дом более привлекательным для потенциальных покупателей, хотя и безуспешно. Осторожно приблизившись, я сумел разглядеть, что там была целая система радиаторов, обогревавшихся одним котлом, а под ногами обнаружил ведра с углем, брикеты прессованного дерева и какие-то жестянки – должно быть, с керосином. Я заглянул внутрь: вроде бы все в порядке. Перспектива заставить эту неуклюжую конструкцию работать спустя столько лет показалась мне безнадежной, но все же я стал закидывать в котел дрова, уголь и полил это все хорошей порцией керосина. Вдруг за моей спиной как будто скрипнуло старое дерево, а перед глазами встал образ окровавленных шипов, выдираемых из древесины. Я в ужасе оглянулся, но увидел лишь фигуру Христа, и мне показалось, что выражение его лица стало более зловещим.

Занявшись от свечи, котел загудел с металлическим звуком. Я закрыл дверцу и отошел, все больше сомневаясь, стоило ли это делать. Котел работал натужно, и я решил подняться наверх и посмотреть, стало ли там хоть немного теплее. В большом зале я надеялся столкнуться с Беа, но даже следа ее не заметил, хотя с моего прихода прошел уже по меньшей мере час. Опасения, что предмет моих вожделений так и не появится, обретали черты печальной реальности. Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, я вознамерился развить успех с обогревом помещения и пошел искать радиаторы; возрождение котла, видимо, не возымело никакого эффекта, ибо все они были холодны как лед. Все, кроме одного: в крохотной ванной комнате, четырех-пятиметровой, расположенной прямо над котлом, было почти тепло. Я встал на колени и с радостью обнаружил, что плитка пола теплая. Так Беа и нашла меня: на коленях, на полу, щупающим плитку с идиотской улыбкой на лице.

Теперь, когда я пытаюсь восстановить в памяти события той ночи в особняке Алдайя, мне на ум приходит только одно оправдание моего поведения. В восемнадцать лет, когда нет ни опыта, ни тонкого чувства прекрасного, старая ванная комната вполне может стать раем. За считанные минуты мне удалось уговорить Беа перебраться с одеялами в маленькую комнатку, где умещались две свечи и музейные банные принадлежности. Мой главный «климатологический» аргумент произвел должное впечатление, когда она убедилась, что плитки пола и в самом деле согрелись, и ей перестало казаться, что со своей дурацкой отопительной затеей я способен спалить весь дом. Потом, пока я раздевал ее дрожащими пальцами в розоватом свете свечей, она загадочно улыбалась и ловила мой взгляд, словно желая мне показать: все, что когда-либо приходило или еще придет мне в голову, гораздо раньше пришло в голову ей.

Я помню ее сидящей спиной к двери, с опущенными руками и поднятыми вверх ладонями. Помню ее высоко поднятое, призывное лицо в тот момент, когда я ласкал ее шею кончиками пальцев. Помню, как она положила мои руки себе на грудь, как дрожали ее взгляд и губы, когда я, обалдев от восторга, теребил пальцами ее соски, как она соскользнула на пол, а я ласкал губами ее живот и как ее белые бедра принимали меня.

– Ты раньше делал это, Даниель?

– Во сне.

– А серьезно?

– Нет. А ты?

– Нет. И с Кларой Барсело?

Я засмеялся, кажется, над самим собой:

– Что ты знаешь о Кларе Барсело?

– Ничего.

– А я еще меньше.

– Не верю.

Я наклонился к ней и посмотрел прямо в глаза:

– Я никогда и ни с кем этого раньше не делал.

Беа улыбнулась. Моя рука скользнула меж ее бедер, и я потянулся к ее губам, готовый поверить, что каннибализм – высшая ступень познания.

– Даниель! – позвала она еле слышно.

– Что?

Ответить она не успела. Внезапно сильное дуновение из-под двери обдало нас холодом, и в то остановленное мгновение, прежде чем сквозняк погасил свечи, в наших взглядах отразилось одно и то же: окутавшее нас волшебство развеялось, как дым. Оба мы сразу поняли, что за дверью кто-то есть. На лице Беа отразился ужас, а в следующее мгновение нас накрыла тьма. И раздался удар. Мощный, словно дверь выламывали чем-то стальным с такой силой, что она чуть не слетела с петель.

Беа в темноте подскочила, и я обхватил ее руками. Мы отшатнулись к противоположной стене ванной комнаты, и как раз вовремя, потому что, когда на дверь обрушился следующий удар, она распахнулась, с громким треском врезавшись в стену. Беа вскрикнула и вжалась в меня. В тот миг я мог видеть только синий туман, вползавший из коридора в ванную, и спиральные змейки дыма погасших свечей. Дверной проем был похож на пасть тьмы, и мне показалось, что на пороге стоит чей-то хищный силуэт.

Объятый ужасом, я выглянул в коридор, в глубине души надеясь увидеть какого-нибудь бездомного бродягу, который забрался сюда в поисках убежища в неспокойную ночь. Но в коридоре не было ни души, только из окон тянуло туманом.

Дрожавшая в уголке Беа окликнула меня, и я сказал:

– Никого. Наверно, это ветер.

– Ветер не колотит кулаками в дверь, Даниель. Пошли отсюда.

Я вернулся в комнату и собрал одежду.

– Держи, одевайся. Сейчас поглядим.

– Нет, лучше нам уйти.

– Да, только мне надо кое в чем убедиться.

Мы быстро на ощупь оделись, в воздухе повис пар от нашего дыхания. Я поднял с пола свечу и снова зажег. По дому гулял холодный сквозняк, будто кто-то открыл все двери и окна.

– Вот видишь? Это ветер.

Беа молча покачала головой, и мы вернулись в зал, защищая ладонями язычок пламени. Беа следовала за мной по пятам, едва дыша.

– Что мы ищем, Даниель?

– Дай мне всего минуту.

– Нет, пойдем отсюда.

– Ладно.

Мы направились к выходу, и только тогда я заметил: дверь из резного дерева в конце коридора, которую я тщетно пытался открыть несколько часов назад, незаперта.

– Что происходит? – спросила Беа.

– Жди меня здесь.

– Даниель, ради Бога…

Я двинулся по коридору, свеча дрожала под порывами холодного ветра. Беа вздохнула и неохотно пошла следом. За дверью угадывались мраморные ступеньки, ведущие во тьму. Я ступил на лестницу, а Беа, окаменевшая от ужаса, держала свечу, стоя на пороге.

– Пожалуйста, Даниель, давай уйдем…

Ступенька за ступенькой я достиг подножия лестницы. Призрачный свет сверху освещал прямоугольную комнату с голыми каменными стенами, где всюду были распятия. Было так холодно, что перехватывало дыхание. Передо мной находилась массивная мраморная плита, а на ней, близко друг от друга, располагались два белых предмета похожей формы, но разного размера. Они слегка поблескивали, и мне показалось, что это полированное дерево. Я сделал еще шаг вперед, и только тогда до меня дошло. Эти предметы – белые гробы. Один из них едва достигал трех пядей в длину. Я похолодел: то был гроб ребенка. Я находился в усыпальнице.

Под действием какого-то порыва я приблизился к мраморной плите на расстояние вытянутой руки и заметил, что на обоих гробах выбиты имена и распятия, покрытые слоем пыли. Я медленно, как в трансе, дотронулся до большого гроба и, не думая о том, что делаю, стер с крышки пыль. Надпись была едва различима в слабом свете:

†

Пенелопа Алдайя

1902–1919

Я окаменел. Что-то или кто-то надвигался из темноты, я почувствовал на коже поток ледяного воздуха и только тогда отступил.

– Вон отсюда! – прошелестел голос из тьмы.

Я сразу узнал его. Лаин Кубер. Голос дьявола.

Я бросился вверх по лестнице, схватил Беа за руку и потащил к выходу. Свечку мы потеряли и неслись в потемках. Беа не понимала причины столь поспешного бегства, она ничего не видела и не слышала, а я не тратил времени на объяснения. Я ждал, что с минуты на минуту некто ужасный выпрыгнет из темноты, преграждая нам путь, но в конце коридора уже спасительно обозначился парадный вход, через щели в дверном проеме очерченный прямоугольником уличного света.

– Закрыто, – прошептала Беа.

Я стал ощупывать карманы в поисках ключа, на миг обернулся и ясно различил в глубине две блестящие точки, которые медленно надвигались из тьмы. Глаза. Наконец мои пальцы наткнулись на ключ, и я, не медля ни секунды, распахнул дверь и вытолкнул Беа наружу. Она прочла на моем лице ужас и бежала, не останавливаясь, через весь сад к воротам, пока мы оба не оказались на проспекте Тибидабо, тяжело дыша и в холодном поту.

– Что произошло внизу, Даниель? Там кто-то был?

– Нет.

– Ты такой бледный.

– Я вообще всегда бледный. Ладно, пойдем.

– А ключ?

Я вспомнил, что оставил его в замке, но возвращаться за ним у меня не было ни малейшего желания.

– Наверно, потерял у выхода. Поищем в следующий раз.

Мы быстро пошли вниз по улице, перебежали на другую сторону и не замедляли шага, пока не оказались в сотне метров от дома, чьи очертания едва угадывались в ночи. Моя рука все еще была в пыли, покрывавшей надгробие, и я был благодарен темноте за то, что она скрыла слезы ужаса на моих щеках.

По улице Бальмес мы дошли до площади Нуньес-де-Арсе и остановили одинокое такси. До самой Консехо-де-Сьенто мы не обмолвились ни словом, Беа держала меня за руку и иногда бросала на меня непроницаемые, неживые взгляды. Я хотел ее поцеловать, но она не разомкнула губ.

– Когда увидимся?

– Я позвоню тебе завтра или послезавтра, – сказала она.

– Обещаешь?

Беа кивнула.

– Звони домой или в магазин. Номер тот же. Он ведь у тебя есть, правда?

Она снова кивнула. Я попросил водителя остановиться на углу Мунтанер и Дипутасьон, предложил Беа проводить ее до дома, но она отказалась и ушла, не позволив мне ни поцеловать ее, ни даже прикоснуться к ней. Она бросилась бежать, а я смотрел ей вслед из такси. В квартире Агиларов горел свет, и мой друг Томас глядел на меня из окна своей комнаты, в которой мы провели столько вечеров за шахматами и болтовней. Я помахал ему с вымученной улыбкой, которую он скорее всего не разглядел. Он не ответил. Его силуэт за окном был неподвижен. Он холодно смотрел на меня, потом исчез, и свет погас. «Он ждал нас», – подумал я.

35

Дома я увидел, что ужин был сервирован на двоих. Отец уже ушел к себе, и я подумал, не означает ли это, что он наконец решился и пригласил Мерседитас поужинать с ним. Я проскользнул к себе, не зажигая света, и вдруг понял, что в моей комнате кто-то есть и что человек этот вытянулся на моей постели, как покойник, со скрещенными на груди руками. Внутри у меня все похолодело, но тут я узнал храп и профиль с несравненным носом. Я зажег ночник и разглядел Фермина Ромеро де Торреса, похрапывавшего на покрывале с довольным видом и мечтательной улыбкой на устах. Я вздохнул, и спящий открыл глаза. При виде меня он удивился, явно ожидая увидеть кого-то другого. Он протер глаза, огляделся.

– Надеюсь, я вас не очень напугал. Бернарда говорит, что во сне я вылитый Борис Карлофф на испанский лад.

– Что вы делаете в моей постели, Фермин?

Он поднял взгляд с некоторым сожалением:

– Смотрю сон про Кароль Ломбард. Мы были в Танжере, в турецких банях, и я намазывал ее всю тем маслом, которое продают, чтобы смазывать детские попки. Вы когда-нибудь намазывали женщину детским маслом с головы до ног, ничего не пропуская?

– Фермин, сейчас полпервого ночи, и я на ногах не стою от усталости.

– Простите, Даниель. Просто ваш глубокоуважаемый отец настоял на ужине, и после него мне стало нехорошо, говядина действует на меня вроде наркотика. Тогда он предложил полежать тут немножко, сказал, что вы не будете против…

– Я не против, Фермин. Только слегка удивился. Оставайтесь в постели и возвращайтесь к Кароль Ломбард, она наверняка вас еще ждет. Кстати, залезайте под одеяло, сегодня жутко холодно, а не то вы что-нибудь подхватите. Я пойду в столовую.

Фермин кротко кивнул. Его синяки расцветились всеми цветами радуги, и голова с редкими волосами и двухдневной щетиной походила на упавший с дерева перезрелый фрукт. Я взял из комода одеяло, еще одно протянул Фермину, погасил свет и ушел в столовую, где меня ждало любимое кресло отца. В нем я скорчился, как мог, в полной уверенности, что глаз не сомкну. Едва закрыв глаза, я видел во тьме белые гробы, и тогда я открывал глаза и изо всех сил пытался отвлечься. Наконец мне удалось заклятиями вызвать видение нагой Беа, лежащей на одеяле в ванной комнате в мерцающем свете свечей. Затерявшись в этих счастливых воспоминаниях, я слышал отдаленный шум моря и, сам того не понимая, погружаясь в сон, плыл, должно быть, к Танжеру. Неожиданно я осознал, что это не море, а храп Фермина, но в следующее мгновение мир погас. За всю жизнь я не спал лучше и глубже, чем в ту ночь.

Утром хлынул ливень, сразу затопивший улицы и яростно барабанивший по стеклам. Телефон зазвонил в половине восьмого. Я вскочил с кресла, чтобы ответить, сердце трепыхалось где-то в горле. Фермин, в халате и шлепанцах, и отец с кофейником в руках обменялись уже традиционным взглядом.

– Беа? – прошептал я в трубку, отвернувшись от них.

Мне послышался тихий вздох.

– Беа, это ты?

Никто не ответил, и через секунду связь прервалась. С минуту я смотрел на телефон и ждал, что тот снова зазвонит.

– Перезвонят, иди завтракать, – сказал отец.

Она еще позвонит. Наверно, кто-то ей помешал. Не так уж просто обойти комендантский час сеньора Агилара. Нет повода для тревоги. Думая обо всем этом, я дотащился до стола и притворился, что завтракаю с отцом и Фермином. Не знаю почему, может, из-за плохой погоды, но еда показалась мне совсем безвкусной.

Ливень не прекращался, и в час открытия магазина во всем районе отключили свет до полудня. Отец вздохнул:

– Только этого нам не хватало.

В три у нас протекла крыша. Фермин собрался к Мерседитас за ведрами, тазами или какими-нибудь еще емкостями, но отец категорически запретил ее беспокоить. Дождю не было конца. Чтобы немного успокоиться, я рассказал Фермину о событиях прошлого вечера, все, кроме того, что было в усыпальнице. Он слушал меня зачарованно, а затем проявил невероятную настойчивость, требуя, чтобы я описал упругость и форму груди Беа, но я оставил его требования без внимания. День угасал в струях дождя.

После ужина я сделал вид, что решил размять ноги, оставив отца за чтением, и направился к дому Беа. Спрятавшись за углом, я смотрел на окна и спрашивал себя, как описать то, чем я здесь занимаюсь. Шпионю, вынюхиваю, нелепо выгляжу – наверное, именно так. Как выяснилось, я был начисто лишен как чувства собственного достоинства, так и подобающей на ледяном ветру одежды, а потому спрятался в подъезде на другой стороне улицы. За полчаса наблюдения за окнами мне удалось разглядеть силуэты сеньора Агилара и его жены, но Беа не было и следа.

Уже к полуночи я вернулся наконец домой, дрожа от холода и с тяжелым сердцем. «Она позвонит завтра», – повторил я тысячу раз, пытаясь уснуть. Но Беа не позвонила и завтра. И на следующий день. И в течение следующей недели, самой длинной и самой последней в моей жизни.

Потому что через семь дней я уже не чувствовал себя живым.

36

Только тот, кому остается от силы неделя жизни, может так бездумно тратить время, как это делал я в те дни. Сидел, уставившись на телефон, и изводил себя, настолько порабощенный собственной слепотой, что в упор не видел вещей, уже давно предрешенных судьбой. Днем в понедельник в надежде встретить Беа я отправился на Университетскую площадь к зданию филологического факультета. Ей бы не понравилось, что я туда явился, ведь нас могли увидеть вместе, но я предпочитал ее ярость этой мучительной неизвестности.

От секретаря я узнал, где ведет занятия профессор Веласкес, и стал ждать. Через двадцать минут двери открылись и выплыл профессор, высокомерный и важный, как собственный портрет, окруженный, как водится, стайкой поклонниц. Прошло еще минут пять, но Беа так и не появилась. Я решился заглянуть в аудиторию: три девушки, похожие на учениц приходской школы, болтали и обменивались не то конспектами, не то какими-то тайными записками. Одна из них, явно главная в этом маленьком сообществе, заметила мое присутствие, замолчала и впилась в меня обвиняющим взором.

– Простите, я ищу Беатрис Агилар. Вы не знаете, она здесь?

Девушки обменялись ядовитыми взглядами и уставились на меня. Одна спросила:

– Ты ее жених? Младший лейтенант?

Я неопределенно улыбнулся, они истолковали мою улыбку как утвердительный ответ. Одна из девушек улыбнулась, робко и отводя глаза, а остальные стали воинственно на меня наступать. Предводительница сказала:

– Я представляла тебя совсем другим.

– А форма где? – спросила вторая и недоверчиво меня оглядела.

– Я в увольнении. Вы не знаете, она уже ушла?

– Беатрис сегодня на занятиях не было, – заявила первая с дерзким видом.

– Не было?

– Не было, – подтвердила она, само подозрение. – Раз ты ее жених, должен бы об этом знать.

– Я – жених, а не жандарм.

– Ладно, пошли, – заключила та, заводила. – Придурок какой-то.

Две из них прошли мимо, покосившись на меня с гримасами отвращения, а третья немного задержалась и, убедившись, что подруги на нее не смотрят, прошептала:

– В пятницу она тоже не приходила.

– Ты знаешь почему?

– Ведь ты – не ее жених, правда?

– Нет. Просто друг.

– Мне кажется, она болеет.

– Болеет?

– Это сказала одна девочка, она звонила ей домой. Все, мне пора.

Я даже не успел поблагодарить ее, девушка убежала к остальным, ожидавшим ее в конце коридора с недовольными лицами.

– Даниель, наверняка что-то произошло. Двоюродная бабушка скончалась, у попугая свинка, подхватила насморк от прогулок в короткой юбке… Бог знает что еще. Вопреки вашему твердому убеждению Вселенная не пляшет под ту дудку, что у вас в штанах, даже если вы свято в это верите. На будущее человечества влияют другие факторы.

– Вы считаете, я не в курсе? Будто вы меня не знаете, Фермин.

– Дорогой мой, если бы Господь одарил меня бедрами пошире, я мог бы вас родить: настолько хорошо вас знаю. Послушайте меня. Перестаньте нервничать, дайте себе отдых, от ожидания душа ржавеет.

– Вы надо мной смеетесь.

– Нет. Я за вас беспокоюсь. В вашем возрасте такие вещи кажутся концом света, но всему есть предел. Сегодня вечером мы с вами пойдем кутить напропалую в одно впечатляющее местечко на улице Платерия, мне сказали, что там потрясающие девчонки-северянки, только что из Сьюдад Реаля, которые раздевают аж до скальпа. Я угощаю.

– А что скажет Бернарда?

– Девочки для вас, а я посижу в зале, почитаю газетку, полюбуюсь издали. Я теперь придерживаюсь моногамии, если не духовно, то по крайней мере фактически.

– Спасибо, Фермин, но…

– Парень, который в восемнадцать лет отказывается от такого предложения, просто плохо себя знает. Надо что-то с вами делать. Вот, держите.

Он покопался в кармане и протянул мне несколько монет. Я спросил себя, не этими ли дублонами он намеревался финансировать поход в роскошный гарем к нимфам с северных нагорий.

– Фермин, этого не хватит даже поздороваться.

– Вы из тех, кто, свалившись с дерева, до земли не долетает. Вы что, всерьез думали, что я отправлю вас к проституткам, а вы от них вернетесь с подарком в виде гонореи к отцу, самому святому человеку из всех, кого я знаю? Про девочек я упомянул, чтобы посмотреть на вашу реакцию, ведь я взывал к единственной работающей части вашего тела. Эти деньги для того, чтобы пойти к телефону на углу и пообщаться с вашей возлюбленной в интимной обстановке.

– Беа определенно сказала, что звонить ей нельзя.

– Она сказала, что позвонит в пятницу. Сегодня понедельник. Подумайте сами. Одно дело – верить женщине, другое дело – верить всему, что она говорит.

Его аргументы меня убедили, и я сбежал из лавки, дошел до телефона-автомата на углу улицы и набрал номер Агиларов. На пятом гудке кто-то снял трубку, но не ответил и только слушал. Пять секунд показались вечностью.

– Беа? – пробормотал я. – Это ты?

Ответ был похож на удар в живот:

– Сукин сын, клянусь, я из тебя душу вытрясу к чертям собачьим!

В металлическом голосе слышалась сдержанная ярость, холодная и спокойная. Это напугало меня больше всего. Я так и видел сеньора Агилара у телефона в прихожей, по которому я столько раз звонил отцу сказать, что уже иду домой. Я молча слушал дыхание отца Беа, пытаясь понять, узнал ли он меня.

– У тебя не хватает смелости даже поговорить, подонок. Любая скотина может сделать то же, что и ты, но настоящий мужчина хотя бы не прятался. Мне на твоем месте было бы стыдно знать, что семнадцатилетняя девчонка гораздо мужественнее, потому что она отказалась говорить, кто ты такой. И она не скажет, я ее знаю. У тебя не хватает духу защитить Беатрис, и она заплатит за то, в чем виноват только ты.

Трясущимися руками я повесил трубку, вывалился из кабины и поплелся обратно, даже не понимая, что наделал. Я не думал о том, что своим звонком навредил Беа, меня заботило только одно: узнали меня или нет. Я снова отрекся от человека, которого как будто любил, а на деле просто использовал, как и тогда, когда инспектор Фумеро избивал Фермина. Бросив Беа на произвол судьбы, я вновь поступил так же, я делал это снова и снова, каждый раз, когда жизнь хотела меня испытать. Минут десять я стоял на улице перед лавкой, стараясь успокоиться. Наверное, надо было перезвонить сеньору Агилару и назваться, сказать, что я люблю его дочь, и дело с концом. А если он потом наденет форму и явится, чтобы расквасить мне физиономию, это его право.

Я уже готов был переступить порог нашей лавки, когда вдруг заметил, что из подъезда на другой стороне улицы за мной кто-то наблюдает. Сначала я принял этого человека за дона Федерико, часовщика, но с первого взгляда было видно, что он выше и шире в плечах. Я вгляделся, и он неожиданно кивнул мне в ответ, будто приветствуя или давая понять, что ему совершенно не важно, обнаружил я его слежку или нет. Фонарь освещал сбоку его лицо, и черты показались мне знакомыми. Он сделал шаг вперед и, застегнув плащ до самого подбородка и улыбнувшись, затерялся в потоке прохожих, направляющихся к Рамблас. Тогда-то я узнал его: полицейского, который держал меня, пока инспектор Фумеро избивал Фермина. Когда я вошел в лавку, Фермин взглянул на меня встревоженно:

– На вас лица нет.

– Фермин, у нас проблемы.

В тот вечер мы приступили к сложному, но не очень-то надежному плану, который был разработан вместе с доном Густаво Барсело.

– Во-первых, надо убедиться, что вы не ошибаетесь и за нами действительно следит полиция. Сейчас мы беззаботно прогуляемся по окрестностям, дойдем до «Четырех котов», поглядим, идет ли за нами этот тип. Но отцу – ни слова, а то у него камни в почках образуются на нервной почве.

– И что мне ему говорить? У него уже давно сердце не на месте.

– Что идете за семечками или сахарной пудрой для десерта.

– А почему следует непременно идти в «Четыре кота»?

– Потому что там лучшие бутерброды со свиной колбасой в радиусе пяти километров, и надо же нам где-то поговорить. Не цепляйтесь за каждое слово, Даниель, делайте, что я вам сказал.

Я с радостью взялся бы за любое дело, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, а потому повиновался и, предупредив отца, что вернусь к ужину, через пару минут был уже на улице. Фермин ждал на углу Пуэрта-дель-Анхель, он при моем приближении повел бровями, давая мне понять, чтобы я не останавливался.

– За нами «хвост», метрах в двадцати. Не оборачивайтесь.

– Это тот же?

– Не думаю, разве что он от влажности сел, как рубаха при стирке. Чисто воробушек. У него спортивная газета шестидневной давности. Фумеро явно набирает себе учеников из интерната для умственно отсталых.

В «Четырех котах» наш провожатый сел в нескольких метрах, притворяясь, будто в энный раз перечитывает репортажи о матчах чемпионата первой лиги за прошлую неделю, и косился на нас каждые двадцать секунд.

– Бедняга, как он взмок, – покачал головой Фермин. – А вы, Даниель, что-то загрустили. Поговорили с малышкой?

– Подошел ее отец.

– И у вас получился дружеский сердечный разговор?

– Скорее, монолог.

– Понятно. Папой, значит, вы его еще не называете?

– Он собирается вытрясти из меня душу к чертовой матери, прямо так и сказал.

– Должно быть, просто фигура речи.

В этот момент к нам подошел официант, и Фермин заказал еды на целый полк, потирая руки в предвкушении.

– Даниель, вы-то что-нибудь будете?

Я отказался. Официант вернулся с двумя подносами закусок, бутербродов и пива разных сортов. Фермин сунул ему крупную купюру и сказал, что сдачи не надо.

– Видите вон там, за столиком у окна, типа в костюме говорящего сверчка из сказки про Пиноккио, который нырнул в газету, будто хочет надеть ее себе на голову?

Официант с заговорщическим видом кивнул.

– Сделайте одолжение, скажите этому господину, что инспектор Фумеро приказывает ему лично явиться ipso facto на рынок Бокерия, купить на двадцать дуро вареного гороха и немедленно доставить в полицейское управление (при необходимости на такси), в противном случае инспектор лично оторвет ему яйца и заставит сожрать из них яичницу. Вам повторить?

– Не надо. Вареный горох или яичница.

Фермин дал ему еще денег.

– Благослови вас Господь.

Официант уважительно поклонился и направился к столику нашего преследователя. Выслушав приказ, агент полиции изменился в лице, секунд пятнадцать боролся сам с собой и наконец галопом вылетел на улицу. Фермин даже глазом не моргнул. В другое время я бы насладился этой историей, но в тот вечер мог думать только о Беа.

– Даниель, спуститесь на землю, надо поговорить. Завтра вы пойдете к Нурии Монфорт, как договаривались.

– И что я ей скажу?

– Уж найдете. Следуйте мудрому плану сеньора Барсело: выложите ей, что раскрыли ее коварную ложь. И о Караксе, и о том, что ее мнимый супруг Микель Молинер вовсе не в тюрьме, как она говорила. Еще скажете, что догадались, что именно она забирала корреспонденцию со старого адреса семьи Фортунь-Каракс с помощью абонентского ящика несуществующей адвокатской конторы… Наговорите всего, чтобы земля загорелась у нее под ногами. Побольше мелодраматичности, побольше библейской патетики. А потом эффектно уходите, оставив ее ненадолго вариться в собственном соку.

– А вы тем временем…

– А я тем временем приготовлюсь следовать за ней по пятам с использованием последних достижений искусства маскировки.

– Фермин, это не сработает.

– Опять вы мне не верите. Кстати, чего такого наговорил вам отец той девушки, что вы так выглядите? Угрожал? Не обращайте внимания. Так что сказал этот одержимый?

Неожиданно для себя я ответил:

– Правду.

– Правду святого великомученика Даниеля?

– Ну и смейтесь сколько влезет. Я заслужил.

– Я не смеюсь, Даниель. Мне неприятно видеть вас в состоянии самобичевания. Вам уже впору на себя вериги надеть. Ничего ужасного вы не совершили, жизнь и так довольно жестокая штука, не стоит усугублять и становиться Торквемадой для самого себя.

– У вас есть опыт в таких делах?

Фермин пожал плечами.

– Вы никогда не рассказывали мне, как столкнулись с Фумеро впервые.

– Хотите историю с моралью в конце?

– Только если вам хочется ее рассказать.

Фермин одним глотком осушил бокал вина.

– Аминь, – сказал он самому себе. – Все, что я могу поведать о Фумеро, – это vox populi. Первый раз я услышал о нем, когда будущий инспектор был террористом-убийцей на службе у Иберийской федерации анархистов. Репутация у него была отменная, поскольку ни страха, ни угрызений совести он не ведал. Ему достаточно было знать только имя, чтобы прикончить человека выстрелом в лицо средь бела дня на улице. Подобные таланты высоко ценятся в смутные времена. У него также не было ни веры, ни убеждений; он служил очередному делу ровно до тех пор, пока это дело служило ему очередной ступенькой на карьерной лестнице. Людишек такого рода полно на свете, но не у всех талант Фумеро. От анархистов он переметнулся к коммунистам, а там и до фашистов рукой подать. Он шпионил, продавал информацию обеим воюющим сторонам и у всех брал деньги. Еще тогда я взял его на заметку, в те времена я работал на Женералитат. Иногда меня принимали за уродливого брата Компаньса, чем я ужасно гордился.

– Чем вы занимались?

– Всем понемногу. В современных сериалах это называется шпионажем, но на войне все шпионы. Частью моей работы было следить за такими, как Фумеро. Подобные типы опаснее всего, они – как гадюки, бесцветные, бездушные. Стоит начаться войне, они вылезают изо всех щелей, а в мирное время носят маски. Но их много. Тысячи. В конце концов я понял его игру. Пожалуй, слишком поздно. Барселона пала в считанные дни, и все перевернулось, как омлет на сковородке: я стал преступником в розыске, а мои начальники попрятались, как крысы. Кстати, Фумеро уже возглавлял операцию по «зачистке». Эта очистительная стрельба шла и на улицах, и в замке Монтжуик. Меня взяли в порту, где я пытался греческим грузовым судном отправить во Францию нескольких своих генералов, привезли в Монтжуик и заперли на двое суток в камере без света, воды и воздуха. Первый свет, который я увидел после этого, был пламенем паяльной лампы. Фумеро вместе с каким-то типом, который говорил только по-немецки, подвесили меня вниз головой, и немец поджег на мне одежду. В его действиях чувствовался определенный опыт. Я остался нагишом, с подпаленными волосами по всему телу, и Фумеро сказал, что, если я не выдам место, где скрываются мои начальники, начнется настоящее развлечение. Я не храбрец, Даниель, и никогда им не был, но я собрал все остатки смелости, смешал с дерьмом его мать и послал его к дьяволу. По знаку Фумеро немец сделал мне какой-то укол, подождал несколько минут, потом, пока Фумеро курил и улыбался, начал основательно меня поджаривать своей паяльной лампой. Шрамы вы видели…

Я кивнул. Фермин продолжал спокойно, бесстрастно:

– Эти отметины – ерунда, хуже те, что внутри. Я выдержал под паяльной лампой час, а может, это была одна минута, не знаю. Но я сказал и имена, и фамилии, и даже размер одежды всех моих шефов и не шефов тоже. Меня выбросили в переулке в районе Пуэбло Секо, голого, обожженного, и одна добрая женщина подобрала меня и лечила два месяца. У нее коммунисты застрелили неизвестно за что мужа и обоих сыновей прямо на пороге дома. Когда я смог вставать и выходить на улицу, узнал, что все мои начальники были арестованы и казнены через несколько часов после того, как я их заложил.

– Фермин, если вы не хотите об этом говорить…

– Нет-нет. Слушайте и знайте, с кем имеете дело. Когда я вернулся домой, мне сообщили, что и дом, и все мое имущество конфискованы правительством и я теперь нищий. Работу найти не удалось. Чего было в достатке, так это дешевого вина – медленной отравы, которая разъедала внутренности, как кислота. Я надеялся, что рано или поздно оно подействует. Я хотел возвратиться на Кубу, к своей мулатке, и меня сняли с гаванского сухогруза. Даже не помню, сколько времени тогда просидел в тюрьме, ведь после первого года человек там теряет все, в том числе разум. Потом жил на улицах, где вы меня и встретили вечность спустя. Нас много таких было, бывших сокамерников, согалерников. Везло тем, у кого был кто-то или что-то, к чему вернуться, а мы, остальные, пополнили ряды армии обездоленных. Раз вступив в этот клуб, никогда уже не перестанешь быть его членом. Большинство из нас выходили только по ночам, когда никто не видит. Я сталкивался со многими подобными мне, но редко доводилось встретиться с ними во второй раз: уличная жизнь коротка. Люди смотрят на тебя с отвращением, даже те, кто подает милостыню, но это не идет ни в какое сравнение с тем омерзением, которое испытываешь сам к себе. Это как будто жить внутри мертвого тела, которое двигается, хочет есть, воняет, сопротивляется смерти. Время от времени Фумеро и его люди задерживали меня, обвиняли в какой-нибудь абсурдной краже или в том, что я лапал девочек у ворот монастырской школы. Очередной месяц в тюрьме Модело, побои, и снова на улицу. Я так и не понял смысла этого фарса, казалось, у полицейских есть определенный список подозрительных личностей, которых при надобности всегда можно задержать. Фумеро к тем порам стал уважаемым человеком, и однажды я спросил его, почему он меня не убил, как остальных. А он засмеялся и ответил, что есть вещи пострашнее, чем смерть. Что он никогда не убивает предателей, он оставляет их гнить заживо.

– Фермин, вы не предатель, любой на вашем месте сделал бы то же самое. Вы мой лучший друг.

– Я не заслуживаю вашей дружбы, Даниель. Вы с отцом спасли мне жизнь, и она принадлежит вам. Я сделаю для вас все, что в моих силах. В тот день, когда вы подобрали меня на улице, Фермин Ромеро де Торрес родился заново.

– Это ведь не ваше настоящее имя, правда?

Фермин покачал головой:

– Я его прочитал на афише на площади Аренас. Тот, другой, – в могиле. Человек, который раньше жил в этом теле, умер, Даниель, хотя иногда он возвращается в кошмарах… Но вы показали мне, как стать другим, и дали ту, ради кого стоит жить, мою Бернарду.

– Фермин…

– Не говорите ничего, Даниель, только простите меня, если сможете.

Он заплакал, и я молча его обнял. Люди стали на нас коситься, я отвечал им злобным взглядом, и они в конце концов решили нас игнорировать. По дороге домой у Фермина вновь прорезался голос:

– То, что я рассказал… прошу вас, Бернарде…

– Ни Бернарде, ни единой живой душе. Ни слова, Фермин.

На прощание мы пожали друг другу руки.

37

Я не спал всю ночь, просто лежал в постели при свете лампы и разглядывал свою сияющую авторучку «Монблан», которой я не писал уже много лет. Да, полезная вещь, вроде пары перчаток для безрукого. Несколько раз я собирался пойти к Агиларам и, так сказать, сдаться, но, подумав, сообразил, что мое неожиданное появление ранним утром в отчем доме Беа не улучшит ее положения. На заре, усталый и растерянный, я вернулся к своему обычному эгоизму и убедил себя, что лучшим выходом будет оставить все как есть, глядишь, само как-нибудь устаканится.

В магазине утром дел было немного, поэтому я дремал на ходу с изяществом и чувством равновесия танцора фламенко, по выражению отца. Как мы с Фермином условились, к полудню я притворился, что хочу пройтись, а Фермин якобы собрался в амбулаторию снимать швы, и отец, как мне показалось, проглотил обе эти утки с потрохами. Постоянная необходимость врать ему угнетала меня, чем я и поделился с Фермином, когда отец вышел ненадолго за покупками.

– Даниель, отношения родителей и детей основываются на тысячах маленьких невинных обманов. Подарки от волхвов, мышка, которая уносит молочные зубы, и так далее, и тому подобное. Считайте, что это еще один обман такого рода, и перестаньте мучиться угрызениями совести.

Соврав в очередной раз, я в урочный час отправился к дому Нурии Монфорт, чьи прикосновения и чей запах хранились в укромном уголке моей памяти. Площадь Сан Фелипе Нери оккупировала стая голубей, рассевшихся на мостовой. Я рассчитывал найти Нурию Монфорт здесь с книгой, но на площади не было ни души. Под настороженными взглядами десятков птиц я огляделся в поисках Фермина, но тщетно; тот замаскировался настолько профессионально (не раскрыв мне заранее своего замысла), что моей наблюдательности для того, чтобы отыскать его, оказалось явно недостаточно. На лестнице имя Микеля Молинера по-прежнему значилось на почтовом ящике, и я подумал, что с этого и надо начать разговор с Нурией Монфорт. Ступеньки вели наверх в полутьме. Мне почти хотелось, чтобы ее не оказалось дома: никто не сочувствует обманщику так, как другой обманщик. На лестничной площадке я остановился, чтобы собраться с духом и изобрести предлог для визита. За соседней дверью надрывалось радио, в эфире шел конкурс на лучшее знание Библии под названием «Пароль на небеса», который увлеченно слушала вся Испания по вторникам в полдень.

А теперь вопрос на пять дуро. Скажите нам, Бартоломе, под какой личиной является нечистый мудрецам из шатра в притче об архангеле и глупце в книге Иисуса Навина: а) козленка, б) торговца глиняной посудой, в) фокусника с обезьянкой.

Под гром аплодисментов в студии «Радио насьональ» я решительно шагнул к двери Нурии Монфорт и нажал на кнопку звонка. Эхо разнеслось по квартире. Я вздохнул с облегчением и собрался уже уходить, когда за дверью послышались шаги и в глазке загорелась точечка света. Я улыбнулся, глубоко вздохнул. Ключ повернулся в замке.

38

– Даниель, – шепнула она, улыбаясь, стоя против света.

Голубой дым клубился вокруг ее головы, темно-карминовые влажные губы оставили красный, словно кровавый, след на сигарете, которую она держала между указательным и средним пальцами. Одних обычно вспоминаешь, а другие – снятся. Для меня Нурия Монфорт была призрачной, как мираж: глядя на таких, не спрашиваешь себя, существует ли этот человек на самом деле, просто следуешь за ним, пока он не исчезнет или не посягнет на твою жизнь. Я последовал за ней в мрачную полутемную гостиную, к ее столу, ее книгам, ее коллекции карандашей, выложенных ровно и симметрично.

– Я думала, больше тебя не увижу.

– Жаль, что я вас разочаровал.

Она села у стола, скрестив ноги и откинувшись назад. Я отвел глаза от ложбинки на ее груди и уставился на пятно сырости на стене, потом подошел к окну и глянул на площадь. Фермина не было. Нурия Монфорт смотрела на меня, и я это чувствовал, слыша ее дыхание за спиной. Не отводя взгляда от окна, я заговорил:

– Несколько дней назад один мой друг заметил, что управляющий домом, принадлежавшим когда-то семье Фортунь-Каракс, пересылает корреспонденцию на абонентский ящик. Этот ящик зарегистрирован на имя адвокатской конторы, которой на самом деле не существует. Тот же друг установил, что человек, годами забиравший все послания из ящика, воспользовался вашим именем, сеньора Монфорт…

– Замолчи.

Я обернулся, и она тут же отпрянула – в тень.

– Ты берешься судить, хотя ничего обо мне не знаешь.

– Так помогите мне узнать.

– Кому ты об этом говорил? Кто еще знает?

– Многие, даже больше, чем надо. Полиция давно следит за мной.

– Фумеро?

Я кивнул. У нее, кажется, дрожали руки.

– Ты не представляешь, что ты наделал, Даниель.

– Так объясните мне, – настаивал я с твердостью, в глубине души сомневаясь в своем праве так поступать.

– Думаешь, если тебе попалась та книга, так ты можешь вмешиваться в жизнь людей, о которых ничего не знаешь, в то, чего не можешь понять, в то, что тебя не касается?

– Теперь касается, хотите вы этого или нет.

– Ты не знаешь, о чем говоришь!

– Я был в доме Алдайя. Я знаю, что Хорхе Алдайя скрывается там. Я знаю, что Каракса убил он.

Она долго смотрела на меня, взвешивая слова:

– Фумеро в курсе?

– Не знаю.

– А следовало бы. Он проследил за тобой до этого дома?

Жгучая ярость горела в ее глазах. Я пришел сюда обвинителем и судьей, но с каждым мгновением все больше чувствовал себя виновным.

– Не думаю. А вы знали? Что это Алдайя убил Хулиана и прячется в том доме… Почему вы мне не сказали?

Она горько улыбнулась:

– Ты совершенно ничего не понимаешь, так ведь?

– Я понимаю, что вы солгали мне, чтобы защитить человека, который убил того, кого вы называли вашим другом, и много лет покрывали преступника. А ведь речь идет о человеке, который всю свою жизнь посвятил уничтожению всех следов, оставшихся от Хулиана Каракса, который сжигает его книги. Я понимаю, что вы солгали мне насчет вашего мужа, которого нет ни в тюрьме, ни, судя по всему, в этом доме. Вот это я понимаю.

Нурия Монфорт медленно покачала головой:

– Уходи, Даниель. Уходи из этого дома и не возвращайся. Ты сделал достаточно.

Я пошел к двери, а она осталась в гостиной. На полпути я оглянулся: Нурия Монфорт сидела на полу, прислонившись к стене, от былой изысканности образа не осталось и следа.

Глядя себе под ноги, я пересек площадь Сан Фелипе Нери, мучаясь от боли, которой поделилась со мной та женщина, от той скорби, чьим невольным орудием я стал. «Ты не представляешь, что ты наделал, Даниель». Мне хотелось бежать. У перехода напротив церкви я заметил краем глаза, как тощий носатый священник, стоявший на ступеньках с требником и четками, украдкой меня благословил.

39

В магазин я опоздал на сорок пять минут. При виде меня отец осуждающе нахмурился и поглядел на часы.

– Ты представляешь себе, который час? Знаешь же, что мне нужно ехать в Сан Кугат к клиенту, и бросаешь меня здесь одного.

– А Фермин? Его еще нет?

Отец торопливо покачал головой, он всегда спешил, когда был в плохом настроении.

– Кстати, тебе письмо. Там, у кассы.

– Папа, прости меня, но…

Он жестом дал понять, чтобы я оставил извинения при себе, взял плащ и шляпу и ушел не попрощавшись. Злиться он перестанет еще по пути на вокзал, насколько я его знаю. Удивляло отсутствие Фермина. Я его видел в маскарадном костюме священника на площади Сан Фелипе Нери, он ждал Нурию Монфорт, чтобы проследить, в какое таинственное место та направится. Моя вера в успех этой стратегии рассыпалась в прах, наверняка Фермин проследит за ней до аптеки или булочной. Отличный план. Я подошел к кассе, поглядеть, о каком письме говорил отец. На конверте, белом и прямоугольном, как могильная плита, вместо распятия была надпись, лишившая меня последних следов присутствия духа, которое еще оставалось у меня, чтобы кое-как скоротать день до вечера.

