Ринат Валиуллин

Привязанность

© Р. Валиуллин

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Привязанность – это вам не поводок и даже не веревка, это вязанка дров, которую вы тащите на спине, в надежде развести огонь, но хватит ли его, чтобы согреться…

Мы же словно дворовые собаки, сильнее привязываемся к тем, кто нас недолюбливает. Так и живем, пока в один жуткий день не обнаружим, что привязаны за поводок к столбу.

* * *

Шарль вышел из кинотеатра, достал сигарету и закурил. В Булонском лесу его чувств было спокойно как никогда. Мужественное лицо, пережившее не одно падение нравов, скачков курса душевных акций и обмена валюты ценностей, выражало полное безразличие к этому миру, даже когда рядом проехал грузовик. Это был другой Шарик, который уже никогда не сможет броситься за ним с весёлым лаем выгонять накопившиеся эмоции и гормоны. «Куда всё ушло?» – подумал пёс. Он поправил рыжий меховой воротник чёрного пальто, на котором благородная проседь блестела серебром благополучия, и медленно двинулся в сторону дома. Жизнь, какой бы она ни была собачьей, всё же удалась.

* * *

– Дорогу! Дорогу!

Я поднял глаза, навстречу ко мне двигалась сама весна. Дружно и громко. Зеленая клумба, скорее даже Газон, вдруг сорвавшийся с ручника, сметал с пути застывшее, застоявшееся, ненужное. Зима в виде пуховиков и пальто уступала. Весна шла южными ногами. Средняя Азия толкала тележку, груженную зеленью, которая оставляла после себя свежий шлейф укропа, кинзы и тархуна. Весна наступала с Востока, она тонко прорастала во всем и во всех.

Рядом с Кузнечным рынком – особенно плодородно. Как настоящий кузнец, рынок ковал весну, и каждый уходя мог захватить с собой пучок весны, а может быть даже кусок лета. Сунул в пакет зелени, помидоров, клубники и пошел греться.

Здесь, на Владимирской, город звенел буднями вызывающе, базар был тем неутомимым дизелем, от которого люди получали энергию. Говорили все: машины, прохожие, двери, телефоны, деревья, птицы… Все о своем. Эта какофония, изъятая у различных инструментов, создавала впечатление великого хаоса, из которого в конце концов что-то должно было родиться. Гений, благодетель, злодей или беспородная помесь того и другого, в зависимости от настроения. Каждый день город-оркестр играл одну и ту же мелодию: в будни концерт начинался в шесть утра, когда свет еще был привязан к столбам, с наполняющих улицы авто; в выходные музыканты приходили позднее, где-то в девять. Медленно, вальяжно они доставали из чехлов свои инструменты, долго настраивались, чтобы наконец дунуть, создать какой-никакой ветер. Стоило только прислушаться, как звуки – режущие, колющие, шипящие – начинали бить барабанную дробь в мои перепонки. Обрывки чужих разговоров, словно обрывки газет, считывались и пропадали мгновенно.

– А тебе слабо со мной поговорить? По душам. С глазу на глаз.

Не было бы ничего странного в этой случайно упавшей в мою раковину реплике, ее бы смыло скоро другими, если бы не человек. Всегда забавно смотреть на человека с гарнитурой, который болтает сам с собой, по душам. Монолог – он всегда выглядит искренне.

– Огурцов и помидоров? Хорошо. Что-нибудь еще? Я понял – свежих, – это серое пальто получало рекомендации, видимо, от жены, потому что не заметило лужу и прошло по ней, как посуху. Весна – это время, когда возомнившая себя вода снова становится водой. И только человек остается человеком. Он решителен, он послушен, он непотопляем. Его лакированные туфли, словно рыбки, ныряли и выпрыгивали вновь, пока не пересекли океан. Пример обычного бытового вдохновения. Пример для всех, но не для меня, так как не было у меня никакой жены, кроме бывшей. Я пошел бережком, вслед за двумя дамами, которые еще не прошли в дамки и ходили пешком.

Слух мой уже начал разбор предложений на слова, что несли они с собой, и скоро я мог узнать, чем дышат дамы весной, но в этот момент в симфонию вступила звонница собора, словно кто-то великий начал играть в колокольчик в беспокойных покоях города, с каждым взмахом проникая все глубже в самую душу, вызывая слуг на службу.

От звона воздух стал еще свежее и прозрачнее, захотелось закурить. Делал я это редко, потому что бросил. Бросил, но не завязал окончательно, как это часто бывает в отношениях. Затягиваешь это дело, словно вредную привычку, травишься и продолжаешь бросать, словно это доставляет тебе удовольствие.

* * *

Я вышел из магазина, держа в руках пачку сигарет. Остановился возле массивной урны для мусора и стал медленно тянуть за ленточку, на которую была закрыта пачка. Скомкал целлофан и бросил в урну.

Рядом с ней, выискивая чей-то след, одинокий лохматый пес поднял глаза и посмотрел в мои очень трогательно. Как не всякий окулист, прямо на самое дно моих яблок. Его средиземноморские не моргали.

«Курить будешь?» – не знал я, с чего начать знакомство.

«Я не курю», – повела мордой собака.

«Это правильно», – открыл я пачку и достал сигарету. Пес внимательно наблюдал за моими руками.

«Голодный?» – послал я ему мысленно вопрос.

«Спрашиваешь», – ответил он мне короткой эсэмэской.

«Жди здесь», – указал я ему пальцем и снова зашел в магазин.

* * *

Пока я стоял в мясном отделе, в голове крутилась собака, которую я когда-то всерьез хотел завести. Я листал справочники по кинологии заранее, чтобы не как после женитьбы, когда мы послесловием изучаем гороскопы, сваливая все на звезды. Сначала моему мягкому характеру выпал спаниель. Оказывается, он, несмотря на всю свою пушистость, лидер по развлечению. Жену, детей, скуку – их надо развлекать постоянно. Так думал я, но спаниель, хоть и нравился мне своими добродушными кучеряшками, никак не встраивался в мою концепцию верного друга.

Я склонялся к сторожевым, все-таки дом, его надо охранять, особенно в мое отсутствие. Овчарку? Она бы напоминала мне соседку. Лабрадора? А где взять столько чувств? На жену-то не хватало, по ее словам. Кавказца, среднеазиата? Слишком популярны, их на каждом углу. Кане-корсо, фила-бразилейро? Этими нужно заниматься серьезно, иначе можно потерять лидерство. Заниматься не было времени. В итоге остался без собаки, а потом и без жены. Договаривались остаться друзьями, но куда там! Кому нужны такие друзья? Ни ей, ни мне.

– Хватит столько? – перебила меня продавщица, поглядывая на весы.

– Да, пожалуй.

* * *

– Тифлюнь, тифлюнь, – дергали за связки весенние птички, потом позвонили еще раз: тифлюнь, тифлюнь. Не думай, что это смс-ка с бесполезной рекламой. Открывай, это пришла весна. Все ручейки слез, суеты, эмоций, все стекалось так или иначе в Неву, как стекаются улицы, переулки, дворы, подворотни в Невский. Человечество, граждане, люди, людишки, мысли, помыслы, поступки, подвиги, все стекалось, в эту артерию, достаточно было выйти на набережную. Медленно, но туда же, меня тоже несло к Неве.

Весна – таяли даже самые замороженные. Таяли в Неву, это было заметно, стоило только опустить глаза. Отдохнуть от серого вещества лиц, интересы которых только начинали пробуждаться, лица которых едва-едва начинали примерять улыбку. Внизу бежали ручьи, толкая по воде случайные фантики, веточки, соломинки к планам, мечтам, победам. Вспомнилось детство, когда любой спичечный коробок становился фрегатом в бурных потоках весеннего половодья. Бежишь за ним до тех пор, пока он не врежется в гладь огромной глубокой лужи, в которую уже не полезешь, заругают. Прощай, мечта. Наблюдаешь ее с берега, пока не скроется, а ты побежишь за новой.

Я бросил неприкуренную сигарету в стремнину. Вода подхватила яхту и понесла за собой. Собака, быстро покончив с сосисками – она заглатывала их сразу по две, кинулась с лаем за моей мечтой. «Так можно и напугать», – не успела пророчески вильнуть хвостом мысль, как судно мое промокло окончательно и зацепилось за берег. «Напугал», – усмехнулся я, но тут же заметил, что пес летел отнюдь не за моей мечтой. У него была своя. Подружка ждала его метрах в пятидесяти и уже виляла хвостом. «Какая костлявая. Но, видимо, сахарная косточка, раз кобель ее так лобызал». Тут мой баркас снова сдвинулся с места и пошел к своему морю. Теперь это была уже груженая баржа. Кто ее так нагрузил? Когда? Мою мечту? Я только взглядом за ней. Чем дальше она, тем громче вокруг незнакомые голоса:

– Ты должен смотреть на меня все время.

– Я что, исключение? Ты же знаешь, что вечно можно смотреть только на огонь, звезды и работающих людей. На тебя я могу смотреть, когда ты горишь, светишься, в крайнем случае работаешь.

Ты не знаешь их, но знаешь, о чем они. Тут и там голоса других, они вспыхивали, как спички в общем костре. И были на слуху, но недолго, безопасно, не успев разжечь огня интереса к себе.

* * *

«Жрать хочется, да и секс был бы нелишним, – чувствовал Шарик, что в желудке от холодных сосисок осталась только теплая ностальгия. – Что же все-таки на первом месте: жратва или размножение? Надо Фрейда перечитать. Блин, где же я вчера кость закопал? Так… В этом бачке нашел, потом подрался из-за нее с Тузиком вот здесь. В этом углу я его мутузил! Так, потом побежал в парк, где-то на клумбе у памятника… – рассуждал про себя Шарик. – Здесь у нас кто? Пушкин? – нет, тот был лысый… А, вот он! Узнаю клумбу… О-о-о!» – начал рыть землю Шарик. Когда он уже облизывал кость, к нему подбежала еще одна дворняга:

– Здравствуй, Шарик!

– Привет, Карма. – Поцеловались.

«Чем от нее так несет? Опять она зубы не почистила!» – опустил он голову, чтобы не слышать этого запаха, и двинул лапой вперед кость. – Грызть будешь? У меня тут говядина, прошу к столу! Что ты нос воротишь? Кость-то совсем свежая, я ее вчера нашел.

– Ты такой гостеприимный, Шарик. Больше ничего нет?

– Только воспоминания. Какой-то добряк приезжий купил мне полкило говяжих сарделек.

– Прямо полкило? – облизнулась Карма.

– Не меньше, – приблизился к ней Шарик.

«Поздно, – подумал он про себя, понюхав у Кармы под хвостом. – Зря только косточку потратил… ну, ладно, как-нибудь в другой раз… вот бабы, знают же, что продолжения не будет, но от ужина никогда не откажутся».

Женщины всегда делились для него на три большие группы: первые – доверчивые, которые жили верой в светлое будущее, вторые – что уже потеряли веру и довольствовались надеждой, в третью группу входили те, что любили, любили его. Входили и выходили. Торча в своем одиночестве, он упорно делил их на группы, не отдавая отчета себе в том, что делиться и размножаться совсем не одно и то же. Шарик оставил Карму за столом и побежал дальше, на поиски еды.

«Где бы мне пожрать? – перебегали впереди него дорогу мысли. – Куда ты прешь, урод, на своем «Опеле»?! Что ты орешь? Я даже слова такого не знаю – шелудивый. Нет, не надоело еще. И как бы она мне ни надоела, моя жизнь, я сам разберусь с ней, в крайнем случае терять ее под твоим корытом точно не хотелось бы. Разуй глаза! Не видишь, зеленый мне горит! – продолжал рычать про себя Шарик. – Может, к Мухе? У нее всегда была заначка. Так трудно бегать на голодный желудок, старею, что ли? Да нет, показалось…» – прибавил он ходу.

– Шарик! – бросилась на грудь ему мохнатая рыжая сука.

– Муха, привет! (поцеловались) «И от тебя, как от Кармы, несет, вчера в одной помойке рылись, что ли?» – промолчал Шарик. – Есть че пожрать, а то я на этой неделе не завтракал… Слушай, давай потом эти игры, – отстранился он от Мухиной привязанности. – Дай сначала червячка заморить…

– Макароны будешь?