Военный комиссариат Барселоны

Призывной пункт

– Алилуйя, – прошептал я.

Я знал, что там, внутри, даже не открывая, но все же распечатал, чтобы окончательно добить самого себя. Письмо было лаконичным, два абзаца эпистолярной прозы военного образца, по стилю нечто среднее между пламенным воззванием и опереточной арией. Меня извещали, что я, Даниель Семпере Мартин, в двухмесячный срок буду иметь честь приступить к исполнению самого святого долга любого испанского мужчины: служить Родине и носить форму национальной армии, призванной вести священную войну в защиту последнего духовного оплота Западной цивилизации. Я надеялся, что Фермин сумеет найти во всем этом хоть что-то забавное и заставит нас улыбнуться над гениальной поэмой о «падении жидомасонского заговора». Два месяца. Восемь недель. Шестьдесят дней. Я даже мог прикинуть время в секундах и получить число в километр длиной. Мне оставалось пять миллионов сто восемьдесят четыре тысячи секунд свободы. Может, дон Федерико, по словам отца, способный собрать «фольксваген», сделает мне часы с дисковыми тормозами? Может, хоть кто-нибудь объяснит мне, как поступить, чтобы не потерять Беа навсегда? Зазвенел колокольчик на двери, и я подумал, что вернулся Фермин, осознавший наконец, что наши игры в детективов не тянут даже на захудалый анекдот.

– О, наследник на страже фамильного замка, как и должно быть, вот только с кислой физиономией. Взбодритесь, молодой человек, а то вы с вашей улыбочкой похожи на картинку с рекламы моющих средств, – сказал Густаво Барсело, облаченный в пальто из верблюжьей шерсти и потрясавший ненужной ему тростью, как папским жезлом. – Даниель, отец дома?

– Сожалею, дон Густаво. Он поехал к клиенту и вернется примерно через…

– Прекрасно. Я не к нему пришел, и то, что я тебе скажу, не для его ушей.

Он подмигнул мне, стягивая перчатки и настороженно оглядывая лавку.

– А наш Фермин? Он где?

– Пропал без вести на поле брани.

– Предполагаю, работая над делом Каракса?

– Душой и телом. В последний раз, когда я его видел, он носил сутану и благословлял всех направо и налево.

– Ого… Это я виноват, что подбил вас на эту авантюру. И кто тянул меня за язык?!

– Вы обеспокоены, что-то случилось?

– Не совсем. Ну, в какой-то степени да…

– Что вы хотели мне сказать, дон Густаво?

Букинист мягко улыбнулся. Его обычные заносчивость и высокомерие исчезли, сменившись опасливой осторожностью и ясно читавшейся озабоченностью.

– Сегодня утром я познакомился с доном Мануэлем Гутьерресом Фонсека, пятидесяти девяти лет от роду, холостым, работником муниципального морга Барселоны с 1924 года. Тридцать лет службы на пороге тьмы, как сам он говорит. Дон Мануэль – кабальеро старой закалки, вежливый, приятный и любезный. Вот уже пятнадцать лет снимает комнату на улице Сениса, делит ее с дюжиной попугайчиков, умеющих подражать похоронному маршу. У него абонемент на галерку в Лисео, он любит Верди и Доницетти. Он сказал мне, что в его работе главное – следовать инструкции. В инструкции предусмотрено все, даже такие случаи, когда никто не знает, что делать. Однажды, пятнадцать лет назад, дон Мануэль открыл принесенный полицейскими брезентовый мешок и обнаружил голову своего лучшего друга детства. Остальные части тела лежали в другой сумке. Дон Мануэль сдержал слезы и последовал инструкции.

– Хотите кофе, дон Густаво? Вы сильно побледнели.

– Пожалуй.

Я приготовил ему чашку, положил восемь кусочков сахара, и он выпил одним глотком.

– Лучше?

– Начинаю оживать. Так я веду к тому, что дон Мануэль дежурил в тот день, когда тело Хулиана Каракса привезли в морг на вскрытие, в сентябре 1936 года. Конечно, дон Мануэль не помнил имени, но архивы и двадцать дуро в счет его пенсионных накоплений заметно освежили его память. Ты слушаешь?

Я зачарованно кивнул.

– Дон Мануэль помнит тот день в подробностях, потому что это был тот редкий случай, когда пришлось отступить от инструкции. По сведениям полиции, труп обнаружили в одном из переулков Раваля перед рассветом. Тело прибыло в морг в середине утра. При нем были только книга и паспорт, в котором указывалось, что предъявитель сего – Хулиан Фортунь Каракс, уроженец Барселоны, 1900 года рождения. В паспорте стоял таможенный штамп Ла Хункеры, из которого следовало, что Хулиан Каракс приехал в страну месяц назад. Причиной смерти, видимо, являлось пулевое ранение. Дон Мануэль не врач, но со временем приходит опыт. На его взгляд, выстрел в область сердца был произведен в упор. По паспортным данным нашли сеньора Фортуня, отца Каракса, которого в тот же вечер привели в морг на опознание.

– До сих пор все совпадает с рассказом Нурии Монфорт.

Барсело кивнул:

– Совершенно верно. Но Нурия Монфорт умолчала о следующем. Дон Мануэль заподозрил, что полиция не особенно заинтересована в раскрытии дела, и взял инициативу в свои руки. При погибшем нашли книгу с его собственным именем на обложке, и дон Мануэль тем же вечером, в ожидании сеньора Фортуня, позвонил в издательство и сообщил о случившемся.

– Нурия Монфорт сказала, что работник морга позвонил туда три дня спустя, когда тело уже похоронили в общей могиле.

– Дон Мануэль утверждает, что звонил в тот же день, когда тело привезли в морг. Ему ответила сеньорита и поблагодарила за звонок. Дон Мануэль вспомнил, что его немного шокировала реакция сеньориты, он сказал: «Она как будто уже знала».

– А сеньор Фортунь? Это правда, что он отказался опознать сына?

– Это меня больше всего озадачивало. Когда стемнело, в сопровождении нескольких полицейских явился маленький трясущийся человечек. Это и был сеньор Фортунь. Дон Мануэль говорит, что единственное, к чему нельзя привыкнуть, это к таким моментам, когда родственники приходят опознавать своих погибших. По словам дона Мануэля, такого и врагу не пожелаешь. Хуже всего, когда умерший молод и опознавать приходится родителям, молодой жене или мужу. Дон Мануэль хорошо запомнил сеньора Фортуня, он едва держался на ногах, полицейские подхватили его под руки, он плакал, как ребенок, и причитал: «Что они сделали с моим сыном? Что они сделали с моим сыном?»

– Он видел тело?

– Дон Мануэль хотел было просить агентов пропустить эту процедуру, единственный раз в своей жизни усомнившись в непогрешимости инструкции. Труп был в плохом состоянии и, похоже, пролежал где-то более суток до прибытия в морг, а не с рассвета, как утверждала полиция, и Мануэль боялся, что при виде тела старичок вообще рассыплется. Сеньор Фортунь твердил, не умолкая, что это невозможно, что Хулиан не может быть мертв… Тогда Дон Мануэль снял простыню с тела, и агенты официально спросили его, принадлежит ли оно его сыну Хулиану.

– И?

– Сеньор Фортунь молча смотрел с минуту на труп, потом отвернулся и ушел.

– Ушел?

– Буквально убежал.

– А полицейские? Они его не задержали? Разве не положено было опознать тело?

Барсело криво усмехнулся:

– Теоретически. Но дон Мануэль помнит, что в зале был кое-кто еще, третий полицейский, который неслышно вошел позже остальных, пока готовили сеньора Фортуня, и молча следил за сценой, стоя у стены с сигаретой в зубах. Когда дон Мануэль сказал ему, что, согласно инструкции, курить здесь нельзя, один из агентов приказал ему замолчать. После ухода сеньора Фортуня третий полицейский подошел к столу, глянул на труп и плюнул ему в лицо. Потом забрал паспорт, отдал приказ отправить тело в Кан Тунис и утром похоронить в общей могиле.

– Не вижу смысла.

– Дон Мануэль тоже. Это не соответствовало инструкции. «Мы же не знаем, кто этот человек», – сказал он. Полицейские ничего не ответили. Тогда дон Мануэль в гневе заявил: «Или на самом деле вам прекрасно известно, кто он такой? Нужно быть слепым, чтобы не понять, что он мертв по крайней мере сутки». Дон Мануэль знал свои обязанности назубок и уж кем-кем, а дураком не был. Услышав его протесты, третий полицейский подошел к нему, уставился прямо в глаза и спросил, не желает ли он отправиться в последний путь за компанию с покойным. Дон Мануэль похолодел от ужаса: у того человека были глаза сумасшедшего, и сомневаться в серьезности его намерений не приходилось. Дон Мануэль пролепетал, что всего лишь стремится следовать инструкции, где ясно сказано, что человека нельзя хоронить, пока не известно, кто он. «Кем я скажу, тем он и будет», – ответил полицейский. Затем взял регистрационный бланк и подписал его, закрывая дело. Эту подпись дон Мануэль не забудет никогда, потому что во время войны и после нее тоже видел ее на десятках регистрационных бланков и свидетельств о смерти, тела с этими документами брались неизвестно откуда и не поддавались опознанию…

– Инспектор Франсиско Хавьер Фумеро…

– Гордость и опора Главного полицейского управления. Даниель, ты понимаешь, что это значит?

– Что мы с самого начала тыкались в пустоту, как слепые котята.

Барсело взял шляпу, трость и направился к выходу, тихо ответив:

– Нет, тычки, пожалуй, на нас посыплются только сейчас.

40

Вечер я провел, разглядывая злосчастное письмо о пополнении мною рядов наших славных вооруженных сил и ожидая новостей от Фермина, который все еще был неизвестно где, хотя лавку я закрыл полчаса назад. На звонок в пансион на улице Хоакина Коста ответила донья Энкарна, она была слегка навеселе и сказала, что Фермина не видела с самого утра.

– Если он не явится через полчаса, ужин будет есть в холодном виде, у меня не «Ритц». Надеюсь, ничего такого не случилось?

– Не волнуйтесь, донья Энкарна, мы дали ему важное поручение, так что он, наверное, задержится. Кстати, если он придет до того, как вы ляжете спать, будьте добры, скажите ему, чтобы мне перезвонил. Я – Даниель Семпере, сосед вашей приятельницы Мерседитас.

– Хорошо, но имейте в виду, в половине девятого я уже в постели.

Затем я позвонил Барсело, Фермин вполне мог быть там, опустошая кладовые Бернарды или тиская ее по углам. Я даже не подумал, что ответить может Клара.

– Даниель, вот так сюрприз!

«Что верно, то верно», – подумал я и с велеречивостью, достойной профессора дона Анаклето, изложил цель моего звонка, стараясь при этом показать, что дело это интересует меня лишь постольку-поскольку.

– Нет, Фермина здесь весь день не было. И Бернарда все время со мной, я бы знала. Знаешь, мы с ней о тебе говорили.

– Скучная тема для разговора.

– Бернарда говорит, что ты очень хорош собой, совсем взрослый.

– Принимаю витамины.

Долгое молчание.

– Даниель, может, когда-нибудь мы снова станем друзьями? Сколько лет должно пройти, чтобы ты меня простил?

– Мы и так друзья, Клара, и мне нечего тебе прощать. Ты же знаешь.

– Дядя говорит, что ты все еще пытаешься разузнать что-нибудь о Хулиане Караксе. Заходи как-нибудь перекусить, расскажешь новости. Мне тоже есть что тебе рассказать.

– На днях непременно.

– Я выхожу замуж, Даниель.

Я смотрел на трубку с ощущением, что то ли ноги проваливаются в пол, то ли мой позвоночник резко укоротился на десяток сантиметров.

– Даниель, ты слышишь?

– Да.

– Ты удивлен?

Я с огромным трудом сглотнул вязкую, как цемент, слюну:

– Нет. Удивительно, что ты не вышла замуж уже давно, претендентов-то у тебя, я думаю, хватало. И кто этот счастливчик?

– Его зовут Хакобо, ты его не знаешь. Он друг дяди Густаво, один из руководителей «Банка Испании». Мы познакомились на оперном концерте, который организовал дядя, Хакобо – поклонник оперного искусства. Он старше меня, но мы хорошие друзья, а ведь это самое главное, правда?

У меня на языке вертелась колкость, но язык я прикусил. И ощутил, как рот наполняется ядом.

– Конечно… Ну ладно, поздравляю.

– Ты никогда меня не простишь, Даниель! Я всегда буду для тебя Кларой Барсело, предательницей.

– Ты для меня всегда будешь Кларой Барсело, и точка. Ты прекрасно знаешь.

Еще одна пауза, из тех, после которых появляется седина.

– А ты, Даниель? Фермин говорит, что у тебя девушка, и очень красивая.

– Клара, у меня клиент, я должен идти. Перезвоню на неделе, и договоримся о встрече. Еще раз поздравляю.

Со вздохом я повесил трубку.

Отец вернулся от клиента весьма подавленный и молчаливый. Я накрывал на стол, он готовил ужин, не интересуясь даже Фермином и делами в лавке. Весь ужин мы глядели в тарелки, делая вид, будто слушаем неумолчно голосившее радио. Отец почти не ел, только перемешивал ложкой безвкусный водянистый суп, словно искал на дне золото. Я сказал:

– Ты бы съел хоть ложку.

Отец пожал плечами. Радиоголоса продолжали молоть чепуху, и он встал, чтобы его выключить. Спросил наконец:

– Что там в письме из военкомата?

– Меня призывают через два месяца.

Его взгляд состарился лет на десять.

– Барсело сказал, что позаботится, чтобы после учебки меня перевели в барселонский гарнизон, я даже смогу приходить домой на ночь.

Отец слабо кивнул. Мне тяжело было смотреть на него, и я встал убрать со стола. Отец остался сидеть с отсутствующим видом, уперевшись локтями в стол и опустив подбородок на переплетенные пальцы рук.

Собираясь мыть тарелки, я вдруг услышал шаги на лестнице, четкие, быстрые, тяжелые, словно забивающие гвозди и даже выстукивающие зловещий код. Я поднял глаза на отца. Шаги замерли на нашей площадке. Отец встал, встревоженный, и тут раздались удары в дверь и кто-то крикнул громовым, разъяренным голосом, который мне был смутно знаком:

– Полиция! Открывайте!

Тысячи игл впились мне в сердце. Дверь задрожала от новой серии ударов. Отец подошел и посмотрел в глазок.

– Что вам нужно в такой час?

– Откройте, или мы вышибем дверь, сеньор Семпере! Повторять не буду.

Я узнал голос Фумеро и похолодел. Под испытующим взглядом отца мне пришлось кивнуть, и он, подавив вздох, открыл. Фумеро и два его постоянных спутника в серых плащах, похожие на марионеток, стояли на пороге в желтоватом свете с лестницы.

– Где?! – крикнул Фумеро и кинулся в гостиную, отшвырнув отца с дороги.

Тот попытался его задержать, но один из агентов заломил ему руку за спину и толкнул к стене, действуя с холодной, привычной сноровкой. Это был тот, что следил за нами, тот, что держал меня, пока Фумеро избивал Фермина у приюта Святой Лусии, тот, что шпионил за мной два дня назад. Он посмотрел на меня пустыми, невыразительными глазами. С самым спокойным видом, какой только мог изобразить, я шагнул Фумеро навстречу. У инспектора глаза были налиты кровью, через всю левую щеку тянулась свежая, едва подсохшая царапина.

– Где?!

– Что где?

Фумеро опустил голову, встряхнулся, пробормотал что-то про себя. Когда он поднял лицо, оно оказалось искажено звериным оскалом, и в руке был зажат револьвер. Сверля меня взглядом, Фумеро ударил рукояткой по вазе с увядшими цветами: та распалась на кучу осколков, по скатерти потекла вода. Я невольно вздрогнул. Отец, которого крепко держали, что-то неразборчиво кричал в прихожей, но я не мог разобрать слов, ибо в состоянии был воспринять лишь холод револьверного дула, вдавленного мне в щеку, и еще запах пороха.

– Не морочь мне голову, ублюдок, иначе папаше придется соскребать с пола твои мозги! Ясно?!

Дрожа, я кивнул. Фумеро с силой вдавил дуло мне в скулу, и я почувствовал, как рвется кожа, но не осмелился даже моргнуть.

– Последний раз спрашиваю, где он?!

Я видел собственное отражение в черных зрачках инспектора, сужавшихся по мере того, как напрягался палец на курке.

– Здесь его нет. Я с полудня его не видел. Это правда.

Фумеро не двигался с полминуты, не отводя оружия от моего лица и облизывая губы.

– Лерма! – приказал он. – Глянь!

Один из агентов пошел осматривать квартиру, а из рук третьего безуспешно пытался вырваться отец.

– Если ты мне соврал и мы его найдем в доме, клянусь, я сломаю твоему отцу обе ноги! – прошептал Фумеро.

– Отец ничего не знает, оставьте его в покое.

– Это ты не знаешь, во что ввязался. Но как только я найду твоего друга, игра закончится. Ни судов, ни больниц, ни хрена. На этот раз я лично выведу его в расход и получу при этом массу удовольствия, поверь! Торопиться не буду. Можешь так и передать ему при встрече. Я его из-под земли достану. А следующий – ты.

Агент Лерма вошел в столовую и отрицательно качнул головой. Фумеро убрал револьвер и произнес:

– Жаль.

– В чем его обвиняют? Почему вы его ищете?

Фумеро повернулся ко мне спиной и подошел к агентам. По его знаку они отпустили отца, который выдавил:

– Вы еще об этом пожалеете!

Глаза Фумеро остановились на нем, и отец инстинктивно сделал шаг назад. Я испугался, что это только начало и визит Фумеро затянется, но он вдруг встряхнул головой, тихо засмеялся и, ничего не добавив, вышел. Лерма последовал за ним, а третий полицейский, мой постоянный шпик, задержался на миг на пороге, глядя на меня так, будто хотел что-то сказать.

– Паласиос! – заорал Фумеро, его голос эхом прокатился по лестнице.

Паласиос опустил глаза и исчез за дверью. Я вышел на площадку. Из приоткрытых соседских дверей во тьму вырывались клинья желтого света и выглядывали испуганные лица. Три темных силуэта терялись в нижних пролетах лестницы, и гром шагов удалялся, будто рокот ядовитого моря, оставлявший след страха и черноты.

В полночь мы снова услышали стук в дверь, но на этот раз другой, слабый, еле слышный. Отец, промывавший мне перекисью водорода рану на щеке, напряженно замер. Мы переглянулись. Стук повторился.

На мгновение я подумал, что это Фермин, спрятавшийся в темном углу на лестнице.

– Кто там? – спросил отец.

– Дон Анаклето, сеньор Семпере.

Отец перевел дыхание, и мы впустили профессора. Никогда прежде я не видел его таким бледным.

– Дон Анаклето, что с вами? Вам плохо? – спросил отец, провожая его в гостиную.

У профессора в руках была свернутая газета, и он просто протянул ее нам с выражением ужаса на лице. Бумага была еще теплой, типографская краска – свежей.

– Это завтрашний выпуск, – прошептал дон Анаклето. – Шестая страница.

Я сразу заметил под заголовком два фото: на одном был Фермин, более плотный, с более густыми волосами, моложе лет на пятнадцать-двадцать. А на другом – лицо женщины с закрытыми глазами и мраморной кожей. Мне понадобилось время, чтобы узнать ее, ведь мы виделись всегда в полумраке.

qqqНИЩИЙ УБИВАЕТ ЖЕНЩИНУ СРЕДЬ БЕЛА ДНЯ

qqqАгентство новостей / Барселона

Полиция разыскивает нищего, который вчера вечером убил ударами ножа Нурию Монфорт Масдедеу, тридцати семи лет, жительницу Барселоны.

Преступление произошло днем, в районе Сан-Хервасио, где без всякого видимого повода она подверглась нападению со стороны нищего, который, по сведениям Главного полицейского управления, следил за ней по неустановленным причинам.

Убийца, Антонио Хосе Гутиеррес Алькайете, пятидесяти одного года, уроженец Вилья Инмунда, провинция Касерес, является известным рецидивистом с серьезными психическими расстройствами. Ему удалось бежать из тюрьмы Модело шесть лет назад, и он до сих пор скрывается от властей под разными именами. В момент совершения преступления он был одет в сутану. Он вооружен и, по словам полицейских, очень опасен. Пока неизвестно, был ли мотив и имелась ли какая-то связь между убийцей и его жертвой, но источники в Главном полицейском управлении допускают такую вероятность. Жертва получила шесть ранений холодным оружием в область живота, груди и шеи. Нападение имело место вблизи школы, и свидетели из числа учеников известили учителей, которые, в свою очередь, вызвали полицию и «скорую». Из полицейского рапорта известно, что раны жертвы оказались смертельными. Женщина скончалась по пути в клиническую больницу Барселоны в 18.15.

41

Весь день от Фермина не было никаких известий. Отец настоял на том, чтобы мы открыли лавку как обычно и показывали всем своим видом, что все в порядке и мы ни в чем не замешаны. Полиция поставила одного агента напротив выхода, второй наблюдал за площадью Святой Анны, стоя, как изваяние, у портала церкви. Мы смотрели, как они дрожат от холода под проливным дождем, который начался на заре, попрятав руки в карманы, изо рта у них шел пар. Соседи не раз проходили мимо, косясь на витрину, но ни один покупатель не осмелился зайти. Я сказал:

– Уже, наверное, пошли слухи.

Отец молча кивнул. За все утро он не сказал мне ни слова и изъяснялся жестами. Газета, открытая на странице со статьей об убийстве Нурии Монфорт, лежала на прилавке, и каждые двадцать минут он с непроницаемым видом ее перечитывал. Все это время в наглухо закрытом пространстве его души копился и зрел гнев.

– Сколько ни перечитывай, правдой это не станет, – произнес я.

Отец поднял голову и сурово посмотрел на меня:

– Ты знал эту женщину? Нурию Монфорт?

– Раза два говорил с ней.

Лицо Нурии Монфорт встало перед глазами, и меня затошнило от собственной неискренности. Я продолжал ощущать ее запах, касание ее губ, видеть ее аккуратный стол, ее грустный и мудрый взгляд. «Раза два».

– О чем ты с ней говорил? Что между вами общего?

– Она была знакома с Хулианом Караксом, я спрашивал, что она о нем помнит. Вот и все. Ее отец – Исаак, хранитель Кладбища Забытых Книг, он дал мне ее адрес.

– Фермин ее знал?

– Нет.

– Уверен?

– Как ты можешь сомневаться в нем и верить этим бредням? Фермин о ней знал только то, что я рассказывал.

– Поэтому следил за ней?

– Да.

– По твоей просьбе?

Я не ответил. Отец вздохнул.

– Папа, ты не понимаешь…

– Разумеется. Ни тебя, ни Фермина, ни…

– Папа, насколько мы знаем Фермина, это совершенно невозможно.

– А знаем ли мы его? Получается, что даже его настоящее имя нам неизвестно.

– Ты ошибаешься на его счет.

– Нет, Даниель. Это ты ошибаешься, и во многом! Кто позволял тебе вмешиваться в жизнь других людей?!

– Я имею право говорить с кем хочу.

– Наверняка ты считаешь, что имеешь право не думать о последствиях.

– Ты хочешь сказать, что я виноват в смерти этой женщины?

– У этой женщины, как ты ее называешь, были имя и фамилия, и ты ее знал.

– Об этом мне напоминать не нужно, – сказал я со слезами на глазах.

Отец смотрел на меня, грустно качая головой.

– Боже мой, подумать страшно, как там бедный Исаак! – пробормотал он, обращаясь сам к себе.

– Я не виноват в ее смерти! – еле слышно проговорил я, надеясь, что, если буду повторять это достаточно часто, сам в это поверю.

Отец ушел в подсобку, сказав:

– Ты сам должен понимать, Даниель, за что ты в ответе, а за что нет! Иногда я уже не знаю, кто ты таков.

Я схватил плащ и выскочил на улицу, под дождь, туда, где никто меня не знал и никто не мог заглянуть мне в душу.

Под ледяным ливнем я шел, сам не зная куда. Перед моими опущенными глазами стоял образ бездыханной Нурии Монфорт на холодном мраморном столе, с телом, исколотым ножом. Город растворялся в дожде, на перекрестке улицы Фонтанелла я даже не посмотрел на светофор. Почувствовав тугой удар воздуха, я развернулся и увидел стену из металла и света, которая неслась на меня с огромной скоростью. В последний момент какой-то прохожий рванул меня назад и буквально вытащил из-под автобуса. Перед глазами у меня, едва ли не в сантиметре от моего лица, пронесся сверкающий бок чудовища; верная смерть, разминувшаяся со мной на долю секунды. Когда я осознал, что произошло, прохожий, который спас мне жизнь, уже удалялся по переходу: серый силуэт в плаще. Я не мог ни двигаться, ни даже дышать, а мой спаситель остановился на другой стороне улицы и смотрел на меня сквозь пелену дождя. Это был все тот же третий полицейский, Паласиос. Поток машин скрыл его от меня, а когда дорога очистилась, агент Паласиос уже исчез.

Не в силах больше ждать, я пришел к дому Беа. Мне необходимо было вспомнить то хорошее, что было в моей жизни, то, что исходило от нее. Бегом преодолев все пролеты лестницы и задохнувшись, я остановился перед дверью Агиларов. Трижды сильно ударив дверным молотком, я собрался с духом, откинул волосы со лба и вдруг осознал, что промок до костей. Но дело сделано. Если откроет сеньор Агилар с намерением переломать мне ноги или расквасить физиономию – что ж, чем раньше, тем лучше. Я ударил еще раз и наконец услышал за дверью шаги. Кто-то подозрительно глянул на меня через глазок.

– Кто там?

Это был голос Сесилии, одной из горничных Агиларов.

– Даниель Семпере, Сесилия.

Глазок закрылся, и послышался звук открывающихся замков и засовов на входной двери, которая наконец распахнулась, и на пороге возникла Сесилия, в чепчике и форменном платье, с подсвечником в руках. Судя по ее напуганному виду, я выглядел так, что краше в гроб кладут.

– Добрый вечер, Сесилия. Беа дома?

Она непонимающе на меня уставилась, потому что, согласно правилам, принятым в этом доме, мой приход ассоциировался у нее исключительно с Томасом, старым другом и школьным товарищем, да и то это давно уже стало нечастым событием.

– Сеньориты Беатрис нет…

– Она вышла?

Сесилия, воплощение ужаса, навеки пришитое к фартуку, кивнула.

– Ты знаешь, когда она вернется?

Горничная пожала плечами.

– Часа два назад она с господами ушла к врачу.

– К врачу? Она больна?

– Не знаю, сеньор.

– К какому врачу?

– Я не знаю, сеньор.

Я решил не мучить более служанку, ведь отсутствие родителей Беа открывало для меня другие пути.

– А Томас, он дома?

– Да, сеньор. Проходите, я ему доложу.

Я прошел в прихожую и стал ждать. Раньше я бы сразу направился в комнату друга, но так давно уже не был в этом доме, что вдруг почувствовал себя совсем чужим. Сесилия ушла по коридору в ауре света, оставив меня в темноте. Мне послышался далекий голос Томаса, затем приближающиеся шаги. Извинение за непредвиденный визит уже вертелось на губах, но в прихожей вновь появилась служанка. Взгляд Сесилии был расстроенным, и моя фальшивая улыбка увяла.

– Сеньор Томас говорит, что очень занят и не может принять вас.

– Ты сказала, что это я? Даниель Семпере?

– Да, сеньор. Он передал, чтобы вы уходили.

Внутри у меня все похолодело так, что перехватило дыхание.

– Сожалею, сеньор, – сказала Сесилия.

Я кивнул, не зная, что говорить. Этот дом тоже был для меня почти родным. Служанка открыла дверь:

– Хотите, я дам вам зонтик?

– Нет, Сесилия, спасибо.

– Мне жаль, сеньор Даниель, – повторила служанка.

Я слабо улыбнулся:

– Ничего, Сесилия.

Дверь захлопнулась. Оставшись в темноте, я постоял несколько секунд и бросился вниз по лестнице. Безжалостный ливень все усиливался. Дойдя до угла улицы, я все же обернулся на миг и нашел глазами окна Агиларов. Мой бывший друг Томас стоял у окна своей комнаты, не двигаясь, и смотрел на меня. Я помахал ему рукой, он не ответил и тут же отошел от окна. Минут пять я ждал, вдруг он появится снова, но безрезультатно. От дождя у меня заслезились глаза. Так, в слезах, я и ушел прочь.

42

По дороге назад, в книжную лавку, я перешел дорогу возле кинотеатра «Капитоль», где двое художников, съежившись на козлах, удрученно наблюдали, как еще не законченная афиша на глазах расплывалась в потоках дождя. Очередной полицейский живым воплощением стойкости застыл на своем посту напротив лавки. Проходя мимо часовой мастерской дона Федерико Флавиа, я заметил, что часовщик вышел на порог посмотреть на ливень. На лице дона Федерико все еще виднелись ссадины – следы пребывания в полицейском участке. Он был одет в безупречный костюм серой шерсти и в руке держал сигарету, которую, однако, даже не потрудился зажечь. Я махнул ему рукой, и он улыбнулся мне в ответ:

– Что ты имеешь против зонтов, Даниель?

– Разве есть что-нибудь прекраснее дождя, дон Федерико?

– Есть – воспаление легких. Давай-ка заходи, я уже починил.

Я уставился на него в недоумении. Дон Федерико пристально смотрел на меня все с той же улыбкой. Молча приняв его предложение, я прошел вслед за ним в его лавку чудес. Как только мы очутились внутри, он протянул мне маленький сверток в оберточной бумаге:

– Иди уже, а то этот болван, который следит за книжной лавкой, глаз с нас не спускал.

Я украдкой заглянул в сверток. Там была какая-то книжечка в кожаном переплете. Молитвенник. Тот самый молитвенник, что держал в руках Фермин, когда я в последний раз его видел. Дон Федерико, подталкивая меня к выходу, многозначительно кивнул, сделав мне знак молчать. Оказавшись на улице, он вновь приветливо заулыбался, как и мгновение до этого, и нарочито громко сказал:

– И помни: когда будешь заводить, не заводи до упора, не то пружина опять соскочит, понял?

– Не волнуйтесь, дон Федерико, большое спасибо.

Подходя к дому, я почувствовал, как от волнения в животе у меня что-то сжалось, и это ощущение становилось все сильнее с каждым шагом, по мере того как я приближался к агенту в штатском. Поравнявшись с ним, я в знак приветствия махнул ему рукой, в которой держал сверток дона Федерико. Агент взглянул на него с вялым любопытством. Я зашел в лавку. Отец по-прежнему стоял за прилавком, как будто с тех пор, как я ушел, так и не двинулся с места. Он огорченно посмотрел на меня:

– Послушай, Даниель, то, о чем мы говорили…

– Не волнуйся, папа, ты был прав.

– Да ты весь дрожишь…

Я слабо кивнул, и он бросился за термосом. Воспользовавшись моментом, я закрылся в маленькой уборной в подсобке, чтобы осмотреть молитвенник. Из него выскользнула записка от Фермина и закружилась в воздухе, как бабочка. Я подхватил ее на лету. Послание было составлено на полупрозрачном листке папиросной бумаги и таким мелким почерком, что мне пришлось поднять его к свету, чтобы разобрать написанное:

Даниель, друг мой, не верьте ни одному слову из того, что пишут в газетах по поводу убийства Нурии Монфорт. Все это чистая ложь, как обычно. Со мной все в порядке, я здоров и нахожусь в надежном месте. Не пытайтесь найти меня или передать мне весточку. Это послание уничтожьте сразу, как прочтете. Глотать его не стоит, достаточно сжечь или порвать на клочки. Я свяжусь с вами, воспользовавшись как собственной изобретательностью, так и услугами сочувствующих нам третьих лиц. Прошу Вас передать содержание этой записки моей возлюбленной, иносказательно и со всей осторожностью. Сами ничего не предпринимайте. Ваш друг, третий в команде, Ф. Р. де Т.

Я начал было перечитывать записку, но тут кто-то постучал в дверь уборной.

– Можно? – спросил незнакомый голос.

У меня едва не выскочило сердце. Не зная, что еще предпринять, я скатал записку в шарик и сунул его в рот. Дернув за цепочку, под шум сливающейся воды я быстро проглотил комок. У него был привкус воска и леденцов «Сугус». Открыв дверь, я натолкнулся на змеиную улыбку агента полиции, которого несколькими мгновениями ранее видел на посту у дверей книжной лавки.

– Вы уж меня простите. Не пойму, может, это из-за того, что весь день слушаю шум дождя, но я едва не обмочился, если не сказать хуже…

– Только этого не хватало, – пробормотал я, пропуская его. – Уборная в вашем распоряжении.

– Благодарствую.

Агент, который в свете электрической лампочки показался мне похожим на хорька, оглядел меня с головы до ног. Взгляд, скользнув по трубе канализации, вопрошающе замер, наткнувшись на молитвенник у меня в руках.

– Я, видите ли, если чего-нибудь не почитаю, никак не могу управиться.

– Со мной то же самое. А потом еще будут говорить, что испанцы перестали читать! Не одолжите?

– Вот здесь, на бачке, последний лауреат Премии критики, – оборвал я его на полуслове. – Проверенное средство.

Я вышел, стараясь сохранить достоинство, и присоединился к отцу, который уже приготовил мне чашку кофе с молоком.

– А этому что было нужно? – спросил я.

– Он уверил меня, что вот-вот наложит в штаны. Что мне оставалось делать?

– Не пускать – сразу бы согрелся.

Отец нахмурился.

– Если ты не против, я пойду наверх.

– Разумеется. И переоденься в сухое, а не то подхватишь воспаление легких.

В нашей квартире было холодно и тихо. Я вошел в свою комнату и осторожно выглянул в окно. Второй агент все еще был внизу, у дверей церкви Святой Анны. Скинув промокшую одежду, я нырнул в теплую пижаму и халат, принадлежавший когда-то моему деду. Вытянувшись на кровати и даже не потрудившись зажечь лампу, я погрузился в сумерки, слушая звуки дождя, барабанившего по стеклам. Я закрыл глаза и попытался собрать воедино образ и запах Беа и свои ощущения от нее. Накануне ночью я не спал ни минуты, и вскоре усталость без труда поборола меня. Во сне я видел, как смерть, закутанная в облако тумана, верхом мчалась по небу над Барселоной, а ее призрачный шлейф нависал над башнями и крышами, и с него на черных нитях ниспадали маленькие белые гробы, осыпанные черными цветами, на лепестках которых кровью проступало имя Нурии Монфорт.

Я проснулся, едва серый рассвет забрезжил за запотевшими окнами. Тепло одевшись и натянув высокие ботинки, я украдкой пробрался в коридор, чуть ли не на ощупь пересек квартиру и выскользнул за дверь. Вдали, на Лас-Рамблас, уже светились витрины газетных киосков. Подойдя к тому, что стоял на углу улицы Тальерс, я купил утреннюю газету, пахнувшую свежей типографской краской. Быстро пролистал несколько страниц, пока не натолкнулся на раздел некрологов. Имя Нурии Монфорт уже покоилось здесь, словно погребенное под отпечатанным крестом, и я вдруг почувствовал, как буквы запрыгали у меня перед глазами. Сунув сложенную пополам газету под мышку, я быстро пошел прочь. Похороны были назначены на четыре часа дня, на кладбище Монтжуик. Сделав большой крюк, я вернулся домой. Отец все еще спал, и я поднялся к себе. Сев за письменный стол, я достал из футляра «майнстерштюковскую» ручку, взял чистый лист бумаги и уже приготовился было отдаться во власть пера, но – в моей руке ему не о чем было возвестить. Тщетно пытался я собрать воедино слова, которые мог посвятить Нурии Монфорт. Помимо собственного бессилия написать или почувствовать что-либо, я ощущал необъяснимый ужас от сознания того, что ее больше нет, что она умерла, как цветок, вырванный с корнем. Я знал, что однажды, спустя месяцы или годы, она вернется ко мне, знал, что всегда буду вспоминать о ней как о чем-то незнакомом, странном, как это бывает с образами, которые тебе не принадлежат, хранить и не знать, достоин ли я этих воспоминаний. Ты уходишь во тьму, подумал я. Уходишь так же, как жила.

43

Около трех часов дня я сел в автобус на бульваре Колумба, чтобы добраться до кладбища Монтжуик. За окнами проплывал лес мачт и флагов, реявших над гаванью в порту. Полупустой автобус обогнул холм Монтжуик и направился по дороге, ведущей к восточным воротам кладбища. В конце маршрута я остался в автобусе один.

– Во сколько последний рейс? – спросил я водителя, выходя на конечной остановке.

– В половине пятого.

Водитель высадил меня у самых ворот. Туман окутывал кипарисовую аллею. Отсюда, с подножия холма, смутно вырисовывался бесконечный город мертвых, поднимавшийся по склонам до самой его вершины. Бульвары могил, проспекты надгробий и переулки мавзолеев, башни, увенчанные скорбящими ангелами, и леса гробниц. Этот город мертвых был некрополем дворцов, усыпальницей величественных мавзолеев, на страже которых стояли армии замшелых каменных статуй, утопавших в жидкой грязи. Я глубоко вздохнул и углубился в этот лабиринт. Могила моей матери находилась в сотне метров от главной аллеи, с обеих сторон обрамленной каменными свидетельствами смерти и скорби. На каждом шагу ощущались холод, пустота и угнетающая энергия этого места, безмолвный ужас забытых лиц, запечатленных на старых портретах в окружении свечей и мертвых цветов. Вдали я разглядел огни газовых фонарей, зажженных вокруг свежевырытой могилы. На фоне пепельно-серого неба четко выделялись силуэты полудюжины человек. Я ускорил шаг и остановился там, откуда слышался голос священника.

Гроб, сбитый из неструганных сосновых досок, покоился в грязи. Возле него стояли, опираясь на лопаты, двое могильщиков. Я сосчитал присутствующих. Старый Исаак, хранитель Кладбища Забытых Книг, не пришел на похороны собственной дочери. Я узнал соседку из квартиры напротив, которая всхлипывала, мелко тряся головой, в то время как какой-то жалкого вида мужчина утешал ее, гладя по спине. Должно быть, муж, решил я. Рядом с ними стояла с букетом цветов женщина лет сорока, одетая в серое. Она молча плакала, сжав губы и стараясь отвести взгляд от могильной ямы. Прежде я никогда ее не видел. В стороне от всех, закутавшись в темный плащ и держа в руке шляпу, стоял полицейский, который накануне спас мне жизнь. Паласиос. Он поднял глаза и несколько секунд пристально смотрел на меня, не моргая. Скорбную тишину нарушали лишь слова священника, глухие, лишенные смысла. Я смотрел на гроб, забрызганный липкой грязью, представил ее лежащей там, внутри, и даже не заметил, что плачу, пока незнакомка не подошла ко мне и не протянула цветок из своего букета. Когда все уже начали расходиться, я все еще стоял у края могилы. По знаку священника могильщики принялись за работу при свете газовых фонарей. Спрятав цветок в карман пальто, я молча пошел прочь, так и не найдя в себе сил вслух произнести слова, что жили в моей душе.

Смеркалось, когда я добрался до выхода и понял, что скорее всего уже опоздал на последний автобус. Настроившись на длительную пешую прогулку вдоль кладбищенской стены, я зашагал по дороге, ведущей в Барселону. В двадцати метрах от ворот был припаркован черный автомобиль с зажженными фарами. За рулем сидел какой-то мужчина и курил. Поравнявшись с ним, я увидел, что это был Паласиос, который тут же открыл дверцу и знаком пригласил меня сесть.

– Садись, я подброшу тебя до дома. В это время здесь нет ни автобусов, ни такси.

Я секунду поколебался:

– Предпочитаю прогуляться.

– Не говори глупости. Садись.

Он говорил тоном человека, привыкшего командовать и не сомневающегося, что ему тут же подчинятся.

– Пожалуйста, – добавил он.

Я сел в машину, и полицейский завел мотор.

– Энрике Паласиос, – представился он, протягивая мне руку.

Я не ответил на его рукопожатие.

– Высадите меня на бульваре Колумба, дальше я сам доберусь.

Автомобиль рывком тронулся с места. Мы выехали на шоссе и довольно долго молчали.

– Я хочу, чтобы ты знал: мне очень жаль сеньору Монфорт.

Эти слова в его устах прозвучали для меня как непристойность.

– Я вам очень признателен за то, что вы тогда спасли мне жизнь, но должен сказать, что мне глубоко наплевать на ваши сожаления, сеньор Энрике Паласиос.

– Я не такой, как ты думаешь, Даниель. Мне бы очень хотелось помочь тебе.

– Если вы рассчитываете, что я скажу, где Фермин, то можете высадить меня прямо сейчас.

– Меня абсолютно не интересует, где твой друг. Я сейчас не на службе.

Я промолчал.

– Ты мне не доверяешь, и я тебя не виню. Но по крайней мере выслушай меня. Все зашло слишком далеко. Эта женщина не должна была погибнуть. Прошу тебя, не лезь в это дело и навсегда забудь о существовании того человека, Каракса.

– Вы говорите так, будто я могу что-то изменить. Я всего лишь зритель. А представление разыгрываете вы и ваш шеф.

– Я сыт по горло похоронами, Даниель. И не имею ни малейшего желания присутствовать на твоих тоже.

– Тем лучше, вас никто и не приглашает.

– Я говорю серьезно.

– Я тоже. Будьте любезны остановиться, я выйду.

– Через пару минут мы будем на бульваре Колумба.

– Это не имеет значения. От вашей машины несет смертью, так же как и от вас. Дайте мне выйти.

Паласиос сбавил ход и притормозил у обочины. Я вышел из машины и захлопнул дверцу, стараясь избежать его взгляда. Я ожидал, что он тут же уедет, но полицейский не торопился трогать с места и даже опустил стекло. Мне показалось, что я прочел на его лице искренность, даже боль, но все же я не мог поверить своим глазам.

– Нурия Монфорт умерла у меня на руках, Даниель, – сказал он. – Мне кажется, ее последние слова предназначались тебе.

– Что она сказала? – От холода у меня перехватило дыхание. – Она упомянула мое имя?

– Она бредила, но, думаю, она имела в виду тебя. В последний момент она сказала, что есть тюрьмы пострашнее слов. Потом, перед самой смертью, она попросила передать тебе, чтобы ты ее отпустил.

Я ошарашенно взглянул на него:

– Кого отпустил?

– Какую-то Пенелопу. Я решил, что это, должно быть, твоя невеста.