– Да, сойдет! А соус есть? – набросился пес на еду. – Кстати, ты не знаешь, что такое шелудивый? – при виде соуса вспомнил красную морду водителя «Опеля» Шарик.

– Шелудивный? Не, не знаю, мне кажется, от слова дивный, – блеснула филологическая искра в голове Мухи.

– А вот мне так не показалось, хотя я не против, – метал макароны Шарик.

– Мне все время говорят, что я хорошо сохранилась, – умилялась его аппетитом Муха. В душе она все же мечтала, чтобы он так же набросился на нее. – Как ты думаешь – льстят?

– А они как выглядят? – не отрывался Шарик от миски, которая в свою очередь делала его голос еще более проникновенным.

– Тебе честно сказать?

– Нет, честно скажи им. Тогда ты точно узнаешь, льстят или нет.

– А ты где сейчас живешь? – продолжала вертеть перед ним хвостом Муха.

– В бочке из-под коньяка.

– Я смотрю, выдержанный стал, помудрел, что ли?

– Ага, как Диоген.

– Кто это?

– Древнегреческий философ, который жил в бочке.

– Значит, ты не одинок.

– Нет, не одинок, там столько ароматов, ведь для коньяка были отобраны лучшие сорта винограда.

– У кого?

– Думай, что говоришь.

– Зачем мне думать, когда хочется просто поговорить.

– С тобой невозможно, Муха. Дай поесть спокойно, – не отрывая морду от тарелки, повернулся к ней задом Шарик.

– Да ешь, кто тебе не дает.

«Кто мне только не дает. Но все не то, все не то», – про себя пробурчал Шарик.

Муха же ненадолго оставила его в покое и попыталась занять себя чем-нибудь, напевая бархатным голоском: «Как же мне хочется, как же мне хочется вам насолить. Я не злопамятна, это всё одиночество, на которое вы меня обрекли».

– Шарик, я давно хотела тебя спросить.

«Черт! – огрызнулся тот про себя. – Сейчас начнет разводить на чувства. Ну что за дурацкая женская привычка лезть в душу на голодный желудок?!»

– Ты никогда не хотел быть человеком?

– Хотел, конечно, хотел… только расхотел, после того как прочел «Собачье сердце».

– О чем книга? – лениво спросила Муха, всем своим видом демонстрируя равнодушие к литературе.

– О полном распаде иллюзий. После этой книги вижу один и тот же сон.

– И что там? – заинтересовалась Муха.

– Кот.

– Кот? – чихнула Муха.

– Ты не простыла? – сверкнули заботой зрачки Шарика.

– Нет, у меня на кошек аллергия.

– А кот не простой, говорящий, – убрал последнюю макаронину Шарик, облизнулся и положил морду рядом с миской.

– И с кем же он говорит? – еще раз чихнула Муха и виновато зажмурилась.

– Со своим хозяином.

– А-а, – понимающе завыла Муха, – это значит, что ты, как всякая собака, в поиске хозяина.

– Да, только у этого хозяина моя душа.

– Черт, как все запутано, дай подумать… Значит, в прошлой жизни ты был человеком, а в следующей будешь котом.

– Этого мне только не хватало.

– Да, нежности тебе всегда не хватало.

– Ну, по крайней мере будет повод жить долго, – не слушал ее Шарик. Он закрыл глаза и задремал.

«Какая из жизней сработает на этот раз? – думал про себя Шарик. – Если политика ушла в бизнес, старики требуют реставрации, средний класс обнищал, молодежь подсела на алкоголь, наркота изолирует их от подлинных переживаний души и тела. Артисты, художники, писатели – фуфел, культивирующие стёб и цинизм. При низком уровне жизни низок и уровень духа, хотя цинизм – это не плохо, в нем гораздо больше правдивого, чем в демократии, чем в либералах, ставших консерваторами, удерживая власть. Только хочется спросить у них: а что в консервах? – Тушеное мясо рабочей силы, из него можно приготовить любое блюдо, лишь бы хватило водки, люди будут бухать и пахать, на то они и созданы. Уважение – где оно? Хотя бы к себе самому, люди готовы отдаться за несколько сотен, за несколько макаронин, – посмотрел на пустую миску Шарик. – Фигурально, а некоторые даже на полном серьезе готовы. Что же сделало нас скотом, таких чувствительных и разумных? Что?»

* * *

Я сидел на двадцатом этаже, в офисе, левой рукой листая картинки в журналах своих конкурентов. Задница моя была встроена в кожаное кресло нашего издательства, правая рука была занята чашкой, голова делом, сердце – пустотой, я пил небольшими глотками кофе, который только что сварила моя секретарша. Неожиданно позвонил кот:

– Тут сосед зашел, просит присмотреть за его зверушками.

– Какими зверушками? – захлопнул я от такого поворота журнал. – Мне тебя с головой хватает. – Кофе вдруг стал горьким.

– Слушай, давай я ему трубку дам, он тебе объяснит все сам.

– Ладно, – обжег я язык кофе, и матерное слово, что болталось на его красном кончике, пробежало вниз по моему телу, словно электричество.

– Извините, не могли бы вы присмотреть за моими, ко мне девушка приезжает.

– А животные дикие?

– Нет, они очень смирные. Да и животными не поворачивается язык их назвать.

– В смысле? Что за восемь зверей? – мял я трубку.

– Восемь маленьких слов. Никаких хлопот, послушные и не ругательные. Раз в день погулять, раз в день покормить, не больше. Очень быстро растут, сами понимаете, какие могут быть предложения, в моей-то халупе, один кое-как помещаюсь.

– Вы хотели сделать ей предложение?

– Да, только из этих слов вряд ли его сконструируешь.

– А что за слова? – медленно падало во мне напряжение.

– «Как мне все надоело, хочется побыть в одиночестве». Всего восемь словечек.

– И из этих можно состряпать, при желании. Ну да ладно, ведите.

Трубку снова взял кот:

– Какие будут указания?

– Том, покажи, где им расположиться в квартире. Конец связи.

– Хорошо, – повесил он трубку.

Через мгновение Том наблюдал за шеренгой, которая двигалась стройно в мою квартиру, а сосед все давал консультации:

– Том, только имейте в виду, они путаются порой местами, меняя общий ход мысли. И вот еще что, «одиночество» – оно очень уж капризное, ему нужно особое отношение.

– Думаю, мы разберемся, – пересчитывал их хвостом кот, закрывая дверь.

Он отвел словам угол спальни, те расселись в самом углу ковра.

– Сидеть тихо, не бегать, не прыгать, хозяин придет, погуляет с вами, – лег он и задремал перед ними.

Три дня прошли бурно, я выходил на улицу с этим детсадом гулять, люди видели «как мне все надоело, хочется побыть в одиночестве» и не лезли в душу. Лишь однажды отказались пойти гулять «все» и «побыть». Я вышел с «как мне в одиночестве надоело, хочется». В этот день ко мне подошла незнакомая девушка, погладила милых зверюшек и меня заодно. Вечером я пригласил ее на свидание, а еще через неделю она переехала к нам с вещами, вся. Слова, как и обещал, забрал одинокий сосед. С девушкой у него, видимо, не заладилось, не обручилось. Позже я встречал бедолагу, что прогуливался с той же фразой: «Как мне все надоело, хочется побыть в одиночестве».

* * *

Отличная была сцена для прогулки по родному городу, в котором давно не был, но чего-то не хватало. Меня. Будто я смотрел на все из партера. Мне захотелось переснять ее еще раз с собою в кадре. Я вернулся к исходной.

Вспомнил, как прилетел вместе с птицами, которые кружились в небе над заграницей. От птиц в небе всегда веяло ностальгией и неожиданностями. Однажды сумма птиц сложилась в стаю и образовала на небе уравнение с одним неизвестным «Х».

«Куда вы летите?» – захотелось спросить мне их. «Не видишь? Куда мы можем лететь весной?»

«Пора», – решил я уравнение про себя. Стая снова перестроилась в «V», что для них и для меня означало «Возвращение. Домой».

И вот я уже снова шел по знакомым улицам. Мимо Кузнечного рынка, где продают ведрами семеренко и подснежники. Я понюхал цветы – не пахнут. Это был тот самый случай, когда пахло от одного вида. Кругом пахло весной. Весна! Как много в этом звуке бесперспективно отдалось. Круговорот настроений в природе жил по своему сценарию: осень – вянуть, зима – мерзнуть, весна – таять, лето – цвести.

…День был прекрасный, я чувствовал это носом, но никак не мог в это самое «сегодня» попасть. Будто тыкался в великую стену, за которой находился этот лучший день, в те узкие щели, которые пробил солнечный луч, пролезал только нос, только он мог что-то ощущать, остальное тело нет, как в том поверье: тело пройдет в дыру, если пройдет голова, а голова не хотела, не могла, скорее всего не хотела, она жила еще там, где-то, и там ей было хорошо, по крайней мере понятно и спокойно. А день был замечательный.

Срочно нужен был проводник, а еще лучше проводница, которая смогла бы провести в этот день. Которая застелет постель, вовремя разбудит, сварит чай и найдет нужное слово, чтобы воодушевить пусть не на подвиг, хотя бы на поступок. А у тебя будет время ее слушать, то глядя в глаза, то на букву «V» ее вдохновляющего декольте, то на солнце лимона в чашке, объявляющего рассвет. В ожидании проводника перебивался полупроводниками, довольствовался без неслыханного удовольствия, будто солдат любви на довольствии, во время затяжного похода, обходился сухим пайком.

Нужен был больше, чем приятель, чем друг. Хотя сейчас между ними не было больших отличий. Случай был не тот. Друзья от приятелей отличаются тем, что друзьям звонят, когда что-то случилось, а приятелям – когда хотят, чтобы хоть что-то случилось.

Конечно, ты хочешь, чтобы он, в смысле я, позвонил ей, в смысле тебе, и сказал, что скучает и хочет тебя видеть, слышать, в общем – хочет. Что жизнь его без тебя бесцветна, бессмысленна, безнравственна. Он хочет быть искренним, но последнее вряд ли могло бы тебе понравиться. В общем, он позвонил другой.

* * *

Услышав звук, она открывала не глядя дверь, пускала его, она открывала не ему, а звонку. Как часто мы отвечаем не абоненту, а звонку, будто из уважения к телефону, он же звонит, как можно не ответить. Хуже некуда, когда отношения становятся условным рефлексом, будто входил не он, а звонок. Нас целуют, мы в ответ, нас обнимают, мы расправляем свои руки-крылья. Не то чтобы взлететь, так, не забывать, что они у нас есть. Объятия.

Когда-то чувства были крепче, их ночь охранял леопард, лежа на полу, слетевший в порыве страсти с плеч хозяйки, укротительницы леопардов. Она любила этот цвет, я нет, я любил ее. Любил. Куда все пропало пропадом? Теперь звонки все реже, все чаще своим ключом, сразу в дверь прошмыгнуть в недра, доставить какое-никакое удовольствие, сначала себе, потом ей, тут же сожрать его вдвоем и на бок, к себе, в свое одиночество. Одиночество – это не проблема, это состояние, оставшееся, когда растранжирены друзья и близкие.

– Берите, цветы свежие, – увидела мое замешательство хозяйка подснежников.

– А яблоки?

– Яблоки прошлогодние.

– Со свежими цветами, но с прошлогодними яблоками. Как вам такой мужчина?

– Возьмите только подснежники, только из лесу, – не сдавалась бабуся.

– Вижу, дарить некому.

– Как некому? Вон дама интересная у ларька стоит, скучает, – повела густыми бровями старушка… меня прямо к ней.

Если женщина счастлива – это читается по глазам, если нет – под глазами. Эта была где-то посередине, средних лет, среднего роста, до той самой минуты, пока к ней не подошел молодой человек и не обнял:

– Можно тебя поцеловать?

– А что, уже весна?

– Нет, но почти.

«Весна, как много в этом слове, а что слова – вода, вода, вода, вода. Не обещайте женщине весны, сначала уберите зиму», – забурлило половодье в моей голове.

И только один вопрос читался в ее глазах: «Чувствуешь ли ты то, что я чувствую?» Он ответил объятиями. На улице потеплело. Погода была целовальная.

– Вот, опоздал, меньше надо думать, больше делать, – засмеялась беззубым смехом старушка, уводя взгляд от застывшей в поцелуе парочки. – Увели из-под носа. Бери цветы.