Паласиос наклонил голову, и автомобиль исчез в темноте. Я стоял, ошеломленный, глядя, как огни машины растворяются в сине-алых сумерках. Спустя мгновение я уже брел по направлению к бульвару Колумба, твердя про себя последние слова Нурии Монфорт и не находя в них смысла. Дойдя до площади Порталь де ла Пас, я остановился посмотреть на волнорезы возле причала для прогулочных катеров. Я присел на ступеньки, ведущие к мутной воде, в том самом месте, где одной изжитой много лет назад ночью впервые увидел Лаина Кубера, человека без лица.

– Есть тюрьмы пострашнее слов, – прошептал я.

Я внезапно понял, что слова Нурии Монфорт предназначались не мне. Не я должен был отпустить Пенелопу. В своей последней просьбе она обращалась не ко мне, незнакомцу, а к человеку, которого она тайно любила пятнадцать лет, – Хулиану Караксу.

44

Я добрался до площади Сан Фелипе Нери, когда совсем стемнело. Скамья, на которой мне впервые встретилась Нурия Монфорт, все так же стояла там, под фонарем, вся покрытая, словно татуировками, именами влюбленных, бранными словами и обещаниями, вырезанными перочинным ножом. Я поднял взгляд туда, где на третьем этаже была квартира Нурии, и вдруг заметил в окне подрагивающие медно-красные отблески. Это горела свеча.

В темном подъезде я поднимался по лестнице на ощупь. Когда наконец я добрался до лестничной площадки третьего этажа, руки у меня дрожали. Узкая полоска красноватого света просачивалась из-под неплотно прикрытой двери. Взявшись за ручку, я на секунду замер, прислушиваясь. Мне показалось, будто из квартиры доносятся чьи-то вздохи и шепот. На мгновение я представил, что, если открою эту дверь, там, по ту сторону жизни, я найду Нурию, поджидающую меня на том самом месте, где я ее оставил, сидящую, подобрав под себя ноги, у балкона, с сигаретой в руке. Осторожно, боясь ее побеспокоить, я толкнул дверь и вошел. Занавеси на балконе всколыхнулись от порыва ветра. Какой-то человек неподвижно сидел у окна. Его лицо было едва различимо в свете свечи, которую он держал в руке. Светлая капля, вспыхнув в колеблющемся свете, скатилась по его щеке, блестящая, словно свежая смола, и упала ему на колени. Исаак Монфор поднял голову. Его лицо было изборождено следами слез.

– Я не видел вас на похоронах, – произнес я.

Он молча покачал головой, вытирая глаза отворотом пиджака.

– Нурии там не было, – прошептал он, спустя мгновение. – Мертвые никогда не приходят на собственные похороны.

Он огляделся вокруг, словно желая показать мне, что его дочь сейчас здесь, в этой комнате, сидит вместе с нами в этих сумерках и слушает наш разговор.

– Знаете, я ведь ни разу не был в этом доме, – сказал он. – Когда мы встречались, Нурия всегда сама приходила ко мне. «Так будет лучше для вас, отец, – говорила она. – Зачем вам подниматься по лестнице?» А я ей всегда отвечал: «Ладно, раз не приглашаешь, я не буду приходить». Она возражала: «Вы не нуждаетесь в приглашении, отец, приглашают ведь только малознакомых. Вы можете прийти когда пожелаете». За эти пятнадцать лет я ни разу не зашел к ней. Я всегда считал, что она выбрала для житья скверный район. Мало света, да и дом совсем старый. Она лишь молча соглашалась. Так же, как когда я ей говорил, что она выбрала скверную жизнь. Малообеспеченное будущее, муж без определенной профессии и капитала. Забавно, что мы осуждаем других и даже не понимаем, как жалко, глупо наше к ним снисхождение, до тех пор пока не потеряем их, пока их у нас не отнимут. А их отнимают, потому что они никогда нам и не принадлежали…

Голос старика, лишенный привычной иронии, заполнил комнату, и этот дребезжащий звук казался таким же старым, как и взгляд.

– Нурия вас очень любила, Исаак. Не сомневайтесь в этом. И мне кажется, она знала, что вы тоже ее любите, – начал я.

Старый Исаак снова покачал головой. Он улыбался, но безудержные слезы все катились по его лицу.

– Возможно, она любила меня, по-своему, так же, как я по-своему любил ее. Но мы совсем не знали друг друга. Наверное, потому, что я никогда не позволял ей узнать меня и никогда не сделал ни единого шага, чтобы узнать ее. Мы проводили жизнь, как двое незнакомцев, которые встречаются каждый день и из вежливости здороваются. Думаю, она умерла, так и не простив меня.

– Исаак, я вас уверяю, что…

– Вы молоды и упорны, Даниель, однако, хотя я пьян и порой не понимаю, что говорю, вы еще не научились лгать так умело, чтобы обмануть старика, чье сердце истерзано невзгодами.

Я опустил глаза.

– В полиции говорят, будто человек, убивший ее, ваш друг, – бесстрастно произнес Исаак.

– В полиции лгут.

Он кивнул:

– Я так и знал.

– Я вас уверяю, что…

– Не стоит, Даниель. Я знаю, что вы говорите правду. – Исаак достал из кармана пальто какой-то конверт. – Вечером перед смертью Нурия пришла навестить меня, как она это делала уже многие годы. Мы, как обычно, пообедали в кафе на улице Гуардиа, куда я водил ее еще ребенком. Мы всегда говорили о книгах, о старых книгах. Иногда она рассказывала мне о своей работе, мелочи, ничего не значащие детали, которые обычно рассказывают случайному попутчику в автобусе… Однажды она сказала, что ей кажется, будто я разочаровался в ней. Я спросил, откуда взялась столь нелепая мысль. «Я прочла это в ваших глазах, отец», – ответила она. Никогда в жизни мне не приходило в голову, что, возможно, сам я разочаровывал ее куда больше. Порой мы принимаем людей вокруг нас за лотерейные билеты, которые служат лишь для того, чтобы осуществить наши абсурдные мечты.

– Исаак, при всем моем уважении, вы совершенно пьяны и не понимаете, что говорите.

– Вино превращает умного человека в дурака, а глупого – в мудреца. Я знаю достаточно, чтобы понять, что моя собственная дочь никогда мне не доверяла. Она больше верила вам, Даниель, а ведь она видела вас лишь раз-другой.

– Уверяю вас, вы заблуждаетесь.

– В последнюю встречу она принесла мне этот конверт. Она была очень взволнована, озабочена, но не захотела мне ничего рассказать. Она попросила меня сохранить конверт и, если с ней что-нибудь случится, передать его вам.

– Если с ней что-нибудь случится?

– Так она сказала. Нурия выглядела такой расстроенной, что я предложил ей вместе пойти в полицию, сказал, что, какой бы серьезной ни была проблема, там нам помогут ее разрешить. Но она ответила, что полиция будет последним местом, куда она обратится. Я попросил ее объяснить, в чем дело, но она лишь сказала, что ей пора, и заставила меня дать обещание вручить вам этот конверт, если она не придет за ним в ближайшие два дня. Она просила меня не открывать его.

Исаак протянул мне конверт. Он был открыт.

– Я, как обычно, дал слово и не сдержал его, – сказал он.

Я заглянул в конверт. В нем была стопка листков, исписанных от руки.

– Вы их прочли? – спросил я его.

Старик кивнул.

– И о чем здесь говорится?

Исаак поднял голову. У него дрожали губы. Мне показалось, что он постарел еще лет на сто со дня нашей последней встречи.

– Это та история, что так вас занимает, Даниель. История женщины, которую я никогда не знал, но которая носила мое имя и была моей плотью и кровью. Теперь она ваша.

Я спрятал конверт в кармане пальто.

– А теперь, если вас не затруднит, оставьте меня здесь, наедине с ней. Недавно, когда я читал эти листки, мне показалось, будто я вновь обрел ее. Как я ни стараюсь, мне удается вспомнить ее лишь совсем крошкой. Знаете, в детстве она была молчаливой. Смотрела на все задумчиво и никогда не смеялась. Больше всего ей нравились сказки. Она всегда просила почитать ей, и, думаю, не было на свете другой такой маленькой девочки, которая научилась бы читать раньше ее. Она твердила, что хочет стать писательницей и составлять энциклопедии и трактаты по истории и философии. Ее мать считала, что это все из-за меня, что Нурия меня обожала и, так как была уверена, что папа любит только книги, решила писать книги, чтобы я любил и ее тоже.

– Исаак, мне не хочется оставлять вас здесь ночью одного. Почему бы вам не пойти со мной? Переночуете у нас, отец составит вам компанию.

Старик покачал головой:

– Мне есть чем заняться, Даниель. А вы идите домой и прочтите эти листки. Теперь они принадлежат вам.

Он отвернулся. Я направился к двери и был уже на пороге, когда Исаак окликнул меня голосом, скорее похожим на шепот:

– Даниель!

– Я слушаю.

– Будьте предельно осторожны.

Когда я вышел на улицу, мне показалось, что за мной скользнула какая-то черная тень. Я ускорил шаг и не останавливался, пока не добрался до дома. Отец сидел в своем кресле, держа на коленях открытый альбом с фотографиями. Заметив меня, он привстал, и на лице его отразилось явное облегчение.

– Я уже начал волноваться, – сказал он. – Как прошли похороны?

Я пожал плечами, и отец кивнул, словно желая показать, что тема закрыта.

– Я тут приготовил тебе кое-что поесть. Если хочешь, я все подогрею и…

– Я не голоден, спасибо. Перекусил по дороге.

Он посмотрел мне в глаза и снова кивнул. Потом повернулся и стал убирать со стола. Именно тогда, сам не знаю почему, я подошел к нему и крепко обнял. Отец, удивленный, тоже обнял меня.

– Ты здоров, мой мальчик?

– Я тебя люблю, – пробормотал я, еще сильнее прижимая его к себе.

Из церкви Святой Анны доносился колокольный звон, когда я принялся читать рукопись Нурии Монфорт. Ее мелкий ровный почерк напомнил мне идеальный порядок на ее письменном столе. Было похоже, что в словах она желала обрести покой и уверенность, которыми так и не наделила ее жизнь.

Нурия Монфорт: воспоминания о призраках

1933–1955

1

Второго случая уже не выпадет, дважды можно разве что о чем-то пожалеть. С Хулианом Караксом мы познакомились осенью 1933 года. В то время я работала в издательстве Кабестаня. Сеньор Кабестань «открыл» его в 1927 году во время одного из своих путешествий, которые называл «командировками для изучения издательского рынка». Хулиан зарабатывал на жизнь тем, что по вечерам играл на пианино в публичном доме, а по ночам писал. Хозяйка заведения, некая Ирен Марсо, была знакома со многими парижскими издателями. Благодаря ее просьбам, услугам и даже шантажу Хулиан Каракс сумел опубликовать несколько романов в различных издательствах, однако коммерческого успеха ни одна из его книг не имела. Кабестань приобрел эксклюзивные права на издание произведений Каракса в Испании и Латинской Америке за ничтожную сумму, которая также предполагала перевод автором оригиналов с французского на испанский. Кабестань полагал, что сможет продать три тысячи экземпляров каждого романа, но выход первых двух изданий, опубликованных в Испании, дал плачевный результат: было продано не больше ста экземпляров каждого. Несмотря на это, раз в два года мы получали от Хулиана новую рукопись, и Кабестань принимал ее без возражений, ссылаясь на то, что подписал договор с автором, к тому же не следует во всем искать выгоду, а хорошую литературу необходимо поддерживать.

Однажды, заинтригованная, я спросила, почему он продолжает публиковать романы Хулиана Каракса, хотя они и приносят ему одни убытки. Вместо ответа Кабестань подошел к книжной полке, взял экземпляр книги Хулиана и предложил мне его прочесть. Я так и сделала. В течение ближайших двух недель я прочла все его романы. Теперь меня уже занимал вопрос, почему мы продаем столь ничтожное число таких потрясающих книг.

– Не знаю, – сказал Кабестань. – Но я и впредь намерен его издавать.

Такой ответ показался мне благородным и заслуживающим восхищения, что совсем не вязалось с моим представлением о сеньоре Кабестане как о ловком, не чуждом корысти торговце. Возможно, я неверно о нем судила. Личность Хулиана Каракса постепенно все больше занимала меня. Все, что имело к нему отношение, было окутано пеленой тайны. По меньшей мере один или два раза в неделю кто-нибудь звонил в издательство и спрашивал адрес Хулиана. Вскоре я поняла, что это был один и тот же человек, представлявшийся разными именами. Я ограничивалась тем, что сообщала ему то, что было написано на обложках книг: Хулиан Каракс проживает в Париже. Со временем тот человек звонить перестал. Я же на всякий случай изъяла адрес Каракса из архивов издательства. Я знала его наизусть, так как была единственная, кто ему писал.

Через несколько месяцев я случайно наткнулась на бухгалтерский отчет, который типография прислала сеньору Кабестаню. Просмотрев его, я заметила, что издания книг Хулиана Каракса были целиком оплачены человеком, не имевшим отношения к издательству и мне тогда еще совершенно неизвестным, неким Микелем Молинером. Более того, расходы на печать и распространение книг на самом деле были существенно меньше той суммы, счет на которую был выставлен сеньору Молинеру. Цифры говорили сами за себя: издательство зарабатывало на том, что печатало книги, которые потом мертвым грузом оседали на складе. У меня не хватало смелости поставить под сомнение финансовую отчетность Кабестаня, так как я боялась потерять место. Я лишь записала адрес виллы на улице Пуэртаферриса, по которому мы посылали счета на имя Микеля Молинера. Этим адресом я воспользовалась лишь несколько месяцев спустя, осмелившись нанести визит сеньору Молинеру. Меня одолела совесть, и я приехала к нему с намерением рассказать о махинациях Кабестаня. Молинер с улыбкой сообщил мне, что уже знает о них:

– Каждый занимается тем, для чего годится.

Я спросила, не он ли так часто звонил, чтобы узнать адрес Каракса. Он ответил, что нет, и, помрачнев, предупредил меня, что я не должна никому давать тот адрес. Никому и никогда.

Микель Молинер был загадочным человеком. Он жил один на вилле, превратившейся чуть ли не в руины. Она была частью наследства, которое Молинер получил от своего отца, промышленника, сколотившего состояние на производстве оружия и, как говорили, погревшего руки на войнах. Микель вел не имевший ничего общего с роскошью почти монашеский образ жизни. Он занимался тем, что тратил деньги, которые называл кровавыми, на восстановление музеев, соборов, школ, библиотек, больниц, а также на то, чтобы романы друга его юности Хулиана Каракса были опубликованы в его родном городе.

– У меня много лишних денег, а таких друзей, как Хулиан, не хватает, – обычно говорил он вместо объяснений.

Молинер почти не общался ни со своими братьями, ни с другими оставшимися в живых родственниками, которых считал чужими. Он не был женат и редко покидал виллу, на которой занимал только верхний этаж. Там был обустроен рабочий кабинет, где он лихорадочно писал статьи и колонки для различных газет и журналов Мадрида и Барселоны, переводил технические тексты с немецкого и французского, редактировал энциклопедии и школьные учебники… Микель Молинер был трудоголиком, страдающим от чувства вины. Он уважал праздный образ жизни окружавших его людей и даже завидовал этой праздности, но бежал от нее как от чумы. Далекий от того, чтобы гордиться своими моральными принципами, он часто шутил по поводу своей творческой продуктивности и называл ее самой безобидной формой трусости:

– Пока работаешь, тебе не надо смотреть жизни в глаза.

Мы сами не заметили, как стали друзьями. У нас было много общего, даже слишком много. Микель рассказывал мне о книгах, о своем обожаемом докторе Фрейде, о музыке, но больше всего – о своем старинном друге Хулиане. Мы виделись почти каждую неделю. Микель поведал мне множество историй об учебе Хулиана в школе Святого Габриеля. Он хранил целую коллекцию фотографий и рассказов, написанных Хулианом в юности. Микель обожал Хулиана, и благодаря его рассказам я тоже постепенно стала открывать его для себя как человека, мысленно представлять себе его образ. Спустя год после нашего знакомства Микель Молинер признался, что влюблен в меня. Я не хотела ни ранить, ни обманывать его. Было невозможно обмануть Микеля. Я сказала в ответ, что очень его ценю, что он стал моим лучшим другом, но я его не люблю. Микель ответил, что знает это.

– Ты влюбилась в Хулиана, но пока сама этого не понимаешь.

В августе 1933 года Хулиан в письме сообщил мне, что почти закончил рукопись нового романа под названием «Церковный вор». У Кабестаня было несколько неподписанных контрактов на сентябрь с издательством «Галлимар». Но вот уже несколько недель он страдал от приступов подагры и в благодарность за мою преданность делу решил отправить меня во Францию, чтобы передать контракты, навестить Хулиана Каракса и забрать его новый роман. Я написала Хулиану, сообщая о своем приезде в середине сентября, и попросила порекомендовать мне какой-нибудь недорогой отель. Хулиан ответил, что я могу остановиться у него, в скромной квартире в районе Сен-Жермен, сэкономив деньги для других расходов. Накануне отъезда я заехала к Микелю, чтобы спросить, не хочет ли он передать со мной письмо Хулиану. Он долго колебался, а потом сказал, что не стоит.

Впервые я увидела Хулиана на вокзале Аустерлиц. Осень в Париже наступила внезапно, и весь перрон был окутан туманом. Он должен был меня встретить, и я стояла в ожидании на платформе, пока другие пассажиры шли к выходу. Вскоре я осталась одна и заметила человека в черном пальто, который стоял у выхода с перрона и смотрел на меня сквозь дым сигареты. Во время путешествия я часто спрашивала себя, как я узнаю Хулиана. Фотографиям, которые мне показывал Микель, было по меньшей мере тринадцать или четырнадцать лет. Я оглядела перрон. На нем не было никого, кроме этого мужчины и меня. Я заметила, что он смотрит в мою сторону с любопытством, словно, как и я, готовится кого-то встретить. Но это не мог быть он. Хулиану должно было быть тридцать два года, а этот человек выглядел намного старше. У него были седые волосы, а на лице – выражение грусти и усталости. Он показался мне слишком бледным и слишком худым, а может, это было из-за тумана или из-за того, что я была утомлена поездкой. К тому же я привыкла представлять себе Хулиана подростком. Осторожно подойдя к незнакомцу, я посмотрела ему в глаза:

– Хулиан?

Незнакомец, улыбнувшись, кивнул. У Хулиана Каракса была самая чудесная улыбка в мире. Это единственное, что осталось от него прежнего.

Хулиан занимал мансарду в одном из домов в районе Сен-Жермен. Его квартирка состояла всего из двух комнат: гостиной с маленькой кухней, выходившей на балкон, с которого виднелись башни собора Нотр-Дам, поднимающиеся сквозь городскую дымку над джунглями крыш, и спальни без окон, где стояла узкая кровать. Ванная комната была в конце коридора на первом этаже, общая с другими жильцами. Вся квартира была меньше кабинета сеньора Кабестаня. Хулиан тщательно прибрался и приготовился принять меня скромно, но достойно. Я сделала вид, что совершенно очарована квартирой, где все еще пахло хлоркой и воском, которым Хулиан натер полы, приложив больше усилий, нежели сноровки. Кровать была застелена новыми простынями. Мне показалось, что на них нарисованы драконы и замки. Это были детские простыни. Хулиан извинился, объяснив, что купил их по случаю по исключительно низкой цене, причем были отличного качества. Простыни без рисунка стоили в два раза дороже и, как он меня заверил, спать под ними было бы слишком скучно.

В гостиной стоял деревянный письменный стол, сидя за которым можно было видеть башни Нотр-Дам. На столе стоял «ундервуд», приобретенный на аванс от Кабестаня, и две стопки листов – чистых и исписанных с обеих сторон. Вместе с Хулианом в квартире жил огромный белый кот по имени Курц. Этот представитель семейства кошачьих с подозрением наблюдал за мной, сидя у ног хозяина, и вылизывал лапу, умываясь. Мебели в гостиной, кроме двух стульев и вешалки, почти не было. А все остальное были книги. Горы книг возвышались вдоль стен в два ряда, занимая пространство от пола до потолка. Пока я осматривалась, Хулиан вздохнул:

– Через две улицы отсюда есть один отель, чистый, недорогой, вполне респектабельный. Я решил на всякий случай забронировать там комнату…

Я заколебалась, но побоялась его обидеть:

– Думаю, я отлично устроюсь и здесь, если только не доставлю неудобств тебе и Курцу.

Курц и Хулиан переглянулись. Хулиан покачал головой, и кот повторил его жест. Я не сразу поняла, как они походили один на другого. Хулиан настоял на том, чтобы я заняла спальню. Он сам, по его словам, спал очень мало и мог комфортно разместиться в гостиной на раскладушке, которую ему одолжил сосед, мсье Дарсье, старый иллюзионист, предсказывавший молоденьким девушкам судьбу по линиям руки в обмен на поцелуй. Я так устала с дороги, что в первую ночь заснула как убитая. Проснувшись на рассвете, я увидела, что Хулиан куда-то вышел. Курц спал на пишущей машинке хозяина, храпя, как сторожевой пес. Я подошла к столу и увидела рукопись нового романа, за которой приехала. «Церковный вор». На первой странице, как и на всех романах Хулиана, я прочла надпись, сделанную от руки: «Посвящается П.»

Я почувствовала соблазн немедленно приступить к чтению и уже хотела было взять следующую страницу, как вдруг заметила, что Курц искоса наблюдает за мной. Так же, как накануне Хулиан, я покачала головой. Кот, в свою очередь, кивнул, и я положила листок на место. Спустя мгновение вошел Хулиан, держа в руках только что выпеченный хлеб, термос с кофе и свежий сыр. Мы позавтракали на балконе. Хулиан говорил без остановки, но старался избегать моего взгляда. В утреннем свете он казался преждевременно состарившимся ребенком. Он был свежевыбрит и надел свой единственный, как я предположила, приличный костюм кремового цвета, изрядно поношенный, но элегантный. Я слушала его рассказы о тайнах Нотр-Дам, о баркасе-призраке, плавающем по Сене по ночам в поисках душ отчаявшихся любовников, которые свели счеты с жизнью, бросившись в ледяную воду, и еще тысячу загадочных историй, которые он выдумывал на ходу, ради того чтобы не дать мне возможность о чем-нибудь его спросить. Я молча смотрела на него и согласно кивала, пытаясь разглядеть в нем человека, написавшего все эти книги, которые я столько раз перечитывала, что знала почти наизусть. Я искала в сидевшем передо мной Хулиане того мальчика, о котором так часто рассказывал мне Микель Молинер.

– Как долго ты пробудешь в Париже? – спросил он.

Мои дела с «Галлимаром» должны были занять, как я предполагала, два или три дня. Первая встреча была назначена на тот же вечер. Я сказала ему, что решила задержаться на пару дней, чтобы посмотреть город, прежде чем вернусь в Барселону.

– Париж потребует от тебя больше двух дней, – сказал Хулиан. – И ему нет никакого дела до твоих доводов или оправданий.

– У меня не будет больше времени, Хулиан. Сеньор Кабестань, конечно, щедрый хозяин, но всякой щедрости есть предел.

– Кабестань – пират, но даже он знает, что Париж невозможно посмотреть ни за два дня, ни за два месяца, ни даже за два года.

– Я не могу остаться на два года в Париже, Хулиан.

Он долго смотрел на меня, не говоря ни слова, а потом улыбнулся:

– Почему? Разве тебя кто-то ждет?

Дела с «Галлимаром» и визиты вежливости к различным издателям, с которыми у Кабестаня были договоренности, заняли, как я и предполагала, три дня. Хулиан приставил ко мне проводника и защитника, паренька по имени Эрве. Ему едва исполнилось тринадцать, но он знал город как свои пять пальцев. Эрве сопровождал меня от двери к двери, советовал, в каких кафе можно перекусить, каких улиц избегать, какие места посмотреть. Он часами ждал меня у дверей издательств, не переставая улыбаться и категорически отказываясь от чаевых. Эрве говорил на ломаном испанском, с забавной примесью итальянского и португальского:

– Синьоре Каракш мне уже очень чедро заплаттил джа мои ушлуги.

Как я поняла, Эрве был сиротой, сыном одной из девиц заведения Ирен Марсо. Жил он там же, на верхнем этаже. Хулиан научил его читать, писать и играть на пианино. По воскресеньям они вместе ходили в театр или на концерт. Эрве боготворил Хулиана и, казалось, был готов на все, что угодно, ради него, он был готов сопровождать меня на край света, если это будет необходимо. На третий день нашего знакомства он спросил меня, не невеста ли я синьоре Каракса. Я ответила, что я всего лишь знакомая, которая приехала навестить его. Эрве был сильно разочарован.

Хулиан почти никогда не спал по ночам. Он сидел за письменным столом, держа Курца на коленях, и перечитывал написанное или просто смотрел на силуэты башен собора вдалеке. Однажды ночью мне тоже не спалось из-за дождя, барабанившего по крыше. Я встала и вышла в гостиную. Мы взглянули друг на друга, ничего не говоря, и Хулиан предложил мне сигарету. Мы долго молча курили, любуясь дождем. Когда дождь перестал, я спросила его, что означает П.

– Пенелопа, – ответил он.

Я попросила рассказать мне о ней и об этих тринадцати годах, которые он провел в изгнании. Приглушенным голосом в сумерках Хулиан поведал мне, что Пенелопа была единственной женщиной, которую он любил.

Одной зимней ночью 1922 года Ирен Марсо нашла Хулиана Каракса блуждающим по улицам, неспособным вспомнить свое имя, к тому же его постоянно рвало кровью. В кармане у него было несколько монет и сложенных пополам листков, исписанных от руки. Ирен их прочла и решила, что наткнулась на известного писателя (вероятно, законченного пьяницу) и что какой-нибудь щедрый издатель непременно ее отблагодарит, когда тот придет в себя. По крайней мере так она рассказывала, но Хулиан-то знал, что она спасла ему жизнь из сострадания. Полгода он провел в комнате под крышей публичного дома мадам Марсо, восстанавливая силы. Врачи предупредили Ирен, что, если он вновь попытается отравиться, его вряд ли можно будет спасти. Печень и желудок были повреждены, и всю оставшуюся жизнь ему следовало питаться одним только молоком, сыром и мягким хлебом. Когда Хулиан смог наконец говорить, Ирен спросила его, кто он.

– Никто, – ответил Хулиан.

– Я не собираюсь даром кормить этого никто. Что ты умеешь делать?

Хулиан ответил, что умеет играть на фортепьяно.

– Покажи.

Хулиан сел в гостиной за инструмент и в присутствии заинтригованной публики, состоявшей из пятнадцати полураздетых молоденьких проституток, исполнил ноктюрн Шопена. Все громко зааплодировали, кроме Ирен, сказавшей, что это музыка для похорон, а она имеет дело с живыми людьми. Тогда Хулиан сыграл ей какой-то регтайм и пару пьесок Оффенбаха.

– Вот это другое дело.

Работа давала ему небольшие деньги, крышу над головой и горячую пищу два раза в день.

Хулиан сумел выжить в Париже только благодаря заботам и доброму сердцу Ирен Марсо, которая к тому же побуждала его писать. Она обожала романы о любви и биографии святых мучеников, которые вызывали у нее неутолимое любопытство. Ирен считала, что все дело в отравленном сердце Хулиана и что именно поэтому он мог писать только мрачные и пугающие истории. Однако несмотря на свое разочарование, мадам Марсо сумела найти издателя первых романов Хулиана и сняла ему эту мансарду, где он прятался от всего мира. Она покупала ему одежду и книги, вытаскивала его из дома на солнце и свежий воздух и заставляла сопровождать ее на воскресную мессу, а потом прогуливаться с ней по саду Тюильри. Ирен Марсо поддерживала в нем желание жить, не прося ничего взамен, кроме его дружбы и обещания, что он будет продолжать писать. Со временем она разрешила ему приглашать в мансарду кого-нибудь из своих девиц, хотя и знала, что Хулиан не воспользуется их услугами, как это делали ее постоянные клиенты. Ирен шутила, что ее девочки так же одиноки, как и Хулиан, и единственное, что им нужно, – немного ласки и тепла.

– Мой сосед мсье Дарсье считает меня самым счастливым мужчиной в мире, – говорил Хулиан.

Я спросила его, почему он не вернулся в Барселону, чтобы разыскать Пенелопу. Он надолго замолчал, а когда я попыталась разглядеть в темноте его лицо, то увидела, что он плачет. Сама не вполне понимая, что делаю, я упала на колени и прижалась к нему. Так мы и сидели, обнявшись, пока не рассвело. Я не помню, кто кого первым поцеловал, да это и не важно. Помню только, что наши губы встретились и я отдалась его ласкам, не замечая, что плачу сама, и не ведая почему. Тем утром, как и все те две недели, что я провела с Хулианом, мы любили друг друга молча, на полу его гостиной. А потом, сидя за столиком в кафе или прогуливаясь по улицам, я смотрела в его глаза и знала, что он продолжает любить Пенелопу. Помню, в те дни я научилась ненавидеть семнадцатилетнюю девочку (в моем воображении Пенелопе всегда было семнадцать), которую я никогда не знала и которая начала приходить ко мне по ночам. Я придумывала тысячу отговорок, чтобы телеграфировать Кабестаню и продлить мое пребывание в Париже. Я уже не боялась лишиться работы и той унылой обеспеченной жизни, которая ждала меня в Барселоне. Я часто спрашивала себя, неужели я приехала в Париж такой опустошенной и одинокой, что, не раздумывая, бросилась в объятия Хулиана, подобно девицам мадам Марсо, выпрашивавшим ласку как милостыню. Я знала лишь, что те две недели, проведенные с Хулианом, были единственным моментом моей жизни, когда я впервые была воистину самой собой. И именно тогда я поняла с той абсурдной ясностью, с какой иногда понимаешь некоторые необъяснимые вещи, что никогда не смогу полюбить другого мужчину так, как любила Хулиана, даже если поставлю перед собой такую цель на всю оставшуюся жизнь.

Однажды Хулиан от усталости заснул прямо в моих объятиях. Накануне вечером, когда мы проходили мимо одного ломбарда, он остановился, чтобы показать мне ручку, которая уже много лет была выставлена в витрине и, по словам продавца, когда-то принадлежала самому Виктору Гюго. У Хулиана никогда не было столько денег, чтобы позволить себе купить ее, но он каждый день приходил на нее полюбоваться. Я потихоньку оделась и спустилась в магазин. Ручка стоила целое состояние. У меня с собой не было таких денег, но продавец заверил меня, что примет чек любого испанского банка с представительством в Париже. Перед смертью моя мать успела накопить денег мне на свадебное платье. Ручка Виктора Гюго далеко отодвинула мои мечты о фате и флердоранже, и, хотя я понимала, что совершаю безумие, никогда еще я не тратила деньги с бо2льшим удовольствием. Выходя из ломбарда с заветным футляром в руках, я заметила, что за мной наблюдает какая-то дама. Она была очень элегантна, с серебристыми волосами и самыми голубыми глазами, какие я когда-либо видела. Подойдя ко мне, она представилась. Это была Ирен Марсо, покровительница Хулиана. Мой провожатый Эрве рассказал ей обо мне. Она хотела познакомиться со мной и узнать, я ли та самая женщина, которую Хулиан ждал все эти годы. Ответа от меня не потребовалось. Ирен лишь понимающе кивнула и поцеловала меня в щеку. Я смотрела, как она уходит вниз по улице, и в тот момент осознала, что Хулиан никогда не будет моим, что я потеряла его прежде, чем обрела. Когда я вернулась в мансарду со своей покупкой в сумочке, Хулиан уже проснулся и ждал меня. Не говоря ни слова, он раздел меня, и мы в последний раз предались нашей страсти. Когда он спросил, почему я плачу, я ответила, что это слезы счастья. Позже, когда он вышел, чтобы купить что-нибудь к обеду, я собрала вещи и оставила футляр с ручкой Виктора Гюго на его пишущей машинке. Потом положила рукопись романа в чемодан и ушла прежде, чем Хулиан вернулся. На лестнице я встретила мсье Дарсье, старого иллюзиониста, который предсказывал молоденьким девушкам судьбу по линиям руки в обмен на поцелуй. Он взял мою левую руку и с грустью посмотрел на меня:

– Ваше сердце отравлено, мадемуазель.

Я наклонилась, чтобы поцеловать его, как того требовал уговор, но старик мягко отстранил меня и поцеловал мне руку.

Я приехала на вокзал Аустерлиц как раз вовремя, чтобы успеть на полуденный поезд до Барселоны. Проводник, который продал мне билет, спросил, хорошо ли я себя чувствую. Я ответила, что все в порядке, и закрылась в купе. Поезд уже тронулся, когда я бросила взгляд в окно и вдалеке на платформе заметила фигуру Хулиана, на том же самом месте, где впервые его увидела. Я закрыла глаза и не открывала их до тех пор, пока поезд не набрал ход, оставляя за собой вокзал и этот заколдованный город, куда я больше никогда не смогу вернуться. Я приехала в Барселону рано утром следующего дня. В тот самый день мне исполнилось двадцать четыре года, но я уже знала, что все лучшее в моей жизни осталось позади.

2

По возвращении в Барселону я долго не решалась нанести визит Микелю Молинеру. Мне необходимо было забыть Хулиана, и я сознавала, что, если Микель меня спросит о нем, я не буду знать, что ответить. Когда мы снова встретились, я поняла, что мне не нужно ничего ему объяснять. Микель посмотрел мне в глаза и молча кивнул. Казалось, он еще больше похудел со дня моего отъезда в Париж. Его лицо покрывала болезненная бледность, но я приписала ее непомерной работе, которой он словно наказывал себя. Микель признался, что испытывает серьезные финансовые затруднения. Почти все свое наследство он растратил на благотворительные цели, и теперь адвокаты его братьев пытались лишить его виллы, ссылаясь на один из пунктов завещания старого Молинера, согласно которому Микель мог владеть виллой лишь при условии, что обладает достаточными средствами для поддержания ее в достойном виде и что он в состоянии доказать свою платежеспособность. В противном случае вилла Пуэртаферриса переходила во владение его братьев.

– Наверное, перед смертью отец почувствовал, что я собираюсь потратить его деньги, все до последнего сентимо, на то, что он так ненавидел в жизни.

Писательские и переводческие заработки Микеля не позволяли ему содержать столь дорогостоящую недвижимость.

– Деньги зарабатывать нетрудно, – сетовал он. – Трудно зарабатывать их, делая то, чему стоит посвятить жизнь.

Я подозревала, что тайком он начал пить. Иногда у него дрожали руки. Я приходила к нему каждое воскресенье и заставляла выходить на улицу, чтобы хоть на некоторое время оторвать его от письменного стола и энциклопедий. Я знала, что ему тяжело видеть меня. Он вел себя так, словно не помнил, что сделал мне предложение, а я ему отказала, но иногда я замечала в его глазах выражение страсти, желания и отчаяния. Единственная причина, по которой я подвергала его таким мучениям, была исключительно эгоистичной: только Микель знал правду о Хулиане и Пенелопе Алдайя.

За те месяцы, что я провела вдали от Хулиана, Пенелопа превратилась в призрак, пожиравший все мои сны и мысли. Я все еще помнила выражение разочарования на лице Ирен Марсо, когда она поняла, что я не та, кого Хулиан ждал все эти годы. Даже не будучи рядом с ним, Пенелопа оказалась для меня слишком сильной соперницей. В моем воображении она представлялась совершенством, лучом солнца, в тени которого терялась я сама, недостойная, слишком обыкновенная, слишком реальная. Я никогда не думала, что могу ненавидеть так сильно и, настолько не желая этого, ненавидеть женщину, с которой не была знакома, которую никогда в жизни не видела. Мне кажется, я верила, что, если мы встретимся лицом к лицу, если я пойму, что она – обычная женщина из плоти и крови, ее чары рассеются, и Хулиан вновь будет свободен. И я тоже. Мне хотелось верить, что все это лишь вопрос времени и терпения. Рано или поздно Микель мне расскажет правду. И эта правда сделает меня свободной.

Однажды, когда мы гуляли во внутреннем дворе собора, Микель снова стал оказывать мне настойчивые знаки внимания. Я взглянула на него и увидела одинокого отчаявшегося человека. Я знала, что делаю, когда привела его домой и позволила соблазнить себя. Я сознавала, что обманываю его и что он тоже это знает, но у меня никого больше не было в этом мире. Так мы стали любовниками, любовниками от отчаяния. Я видела в его глазах то, что хотела бы видеть в глазах Хулиана. Я чувствовала, что, отдаваясь ему, мщу Хулиану, Пенелопе и всему тому, чего была лишена сама. Микель, страдая от страсти и одиночества, понимал, что наша любовь – всего лишь жалкая комедия, и все равно не мог отпустить меня. Каждый день он пил все больше, и ему уже не всегда хватало сил предаваться страсти. Тогда он принимался горько шутить, что мы за рекордно короткое время превратились в типичную супружескую пару. Мы продолжали причинять друг другу боль из-за слепого раздражения и трусости. Однажды ночью, когда прошел уже почти год со дня моего возвращения из Парижа, я попросила его рассказать мне правду о Пенелопе. Микель был пьян и чуть не помешался от охватившего его бешенства. Таким я никогда его не видела. Дрожа от ярости, он стал оскорблять меня, обвинять в том, что я никогда его не любила, что я дешевая шлюха. Он в клочья порвал на мне одежду, а когда уже собрался взять меня силой, я перестала сопротивляться и откинулась назад, безропотно предлагая ему себя, молча глотая слезы. Микель упал на колени и стал умолять меня простить его. Как бы мне хотелось найти в себе силы любить его, а не Хулиана! Если бы я могла, я бы предпочла остаться рядом с ним. Но это было выше моих сил. Мы обнялись в темноте, и я попросила у него прощения за всю ту боль, которую ему причинила. Тогда он сказал, что расскажет мне о Пенелопе Алдайя, если я действительно этого хочу. И даже в этом я ошиблась.

В то воскресенье 1919 года, когда Микель Молинер приехал на вокзал, чтобы передать билет до Парижа своему другу Хулиану и проводить его, он уже знал, что Пенелопа не придет. Он знал, что за два дня до этого, когда Рикардо Алдайя вернулся в Мадрид, его супруга призналась ему, что застала Хулиана и их дочь Пенелопу в комнате ее няни Хасинты. Хорхе Алдайя сообщил Микелю обо всем, что произошло в тот день, взяв с него клятву никому никогда не рассказывать о случившемся. Хорхе сказал, что дон Рикардо, получив это известие, впал в ярость и, крича как безумный, бросился в комнату Пенелопы, которая, услышав дикие вопли отца, заперлась на ключ и рыдала от ужаса. Дон Рикардо ногой вышиб дверь и нашел Пенелопу, дрожащую, на коленях умоляющую о прощении. Тогда он отвесил дочери такую сильную пощечину, что она опрокинулась на спину. Даже Хорхе не смог повторить все те ужасные слова, которые выкрикивал дон Рикардо, вне себя от гнева. Все члены семьи и прислуга в страхе ждали внизу, не зная, что предпринять. Хорхе спрятался в своей комнате, но и туда доносились яростные крики дона Рикардо. Хасинта была уволена в тот же день. Дон Рикардо даже не потрудился поговорить с ней. Он приказал другим слугам выгнать ее из дома и пригрозил подобной участью каждому, кто осмелится поддерживать с ней отношения.

Была уже полночь, когда дон Рикардо спустился в библиотеку. Он запер Пенелопу на ключ в бывшей комнате Хасинты и категорически запретил кому-либо из родственников или слуг входить к ней. Из своей комнаты Хорхе слышал, как отец с кем-то говорил внизу. На рассвете пришел доктор. Сеньор Алдайя проводил его в спальню Пенелопы и ждал за дверью, пока врач осматривал ее. Закончив, тот кивнул, получил свой гонорар и удалился. Хорхе слышал, как отец предупредил доктора, что если тот осмелится с кем-нибудь обсуждать случившееся в их доме, он лично позаботится о том, чтобы навсегда испортить его репутацию и лишить права заниматься медициной. Даже Хорхе понимал, что это означало.

Хорхе сказал, что очень беспокоится о Пенелопе и Хулиане. Он никогда прежде не видел отца в таком гневе. Даже принимая во внимание проступок, совершенный любовниками, он никак не мог понять масштабы этой дикой ярости. Должно быть что-то еще, думал он, что-то более серьезное. Дон Рикардо распорядился, чтобы Хулиана выгнали из школы Святого Габриеля, и связался с его отцом, шляпных дел мастером, с тем чтобы сообщить ему, что его сын немедленно отправляется в армию. Микель, узнав об этом, понял, что не сможет сказать Хулиану правду. Если он расскажет ему, что дон Рикардо Алдайя держит Пенелопу под замком и что она беременна, Хулиан никогда не сядет в этот поезд до Парижа. Микель также понимал, что остаться в Барселоне было для его друга равносильно смерти. Именно поэтому он принял решение солгать ему и отправить в Париж, не рассказав о случившемся и заверив, что Пенелопа рано или поздно приедет к нему. Прощаясь с Хулианом в тот день на вокзале, он хотел верить, что не все еще потеряно.

Несколько дней спустя, когда выяснилось, что Хулиан исчез, разверзлись врата ада. У дона Рикардо Алдайя от бешенства шла пена изо рта. Он поставил на ноги все полицейское управление, чтобы отыскать и схватить беглеца. Безуспешно. Тогда он обвинил шляпника в нарушении договора и пригрозил окончательно разорить его. Ничего не понимавший шляпник, в свою очередь, обвинил супругу в организации побега их негодяя сына и пообещал навсегда выгнать ее из дома. Никому и в голову не пришло, что все это было делом рук Микеля Молинера. Никому, кроме Хорхе Алдайя, который еще через две недели явился к нему домой. Его уже не переполняли страх и беспокойство, как несколько дней назад. Теперь это был совсем другой Хорхе, повзрослевший и лишенный прежней наивности. Что бы ни скрывалось за гневом отца, Хорхе все узнал. Причину своего визита он изложил очень коротко: он знал, что Микель помог Хулиану скрыться. Хорхе объявил, что отныне они не могут оставаться друзьями, что он не желает впредь его видеть, и пригрозил убить его, если Микель расскажет кому-нибудь о случившемся в их доме две недели назад.

Еще через неделю Микель получил из Парижа письмо под вымышленным именем. Хулиан сообщал ему свой адрес и писал, что у него все в порядке, что он очень скучает, и спрашивал, как дела у Пенелопы и его матери. В конверте было и другое письмо, адресованное Пенелопе, которое Микель должен был отправить из Барселоны. Первое из тех, которые она так и не прочла. В целях предосторожности Микель выждал несколько месяцев. Он каждую неделю писал Хулиану, сообщая только то, что считал нужным, то есть почти ничего. Хулиан, в свою очередь, рассказывал ему, как сложно складывается его жизнь в Париже, что он чувствует себя совсем одиноким и отчаявшимся. Микель посылал ему деньги, книги и заверения в дружбе. В каждое свое письмо Хулиан вкладывал новые послания для Пенелопы. Микель отсылал их с разных почтовых отделений, хотя понимал, что это бесполезно. В письмах Микелю Хулиан постоянно осведомлялся о Пенелопе. Микель не мог ничего ему рассказать. Он узнал от Хасинты, что Пенелопа не выходит из дома с того дня, как отец запер ее в комнате на третьем этаже.

Однажды ночью, когда Молинер возвращался домой, дорогу ему преградил вышедший из темноты Хорхе Алдайя. «Ты что, уже пришел меня убивать?» – спросил Микель. Хорхе заявил, что пришел оказать огромную услугу ему и его другу Хулиану. Он протянул ему письмо и потребовал отправить его Хулиану, где бы он ни скрывался. «Так будет лучше для всех», – изрек он поучительным тоном. Письмо было написано рукой Пенелопы Алдайя.

Дорогой Хулиан!

Я пишу, чтобы сообщить тебе о своем предстоящем бракосочетании, и прошу тебя никогда больше не писать мне. Забудь меня и живи своей жизнью. Я не держу на тебя зла, но с моей стороны было бы нечестно не признаться, что я никогда тебя не любила и никогда не смогу полюбить. Где бы ты ни был, я желаю тебе самого лучшего.

Пенелопа.

Микель тысячу раз читал и перечитывал это письмо. Почерк был ее, но он ни на секунду не поверил, что Пенелопа могла написать такое по собственной воле. «Где бы ты ни был…» Пенелопа отлично знала, что Хулиан в Париже и ждет ее. Если она скрыла, что знает о его местонахождении, размышлял Микель, то лишь для того, чтобы спасти его. По этой же самой причине ему никак не удавалось понять, что заставило ее написать эти строки. К каким еще угрозам прибегнул дон Рикардо Алдайя, чтобы вынудить ее провести целую вечность взаперти как пленницу в собственной спальне? Пенелопа лучше, чем кто-либо, понимала, что такое письмо было как отравленный кинжал в сердце Хулиана: девятнадцатилетний мальчик, затерянный в далеком чужом городе, покинутый всеми, жил одной лишь тщетной надеждой вновь встретиться с ней. От какой опасности хотела она его уберечь, так жестоко отталкивая от себя? После долгих размышлений Микель решил не отправлять письмо, прежде чем выяснит причину, вынудившую Пенелопу написать его. Он не мог без серьезного повода своей собственной рукой вонзить этот нож в сердце своего друга.

Спустя несколько дней он узнал, что дон Рикардо, которому до смерти надоело наблюдать, как Хасинта Коронадо бродит возле дверей его дома и умоляет сообщить ей хоть что-нибудь о Пенелопе, воспользовался своими многочисленными связями и отправил няню собственной дочери в сумасшедший дом в Орте. Когда Микель Молинер захотел проведать ее, ему было категорически отказано. Хасинта Коронадо провела первые три месяца своего заключения в одиночной палате в абсолютной тишине и без света. А через эти три месяца улыбающийся молодой доктор сообщил ему, что отныне покорность пациентки гарантирована. Подталкиваемый каким-то предчувствием, Микель решил посетить пансион, где Хасинта жила после того, как ее выгнали из дома Алдайя. Спросив, кто он, хозяйка пансиона вспомнила, что Хасинта оставила для него письмо, а также задолжала за три недели. Заплатив долг, в существовании которого он сильно сомневался, Микель принялся за письмо. Хасинта писала, что одна из служанок Алдайя, Лаура, была уволена, когда выяснилось, что она тайно отправила Хулиану письмо от Пенелопы. Микель сообразил, что единственный адрес, по которому Пенелопа могла отправить записку из своего заточения, был дом родителей Хулиана в Сан-Антонио. Пенелопа надеялась, что они, в свою очередь, смогут переслать это письмо своему сыну в Париж.

Тогда Микель решил навестить Софи Каракс, чтобы забрать послание и переправить его Хулиану. Но когда он прибыл в дом семьи Фортунь, его ожидал неприятный сюрприз: Софи Каракс там больше не проживала. По слухам, ходившим в доме, она ушла от мужа буквально накануне его визита. Тогда Микель попытался поговорить со шляпником, который вот уже несколько дней сидел, закрывшись, в своей мастерской, растерзанный яростью и унижением. Микель намекнул, что приехал за неким письмом, которое пришло на имя сына сеньора Фортуня несколько дней назад.

– У меня нет сына, – был единственный ответ.

Микель Молинер уехал, так и не узнав, что письмо осталось у консьержки и что спустя много лет ты, Даниель, найдешь его и прочтешь те слова, на этот раз искренние, которые Пенелопа хотела сказать Хулиану, но которые ему так и не довелось прочесть.

Когда Микель выходил из шляпной мастерской Фортуня, к нему подошла Висентета, соседка из квартиры напротив, и спросила, не разыскивает ли он, случайно, Софи. Микель кивнул:

– Я друг Хулиана.

Висентета сообщила, что Софи живет в дешевом пансионе на улочке прямо за зданием почтамта, ожидая отправления корабля, на котором собирается уехать в Америку. Микель направился по указанному адресу. Ему пришлось подняться по узкой убогой лестнице, темной и душной, прежде чем он обнаружил Софи Каракс на вершине этой пыльной спирали с шатающимися ступеньками. Она жила в темной сырой комнате на четвертом этаже. Мать Хулиана сидела напротив окна. На кровати стояли два запечатанных чемодана, в которых словно были погребены двадцать два года ее жизни в Барселоне.

Когда Софи прочла письмо Пенелопы, которое принес Микелю Хорхе Алдайя, она разразилась слезами бессильной ярости.

– Она все знает, – бормотала она. – Бедняжка, она знает…

– Что знает? – спросил Микель.

– Это я во всем виновата, – сказала Софи. – Только я.

Микель, не понимая, сжал ее руки в своих. Софи не осмеливалась встретиться с ним взглядом.

– Пенелопа и Хулиан – брат и сестра, – прошептала она.

3

Задолго до того как превратилась в рабыню Антони Фортуня, Софи Каракс зарабатывала на жизнь своим талантом. Ей едва исполнилось девятнадцать, когда она приехала в Барселону в поисках обещанной работы. Но так ее и не получила. Перед смертью отец Софи постарался раздобыть для дочери рекомендации, чтобы она смогла получить место в доме семейства Бенаренс, богатых торговцев из Эльзаса, отныне проживавших в Барселоне.

– Когда я умру, – настаивал он, – обратись к ним, и они примут тебя как родную.

Софи действительно приняли в этом доме радушно – даже слишком радушно. Господин Бенаренс, пользуясь положением хозяина дома, тут же дал понять, что не прочь заключить ее в горячие мужские объятия. Мадам Бенаренс, жалея бедняжку и сокрушаясь о ее незавидной доле, вручила Софи сто песет и выставила на улицу.

– У тебя вся жизнь впереди, – сказала она, – а у меня – только этот жалкий развратник.

В музыкальной школе на улице Дипутасьон ее согласились принять на место частной преподавательницы фортепьяно и сольфеджио. В то время считалось хорошим тоном обучать девочек из богатых семей музыке, так как в салонах и гостиных полонез звучал гораздо благопристойнее, чем вольнодумные речи и семейное чтение сомнительных книг. Так для Софи Каракс стали привычной рутиной ежедневные визиты в огромные, обставленные как дворцы дома, где накрахмаленные горничные молча провожали училку в музыкальные салоны, в которых ее уже дожидались злобные отпрыски нуворишей, чтобы вдоволь поиздеваться над акцентом и робостью прислуги, обученной нотам и умеющей тарабанить на фортепьянах. Со временем Софи научилась сосредотачиваться лишь на тех немногих из учеников, кто в своем развитии превзошел всех прочих надушенных зверенышей, тех, о ком она научилась вообще не думать.

Именно тогда Софи познакомилась с молодым шляпных дел мастером (из профессиональной гордости он просил называть себя именно так) по имени Антони Фортунь, который решил завоевать ее любой ценой. Антони Фортунь, к которому Софи не испытывала ничего, кроме сердечной дружбы, не замедлил сделать ей предложение. Однако Софи ему отказала и продолжала отвечать отказом в месяц по дюжине раз. Всякий вечер, прощаясь с ним, Софи надеялась больше никогда не увидеть Фортуня, так как не хотела ранить его чувства. Но шляпник не обращал никакого внимания на ее отказы и продолжал атаки, приглашая то на танцы, то на прогулку, то на полдник с горячим шоколадом и бисквитами в кафе на улице Кануда. Софи была в Барселоне совсем одна, и отказаться от настойчивого и не лишенного приятных черт обожателя было совсем не просто. Довольно было взглянуть на Антони, чтобы понять, что она никогда не сможет полюбить его, по крайней мере так, как мечтала полюбить когда-нибудь. Но ей трудно было отказаться от возможности смотреть в очарованные глаза шляпника, ибо только в них она видела ту Софи, какой всегда хотела стать.

Так, то ли от тоски, то ли из слабости, Софи продолжала принимать ухаживания Фортуня, веря, что однажды он встретит девушку по себе и будет вознагражден за свою настойчивость. Пока же ей достаточно было чувствовать себя желанной и любимой, чтобы хотя бы ненадолго забыть одиночество и тоску по всему тому, что осталось в прошлом. С Антони они виделись каждое воскресенье после мессы. Всю неделю Софи целиком посвящала урокам музыки. Ее любимой ученицей была талантливая девочка по имени Ана Вальс, дочь процветающего производителя станков для текстильного производства, который сколотил состояние из ничего, в результате огромных усилий и жертв, по большей части чужих. Ана не скрывала своего желания стать известным композитором и исполняла для Софи небольшие пьесы собственного сочинения, в сущности, неплохие, но уж больно напоминавшие мелодии Грига и Шумана. Господин Вальс, искренне считавший, что женщины не способны ни на что другое, кроме штопанья чулок и вязания накидок, очень благосклонно, однако, взирал на то, как его дочь осваивает искусство игры на фортепьяно. Он намеревался выдать ее за какого-нибудь богатого наследника с известной фамилией и знал, что в изысканном обществе экстравагантные увлечения девиц на выданье – пикантная приправа к покладистому характеру и счастливой плодовитости, свойственной цветущей молодости.

Именно в доме семьи Вальс Софи познакомилась с одним из самых известных благодетелей и финансовых покровителей сеньора Вальса доном Рикардо Алдайя, наследником империи Алдайя, восходящей звездой финансового мира Каталонии конца века. Незадолго до этого Рикардо Алдайя женился на одной богатой наследнице, обладавшей ослепительной красотой и труднопроизносимым именем – качествами, которые приписывали ей злые языки, поскольку молодожен в упор не видел своей избранницы, а имени ее никогда не произносил. Это был брак между династиями и банками, а не романтическое ребячество, как говорил сеньор Вальс, который отлично понимал, что постель и свидетельство о браке – отнюдь не одно и то же.

Софи было достаточно обменяться с доном Риккардо взглядом, чтобы почувствовать, что она пропала навсегда. У Рикардо Алдайя был пронзительный и ненасытный взгляд волка, умевшего прокладывать себе дорогу и знавшего, в какой момент следует пускать в ход клыки. Алдайя медленно поцеловал ей руку, лаская кожу губами. Насколько шляпник был воплощением любезности и восторга, настолько дон Рикардо был сама жестокость и сила. Его плотоядная улыбка ясно говорила о том, что он способен читать ее мысли и желания и что они не вызывают у него ничего, кроме насмешки. В тот же миг Софи почувствовала легкое высокомерие, какое обычно пробуждают в нас вещи, которыми мы, сами того не сознавая, более всего хотим обладать. Она сказала себе, что не желает его видеть и что откажется от уроков с любимой ученицей, если это позволит ей избежать новых встреч с Рикардо Алдайя. Еще ни разу в жизни ничто так не пугало ее: она впервые увидела перед собой настоящего зверя, одетого в дорогой костюм, и поняла, что должна чувствовать жертва, заметившая охотника. Все эти мысли пронеслись в ее голове буквально за несколько секунд, пока она силилась выдумать хоть какие-то, пусть даже совершенно нелепые причины, по которым больше не сможет приходить в этот дом – стоя перед оторопевшим сеньором Вальсом, хохочущим Алдайя и с грустью смотревшей на нее малышкой Аной, которая разбиралась в людях лучше, чем в музыке, и видела, что потеряла свою учительницу навсегда.

Неделю спустя в дверях музыкальной школы на улице Дипутасьон Софи столкнулась с доном Рикардо, который поджидал ее, просматривая газету и то и дело затягиваясь сигаретой. Они взглянули друг на друга, и сеньор Алдайя, не тратя времени на разговоры, взял ее под руку и повел к какому-то дому в двух кварталах от школы. Это был новый, только что построенный дом, еще не сданный жильцам. Они поднялись на второй этаж. Дон Рикардо открыл перед ней дверь, и Софи углубилась в лабиринт коридоров и галерей, голых стен и невидимых потолков. Там не было ни мебели, ни картин, ни люстр, ни какого-либо другого предмета, указывающего на то, что в доме живут люди. Алдайя запер дверь, и они посмотрели друг другу в глаза.

– Я не переставал вспоминать о тебе всю эту неделю. Скажи, что ты ни разу не думала обо мне, и я отпущу тебя, и мы больше никогда не увидимся, – начал дон Рикардо.

Софи лишь отрицательно покачала головой.

Их тайные встречи продолжались девяносто шесть дней. Они виделись по вторникам и четвергам в три часа дня, каждый раз в этом пустом доме на углу Дипутасьон и Рамбла-де-Каталунья. Свидания никогда не длились больше часа. Потом Алдайя уходил, а Софи оставалась на полу, в углу спальни, плача и вздрагивая от боли и отвращения. Потом наступало воскресенье, и она отчаянно пыталась отыскать в глазах Антони, полных обожания и неведения, следы той прежней Софи, которая должна была вскоре сгинуть навсегда. Шляпник не замечал синяков на ее коже, он не мог видеть следов порезов и ожогов, покрывавших ее тело. Он не замечал отчаяния в ее улыбке, в ее покорности. Антони не замечал ничего. Быть может, именно поэтому Софи согласилась принять его предложение. Уже тогда она чувствовала, что носит под сердцем дитя Алдайя, но смертельно боялась ему в этом признаться, почти так же, как боялась его потерять. Дон Рикардо в конце концов сам заметил то, о чем Софи не решалась рассказать. Он дал ей пятьсот песет, адрес на улице Платерия и потребовал немедленно избавиться от ребенка. Когда Софи отказалась, он стал бить ее по лицу и бил до тех пор, пока у нее не пошла кровь из ушей, а потом пригрозил подослать к ней убийц, если Софи отважится рассказать кому-нибудь об их встречах или будет утверждать, что это ребенок Алдайя. Когда Софи сказала шляпнику, что на нее напали какие-то мошенники на площади Пино, он, как всегда, ей поверил. Когда она сказала, что хочет стать его женой, Фортунь снова ей поверил. В день свадьбы кто-то прислал в церковь по ошибке огромный похоронный венок. Все нервно смеялись над рассеянностью цветочника. Все, кроме Софи, которая ясно понимала, что дон Рикардо Алдайя продолжает вспоминать о ней даже в день ее свадьбы.

4

Софи Каракс никогда не думала, что спустя много лет снова встретит Рикардо, уже зрелого мужчину, главу семейной империи и отца двоих детей, а уж тем более что он вернется, чтобы увидеть своего сына, от которого когда-то хотел избавиться за пятьсот песет.

– Наверное, я старею, – объяснил дон Рикардо, – но отчего-то мне захотелось познакомиться с этим мальчиком и предоставить ему все возможности, каких заслуживает тот, в чьих жилах течет моя кровь. Я не вспоминал о его существовании все эти годы, но теперь, как ни странно, не могу думать ни о чем другом.

Рикардо Алдайя не узнавал себя в своем первенце Хорхе. Мальчик был слабым, скрытным и совсем не обладал силой духа, столь свойственной его отцу. У него не было ничего от настоящих Алдайя, кроме разве что имени. Однажды дон Рикардо, проснувшись в постели своей служанки, как-то вдруг почувствовал, что тело его состарилось, что Бог лишил его силы и грации. В панике, голый, он бросился к зеркалу и, взглянув на себя, понял, что оно его обманывает. Тот, в зеркале, был не он.

Тогда дон Рикардо решил вновь вернуть себе свой утраченный образ. Все это время он знал о сыне шляпника. Не забыл он и Софи. Дон Рикардо Алдайя никогда ни о чем не забывал. И теперь, когда выдался подходящий момент, он решил познакомиться с сыном. Впервые за эти годы сеньор Алдайя столкнулся с тем, кто его не боялся, кто осмеливался бросить ему вызов и даже насмехаться над ним. Дон Рикардо увидел в этом мальчике мужество и скрытое честолюбие, которые не видны глупцам, но которые пожирают тебя изнутри, заставляя действовать. Бог словно возвращал ему его молодость. Софи, всего лишь тень той девушки, которую он знал когда-то, была не в силах помешать их встречам с Хулианом. А шляпник был не более чем злобной и хитрой деревенщиной, жалким шутом, чье согласие легко можно было купить. Алдайя решил вырвать Хулиана из этого душного мира нищеты и посредственности и распахнуть перед ним двери своего финансового рая. Сын дона Рикардо должен учиться в школе Святого Габриеля, наслаждаться всеми привилегиями своего класса и идти дорогой, выбранной для него его отцом. Сеньор Алдайя всегда мечтал о достойном наследнике своей империи. Хорхе, этот изнеженный неудачник, так и будет влачить жалкое существование в тени отца. Пенелопа, красавица Пенелопа, всего лишь женщина, а потому – казна, не казначей. Но Хулиан, у которого была душа поэта, а потому и убийцы, оказался воплощением всех необходимых для преемника Алдайя качеств. Остальное было вопросом времени. Дон Рикардо рассчитал, что за десять лет вылепит из этого мальчика самого себя. За все то время, что Хулиан жил в доме Алдайя как равный (скорее даже как избранный), дону Рикардо ни разу не приходило в голову, что его сыну ничего от него не нужно, кроме Пенелопы. Он ни на мгновение не мог представить, что Хулиан его глубоко презирал и что вся эта комедия была лишь предлогом быть рядом с его дочерью. Быть рядом, чтобы полностью и безоговорочно обладать ею. В этом отец и сын были очень похожи.

Когда супруга призналась, что застала Хулиана и Пенелопу обнаженными при вполне очевидных обстоятельствах, мир, в котором жил сеньор Алдайя, в единый миг обратился в геенну огненную. Ужас, боль от предательства, неописуемое бешенство человека, которого оскорбили в самых святых для него чувствах, обставили в им самим затеянной игре, унижение и чудовищное вероломство со стороны того, кого дон Рикардо обожал как самого себя, – все эти чувства так неистово обрушились на сеньора Алдайя, что он почти обезумел от отчаяния. Никто не был в состоянии постичь масштабы его трагедии. Когда врач, осмотревший Пенелопу, подтвердил, что девушка обесчещена и, вероятнее всего, беременна, душа дона Рикардо Алдайя погрузилась в густую пучину слепой ненависти. Он видел в Хулиане самого себя, глубоко вонзившего кинжал предательства в свое же собственное сердце. Тот день, когда дон Рикардо приказал запереть Пенелопу в спальне третьего этажа, стал началом его конца. Отныне, что бы он ни делал, все напоминало лишь предсмертные хрипы и конвульсии самоубийцы.

Заручившись поддержкой шляпника, которого прежде до такой степени презирал, Алдайя предпринял все возможное, чтобы удалить Хулиана со сцены и отправить его в армию, где последнего ожидала скорая смерть от несчастного случая, о чем он уже успел заблаговременно распорядиться. Он запретил врачам, слугам и любым членам семьи, кроме своей жены, приближаться к комнате, в которой была заперта Пенелопа и откуда уже доносился запах болезни и смерти. Уже тогда компаньоны дона Рикардо негласно отказали ему в поддержке и начали действовать за его спиной, чтобы прибрать к рукам власть, используя его собственные деньги и полномочия, которыми сам Алдайя их наделил. Могущественная империя дона Рикардо Алдайя стала постепенно разваливаться, подтачиваемая закулисными интригами и тайными заговорами в кулуарах Мадрида и банках Женевы. Как и предполагал сеньор Алдайя, Хулиану удалось бежать. Но, даже желая ему смерти, он вместе с тем в глубине души безмерно гордился своим сыном. Хулиан поступил так, как на его месте поступил бы сам дон Рикардо. И теперь кто-то другой должен был за него поплатиться.

26 сентября 1919 года Пенелопа Алдайя родила мальчика, который появился на свет мертвым. Если бы доктор имел возможность своевременно осмотреть ее, он бы понял, что ребенку уже несколько дней угрожает опасность и Пенелопе нужно срочно сделать кесарево сечение. Если бы доктор присутствовал при родах, он бы, вероятно, сумел остановить кровотечение, унесшее жизнь Пенелопы, которая, умирая, страшно кричала и царапала запертую дверь, за которой молча плакал ее отец, а мать, бывшая рядом с ним, смотрела на него, дрожа от ужаса. Если бы доктор был там, он бы обвинил дона Рикардо Алдайя в убийстве, ибо невозможно описать словами то ужасающее зрелище, какое представляла собой темная, залитая кровью камера Пенелопы. Но доктора так и не позвали. Когда наконец открыли ту страшную комнату и обнаружили мертвую Пенелопу, лежавшую в луже собственной крови и обнимавшую пурпурное и блестящее тельце умершего прежде ее ребенка, никто не проронил ни слова. Обоих погребли в подвальном склепе, без священника и свидетелей. Простыни и одежду сожгли, а дверь в подвал заложили кирпичами.

Когда Хорхе Алдайя, пьяный от стыда и угрызений совести, рассказал о случившемся Микелю Молинеру, тот решил отправить Хулиану то самое письмо Пенелопы, в котором она говорила, что больше не любит его, и просила забыть о ней навсегда, сообщая о вымышленном замужестве. Микель предпочел, чтобы Хулиан поверил этой лжи и начал новую жизнь, считая себя преданным, чем открыть ему правду. Через два года, когда умерла сеньора Алдайя, в городе стали поговаривать о проклятии дома Алдайя, но только Хорхе знал, что мать испепелил сжигавший ее изнутри огонь воспоминаний об отчаянных криках дочери и ударах в запертую наглухо дверь. Несчастья обрушивались на семью дона Рикардо одно за другим, состояние Алдайя рушилось, как песочные замки под приливной волной неистовой алчности, жажды реванша и неотвратимой поступи истории. Секретари и казначеи сеньора Алдайя спланировали его побег в Аргентину, чтобы основать новое, более скромное предприятие. Важно было оказаться как можно дальше от всего этого. Как можно дальше от призраков, бродивших по коридорам и галереям проклятого дома Алдайя.

В 1926 году, на рассвете, в строжайшей тайне, они отправились под вымышленными именами на борту корабля, который через Атлантику должен был доставить их в порт Ла-Плата. Хорхе и дон Рикардо делили на двоих одну каюту. Старый Алдайя, от которого несло болезнью и смертью, едва держался на ногах. Доктора, которым он запретил навещать Пенелопу, слишком боялись дона Рикардо, чтобы открыть ему правду о состоянии его собственного здоровья. Но он знал, что смерть села вместе с ним на тот корабль и что прежде молодое и сильное тело, об утрате которого Господь уведомил его в то утро, когда Алдайя решил найти своего сына, постепенно превращалось в прах. Во время этого бесконечного путешествия, сидя на верхней палубе и дрожа от холода под одеялом, дон Рикардо смотрел в бескрайнюю пустоту океана, понимая, что больше никогда не увидит землю. Порой, сидя на корме, он замечал стаю акул, которая увязалась за кораблем после захода в порт Тенерифе и с тех пор неотрывно следовала за ним. Сеньор Алдайя слышал от одного из офицеров, что такая зловещая свита – обычное явление в трансатлантических круизах. Акулы питались мусором с корабля. Но дон Рикардо Алдайя ему не поверил. Он был убежден, что это демоны гонятся за ним. «Это меня вы поджидаете», – думал он и вспоминал о карающей деснице Господней. Именно тогда Алдайя заставил своего сына, которого так презирал, но который был единственным, к чьей помощи он мог теперь прибегнуть, поклясться, что тот исполнит последнюю волю отца:

– Поклянись, что найдешь Хулиана Каракса и убьешь его.

За два дня до прибытия в Буэнос-Айрес Хорхе проснулся очень рано и увидел, что кровать отца пуста. Он вышел на пустынную палубу, всю в тумане и брызгах соленой воды. На корме лежал брошенный, еще теплый, халат. Пенистый след корабля терялся в алой дымке, а океан при всем своем спокойном великолепии, казалось, истекал кровью. Хорхе Алдайя вдруг заметил, что стая акул больше не следует за кораблем. Только вдали, рассекая блестящую водную гладь, кружил в бешеной пляске хоровод острых спинных плавников. Весь остаток пути никому из пассажиров акулы на глаза больше не попадались. Когда Хорхе Алдайя сошел с корабля в Буэнос-Айресе и таможенник спросил его, один ли сеньор путешествует, тот лишь молча кивнул. Он и впрямь уже давно путешествовал в полном одиночестве.

5

Через десять лет Хорхе Алдайя, вернее, то, что от него осталось, вернулся в Барселону. Несчастья, которые начали подтачивать семью Алдайя в Старом Свете, не оставили его и в Аргентине. Там Хорхе был вынужден в одиночку справляться и с окружающим миром, и с тяжелым наследием Рикардо Алдайя. Однако для подобной борьбы ему недоставало самообладания и железной хватки его отца. Он приехал в Аргентину с опустошенным сердцем, терзаемый угрызениями совести. Америка, говорил он потом, и звучало это то ли как извинение, то ли как эпитафия, – это мираж, земля хищников и падальщиков, а он, Алдайя, был воспитан в атмосфере чопорного снобизма и нелепого жеманства умирающей старухи Европы, которая еще продолжала влачить свое жалкое существование лишь в силу привычки. За несколько лет он потерял все, начиная с репутации и заканчивая золотыми часами – подарком отца на первое причастие, – которые он продал, чтобы купить обратный билет. Тот Хорхе Алдайя, который вернулся в Испанию, был нищим. У него не осталось ничего, кроме горечи поражения, воспоминаний, приводивших его в ярость, и безумной ненависти к тому, кого он считал виновным в своем крахе: Хулиану Караксу.

Душу Хорхе все еще жгло обещание, данное им дону Рикардо. Едва вернувшись в Барселону, он попытался выйти на след Хулиана, чтобы убедиться в том, что Каракс, как и сам Алдайя, бесследно исчез из этого города, который так сильно изменился за прошедшие десять лет. Именно тогда Хорхе повстречался один персонаж, знакомый ему со времен юности. Это произошло по тому случайному стечению обстоятельств, которые порой так щедро и так расчетливо рассыпает перед нами судьба. Сделав неплохую карьеру в исправительных колониях и государственных тюрьмах, Франсиско Хавьер Фумеро решил пойти в армию, где благополучно дослужился до чина лейтенанта. Многие прочили ему будущее генерала, но некий тихий скандал, причины и подробности которого остались покрыты мраком неизвестности, раз и навсегда покончил с его карьерой военного. Уже тогда репутация у Фумеро была куда серьезнее, чем все его звания и заслуги. О нем много говорили, но еще больше его боялись. Франсиско Хавьер Фумеро, когда-то робкий и нервный мальчик, вечно собиравший сухую листву во дворе школы Святого Габриеля, стал убийцей. Ходили слухи, будто за деньги он убивал известных людей, ликвидировал видных политиков по поручению разных темных организаций, его вообще называли воплощенной смертью.

В полумраке кафе «Новедадес» он и Алдайя сразу узнали друг друга. Хорхе был очень болен, его снедала странная лихорадка, причиной которой он считал москитов южноамериканской сельвы. «Там даже комары те еще сукины дети», – жаловался он. Фумеро слушал его как зачарованный, в то же время не в силах отделаться от чувства отвращения. Он восхищался насекомыми вообще и москитами в частности, преклоняясь перед их дисциплиной, жизнестойкостью и организацией. У насекомых отсутствовали лень и непочтительность, они не занимались содомией, и их видам была неведома деградация. В особенности Фумеро почитал пауков – за редкое искусство ткать паутину. Эти твари с безграничным терпением сидели в своей западне, поджидая жертву, которая, рано или поздно, по глупости или невнимательности, гибла, попадая в расставленные сети. Фумеро был глубоко убежден, что человеческому обществу не помешало бы многое перенять у насекомых. Алдайя в его глазах представлял собой типичный пример моральной и физической деградации. Он очень постарел и опустился, выглядел неопрятно, и тело у него стало дряблым. Фумеро ненавидел мужчин, не следивших за своей физической формой. Они вызывали у него тошноту.

– Хавьер, мне очень плохо, – умоляющим тоном начал Алдайя. – Не мог бы ты мне помочь?

Заинтригованный, Фумеро решил на несколько дней пригласить Хорхе Алдайя к себе домой. Фумеро жил в мрачной квартире на улице Кадена в районе Раваль, в окружении многочисленных склянок с насекомыми и валявшейся подле них полудюжины книг. Он питал отвращение к книгам столь же сильное, сколь сильным был его интерес к насекомым, но эти книги были не обычными изданиями: то были романы Хулиана Каракса, выпущенные издательским домом Кабестаня. Фумеро заплатил двум проституткам, жившим в квартире напротив – матери и дочери, которые позволяли колоть себя иголками и прижигать сигарами, особенно в конце месяца, когда клиентура заметно убывала, – чтобы те присматривали за Алдайя, пока сам Фумеро будет на работе. Ведь он не был заинтересован в смерти Хорхе Алдайя. По крайней мере сейчас.

Франсиско Хавьер Фумеро поступил на службу в криминальный отдел полиции, где, разумеется, нашлось место для профессионала, привыкшего к неблагодарной и не совсем чистой работе, которую необходимо было выполнять в условиях строгой секретности, дабы респектабельные граждане продолжали спокойно существовать в мире своих иллюзий. Так обычно говорил лейтенант Дуран, который любил поразглагольствовать и под начало которого Фумеро был принят на службу в полицию.

– Быть полицейским – это не работа, это призвание, – заявлял Дуран. – Старушке Испании сегодня нужны мужики, которые способны не только шары в карманах катать.

К несчастью, лейтенант Дуран вскоре погиб при странных обстоятельствах во время одной облавы в Барселоне.

В неразберихе, вызванной стычкой с анархистами, Дуран выпал из слухового окна пятого этажа. Его расплющенные о мостовую внутренности напоминали распустившуюся гвоздику. Все сошлись во мнении, что Испания потеряла великого человека, героя, который смело смотрел в будущее, мыслителя, который не боялся действовать. Фумеро с воодушевлением занял его пост, думая про себя, что поступил совершенно правильно, когда вытолкнул лейтенанта Дурана из окна, ведь тот уже был слишком стар для подобной работы. Старики, а также паралитики, цыгане и гомосексуалисты независимо от их физической формы вызывали у Фумеро совершенное отвращение. Бог иногда ошибается. Поэтому, был уверен Франсиско Хавьер Фумеро, долг каждого порядочного человека состоит в том, чтобы исправлять эти маленькие оплошности Господни во имя того, чтобы мир пребывал в презентабельном виде.

Спустя несколько недель после встречи в кафе «Новедадес» Хорхе Алдайя почувствовал себя лучше и разоткровенничался с Фумеро. Он попросил у него прощения за то, что так плохо относился к нему в детстве, и со слезами на глазах поведал ему свою историю, не опустив ни единой подробности. Фумеро молча слушал его, кивая, и, казалось, думал о чем-то своем. На самом деле он спрашивал себя, должен ли он убить Алдайя прямо сейчас или стоит подождать еще немного, ведь Хорхе был так слаб, что удар ножом едва ли вызвал бы даже слабую агонию в этом зловонном и бледном от недомогания теле. В конце концов Фумеро решил на время отложить вивисекцию. Его очень заинтересовала эта история не только из-за участия в ней Хулиана Каракса – Пенелопа Алдайя была его первой и единственной в жизни любовью, и он готов был мстить за свое поруганное чувство хоть всему свету.

Исходя из той скудной информации, которую ему удалось раздобыть в издательстве Кабестаня, Фумеро понял, что Хулиан живет в Париже. Но Париж слишком велик, а в издательстве, судя по всему, никто не знал точного адреса Каракса. Никто, кроме женщины по фамилии Монфорт, которая отказывалась Фумеро его сообщить. Несколько раз тот тайком шел за ней от самого издательства или ехал в трамвае, оставаясь незамеченным и чуть ли не дыша ей в затылок. Женщины никогда не обращали внимания на Франсиско Хавьера Фумеро, а если порой какая-нибудь из них и задерживалась на нем взглядом, то тут же отводила глаза, словно не желая его замечать. Однажды ночью, проследив за Монфорт до самого подъезда ее дома на площади Пино, Фумеро вернулся домой и там, ожесточенно мастурбируя, представлял, как медленно и методично вонзает нож в тело этой женщины, смотря ей в глаза, погружая острое лезвие каждый раз не более чем на два-три сантиметра. Вот тогда бы она скорее всего соизволила дать ему адрес Каракса и обошлась бы с сеньором Фумеро с тем почтением, с каким надлежит относиться к офицеру полиции.

Хулиан Каракс был единственным из тех, кого Фумеро намеревался убить, не зная, когда осуществит задуманное. И теперь, вновь услышав это имя, Фумеро улыбнулся той самой улыбкой, которая так пугала его соседок проституток – зловеще, не моргая, медленно проведя языком по верхней губе. Перед его глазами все еще стояла картина из прошлого: Хулиан Каракс в огромном доме на бульваре Тибидабо, целующий Пенелопу. Его Пенелопу. Его любовь к Пенелопе Алдайя была настоящей, чистой, думал Фумеро, такой, как показывают в кино. Фумеро был страстным поклонником кино и ходил туда не реже двух раз в неделю. Именно на одном из сеансов он понял, что Пенелопа – любовь всей его жизни. Всех остальных своих женщин, в особенности мать, Фумеро считал шлюхами. Дослушав рассказ Хорхе о его злоключениях, он решил, что не будет о него мараться. Фумеро был даже рад, что жизнь вновь свела их. Однажды у него было видение, совсем как в тех фильмах, которые он обожал: в том видении Хорхе Алдайя оказался тем человеком, который сдал ему всех остальных. Он знал: рано или поздно все эти гордецы и гордячки запутаются в паутине инспектора Фумеро.

6

Зимой 1934 года братьям Молинер удалось наконец довести до конца судебную тяжбу с Микелем и выставить его с виллы Пуэртаферриса, которая и по сей день пустует, постепенно превращаясь в руины. Их единственной целью было выбросить Микеля на улицу, лишив даже того немногого, что у него еще оставалось: его книг, свободы и добровольного уединения; всего того, что раздражало братьев и пробуждало в них утробную ненависть. Микель не хотел мне ничего рассказывать, тем более просить о помощи. Я поняла, что он стал почти нищим, только когда пришла навестить его на виллу и столкнулась там с головорезами, нанятыми братьями, которые описывали имущество и уничтожали все, что когда-то принадлежало Микелю. Он сам вот уже несколько дней ночевал в пансионе на улице Кануда. Пансион представлял собой мрачную и сырую развалину, цветом и запахом напоминавшую склеп. Когда я увидела комнату Микеля, похожую на гроб, без окон и с тюремными нарами вместо кровати, я взяла его за руку и привела к себе. Микель беспрерывно кашлял и выглядел истощенным. Он объяснял свое состояние недолеченной простудой – «привилегией всех старых дев, которая от скуки уже собиралась пройти сама». Но спустя две недели ему стало хуже.

Так как Микель одевался все время в черное, я не сразу заметила пятна крови на рукавах его пиджака. Я встревожилась и пригласила доктора. Тот после осмотра с удивлением спросил, почему я так долго к нему не обращалась. У Микеля был туберкулез. В его изможденном и подточенном смертельной болезнью теле жизнь едва теплилась, поддерживаемая только воспоминаниями и угрызениями совести. Микель Молинер был моим единственным другом, самым добрым и хрупким человеком, которого я когда-либо знала. Мы зарегистрировали наш брак в муниципальном суде одним февральским утром. Вместо свадебного путешествия мы поднялись на фуникулере Тибидабо и, гуляя по террасам парка, долго любовались Барселоной, которая с высоты казалась туманной миниатюрой. Мы никому не сказали об этом – ни Кабестаню, ни моему отцу, ни семье Микеля, которая считала его мертвым. Я только написала письмо Хулиану, но так и не отправила его. Наш брак был тайной для всех. Спустя несколько месяцев после свадьбы в дверь нашего дома постучал человек, назвавшийся Хорхе Алдайя. Он был изможден недугом, и, несмотря на холод, пробиравший даже камни, лицо его покрывали капли пота. Со дня их последней с Микелем встречи прошло более десяти лет. Алдайя горько улыбнулся и произнес: «Мы все прокляты, Микель. Ты, Хулиан, Фумеро и я – все прокляты». Он объяснил свой приезд желанием помириться со старым другом и, сославшись на то, что имеет важное послание для Хулиана от его покойного отца дона Рикардо, попросил дать ему адрес Каракса. Микель ответил, что не имеет ни малейшего представления о местонахождении Хулиана.

– Я уже много лет как потерял с ним связь. Единственное, что я знаю, это что в последнее время Каракс жил в Италии.

Алдайя был готов к такому ответу:

– Ты меня разочаровываешь, Микель. Я-то думал, что время и несчастья заставили тебя стать мудрее.

– Есть разочарования, делающие честь тому, кто является их источником.

Алдайя, худой, изнуренный, едва державшийся на ногах, только рассмеялся в ответ.

– Фумеро просил передать вам свои искренние поздравления по поводу вашего бракосочетания, – сказал он, уходя.

Услышав это, я почувствовала, как ледяная рука сжала мне сердце. Микель ничего ему не ответил, но ночью, когда мы оба, обнимая друг друга, безуспешно пытались заснуть, я поняла, что Алдайя попал в самую точку. Мы все были прокляты.

Прошло несколько месяцев, но у нас не было новостей ни от Хулиана, ни от Хорхе Алдайя. Микель продолжал подрабатывать в нескольких газетах Барселоны и Парижа. Он не вставал из-за пишущей машинки, капля по капле создавая то, что он называл легким чтивом для чтения в трамвае. Я все еще работала в издательстве Кабестаня. Наверное, потому, что это была единственная для меня возможность почувствовать себя ближе к Хулиану. Он прислал мне короткое письмо, в котором говорилось, что он работает над новым романом под названием «Тень ветра» и планирует закончить его через несколько месяцев. В письме не было ни единого намека на то, что мы пережили с ним в Париже. От него веяло холодом и отчужденностью. Но все попытки возненавидеть Хулиана оказались напрасными. Я уже начинала верить, что не просто любила этого человека, а была больна им.

Микель не питал никаких иллюзий относительно моих чувств к нему. Он дарил мне любовь и безграничную преданность, не требуя ничего взамен. Я никогда не слышала от него ни слова упрека или сожаления. Со временем, кроме дружбы, связавшей нас, я стала испытывать к нему безграничную нежность. Микель открыл на мое имя счет в банке, на который переводил почти все, что получал за свои статьи. Он никогда не отказывался ни от какой работы, даже в мелких газетенках. Он писал под тремя псевдонимами, работая по четырнадцать-шестнадцать часов в день. Когда я спрашивала, зачем он столько пишет, он лишь молча улыбался или же отвечал, что скучает без дела. Между нами никогда не существовало лжи или недомолвок. Микель знал, что скоро умрет, что болезнь отвоевывает у него месяц за месяцем.

– Обещай мне, что, если со мной что-нибудь случится, ты возьмешь эти деньги, снова выйдешь замуж, заведешь детей и забудешь нас всех навсегда. В первую очередь меня.

– Ну за кого я выйду замуж, Микель? Не говори глупостей.

Иногда я замечала, как, сидя за своим столом, он смотрит на меня с мягкой улыбкой, и понимала, что одно мое присутствие для него дороже всех сокровищ мира. Каждый вечер Микель заходил за мной в издательство. Для него это были единственные за целый день мгновения отдыха. Я смотрела, как, сгорбившись и постоянно кашляя, он бредет по улице, всеми силами пытаясь сохранять твердость духа, что давалось ему все с большим трудом. Обычно мы шли куда-нибудь перекусить или просто любовались витринами магазинов на улице Фернандо, а потом возвращались домой. Там он вновь усаживался за письменный стол и засиживался за работой далеко за полночь. Микель благословлял каждый миг, что мы проводили вместе. Каждую ночь он спал, крепко обнимая меня, а я старалась скрыть слезы, ненавидя себя за то, что не могу любить этого человека так же, как он меня любил, за неспособность дать ему все то, что я когда-то безответно бросила к ногам Хулиана Каракса. Каждую ночь я клялась себе, что забуду Хулиана, что посвящу остаток своей жизни Микелю, чтобы сделать его счастливым и вернуть ему хотя бы малую толику того, что так бескорыстно дал мне он. Я была любовницей Хулиана всего две недели, и я останусь женой Микеля навсегда. Если ты когда-нибудь прочтешь эти страницы и станешь судить меня так же, как это сделала я, доверив свою историю бумаге, чтобы еще раз взглянуть на себя в зеркало проклятий и угрызений совести, навсегда запомни меня такой, Даниель.

Я получила рукопись последнего романа Хулиана в конце 1935 года. Не знаю, от досады или от страха, но я отдала ее в типографию, даже не прочитав. Микель на последние сбережения оплатил издание на несколько месяцев вперед. А Кабестаню из-за серьезных проблем со здоровьем уже ни до чего не было дела. На той же неделе доктор, лечивший Микеля, пришел ко мне в издательство крайне озабоченный. Он заявил, что если Микель не перестанет работать в таком напряженном ритме, нам придется оставить все наши попытки победить его болезнь.

– Ему надо жить в горах, а не в Барселоне, где он вдыхает пыль и гарь. Он не кошка, ему не дано прожить девять жизней, а я ему не нянька. Заставьте его поскорее образумиться. Меня он совсем не слушает.

В полдень я решила зайти домой, чтобы поговорить с Микелем. Подойдя к двери, я вдруг услышала голоса. Микель с кем-то спорил. Сначала я подумала, что пришел кто-то из издательства, но потом мне показалось, что в разговоре промелькнуло имя Хулиана. Услышав шаги за дверью, я бегом поднялась на лестничную площадку верхнего этажа и спряталась в темноте. Оттуда мне удалось рассмотреть посетителя.