– То, что вам – лишь бы продать, не значит, что мне – лишь бы вручить, – со смехом огрызнулся я.

– Тогда бери яблочки, будешь кусать заместо локтей, – оседлала свою волну «Юмор-FM» бабуля. – Не обижайся. Семеренко – вот что тебе нужно. По лицу вижу.

– Такое же конопатое? Что еще видно?

– Приезжий?

– Да, то есть не совсем.

– Я так и подумала. Еще не акклиматизировался. Может, комната нужна? Недорого. У меня как раз студент съехал. В армию забрали.

– Спасибо, я подумаю.

– А что с цветами?

– Пока не до цветов, я же говорю, дарить некому.

– Ты повторяешься.

– Это вы повторяетесь.

– Ты, главное, дари, а женщина появится. И помни, женщины не любят повторы. Подарки – любят, повторы – нет.

– Некоторые могут и без подарков, – проводил я взглядом парочку, что удалялась обнявшись.

– Так он же местный.

– Ну да, а я что, не местный? – отмахнулся я от бабки и, резко развернувшись, двинулся в сторону площади, с ходу попав одной ногой в лужу. «Весна! И всем, как по команде, течь».

Я стряхивал воду с обуви и слышал, как улыбается старушка. Наконец решительно поднял голову, чтобы продолжить возвращение в город.

* * *

– Ты чего скулишь? – понюхал Шарик незнакомку. – «Из породистых, – сразу определил он, изучая ее ошейник со стразами. – Шерсть лоснится и блестит, как шелк, а запах какой? С ума сойти».

– Хозяин ударил. Да нет, не туда, по морде!

– Извини, привычка. За что? – обошел он незнакомку и преданно посмотрел ей в глаза.

– Мужчина подошел, дал конфету, погладил по голове, я взяла. Это его и выбесило, я имею в виду хозяина, – начала плакаться в шерстяную жилетку Шарика Муха.

– Какому мужчине понравится, если ты берешь у другого. Понятное дело – ревнует.

– А он был такой галантный! Я имею в виду того мужчину.

– Не плачь, тушь течет, – стал языком зализывать ее горе Шарик.

– Правда?

– Я уже слизнул.

– Спасибо.

– Вообще-то спорить я не люблю.

– Это хорошо.

– Но могу укусить. – Хочешь, я ему отомщу, цапну его за одно место.

– Вы такой смелый. Как вас зовут?

– Шарик. Можно сразу на «ты». А то от «вы» мне хочется выть.

– А меня Герда Шейх Брут.

– Надо бы записать, сразу не запомнить.

– Можно просто Герда. Я хочу убежать из дома куда глаза глядят, – задрала она свой носик вверх.

– Тогда бежим!

– Так просто?

– Да. Просто беги рядом.

– Как прекрасно почувствовать себя свободной: куда хочешь, туда бежишь, и с кем хочешь. Ты так быстро бежишь, Шарик! Ты, наверное, такой сильный!

– Так меня ноги кормят, – не смотрел под них Шарик, и только ветер поглаживал его внезапные уши, которые ловили каждый вдох и каждый выдох Герды, с приторной осторожностью, чтобы не загнать ее этим счастливым галопом.

– Это твоя работа?

– Это мое хобби: бежать, когда рядом вдоль дороги, не останавливаясь, чешет природа. Она – часть моей скуки, хотя и прекрасной.

– А я?

– А ты другая, ты лучше. Будь у тебя зеркальце заднего вида, ты бы знала, насколько прекрасны твои ландшафты.

– Мои уже устали, и кормит меня хозяин. Шарик, разве у тебя нет машины? Хозяин всегда на машине меня возил.

– Откуда? У меня и дома-то нет.

– Ты, наверное, бездомный?

– Наверное, – сбавил он темп, заметив, что незнакомка начала отставать.

– Я слышала про таких.

– Про меня всякое говорят.

– Тогда куда мы бежим? Я-то думала, что к тебе.

– Нет, я же говорил, бежим просто так, я всегда бегаю, когда делать нечего.

– Ты, наверное, легкоатлет?

– Да нет, у меня даже формы нет. Есть уже охота… Может, поедим, я знаю здесь одну замечательную помойку.

– После шести я не ем.

– Фигура? – бросил на нее многозначительный взгляд Шарик. – Понимаю, хочешь помочиться?

– Нет.

– Я тоже не хочу, но надо, подожди немного, я быстро.

– Ты такой бескомпромиссный, Шарик.

– Я такой, – отклонился он от курса.

– Черт, я совсем забыла, что ко мне парикмахер должен прийти в восемь.

– А как же свобода? – догнал ее Шарик, окропив столб.

– Может, в следующий раз? Свобода от нас никуда не денется.

– Хорошо, тогда я тебя провожу.

– Ты такой любезный.

– Вы прекрасны. – Долго думал Шарик, с чего начать, и перешел обратно на «вы», чтобы казаться как можно дипломатичнее. – Могли бы мы… как вам сказать поизящнее? Трали-вали.

– Вы имеете в виду шпили-вили? – перевела его мысли Герда.

– Да! – обрадовался он. Он еще никогда не встречал таких умных баб. – Как вы точно подметили.

– Проходила уже, – вздохнула она.

– И что? – включил все свое обаяние Шарик, наклонив голову вбок на тридцать градусов. Он всегда так делал, когда не хватало слов.

– Ни шатко, ни валко! Сами знаете, потом будут чувства, а вам трын-трава. Не хочу…

– Как же быть?

– Будьте смелее, предложите мне жили-были.

«Что я ей, породистой сучке, могу предложить? – вернул голову на место Шарик. – После свадьбы медовый месяц в палатке, в страницах березовой пущи, в жидком кристалле лесного озера. Где он наловил свежей рыбы, а она сварила, вечером у костра поели ухи, если у нее нет аллергии на рыбу. Они смотрели на звезды, их покусывали комары, они обходились без слов, без нежных шаблонов, целовались, губами пропахла рыба, и листвой перешептывалась природа: «Вот это любовь у людей – клёвая».

– Завтра погуляем? – не нашел он более дельного предложения.

– Скорее всего. Где я тебя найду? – лизнула его на прощание Герда и понеслась к подъезду.

– Во дворе. Кто не знает Шарика! – крикнул ей Шарик вдогонку. И побрел передохнуть к ближайшей скамейке, где трескали семечками старухи.

– Жизнь прошла без оргазма, – одна бабка другой, громко перегрызая горло семечке. – Не могу понять, почему так случилось? Комсомол, муж, работа, дети, завод, жизнь прошла на одной заводке, другие мужчины… – сбросила она шелуху с подола, – …не интересовали. Как-то было не до него, не до оргазма, будто я пыталась найти его в чем-то другом.

Ее соседка по скамейке, затягивая потуже платок, прошамкала металло-керамикой:

– Природа совсем не глупа, и нельзя заменить то, что выстрадано тысячелетиями, миллионными постелями лет наслаждения. Словно розы – они с шипами.

– Опять стихами заговорила. Кто с шипами? Постели?

– Ты чем меня слушаешь? Наслаждения. В твоем случае виноват политический строй, элементарно тебе было некогда, некоторые должны подготовить почву, чтобы избранные оргазмировали, – посмотрела она почему-то прямо на Шарика. Шарик смутился и закрыл глаза, притворившись спящим.

* * *

Совесть не давала покоя до тех пор, пока я не взял трубку и не позвонил коту:

– Блин, чувак, извини, что я тебя утром ногой. – Вспомнил, как сегодня, опаздывая на работу, в одних трусах, посреди коридора, гладил брюки. А под ногами, играя на нервах, путался Том. Я долго его терпел, пока не поддел под живот правой, отфутболил роскошным пасом прямо жене в ноги. Та вскрикнула и набросилась на меня, типа я тут второстепенный, вот животное это другое дело – беззащитное. И пошло-поехало. Из искры возгорается женщина: манипулируя утюгом раскаленным, я прорычал:

– Тварь шерстяная…

– Ты мне, – перебила меня жена.

– Дай мне сказать… – Неужели она способна испортить то, что нажито было между нами годами?!

Жена промолчала, взяла Тома под мышку, и их смыло в соседнюю комнату, а меня на работу.

– А я все думал, позвонишь, не позвонишь, нужно ли принимать меры… Портить тебе обувь или не стоит…

«Я тебе испорчу!» – подумал я про себя и с чувством исполненного долга взял со стола свежий журнал.

– Не скучай, скоро приду. Принесу что-нибудь вкусное.

– Все равно это не любовь. Нет ее.

– Как нет? Смотри, сколько ее кругом валяется, – листал я журнал. – Окон губы жуют огоньки, обнаженные ноги витрины, глаза, волосы, рты, смешанные в порыве, люди не больше не меньше проститутки любви и пьяницы.

– Люди – это конченые психотики, они хотят, они требуют, чтобы их любили: рвали для них букетами звезды, глотали золотые шпаги соборов, застилали постелей пляжи с одеялами моря, признаниями набивали тумбочки, – обошел меня в красноречии Том и добавил: – Только не надо путать людей и кошек.

– А у кошек разве не так?

– Да, по-другому. Бескорыстно!

– Ладно, успокойся, Том, если тебе моей любви мало, город ждет тебя, здесь есть кого полюбить, есть кого сделать поклонницей. Главное – чувствовать себя явлением, даже среди запаха плесени, октября, холода, дрожи, холерики, надо только набраться смелости.

– Так это на улице! Ты же меня туда не пускаешь.

– Тебе нельзя на улицу – пропадешь. В смысле засосет красивая жизнь. Потом будешь приходить пьяный от счастья, только по утрам, только пожрать, не один.

* * *

Мне все еще нужен был проводник. Я нашел в телефоне Машу, или Муху, как звали ее за летящую походку. Честно говоря, я давно хотел это сделать, но руки не доходили, хотя телефон, пусть и отключенный, всегда лежал ближе некуда, скорее всего, именно лежащая между нами близость и не позволяла сделать этот шаг. «Что я ей скажу? У тебя есть время на мое бремя?» А можно было прийти к ней домой, застать ее врасплох, ее халатик, ее прическу, которую она бросится поправлять вслед за халатом, застать врасплох ее мужчину, его майку, которую он долго будет искать, ее квартиру, которая застынет в недоумении, их вещи, нажитые в совместном жилье: «Здрасьте, здрасьте, цветы заказывали? Нет? А яблоки? Сдайте хотя бы комнату». «Какие цветы? – переведет он взгляд с меня на Муху. – Какие яблоки?» – «Семеренко». – «Семеренко?» – наконец, удастся ему натянуть майку, на которой сразу вылезет бельмом пятно от зубной пасты; он попытается стряхнуть его, потом оставит бесполезное занятие и вспомнит про комнату: «Какая комната?» – «Из которой нельзя выходить». – «Что за комната, не понимаю». – «Скоро узнаете», – вручу я цветы Мухе, развернусь и пойду прочь. Она понюхает подснежники по инерции и оставит себе.

Ждала ли она этого шага? С одной стороны, да, возможно, нет, между тем как загрузить в стиральную машинку грязное белье и проверить домашнее задание своих оболтусов. С другой, этот шаг, как нога, которая встанет на пороге, и она уже не сможет закрыть просто так дверь, пока не поговорит с его душой, пока не уговорит свою, чтобы та ненароком не бросилась к Шарлю на шею, как это было в последний раз. Он позвонил поздно, но слова его были настолько теплыми, что даже снег во дворе растаял. «Весна!» Голос его все еще бродил по ее телу. От звонка потекло даже на улице. Сначала она держалась. Сначала она строила из себя холодную неприступную стену с одной целью – чтобы он разобрал ее как можно быстрее… на груду больших и маленьких удовольствий. Она плюхнулась на кровать, глаза ее плюхнулись в веки и оставили после себя круги проблем, те расходились далеко за пределы лица, кровати, дома. «Пока!» не растворились совсем.