Это был мужчина, одетый в черное, на его лице застыло выражение глубокого безразличия, черные невыразительные глаза были похожи на рыбьи, а губы напоминали открытую рану. Прежде чем спуститься вниз по лестнице, он замер на мгновение и поднял взгляд к скрывавшему меня полумраку верхнего этажа. Я отпрянула к стене, затаив дыхание. Посетитель несколько секунд продолжал вглядываться в темноту, облизывая губы в плотоядной улыбке, словно почуяв мой запах, а потом стал медленно спускаться по лестнице. Я не выходила из своего укрытия, пока звук его шагов не стих где-то внизу. В воздухе растекался сильный запах камфоры. Микель сидел в кресле напротив окна, безжизненно свесив руки. Губы его дрожали. Я спросила, кто был этот человек и чего он хотел.

– Это был Фумеро. Он принес известия о Хулиане.

– Что он может знать о Хулиане?

Микель с тоской посмотрел на меня:

– Хулиан женится.

Услышав эти слова, я буквально лишилась дара речи и без сил опустилась на стул. Микель, сжав мои руки в своих, сдавленным голосом, словно каждое слово давалось ему с большим трудом, принялся рассказывать мне подробности своего разговора с Фумеро и объяснять, что из этого следовало. Фумеро, воспользовавшись связями в полиции Парижа, сумел выяснить местонахождение Хулиана. Микель подозревал, что это произошло несколько месяцев или даже лет назад. Но его не столько волновало, что Фумеро нашел Каракса – это был лишь вопрос времени, сколько то, что инспектор только теперь решил рассказать обо всем, сообщив заодно невероятную новость о предстоящей свадьбе Хулиана. Бракосочетание, по словам Фумеро, было назначено на начало лета 1936 года. О невесте было известно только ее имя, которое в данном случае говорило само за себя: Ирен Марсо, хозяйка заведения, в котором Хулиан когда-то работал пианистом.

– Не понимаю, – пробормотала я. – Хулиан женится на своей покровительнице?

– Так и есть. Это не свадьба. Это сделка.

Ирен Марсо была на двадцать пять или тридцать лет старше Хулиана. Микель подозревал, что Ирен решилась на этот шаг, чтобы сделать Хулиана своим законным наследником, таким образом обеспечив его будущее.

– Но она и так ему помогает. Она всегда ему помогала.

– Возможно, она понимает, что не всегда сможет быть рядом с Хулианом.

Эхо этих слов задевало нас обоих слишком больно. Я опустилась на колени рядом с ним и крепко обняла его, кусая губы, стараясь сдержать слезы.

– Хулиан не любит эту женщину, Нурия, – говорил он, думая, что причина моей грусти заключалась только в этом.

– Хулиан не любит никого, кроме себя и своих проклятых книг, – прошептала я.

Подняв глаза, я увидела улыбку Микеля – печальную улыбку старого мудрого ребенка.

Мы задавались вопросом, почему Фумеро решил все это рассказать Микелю именно сейчас. Ответ не заставил себя ждать. Несколькими днями позже на пороге нашего дома снова появилась согбенная фигура Хорхе Алдайя, пылающего гневом и ненавистью. Фумеро рассказал ему, что Хулиан Каракс намерен жениться на богатой женщине и церемония бракосочетания будет проведена с блеском и роскошью, достойными бульварных романов. Виновник всех его бед был счастлив, и эта картина несколько дней терзала Хорхе Алдайя, обжигая ему душу. Он представлял себе Хулиана, увешанного золотыми побрякушками и восседающего на сундуках с добром, которое потерял он сам. Фумеро, разумеется, не сказал Алдайя самого главного, того, что Ирен Марсо, обладая некоторым состоянием, была хозяйкой публичного дома, а вовсе не сказочной принцессой. Умолчал он и о том, что невеста Каракса была на тридцать лет старше его и что это была не свадьба, а акт милосердия к конченому человеку без средств к существованию. Не сообщил он и о дне и месте проведения церемонии. Фумеро нужно было дать пищу безумной фантазии Алдайя, которая сделала свое дело, изнутри разъедая то, что еще осталось от его худого, терзаемого лихорадкой зловонного тела.

– Фумеро обманывает тебя, Хорхе, – сказал Микель.

– И ты, король лжецов, еще осмеливаешься обвинять ближнего! – словно в бреду кричал Алдайя.

Ему даже не было необходимости говорить о своих намерениях. Черные мысли ясно читались на изможденном лице Хорхе Алдайя, покрытом мертвенной бледностью. Микель хорошо понимал, что задумал Фумеро. Именно он научил его играть в шахматы в школе двадцать лет назад. Инспектор обладал тактическим гением ловца мелких мошек богомола и был терпелив как Бог. Молинер послал Хулиану письмо, чтобы предупредить его.

Когда Фумеро решил, что время пришло, он сообщил Алдайя, чье сердце не без его помощи уже было отравлено ненавистью, о свадьбе Хулиана, которая должна была состояться через три дня. Сам он, по его словам, будучи офицером полиции, не должен быть замешан в подобном деле. Зато не состоявший ни на какой службе Хорхе мог своевременно отправиться в Париж и позаботиться о том, чтобы свадьба не состоялась. На вопрос дрожавшего от ярости Алдайя о том, как он сможет помешать церемонии, Фумеро спокойно предложил ему вызвать Хулиана в день бракосочетания на дуэль. Он даже достал для него пистолет, с помощью которого Хорхе должен был попасть прямо в черное сердце того, кто уничтожил династию Алдайя. Позже в полицейском отчете будет сказано, что из пистолета, обнаруженного возле тела сеньора Алдайя, было невозможно произвести выстрел из-за неисправности оружия, которое и взорвалось у самого лица стрелявшего. Об этом прекрасно знал Фумеро, когда перед отходом парижского поезда передавал Хорхе Алдайя на вокзале футляр с пистолетом. Он также понимал, что лихорадка, глупость и слепая ярость помешают Хорхе убить Хулиана на несколько запоздалой дуэли за честь семьи Алдайя ранним утром на кладбище Пер-Лашез. Но если же по какой-то случайности Хорхе хватит сил и умения осуществить задуманное, оружие, столь любезно предоставленное Фумеро, не позволит ему этого сделать, ибо на той дуэли, по замыслу Фумеро, должен был умереть не Хулиан, а сам Хорхе. Абсурдное существование его не находившей покоя души и жалкого разлагавшегося тела, которое столь долго и терпеливо поддерживал Фумеро, должно было наконец завершиться.

Инспектор понимал, что Хулиан никогда не примет вызов своего бывшего товарища, умирающего и жалкого. Именно поэтому Фумеро научил Хорхе, как следует действовать, до мельчайших деталей продумав его шаги. Алдайя должен был признаться, что письмо, написанное Пенелопой много лет назад, в котором она сообщала о предстоящем замужестве, прося Хулиана забыть ее, – фальшивка. Будто бы сам Хорхе и заставил ее написать эту ложь, в то время как она отчаянно рыдала и клялась, что ее любовь к Караксу бессмертна. Алдайя должен был сказать, что его несчастная сестра все еще ждет своего Хулиана и сердце ее истекает кровью, а душа умирает от одиночества. Этого будет вполне достаточно. Достаточно для того, чтобы Каракс, после того как пистолет взорвется в руках у Хорхе Алдайя, забыв о свадьбе, вернулся в Барселону в поисках Пенелопы и их несостоявшегося счастья. А там, в Барселоне, как паук, расставивший сети, его уже будет поджидать он – полицейский инспектор Франсиско Хавьер Фумеро.

7

Хулиан Каракс пересек границу Испании и Франции буквально за несколько дней до того, как началась гражданская война. Примерно двумя неделями ранее первое и единственное издание «Тени ветра» вышло из типографии и отправилось прямиком в серую безвестность вслед за своими предшественниками. В то время Микель уже почти не работал. Он все еще сидел по два-три часа в день за пишущей машинкой, но слабость и лихорадка не давали ему отвоевать хоть несколько слов у белого листа бумаги. Одни газеты отказались с ним сотрудничать, потому что он опаздывал со статьями. Другие боялись публиковать его корреспонденции, так как стали получать анонимные угрозы. У Микеля осталась только ежедневная колонка в «Диарио де Барселона», которую он подписывал псевдонимом Адриан Мальтес. В воздухе уже носился призрак войны. Страна смердела страхом. Безработный и настолько ослабевший, что не хватало сил даже на жалобы, Микель каждый день спускался на площадь или доходил до проспекта Катедраль, прихватив с собой какую-нибудь из книг Хулиана, вероятно, в качестве амулета. В последний раз, когда его взвешивал врач, весы не показали и шестидесяти килограммов. Мы услышали по радио о мятеже в Марокко, а через несколько часов к нам зашел один из сотрудников газеты Микеля, чтобы сообщить, что Кансинос, ее главный редактор, убит выстрелом в затылок у кафе «Каналетас» два часа назад. Никто не отважился забрать тело, и оно все еще лежало там, словно окровавленная паутина.

Первые ужасы войны не заставили себя ждать. Войска генерала Годеда заняли проспект Диагональ и бульвар Грасиа и двинулись по направлению к центру, где началась перестрелка. Было воскресенье, и на улице оказалось много мирных жителей, вышедших на свою обычную воскресную прогулку, перекусить и отдохнуть в каком-нибудь кафе на шоссе, что ведет в Лас Планас. До самых черных дней войны, однако, Барселоне оставалось еще два года. Тогда же, после короткой схватки, то ли по счастливому стечению обстоятельств, то ли из-за плохой связи между командными пунктами, войска Годеда сдались. Правительство Луиса Компаньса, казалось, вновь обрело контроль над ситуацией. Но то, что произошло, на самом деле имело далеко идущие последствия, которые проявились несколько недель спустя.

Барселона перешла в руки анархистских профсоюзов. После затяжных уличных боев и беспорядков распространился слух о том, что четыре мятежных генерала сдались и были казнены в крепости Монтжуик. Один из друзей Микеля, британский журналист, присутствовавший при казни, рассказывал, что расстрельная бригада изначально состояла из семи человек, но в последний момент к ней присоединилось несколько дюжин ополченцев, желавших принять участие в забаве. Когда по заговорщикам открыли стрельбу, было сделано столько выстрелов, что пули буквально на куски разорвали тела казненных, так что мятежников невозможно было опознать, и в гробы пришлось класть жидкое кровавое месиво. Некоторые хотели верить, что конфликт исчерпан, войска фашистов никогда больше не войдут в Барселону и мятеж удалось подавить в самом начале. Но это была лишь прелюдия.

Из письма Ирен Марсо мы узнали, что Хулиан прибыл в Барселону в день капитуляции генерала Годеда. Она также писала, что Каракс во время дуэли на кладбище Пер-Лашез убил Хорхе Алдайя. Но еще до того, как Алдайя испустил дух, в полицию позвонил неизвестный и сообщил о случившемся. Хулиан был вынужден немедленно бежать из Парижа, так как его разыскивали за убийство. У нас не было никаких сомнений относительно авторства анонимного звонка. В тревоге мы ждали вестей от Хулиана, чтобы предупредить о подстерегавшей его опасности и не допустить, чтобы Фумеро совершил задуманное: сделал так, чтобы Каракс узнал правду. Прошло три дня, но Хулиан не подавал признаков жизни. Микель не хотел волновать меня, но я прекрасно понимала, о чем он думает: Хулиан вернулся ради Пенелопы, а не ради нас.

– Что будет, когда он узнает правду? – спрашивала я.

– Постараемся сделать так, чтобы он ее не узнал, – отвечал Микель.

Первое, что должен был обнаружить Хулиан, это что семья Алдайя бесследно исчезла. Было совсем немного мест, куда он мог направиться в поисках Пенелопы. Мы составили список и начали обходить их день за днем. Огромный дом Алдайя на проспекте Тибидабо, огороженный цепями и увитый зарослями плюща, стоял пустой и заброшенный. Уличный торговец, продававший охапки роз и гвоздик на углу напротив, вспомнил, что возле дома бродил какой-то человек, но он был почти старик и к тому же слегка прихрамывал.

– Он был сильно не в духе, честно говоря. Я предложил ему купить гвоздику в петлицу, а он послал меня подальше: какие, мол, цветы, когда война!

Больше цветочник никого не видел. Микель купил у него букет увядших роз и оставил телефон редакции «Диарио де Барселона», на случай если вдруг возле дома появится кто-нибудь похожий на Каракса. Следующей в нашем списке значилась школа Святого Габриеля, где Микель обнаружил своего бывшего одноклассника Фернандо Рамоса.

Фернандо преподавал там латинский и греческий и носил сутану. Видно было, что у него сердце сжалось, когда он увидел, в каком состоянии Микель. Хулиан в школу не заходил, но Рамос пообещал, что свяжется с нами, если тот вдруг появится, и постарается его задержать. Он с опаской признался, что раньше нас ему успел нанести визит Фумеро, который просил называть его инспектором Фумеро, добавив, что время военное и следует быть начеку: «Скоро погибнет очень много людей, а пуля не разбирает, где солдатская форма, а где ряса священника».

Фернандо Рамос сказал, что не успел рассмотреть, к какому полку или роду войск принадлежит Фумеро, а спросить его об этом не решился. Я не нахожу слов, чтобы описать тебе Барселону в эти первые дни войны, Даниель. Воздух, казалось, был отравлен страхом и ненавистью. Все смотрели друг на друга с подозрением, а улицы пахли тишиной, от которой ком подступал к горлу. Каждый день, каждый час рождались все новые слухи. Помню, как однажды вечером мы с Микелем, возвращаясь домой, шли по Лас-Рамблас. Вокруг не было ни души. Улицы как будто вымерли. Микель смотрел на фасады домов, на глухо закрытые окна, на спрятавшиеся в темноте за ставнями лица, пристально следившие за тенями, что скользили по улицам. Если хорошенько прислушаться, можно услышать, как за каждой стеной точат ножи, говорил он.

На следующий день мы решили зайти в шляпную мастерскую Фортуня. Больших надежд встретить там Хулиана мы не питали. Сосед по подъезду сказал, что шляпник, напуганный стрельбой и беспорядками, уже несколько дней не выходил из магазина. Мы долго звонили в дверь, но никто не открывал. В тот вечер в соседнем квартале была перестрелка, и свежие лужи крови еще блестели на мостовой. Свора бродячих собак, набросившись на труп лошади, яростно вгрызалась в мертвую плоть, разрывая ее на куски, а несколько ребятишек, подойдя ближе, швыряли в собак камнями. Вдруг из-за дверной решетки показалось испуганное лицо Антони Фортуня. Мы объяснили, что разыскиваем его сына Хулиана. Шляпник ответил, что его сын умер, и велел убираться подальше, иначе он вызовет полицию. Мы пошли прочь, совсем пав духом.

В последующие дни в поисках Хулиана мы обошли множество кафе и магазинов. Мы спрашивали о нем в пансионах и отелях, на вокзале, в банке, куда он мог зайти, чтобы обменять деньги… Никто не видел человека, похожего на Каракса. Мы очень боялись, что он мог попасть в руки Фумеро. Микель попросил своего коллегу-журналиста, имевшего связи в полиции, узнать, нет ли Хулиана Каракса среди задержанных. Но человека с таким именем в списках арестованных не было. Прошло несколько недель, и нам начало казаться, что Хулиан провалился сквозь землю.

Микель уже не мог спать, ожидая новостей от друга. Однажды вечером он принес со своей обычной прогулки ни мало ни много бутылку португальского портвейна. Это прощальный подарок редакции газеты, сказал он, так как, по словам заместителя главного редактора, они больше не имеют возможности публиковать его колонку.

– Не хотят неприятностей. Я их прекрасно понимаю.

– И что ты собираешься делать?

– Для начала напиться.

Микель выпил не больше полстакана, зато я уговорила целую бутылку, даже не заметив этого, к тому же на голодный желудок. Ближе к полуночи меня стало неодолимо клонить в сон, и я рухнула на софу. Мне приснилось, что Микель накрыл меня пледом и нежно поцеловал в лоб. Утром я проснулась, ощущая ужасную пульсирующую боль в висках – первый признак сильного похмелья. Проклиная тот час, когда Микелю пришла в голову идея напоить меня, я отправилась искать его по всей квартире, но никого не было. Я подошла к письменному столу и заметила записку, оставленную на пишущей машинке. В ней Микель просил меня не волноваться и ждать его дома. Он сам отправился на поиски Хулиана и скоро приведет его к нам. В конце он приписал, что любит меня. Записка выпала у меня из рук. Я вдруг заметила, что Микель, перед тем как уйти, убрал свои вещи с письменного стола, словно не собирался больше за него садиться. В тот момент я поняла, что больше никогда его не увижу.

8

В тот вечер в редакцию «Диарио де Барселона» позвонил продавец цветов и оставил для Микеля сообщение. В нем говорилось, что он видел какого-то человека, как призрак бродившего возле бывшего особняка Алдайя. Было уже за полночь, когда Микель подошел к дому № 32 на проспекте Тибидабо. Улица казалась мрачной и пустынной, лишь стрелы лунного света пронизывали темноту засаженной деревьями аллеи. Хотя они не виделись семнадцать лет, Микель сразу узнал Хулиана по его легкой, почти кошачьей походке. Каракс неслышно проскользнул мимо фонтана в темный сад, перепрыгнул через ограду и, словно беспокойный зверь, замер, наблюдая за домом. Микель хотел было окликнуть его, но предпочел не привлекать внимания ненужных свидетелей. Ему казалось, что из окон соседних домов испуганные взгляды тайком наблюдают за всем происходящим на проспекте. Он обошел сад и за домом, в каменной стене ограды, за которой когда-то находились теннисные корты и конюшни, обнаружил углубления, послужившие Караксу ступеньками. Рядом, на земле, были разбросаны отколотые куски камня. Микель, подтянувшись на руках, почти не дыша, смог забраться на стену, но тут же почувствовал острую колющую боль в груди. У него потемнело в глазах. Вытянувшись на стене, ощущая, как дрожат руки, почти ничего не видя от боли, он шепотом окликнул Хулиана. Фигура у фонтана застыла, так что стала бы неотличима от остальных статуй, если бы не блеск в глазах, пристально вглядывавшихся в Микеля. Микель спрашивал себя, узнал ли его Хулиан, ведь прошло почти семнадцать лет, а болезнь так сильно изменила его. Силуэт медленно приближался к Микелю, сжимая в правой руке длинный блестящий предмет. Стекло.

– Хулиан… – снова прошептал Микель.

Человек резко остановился. Микель услышал звон стекла, упавшего на гравий дорожки. Внезапно из тени показалось лицо Хулиана, худое, заросшее двухнедельной щетиной.

– Микель?

Не в силах ни спрыгнуть со стены в сад, ни спуститься обратно на улицу, Микель протянул ему руку. Хулиан взобрался на ограду и с силой сжал руку друга, коснувшись другой рукой его лица. Они долго смотрели друг на друга, молча, словно каждый ощущал кожей все те бесчисленные раны, которые жизнь нанесла другу.

– Нам нужно уходить отсюда, Хулиан. Тебя ищет Фумеро. Вся история с Алдайя была западней.

– Я знаю, – пробормотал Хулиан безжизненным голосом.

– Дом заперт. Уже много лет здесь никто не живет. Давай, помоги мне спуститься, и пойдем отсюда.

Каракс вновь вскарабкался на каменную стену. Он обхватил Микеля двумя руками и почувствовал, какое у того иссохшее тело под слишком просторной одеждой. Кожа да кости, почти без плоти и мускулов. Спустившись, Хулиан подхватил Микеля под мышки, почти взвалил на себя, и они быстро пошли по темной улице Роман Макайя.

– Что с тобой? – шепотом спросил Каракс.

– Ничего серьезного. Какая-то лихорадка. Но мне уже намного лучше.

Но от Микеля пахло болезнью, так что Хулиан не стал больше ни о чем расспрашивать. Они спустились по улице Леона XIII до проспекта Сан-Хервасио, где показались огни кафе. Друзья заняли столик в глубине, подальше от окна. В кафе было пусто, только двое завсегдатаев скучали за стойкой бара в дыму сигарет и под воркование радио. Официант с бледно-восковым лицом и потупленным взглядом принял заказ. Теплое бренди, кофе и чего-нибудь перекусить.

Микель к еде не притронулся. Каракс же, голодный, с жадностью ел за двоих. Они смотрели друг на друга в липком полумраке кафе, словно завороженные быстротечностью времени. Когда они виделись в последний раз, обоим было вполовину меньше лет, чем теперь. Они расстались детьми, и вот судьба вновь свела их, превратив одного в беглого преступника, а другого в умирающего калеку. Оба спрашивали себя, жизнь ли сдала им такие карты, или же они сами так разыграли эту партию.

– Я ведь не поблагодарил тебя за все то, что ты сделал для меня за эти годы, Микель.

– Не надо. Я сделал то, что был должен и хотел сделать. Меня не за что благодарить.

– Как Нурия?

– Так же, как ты ее оставил.

Каракс опустил глаза.

– Два месяца назад мы поженились. Не знаю, писала ли она тебе об этом.

Каракс не смог разомкнуть губы и лишь отрицательно покачал головой.

– Ты не имеешь права ни в чем упрекать ее, Хулиан.

– Знаю. Я не имею права ни на что.

– Почему ты сразу не пришел к нам?

– Я не хотел подвергать вас опасности.

– Это уже не в твоей власти. Где ты провел все эти дни? Ты будто сквозь землю провалился.

– Так оно и было. Почти. Я был дома. Дома у отца.

Микель посмотрел на него с удивлением. И Хулиан рассказал ему, что, приехав в Барселону, он не знал, куда податься, и пришел в тот дом, где провел детство. Он боялся, что никого там не застанет. Но мастерская была на своем месте, открытая, а за прилавком томился лысый старик с потухшим взглядом. Хулиан решил, что не будет ни заходить, ни сообщать отцу, что он приехал, но Антони Фортунь заметил незнакомца по другую сторону витрины. Их взгляды встретились, и Хулиан словно оцепенел. Из глаз шляпника покатились слезы, он выбежал на улицу и, не говоря ни слова, затащил сына в магазин. Потом быстро опустил решетки на окнах, и, как только они оказались недосягаемыми для внешнего мира, Фортунь, плача навзрыд, бросился Хулиану на шею.

Шляпник рассказал сыну, что полиция уже искала его здесь два дня назад. Некто Фумеро, человек с дурной репутацией, который, как говорили, еще месяц назад состоял на службе у головорезов генерала Годеда, а теперь был на короткой ноге с лидерами анархистов, сказал ему, что Каракс едет в Барселону, что в Париже он хладнокровно убил Хорхе Алдайя и что его разыскивают также и за другие преступления, список которых шляпник слушать не стал. Фумеро добавил, что не сомневается: если по какому-нибудь невероятному стечению обстоятельств блудный сын объявится здесь, шляпник непременно выполнит свой гражданский долг и сообщит об этом куда следует. Фортунь заверил его в своей полной лояльности. Шляпника, конечно, задело, что такая змея, как Фумеро, даже не сомневается в его подлости. Как только свора полицейских покинула магазин, Антони направился в часовню собора, где когда-то познакомился с Софи, и стал горячо молиться своему святому, чтобы тот направил стопы сына к отчему дому, пока не стало слишком поздно. Когда Хулиан пришел в мастерскую к отцу, шляпник сразу же предупредил его о нависшей над ним угрозе.

– Какое бы дело ни привело тебя в Барселону, сынок, позволь сделать его за тебя, пока ты будешь прятаться в моем доме. Твоя комната по-прежнему такая, как ты ее оставил, и она всегда будет твоей, пока ты в этом нуждаешься.

Хулиан признался, что приехал разыскать Пенелопу Алдайя. Фортунь поклялся сыну, что найдет ее, а когда они воссоединятся, поможет им бежать и укрыться в надежном месте, подальше от Фумеро, от прошлого, от всего.

Несколько следующих дней Хулиан провел в доме на Сан-Антонио, а его отец метался по всему городу, пытаясь разыскать следы Пенелопы Алдайя. Каракс жил в своей бывшей комнате, где Фортунь ничего не поменял, как и сказал. Все вещи так и остались на своих местах, но почему-то теперь они казались Хулиану очень маленькими, словно дома, окружающие предметы, да и сама жизнь со временем уменьшались в размерах. Там были его старые тетради, карандаши, которые он очинил в день бегства в Париж, книги, так и не дождавшиеся, что их прочтут, чистая одежда в шкафу. Шляпник рассказал, что Софи ушла от него вскоре после бегства Хулиана. Фортунь долго ничего не знал о ней, но однажды она написала ему из Боготы, где уже давно жила с другим мужчиной. Они стали переписываться, «всегда вспоминая о тебе», признавался шляпник, «ведь ты – единственное, что нас объединяет». Когда шляпник говорил это, Хулиану показалось, что он все еще надеется вернуть любовь жены, хотя давно уже потерял ее.

– По-настоящему любишь только раз в жизни, Хулиан, но не всегда понимаешь это.

Фортунь, казалось, решил вступить в гонку со временем, чтобы заново прожить жизнь, которая ему самому не удалась. Он не сомневался, что Пенелопа для Хулиана – любовь всей его жизни, и верил, сам того не сознавая, что, если сейчас поможет найти ее, быть может, и ему самому удастся найти потерянное, заполнить гнетущую пустоту, яростно, словно проклятие, въедавшуюся ему в кожу и кости.

Несмотря на все усилия Фортуня и к его великому разочарованию, вскоре он убедился, что в Барселоне нет и следа Пенелопы, да и всей семьи Алдайя. Человек скромного происхождения, всю жизнь работавший, чтобы хоть как-то держаться на плаву, Антони Фортунь никогда не был вполне уверен в неколебимости богатства и высокого общественного положения. Пятнадцати лет нищеты и лишений оказалось достаточно, чтобы стереть с лица земли дворцы, другую собственность, да и вообще следы некогда знаменитого рода. При упоминании фамилии Алдайя кому-то еще она казалась знакомой, но никто уже не помнил, кому она принадлежала. Когда Микель Молинер и Нурия Монфорт пришли в магазин Фортуня, чтобы узнать о Хулиане, шляпник решил, что они – агенты инспектора Фумеро. Он никому больше не позволит отнять у него сына. Пусть хоть сам всемогущий Господь, который всегда был глух к его мольбам, решит спуститься с небес. Если только он вздумает снова разъединить их с сыном в бурном и безжалостном потоке жизни, Антони Фортунь навсегда от него отречется.

Именно о шляпнике, бродившем возле дома Алдайя на проспекте Тибидабо, и рассказал нам уличный торговец. То, что цветочник принял за дурной характер, было твердостью духа, обретаемой только теми, кто – пусть поздно, но лучше уж поздно, чем никогда, – находит цель, ради которой стоит жить, и начинает жадно преследовать ее, желая наверстать упущенное время. К сожалению, Господь и на этот раз не внял молитвам Антони Фортуня. На грани отчаяния, шляпник наконец осознал, что не в его силах найти давно исчезнувшую девушку, которую уже никто не помнил и которая стала бы спасением для его сына и для него самого. «Боже, сколько еще потерянных душ тебе нужно, чтобы насытиться?» – взывал шляпник к небесам. Господь в величии вселенского спокойствия взирал на него, не мигая.

– Я не нашел ее, Хулиан… Клянусь, что…

– Не беспокойтесь, отец. Я сам должен это сделать. Вы и так мне очень помогли.

В ту ночь Хулиан впервые вышел на улицу. Он был твердо уверен, что отыщет Пенелопу.

Микель слушал рассказ своего друга и думал, как ему воспринимать эту историю: как чудо или как проклятие. Он даже не обратил внимания на официанта, который кому-то звонил по телефону, шепча в трубку, а потом, искоса наблюдая за входной дверью, слишком усердно вытирал стаканы на барной стойке, где сальные пятна беспощадно завладели всем свободным пространством. Хулиан тем временем рассказывал о своих злоключениях в Барселоне. Микелю даже в голову не пришло, что Фумеро мог побывать в этом и дюжине других кафе на проспекте Тибидабо и что, стоит Караксу переступить порог хоть одного из них, звонок в полицейское управление будет делом нескольких секунд. Когда полицейская машина остановилась напротив кафе, а официант незаметно ретировался на кухню, Микель вдруг ощутил ледяное спокойствие неизбежности. Каракс прочел это в его взгляде и обернулся. Призрачные тени в серых плащах промелькнули за окнами. Несколько лиц на мгновение прижались к стеклу, над их головами поднимался пар. Фумеро среди них не было. Его появлению всегда предшествовали стервятники.

– Уходим отсюда, Хулиан…

– Идти некуда, – произнес Каракс таким невозмутимым тоном, что Микель оцепенел.

Только теперь он заметил револьвер в руке Хулиана и холодную решимость в его глазах. Колокольчик на двери звякнул, разрезав тишину, нарушаемую бормотанием радио. Микель выхватил пистолет из рук Каракса и пристально посмотрел на него:

– Дай мне твои документы, Хулиан!

Трое полицейских с притворной небрежностью уселись за барную стойку. Один из них краем глаза оценил обстановку. Двое других почти одновременно опустили правую руку в карман плащей.

– Документы, Хулиан! Давай!

Каракс молча покачал головой.

– Мне осталось жить месяц, от силы два. Один из нас должен выйти отсюда, Хулиан. Ты опережаешь меня по очкам. Не знаю, найдешь ли ты Пенелопу, но Нурия ждет тебя.

– Нурия твоя жена.

– Ты помнишь о нашем уговоре? Если я умру, все то, что принадлежало мне, переходит к тебе…

– …все, только не мечты.

Они в последний раз улыбнулись друг другу. Хулиан протянул ему свой паспорт. Микель вложил его в экземпляр «Тени ветра», который всегда носил в кармане пальто.

– Скоро увидимся, – прошептал Хулиан.

– Не торопись. Я подожду.

Когда трое полицейских оглянулись, Микель уже встал из-за стола и шел прямо на них. Вначале они увидели перед собой дрожащего, смертельно бледного человека. Он широко улыбался, а в уголках его тонких безжизненных губ выступила кровь. Когда полицейские заметили револьвер в его правой руке, Микель был уже в нескольких метрах. Один хотел что-то крикнуть, но первый же выстрел снес ему нижнюю челюсть. Мертвое тело упало на колени под ноги Микелю. Двое других агентов выхватили пистолеты. Второй выстрел настиг того из них, который казался старше. Пуля попала в живот и, пробив позвоночник, застряла в барной стойке, забрызгав ее кровью и внутренностями. В третий раз Микель выстрелить не успел. Оставшийся в живых полицейский уже приставил пистолет к его груди. Микель почувствовал холод стали, прижатой к ребрам прямо напротив сердца, и натолкнулся на взгляд, полный ужаса.

– Стоять, сволочь, а не то, клянусь, я расколю тебя на две половинки!

Микель улыбнулся и медленно поднял револьвер к лицу агента. Тому на вид было не больше двадцати пяти, и у него дрожали губы.

– Скажешь Фумеро, что Каракс просил передать: я все еще помню его матросский костюмчик.

Он не услышал звука выстрела и не почувствовал боли. Глухой удар, словно молот, разом погасив звуки и цвета окружающего мира, отбросил Микеля на стеклянную дверь. Пробив ее насквозь и уже падая на тротуар, он ощутил страшный холод, поднимающийся к горлу, свет стал тускнеть, улетая прочь, словно пыль на ветру. Последнее, что успел увидеть в своей жизни Микель Молинер, был силуэт Хулиана, бегущего вниз по улице. Микелю было тридцать шесть лет – больше, чем он надеялся прожить. Еще до того, как он рухнул на усыпанную окровавленным стеклом мостовую, он был уже мертв.

9

В ту ночь, когда Хулиан затерялся во тьме улиц, какой-то фургон без номеров прибыл к месту происшествия по звонку агента, убившего Микеля. Я так и не узнала его имени, думаю, что он тоже не знал имени человека, которого застрелил. Всякая война, будь она личной или глобальной, – игра безымянных марионеток. Двое мужчин погрузили тела убитых полицейских в машину и посоветовали бармену забыть о том, что произошло, если он не хочет серьезных неприятностей. Не стоит недооценивать великую способность забывать, которую пробуждает в людях война, Даниель. Двенадцать часов спустя труп Микеля выбросили в одном из переулков Раваля, чтобы его смерть не смогли связать с убийством полицейских. Только через два дня тело наконец-то попало в морг. Микель перед уходом оставил все документы дома. При нем обнаружили только паспорт на имя Хулиана Каракса и экземпляр романа «Тень ветра». В паспорте в качестве домашнего адреса была указана квартира семьи Фортунь на улице Сан-Антонио.

К тому времени новость дошла и до инспектора Фумеро. Он немедленно явился в морг, чтобы проститься с Хулианом. Там он столкнулся с Фортунем, которого вызвали для опознания трупа. Шляпник, уже два дня не видевший сына, был готов к самому худшему. Увидев тело, принадлежавшее человеку, который не так давно приходил в магазин, чтобы узнать о Хулиане и которого он принял за шпиона Фумеро, Фортунь разразился рыданиями и быстро ушел. Полиция сочла такую реакцию за опознание. Фумеро, присутствовавший при этой сцене, подошел к телу и молча стал рассматривать его. Он не видел Каракса семнадцать лет. Поняв, что перед ним труп Микеля Молинера, Фумеро лишь криво усмехнулся и подписал заключение судебной экспертизы о том, что тело принадлежит Хулиану Караксу, приказав немедленно захоронить его в общей могиле на кладбище Монтжуик.

Я много раз спрашивала себя, почему он решил поступить именно так. У инспектора полиции Франсиско Хавьера Фумеро была своя логика. Умерев под именем Хулиана, Микель, сам того не подозревая, обеспечил Фумеро надежное алиби. С этого момента Хулиана Каракса не существовало. Следовательно, не было повода увязывать имя Фумеро с тем, кого он надеялся рано или поздно найти и убить. Шла война, и у немногих вызвала бы подозрения смерть человека, у которого даже не было имени. Официально Хулиан Каракс перестал существовать. Он превратился в тень. Два дня я провела дома в ожидании Микеля или Хулиана, думая, что сойду с ума. В понедельник мне пришлось снова выйти на работу в издательство. Сеньор Кабестань уже несколько недель лежал в больнице и больше не собирался возвращаться к своим обязанностям. Его место в издательстве занял его старший сын Альваро. Я никому ничего не рассказала, потому что рассказывать было некому.

Тем же самым утром в издательство позвонил служащий морга Мануэль Гутьеррес Фонсека. Сеньор Фонсека объяснил мне, что накануне в морг поступило тело некоего Хулиана Каракса. Сопоставив паспорт покойного и имя автора книги, которая была при нем, и подозревая если не явное нарушение, то некоторую небрежность в отношении соблюдения инструкций со стороны полиции, он счел своим моральным долгом позвонить в издательство, чтобы поставить нас в известность о случившемся. Слушая его, я чувствовала, что умираю. Я сразу подумала, что это ловушка Фумеро. Хотя сеньор Гутьеррес Фонсека выражался с щепетильностью добропорядочного служащего, в его голосе проскальзывало что-то такое, что даже он сам не смог бы объяснить. Когда раздался этот телефонный звонок, я была одна в кабинете сеньора Кабестаня. К счастью, Альваро ушел на обед, иначе я бы просто не смогла объяснить причину своего состояния. Из глаз у меня градом текли слезы, а руки мелко дрожали, едва удерживая телефонную трубку. Гутьеррес Фонсека сказал, что счел целесообразным сообщить нам обо всем.

Я поблагодарила его за звонок тем фальшиво-формальным тоном, каким обычно завершают подобные разговоры. Едва положив трубку, я закрылась в кабинете и закусила кулаки, чтобы сдержать крик отчаяния. Потом я умылась и быстро ушла домой, оставив Альваро записку, в которой говорилось, что я заболела, но завтра приду пораньше и разберу почту. Мне стоило невероятных усилий не бежать по улице, а идти с невозмутимым видом, свойственным только людям, которым нечего скрывать. Вставив ключ в замочную скважину, я обнаружила, что замок взломан. Внутри у меня все оборвалось. Внезапно ручка стала поворачиваться изнутри. Я подумала, что сейчас умру, прямо здесь, на темной лестнице, так и не узнав, что случилось с Микелем. Дверь в квартиру распахнулась. На пороге стоял Хулиан Каракс, мрачно смотря на меня. В тот момент я почувствовала, как жизнь возвращается ко мне, и благодарила небеса за то, что вместо Микеля они вернули мне Хулиана. Надеюсь, Бог простит меня за это.

Мы прижались друг к другу в бесконечно долгом объятии, но когда я попыталась найти его губы, Хулиан внезапно отстранился и отвел взгляд. Я заперла дверь и, взяв его за руку, повела в спальню. Вытянувшись на кровати, мы долго лежали обнявшись. Солнце клонилось к закату, и тени в комнате горели пурпурно-алым. Вдалеке раздавались выстрелы. С тех пор как началась война, их можно было слышать каждую ночь. Хулиан плакал у меня на груди, а я чувствовала, как меня наполняет бесконечная усталость. Позже, когда совсем стемнело, наши губы встретились, и под покровом ночи мы наконец освободились от одежды, пахнущей страхом и смертью. Я пыталась думать о Микеле, но горячие руки Хулиана, сжимавшие мое тело, лишили меня стыда и боли. Я хотела навсегда забыться в его объятиях и никогда больше не возвращаться, даже сознавая, что на рассвете, обессилевшие, презирающие себя, мы не сможем смотреть друг другу в глаза, терзаемые мыслями о том, в кого мы превратились.

10

Я проснулась на рассвете от шума дождя. Комнату наполняли серые сумерки. Кровать была пуста.

Хулиан сидел за письменным столом Микеля, нежно касаясь пальцами клавиш его печатной машинки. Он посмотрел на меня и улыбнулся. Его улыбка, теплая, отстраненная, ясно говорила, что он никогда не будет моим. Внезапно мне захотелось сделать ему больно, ранить его. Это было бы так просто – сказать, что Пенелопа мертва, что все это время он жил в заблуждении, что у него теперь осталась только я.

– Я не должен был возвращаться в Барселону, – прошептал он, мотая головой.

Я опустилась на колени возле него.

– Здесь нет того, что ты ищешь, Хулиан. Давай уедем. Вдвоем, только ты и я. Уедем подальше отсюда. Пока еще есть время.

Хулиан внимательно посмотрел на меня.

– Ты знаешь что-то, о чем мне не говоришь? – спросил он.

Сглотнув комок в горле, я отрицательно покачала головой. Хулиан, казалось, поверил.

– Ночью я снова пойду туда.

– Хулиан, ради Бога…

– Я должен удостовериться.

– Тогда я пойду с тобой.

– Нет.

– В последний раз, когда я осталась ждать здесь, я потеряла Микеля. Если пойдешь ты, пойду и я.

– Все это не имеет к тебе никакого отношения, Нурия. Это касается только меня одного.

Я спрашивала себя: неужели этот человек на самом деле не понимает, какую боль причиняют мне его слова, или ему это просто безразлично?

– Это ты так думаешь…

Он хотел погладить меня по щеке, но я отстранила его руку.

– Ты должна была бы возненавидеть меня, Нурия. Тебе бы стало легче жить.

– Я знаю.

Целый день мы бродили по городу, чтобы только быть подальше от давящего полумрака той комнаты, где все еще стоял влажный аромат кожи и смятых простынь. Доехав до Барселонеты, мы медленно пошли по пустынному пляжу, где растворялся в дымке цветной мираж песка. Мы присели на берегу, у самой воды, как это обычно делают дети и старики. Хулиан молча улыбался, думая о чем-то своем.

Когда стало смеркаться, мы сели на трамвай, который повез нас от акватории по Виа Лаетана до бульвара Грасиа, а потом через площадь Лессепс по бульвару Аргентинской Республики до конечной остановки. Хулиан молча с жадностью всматривался в улицы, мелькавшие за окном, словно боялся, что тот город, по которому мы проезжали, исчезнет в тумане за поворотом. Где-то в середине маршрута он взял мою руку и молча поцеловал. Он не выпускал ее из своих рук, пока мы не сошли на последней остановке. Какой-то старик, ехавший с девочкой в белом платье, смотрел на нас с улыбкой, а потом спросил, помолвлены ли мы. Было уже совсем темно, когда мы наконец подошли к дому Алдайя на проспекте Тибидабо. Накрапывал мелкий дождь, и каменные мокрые стены особняка отливали серебром. Мы перебрались через ограду на задний двор, рядом с теннисными кортами. В темноте возвышался мрачный силуэт дома Алдайя. Я его сразу узнала. Сколько раз я встречала воплощения этих стен, галерей и комнат на страницах романов Хулиана. В его книге «Красный дом» особняк Алдайя представал зловещим дворцом, гораздо более просторным изнутри, чем снаружи, медленно меняющим свои очертания, разрастающимся в невероятной череде коридоров, галерей, переходов и бесконечных лестниц, ведущих в никуда, скрывавшим темные комнаты, появляющиеся в полночь и исчезающие на рассвете, навсегда унося с собой тех, кто имел неосторожность заглянуть туда. Мы остановились возле главного входа, обнесенного цепями, на которых висел огромный замок. Окна первого этажа были забиты толстыми досками, увитыми плющом. В воздухе стоял запах мертвой травы и влажной земли. Каменный фасад, темный и липкий от дождя, блестел, напоминая скелет огромной рептилии.

Я хотела спросить Хулиана, как он собирается проникнуть сквозь эту дубовую дверь, похожую на вход в храм или темницу. Но он достал из кармана пальто пузырек с какой-то жидкостью и открыл пробку. В воздухе почувствовался сильный запах, голубоватой струйкой растворяясь в сырой мгле. Хулиан вылил кислоту в замочную скважину. Металл стал плавиться, шипя, как раскаленное железо в облачке желтоватого дыма. Подождав несколько мгновений, он пошарил рукой в траве, поднял камень и несколькими ударами разбил замок. Хулиан толкнул ногой дверь. Она медленно распахнулась. Изнутри, словно дыхание склепа, донесся запах тления и сырости. За порогом начиналась мягкая на ощупь, бархатистая темнота. У Хулиана с собой была лампа, которой он освещал путь, держа ее в вытянутой руке. Я закрыла входную дверь и последовала за ним через прихожую. Под ногами расстилался толстый ковер пыли, на котором отпечатывались одни только наши следы. На голых стенах плясали янтарные отблески пламени. В комнатах не было ни мебели, ни зеркал, ни люстр. Двери висели на своих петлях, но их бронзовые ручки были вырваны с корнем. Дом с неохотой обнажал перед нами свой голый остов. Мы задержались у подножия каменной лестницы. Взгляд Хулиана устремился куда-то вверх. На секунду он обернулся и посмотрел на меня. Я хотела ему улыбнуться, но в темноте мы едва различали глаза друг друга. Я стала медленно подниматься за ним по лестнице, на ступеньках которой Хулиан впервые увидел Пенелопу. Я поняла, куда мы направляемся, и меня охватил страшный холод, не имеющий ничего общего с промозглой атмосферой дома.

Мы добрались до третьего этажа. Узкая галерея с низкой кровлей и крошечными дверными проемами уходила в южное крыло. В этой части дома когда-то жила прислуга. Я знала, что последняя дверь ведет в спальню Хасинты Коронадо. Хулиан медленно, с опаской приблизился к знакомой комнате. Именно здесь он в последний раз виделся с Пенелопой, именно здесь в последний раз они предавались своей страсти. А несколько месяцев спустя она умерла от потери крови в этой самой комнате, ставшей ее тюрьмой. Я попыталась остановить его, но Хулиан уже стоял на пороге и отсутствующим взглядом смотрел впереди себя. Я выглянула из-за его плеча. Там не было ничего, кроме пустоты. На деревянном полу, под толстым слоем пыли, еще можно было различить след от кровати. В самом центре комнаты расплывались черные пятна. Хулиан в замешательстве долго вглядывался в эту страшную пустоту. В его взгляде я читала, что он едва узнавал это место, что все ему здесь казалось мучительным и жутким обманом зрения. Я взяла его под руку и повела обратно к лестнице.

– Здесь ничего нет, Хулиан, – прошептала я. – Они все продали перед отъездом в Аргентину.

Он обессиленно кивнул. Мы снова спустились на первый этаж. Хулиан направился в библиотеку. Полки были пусты, камин засыпан строительным мусором. На мертвенно-бледных стенах отражались, вздрагивая, тусклые блики. Кредиторы и ростовщики вынесли все, даже память, которая, должно быть, давно уже затерялась в пыльных подвалах какого-нибудь ломбарда.

– Я напрасно вернулся, – пробормотал Хулиан.

Так будет лучше, думала я, считая мгновения, отделяющие нас от входной двери. Если бы мне удалось увести его оттуда, даже смертельно опустошенного, быть может, у нас был бы еще шанс. Я хотела, чтобы Хулиан вобрал в себя пустоту и крах этого дома, чтобы он наконец освободился от воспоминаний о прошлом.

– Тебе нужно было вновь прийти сюда, чтобы все увидеть своими глазами, – сказала я. – Теперь ты знаешь, что здесь ничего больше нет. Это всего лишь пустой дом, Хулиан. Пойдем.

Бледный, он взглянул на меня и молча подчинился. Я взяла его за руку, и мы пошли по коридору к выходу. Полоска уличного света, проникшего сюда из-под двери, была в нескольких метрах от нас. Я уже ощущала запах травы и дождя. Вдруг я почувствовала, что потеряла руку Хулиана. Остановившись, я обернулась. Он стоял неподвижно, устремив взгляд в темноту.

– В чем дело, Хулиан?

Он не ответил. Словно завороженный, он не мог оторвать глаз от коридора, ведущего в кухню. Я подошла, вглядываясь во мрак, нарушаемый голубоватым пламенем лампы. Дверь в конце коридора была замурована. Стена из красных кирпичей, наспех уложенных какой-то явно неумелой рукой, была заляпана известью. Я не понимала, что происходит, но внезапно почувствовала, как ледяной холод сковал меня. Хулиан медленно подошел к кирпичной кладке. Все другие двери в доме были открыты, лишены замков и ручек. Все, кроме этой – красной кирпичной стены, спрятанной в глубине мрачного узкого коридора. Хулиан положил руку на ярко-алые камни.

– Хулиан, пожалуйста, давай уйдем…

Когда он ударил кулаком по стене, звук этого удара гулким эхом отозвался в пустоте. Мне показалось, что у него дрожали руки, когда он, поставив лампу на пол, жестом приказал мне отойти на несколько шагов.

– Хулиан…

Новый удар поднял облако красноватой пыли. Хулиан принялся ожесточенно бить по стене. Казалось, я слышала, как трещат его кости. Но Хулиан даже не поморщился. Он снова и снова наносил удары, с неистовством заключенного, рвущегося на свободу. По его рукам текла кровь. Наконец первый камень поддался и, вывалившись из стены, упал с той стороны. Окровавленными пальцами Хулиан принялся расшатывать кирпичи, расширяя отверстие, зиявшее во мраке. Он задыхался, выбившись из сил, охваченный безумной яростью. Я никогда не думала, что он способен испытывать это чувство. Один за другим камни стали падать, и стена обвалилась. Хулиан замер, его лицо было покрыто холодным потом, кожа на руках содрана до мяса. Он схватил лампу и поставил на один из кирпичей. Там отчетливо виднелась деревянная дверь, украшенная резьбой и фигурами ангелов. Хулиан медленно провел по ним рукой, словно пытаясь прочесть зашифрованное послание, предназначавшееся только ему. Потом он толкнул дверь, и она медленно открылась.

За дверью струился густой синеватый полумрак. Внизу угадывалась лестница. Ее черные каменные ступени спускались, теряясь во тьме. Хулиан на секунду обернулся, и я увидела его взгляд. В нем были страх и отчаяние, словно он почувствовал неизбежность того, что ждало его внизу. Я, не в силах произнести ни слова, отрицательно покачала головой, безмолвно моля его не спускаться. Но он повернулся ко мне спиной и исчез в темноте. Выглянув в отверстие в стене, я видела, как он, шатаясь, спускается по лестнице. Синее пламя лампы, едва различимое, дрожало в его руке, едва освещая путь.

– Хулиан!

Он не ответил. Я видела его тень, неподвижно застывшую внизу. Тогда я перешагнула через груду камней и тоже спустилась. Передо мной открылась небольшая комната, стены ее были выложены мрамором. В ней веяло страшным пронизывающим холодом. Две каменные плиты были затянуты густой пеленой паутины, от огня лампы рассыпавшейся, как гнилой шелк. Белый мрамор был, словно слезами, изрезан черными следами сырости, и казалось, что выбитые на нем буквы истекают кровью. Они лежали рядом, словно цепью, скованные проклятием.

Пенелопа Алдайя

1902–1919

Давид Алдайя

1919

11

Потом я много раз вспоминала тот миг. Я пыталась представить, что почувствовал Хулиан, поняв, что женщина, которую он ждал семнадцать лет, мертва, что их ребенок ушел вместе с ней, что та жизнь, о которой он мечтал, его единственная надежда, на самом деле никогда не существовала. Большинству из нас дано счастье или, наоборот, несчастье наблюдать, как жизнь постепенно проходит, в то время как мы даже не отдаем себе в этом отчета. У Хулиана все это произошло за несколько секунд. На мгновение я решила, что сейчас он бросится вверх по лестнице прочь от этого проклятого места и никогда туда не вернется. Наверное, так было бы лучше.

Помню, как огонек лампы медленно погас, и я потеряла Хулиана в темноте. Я на ощупь стала искать его и наткнулась на него, дрожащего, онемевшего. Едва держась на ногах, он стоял, прижавшись спиной к стене. Я обняла его и поцеловала в лоб. Он даже не шевельнулся. Я коснулась его лица. На нем не было и следа слез. Я надеялась, что, возможно, сам того не осознавая, он все эти годы догадывался о том, что произошло. Эта встреча была лишь необходимостью увидеть правду своими глазами и освободиться от груза прошлого. Мы прошли весь путь до конца. Хулиан теперь поймет, что больше ничто не задерживает его в Барселоне, и мы уедем вместе. Я хотела верить, что наша судьба изменится и что Пенелопа нас простила.

Нашарив на полу лампу, я снова ее зажгла. Хулиан смотрел в пустоту. Я взяла его лицо руками и с усилием повернула к себе. Безжизненные глаза были пусты, сожженные яростью и болью потери. Я чувствовала, как яд ненависти медленно растекается по его венам, и прочла его мысли. Он ненавидел меня за то, что все это время я обманывала его. Он ненавидел Микеля за то, что тот подарил ему жизнь, которая была больше похожа на зияющую рану. Но больше всего он ненавидел того, кто стал причиной всего этого несчастья, воплощением смерти и горя: самого себя. Он ненавидел книги, которым посвятил свою жизнь и которые никому не были нужны. Он ненавидел свое существование, прошедшее в неведении и лжи. Он ненавидел каждый украденный у жизни миг, каждый вздох.

Каракс пристально смотрел на меня, как смотрят на чужого человека или незнакомый предмет. Я медленно покачала головой, пытаясь найти его руки. Он резко отпрянул в сторону. Я дотронулась до его плеча, но он оттолкнул меня и стал молча подниматься по лестнице. Это был уже другой, незнакомый мне человек. Хулиан Каракс умер. Когда я вышла из дома Алдайя, его уже не было поблизости. Я вскарабкалась на каменную ограду и спрыгнула на улицу. Пустынные улицы истекали кровью под струями дождя. Идя по безлюдному проспекту Тибидабо, я звала Хулиана. Никто мне не ответил. Когда я вернулась домой, было около четырех часов утра. Квартира была заполнена дымом, и сильно пахло горелым. Хулиан уже побывал здесь. Я бросилась открывать окна. На своем письменном столе я увидела футляр, в нем лежала ручка. Та самая ручка, которую я купила Хулиану несколько лет назад в Париже, отдав все свои сбережения в обмен на ручку и уверения, будто она принадлежала когда-то то ли Виктору Гюго, то ли Александру Дюма. Из печки медленно сочился дым. Я открыла заслонку и поняла, что Каракс сжег все свои книги, которые стояли у меня на полке. На обгорелых переплетах едва можно было прочитать название. Все остальное превратилось в пепел.

Несколько часов спустя, когда я пришла на работу, Альваро Кабестань пригласил меня в свой кабинет. Как я уже говорила, его отец был очень болен, и врачи говорили, что дни его сочтены. Как и мои дни в издательстве. Альваро рассказал, что тем утром к нему заходил какой-то человек. Он назвался Лаином Кубером и заявил, что хочет купить все экземпляры романов Хулиана Каракса, которые у нас есть в наличии. Кабестань сообщил ему, что книги хранятся на складе в Пуэбло Нуэво, но так как на эти романы всегда большой спрос, за них придется заплатить цену, намного превышающую предложенную сеньором Кубером. Кубер ушел ни с чем. Теперь Кабестань-сын просил меня как можно скорее разыскать Лаина Кубера и принять его предложение. Я объяснила этому невежде, что человека с таким именем не существует, так как Лаин Кубер – один из персонажей романов Каракса. Странный посетитель не собирался покупать книги. Он только хотел узнать, где они хранятся. Сеньор Кабестань обычно оставлял себе по одному экземпляру каждого опубликованного в его издательстве произведения. Это же касалось и романов Каракса. Все книги стояли в книжном шкафу в кабинете. Я немедленно поднялась туда и забрала их.

В тот же вечер я отправилась к отцу на Кладбище Забытых Книг и спрятала романы там, где никто, в том числе и Хулиан, не смог бы их обнаружить. Уже стемнело, когда я уходила оттуда. Спустившись по Лас-Рамблас, я добралась до Барселонеты и побрела по пляжу, пытаясь найти то место, где мы с Хулианом в последний раз любовались морем. Пожар, полыхавший в Пуэбло Нуэво, был виден издалека. Янтарно-огненные языки пламени плескались над морем, облизывая небо, а клубы дыма черными сверкающими змеями поднимались вверх. Когда на рассвете пожарным удалось наконец справиться с огнем, от нашего склада не осталось ничего, кроме остова из металла и камня, поддерживавшего крышу. Там же я встретила Льюиса Карбо, десять лет прослужившего на складе ночным сторожем. Он с грустью взирал на дымящиеся руины, все еще не веря своим глазам. Брови и волосы у него были опалены огнем, а кожа блестела, как мокрая бронза. Он рассказал мне, что пожар начался около полуночи и до рассвета уничтожил тысячи книг, превратив их в гору пепла. Льюис все еще сжимал в руках сборник стихов Вердагера и два тома истории Французской революции, которые успел вытащить из огня. Больше ничего спасти не удалось. На помощь пожарным пришли многие члены профсоюза. Один из них сообщил мне, что при разборе завалов было обнаружено сильно обгоревшее тело. Сначала человека сочли погибшим, но потом кто-то заметил, что он еще дышит, и его отправили в больницу Дель Map.

Я узнала его по глазам. Кожу, руки и волосы опалил огонь, тело под бинтами было сплошь живой раной. Доктора не верили, что он выживет, и его, накачанного морфином, перевели умирать в маленькую изолированную палату в конце коридора с видом на пляж. Я хотела взять его за руку, но одна из медсестер предупредила меня, что под повязкой почти нет живой плоти. Огонь уничтожил его веки, и его теперь навсегда открытые глаза смотрели в пустоту. Медсестра, которая увидела, как я валяюсь на полу и рыдаю, спросила, знаю ли я пострадавшего. Я ответила, что это мой муж. Когда в палату зашел священник, торопившийся благословить умирающего, я накричала на него и прогнала прочь. Прошло три дня, а Хулиан был все еще жив. Врачи утверждали, что это чудо и желание жить в нем так сильно, что ни одно лекарство не способно сравниться с ним. Они ошибались, это не было желание жить. Это была ненависть. Спустя неделю, когда стало ясно, что тело, тронутое печатью смерти, упорно продолжает ей сопротивляться, Хулиана официально зарегистрировали как Микеля Молинера. Ему пришлось провести в больнице еще одиннадцать месяцев. Одиннадцать месяцев в молчании, с горящими, всегда открытыми глазами, не знающими покоя.

Я приходила к нему каждый день. Вскоре все медсестры обращались ко мне на ты и даже приглашали пообедать с ними в сестринской. Все они были одинокие, сильные духом женщины, ожидавшие своих мужчин с фронта. Некоторые возвращались. Меня научили промывать и обрабатывать ожоги Хулиана, накладывать ему повязки, менять простыни и заправлять постель, беспокоя его как можно меньше. А еще меня научили не питать надежд когда-либо вновь увидеть в этом сожженном человеке того, кем он был раньше, до страшного пожара. На третий месяц ему сняли повязки с лица. Голова Хулиана стала похожа на голый череп. У него не было больше ни губ, ни щек. То, что теперь было на месте лица, напоминало голову сожженной куклы. Глазные впадины увеличились, и живыми на его лице казались только глаза. Медсестры никогда мне об этом не говорили, но я знала, что при виде Хулиана они испытывали отвращение и страх. Врачи объяснили, что на месте ожогов, по мере того как заживают раны, начнет медленно нарастать новый слой кожи, но он будет уже поврежденным, фиолетовым, похожим на кожу рептилии. Никто из медиков не осмеливался делать предположения по поводу его душевного состояния. Все сошлись на том, что Хулиан-Микель в огне потерял рассудок и теперь ведет растительное существование, не умирая только благодаря самоотверженным заботам супруги, не теряющей надежды в ситуации, когда у других на ее месте давно бы опустились руки. Но я смотрела в глаза Хулиана и знала, что он где-то там внутри и что он продолжает терзать себя. И ждать.

У него сгорели губы, но врачи считали, что голосовые связки не пострадали, а ожоги языка и горла зажили несколько месяцев назад. Все придерживались мнения, что Хулиан ничего не говорит, поскольку лишился рассудка. Однажды вечером, спустя шесть месяцев после того страшного пожара, мы остались наедине в его палате. Наклонившись к нему, я поцеловала его в лоб.

– Я люблю тебя, – сказала я.

Горький звук, почти хрип, вырвался из подобия собачьей пасти, бывшей когда-то ртом. Глаза Хулиана покраснели от слез. Я хотела вытереть их платком, но звук снова повторился.

– Оставь меня, – хрипло произнес Хулиан.

Издательский дом Кабестаня обанкротился через два месяца после пожара в Пуэбло Нуэво. Старый Кабестань, умерший в тот же год, предсказывал, что сын за полгода разорит семейное предприятие. Неисправимый оптимист, он так и остался им до самой своей смерти. Я пыталась найти работу в другом издательстве, но война сожрала их все. Мне говорили, что она скоро закончится и наступят лучшие времена. Но впереди были еще два года войны, а то, что наступило после, оказалось чуть ли не страшнее. После пожара прошел год. Врачи сказали, что все, что можно было сделать в условиях больницы, они сделали. Ситуация в стране была тяжелая, поступало много раненых, которые нуждались в свободных палатах. Мне посоветовали поместить Хулиана в какой-нибудь санаторий, например в приют Святой Лусии, но я отказалась. В октябре 1937 года я забрала его домой. С тех пор как я услышала от него: «Оставь меня», – он не произнес ни слова.

Каждый день я снова и снова говорила Хулиану, что люблю его. Он сидел в кресле напротив окна, укрытый одеялами. Я кормила его гренками, соком, иногда, когда удавалось достать, молоком. Каждый день я часа по два читала ему вслух. Бальзак, Золя, Диккенс… Его тело медленно обретало форму. Очень скоро он начал двигать руками, поворачивать голову. Иногда, вернувшись домой, я замечала, что одеяло свалилось на пол, а некоторые вещи разбросаны. Однажды я обнаружила Хулиана на полу, он пытался ползти. Спустя полтора года со дня пожара как-то посреди ночи меня разбудила гроза. Я почувствовала, что кто-то сидит на постели и гладит мои волосы. Я улыбнулась ему, стараясь скрыть слезы. Хулиану удалось найти одно из зеркал, которые я тщательно прятала от него. Слабым голосом он сказал мне, что превратился в Лаина Кубера – монстра из своего романа. Я хотела поцеловать его, показать, что его лицо не вызывает во мне отвращения, но он не позволил. Вскоре Хулиан уже не позволял мне даже дотронуться до себя. К нему постепенно возвращались силы. Он бродил по дому, пока я уходила, чтобы добыть что-нибудь к обеду. Все это время мы жили на сбережения Микеля, но скоро мне уже пришлось продавать драгоценности и ненужные вещи. Когда ничего больше не осталось, я взяла футляр с ручкой Виктора Гюго, купленной когда-то в Париже, и пошла предлагать ее тому, кто даст лучшую цену. На продавца магазина мои клятвенные заверения, что ручка принадлежала великому Гюго, не произвели большого впечатления. Однако он согласился с тем, что вещица довольно редкая, и предложил мне заплатить сколько сможет, принимая во внимание военное время и то, что страна переживает крайнюю нужду и лишения.

Когда я рассказала Хулиану, что продала ручку, я боялась, что он выйдет из себя. Но он лишь ответил, что я правильно поступила, потому что он ее не заслуживал. Однажды я, как обычно, ушла искать работу. Вернувшись домой, Хулиана я не застала. Его не было до самого рассвета. В ответ на мой вопрос, где он был, Хулиан достал из кармана пальто, прежде принадлежавшего Микелю, несколько смятых купюр и положил на стол. С того дня он стал куда-то уходить почти каждую ночь. Закутанный в пальто и шарф, в натянутой на глаза шляпе и в перчатках он казался очередной ночной тенью, неотличимой от прочих. Хулиан никогда не говорил мне, куда уходит. Возвращаясь, он приносил деньги или драгоценности. Спал он по утрам, сидя в кресле с открытыми глазами. Как-то раз, случайно, я обнаружила в его кармане обоюдоострый нож с лезвием, которое выбрасывалось автоматически. Сталь была покрыта бурыми пятнами.

Именно тогда на улицах поползли слухи о каком-то человеке, разбивающем по ночам витрины книжных магазинов и сжигающем книги. Иногда странный вандал забирался в библиотеки и дома коллекционеров. Он всегда уносил с собой несколько томов, которые потом сжигал. В феврале 1938 года я пришла в одну букинистическую книжную лавку и спросила, можно ли найти в городе какую-нибудь книгу Хулиана Каракса. Хозяин ответил, что это практически исключено: кто-то их планомерно уничтожает. У него самого было несколько романов Каракса, но он не так давно продал их странному незнакомцу, чей голос было невозможно расслышать и который тщательно скрывал свое лицо.

– Еще совсем недавно оставалось несколько экземпляров этих книг в частных коллекциях Испании и Франции. Но многие владельцы предпочли избавиться от них. Они боятся, и я их не виню.

Иногда Хулиан исчезал на несколько дней. Затем он стал отсутствовать неделями. Он уходил и возвращался всегда по ночам. И всегда приносил деньги. Он никогда ничего не объяснял, а если и рассказывал что-то, это были лишь бессвязные эпизоды. Он говорил, будто уезжал во Францию. Париж, Лион, Ницца… Порой из Франции на имя Лаина Кубера приходили письма. Все они были от букинистов и библиофилов. Иногда кто-то из них сообщал, что обнаружил экземпляр романа Каракса. Тогда Хулиан надолго исчезал и возвращался страшным, как волк, от которого несло гарью и злобой.

В один из его отъездов, гуляя по галереям собора, я случайно встретила шляпника Фортуня. Он все еще помнил меня с того самого дня, когда, два года назад, мы с Микелем пришли в его мастерскую узнать о Хулиане. Шляпник отвел меня в угол и сообщил по секрету, что знает, что сын жив, но подозревает, что Хулиан не может связаться с нами по причине, которую он не может угадать. «Должно быть, из-за этого негодяя Фумеро». Я заверила его, что тоже так думаю. Годы войны оказались очень успешными для Фумеро. Он менял покровителей каждый месяц. Сначала это были анархисты, потом коммунисты, потом все, на кого кривая выведет. И все они величали его шпионом, наемником, героем, убийцей, конспиратором, интриганом, спасителем или демиургом. Но это не имело никакого значения. Все они боялись Фумеро. И все хотели видеть его своим союзником. Слишком занятый интригами в прифронтовой Барселоне, Фумеро, казалось, забыл о Хулиане. Вероятно, он, как и шляпник, думал, что Каракс давно сбежал и найти его невозможно.

Сеньор Фортунь поинтересовался, давно ли я знаю Хулиана. Я ответила, что очень давно. Тогда он попросил меня рассказать ему о сыне, о том человеке, каким он стал, ведь сам он, с грустью признался мне шляпник, никогда не имел возможности узнать Хулиана. «Жизнь разлучила нас, понимаете?» Он обошел все книжные магазины Барселоны в поисках хотя бы одной книги Хулиана, но так и не смог ничего найти. Ему рассказали, что какой-то сумасшедший тоже разыскивает эти книги, чтобы потом сжечь их. Шляпник был уверен, что это дело рук Фумеро. Я не стала разубеждать его. Я лгала, как умела, из жалости или со зла – не знаю. Я сказала Фортуню, что Хулиан скорее всего вернулся в Париж, что у него все в порядке и что, как мне казалось, он очень дорожит своим отцом. «Из-за этой войны, – сетовал шляпник, – все порушилось». Перед тем как проститься, он настоял на том, чтобы я взяла его адрес и адрес его бывшей жены, Софи, отношения с которой у него наконец наладились «после стольких лет недоразумений». Софи жила в Боготе с преуспевающим доктором, рассказал мне Фортунь. Она открыла частную музыкальную школу и в письмах всегда спрашивала о Хулиане.

– Это единственное, что нас все еще объединяет, понимаете? Только эти воспоминания. В жизни ты совершаешь много ошибок, но лишь в старости начинаешь понимать это. Скажите, а вы верите в Бога?

Я попрощалась, пообещав шляпнику написать ему и Софи, если у меня будут новости о Хулиане.

– Его мать будет счастлива вновь услышать о своем сыне. Вы, женщины, больше верите сердцу, чем всяким глупостям, – печально заключил он. – Потому и живете дольше.

Несмотря на все неприятные слухи, которые ходили о Фортуне, я вдруг испытала острую жалость к несчастному старику. В этой жизни ему только и оставалось, что поджидать сына, лелея пустые надежды обрести утраченное благодаря чудесному вмешательству какого-нибудь из многочисленных святых, которым он так благоговейно молился в часовнях собора. Раньше я представляла его чудовищем, злобным и коварным существом, но сейчас шляпник показался мне добродушной, слепой жертвой заблуждений, как все мы. То ли оттого, что он чем-то напоминал мне моего собственного отца, который прятался ото всех, и в первую очередь от самого себя, среди книг и теней, то ли оттого, что, сам того не подозревая, стал еще одной нитью, связывающей меня с Хулианом, поскольку мы оба ничего так не желали, как вновь быть рядом с этим человеком, я прониклась к старому шляпнику тихой нежностью и стала его единственным другом. Не рассказывая об этом Хулиану, я часто навещала его отца в доме на Сан-Антонио. Он уже не работал.

– У меня уже нет ни рук, ни зрения, ни клиентов… – часто повторял Фортунь.

Он обычно ждал меня по четвергам и угощал кофе, печеньем и сладостями, к которым сам едва притрагивался. Он часами мог рассказывать о детстве Хулиана, о том, как они вместе работали в мастерской, показывал мне семейные фотографии. Он отводил меня в комнату Хулиана, ставшую для него музеем, доставал его старые тетради, ничего не значащие безделушки, книги. Фортунь теперь почитал их как реликвии той жизни, которой никогда не существовало, забывая, что уже много раз рассказывал мне эти истории и показывал эти вещи, заменявшие для него общение с сыном. В один из таких четвергов я столкнулась на лестнице с доктором, вышедшим от шляпника. Я спросила его, как здоровье сеньора Фортуня. Он с подозрением взглянул на меня:

– Вы его родственница?

Я объяснила, что являюсь близким другом бедного старика. Тогда доктор сказал, что Фортунь очень болен и жить ему осталось считанные месяцы.

– Что с ним?

– Я мог бы сказать вам, что это сердце, но в действительности его убивает одиночество. Иногда воспоминания ранят больнее, чем пули.

Увидев меня, шляпник очень обрадовался. Он признался, что не доверяет доктору. Врачи – они ведь как второсортные знахари, говорил он. Фортунь всю свою жизнь был глубоко верующим человеком, а к старости его религиозные убеждения только укрепились. Он объяснил мне, что во всем видит происки дьявола. Дьявол затмевает людям разум и губит их.

– Возьмите, к примеру, войну или даже меня. Это сейчас я старый и мягкотелый. А в молодости я был настоящей канальей и трусом.

Это дьявол забрал у него Хулиана, пояснил Фортунь.

– Господь дает нам жизнь, но миром правит дьявол…

Так мы и проводили наши вечера за чашкой кофе с черствыми медовыми коврижками и богословскими диспутами.

Как-то я сказала Хулиану, что, если он хочет застать отца живым, пусть поторопится, пока еще есть время. Оказалось, что Каракс тоже часто приходил к шляпной мастерской. В сумерках, сидя на другом конце площади, издали смотрел, как увядает его отец. Хулиан как-то признался, что предпочитает, чтобы Фортунь запомнил его таким, каким он был для него все эти годы, а не тем монстром, в которого превратился.

– Монстр остается на мою долю, – ответила я ему, тут же раскаявшись в своих словах.

Хулиан ничего не сказал, но на мгновение мне показалось, что сознание его прояснилось и он понял наконец, в каком аду мы живем. Прогнозы врача вскоре сбылись. Сеньор Фортунь не дожил до конца войны. Когда его обнаружили, он, навсегда ушедший в воспоминания, сидел в своем старом кресле, глядя мертвыми глазами на фотографии Софи и Хулиана.

Последние дни войны оказались началом настоящего ужаса. Барселона, жившая далекими сражениями, была словно гнойная рана, готовая вот-вот открыться. Это были месяцы перестрелок, бомбардировок и голода. Призраки убийств и заговоров уже несколько лет разъедали душу города, но, несмотря на это, многие хотели верить, что война еще далеко и гроза обойдет стороной. Надежды только усугубляли неизбежное. Когда пришла настоящая боль, сострадания уже не осталось. Ничто так не способствует потере памяти, как война, Даниель. Мы молчим, а нас пытаются убедить, будто все, что мы видели, что делали, чему научились от себя самих и от других, – не более чем иллюзия, страшный сон. У войны памяти нет. Никто не осмеливается осмыслить происходящее, а после уже не остается голосов, чтобы рассказать правду, и наступает момент, когда никто уже ничего в точности не помнит. Вот тогда-то война снова возвращается, с другим лицом и под другим именем, чтобы поглотить все, что оставила за собой.

В то время Хулиану почти нечего стало сжигать. К тому же теперь и без него было кому этим заняться. Смерть сеньора Фортуня, о которой он никогда не говорил, превратила Хулиана в инвалида, его глаза уже не пылали злобой и ненавистью, которая прежде буквально пожирала его изнутри. Мы жили только слухами, как затворники. Мы знали, что Фумеро предал всех тех, кто возвысил его в годы войны, и теперь был на службе у победителей. Говорили, будто он лично участвовал в казнях своих бывших союзников и покровителей, выстрелом в рот разнося им головы в подвалах крепости Монтжуик. Механизм забвения заработал в тот самый день, когда смолкли пушки. В те дни я поняла, что самый опасный человек – герой войны, выживший, чтобы поведать свою правду, которую уже не смогут опровергнуть погибшие товарищи. Невозможно описать те страшные недели, которые последовали за падением Барселоны. В эти дни было пролито столько же крови, сколько за все годы сражений, но теперь она лилась втайне, исподтишка. Когда наконец наступил мир, от него несло тюрьмой и кладбищем, а следом волочился саван безмолвия и стыда, обволакивающий души живых. Не было ни одной пары незапятнанных рук и невинных глаз. Все, кто был тогда, все мы без исключения, унесем эти страшные тайны с собой в могилу.

Мир устанавливался среди недоверия и ненависти. Мы с Хулианом жили в нищете. Мы потратили все сбережения и ночные трофеи Лаина Кубера, и в доме уже не оставалось ничего, что можно было бы продать. Я тщетно пыталась найти работу переводчицы, машинистки или, на худой конец, прачки. Как оказалось, моя служба в издательстве Кабестаня наложила на меня печать неблагонадежности. Один чиновник в дорогом костюме, с набриолиненными волосами и тонкими холеными усиками – один из сотен ему подобных, которые, словно грибы после дождя, повылезли изо всех щелей в послевоенные месяцы, – намекнул мне, что такая привлекательная девушка, как я, не должна посвящать себя столь обыденной работе. Соседи, искренне верившие, что я ухаживаю за своим несчастным обезображенным мужем, вернувшимся инвалидом с войны, иногда в качестве милостыни предлагали нам молоко, хлеб или сыр, а порой даже соленую рыбу или колбасу, которую им присылали родственники из деревни. Прожив несколько месяцев в нужде, понимая, что пройдет немало времени, прежде чем мне удастся найти какую-нибудь работу, я решила воспользоваться одной хитростью, позаимствованной из романов Хулиана.

Я написала письмо матери Хулиана в Боготу, представившись начинающим адвокатом, с которым покойный сеньор Фортунь якобы консультировался за некоторое время до своей смерти, приводя в порядок дела. Я сообщила ей, что так как сеньор Фортунь скончался, не оставив завещания, теперь его наследство, состоящее из квартиры в доме на Сан-Антонио и магазина в том же здании, теоретически переходит его сыну Хулиану, предположительно проживающему в изгнании во Франции. В связи с тем, что в права наследования никто не вступил, а сама она находится за границей, адвокат, которого я нарекла Хосе Мария Рекехо в память о первом мальчике, поцеловавшем меня, просил у сеньоры Каракс разрешения уладить необходимые формальности для оформления документов на передачу собственности в право пользования ее сыну, с которым он собирался связаться через испанское посольство в Париже, что подразумевало временную ответственность с его стороны за имеющуюся собственность, так же как и некоторое материальное вознаграждение. Я, в лице вымышленного адвоката, просила ее связаться с управляющим домом, чтобы переслать необходимые документы на недвижимость и чеки на определенную сумму для уплаты сопутствующих расходов в адвокатскую контору Рекехо, на имя которого я арендовала на почте абонентский ящик, указав адрес старого заброшенного гаража в двух кварталах от особняка Алдайя. Я рассчитывала на то, что обрадованная представившейся возможностью помочь Хулиану и восстановить с ним контакт Софи не будет вникать в мою юридическую галиматью и согласится оплатить счета из далекой Боливии.

Спустя некоторое время управляющий домом на Сан-Антонио стал получать ежемесячные почтовые переводы, плату за квартиру Фортуня и вознаграждение за услуги адвокатской конторы Хосе Мария Рекехо, которые добросовестно пересылал в виде чека на предъявителя на абонентский ящик № 2321 в Барселоне, указанный Софи Каракс в одном из ее писем. Потом я заметила, что управляющий по собственной инициативе каждый месяц в качестве процентов оставлял себе некоторую сумму, но предпочла ничего ему не говорить. Так он продавал мне свое молчание, не задавая лишних вопросов. На оставшиеся деньги мы с Хулианом вполне могли существовать. Так прошло несколько лет, проведенных в страхе и отчаянии. Со временем я начала получать заказы на переводы. Уже никто не вспоминал о Кабестане. Политика, которую проводили власти, подразумевала полное забвение былого соперничества и былых обид. Я жила в постоянном страхе того, что Фумеро вновь может начать копаться в прошлом и решит возобновить преследование Хулиана. Иногда я говорила себе, что это невозможно, что он давно считает Каракса мертвым или просто забыл о его существовании. Фумеро уже не был наемным убийцей, как прежде. Теперь он был публичной персоной, человеком Режима, который не мог позволить себе роскошь охоты на призраков, подобных Хулиану. Но слишком уж часто я в холодном поту и с бешено колотящимся сердцем просыпалась среди ночи, думая, что в дверь ломятся агенты полиции. Я опасалась, что кто-нибудь из соседей, заподозрив неладное с моим больным мужем, который никогда не выходил из дома, а временами рыдал как безумный и бился о стену, донесет на нас в полицию. Я боялась, что Хулиан снова сбежит, в диком желании сжечь все свои книги и уничтожить то немногое, что еще оставалось от него самого, чтобы навсегда стереть последние следы своего существования. Я так боялась всего этого, что не заметила, как стала старше, не заметила, что жизнь проходит мимо, что свою молодость я пожертвовала любви к человеку с искалеченной душой, к человеку-призраку.

Но проходил год за годом, и ничего не случалось. Время бежит быстрее, когда оно заполнено пустотой. Жизнь, не имеющая смысла, проскальзывает, словно поезд, который не останавливается на твоей станции. Раны, оставленные войной, постепенно, с большим трудом заживали. Я нашла работу в нескольких издательствах и большую часть дня проводила вне дома. У меня появились любовники, с которыми я знакомилась в метро или кинотеатрах. Я не помнила их имен – только лица с выражением отчаяния в глазах, которым я могла доверить свое одиночество. Знаю, это звучит абсурдно, но потом меня терзало чувство вины. При виде Хулиана мне хотелось плакать, и я клялась себе, что никогда впредь его не предам, словно была ему чем-то обязана. Я ловила себя на том, что в автобусе и на улице смотрю на молодых женщин, ведущих за ручку детей. Они казались умиротворенными, счастливыми, словно эти крошечные существа были способны заполнить безответную пустоту. Тогда я вспоминала те далекие дни, когда и я представляла себя одной из таких женщин с сыном на руках. Сыном Хулиана. А потом в памяти всплывала война. Ведь те, кто развязал ее, тоже были когда-то детьми.

Однажды, когда я почти уже поверила, что весь мир забыл о нас, к нам домой заявился какой-то тип. Это был безусый юнец, новичок, который краснел, глядя мне в глаза. По его словам, он пришел к сеньору Микелю Молинеру в связи с обычной проверкой архива коллегии журналистов. Он сказал мне, что сеньору Молинеру может быть назначена ежемесячная пенсия, но для ее оформления было необходимо уточнить некоторые данные. Я объяснила ему, что сеньор Молинер не живет здесь с начала войны, так как уехал за границу. Он несколько раз извинился за напрасное беспокойство и, с масленой улыбкой на прыщавом лице начинающей полицейской ищейки, ушел. Я поняла, что Хулиану той же ночью необходимо исчезнуть. В последнее время он совсем стушевался. Был послушным, как ребенок, и, казалось, отныне вся его жизнь сводилась к тем мгновениям, что мы проводили вместе. По ночам мы часто слушали по радио музыку, и Хулиан держал меня за руку и молча гладил ее.

Тем же вечером, воспользовавшись ключами от квартиры на Сан-Антонио, которые управляющий переслал несуществующему адвокату Рекехо, я отвела Хулиана в дом, где он вырос. Я устроила его в его бывшей комнате и пообещала, что на следующий день зайду навестить его, предупредив, что мы должны быть очень осторожны.

– Фумеро снова ищет тебя, – сказала я ему.

Хулиан ответил неопределенным жестом, словно не помнил, кто такой Фумеро, или для него это уже не имело никакого значения. Так прошло несколько недель. Я приходила к нему по ночам. Когда я спрашивала, чем он занимается целыми днями, он смотрел на меня в недоумении. Каждую ночь мы лежали рядом, обнявшись, а на рассвете я уходила на работу, обещая ему, что скоро вернусь. Уходя, я запирала дверь на ключ. У Хулиана комплекта ключей не было. Я предпочитала видеть его взаперти, чем мертвым.

Никто больше не заходил ко мне и не интересовался моим мужем, но я все же позаботилась о том, чтобы пустить по кварталу слух, будто он живет во Франции. Я написала несколько писем в испанское консульство в Париже с просьбой помочь мне найти гражданина Испании Хулиана Каракса, якобы проживающего в этом городе. Я предполагала, что рано или поздно эти письма попадут в известные руки. Я предприняла все возможные предосторожности, понимая, что это лишь на какое-то время отсрочит неизбежное. Такие люди, как Фумеро, никогда ни о чем не забывают. Их ненависть не имеет смысла, ее невозможно объяснить. Ненавидеть для них – все равно что дышать.

Квартира на улице Сан-Антонио располагалась в надстройке на крыше дома. Я обнаружила еще одну дверь, с лестницы выходящую на плоскую крышу. Все крыши квартала образовывали галерею прилегающих друг к другу двориков, разделенных невысокими стенами, на которых соседи обычно сушили белье. Напротив я заметила здание, выходящее на улицу Хоакина Коста, откуда можно было подняться на крышу и, перебравшись через стену, незаметно попасть в дом на Сан-Антонио. Как-то я получила от управляющего письмо. Он сообщал, что соседи обратили внимание на странный шум, доносящийся по ночам из квартиры Фортуня. Я ответила от имени адвоката Рекехо, что кое-кто из служащих моей конторы временами заходит туда за документами и не стоит беспокоиться, даже если кто-то услышит странные звуки ночью. В конце я приписала несколько слов, содержащих намек на то, что для благородных людей, бухгалтеров и адвокатов тайные холостяцкие квартиры – это святое. Управляющий, проявив мужскую и профессиональную солидарность, ответил, что все в порядке и я могу не волноваться о таких мелочах.

В те годы роль адвоката Рекехо была моим единственным развлечением. Раз в месяц я приходила проведать отца на Кладбище Забытых Книг. Он никогда не интересовался моим мужем, которого не видел, а я никогда не предлагала их познакомить. В разговорах мы старались избегать этой темы, как опытные моряки обходят подводные камни, почти касаясь их поверхности. Иногда отец молча смотрел на меня, а потом спрашивал, что он может сделать, чтобы хоть как-то помочь мне. По субботам, на рассвете мы с Хулианом ходили к морю. Мы выходили на крышу, добирались до соседнего дома и уже оттуда спускались на улицу Хоакина Коста. Потом, по улочкам квартала Раваль, шли в порт. По пути нам почти никто не встречался. Вид Хулиана у всех вызывал страх, от него шарахались. Иногда мы гуляли по волнорезам. Хулиан любил сидеть на камнях, любуясь городом. Он мог проводить так по нескольку часов, не говоря ни слова. По вечерам мы ходили в кино, пробираясь в зал после начала сеанса. В темноте никто не обращал внимания на Хулиана. Так мы и жили, в темноте и безмолвии. Со временем я привыкла к такому существованию и даже начала верить, что мой план идеален. Несчастная, как я заблуждалась!

12

Наступил 1945-й, пепельный год. После гражданской войны прошло шесть лет, и, хотя шрамы ее еще не затянулись, никто открыто о тех временах не вспоминал. Теперь говорили о другой войне, заполнившей мир зловонным ароматом мертвой плоти и унижения, от которого он никогда не сможет избавиться. Для Испании то были годы нужды и лишений, полные странного спокойствия, обычно исходящего от немых и паралитиков, при взгляде на которых испытываешь жалость вперемешку с ужасом. После нескольких лет тщетных поисков переводческой работы я наконец устроилась корректором в издательство, владельцем которого был предприниматель новой формации по имени Педро Санмарти. Сеньор Санмарти основал предприятие на деньги своего тестя, которого тут же упрятал в приют на озере Баньолас и теперь дожидался, когда ему по почте пришлют свидетельство о смерти родственничка. Санмарти, обожавший заигрывать с молоденькими девочками, которые годились ему в дочери, причислял себя к новому, только что вошедшему в моду типу людей – тех, кто «создал себя сам». Он с чудовищным акцентом говорил на ломаном английском, утверждая, что это язык будущего, и завершая каждую фразу нарочито американским «о’кей?».

Свое издательство Санмарти окрестил диковинным именем «Эндимион», которое, по его словам, звучало очень по-христиански и вполне подходило для успешного коммерческого предприятия. Издательский дом «Эндимион» публиковал катехизисы, учебники хороших манер и серию нравоучительных романов, где главными действующими лицами были забавные монашки, героический персонал Красного Креста и счастливые государственные служащие, обладавшие тягой к апостольскому служению. Кроме того, мы издавали серию комиксов про американских солдат под названием «Команда доблести», ее буквально расхватывала молодежь, нуждавшаяся в героях, по которым сразу видно, что они едят мясо все семь дней в неделю. В издательстве я очень скоро подружилась с секретаршей сеньора Санмарти, овдовевшей во время войны Мерседес Пьетро. Я испытывала к ней огромную симпатию, и вскоре нам стало достаточно улыбки или взгляда, чтобы понять друг друга. Нас объединяло очень многое: мы обе плыли по течению жизни в окружении мужчин, которые либо мертвы, либо скрываются от всего мира. Она одна воспитывала семилетнего сына, больного мышечной дистрофией, и делала все, что могла, чтобы хоть как-то поставить его на ноги. Ей едва исполнилось тридцать два года, но жизнь уже провела по ее лицу глубокие борозды морщин. За все эти годы Мерседес была единственной, кому мне захотелось открыться, рассказав все о себе и своей жизни.

Как-то Мерседес обмолвилась, что сеньор Санмарти очень дружен с небезызвестным и в последнее время весьма уважаемым старшим инспектором полиции Франсиско Хавьером Фумеро. Оба они были представители той камарильи, которая пробилась неведомо откуда сквозь пепелище войны и теперь неудержимо расползалась по городу, словно серая паутина. Новое высшее общество. В один прекрасный день Фумеро появился в издательстве. Он зашел за своим другом Санмарти, так как накануне они договорились вместе пообедать. Я под каким-то предлогом спустилась вниз, в архив, и просидела там все время, пока они не ушли. Вернувшись на рабочее место, я поймала на себе понимающий взгляд Мерседес. С тех пор она всегда предупреждала меня, когда старший инспектор появлялся в нашей конторе, чтобы я успела спрятаться.