Пока я разговаривал, я смотрел в небо, с некоторыми получается смотреть только в землю, а вот с ней – в небо. Я видел, как от стены неба отошел кусок обоев. Облако двигалось к Неве. Я видел, как она, разговаривая со мной, смотрит на кусок своих обоев, который начал отходить от стены. Никому не нужны стены, даже обоям. «Нам обоим не нужны были стены. Надо бы поменять обои, а может, сразу квартиру, город, страну? Может быть, но мы вместо этого поменяли друг друга. Цвет обоев, цвет обоих тоже никуда не годился. Выцвел. То ли дело раньше – румянец. Теперь он возникал только от стыда или гнева». С чем это можно было сравнить? Разве что с детством, у детства были яркие черты лица. Хотя на том бесшабашном отрезке времени никто об этом не думал, именно яркость пережитых впечатлений создает настройки того, какой должна быть контрастность сегодня, чтобы не поблекли краски жизни. Только для этого нужен был щадящий режим стирки. Но чувства – разве они способны щадить?

Стиральная машина колотилась, словно сердце в ее груди.

* * *

– Спасибо, Муха, накормила от пуза. Может, пойдем на асфальте полежим, вроде прогрелся уже, помечтаем.

– А тебе разве на работу не надо?

– Нет, я уволился. Надоела мне эта жизнь бродячая, да и дрессировщик тоже. Шарика за сахар не купишь, пусть поищет себе другого дурака! В общем, откусил я ему эту руку, которая меня кормила, так и бежал потом без оглядки: в зубах рука, в руке сахар.

– Отчаянный ты, Шарик, хотя правильно, пусть люди работают, им за это платят.

– Вот ты мне объясни, Муха, – завелся Шарик. – Неужели так трудно научиться доставать из кармана сахар?

– Конечно, Шарик. Это же его сахар.

– Знаешь, в чем его ошибка, да и других тоже? Им кажется, что это они нас дрессируют. На самом-то деле это мне приходится выполнять кульбиты, чтобы он просто протянул руку с куском рафинада.

Муха зашуршала в углу конуры и достала из тайника кусок сахара:

– На, Шарик, успокойся.

– Спасибо, добрая душа.

– Скажи еще, что я лучше поддаюсь дрессировке, чем люди, – рассмеялась веселым лаем Муха. – Пойдем лучше в парк. День обещает быть жарким, а там тенек.

– С тобой хоть на край света, – проглотил рафинад Шарик. – Но по-моему, там ремонт, – почесал он задней правой свои худые ребра.

– Тем лучше, народу меньше.

– Тогда догоняй, – рванул он из конуры на волю.

– С тобой бежать одно удовольствие, – трусила рядом с Шариком Муха по направлению к парку.

– А лежать – другое?

– Ой, и не говори.

– Сколько же здесь столбов, этак у меня на всех не хватит.

– Ладно, тебе ли жаловаться. Куда думаешь теперь податься?

– Собираюсь на границу пойти служить, если пройду медкомиссию.

– Может, лучше сразу за?

– А там видно будет.

– Ты, кстати, слышал, тут конкурс объявили в отряды космонавтов.

– Нет еще, а где это?

– Здесь рядом, в клубе «Собака вдруг человека» кастинг проводят.

– Ты уже сбегала?

– Завтра собираюсь. Хочешь, побежим вместе?

– Не знаю, в космос меня что-то не тянет, темно там и скучно. Кроме звезд ни одной живой души. А мне же общение нужно, – прошмыгнул сквозь прутья железной ограды Шарик и затем галантно помог это сделать Мухе.

На парке не было лица… Он действительно был в ремонте. Его прическа, взъерошенная рытвинами и канавами, лишний раз напоминала о беспорядке внутри. Людей почти не было, только воронье кружилось вверху, покашливая. Оно уже вывело птенцов и теперь учило их летать. Шарик с Мухой припарковались рядом, молодые, счастливые: его мужество отливало сиренью, ее женственность отсвечивала одуванчиками.

– Шарик, у меня к тебе только один вопрос: что в отношениях, на твой взгляд, является главным?

– Нежность, – перевернулся на спину Шарик и закрыл глаза солнцу.

– Да, женщина – душа, что ищет удовольствие телом, – согласилась Муха, погладив себя лапой по пузу. – Это, пожалуй, самое важное, больше всего не люблю, когда грубо и сразу в душу… Черт! Вот, что я говорила, – начала стряхивать с себя что-то Муха. – Отложила мне прямо на голову, как будто хотела засрать мой мозг.

«Если бы не его отсутствие», – подумал про себя Шарик и добавил вслух:

– Хорошо, что ты оставила его дома.

– Смешно тебе, – терлась о траву пузом Муха.

– Вообще, это считается хорошей приметой.

– Вряд ли ты хотел бы оказаться на моем месте, – все еще избавлялась от следов чужих экскрементов Муха. – Отомстил бы за даму, – досталось и Шарику за равнодушие.

Шарик лениво встал на лапы и так же лениво кинулся лаять на ворону, которая спустилась с небес и, посмеиваясь, вышагивала рядом. Как только Шарик пересек воображаемую границу безопасности, она вспорхнула и крикнула ему что-то сверху.

Вскоре парочка забыла об инциденте, продолжая валяться в тени жарких лучей солнца, не обращая внимания, что кусок природы был на ремонте. Деревья выражали чувства, шелестя листвой. Недалеко от них за решеткой сидел Чернышевский, грустный, с вечным вопросом «Что делать?». Он еще не знал, что ему дали пожизненное. Но несмотря на это, ему крупно повезло, некоторые отбывают срок стоя. Редкие прохожие не обращали на это внимание, как и на Муху с Шариком. Кто-то шел по своим делам, иные убивали безделье. Шарик наблюдал за молодым человеком, который чудом здесь встретил старого приятеля, изо рта у обоих воняло лестью: они обменялись ею по поводу внешнего вида.

– Какие любезные, – восхищалась Муха.

– Плевал я на любезность. Даже парк пытался меняться, а люди нет и в жару ходят в масках, – прокомментировал Шарик.

– Успокойся, – жмурилась от удовольствия Муха. – Внешний мир настолько разнообразен, насколько ограничен внутренний.

– Ты за этим в космос собираешься?

– Да, я все время мысленно общаюсь со звездами по ночам. Посылаю им сигналы, только отсюда их не достать.

– Зачем тебе звезды? Они же тупые, у них кроме яркости ничего не осталось.

– А я бы хотела к ним поближе. Только конкурс, говорят, сложный. По подиуму надо пройтись. Сколько ни пробовала, все на бег перехожу.

– У тебя фигура хорошая, должны взять.

– Там творческие нужны. Которые умеют создавать атмосферу. Там же ее нет.

– Не смеши. Знаю я эти кастинги. Твой-то как, отпустит тебя в космос?

– Ты про Бобика? Прогнала я его, свободная теперь сука. Как он меня достал! Ни денег, ни внимания, собачились постоянно.

– Вот как? А кем он работал?

– В метро стоял с одним хмырем. Точка у них там, частное предприятие «Пятая нога». Может, видел, они с табличками и с ведрами в зубах на жалость давят.

– Вроде денежное место – метро. Но там тоже конкуренция, каждый со своим отверстием для денег.

– Да, если бы не поезда… Он как поезд увидит, так и срывается. Издержки воспитания, у него же родители всю жизнь на цепи просидели. Уволили как профнепригодного.

– Тяжело расходились?

– Я до сих пор не знаю, что со мной происходит в этой жизни, я не нахожу себе места.

– Да, место – это важно. Говорил тебе – ищи мужика с квартирой. Так ты теперь одна живешь?

– С сыном.

– Не скучно?

– Некогда, щенок весь в папашу, тоже все на приключения тянет. Связался с каким-то ультраправым движением, вот и митингуют у НИИ им. Павлова за свободу условных рефлексов. Боюсь я, как бы его туда не забрали. Может, ты с ним поговоришь, Шарик?

– Посмотрим. Посмотрим что-нибудь вечером?

– Вечером у меня курсы. Я же на английский записалась.

– Зачем тебе английский?

– С инопланетянами общаться.

– Думаешь, они знают этот масонский язык? Лучше научись показывать зубы, сейчас это важнее. Фрейда читала?

– Нет, а кто это?

– Был такой ученый, типа Павлова. Только второй был практиком и все больше с собачками, а этот – теоретик и с людьми. Так вот он до того сублимировал человеческое бытие, что свел его к трем желаниям: секс, еда и сон.

– Умный ты, Шарик, трудно с тобой.

– С умными – трудно, с глупыми – скучно. С кем же ты хочешь быть, женщина?

– С Фрейдом, наверное, хотела бы. Вон как он все упростил: еда, секс, сон – вот оно, счастье, зачем его усложнять.

– Секса у нас уже не будет, потому что мы теперь друзья, еды нет. Поспим? – логически заключил Шарик.

* * *

Солнцем выбило окна, орали как сумасшедшие птицы. Я на кухне, в руках у меня бутерброд: жую то, что еще беспокоит, проглатываю то, что уже случилось. Входит кот, неразговорчивый, мартовский. Ему не до смеха: кошек нет, мыши оптические, только еда мышиного цвета, а хотелось, возможно, в горошек или хотя бы в клетку. Мы молча завтракаем, аромат одиночества.

– Чего ты такой недовольный? Может, соли в еде не хватает?

– Не соли. Жертвы вот чего не хватает в жизни, если ты хищник. А я в душе своей хищник, – начал вылизывать шерсть на груди.

– А я, по-твоему, жертва?

– Да, тебе не хватает хищницы. Так всегда – разведешься, а потом скучаешь, места себе не находишь.

– Ты-то откуда узнал, что я скучаю? – посмотрел я испытующе на кота.

– Ты с утра наступил мне на хвост.

– Что же ты молчал?

– Из чувства такта.

– Извини, вышло случайно. Но в целом ты прав.

– А в частном?

– Частная жизнь моя не настолько разнообразна, – доел я свой бутерброд и посмотрел на кота.

Он кинул мне в ответ два своих изумруда.

– Хочешь поговорить? Валяй! – Ловким прыжком кот забрался мне на колени.

– Том, ты когда-нибудь убивал?

– Только мышей, и то заводных, – стащил он со стола кусок сыра.

– А ты?

– Я все время пытаюсь убить время, – посмотрел я на кухонные часы, которые тихо показывали, что идут, но до сих пор еще не ушли.

– За что?

– За то, что уходит.

– Значит, ты ему просто не нравишься. Ты действительно хочешь его прикончить?

– Иногда очень сильно.

– Подумай, потом надо будет оправдываться, объяснять, куда ты дел его труп, заметать следы. Тебе это надо?

– Откуда я знаю. Ладно, зайду с другой стороны: ты боишься смерти? Говорят, что если человек не выполнил миссию, то, зачем он родился, то ему умирать очень страшно.

– Как утро, однако, не задалось, – взял еще сыра кот. – Таким вопросом можно и убить ненароком. Не, я ее не боюсь, если с хозяином жизни нет никакой, то и смерти должно быть нет.

– Тебе здесь плохо живется?

– Я требую трехразовое питание, женщин, два раза в год море… Шутка. В раю, возможно, живется комфортней, но не хотел бы, не думаю, что там есть интересные люди.

– Интересные все в аду.

– Или все еще живы, – лизнул он мою руку.

* * *

У памятника Достоевскому юноша с белыми листочками в руке то сворачивал их и, подняв руку над собой, начинал стучаться в атмосферу, то вновь разворачивал, пытаясь объяснить, зачем пожаловал, – сразу было видно, что весенний белый букетик собран из собственных стихов:

Жизнь и смерть

Две женщины

Одна из них тебе уже дала

Другая обязательно даст

Когда первая разлюбит окончательно

И скажет

– Хватит дорогой

Не надо меня обманывать

Чувак

Пошел вон!

Тебя ждет эта с… – смерть

Она звонила

Спрашивала к телефону твою душу

Но ты еще будешь сомневаться

И умолять

Чтобы тебя взяли обратно

Пусть без любви

Но к жизни

Ж… которой ты уже изучил

Ее геморрой

Дома на работе на отдыхе

Глядишь тебя еще приютят на время

В палате для бывших любовников

Но все чаще ты будешь задумываться

О новой своей подруге

Которая тр…нет в самое сердце

О сексе со смертью никому

Мечтать не приходится

Но как знать

Ведь именно она делает

Многих мужчинами

Посмертно награждая бессмертием

После такого классику ничего не оставалось, как закрыться и уйти в себя; он закинул одну ногу на другую и задумчиво склонил тяжелую мраморную голову. Он смотрел на гвоздики, что лежали на его коленях. «Студент, бери цветы и уходи, а то сделаю персонажем». Посмотрев на Достоевского, я снова вспомнил старуху с ее комнатой.