Не проходило и дня, чтобы Санмарти под каким-нибудь благовидным предлогом не приглашал меня на ужин, в кино или на спектакль. Я обычно отделывалась отговорками, что меня ждет дома муж, и интересовалась, не будет ли беспокоиться сеньора Санмарти, ведь время уже позднее. Супруге Педро Санмарти в семье отводилась исключительно декоративная роль. В списке увлечений своего мужа она занимала позицию гораздо ниже его любимого новенького «бугатти» – обязательного атрибута человека его положения – и, казалось, давно уже перестала быть украшением этого счастливого брачного союза. Особенно это стало заметно с тех пор, как состояние ее отца перешло в руки Санмарти. Мерседес сразу предупредила меня, в чем дело. Санмарти, человек не способный ни на чем долго сосредосточиться, был охоч до слабого пола и жаждал новых ощущений. При виде свежего женского личика он терял голову и на каждой новой сотруднице принимался оттачивать привычные приемы стареющего донжуана. На этот раз его жертвой оказалась я. Санмарти из кожи вон лез, чтобы завести со мной разговор, тема в данной ситуации значения не имела.

– Мне сказали, что твой муж, этот, как его, Молинер, – писатель… Может, он будет не прочь написать книгу о моем приятеле Фумеро? У меня уже и заглавие есть: «Фумеро – бич преступности, или Закон улицы». Что скажешь, Нуриета?

– Очень вам признательна, сеньор Санмарти, но Микель сейчас работает над новым романом, и я не думаю, что…

Санмарти покатывался от хохота:

– Роман? Ради Бога, Нуриета… Этот жанр давно мертв и похоронен. Послушай-ка, что рассказал мне один приятель, он совсем недавно вернулся из Нью-Йорка. Американцы изобрели одну штуку, она называется «телевидение». Это совсем как кино, только его можно будет смотреть, не выходя из дома. И тогда не нужны будут ни книги, ни воскресная месса, вообще ничего. Скажи мужу, пусть бросает эти свои романы. Другое дело, если бы у него по крайней мере было громкое имя или он был бы, например, футболистом или тореро… Слушай, что скажешь, если я сейчас возьму свой «бугатти» и мы поедем обедать в Кастельдефельс? Там готовят отличную паэлью… Заодно обсудим наши дела, согласна? Дорогая, тебе стоит только захотеть…Ты же знаешь, что я всегда готов помочь тебе. Ну и твоему мужу, разумеется. Сегодня в этой стране ничего не добьешься без покровителей.

Я стала одеваться, как вдова из процессии в День тела Господня или одна из тех женщин, что путают солнечный свет со смертным грехом; приходила на работу без макияжа, собрав волосы на затылке в строгий пучок. Но несмотря не все мои уловки, Санмарти упорно продолжал опутывать меня сетью двусмысленных взглядов и намеков с неизменной приправой в виде масленой презрительной ухмылки. Он был похож на одного из тех всесильных, похотливо ухмыляющихся евнухов, которые, как связки раздувшихся кровяных колбас, подвешены к стропилам любой иерархической структуры. Два или три раза я ходила на собеседование по поводу другой работы, но рано или поздно сталкивалась с такими же сеньорами Санмарти. Они возникали как грибы-паразиты на удобренной деньгами благодатной почве новых коммерческих предприятий. Один из таких типов соизволил позвонить Санмарти и предупредить, что его подчиненная Нурия Монфорт пытается, не поставив его в известность, сменить работу. Санмарти, потрясенный столь черной неблагодарностью, вызвал меня к себе в кабинет. Он ласково потрепал меня по щеке, от его пальцев исходил запах пота и табака. Я побледнела от ужаса.

– Дорогая, если тебя что-то не устраивает, просто скажи мне об этом. Что я могу сделать, чтобы тебе лучше работалось? Ты же знаешь, как я тебя ценю и как мне больно узнавать от посторонних, что ты хочешь нас покинуть. Предлагаю заключить мир и отпраздновать это за ужином, согласна?

Я медленно убрала его руку с моего лица, не в силах скрыть отвращения.

– Ты меня разочаровала, Нурия. Должен признать, что с некоторых пор я больше не замечаю в тебе ни командного духа, ни уверенности в нашем общем деле.

Мерседес предупреждала меня, что рано или поздно что-то подобное должно было произойти. Несколько дней спустя Санмарти, который по грамотности мог соперничать разве что с орангутаном, начал возвращать мне рукописи, которые я правила, ссылаясь на огромное количество якобы обнаруженных им ошибок. Теперь каждый день я задерживалась на работе до поздней ночи, вновь и вновь пересматривая страницу за страницей с пометками и комментариями Санмарти.

– Слишком много глаголов в прошедшем времени. Звучит слишком спокойно, нет напряжения… После точки с запятой инфинитивы не употребляются, это знает каждый школьник…

Иногда Санмарти тоже оставался допоздна, закрывшись в своем кабинете. Мерседес под любым предлогом старалась задержаться подольше, чтобы не оставлять меня наедине с шефом, но Санмарти всякий раз настойчиво отправлял ее домой. Когда все служащие расходились, Санмарти открывал дверь своего кабинета и медленно подходил к моему столу.

– Ты слишком много работаешь, Нуриета. Иногда надо и развлекаться. Ведь ты еще молода, а молодость проходит так незаметно, что не всегда успеваешь ею насладиться.

И, присев на край стола, принимался пожирать меня глазами. Иногда он располагался у меня за спиной и замирал так на несколько минут, а я ощущала на затылке его горячее дыхание. А то и вовсе клал руки мне на плечи:

– Ты так напряжена, дорогая, расслабься…

Мне хотелось кричать, бежать со всех ног и никогда больше не возвращаться в этот офис, но мне нужна была работа и тот скромный заработок, который она мне приносила. Однажды вечером Санмарти снова оказался возле меня и на этот раз вдруг стал жадно меня лапать.

– Когда-нибудь ты заставишь меня окончательно потерять голову, – простонал он.

Одним рывком я высвободилась из его когтей и бросилась к выходу, схватив пальто и сумку. Санмарти громко захохотал мне вслед. На лестнице я столкнулась с темной фигурой, которая, казалось, скользила по вестибюлю, не касаясь пола.

– Счастлив снова видеть вас, сеньора Молинер…

Инспектор Фумеро одарил меня своей змеиной улыбкой.

– Значит, вы работаете на моего хорошего друга Санмарти? Он, как и я, лучший в своем деле. А как поживает ваш супруг?

Я поняла, что мои дни в издательстве сочтены. На следующий день по коридорам поползли слухи, что Нурия Монфорт – лесбиянка и именно поэтому она не поддалась обаянию и не воспламенилась от нежного чесночного духа изо рта сеньора Санмарти, однако прекрасно находит общий язык с Мерседес Пьетро. Несколько подающих надежды молодых сотрудников утверждали, что не раз видели, как эта парочка бесстыдниц украдкой целовалась в архиве. Вечером, после работы, Мерседес, не глядя мне в глаза, сказала, что ей нужно поговорить со мной. Мы молча направились к ближайшему кафе на углу. Как я поняла из ее рассказа, Санмарти заявил Мерседес, что не одобряет нашей дружбы. Надежные источники в полиции сообщили ему, что в прошлом я была активисткой коммунистического движения.

– Я не могу потерять эту работу, Нурия. Ты ведь знаешь, у меня сын…

Она расплакалась от стыда и унижения и, казалось, состарилась на глазах за несколько секунд.

– Не волнуйся, Мерседес. Я все понимаю, – сказала я.

– Этот человек, Фумеро, охотится за тобой, Нурия. Я не знаю, что ему от тебя нужно, но по его глазам видно…

– Я знаю.

В следующий понедельник, когда я пришла на работу, за моим столом сидел тощий молодой человек с набриллиантиненными волосами. Он представился как Сальвадор Бенадес, новый корректор.

– А вы кто такая?

Пока я собирала вещи, никто из сотрудников даже не осмелился поднять на меня глаза или заговорить со мной. Когда я спускалась по лестнице, меня догнала Мерседес и протянула мне конверт с небольшой суммой денег:

– Мы собрали, сколько смогли. Пожалуйста, возьми, если не ради себя, то хотя бы ради нас.

Тем же вечером я, как обычно, пришла в квартиру на Сан-Антонио. Хулиан ждал меня, сидя в темноте. Он сказал, что сочинил для меня стихотворение. Это было первое, что он написал за последние девять лет. Я собралась прочесть его, но, не выдержав, расплакалась, бросившись ему на шею. Я рассказала ему все, потому что больше не могла так жить. Потому что боялась, что Фумеро рано или поздно найдет его. Хулиан молча слушал, гладя меня по голове, словно маленькую девочку, и нежно прижимая к себе. Впервые за долгие годы я почувствовала, что наконец-то могу на него опереться. Изнемогая от одиночества, я хотела поцеловать его, но Хулиан не мог ответить на мой поцелуй – у него не было ни губ, ни кожи. Я так и заснула в его объятиях, съежившись на его детской кровати. Когда я проснулась, Хулиана рядом не было. Услышав его легкие шаги по крыше, я сделала вид, будто сплю. Позже по радио сообщили, что тем утром на проспекте Борн на скамье напротив церкви Санта-Мария-дель-Мар был обнаружен мертвец, сидящий со сложенными на коленях руками. Полицию вызвал местный житель, увидевший, как голуби выклевывают покойнику глаза. У трупа была сломана шея. Сеньора Санмарти опознала его жена. Когда новость достигла приюта на озере Баньолас, тесть покойного вознес хвалу небесам и сказал, что теперь может умереть спокойно.

13

В одной из книг Хулиан написал, что случайности – это шрамы на теле судьбы. Но случайностей не бывает, Даниель. Все мы – марионетки в руках собственного бессознательного. Долгие годы я хотела верить, что Хулиан все тот же, кого я когда-то полюбила, или что это хотя бы пепел того прежнего человека. Я хотела верить, что мы сможем хоть куда-то выплыть на волнах нищеты и надежды, что Лаин Кубер умер или вернулся на страницы книги. Мы готовы верить чему угодно, кроме правды.

Узнав об убийстве Санмарти, я словно прозрела. Я вдруг поняла, что Лаин Кубер все еще здесь, более живой, чем когда-либо. Он поселился внутри обезображенного огнем тела человека, лишенного даже своего прежнего голоса, и подпитывается его воспоминаниями. Я обнаружила, что он нашел способ уходить и возвращаться в квартиру на Сан-Антонио через слуховое окно, ведь входную дверь я по-прежнему запирала на ключ. Лаин Кубер в облике Хулиана Каракса бродил по городу, заходил в заброшенный особняк Алдайя. Однажды, спустившись в склеп, в приступе безумия он разбил надгробия и вытащил на поверхность гроб с останками Пенелопы и своего сына. «Что же ты наделал, Хулиан?»

Дома меня уже поджидала полиция, чтобы допросить по делу об убийстве издателя Санмарти. Меня доставили в участок, где пять часов я провела в темном кабинете в ожидании допроса. Наконец дверь открылась и на пороге появился Фумеро, как всегда одетый в черное. Он предложил мне сигарету.

– Мы могли бы стать хорошими друзьями, сеньора Молинер. Мои люди сказали, что вашего мужа нет дома.

– Мой муж меня бросил. Я не знаю, где он.

Сильный удар по лицу сбросил меня со стула на пол. В испуге я забилась в угол, не смея поднять глаза. Фумеро, опустившись рядом на колено, схватил меня за волосы.

– Запомни, дрянь: я все равно найду его, а когда найду, убью вас обоих. Сначала тебя, чтобы он увидел, как твои кишки вываливаются наружу, потом его – после того, как расскажу ему, что та, еще одна потаскуха, которую он отправил в могилу, была его сестрой.

– Прежде он убьет тебя, мерзавец!

Фумеро плюнул мне в лицо и отпустил мои волосы. Я крепко зажмурилась, думая, что сейчас он до полусмерти изобьет меня, но вдруг услышала в коридоре его удаляющиеся шаги. Дрожа от страха, я поднялась, вытирая кровь с лица. На щеке еще горел след от руки сеньора главного полицейского инспектора. Странно, но мне показалось, что от него исходил слабый, едва различимый запах страха.

Меня продержали взаперти в той комнате без воды и света еще шесть часов. Когда я вышла на улицу, было уже темно. Лило как из ведра, и от горячего асфальта валил пар. После обыска моя квартира превратилась в свалку. Стервятники Фумеро поработали на славу: вся мебель была перевернута, ящики и книжные полки разбиты, моя одежда изрезана в клочья, книги Микеля порваны. На кровати я обнаружила кучу дерьма, а на стене им же было выведено «Шлюха».

Я бегом бросилась к дому на улице Сан-Антонио: по дороге я старалась выбирать обходные пути и несколько раз возвращалась обратно, чтобы никто из шпионов Фумеро не смог проследить за мной до улицы Хоакина Коста. Пробравшись по мокрым от дождя улицам, я незаметно проскользнула в подъезд. Дверь в квартиру была по-прежнему заперта. Я на цыпочках вошла, и мои шаги эхом отозвались в пустоте комнат. Хулиана не было. Я прождала его до рассвета, сидя за столом в темной столовой и слушая раскаты грома. Когда за окнами забрезжило туманное утро, я вышла на террасу. Над городом нависли тяжелые свинцовые тучи. Я знала, что Хулиан не вернется. Я потеряла его навсегда.

Мы встретились два месяца спустя. Поздно вечером я пошла в кино, не в силах больше возвращаться в холодную одинокую квартиру. Я плохо помню, о чем был фильм, кажется, что-то о жаждущей приключений румынской принцессе и молодцеватом журналисте – одна из тех глупых любовных историй, в которых прическа главного героя остается неуязвимой даже в непогоду. В середине фильма какой-то мужчина сел в соседнее кресло. Я уже привыкла к этому. В то время кинотеатры кишели подобными типами с дрожащими, мокрыми от пота руками, от которых несло одиночеством, мочой и одеколоном. Я уже было собралась встать и позвать служителя, как вдруг узнала обезображенный профиль Хулиана. Он с силой сжал мою руку. Так мы и просидели весь фильм, глядя в экран невидящими глазами.

– Это ты убил Санмарти? – прошептала я.

– А что, по нему кто-то скучает?

Мы переговаривались шепотом, под пристальными взглядами одиноких мужчин в партере, которые завидовали неожиданной удаче уродливого соперника. Я спросила Хулиана, где он скрывался все это время, но он не ответил.

– Существует еще один экземпляр «Тени ветра», – пробормотал он. – Здесь, в Барселоне.

– Ты ошибаешься, Хулиан. Ты уничтожил все.

– Все, кроме этого. Похоже, кто-то опередил меня, спрятав его там, где я никогда бы не догадался его искать. Это сделала ты.

Так я впервые услышала о тебе, Даниель. Некий Густаво Барсело, владелец книжного магазина, большой хвастун, утверждал, что обнаружил уцелевший экземпляр «Тени ветра». Среди букинистов такие новости распространяются быстрее эха. За два месяца Барсело получил множество предложений от коллекционеров из Берлина, Парижа и Рима. Загадочное бегство Хулиана из Парижа после кровавого поединка и его предполагаемая гибель во время гражданской войны в Испании только добавляли ценности его произведениям. Теперь их стоимость на международном букинистическом рынке достигала невероятных высот. Мрачная легенда о человеке без лица, который разыскивает книги Каракса по магазинам, библиотекам и частным коллекциям, чтобы жечь их, только способствовала росту интереса к его романам. И чем выше становилась цена, тем больше было желающих ее заплатить. «Поднимем балаганчик на кровушке людской», как говаривал Барсело.

Слухи дошли и до Хулиана, еще не уставшего гоняться за тенью собственных слов. Как оказалось, у самого Барсело книги не было. Последний экземпляр «Тени ветра» принадлежал теперь одному мальчику, который обнаружил его совершенно случайно и, очарованный романом и его загадочным автором, ни за какие деньги не соглашался продать книгу, храня ее как зеницу ока. Этим мальчиком был ты, Даниель.

– Ради Бога, Хулиан, ты же не причинишь вреда ребенку… – неуверенно прошептала я.

Хулиан сказал, что все украденные и уничтоженные им романы он вырвал из рук тех, кто не испытывал к ним ничего, кроме коммерческого интереса, жажды собирательства, типичной для коллекционеров, или равнодушного любопытства дилетантов. Но ты, отказавшись продавать книгу, в своем стремлении отвоевать Каракса и его тайны у прошлого, вызвал у Хулиана странную симпатию, даже уважение. Ты этого не знал, Даниель, но с тех самых пор он стал наблюдать за тобой.

– Быть может, когда он поймет, кто я такой и кем я стал, он тоже решит сжечь мой роман.

Хулиан говорил уверенно, с той ясностью рассудка, какая бывает только у безумцев, свободных от лицемерной необходимости соответствовать отвергающей их реальности.

– Кто этот мальчик?

– Его зовут Даниель. Он сын владельца книжной лавки на улице Санта-Ана, куда часто заходил Микель. Они с отцом живут в квартире над магазином. Мать Даниеля умерла, когда тот был совсем маленьким.

– Такое впечатление, что ты сейчас говоришь о себе.

– Может быть. Этот мальчик действительно чем-то похож на меня.

– Оставь его в покое, Хулиан. Он совсем еще ребенок. Его единственное преступление в том, что он восхищается тобой.

– Это не преступление, это наивность. Но у него это пройдет. Может быть, тогда Даниель сам вернет мне книгу. Вернет, когда перестанет восхищаться мной и начнет меня понимать.

Незадолго до окончания фильма Хулиан молча встал и исчез в темноте. Так мы и встречались все эти месяцы, по ночам, в полумраке кинотеатров и переулков. Хулиан всегда сам находил меня. Я ощущала его молчаливое присутствие, даже не видя его. Он жил во мраке и был постоянно настороже. Иногда, когда он рассказывал о тебе, в голосе у него проскальзывали нотки нежности, которые приводили его самого в страшное замешательство. Я думала, что эту способность чувствовать он потерял много лет назад. Хулиан вернулся в заброшенный дом Алдайя. Он жил там, полупризрак-полунищий, бродя по осколкам своего прошлого, охраняя покой Пенелопы и сына. Это было единственное место в мире, которое еще ему принадлежало. Есть тюрьмы пострашнее слов.

Раз в месяц я приходила навестить его. Просто чтобы убедиться, что он все еще жив. Никем не замеченная, я перебиралась через полуразрушенную каменную стену позади дома. Иногда я заставала там Хулиана, иногда нет. Я приносила ему еду, деньги, книги… Я могла ждать его часами, пока не спускались сумерки. Несколько раз я отважилась обойти дом. Там я обнаружила следы Хулиана. Мне уже не казалось, что он сумасшедший, и все его поступки стали для меня не святотатством, а всего лишь трагической закономерностью. Когда Хулиан был дома, мы часами разговаривали, сидя у огня. Он признался, что снова пытается писать, но ничего не выходит. Хулиан едва помнил свои романы, словно они были для него давно прочитанными книгами забытого автора. Следы его неудачных попыток я обнаружила в камине, где Хулиан сжигал лихорадочно исписанные листки. Однажды, воспользовавшись его отсутствием, я вытащила из кучи пепла почти не тронутую огнем стопку таких листов. Это был рассказ о тебе, Даниель. Когда-то давно Хулиан признался мне, что рассказ – это письмо, которое автор пишет самому себе, чтобы объяснить то, что иным образом понять не может. С некоторых пор он задавался вопросом: не потерял ли он и в самом деле рассудок? Знает ли безумец о своем безумии? Или же безумны окружающие, пытающиеся убедить его в его сумасшествии, пытаясь таким образом защитить собственное иллюзорное существование? Хулиан день за днем наблюдал, как ты растешь, и спрашивал себя, кто ты. Вдруг твое появление – чудо, дарованное ему, прощение, которое он должен заслужить, научив тебя не повторять его ошибок? Порой мне казалось, что Хулиан, следуя причудливой логике созданной им вселенной, убедил себя, что ты – воплощение его потерянного сына, новая чистая страница, с которой он мог бы начать переписывать заново историю, на этот раз не выдуманную, а живущую в глубинах его памяти.

Так пролетело несколько лет. Хулиан жил твоей жизнью, с каждым днем все больше привязываясь к тебе. Он рассказывал мне о твоих друзьях, о женщине по имени Клара, в которую ты был влюблен, о твоем отце, которого он уважал и которым не переставал восхищаться, о твоем друге Фермине и, наконец, о девушке, в которой он хотел бы видеть Пенелопу, – о твоей Беа. Хулиан всегда говорил о тебе как о своем сыне. Вы искали друг друга, Даниель. Он хотел верить, что твоя невинность спасет его от самого себя. Хулиан прекратил охоту на свои книги, он больше не хотел стирать с лица земли последние следы своего существования. Он снова научился видеть мир, но теперь смотрел на него твоими глазами, постепенно обретая себя прежнего, того девятнадцатилетнего Хулиана Каракса, каким он когда-то был. Он узнавал этого мальчика в тебе, Даниель. В тот день, когда ты впервые пришел ко мне, я почувствовала, что уже очень давно тебя знаю. Тогда я, как могла, изобразила недоверие, но лишь для того, чтобы скрыть свой страх. Я боялась тебя и той правды, которую ты мог узнать. Как и Хулиан, я боялась поверить, что все мы связаны странным сплетением судеб и случайностей. Я боялась узнать в тебе того Хулиана, которого когда-то потеряла. Ты и твои друзья пытались разгадать тайну нашего прошлого, и я понимала, что рано или поздно правда откроется, но лишь в свое время, тогда, когда ты будешь готов и сможешь все понять. Я знала, что в один прекрасный день вы с Хулианом встретитесь. Это и стало моей ошибкой. Ведь был еще один человек, который тоже знал об этом, предвкушая, что однажды ты приведешь его прямо к Хулиану. Этим человеком был Фумеро.

Я осознала серьезность происходящего только тогда, когда уже не было пути назад. Но в глубине души я надеялась, что ты потеряешь наш след и забудешь навсегда о Хулиане. Я хотела верить, что судьба – твоя, а не наша – будет хранить тебя и не позволит зайти слишком далеко. Жизнь научила меня никогда не терять надежды, но и не слишком полагаться на нее. Надежда жестока и тщеславна, и у нее нет совести. Фумеро уже давно дышит мне в затылок, зная, что рано или поздно я попаду в его сети. Он не спешит, и поэтому поведение его кажется непостижимым. Он живет ради мести. Это месть себе и другим. Если он не будет мстить, он исчезнет, растворится в воздухе. Фумеро чувствует, что ты и твои друзья приведете его к Хулиану. Он знает, что за пятнадцать лет я исчерпала все свои силы и возможности. Все эти годы он наблюдал, как я медленно умираю, и ждал подходящего момента, чтобы нанести последний удар. Я всегда знала, что он убьет меня. Теперь этот миг уже близок. Если со мной что-нибудь случится, мой отец передаст тебе эти страницы. Я каждый день прошу Бога, с которым пути мои никогда не пересекались, чтобы он не позволил тебе их прочесть, хотя знаю, что вопреки моему желанию и тщетным надеждам моя судьба – рассказать тебе эту историю. А твоя судьба, хотя ты еще так молод и невинен, дать этой истории свободу, ей и всем нам.

Если ты сейчас читаешь эти строки, ставшие для меня настоящей тюрьмой памяти, это означает, что я уже не смогу попрощаться с тобой, как всегда мечтала, не смогу попросить у тебя прощения за всех нас, особенно за Хулиана. Когда меня уже не будет рядом, береги его, Даниель. Я знаю, что ни о чем не имею права просить тебя, но все же прошу: береги и себя тоже. Возможно, исписав столько страниц, я наконец-то поверила, что ты стал моим другом, моей единственной и настоящей надеждой. У меня в памяти отпечаталась одна фраза из романа Хулиана, эта фраза всегда была мне особенно близка: «Пока нас помнят, мы живы». Еще до того, как я встретила Хулиана, я уже знала его. Сейчас я чувствую, что знаю и тебя. Знаю и доверяю как никому. Помни меня, Даниель. Хотя бы иногда, хотя бы украдкой – вспоминай, ладно? Не позволяй мне уйти.

Нурия Монфорт

Тень ветра

1955

1

Забрезжило утро, когда я дочитал рукопись Нурии Монфорт. Это была моя история. Наша история. В затерянных в прошлом следах Каракса я узнавал свои уже невозвратимые следы. Снедаемый беспокойством, я метался по комнате как раненый зверь. Все мои сомнения, подозрения и страхи казались теперь такими мелкими, незначительными. Я страшно устал, меня терзали угрызения совести и страх, но я больше не мог оставаться здесь, скрываясь от последствий всего того, что натворил. Надев пальто, я сунул сложенную вдвое рукопись в карман и бегом спустился по лестнице. Выйдя из подъезда, я заметил, что пошел снег. Небо рассыпалось медленно падающими искрящимися хлопьями, которые таяли у меня на губах. Я ускорил шаг. На площади Каталонии не было ни души, только в самом центре стоял седовласый старик в громоздком сером пальто. Кто это был – ангел-дезертир?… Этот владыка рассвета стоял, устремив взгляд в небо, и тихо смеялся, тщетно пытаясь поймать снежинки рукой. Когда я поравнялся с ним, старик посмотрел на меня и серьезно улыбнулся, словно знал, что творилось у меня на душе. У него были золотистые глаза, сверкавшие, как волшебные монетки на дне колодца.

– Удачи, – послышалось мне.

Без конца повторяя про себя его благословение, я почти бежал, моля небеса, чтобы не было слишком поздно и чтобы Беа, та Беа из моей истории, все еще ждала меня.

Задыхаясь от бега, почти не чувствуя горла, обожженного холодом, я наконец добрался до дома, где жило семейство Агилар. У подъезда, прислонившись спиной к двери, стоял дон Сатурно Мольеда, консьерж и, по рассказам Беа, тайный поэт-сюрреалист. Дон Сатурно, закутанный в несколько шарфов, в высоких сапогах, с метлой в руке, вышел полюбоваться снежным спектаклем.

– Перхоть Господа, – произнес он, зачарованно глядя на снегопад, видимо, черновую строку очередного стихотворения.

– Я к сеньорам Агилар, – торжественно объявил я.

– Всем известно: кто рано встает, тому Бог подает, но вы, молодой человек, словно хотите попросить у него повышенную стипендию.

– Дело очень срочное. Меня ждут.

– Отпускаю тебе твои грехи, – возгласил он, жестом благословляя меня.

Я бросился вверх по ступенькам. Поднимаясь, я с тревогой взвешивал свои возможности. Если повезет, мне откроет одна из горничных, в этом случае я не стану с нею церемониться и ворвусь в квартиру, как бы она ни пыталась меня удержать. Если повезет меньше, а это весьма вероятно в такой ранний час, откроет отец Беа. Мне хотелось верить, что дома, во всяком случае, до завтрака, он не ходит вооруженным. Я на секунду замер перед дверью, переводя дыхание и собираясь с мыслями, подыскивая слова, которые как назло не находились. В конце концов это уже не имело значения. Я решительно взялся за ручку дверного молотка и громко постучал. Через несколько секунд я постучал снова, потом еще и еще, не чувствуя, как бешено колотится сердце, а по лицу струится холодный пот. Когда дверь наконец распахнулась, я все еще держал дверной молоток в руке.

– Что тебе нужно?

Передо мной стоял мой старый приятель Томас, сверля меня холодным, полным скрытой ярости взглядом.

– Я пришел к Беа. Можешь избить меня, если хочешь, но я не уйду отсюда, не поговорив с ней.

Томас смотрел на меня, не мигая. Я судорожно сглотнул, чувствуя, что он готов разорвать меня на части прямо сейчас, без предисловий.

– Моей сестры нет дома.

– Томас…

– Беа ушла.

В его голосе слышались отголоски боли и одиночества, которые он тщетно пытался скрыть под маской гнева.

– Ушла? Но куда?

– Я надеялся услышать это от тебя.

– От меня?!

Не обращая внимания на сжатые кулаки и угрожающее выражение лица Томаса, я ворвался в квартиру.

– Беа!!! – кричал я. – Беа, это я, Даниель!

Добежав до середины коридора, я остановился. Пустой дом гулким презрительным эхом отразил звук моего голоса. Никто не вышел на мои крики: ни сеньор Агилар, ни его супруга, ни слуги.

– Я же сказал тебе: здесь никого нет, – прозвучал за моей спиной голос Томаса. – А теперь убирайся отсюда и никогда больше не возвращайся. Мой отец поклялся убить тебя, и я ему мешать не намерен.

– Ради Бога, Томас, где твоя сестра?

Он смотрел на меня так, будто не знал, плюнуть ли мне в лицо или пройти мимо.

– Беа ушла из дома, Даниель. Родители уже два дня как безумные разыскивают ее по всему городу. Полиция тоже.

– Но…

– В ту ночь, когда она вернулась от тебя, отец уже ждал ее. Он надавал ей столько пощечин, что разбил ей губы в кровь, но ты не волнуйся, она не назвала твоего имени. Ты не стоишь моей сестры.

– Томас…

– Молчи. На следующий день родители отвели ее к врачу.

– Зачем? Беа больна?

– Тобою больна, идиот. Моя сестра беременна. Не вздумай сказать, что ты этого не знал.

У меня задрожали губы. Внезапный холод охватил мое тело, глаза заволокло пеленой, голос пропал. Ноги не слушались меня, но я кое-как поплелся к выходу, однако Томас схватил меня за плечо и отшвырнул к стене.

– Что ты с ней сделал?!

– Томас, я…

От злости у него побелели глаза. Первый удар пришелся на область солнечного сплетения. Я задохнулся от боли. Мои колени подкосились, и я сполз по стене на пол. Огромная ручища железной хваткой сдавила мне горло и рывком подняла на ноги, впечатав в стену.

– Что ты с ней сделал, сукин сын?!

Я попытался высвободиться, но тут же получил сильный удар кулаком в лицо. У меня потемнело в глазах, голова раскалывалась от страшной боли. Я рухнул на кафельный пол коридора. Тогда Томас, не дав мне опомниться, схватил меня за воротник пальто и, протащив по полу до прихожей, вышвырнул на лестницу, как мешок мусора.

– Если с Беа что-нибудь случилось, клянусь, я убью тебя! – прорычал он с порога.

Я приподнялся на колени, пытаясь перевести дыхание. Дверь в квартиру с треском захлопнулась, и я остался в полной темноте. Резкая колющая боль пронзила затылок и левое ухо. Поморщившись, я поднес руку к голове и ощутил под пальцами теплую липкую жидкость. Кровь. Я хотел встать на ноги, но не смог разогнуться, мышцы живота сводило огненной судорогой, а желудок выворачивало наизнанку. Я сполз вниз по лестнице, прямо под ноги дону Сатурно, который, увидев меня, только покачал головой.

– Зайдите-ка на минутку, вам нужно привести себя в порядок…

Я помотал головой, прижимая руки к животу и чувствуя, как слева голова у меня бешено пульсирует, словно там вот-вот лопнут кровеносные сосуды.

– Да у вас кровь идет! – обеспокоенно сказал дон Сатурно.

– Не в первый раз.

– Продолжайте в том же духе, и рано или поздно подобное с вами уже не случится. Давайте-ка заходите, я позвоню доктору.

Но я уже добрался до двери и, с трудом передвигая ноги, вышел на улицу, избавившись наконец от назойливой любезности консьержа. Снегопад усилился, и тротуары были покрыты густой белой пеленой. Ледяной ветер пронизывал меня насквозь, обжигая своим дыханием рану, из которой сочилась кровь и заливала мне глаза. Я плакал, сам не зная почему: то ли от боли, то ли от ярости, то ли от страха. Снежные вихри в молчаливом безразличии уносили прочь мои трусливые рыдания, и я медленно брел, растворяясь в облаке белой пыли, – очередная тень, оставляющая следы на белой перхоти Бога.

2

Я уже подходил к перекрестку улицы Бальмес, когда заметил, что вдоль тротуара за мной медленно едет машина. Головная боль сменилась сильным головокружением, и я едва шел, шатаясь, как пьяный, опираясь рукой о стены. Машина остановилась, из нее вышли двое мужчин. В ушах у меня стоял звон, и я уже не слышал ни шума мотора, ни криков тех двоих в черном, которые подхватили меня под руки с двух сторон и поволокли к машине. Я упал на заднее сиденье, голова все кружилась, к горлу подкатывала тошнота. Свет то появлялся, то исчезал, ослепляя меня яркими волнами. Я почувствовал, что автомобиль движется. Чьи-то руки ощупали мое лицо, голову, ребра. Наткнувшись на рукопись Нурии Монфорт в кармане пальто, один из мужчин вытащил ее. Непослушными руками я попытался остановить его. Второй человек наклонился ко мне, я понимал, что он мне что-то говорит, но не слышал слов, ощущая только его дыхание на своем лице. Я решил, что сейчас увижу торжествующую физиономию Фумеро и почувствую острое лезвие ножа, приставленного к горлу. Кто-то внимательно посмотрел мне в глаза, и, прежде чем сознание покинуло меня, я узнал усталую щербатую улыбку Фермина Ромеро де Торреса.

Я очнулся весь в поту. Чьи-то руки с силой удерживали меня за плечи, укладывая обратно на раскладушку, вокруг которой, как мне показалось, стояли зажженные свечи, как во время заупокойного бдения. Я увидел лицо Фермина. Он улыбался, но даже в полном бреду я заметил, как он встревожен. Рядом с Фермином стоял дон Федерико Флавиа, часовщик.

– Кажется, он уже приходит в себя, Фермин, – сказал дон Федерико. – Что скажете, если я приготовлю ему чашку горячего бульона, чтобы восстановить силы?

– Вреда не будет. И уж заодно не сочтите за труд навернуть и мне пару бутербродиков с чем найдется. Из-за всех этих напастей я проголодался как собака.

Дон Федерико с готовностью направился к двери, оставив нас одних.

– Где мы, Фермин?

– В надежном месте. Точнее, мы находимся в одной маленькой квартире в новом квартале, принадлежащей добрым друзьям сеньора Флавиа, которому мы обязаны жизнью и не только ею. Многие сплетники назвали бы эту квартиру холостяцкой берлогой, но для нас это святое место.

Я попытался приподняться. Пульсирующая боль в ухе стала нестерпимой.

– Я останусь глухим?

– Глухим не глухим, но наполовину дауном вы и впрямь едва не стали. Этот бесноватый сеньор Агилар вам чуть не оставил от мозгов мокрое место.

– Это не сеньор Агилар меня избил, а Томас.

– Томас? Ваш друг-изобретатель?

Я кивнул.

– И что же вы такого натворили?

– Беа ушла из дома… – начал я.

Фермин нахмурился:

– Продолжайте.

– Она беременна.

Фермин смотрел на меня, как громом пораженный. Его лицо вдруг приняло непроницаемое, суровое выражение.

– Ради Бога, Фермин, не смотрите на меня так!

– А что вы хотите, чтобы я сделал? Предложил вам сигару?

Я попытался встать, но сильная боль и Фермин помешали мне.

– Я должен ее найти, Фермин.

– Спокойно, спокойно, не горячитесь. Сейчас вы не в состоянии никуда идти. Скажите мне, где девушка, и я приведу ее.

– Я не знаю, где она.

– Не могли бы вы немножко поконкретнее…

В дверях показался дон Федерико с чашкой дымящегося бульона в руках. Он тепло мне улыбнулся:

– Как ты себя чувствуешь, Даниель?

– Спасибо, дон Федерико, мне уже гораздо лучше.

– Выпей-ка эти таблетки с бульоном.

Они с Фермином переглянулись, и тот кивнул:

– Это снимет боль.

Я проглотил таблетки, запив их бульоном, у которого был терпкий привкус хереса. Дон Федерико вышел из комнаты, тактично прикрыв за собой дверь. Только сейчас я заметил, что на коленях у Фермина лежит рукопись Нурии Монфорт. Часы на туалетном столике показывали час. «Час дня», – предположил я.

– Снег все еще идет?

– Это слишком мягко сказано – на улице настоящая снежная буря.

– Вы это уже прочли? – спросил я, указывая на рукопись.

Фермин молча кивнул.

– Я должен найти Беа, пока не стало слишком поздно. Мне кажется, я знаю, где она.

Я сел в постели и огляделся. Стены почему-то качались, словно водоросли в пруду, а потолок все время уплывал куда-то вверх. Голова так сильно кружилась, что встать на ноги я уже не смог. Фермин снова уложил меня на раскладушку.

– Вы никуда не пойдете, Даниель.

– Что это были за таблетки?

– Пилюли дядюшки Морфея. Будете спать как убитый.

– Нет, мне сейчас нельзя…

Кажется, я бормотал что-то еще, но веки словно налились свинцом, и я провалился в пустоту, забывшись тяжелым, пустым, бесконечным, как туннель, сном. Сном виновных.

Уже подкрадывались сумерки, когда наконец тяжкий сон, давивший мне на грудь бетонной плитой, растаял, и я открыл глаза в темной комнате, где только две оплывшие свечи, мигая, несли вахту на тумбочке. В углу Фермин, развалившись в кресле, храпел так громко, будто был в три раза крупнее, чем на самом деле. На полу у его ног, словно пролитые бумажные слезы, валялись разбросанные листки рукописи Нурии. Боль уже не разрывала мою голову на части: она тихонько пульсировала где-то глубоко-глубоко внутри. Я на цыпочках выскользнул из комнаты и очутился в маленькой гостиной с балконом и дверью, ведущей, как мне показалось, на лестницу. Мое пальто лежало на стуле, ботинки стояли рядом. Из окна струился красноватый свет, переливаясь радужными бликами. Я подошел к балкону и увидел, что снег все еще идет. Крыши домов были едва различимы в белой мгле, отливавшей алыми всполохами. Вдалеке виднелись башни индустриального училища, словно острые стрелы, пронзающие густой туман в закатных отблесках красного зимнего солнца. На заиндевевшем оконном стекле я написал: «Я пошел искать Беа. Не ходите за мной. Я скоро вернусь».

Проснувшись, я ощутил странное чувство уверенности, я уже знал, что нужно делать и куда идти, словно кто-то во сне рассказал мне об этом. Выбравшись из квартиры, я сбежал вниз по лестнице и вышел на улицу. Улица Уржель напоминала реку сверкающего текучего песка, в которой тонули фонари и мачты деревьев, уходящие вверх сквозь плотную белую дымку. Ветер швырял снег в лицо горстями. Дойдя до метро «Оспиталь клинико», я погрузился в туннель, полный пара и тепла, оставленного другими людьми, как поношенная одежда. Там, внутри, орды барселонцев, всегда считавшие снегопад чудом, продолжали обсуждать сюрпризы погоды. Первые полосы вечерних газет пестрели фотографиями заснеженных бульваров Лас-Рамблас и фонтана Каналетас, истекающего ледяными сталактитами. «Снегопад века», – утверждали заголовки. Я рухнул на скамью на перроне и глубоко вдохнул аромат подземелья и сажи, доносимый звуком невидимых поездов. С другой стороны путей, на рекламной афише, призывающей насладиться чудесами парка аттракционов Тибидабо, я заметил голубой светящийся трамвайчик, за ним угадывался силуэт особняка Алдайя. Я спрашивал себя: могла ли Беа, затерявшаяся в этом городе отщепенцев, увидеть ту же самую картинку и понять, что, кроме этого места, ей некуда больше идти?

3

Когда я вышел из метро, на город уже успели опуститься сумерки. Пустынный проспект Тибидабо рисовал на сером небе картину бесконечного бегства кипарисов прочь от погребенных в мертвенном кладбищенском свете особняков. Вдали на остановке я увидел силуэт голубого трамвая, ветер донес звук колокольчика кондуктора. Я прибавил шагу и успел вскочить на площадку, когда трамвай уже почти тронулся. Кондуктор, старый знакомый, протянул мне билет в обмен на мелочь, что-то бормоча себе под нос. Я занял место в середине вагона, чтобы хоть немного укрыться от снега и холода. Темные дома медленно проплывали за замерзшими окнами. Кондуктор искоса наблюдал за мной со смесью дерзости и опасения, как бы примерзшими к его лицу.

– Номер тридцать два, молодой человек.

Обернувшись, я увидел призрачный силуэт дома Алдайя, медленно, словно темный корабль, выплывающий из тумана нам навстречу. Трамвай, дернувшись, остановился. Я вышел, старательно избегая взгляда кондуктора.

– Удачи, – пробормотал он мне вслед.

Я смотрел, как трамвай исчезает в тумане, пока от него не осталось только эхо колокольчика. Плотная тьма сгустилась вокруг меня. Я поспешил обойти каменную ограду в поисках отверстия, проломленного в стене за домом. Когда я перебирался через ограду, мне на минуту показалось, будто я услышал хруст приближающихся шагов по покрытому снегом тротуару напротив. Я замер на несколько мгновений, вглядываясь в темноту ночи, но звук шагов уже растворился в порывах ветра. Я спрыгнул на другую сторону и углубился в сад. Под ногами хрустела покрытая льдом мертвая трава. Рухнувшие статуи ангелов покоились под снежным саваном. Фонтан превратился в черное блестящее зеркало, над поверхностью которого словно обсидиановый меч возвышалась каменная рука затонувшего ангела. На указательном пальце повисла ледяная капля. Обвиняющая ангельская десница указывала прямо на приоткрытую дверь главного входа.

Я поднимался по ступенькам, не обращая внимания на громкий звук своих шагов, надеясь в душе, что пришел не слишком поздно. Толкнув дверь, вошел в прихожую. Вереница зажженных свечей на полу уходила куда-то вглубь. Это были свечи Беа, почти догоревшие до основания. Я последовал за ними и остановился у подножия лестницы. Светящаяся дорожка вела по ступеням на второй этаж. Я поднимался наверх, следуя за собственной тенью, странно изломанной в дрожащем пламени свечей. Дойдя до лестничной площадки второго этажа, я заметил, что еще две свечи горели в глубине коридора, а третья мерцала возле бывшей комнаты Пенелопы. Я подошел к двери и тихо постучал.

– Хулиан? – послышался дрожащий голос.

Открыв дверь, я медленно вошел в комнату, уже не зная, кто ждет меня с другой стороны. В углу комнаты, завернувшись в одеяло, сидела Беа. Я бросился к ней и, не говоря ни слова, крепко прижал к себе. Она расплакалась.

– Я не знала, куда идти, – прошептала она. – Я столько раз звонила тебе, но никто не отвечал. Я испугалась…

Беа вытерла слезы и внимательно посмотрела на меня. Я кивнул. Все было понятно без слов.

– Почему ты назвала меня Хулианом?

Беа бросила взгляд на полуоткрытую дверь.

– Он здесь. В этом доме. То приходит, то уходит. Он встретил меня, когда я пыталась войти. Как будто знал, что я приду. Он знает, кто я. Он знает, что случилось, а ведь я ему ничего не рассказывала. Он устроил меня в этой комнате, принес одеяла, еду. Сказал, чтобы я ждала. Что все будет хорошо. Что ты придешь за мной. По ночам мы часами говорили. Он рассказал мне о Пенелопе, о Нурии… Но больше всего он говорил о тебе, о нас двоих. Он сказал, что я должна заставить тебя забыть о нем.

– Где он сейчас?

– Внизу, в библиотеке. Он предупредил, что ждет кое-кого, и просил меня не выходить из комнаты.

– Кого он ждет?

– Я не знаю. Он сказал, что этот человек придет с тобой, что ты его приведешь.

Когда я выглянул в коридор, на лестнице уже слышались шаги. Я узнал эту бесплотную тень, паутиной расплывшуюся по стенам, черное пальто, натянутую на глаза шляпу и револьвер, блеснувший в темноте, как коса старухи Смерти. Фумеро. Он всегда мне кого-то напоминал, вернее, что-то. Но только сейчас я понял, что именно.

4

Сделав Беа знак молчать, я быстро затушил свечи. Она вцепилась в мою руку и заглянула мне в глаза. На лестнице послышались медленные шаги Фумеро. Я затащил Беа обратно в комнату и знаком показал ей, чтобы она спряталась за дверью.

– Не выходи отсюда, что бы ни произошло, – шепнул я.

– Не оставляй меня одну, Даниель, пожалуйста.

– Я должен предупредить Каракса.

Беа умоляюще посмотрела на меня, но я уже выскользнул в коридор, не оставляя себе пути к отступлению. Я осторожно пробрался к главной лестнице. Там уже не было Фумеро, и шаги его стихли. Судя по всему, он затаился где-то в темноте и терпеливо ждал. Я вернулся в коридор и сквозь галерею комнат добрался до центральной части дома. Сквозь замерзшее окно просвечивали четыре мутных, как стоячая вода, синеватых луча света: внизу, у главных ворот, стоял черный автомобиль. Я узнал машину лейтенанта Паласиоса. В темноте вспыхнул огонек сигареты. Паласиос сидел за рулем. Я медленно стал спускаться вниз, ступенька за ступенькой, стараясь ступать как можно тише. На середине лестницы я замер, вглядываясь в густую темноту первого этажа.

Фумеро оставил входную дверь открытой. Порыв ветра задул оставшиеся свечи, и снежные вихри кружились под сводами потолка, засыпая ледяной пылью и заиндевелой прошлогодней листвой руины дома Алдайя. Я спустился еще на четыре ступеньки, опираясь рукой о стену. В темноте я с трудом различил стеклянную дверь библиотеки. Фумеро все еще не подавал признаков жизни. Я спрашивал себя, не спустился ли он в часовню или в склеп? Снежная пыль, проникавшая в дом с порывами ветра, скрадывала его следы. Я спустился вниз, внимательно вглядываясь в коридор, который вел к выходу. Ледяной вихрь больно ударил в лицо. Рука затонувшего в фонтане ангела смутно виднелась во мраке. Я посмотрел в другую сторону. От лестницы до двери в библиотеку было не более десяти метров. Эта часть прихожей была погружена в темноту. Я понимал, что Фумеро может находиться где-то здесь, совсем рядом, наблюдая за мной. Глубоко вздохнув, я шагнул в непроглядный мрак коридора и почти вслепую преодолел расстояние до библиотеки.

Большая овальная комната была залита тусклым бледно-призрачным светом, проникавшим из заснеженного сада. Тени от падавшего за окнами снега проносились по голым стенам. Я скользнул взглядом в поисках Фумеро, который, возможно, был уже у самой двери. В двух метрах справа от себя я заметил какой-то предмет на стене. На мгновение мне показалось, что он движется, но это был только отблеск лунного света на стальном лезвии. Ножом, возможно, складным и обоюдоострым, к стене был пришпилен кусок бумаги или картона. Подойдя ближе, я узнал его. Это была обгоревшая фотография, однажды оставленная на прилавке книжного магазина странным незнакомцем. На портрете совсем юные Хулиан и Пенелопа улыбались той жизни, которой у них никогда не будет. Лезвие ножа вонзилось прямо в грудь Хулиана. Тогда я понял, что не Лаин Кубер и не Хулиан Каракс оставили это зловещее приглашение. Это сделал Фумеро. Фотография была отравленной приманкой, ловушкой. Я протянул руку, чтобы выдернуть нож из стены, но тут же ощутил на затылке холодное дуло револьвера.

– Одна картинка стоит тысячи слов, Даниель. Если бы твой папаша, хрен его возьми, не был букинистом, он бы тебя этому научил.

Я медленно повернулся. Теперь ствол револьвера смотрел мне в лицо. От него исходил свежий запах пороха. Мертвенно-бледное лицо Фумеро расплылось в улыбке, больше похожей на гримасу ужаса.

– Где Каракс?

– Далеко отсюда. Он знал, что вы придете за ним. Потому и ушел.

Фумеро смотрел на меня неподвижным взглядом.

– Я сейчас разнесу тебе башку, парень!

– Вам это вряд ли поможет. Каракса здесь нет.

– Открой рот! – приказал Фумеро.

– Зачем?

– Открой, или я тебе его открою пулей.

Я разжал губы. Фумеро засунул мне в рот дуло пистолета. Тошнота подкатила к горлу. Фумеро взвел курок.

– А теперь подумай, несчастный, есть ли хоть одна причина, чтобы я сохранил тебе твою жалкую жизнь. Что скажешь?

Я медленно кивнул.

– Говори, где Каракс!

Я пытался что-то пробормотать, но дуло мешало мне. Фумеро, не торопясь, вытащил его.

– Где он?

– Внизу, в склепе.

– Веди меня туда. Я хочу, чтобы ты был там, пока я буду рассказывать этому ничтожеству, как стонала Нурия Монфорт, когда я вонзал ей нож в…

В этот момент из пустоты возник чей-то силуэт. Из-за плеча Фумеро я видел, как тьма расступилась и фигура без лица с горящим неподвижным взглядом приблизилась к нам совершенно бесшумно, словно не касаясь пола. Фумеро увидел ее отражение в моих залитых слезами зрачках. Его лицо медленно исказилось. Он обернулся и выстрелил в обступившую его со всех сторон черноту. Внезапно две бесформенные чудовищные клешни, покрытые дубленой кожей, сомкнулись на его шее. Это были руки Хулиана Каракса, изуродованные огнем. Одним движением оторвав Фумеро от меня, он плечом толкнул меня в сторону и прижал инспектора к стене. Крепко сжав револьвер, Фумеро попытался направить его под подбородок Караксу, но, прежде чем он смог нажать на курок, Хулиан перехватил его руку и несколько раз с невероятной силой ударил запястьем о стену. Фумеро держал револьвер мертвой хваткой. В темноте раздался еще один выстрел. Пуля попала в стену, пробив дыру в деревянной панели. В лицо инспектору полетели искры и обгоревшие щепки. Комнату наполнил смрад паленого мяса.

Фумеро дернулся, пытаясь оторвать от себя железную лапу Каракса, сжимавшую его шею, и высвободить руку с пистолетом, но Хулиан не ослаблял хватки. Инспектор, зарычав от ярости, повернул голову и исхитрился вцепиться зубами в сжатый кулак Хулиана. Казалось, он обратился в дикого зверя. Я слышал, как лязгнули его челюсти, отрывая кусок обгоревшей плоти. Рот Фумеро стал красным от крови. Каракс, не обращая внимания на боль, а может, неспособный ощущать ее, схватился за рукоятку ножа. Одним движением вырвав его из стены, он на глазах с ужасом наблюдавшего за его движениями Фумеро страшным ударом глубоко вонзил лезвие в правое запястье инспектора. Нож прошел сквозь кость и по самую рукоятку застрял в стене. Из уст Фумеро вырвался дикий вопль. Его рука, задергавшись в судороге, разжалась, и револьвер упал на пол. Каракс ногой отбросил его куда-то в темноту.

Эта жуткая сцена разыгралась перед моими глазами буквально за несколько секунд. Страх словно парализовал меня, я не мог двинуться с места, в голове была страшная пустота. Каракс обернулся и пронзил меня взглядом. Я не мог оторвать глаз от его лица, и, кажется, мне удалось мысленно воссоздать те утраченные черты, которые я столько раз представлял себе, рассматривая старые фотографии и слушая забытые истории.

– Уведи отсюда Беатрис, Даниель. Она знает, что нужно делать. Не оставляй ее. Не позволяй никому отнять ее у тебя. Никому и никогда. Береги ее, береги больше, чем собственную жизнь.

Я хотел ему что-то сказать, но внезапно увидел, как Фумеро, схватившись за рукоятку ножа, торчащую из его кисти, резким движением вырвал лезвие и, корчась от боли, рухнул на колени, прижимая к себе раненую, залитую кровью руку.

– Уходи отсюда, – процедил Каракс.

Лежа на полу, Фумеро не отрывал от нас взгляд, ослепленный ненавистью, сжимая в левой руке окровавленный нож. Каракс медленно пошел на него. Я услышал за дверью торопливые шаги и понял, что Паласиос, услышав выстрелы, спешит на помощь своему шефу. Прежде чем Каракс успел вырвать у Фумеро нож, Паласиос с пистолетом в руке ворвался в библиотеку и направил оружие на Хулиана.

– Назад! – приказал он.

Он окинул быстрым взглядом Фумеро, который с трудом пытался встать на ноги, потом посмотрел на нас: сначала на меня, затем на Каракса. В его глазах я заметил страх и сомнение.

– Я сказал: назад!

Каракс замер, затем отступил на несколько шагов. Паласиос остекленевшим взглядом следил за нами, пытаясь найти какой-нибудь выход из ситуации. Потом повернулся ко мне:

– Ты, убирайся отсюда! Все это тебя не касается. Давай, быстро!

Я секунду поколебался, но Каракс, молча, согласно кивнул.

– Из этой комнаты никто не выйдет! – раздался резкий голос Фумеро. – Паласиос, дайте мне ваш револьвер!

Паласиос не двинулся с места.

– Паласиос! – повторил Фумеро, требовательным жестом протягивая к нему окровавленную руку.

– Нет, – пробормотал тот, сжав зубы.

Обезумевшие глаза Фумеро налились яростью и презрением. Он подбежал к Паласиосу, вырвал у него оружие и оттолкнул к стене. Встретив взгляд Паласиоса, я понял, что сейчас произойдет. Фумеро медленно поднял револьвер. Его рука дрожала, и сталь, залитая кровью, поблескивала в темноте. Каракс попятился назад, стараясь скрыться в тени, но было уже поздно: ствол револьвера следовал за ним. Внезапно я почувствовал, как мышцы моего тела напряглись, охваченные необъяснимым бешенством. Я увидел искаженное гримасой смерти лицо Фумеро, он улыбался такой знакомой мне улыбкой, полной безумия и ненависти, проводя языком по верхней губе. Эта улыбка подействовала на меня, как пощечина. Паласиос молча отрицательно покачал головой, но это меня не остановило. В центре комнаты неподвижно стоял Каракс, ожидая смертельного выстрела.

Фумеро меня не видел. В тот момент для него существовали только Каракс и его собственная окровавленная рука, сжимавшая револьвер. Одним прыжком я бросился на него. Я почувствовал, как мои ноги отрываются от земли, но не ощутил момента приземления. Все вокруг словно застыло в воздухе. Где-то вдалеке я услышал звук выстрела, негромкий, как эхо уходящей грозы. Боли не было, только вспышка перед глазами. Пуля прошла сквозь ребра, с невероятной силой отбросив меня на несколько метров в пустоту. Я не почувствовал, как рухнул на пол, мне только показалось, что стены вдруг наклонились, а потолок с бешеной скоростью стал опускаться вниз, словно торопясь раздавить меня.

Чья-то рука поддерживала мою голову, я увидел лицо Каракса, склонившееся надо мной. Теперь в моих глазах он был именно таким, каким я всегда представлял его, словно пламя пожара не уничтожило его лицо. В его взгляде читался страх, но я не понимал почему. Я видел, как он кладет руку мне на грудь, и спрашивал себя, что это за теплая жидкость стекает с его пальцев. Вдруг я ощутил страшный огонь, обжигавший меня изнутри. Я хотел закричать, но смог издать только слабый хрип, захлебнувшись теплой кровью. Рядом с собой я увидел полное раскаяния лицо Паласиоса. Я поднял глаза и наконец увидел и ее. Беа медленно шла к нам, в ее глазах плескался ужас; молча, качая головой, она дрожащими руками прикрывала рот. Я хотел отослать ее, но невыносимый холод сковал меня, постепенно разливаясь по всему телу.

За дверью, спрятавшись, стоял Фумеро. Беа не заметила его. Когда Каракс вскочил, а Беа оглянулась, дуло револьвера инспектора уже уперлось ей в лоб. Паласиос бросился к Фумеро, пытаясь остановить его, но опоздал. Хулиан Каракс уже навис над Фумеро, выкрикивая имя Беа. Комнату заполнил оглушительный звук выстрела. Пуля попала в правую руку Каракса. Секунду спустя человек без лица, словно карающий демон, обрушился на инспектора полиции. Я приподнялся и увидел, что Беа, невредимая, бежит ко мне. Невидящим взглядом я попытался найти Каракса, но его уже не было в комнате. Вместо Хулиана Каракса возникла фигура Лаина Кубера, того самого Кубера, которого я научился бояться столько лет назад, читая о нем в романах Хулиана. Когти Кубера впились в глаза Фумеро и потащили его за собой. Я видел, как содрогалось в конвульсиях тело инспектоpa, покуда Кубер безжалостно волок его к входной двери, как его колени бились о мрамор ступеней, а снег залеплял ему лицо, как безликий монстр схватил его за шею и, подняв над головой, словно тряпичную куклу, швырнул в замерзший фонтан, как рука ангела вонзилась Фумеро в грудь и пробила ее насквозь и его проклятая душа покидала это жалкое тело и черными кровавыми слезами истекала на ледяную зеркальную гладь, пока его веки вздрагивали, а истерзанные глаза стекленели, покрываясь изморозью и трескаясь, как кусочки льда.

Только тогда я снова, обессиленный, опустился на пол. Темнота вдруг вспыхнула ярким белым светом, а лицо Беа уплывало куда-то в туманной дымке. Я закрыл глаза, ощущая ее руки на моем лице, слыша ее голос, умоляющий Господа не забирать меня, шепчущий, что она меня любит, что она не позволит, никогда не позволит мне уйти. Помню, как я погружался в этот холодный мираж света, и меня охватил странный покой, забрав с собой боль и огонь, медленно пожиравший меня изнутри. Я видел самого себя, старика, идущего по улицам Барселоны за руку с Беа, видел своего отца и Нурию Монфорт, кладущих белые розы на мою могилу, видел Фермина, рыдающего в объятиях Бернарды, и моего старого друга Томаса, онемевшего от горя. Я смотрел на них, как смотрят на незнакомцев из окна уносящегося на огромной скорости поезда. Именно тогда я, почти не сознавая этого, вспомнил лицо своей матери, которое затерялось в далеком прошлом и сейчас, словно забытая газетная вырезка, выскользнуло из страниц книги. Только свет этого лица озарял мне путь в моем последнем путешествии. Путешествии в вечность.

Post Mortem

27 ноября 1955

Комната была белая, на стенах ее солнечный свет соткал невесомые холсты и прозрачные занавески. За окном открывалась бесконечная синева моря. Возможно, однажды кто-то захочет переубедить меня в этом, говоря, что из клиники Корачан не видно моря, что ее палаты вовсе не белые и что море в том ноябре напоминало холодную и враждебную серо-свинцовую лужу, что на той неделе снег шел каждый день, похоронив солнце и всю Барселону под метровым ледяным слоем, и что даже Фермин, неисправимый оптимист, был уверен, что я снова умру.

Я уже умер, раньше, в машине «скорой помощи», на руках Беа и лейтенанта Паласиоса, испачкавшего форменный костюм моей кровью. Пуля, говорили потом врачи, уверенные в том, что я не могу их слышать, пробила два ребра, задела сердце и, порвав артерию, вышла с другой стороны, разнеся в клочья все, что встретила на своем пути. Мое сердце остановилось на шестьдесят четыре секунды. Мне рассказали, что, вернувшись с того света, я открыл глаза, улыбнулся и потерял сознание.

Я не приходил в себя следующие восемь дней. К тому времени газеты уже опубликовали новость о кончине прославленного старшего инспектора полиции Франсиско Хавьера Фумеро, погибшего в перестрелке с бандой вооруженных преступников. Власти города были озабочены поисками какой-нибудь улицы или проезда, чтобы переименовать их в память героя. В заброшенном особняке Алдайя было обнаружено только тело Фумеро. Останков Пенелопы и ее сына так никогда и не нашли.

Я очнулся на рассвете. Свет, словно жидкое золото, разливался по простыням. Снегопад прекратился, и кто-то заменил море за моим окном на белую площадь, на которой из снега торчали качели и что-то еще. У постели на стуле сидел отец, он поднял взгляд и посмотрел на меня. Я улыбнулся ему, и он заплакал. Фермин, который спал в коридоре как убитый, и Беа, державшая его голову у себя на коленях, услышали рыдания и радостные восклицания моего отца и вбежали в палату. Фермин выглядел бледным как полотно и исхудавшим, как рыбий скелет. Мне рассказали, что в моих жилах теперь течет его кровь, потому что почти всю свою я потерял, и что пока я был без сознания, мой друг целыми днями сидел в больничном кафетерии, объедаясь бутербродами с жареной телятиной, чтобы пополнить запас красных кровяных телец на тот случай, если они мне еще понадобятся. Возможно, именно из-за этого я чувствовал, что стал намного мудрее и что я не совсем Даниель. Помню, что палата была заполнена цветами и тем вечером, а может, две минуты спустя (не могу сказать точно, так как потерял счет времени) ко мне приходили все, кого я только знаю, начиная с Густаво Барсело и его племянницы Клары и заканчивая Бернардой и моим другом Томасом, который не осмеливался смотреть мне в глаза, а когда я попытался обнять его, выбежал из палаты в слезах. Смутно помню, что заходил и дон Федерико в сопровождении Мерседитас и профессора дона Анаклето. Но яснее всего я помню Беа, молча смотревшую на меня, пока все остальные радовались и благодарили небеса за мое спасение, а также своего отца, который семь ночей провел на стуле у моей кровати, молясь Богу, в которого не верил.

Когда врачи заставили всю шумную компанию покинуть палату, так как «больной нуждался в отдыхе», в котором я вовсе не нуждался, отец подошел ко мне и сказал, что принес мне мою ручку – ту самую, принадлежавшую некогда Виктору Гюго, и тетрадь, на случай, если у меня проснется желание что-нибудь написать. Фермин, выглянув из-за двери, громко объявил, что проконсультировался со всеми врачами клиники и они его заверили, что служба в армии мне больше не грозит. Беа поцеловала меня в лоб и увела отца подышать свежим воздухом, ведь он целую неделю не выходил из моей палаты. Я остался один, утомленный столькими событиями, и вскоре задремал, глядя на ручку, лежавшую в футляре на тумбочке у кровати.

Меня разбудили шаги. Мне показалось, будто я увидел фигуру отца у кровати, или то был доктор Мендоса, не спускавший с меня глаз, убежденный, что я родился в рубашке. Посетитель обошел кровать и сел на стул, где обычно сидел отец. У меня пересохло во рту, и слова застревали в горле. Хулиан Каракс поднес к моим губам стакан воды, поддерживая мне голову, пока я жадно пил. Он пришел попрощаться. Мне достаточно было взглянуть ему в глаза, чтобы понять, что он по-прежнему не знает, кем приходилась ему Пенелопа. Не помню, что он говорил, помню лишь, что Каракс долго держал мою руку. Я понял, что он просит меня жить ради него, и понял, что мы никогда больше не увидимся. И тогда я попросил Хулиана, чтобы он взял с собой ручку Гюго – ведь то была его ручка – и снова начал писать.

Когда я проснулся, рядом сидела Беа, протирая мне лицо платком, смоченным в одеколоне. Вздрогнув, я спросил ее, где Каракс. Она в замешательстве посмотрела на меня и сказала, что Каракс исчез во время той снежной бури восемь дней назад, оставив на снегу кровавые следы, и что все считают его погибшим. Я стал возражать, говоря, что этого не может быть, что Хулиан несколько минут назад заходил ко мне. Беа только улыбнулась. Медсестра, мерившая мне пульс, покачала головой и объяснила, что последние шесть часов я крепко спал, что она все это время сидела за своим столом напротив двери в мою палату и что туда никто не заходил.

Той же ночью, пытаясь заснуть, я повернул голову на подушке и заметил, что футляр на столике открыт, а ручка исчезла.

Вешние воды

1956

Мы с Беатрис поженились два месяца спустя в церкви Святой Анны. Сеньор Агилар, который в разговорах со мной по-прежнему был немногословен и останется таким до конца своих дней, все-таки отдал мне руку своей дочери, понимая очевидную невозможность получить мою голову на блюде. Когда Беа ушла из дома, ярость его угасла, и теперь, казалось, он жил в постоянном страхе, смирившись с тем, что его внук будет называть меня папой и что судьба в лице этого простреленного навылет наглеца отняла у него любимую дочь, которую сеньор Агилар, несмотря на свои бифокальные очки, по-прежнему видел такой же, как в день ее первого причастия, и ни на минуту старше. За неделю до бракосочетания отец Беа пришел в нашу лавку, чтобы преподнести мне золотую булавку для галстука, которая когда-то принадлежала его отцу, и пожать мне руку.

– Единственное, что я сделал хорошего в жизни, это моя дочь, – сказал он. – Береги ее.

Мой отец проводил его до двери и, пока тот медленно шел по улице Санта-Ана, с грустью смотрел ему вслед понимающим взглядом, как смотрят на других те, к кому незаметно подкралась старость, не предупредив о своем приходе.

– Он неплохой человек, Даниель, – сказал он мне. – Каждый из нас любит так, как умеет.

Доктор Мендоса, который сомневался в том, смогу ли я простоять на ногах более получаса, предупредил меня, что предсвадебные хлопоты – не лучшее лекарство для того, кто чуть не оставил свое сердце на операционном столе.

– Не волнуйтесь, – успокаивал я доктора. – Мне не позволяют делать ровным счетом ничего.

И я его не обманывал. Фермин Ромеро де Торрес назначил себя абсолютным диктатором и единственным распорядителем церемонии, банкета и всего, что к этому прилагается. Священник, узнав, что невеста идет к алтарю, будучи в положении, отказался освящать брак и, призывая в свидетели всю Святую Инквизицию, пригрозил, что помешает бракосочетанию. Фермин страшно разгневался. Он вытащил беднягу за шиворот из церкви, крича на всю улицу, что тот порочит сутану и звание священнослужителя, что он не заслуживает прихода и что, если он скажет еще хоть слово, Фермин устроит такой скандал в епархии, что его как минимум сошлют за Гибралтар обращать в христианство обезьян, так как большего такой жалкий негодяй просто недостоин. Многочисленные прохожие, собравшиеся вокруг, дружно зааплодировали, а цветочник подарил Фермину белую гвоздику, которую тот носил в петлице до тех пор, пока лепестки по цвету не стали напоминать воротничок его рубашки. Оставив нас, таким образом, без священника, Фермин направился в школу Святого Габриеля, возлагая большие надежды на помощь отца Фернандо Рамоса, который в жизни не провел ни одного венчания, так как специализировался в латинском языке, тригонометрии и шведской гимнастике (именно в таком порядке).

– Ваше преосвященство, жених так слаб, что я просто не могу причинить новое огорчение. Он видит в вас само воплощение великих святых отцов матери Церкви, Фомы Аквинского, Блаженного Августина и Пресвятой Девы Фатимской, вместе взятых. Это очень благочестивый и набожный молодой человек, почти такой же, как я. Мистик. Если я скажу ему, что вы отказали, нам придется вместо свадьбы устраивать похороны.

– Ну, если вы так настаиваете…

Как мне потом рассказывали – поскольку сам я почти ничего не помню, а о свадьбах обычно лучше всего вспоминают гости, – перед самой церемонией Бернарда и дон Густаво Барсело, следуя подробным инструкциям Фермина, накачали бедного священника мускателем, чтобы выбить у него из головы таблицу умножения. Во время церемонии отец Фернандо с блаженной улыбкой на разрумянившемся лице счел за благо отступить от официального протокола, заменив чтение какого-то из Посланий к Коринфянам любовным сонетом некоего Пабло Неруды, в котором кое-кто из гостей сеньора Агилара опознал закоренелого коммуниста, в то время как другие приглашенные пытались найти в своих молитвенниках эти стихи странной языческой красоты, спрашивая себя, неужели постановления грядущего Вселенского собора заранее претворяются в жизнь.

Вечером накануне свадьбы Фермин, главный организатор празднества и церемониймейстер в одном лице, объявил, что организовал для меня холостяцкую вечеринку и что на мальчишник приглашены только двое: он и я.

– Даже не знаю, Фермин. В моем-то положении…

– Доверьтесь мне.

Как только стемнело, я послушно отправился за Фермином в зловонные трущобы на улице Эскудильерс, где к запахам отходов человеческой жизнедеятельности примешивались ароматы самого отвратительного пригоревшего жаркого на всем Средиземноморье. Толпа дам, продающих свою добродетель с многолетним стажем работы, встретила нас улыбками, которые вызвали бы искренний интерес у студентов стоматологического факультета.

– Мы пришли за Росиито, – объяснил Фермин стоявшему там же сутенеру, чьи бакенбарды удивительно напоминали очертания мыса Финистерре.

– Фермин, – пробормотал я в ужасе. – Ради Бога…

– Говорю вам: положитесь на меня.

Росиито предстала перед нами во всем великолепии своих девяноста килограммов, не считая шелковой шали и цветастого платья, и осмотрела меня с головы до ног.

– Привет, дорогуша. А мне-то сказали, что ты старик, представляешь?

– Клиент не он, – тут же прояснил ситуацию Фермин.

До меня наконец дошел смысл всей этой запутанной истории, и мои опасения тут же развеялись. Фермин никогда не забывал обещаний, в особенности моих. Мы сели в такси и направились к приюту Святой Лусии. Фермин, из уважения к моему состоянию здоровья и статусу жениха, посадил меня на сиденье рядом с водителем, а сам, сидя сзади с Росиито, не переставал восхищаться ее прелестями, причем делал это с явным наслаждением.

– Какая ты аппетитная, Росиито, с попкой как у горной серны. Прямо апокалипсис Боттичелли.

– Какой вы плутишка, сеньор Фермин, сами-то совсем меня забыли, как невестой обзавелись.

– Да ведь в тебе одной столько женщин, Росиито, а я выступаю за моногамию.

– Уж не переживайте вы так из-за этой своей моногамии, Росиито вам ее быстро вылечит отличными припарками с пенициллином.

Когда в сопровождении божественной Росиито мы добрались до улицы Монкада, было уже за полночь. Мы вошли в приют Святой Лусии с переулка, по виду и запаху напоминавшего клоаку преисподней, через заднюю дверь, через которую здесь обычно выносили покойников. Как только мы оказались в мрачных коридорах этого Элизиума теней, Фермин принялся давать последние наставления Росиито, а я отправился разыскивать старичка, которому однажды пообещал последний танец с Эросом, прежде чем Танатос предъявит ему счет.

– И помни, Росиито: старик немного туговат на ухо, так что все свои непристойности излагай ему громко и понятно, как это умеешь делать только ты, моя проказница. Только смотри не перестарайся, мы не хотим, чтобы у него остановилось сердце и он отправился к праотцам раньше времени.

– Спокойно, любовь моя, я же профессионалка.

Я нашел того, кому сегодня предназначались все прелести продажной любви, в закоулке на первом этаже – мудрый отшельник укрылся там за стенами одиночества. Старик растерянно посмотрел на меня:

– Я умер?

– Нет, по-моему, вы еще живы. Вы меня не помните?

– Я помню вас так же отчетливо, как свои первые ботинки, молодой человек. Но, увидев вас таким, что краше в гроб кладут, я решил, что передо мной очередной призрак. Не обращайте внимания. Здесь понемногу теряешь то, что вы снаружи называете способностью к здравому суждению. Так вы – не мираж, не мечта?

– Нет. Но мечта у меня для вас тоже припасена, она дожидается внизу, так что если соизволите спуститься…

Я проводил его в темную комнату, которой Фермин и Росиито постарались придать праздничный вид, украсив ее несколькими свечами и набрызгав вокруг духами. При виде пышного великолепия нашей Венеры из Хереса лицо старика озарило райское блаженство.

– Благослови вас Господь.

– Наслаждайтесь, – сказал Фермин, сделав сирене с улицы Эскудильерс знак приступать к демонстрации своего искусства.

Я увидел, как она с бесконечной нежностью взяла в свои руки лицо старичка и поцеловала его мокрые от слез морщинистые щеки. Мы с Фермином удалились, оставив их наслаждаться заслуженным уединением. Пока мы шли по этой бесконечной галерее разбитых надежд, нам навстречу попалась сестра Эмилия, одна из монахинь, заведующих приютом. Она окинула нас испепеляющим взглядом:

– Кое-кто из обитателей приюта говорит, что вы привели сюда проститутку, и теперь они требуют того же.

– Светлейшая сестра, за кого вы нас принимаете? Наше присутствие здесь вызвано исключительно благими намерениями. Этот юноша, который завтра станет мужчиной в глазах Святой Матери Церкви, и я, мы пришли справиться о здоровье одной из ваших подопечных, Хасинты Коронадо.

Сестра Эмилия удивленно приподняла брови.

– Вы ее родственники?

– Духовные. Родство душ, понимаете ли.

– Хасинта умерла две недели назад. Какой-то сеньор приходил к ней накануне вечером. Он тоже ее родственник?

– Вы имеете в виду отца Фернандо?

– Это был не священник. Сеньор сказал, что его зовут Хулиан, фамилию я не запомнила.

Фермин посмотрел на меня, онемев от изумления.

– Хулиан – один из моих друзей, – сказал я.

Сестра Эмилия кивнула:

– Он провел с ней несколько часов. Уже много лет я не слышала, чтобы Хасинта смеялась. Когда посетитель ушел, она рассказала мне, что они вспоминали старые времена, времена их молодости. Еще она сказала, что он принес ей известие о ее дочери Пенелопе. Я не знала, что у Хасинты есть дочь. Я вспомнила об этом потому, что тем утром она улыбнулась мне – впервые за долгое время. Я спросила, что ее так обрадовало, а Хасинта ответила, что она наконец возвращается домой, к Пенелопе. Она умерла на рассвете, во сне.

Вскоре Росиито закончила свой любовный ритуал, оставив утомленного старичка в объятиях Морфея. Когда мы выходили, Фермин заплатил ей вдвое больше, но Росиито, плакавшая от жалости, глядя на этих несчастных, забытых Богом и дьяволом, захотела отдать свое вознаграждение сестре Эмилии, попросив ее купить всем пончиков с горячим шоколадом, поскольку ей, этой королеве шлюх, именно шоколад и пончики обычно помогали забыть о горестях жизни.

– Я ж такая сентиментальная… Вы бы посмотрели, сеньор Фермин, на этого бедняжечку… он только хотел, чтоб я его обняла да поцеловала. Прямо сердце разрывается.

Мы посадили Росиито в такси, наградив таксиста щедрыми чаевыми, а сами отправились по пустынной и туманной улице Принцессы.

– Надо бы поспать, ведь утром свадьба, – сказал Фермин.

– Не думаю, что смогу заснуть.

Мы побрели к Барселоне и, сами того не заметив, очутились на волнорезе, откуда был виден весь город, в блеске утреннего безмолвия лежащий у наших ног, словно громадный мираж в водах бухты. Усевшись на краю волнореза, мы молча любовались этим зрелищем. В нескольких десятках метров от нас уже потянулись вереницы машин с запотевшими стеклами, из-за которых белели страницы первых утренних газет.

– Барселона – колдунья, понимаете, Даниель? Она проникает тебе под кожу и завладевает твоей душой, а ты этого даже не замечаешь.

– Вы сейчас говорите как Росиито, Фермин.

– А вы не смейтесь. Ведь только такие, как она, делают этот чертов мир местом, которое все же стоит посетить.

– Такие, как она? Шлюхи?

– Да нет. Каждый из нас рано или поздно становится шлюхой. Я имею в виду людей с добрым сердцем. И не смотрите на меня так. Стоит мне попасть на свадьбу, и душа у меня превращается в желе.

Так мы и сидели, охваченные этим странным покоем, глядя на отражения в воде. Через мгновение взошло солнце, залив небо янтарем, и Барселона вспыхнула ярким желтым светом. Издалека разнесся звон колоколов собора Санта-Мария дель Map, вырастающего из дымки по другую сторону порта.

– Вы думаете, Каракс все еще здесь, в городе?

– Спросите что-нибудь полегче.

– Обручальные кольца у вас с собой?

Фермин улыбнулся:

– Что ж, пойдемте, нас с вами все ожидает, Даниель. Нас ожидает жизнь.

* * *

Ее платье было цвета слоновой кости, а во взгляде ее – целый мир. Я смутно помню слова священника и светящиеся надеждой лица гостей, заполнивших церковь в то мартовское утро. В памяти у меня осталось только прикосновение ее губ и шепотом произнесенная тайная клятва, которая навсегда отпечаталась в моем сердце и которую я буду помнить до конца своих дней.

Dramatis Personae

1966

Хулиан Каракс завершил свой роман «Тень ветра» кратким послесловием, в котором он прослеживает судьбу своих персонажей на много лет вперед. С того далекого 1945 года я прочел множество книг, но последний роман Каракса остается моим любимым. И сейчас, спустя более чем два десятилетия, я уже едва ли изменю свои предпочтения.

Пока я пишу эти строки за прилавком книжной лавки, мой сын Хулиан, которому завтра исполняется десять лет, смотрит на меня и улыбается, заинтригованный растущей на глазах стопкой листков, вероятно, думая, что его отец тоже подхватил эту книжно-словесную болезнь. У Хулиана глаза и ум матери, но мне нравится думать, что, быть может, свою наивность он унаследовал от меня. Мой отец, который уже с трудом разбирает названия книг на обложках, но не хочет в том признаться, сейчас наверху, в квартире. Я часто спрашиваю себя, счастлив ли он, чувствует ли он себя спокойно в нашем обществе или по-прежнему обитает в мире своих воспоминаний, заколдованный тем грустным чувством, которое всегда преследовало его. Книжной лавкой занимаемся мы с Беа. Я веду бухгалтерию, она делает закупки и обслуживает покупателей, которые предпочитают общаться с ней, а не со мной. Но я на них за это зла не держу.

Время сделало ее сильной и мудрой. Беа почти никогда не говорит о прошлом, хотя порой я застаю ее погруженной в молчаливую задумчивость, наедине со своими воспоминаниями. Хулиан обожает свою мать. Я смотрю на них двоих и знаю, что их связывают между собой невидимые нити, которые сам я только начинаю распознавать. Но того, что я с ними на одном острове, для меня уже достаточно, чтобы чувствовать себя счастливым. Доходов от книжной торговли только-только хватает на жизнь, но я даже не могу себе представить, что сумею заняться чем-либо другим. Продажи с каждым годом падают. Я оптимист и не устаю повторять: в росте всегда заложено падение, зато в падении заложен рост. Беа считает, что искусство чтения постепенно умирает, что это сугубо личное действо и книга – это зеркало, в котором мы видим то, что несем в душе, вкладывая в чтение разум и душу, а эти добродетели встречаются все реже. Каждый месяц мы получаем много предложений продать нашу лавку, на ее месте хотят открыть магазин телевизоров, одежды или обуви. Но нас смогут вынести отсюда только вперед ногами.

Фермин и Бернарда поженились в 1958 году, и сейчас у них уже четверо детей: все мальчики и у всех нос и уши отца. Мы с Фермином видимся все реже, хотя иногда и повторяем ту прогулку по волнорезу на рассвете. Фермин оставил работу в нашей лавке несколько лет назад и после смерти Исаака Монфорта занял его место хранителя на Кладбище Забытых Книг. Исаак похоронен рядом с Нурией на Монтжуик. Я часто прихожу к ним, и мы разговариваем. На могиле Нурии всегда стоят свежие цветы.

Мой старый друг Томас Агилар уехал в Германию, где работает инженером на одном промышленном предприятии, изобретая чудесные вещицы, которых я никогда не мог понять. Иногда он пишет письма, но всегда на имя своей сестры Беа. Года два назад он женился, и у него есть дочь, которую мы никогда не видели. Томас всегда передает мне приветы, но я чувствую, что много лет назад безвозвратно его потерял. Я предпочитаю думать, что жизнь непременно отбирает у человека друзей детства, но мне в это верится не всегда.

Мой квартал остался таким, как прежде, но бывают дни, когда мне кажется, будто в Барселону возвращается свет, и с каждым днем он становится ярче, словно мы его когда-то изгнали, но он нас все-таки простил. Дон Анаклето оставил кафедру и целиком посвятил себя эротической поэзии, а также страницам с выходными данными, которые выглядят более внушительными, чем когда-либо. Дон Федерико Флавиа и Мерседитас после смерти матери часовщика стали жить вместе. Они потрясающая пара, хотя порой находятся завистники, утверждающие, мол, как волка ни корми, он все в лес смотрит, так что иногда по вечерам дон Федерико якобы пускается во все тяжкие, нарядившись цыганкой.

Дон Густаво Барсело закрыл свой книжный магазин и передал его фонды в наше пользование, сказав, что сыт по горло книготорговлей и жаждет пуститься в какую-нибудь новую авантюру. Первой и последней такой его попыткой стало создание издательского дома ради того, чтобы переиздать произведения Каракса. Первый том, включивший три его первых романа, воссозданных по гранкам, хранившимся в кладовке дома семьи Кабестань, был продан в количестве трехсот сорока двух экземпляров, на десятки тысяч экземпляров отстав от бестселлера года – иллюстрированного жития Эль Кордовеца. Дон Густаво теперь путешествует по Европе в компании изысканных дам и часто посылает нам открытки с видами соборов.

Его племянница Клара вышла замуж за банкира-миллионера, но их брак продлился меньше года. Список ее любовников длинен, хотя с каждым годом их число понемногу убывает, так же, впрочем, как и ее красота. Сейчас она живет одна в квартире на Королевской площади и почти не выходит из дома. Было время, когда я регулярно навещал ее – скорее потому, что Беа мне постоянно напоминала о ее одиночестве и несложившейся судьбе, чем по собственному желанию. С годами в ней появилась горечь, которую она всеми силами старается скрыть под маской иронии и беззаботности. Порой мне кажется, она все еще ждет, что однажды во мраке перед ней возникнет тот очарованный ее красотой юный Даниель, который ее обожал. Присутствие в моей жизни Беа или какой бы то ни было другой женщины отравляет ее существование. В последний раз, когда я ее видел, она ощупывала свое лицо в поисках морщин. Мне рассказывают, что иногда она встречается со своим бывшим учителем музыки Адрианом Нери, чья симфония так и осталась неоконченной и который, как говорят, сделал карьеру жиголо среди постоянных посетительниц театра Лисео, где за головокружительные упражнения в постели ему дали прозвище Волшебная Флейта.

Годы не пощадили память об инспекторе Фумеро. Теперь даже те, кто его ненавидел и боялся, с трудом вспоминают его. Несколько лет назад на проспекте Грасия я столкнулся с лейтенантом Паласиосом. Он оставил службу в полиции и теперь преподает физкультуру в школе в Бонанова. Паласиос рассказал мне, что в подвалах центрального полицейского управления на Виа Лаетана на стене все еще висит памятная табличка, посвященная инспектору Фумеро, но недавно там поставили автомат с прохладительными напитками, и тот ее полностью заслонил.

Что касается особняка Алдайя, то он вопреки всем прогнозам уцелел. В конце концов агентству недвижимости сеньора Агилара удалось продать его. Он был полностью отреставрирован, а статуи ангелов превращены в мраморную крошку, чтобы засыпать стоянку для автомобилей, которую разбили на том участке, где раньше был сад. Сейчас в этом здании располагается рекламное агентство, занимающееся созданием и популяризацией поэтических шедевров о шелковых носках, кондитерских полуфабрикатах и тренажерных залах для менеджеров высшего звена. Должен признаться, что однажды я пришел в этот дом и под самым неправдоподобным предлогом попросил разрешения осмотреть его. Бывшая библиотека, где я когда-то чуть не расстался с жизнью, стала конференц-залом, украшенным плакатами с рекламой дезодорантов и чудодейственных моющих средств, а помещение, где был зачат наш Хулиан, превратилось в ванную комнату генерального директора.

В тот день, вернувшись в книжную лавку после посещения теперь бывшего особняка Алдайя, в почтовом ящике я обнаружил пакет с парижским штампом. В пакете была книга под названием «Туманный ангел», роман незнакомого мне Бориса Лорана. Я быстро пролистал несколько страниц, ощущая волнующе-знакомый – волшебный – аромат новой книги. Мой взгляд задержался на одной случайно выбранной фразе, в то же мгновение я понял, кто автор этого романа, и почти не удивился, когда открыл первую страницу и прочел посвящение, написанное синим росчерком ручки, которую так обожал в детстве:

Моему другу Даниелю,

который вернул мне эту ручку

и желание писать.

И Беатрис, которая вернула

нам обоим жизнь.

Молодой мужчина, в волосах которого уже кое-где блестит седина, идет по улицам Барселоны. Над городом нависло серое небо, а туманное солнце растекается по Рамбла де Санта-Моника потоками жидкой меди.

Мужчина ведет за руку десятилетнего мальчика, чьи глазенки светятся любопытством из-за того, что пообещал ему сегодня отец, решивший отвести его на рассвете на Кладбище Забытых Книг.

– Хулиан, о том, что ты сегодня увидишь, нельзя рассказывать никому. Никому.

– Даже маме? – вполголоса спрашивает мальчик.

Мужчина вздыхает, заслонившись от него своей неизменной грустной улыбкой, которая делает сумрачным его лицо.

– Маме можно, – отвечает он. – От нее у нас нет секретов. Маме можешь рассказать все.

Спустя мгновение отца и сына подхватывает людской водоворот на Лас-Рамблас, и они навсегда исчезают из виду, сокрытые тенью ветра.

Content

Карлос Руис Сафон
Тень ветра
Роман

Кладбище забытых книг

Пепельные дни 1945–1949

1

2

3

4

5

6

Отверженные 1950–1952

7

8

9

10

Характер – это судьба 1953

11

12

13

Город теней 1954

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Нурия Монфорт: воспоминания о призраках 1933–1955

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Тень ветра 1955

1

2

3

4

Post Mortem 27 ноября 1955

Вешние воды 1956

Dramatis Personae 1966