* * *

– Привет, Кама! Как ты? Может, займемся? – кричал он как умалишенный той, что гуляла на ошейнике рядом с человеком по зеленому пододеяльнику парка.

– А, Шарик!

– Ты что, человека завела?

– Это не человек, настоящее животное!

– Так займемся или я побежал?

– Да подожди ты! Этот никуда от себя не отпускает, но я попробую с ним договориться, иногда мне это удавалось, – пала, заискивая, в ноги хозяина Кара, убедительно причесывая хвостом землю.

Тот потрепал ее загривок и отстегнул ошейник.

– Умеешь же ты с мужиками общаться, – подбежал к ней и принюхался, как к старому коньяку, Шарик.

– Да, им много не надо: сначала дозу стервозности, потом чуточку ласки, а дальше проси все, что хочешь. Так и чередуешь, – лизнула Кара Шарика в самое ухо.

– А если надоест? – уловил Шарик звуки дорогого шампуня от ее шкурки.

– Темп надо периодически менять, – рванула она от Шарика.

«Как же интересно с умными бабами, но брать все равно хочется красивых», – подумал про себя Шарик, догоняя самку.

– Мне кажется, что я и внешне ничего, – угадала его мысли Кара.

– Ты шикарна, я давно таких не встречал, – повалил ее на землю Шарик.

– А ты вообще с кем-нибудь встречаешься, у тебя есть подружка? – лежа на спине, отмахивалась она от его придаточных предложений.

– Есть, я к ней пожрать хожу. Она добрая, но в ней слишком этого, – ткнулся ей мордой в грудь Шарик.

– Быта? – раздухарилась от любовной борьбы Кара.

– Да, ты такая умная, я не думал, что ум может возбуждать, – легонько прикусил зубами ее молодую плоскую грудь Шарик и подумал: «Ничто так не поднимает настроения женщинам, как дурные вести о других».

– Это тебе тестостерон бьет в голову, – улыбнулась новым ощущениям его бывшая любовь. – Каким чертом тебя сегодня принесло?

– Когда одиноко, все бегут к бывшим. Давай уже любить друг друга, крошка, – помог подняться суке Шарик. – Я же вижу, как ты соскучилась.

– А что, есть повод? – отряхивалась Кара.

– Разве для секса нужен повод? – закинул он лапы ей на спину. Кара замолчала и себе на радость сдалась.

* * *

На работе было скучно, и я позвонил коту:

– Привет, как ты? Не разбудил?

– Да, нет, сериал смотрю «Про котов и кошек».

На экране перед Томом две кошки сидели под домом, точнее, кот один, вторая кошка.

– В кино пойдем сегодня? – он махнул хвостом.

– Там людно.

– Может, в бар? – махнул в другую сторону, словно фразы болтались у него на хвосте.

– Там душно.

– Как истинная кошка, гуляете здесь ночью сами по себе, – не знал, что еще предложить, кот, – и не хотите ничего.

– Ну почему же, может, мне давно хотелось бы по вам.

– Да? – еще больше смутился кот и, не зная о чем дальше говорить, ляпнул: – А вы не замужем?

– Нет, еще не пришлось.

– Вот и славно, давайте жить слитно.

– У вас серьезные планы? – провела она мягко своим белым хвостом по его длинным усам.

– Да, влюбился с первого «мяу».

– Вы рискуете. Знаете, у меня полно недостатков: я царапаюсь, я в экстазе кричу, я с касания завожусь.

– Вот и славно, вот и славно, – запрыгал от радости кот, – я давно мечтал о блондинке.

– Интересный?

– Ну как тебе сказать, не напряжный, чтобы поспать. Знаешь, засыпаешь за телевизором, просыпаешься, а там те же голоса, те же лица, тот же мотив, снова засыпаешь. Я люблю так фильмы смотреть.

– По-моему, ты так же за моей жизнью наблюдаешь?

– Ага, надо признать, что твоя жизнь мало чем отличается.

– Что ты сегодня такой злой, – дунул я в ухо коту.

– Я не злой, я правдивый, – стряхнул он головой мою добродетель. – А правда она всегда злая.

– Давно тебя собаки не гоняли.

– А что мне собаки? Собак я, конечно, люблю меньше, чем кошек, но тоже к ним неравнодушен.

– Да ладно? – не поверил я.

– Серьезно, – окончательно проснулся Том, – так как с людьми у них много общего: собачья жизнь. Не твое собачье дело! (Даже если у тебя есть дело, даже если свое.) Все твари на четырех ногах вызывают умиление, но собаки особенно. Ее всегда много. Даже самой маленькой, она занимает большую часть пространства.

– В этом ты прав, Том.

– И каждого нового гостя хочет… если не покусать, то пригласить на половой акт. Помнишь, как танцевала танго с твоей ногой одна, что приходила с Петровыми?

– Нашел что вспомнить. Я им сказал, чтобы впредь свою похотливую тварь случили с кем-нибудь. Бедное животное.

– Только не нравится мне, как они все время шарятся по углам, ищут то ли жратву, то ли внимание к себе, а когда находят, начинают вилять хвостом и улыбаться. Противно.

– Зато как друзья они хороши, – заступился я за собак. – Правда, как и со всякими друзьями – с ними надо гулять.

– Ага, иначе обидятся и насрут на ковер, на паркет, в душу.

– Мне кажется, кошки больше на это способны.

– Не все же получили достаточно воспитания.

– А собаки? У них же в крови эта верность!

– Ну да! Пока не увидят суку на горизонте или кота. А с первыми также неприхотливы и неразборчивы. Впрочем, как и мы, как и люди. Больше всего мне нравится в них отсутствие комплексов: где приспичило, там и отлил, где устал, там и уснул.

– Ладно, кот, что-то заболтался я с тобой, а мне еще работать. Давай, до вечера.

– Ага, я тоже пойду отолью.

* * *

Студента заменила девушка, она, еще не начав читать, все время поправляла красный шарф, будто хотела смахнуть кровь, сочившуюся из ее шеи. Вид у нее был настолько трагичным, но стихотворение оказалось, как ни странно, позитивным. Голос тонкий, как шея, он дрожал на ветру. Девушку по-весеннему знобило:

Весны в глаза закапать

и так ходить,

балдеть,

любить

подснежники,

архитектуру,

лужи,

грязь не замечать

и талый снег,

что съежился в недрагоценный камень,

воспринимать как скуку,

которая вот-вот уйдет,

природу

женскую

случайно заморозив,

суку,

последняя вскочила

навстречу солнцу,

почуяв ветер перемен,

уже бежит

на выстроенных из капрона

умопомрачительных ногах

к мужчине,

от которого несет ее мечтами.

* * *

На пешеходном переходе взгляд его уткнулся в туфли. Те блестели глянцем и слепили глаза даже с плаката. Поднял глаза и прочел: «Выбор всегда есть – навеки ваш, Президент. Голос…» Шарик рявкнул на автомате. «Атавизмы», – выругался он про себя, поежился и стал оглядываться, извиняясь перед случайными свидетелями. Плакат, видимо, еще прошлогодний, и «Голос» получился из призыва «Голосуйте…», теперь же окончание глагола залепило объявление: «Маша. Круглосуточно», и указан телефон. Сразу видно – вернулся на родину. Выбор никогда не был легким предприятием. Кому отдать свой голос, чтобы не потерять его. Выбор уже был сделан. Некоторое время я жил без политики, отошел от нее, и жить стало как-то легче. Президенты в разных странах мало чем отличались: один срок уже отсидел, теперь второй, как ни крути, где ни сиди, все равно срок, все равно клетка, хоть и золотая. При всей своей любви к свободе понять такое было сложно, потому что работа тяжелая. Я бы не пошел. Но с другой стороны – президент, сидящий впереди всех. Значит, даже не в партере, а на сцене. На самом деле президентов у Земли трое, у одного больше всего земли, у другого – денег, у третьего – рабочих. Но в процессе грядущего великого потопа обладание землей становится первостепенным. Отсюда весь сыр-бор. Все хотят быть президентами Земли, звучит галактически. Видимо, это и подкупает – размах.

– Рядом! – скомандовала тебе родина, – смеялась мне в трубку Муха. – Будь честнее. Это только мы придумываем себе – ностальгия, грусть, тоска, на самом деле мы постоянно получаем команды: Рядом! Голос! Апорт! Взять! Фу! – и в конце концов их исполняем. То же самое касается и работы, и отношений.

– Проводила мужа до двери. Целоваться не хотелось, но она сделала это на автомате. Порой женщине просто необходимо иметь при себе оружие, чтобы отмести лишние вопросы. Не вызывать подозрения.

– Как он, кстати? – вспомнил Бобика Шарик.

– Как обычно. Сует нос не в свои дела.

«Если бы только нос», – подумал про себя Шарик и про Муху.

– А ты?

– Я? Нет. Со своими бы разобраться.

Уверенности ей придавало ее любимое слово «нет». Впрочем, были и другие. Ох уж эти железобетонные слова из трех букв. Ее идеальный нюх был чем-то сродни идеальному слуху музыканта, и любые случайные для других запахи собирались в одну громкую симфонию бытия. И чем ближе источник, чем отчетливей след, тем громче его запах, тем ярче картинки, которые, словно портфолио, выдавали хозяина протектора с потрохами. Только однажды, как это часто бывает в жизни каждой женщины, интуиция ее подвела. Вспоминая ее прекрасный породистый нос, до сих пор не могу понять – почему? Вот и дворик, где жил Гоголь, поднял я глаза на табличку. Мне нравился Гоголь, особенно «Нос». Я сразу понял, что в этом случае хотел сказать писатель: человек потерял нос, на самом деле человек потерял собаку. Отчего сам оказался потерянным, без собаки, как без рук, без носа, без нюха, без аппетита, без настроения. Нос тем временем деловито бродил по дворам, тычась в углы вместо коленей хозяйки, знал бы он, как хозяину и хозяйке в тот момент не хватало этого носа. А пес знай себе гуляй! Еще бы, столько свободы обрушилось на него одним разом. Что дома, раз-два и обчелся, ну иногда были гости, но то были ноги совсем из другого балета. Если бы не мы с Мухой, Нос сошел бы с ума. Дворнягу действительно звали Нос. Наша стая приняла его как родного. Муха ближе всех. Она, в конце концов, и осталась с Носом. Женщины падки на новеньких. Было ли мне в этот момент обидно? Наверное. Мужчины переживают измены и расставания гораздо глубже, чем женщины. Именно поэтому они, в отличие от женщин, умеют прощать измены, но только по причине того, что меж двух зол – расставание и прощение – они выбирают меньшее. Потому что только немногие из нас могут пережить расставание. Всему виной привязанность. Эта собачья привычка. Бросить ее гораздо тяжелее, чем любую другую. Но в нашем случае она бросила меня первой. Только по этой причине я смог. Я уехал, забылся, забыл.

– Ты знаешь, что сегодня Прощеное воскресенье? Прости меня, – почувствовал он ухом, как жеманно улыбнулась Муха. В это воскресенье она прощала всех, даже тех, кто не позвонил вчера.

– И ты меня.

– За что?

– За то, что оставил тебя с Носом.

Несмотря на то что Нос поменял имя на Боб, он же Бобик, гены взяли свое, судя по сегодняшнему разговору, – Люся доказала то, что сегодня называется принцип бумеранга. Судьба отплатила Мухе той же монетой. А может быть, это была просто сдача.

* * *

– Шарик, ты с ума сошел? – пыталась она сбросить его лапы со своей спины.

– Не уверен, только с твоей спины, – облизнулся Шарик, когда Герда наконец выскользнула из его оков.

– Ну разве можем мы этим заниматься прямо здесь, на улице, в грязи? – развернулась она к нему.

– Хорошо, я сниму конуру, ты будешь жить со мной? – начал он чесать задней лапой у себя за ухом, вытянув вперед морду.

– Жить? Нет, конечно, меня и дома неплохо кормят, но приходить согласна. По выходным, при условии, что будешь меня провожать, – заметила она неподалеку еще какого-то пса и стала принюхиваться.

– Я тебе сообщу на следующей неделе, – продолжал чёс Шарик.

– Пойдем, познакомлю тебя с тем сеттером, – сделала она несколько шагов в сторону рыжего.

– Твой поклонник? – отстал от своего уха Шарик и быстро догнал Герду.

– Нет, что ты, он идеализирует, – прибавила она бег.

– В смысле? Идеал ищет? Сука!

– Это ты мне? Мы же просто друзья, – улыбнулась Герда.

– Вот дерьмо собачье, – остановился резко Шарик.

– Ты чего такой агрессивный? Рекс очень даже безобидный пес. Потрахивает дома свою плюшевую обезьянку и говорит, что лучше ему собаки не надо и это его идеал, – оглянулась Герда.

– В дерьмо наступил, – вытирал рьяно лапу об траву Шарик. – Не знаешь, чье это говно? – принюхивался он.

– Не, не знаю, по ароматам ты у нас специалист. Так вот, про Рекса я тебе недорассказала. Как-то пошел он в гости к одной сучке, а той на д.р. подарили собаку плюшевую. Так вот он запал на нее и решил оттрахать в тот же вечер, во время акта из нее батарейки посыпались. Рекс жутко испугался, потом неделю есть не мог.

– А чпокаться мог? – никак не мог оттереть лапу Шарик.

– Ну, не знаю, это надо у обезьянки спросить, – засмеялась Герда.

– У тебя все такие? Зоофилов мне только не хватало в друзьях, – начал забывать про дерьмо Шарик. – Может, ему в кружок мягкой игрушки надо записаться?

– А как же свобода наций и ориентаций? Ты настоящий мизантроп, рано тебе еще в общество, – вдруг начала огрызаться Герда, и из ее пасти теплым летним дождем полетели злые слюни. – У тебя еще дерьмо на лапах не обсохло, – выгавкала она в сердцах.

«Сука, вот зачем так? Что там, в башке, у них происходит, у женщин? Любит, любит, любит, а потом раз – и все: и уже готова убить тебя с особой жестокостью, облить грязью и растоптать, бросить в канаву и стереть, как самое серое пятно в ее светлой незаурядной жизни».

* * *

– Дождь будет сегодня, – не оборачиваясь от окна, произнес кот.

– Откуда ты знаешь? – поставил я на огонь чайник.

– Настроение ни к черту.

– А-а-а. – Значит, не только у меня.

– Может, это заразно?

– Это ты должен знать. Кот, ты же книг не читаешь, откуда ты такой умный? – закурил я.

– Не читаю, ты прав, я их пишу. Ум не в книгах, он в генах.

– Ты умеешь писать?

– Конечно, но не так, как ты представляешь. Я сама книга: стоит только тебе посмотреть на меня, и ты успокаиваешься, впитывая мудрость мою. Книга так тебя захватывает, тебе хочется продолжать бесконечно гладить меня, думаешь, ты гладишь меня, на самом деле переворачиваешь страницы.

– Я не знаю, чем ее удивить, – затушил я сигарету в пепельнице, взял на колени «эту самую книгу, я бы даже сказал – талмуд» и, присев на кухонный уголок, начал «читать». – Так что любят женщины? – гладил я кота.

– Моя любит полежать в теплой пенной ванне.

– Да какая ванная, мы только что познакомились.

– Окуни ее в ванну своих чувств, только следи, чтобы вода, которую ты будешь лить, была не слишком холодной.

– Лить воду? Ты же знаешь, что я не настолько красноречив.

– Вот не ты, так ее прольет кто-нибудь другой, – вздохнул кот, после того как в окно начал ломиться дождь. Капли маленькими водяными бомбами пытались разорвать стекло.

– Снимаю шляпу, – сделал я реверанс, стоя на кухне в одних трусах. – Ну раз так, может, ты знаешь, какой прогноз в этом году на любовь?

– Как обычно, облачно, с прояснением, местами возможен дождь, ливень навзрыд, грады битой посуды, как следствие похолодание, снег, разлука, туманы раздумий, заморозки души.

– А солнце – его будет много? – выслушал я его тираду с упоением.

– Солнце должно случиться, если…

– Если что?

– Легкомысленно ветер разгонит тяжелые тучи ветрености, ее никогда не хватало чувствам. Твоим чувствам! – приложил к груди лапу Том. – И вообще, как-то грустно стало в доме после того, как ты развелся. Без женщины и дом не дом. Да ты и сам это знаешь.

– Том, скажи мне, тебе попадались холодные женщины, в смысле кошки? – открыл я холодильник.

– Нет, я не припомню. Конечно, это не мое дело, но кажется мне, что вы с ней, я имею в виду Монику, вели себя чересчур осторожно. Ласкал ее как-то нехотя, что ли.

– Да? Что-то я не заметил. Вроде одевал и кормил, исполняя любой каприз. – Не нашел я там ничего желанного и закрыл. Открыл – закрыл, как форточку, для проветривания.

– Ей-богу, говоришь о ней как о домашнем питомце. Внимания много, но оно было слишком материально. А чувства настоящие где?

– За них же в ответе женщина.

– Вот-вот, я же говорю, ты зациклен гендерно. В такие моменты я вспоминаю слова одного моего приятеля: женщина не может быть холодной! Просто твой фитиль не смог ее зажечь.

* * *

Проходя мимо Маяковской, где на остановке водитель троллейбуса, слетевшего с проводов, пытался укротить строптивого, я вспомнил сначала Челентано, потом футуристов, и мысли мои, оседлав очередной троллейбус, схватили вожжи и поставили его на дыбы и на Аничков мост, четвертым, в скульптурную композицию «Водитель троллейбуса укрощает своего коня» на Аничковом мосту. Футуристического в облике города хватало, в каждом кирпиче желание выразиться по-новому, в духе времени, чтобы читалось. Здания вслед за архитекторами обошли время, будто понимали, что времени на чтение у людей будет все меньше, а духу необходимо расти, умнеть, совершенствоваться. Здания заменили книги. Идешь – читаешь знакомые строки. Вот кто выжимал из языка по полной. Современные дома, что иногда выскакивали на фоне классического силуэта, – словно искусствоведы или критики, а критика не что иное, как искусство разбирать. Понятное дело, кому понравится, когда его разбирают по кирпичам, и дело даже не в том, что это болезненно, а в том, что потом трудно собрать обратно. Ведь обязательно останутся какие-нибудь лишние детали, либо некогда слаженный механизм вообще перестанет работать. Последнее будет означать то, что глина не смогла пережить огонь и воду, чтобы добраться до медных труб, высохла, сломалась. А сам архитектор – он погиб на полях своих утонченных рукописей. Хвала тем, кто выжил, кто сможет взглянуть на анализы своих творений, какими бы они ни были, отстраненно, абстрактно, выдержать паузу. Время лечит. Время и труд. Сходите к ним на прием вместе со своими анализами.

«Стоило только подумать, а они как ломанулись» – переферичиским зрением выцепил я мужика в подворотне, который только что подмочил репутацию городу-музею. Неудавшихся художников здесь хватает. Они красят свои заборы в вопиющие цвета. Но бояться их не стоит, в любом заборе найдется калитка, за которой откроется сад с райскими яблочками. В плане интеллигентности Питеру было легче, чем остальным, все-таки планировали европейцы, и когда ты проходишь сквозь каменные тома зарубежной классики, появляется вкус. Ироничность досталась ему от жизненного опыта: до того как стать Северной столицей, он поменял несколько имен. Оригинальных и не очень. Оригинальность – это то самое желание выйти за рамки, которое преследовало его еще с детства. Как часто именно Нева выходила из берегов, подобно отчаявшейся толпе, что поднималась до уровня собственного достоинства. Город художников, писателей, муз и натурщиц – каждый по-своему интересен. Все они схожи, пожалуй, в одном: что холсты их выходят далеко за рамки, цвета – далеко за черно-белую радугу, мироощущение прячется за полным бесчувствием. Они великодушны и непосредственны. Именно непосредственность и позволяла им выразить впечатление. При этом вся сюжетная линия их построена на диалогах, игре света и тени, серого и очень серого. Монологи, как и натюрморты, еще темнее, грустнее, переулочнее, подвальнее. Внешние события служат лишь для того, чтобы вернуть в реальность. В основном каждый творец живет в себе, глубоко внутри. Они намеренно сосредотачивают весь мир вокруг себя. Глядя на их творения, зрители ощущают, что подсматривают в замочную скважину и видят там себя.

Творцы выстраивают многоэтажки, пространство чувств – пытаясь затронуть зрение, слух, осязание, обоняние, вкус читателя, то есть наиболее голодное его чувство – с помощью красок, глины и слов. Город-текст. Сенсоры считывают буквы на раз. И каждое прикосновение к нему – это экранизация текста в пятимерном пространстве чувств. Достаточно слегка прикоснуться к тексту, и вы уже внутри. Сама композиция старого города выстроена таким образом, что вы здесь – главный герой, пусть даже не в самом центре, но всегда на линии золотого сечения. Такой эффект создается за счет того, что каждая улица, каждый переулок, каждое здание – это своя сюжетная линия, которые сходятся в той самой золотой точке, где находитесь вы, в том случае, если вашему пространству хватит воображения раздвинуть сознательные рамки, сдвинуться к бессознательному, интуитивному.

Часто схваченные здесь на лету диалоги пленяют нас в какой-то мир только для двоих людей. Они неестественны, как и сам город. Но лишь потому, что в обычной жизни мы вообще делаем так мало необычного, что она превращается в рутину. И такие диалоги неожиданно вырывают нас из нее. «Вот так хотелось бы жить, так общаться». Дать волю легкомыслию нелегко. Мы только хотим быть похожими на кого-то, на тех или иных героев. И все. Мы только хотим. Мы в плену совсем не тех героев, кто создан по образу и подобию, а скорее наоборот – наделенных неким волшебством, сверхвозможностью, чудом. Мы в плену чудотворцев. Это можно назвать режимом. Зная, что чудес не бывает, мы все время находимся в режиме в ожидании чуда.

* * *

– Привет, Муха, – подбежал я по привычке сзади.

– Здравствуй, Шарик. Да хватит тебе уже принюхиваться, опять небритый, соскучился, что ли? – скромно пыталась развернуться Муха.

– Да, всю ночь о тебе думал, смотрел на звезды и представлял, как ты там будешь в космосе в темноте без пищи, – глядел я в ее большие томные глаза.

– Я же всего на три витка, если еще полечу, – закатила она глаза.

– Как кастинг-то прошел, кстати?

– Да вроде ничего прошел, правда, пришлось переспать с главным. Космос требует жертв.

– Ни стыда, ни совести, – улыбнулся я белыми зубами.

– А зачем брать лишнее на орбиту. Бессовестно, но быстро: пять минут без совести за три часа в космосе, – закатила Муха глаза еще дальше.

– Недорого, – почесал я ногой за ухом. – Теперь тебе все время с ним спать придется? – стал я рисовать на земле замысловатые цветочки.

– Не знаю, сказали, что подготовка к полету займет три месяца – испытательный срок. Но самое главное, что у меня теперь будет новое имя, свой позывной – Белка!

– Почему Белка? – затер я свои творения.

– Потому что на букву Б… – побледнела Муха.

– Ты что, одна полетишь? – залег я на теплую землю.

– Нет, с одной сучкой, со Стрелкой.

– Потому что на букву С? – положил я морду на вытянутые вперед лапы, и она растеклась по ним.

– Терниста дорога к звездам, – легла Муха рядом, впившись своим провинившимся взглядом в мои глазные яблоки. Откусила.

– Оно того стоит? – закрыл я глаза, будто был сторожем этого яблочного сада.

– Не знаю. Сына надо поднять на лапы. Он же у меня единственный и такой непутевый, – поймала языком Муха сползающую по морде слезу.

– Дети, как им хорошо без нас, как нам плохо без них, – вспомнил я свое щенячье детство и родительскую конуру.

– Ты-то своего видишь часто? – лизнула меня она.

– Раз в неделю, – услышал я запах домашнего супа в ее языке.

– Алименты платишь? – не переставала она лизать мою гордость.

– Ежемесячно, двадцать пять процентов костей, – начал я возбуждаться от такого обилия женской неги.

– Ты все в кости играешь, а ребенку мясо нужно, – резко прекратила она ласкать мою морду.

– Да где же я его возьму, мясо-то? Работу ищу, перебиваюсь пока старыми заначками.

– А как же заграница? – поднялась с земли и отряхнулась Муха.

– Ну ты же понимаешь, что все это одна болтовня, для красного словца, кому я там нужен, за границей, там своих псов хватает, – со злостью на себя закусил я блоху, которая ползла по моей лапе. А может, и не было никакой блохи, просто злость.

– Чем сегодня займемся? – попыталась она отвлечь от тяжелых дум Шарика.

– Может, кино посмотрим?

– Может, лучше друг на друга?

– А других нет вариантов?

– Никто меня не любит, никому я не нужна, – заскулила Муха.

– Так радуйся: никто не обидит, не бросит ради другой, не изменит, не выгонит, не поцелует жадно в самое сердце, чтобы затем плюнуть в душу. Ты в безопасности, – прикусил Шарик любя ее холку.

– К черту опасность! Знал бы ты, как ее порой не хватает, – виляя хвостом, оценила она его маневр.

Шарик хорошо знал, что после этих слов погода в душе женщины начинает резко портиться, как бы ярко ни светило солнце. Он хотел бы утешить Муху, но знал, чем это может обернуться. То, что было, обязательно повторяется, стоит только попробовать заново начать строить город из отношений, стоит только один раз остаться, а утром почистить зубы, одеться, позавтракать и выйти на улицу, можно даже не завтракать, можно даже не одеваться. И пошло-поехало, минимум через неделю, если считать, что эта неделя будет медовой, опять выедание нервов. А может быть, хватит и ночи, как только холодильник пустой утром пожмет тебе руку, или лапа забудет выключить свет в туалете, или другой найдется какой-то предлог, который ты попытаешься писать слитно с тем, что может существовать только раздельно.

– Неужели ты все еще меня не простил? – угадала движение его мыслей Муха.

– Простить можно что угодно, только это будет уже не любовь и даже не дружба.

– А что это будет?

– Кёрлинг, где один станет с криками сталкивать камень с души, а другой попытается оттереть на ней пятно.

– Сколько я ни смотрела, этот вид спорта не понимаю.

– А что там непонятного. Все как в жизни, сплошные терки.

– Я чувствую себя бесполезной вещицей, даже ты меня больше не замечаешь.

Шарик почувствовал, что нечто внутри Мухи искалечено и не подлежит ремонту, хотя многие до сих пор так или иначе пытаются восстановить ее нежность, лезут в монетоприемник, в эту складку любви, пещерку истомы, в этот спальный мешок, в карман, в ларец с драгоценностями, в вечную скважину нефти, в ее метро, в ее бесконечный космос… за любовью со своим проездным билетом. Он даже услышал, как она всем им кричит: «Уберите единый! В космосе он не действителен».

«Муха капризна сегодня, но космос капризней», – поглядывал на небо Шарик. И действительно, над парком уже висела туча с гигантский надувной матрац лилового цвета.

– Мне кажется, сейчас ливанет. Может, к дому двинем?

– Да! Проводишь?

– Хорошо, бежим! – рванул с места Шарик, мотая про себя «как я могу отказать, если женщина просит», а Муха полетела за ним следом с той же самой мыслью: «если мужчина просит».

* * *

Снова перекресток, я в ожидании зеленого. Из открытой двери кафе беспощадно несет кофе. Будто оно там произрастает, собирается и жарится. Неожиданный ветерок из Франции приносит двух дам. Легкий шарфик туалетной воды на шее одной из них, у другой тяжелее. Красное и белое, как два полных бокала вина на стройных стеклянных ножках, словно подснежники, они вышли к солнцу и еще не успели обрести цвет побед.

– Весна – время менять пальто, обои и вредные привычки.

– Фасад, города и мужчину?

– Он вредный, но я же люблю его. Я зайду на минутку сюда, – бросила в свежий воздух женщина в красном пальто.

– Зачем?

– Надо оплатить связь, – улыбнулась она.

– В аптеке?

– Ага. Раз в месяц, как за телефон. Таблетки надо купить противо…

Не расслышал я окончание фразы, потому что зеленый свет утащил меня совсем в другую сторону, с группой товарищей, с которой мы были объединены сейчас одним светом. Группа дружно перешла дорогу и распалась, как по команде, чтобы больше никогда не встретиться. Такие короткие стихийные союзы возникали постоянно на больших перекрестках, маленькие демонстрации со своими лидерами, что спешили во главе, и противниками, что стремительно набирали ход напротив. Обходилось без мордобоя. Со стороны это было похоже на театральную постановку перекрестного опыления, с бесконечным числом дублей с разными массовками. Каждый выучил интуитивно свою небольшую роль, в какой просвет он должен проскочить. Только двое замешкались посередине проспекта, потому что их программы, их траектории движения на какое-то время совпали, и как бы они ни пытались их поменять, они совпадали вновь. Наконец, почти столкнувшись, мужчинам удалось разойтись. Светофор в роли режиссера, сценариста и продюсера. «Стоп! Снято!» – покраснел он от возмущения.

Тем временем таблетка весеннего обезболивающего растворялась в туманной дымке. Солнце. Люди вылезали из-под снега, люди смягчались, люди доставали улыбки, по которым было видно, что они готовы снова размножаться. Инстинкты остались.

* * *

Природа, несмотря на прогнозы, выходит, долго гуляет по каменным воспоминаниям набережных, по саду домов обручившего город кольца, по улицам, спутанным, словно мысли, в клубок, по растаявшим от дождя площадям.

Он всегда держал нос по ветру и знал: единственная падаль, что прекрасна, падаль листьев. Однако осень, несмотря на всю ее пестроту, Шарик не любил. Словно демисезонное пальто, оно висело на вешалке над городом. Наденешь его на себя, и тебе ни жарко, ни холодно, никак. Деревья сбрасывают лето, повсюду купюры скомканные сохнут и желтеют, инфляция не только в листопаде, она проникала глубже, в настроение. Сезон ливней, мокрых лап и текущего носа. Дождь, и этим все сказано, подмочена репутация города, все строят крыши над головой, оптимизм близок к нулю. Хотя одна из людских мечт сама собою сбылась: какое-то время все могут жить в отдельных домах зонтов. Так и ходят каждый в своем домике. Ходят и медитируют: «Скорее бы Новый год». Он тоже старался мыслить позитивно, разрезая своим бегом толпу, блуждая по городу, переживая осень, пес внушал себе, что это не осень, а весна. Иногда срабатывало.

Шарик бежал по утреннему тротуару центрального проспекта, сверху серыми слезами камня свешивалась лепнина, дождь скучным многоточием выбивал в «ворде»: ты одинокий, никому не нужный женщина или мужчина, кобель или сука, сдохнешь, если выйдешь за пределы города. Ему не надо было за пределы, он вообще не знал, куда ему надо было. Обычная утренняя пробежка для поддержания формы. Текст ливня без конца бубнил о том, как загибается искусство, так как город вымок, климат мерзок, да настолько, что Шарику вдруг захотелось уехать прямо в этот самый момент. Уезжать было не на чем, поэтому он убегал. Он знал, что бежит в постоянство, в беспредметность, то и дело возвращаясь к грустному. Перед его глазами стояла написанная от его имени дождем открытка: «Лето умерло, прошу климатического убежища» с видом на Летний парк. Эту великолепную открытку ему хотелось бы отправить в Австралию, в страну вечного лета. У него была одна несбыточная мечта детства: примкнуть к стае диких собак Динго, хотя он плохо представлял, как они выглядят и сможет ли он с ними жить. Но это было не так важно по сравнению с тем, что была мечта. Иногда ему очень сильно хотелось верить, что его предки выходцы именно из этой породы диких собак, мысли и дела которых окрашены в индиго, и что именно в этом слове корень самой породы Динго. Однако открытка до сих пор не отправлена. Где же она? В его фантазии, в данный момент мокнет и разбухает, от этого не лезет в ящик. Шарику очень не хотелось хоронить это лето, которое опухло от воспоминаний и уже смердит в мозгу бездельем, безработицей, свободой и клянчит: возвращайся на родину предков, в Австралию, что ты потерял там: осень так похожа на тоску.

Он по обыкновению завтракал возле рынка, у молочных рядов, там всегда было чем поживиться. Выскребывая из стаканчика остатки ряженки, затыкая себе пасть белым хлебом, Шарик пытался думать о чем-то важном, чтобы не крикнуть: «Мне бы маленький пароходик, маленькую страну из двух жителей, где соленые волны целый день жуют сушу. Где часы заменяет любимая, круглый год без углов отвратительных, где она не пытается сделать из тебя человека. Просто любит таким, какой есть, похотливым, небритым, вонючим». Вряд ли можно придумать что-нибудь утопичней и лучше, тем более что ряженка улеглась в утробе.

Побежал Шарик к Мухе, чувствуя острую нехватку женского тепла.

– Муха, привет! У меня острая женская недостаточность, – ввалился в жилище Мухи Шарик.

– Это не опасно? – всполошилась заспанная хозяйка.

– Для тебя нет.

– А ты чего сегодня в такую рань?

– Сегодня же выходной. Я рано встаю в выходные, чтобы они были длиннее. Я тебя разбудил?

– Ну почти. Странный ты какой-то сегодня, Шарик.

– Я же говорю, у меня приступ женской недостаточности. Вышел я утром из конуры, встретил соседа, с которым мы в клетке на одном этаже, но все еще оставались людьми, и спросил, какое сегодня число.

– Сегодня, кажется, осень, но я не уверен.

– Осень? Уже?

– Тут я опомнился: осень, а я еще не израсходовал порох с весны. Слышишь, Муха, как одиноко бродит во мне герой лирический.

– Не герой, а гормон, – возразила Муха.

– Пусть так, он не может найти утешения, представляешь пустую берлогу, мою пустую постель, над нею картина со странным названием: «Ни весны, ни будущего, ни искусства».

– Зачем ты ее купил?

– Нет, я не покупал. Бывшая оставила, теперь вот висит.

– Мне кажется, это ты завис. Разведись с ней и выброси картину.

– Да как же я ее выброшу, она же в голове.

– Странный ты какой-то сегодня, Шарик. Пил, что ли, вчера?

– Не так чтобы очень, в голове моей бражка, она ставит одну и ту же пластинку: «Жизнь прекрасна, пока не задумаешься над этим». Весны хочется, Муха!

– Это не ко мне. И вообще скоро зима, поимеет даже тех, кого не хотела, холода дотянутся до тела худыми руками, оно будет ежиться и натягивать свитера – шерстяную ограду.

С тусклыми мыслями Муха достала из буфета печенье и сахар. Шарик процитировал:

– Ложками измеряется сладость в краю фарфоровых блюдец. – Хотел он взять ложку и уронил.

Звон заставил Муху содрогнуться и съежиться:

– Вот и я говорю, верная примета, вместо мужчины зима придет и оттрахает.

– Нет, Муха, никаких мужчин, только я.

– Я не узнаю тебя. Пей чай.

– Удивила. Иногда я настолько себя не узнаю, что начинаю общаться сам с собой на «вы».

– Шарик, ты точно болен. Это все от одиночества.

– Может быть. Ты не представляешь, как мне сегодня одиноко.

– А какое сегодня число?

– Не знаю. Разве одиночество исчисляемо?

– Смотря с кем.

– В одиночестве нет смысла, и за это я его обожаю.

– Я нет, тем более ноябрь.

– Вот почему на улице необъяснимо жарко, хочется стряхнуть пальто, весенний запах перелетных птиц насытил воздух.

– Их нет давно, – возразила Муха.

– Но мы перелетаем сами, склонные к метаморфозам. Целоваться тянет, целовать. Каждую вторую уже целуют губы улиц, обнимают руки переулков, – взял Шарик за талию Муху и закружил с ней вальс.

– Видимо, я первая, что-то меня пока не целуют, – засмеялась она по-женски, а Шарик вел ее и декламировал дальше:

– Пасть и есть прелюдия. – Поцеловал Шарик Муху в губы, а та все смеялась, не обращая внимания, что Шарик наступал в танце ей на лапы. Шарика было не остановить: – Весенним месяцем объявлен весь ноябрь! Народ прогуливает чувство долга, поцелуями, зима придет надолго. Остатки чувств в асфальтовом паркете еще куражатся. Ноябрь прекращает танцы, объявляет о закрытии сезона, он ищет занавес. «Ябрь» волочится, «но» необъяснимо жарко, хочется стряхнуть его и заново прожить весну! – завалил он Муху на койку.

* * *

Так, за разговором то с самим собой, то с кем-то еще, я, как всякий весенний ручеек, незаметно впадал в Неву. Дом за домом, каждый из них по уши в истории. На табличках вырезаны ответы Кто? Что? Здесь. Когда? Эти короткие сводки создавали еще больше вопросов. Как? С кем? Зачем? Но для этого фантазии уже не хватало опций: сегодня кроме скупых слов и цифр нужны были фото и видео. Дома начинались и кончались, таблички менялись, но моя память была привязана не к ним, она привязалась сильнее к архитектуре, к камню, каким бы холодным он здесь ни был.

Мозг трепался о своем, гонял, словно легкий ветерок, мысли и мыслишки, то поднимая их вихрем, то бросая, чтобы они хаотично падали, образуя мировоззрение, создавая впечатления.

«Все само рассосется, время вылечит, время придет и сделает минет невзгодам. Тебе надоело сидеть сложа руки – сложи из них дело. – Я восхищался атлантами у дворца Белосельских-Белозерских. – С мужчиной становится легко, когда он перестает самоутверждаться в глазах других женщин».

«Заведешь роман, а потом оказывается, что завел дело с лишением свободы». Стоя на красном, по ту сторону улицы, я приметил угрюмую пару с коляской, идущую навстречу. Злость и раздражение в лицах. Их малышка никак не хотела домой. Мужчина хватал ее на руки, она смеялась, но как только ставил обратно на асфальт, девочка снова сворачивала куда-то, видимо, к игровой площадке, так продолжалось до тех пор, пока ее не пристегнули к коляске и не укатили силком. Та с воплями проехала навстречу мне, и скоро плач остался позади.

Такая маленькая, а ведет себя как взрослая. Женщина часто специально идет наперекор, хочет, чтобы ее подхватили и понесли дальше на руках. Либо гулять, либо к алтарю.

Мысли бродили в моей голове, пока я по Владимирскому утекал к Невскому.

На Аничковом мосту я задержался, как в воду глядел, пытаясь найти свое отражение. Нашел возле перил бумажку в пятьсот рублей. Сунул в карман и обратно к воде. Словно вдавленное, как у мягкой игрушки, возвращалось оно в прежнюю форму с каждым плевком холодной воды. Плевались ладони, которые сейчас холодно пытались полюбить лицо. Они обнимали его, но не узнавали. Наконец насилие над их чувствами закончилось. Это я собственной персоной. Я оторвал лицо от воды и вытер его махровым полотенцем ветра, будто протер лобовое стекло. Оно было не в себе. Ветер с Невы освежил мое все, восстановил мне долгосрочную память. В кармане непривычно завибрировал телефон. Голос был тот же, несколько минут ушло на разогрев, пока мы обменивались ничего не значащими для нас событиями. Разминались, будто спортсмены, прежде чем начнется игра. Надо заметить, что часто игра могла и не начаться вовсе. Пустые разговоры населяют эфир, как обычные плановые тренировки языка и взаимоотношений. Скоро я вошел в игру:

– А я не настолько породистый, чтобы так подчиняться. Я – свобода. Человек – это большой эксперимент…

– Экскремент? Извини, я не расслышала.

– Юморочек. Я хотел сказать, что человек – это великий эксперимент, робот великой свободы.

– Робот от слова работа?

– Идет работа над свободным человеком, пока это все еще робот, со своей программой.

– А чем ты там занимался? Где так долго пропадал?

– Книгу писал.

– Лапой?

– Курица. Сама ты лапой.

– Писать – это наверное сложно, если хорошо.

– Не сложнее, чем читать. Литература – это искусство расставления слов, а хорошая литература – это хорошо расставленные слова.

– Ты же вроде рисовал?

– Я и сейчас рисую, когда не пишется. В принципе что живопись, что литература управляется одним глаголом – писать.

– Хочется пошутить, конечно, по поводу ударения.

– Пошути.

– Не дело смеяться над творческими людьми.

– В любом деле главное – правильно расставить акценты, чтобы не подмочить репутацию.

– У тебя даже акцент появился какой-то. Южный.

– Это я мимо Кузнечного прогулялся. Хорошая там погода: яблоки, груши, зелень. Весна.

– После сорока весна приходит каждый день.

– После сорока людям необходимо творчество, им необходимо что-то создавать, руками или головой. И чуточку признания, хотя бы от одного человека.

– Это все слова, где найти время и силу воли?

– Надо поменьше говорить, побольше делать.

– То-то я все время чувствую, что мысль произнесенная теряет смысл.

В Питер стекались те, у кого с удачей была напряженка. Им казалось, что приехать сюда стоило только ради того, чтобы тебе фартило всю оставшуюся жизнь. Они еще не знали, что совсем скоро Питер проникнет в их дом, в их постель, он будет все время рядом; куда бы они ни уезжали от этого города, он будет сидеть у них под кожей. Если же вдруг он вам изменит, то как всякая измена близкого человека она имеет только одну положительную сторону: значит, он вас не любил. Каким бы ни был красивым Дворцовый мост – знайте, что он тоже разводной. Если говорить о настоящей любви, то она не имеет срока годности. И чувство это только крепчает от выдержки, как хорошее вино. Другое дело, когда речь идет о страсти, весне, голоде. Та связь, которая привязанностью стать не смогла.

Стихия воды и проза мрамора – скольких она свела с ума!.. Питер прежде всего поэт, а уже потом художник, писатель, архитектор. Стоило только остановиться, чтобы услышать стихи его или песни. На углу две гитары, барабанная установка и открытый чехол от гитары. Музыки не было. Еще не сыгрались, не спелись, но уже хотели зарабатывать. Я бросил найденные на мосту пятьсот рублей.

Питер только внешне выглядит жестким, брутальным, но стоит послушать его стихи, понимаешь, насколько он правдив, лиричен и даже сентиментален. И каждый дом здесь автобиография и часть литературы. Сегодня, как никогда, я спокойно относился к такого рода сочинениям. Читать не хотелось, читателей хватало и без меня, это было видно по фотографиям, которые делали тут и там, почему бы и нет. Писатель был щедр, спокоен и велик, кто бы и как бы ни хотел застыть на его фоне. Я вернул фотоаппарат китайцу, которого снял вместе с компанией на фоне Елисеевского магазина.

* * *

Том вышел на порог, зевнул и сделал зарядку, вытянув все тело, словно это было не тело, а гамак, подвешенный с одной стороны на передние лапы, а с другой на задние, в который должен был лечь этот день. Сложив обратно эту меховую раскладушку, кот двинулся босиком по росе к заспанному солнцу, влача свой взгляд по ухабам поселкового пейзажа. Он шел спокойно, не обращая внимания на то, как, требуя похлебки, деревенские псы лаем полощут горло, замечая, как трава снимает медленно искрящееся в масле солнца влажное белье росы. Где-то на холме одиноко паслась коза. Пастух давно уже не выходил на работу, но не только из-за отсутствия стада. Деревня пьет, традиционно крепко, горько, большинство настойку, остальные чай с молоком казенным из пакета. Нет вымени в деревне, ей недосуг уже иметь свое. Приятно шелестит опушка леса. На деревянных полках зеленые страницы крон стоят, не шелохнувшись, образуя форму стен. Никто их не читает, кроме ветра, хотя тираж огромен, содержание не держит. На автора бездарности бросая тень, бесстыдно переспав в чужом насесте, взобравшись на забор, как на трибуну, петух красноперый толкает речь. Никто не слушает: «сколько можно об одном и том же» – привыкли, только куры косятся рыбьим глазом уже без веры, ошеломленно шею изогнув. Ни грамма не услышав правды, вновь принимаются в пыли дотошно, нервно выцарапывать зерно трезубцем лапок из травы. Животный мир в отличие от домашнего огромен, в нем нет места войне, но кровопролитие естественно случается. И здесь естественный отбор. Он контролирует и рынок, и влияние провозглашенных особей на многочисленных приматов, собак на кошек, кошек на мышей. Но как бы ни был тот жесток, мир набожен. Молиться на траву подсели сиротливо бдительные мыши церковные, их грызла совесть, как любого, кто в чужом амбаре рос, они как оправдание – семечки, приветствуя колхозом сенокос. Как показалось Тому, в деревне он стал другим, более внимательным, видеть начал то, чего не видел раньше, стал замечать насекомых: как паук обнял, взасос целуя, свернутую им в саван жалкую пчелу. На плечи ей вчера платок накинув, совратил. Она не предполагала, что в плену, жужжала всеми крыльями туда, где вся ее семья трудилась не покладая хоботков, где лаком изливался сотовый добытый ею с таким трудом янтарный мед. В прохладной тени ветхого сарая прислушивался к пению ранних птиц лопух, слоновыми ушами грея собственное любопытство, силился понять: за что его так обозвали скверно? в чем он провинился? Шмель, у которого еще не кончилась заводка, халат мохеровый накинув, втерся полосатостью его о лист. Приняв массаж и клеверные ванны, лениво наблюдая за тем, как где-то там внизу смешно, ненужно муравьи пытались строить коммунизм. Том его вспугнул, тот медленно поднялся в воздух, как вертолет военный, и полетел в разведку, разбив попутно стаю бабочек. Они своей порхатостью заражали воздух. Бабочки скакали 7.40, хлопая в ладоши белых крыльев. В их головах бродило детское веселье и авантюризм, которые они хотели навязать растениям и цветам, но те задумались, подобно многим одноклеточным, надолго, ментально зависая между вазой и гербарием.

В деревне разыгрывался долгий день: по небу солнце безадресно пасуя, всем видом демонстрировала миру дикая природа, что он ей скучен, не интересует. Финальной частью утра, наконец, запором крепким скрипнула уборная, вышел человек наружу. Я справился. Закинул облегченно взгляд на небо, штаны поправил, почесал затылок, вспомнив про другие нужды. Подошел к коту, сидящему на крыльце, воткнул свою большую руку в его пушистый мех.

– Ты помыл бы прежде руки, – недовольно выгнул свою спинку Том.

– Не волнуйся, они стерильные. Я мыл их.

– Когда?

– Вчера. Ладно, пойдем завтракать. Хватит ворчать, – приклеил я кота этим предложением к своим ногам и вернулся в дом.

* * *

– Без творчества мы загибаемся. Мы начинаем видеть все, как и собаки, в сером. Как у тебя с ним? – поднялись мои глаза выше, к небу, начали разглядывать крыши. Самое интересное у старых зданий всегда хранилось под крышей, впрочем, как и у людей самое интересное в подкорке. Там ангелы, там гаргульи, там атланты, русалки собирались на пентхаус потрепаться о своем, о керамическом, о глиняном, о вечном. О реставрациях в мозгах, о прелестях культурного застоя, о том, что меньше стали люди на них смотреть, что люди все больше в пол, не мечтают больше, оттого что кризис, боятся вдруг споткнуться. Вот дева с гипсовым венком на голове с трудом, но все же мне улыбнулась. Я ей тоже.

– С Бобом? Никак.

– Нет, с творчеством.

– Легко! Потому что весна. Пришло время поменять сумочки. Зимнюю черную на весеннюю желтую. Сейчас пойду перекладывать содержимое. Безделушки. И точка.

«Это замечательно, когда Ты жирная точка на земле, можно точка, точка, точка. Три точки надежды, а не знак вопроса, как жить и что делать на этой красивой планете. Все же точкой лучше быть, чем многоточием. Многоточие – это след от точки».

– А безделушки? Будешь менять?

– А надо? Они у меня в голове. Я сегодня хорошенькая. Розовый плащ, юбочка тюльпанчиком беж, свитерок кашемир синь и желтая сумка.

– Кожзам? – добавил Шарль.

– Обижаешь.

– Больше не буду. – Рука моя с непривычки устала держать телефон. Захотелось снова выключить его и вернуться к себе. Я вспомнил того парня с гарнитурой. Как трудно быть современным человеком, все время в курсе, в тренде, вконтакте.

– Знаешь, иногда мне тоже хотелось написать роман, но для этого надо было его завести. А как? Если уже замужем?

– Заведи мужа.

– Ты не понимаешь.

– Разве? Весна для женщины – это растаять в нужное время в нужном человеке.

– Нет. Весна – время заводить романы. Завести их так далеко, чтобы море стало ближе. Хочется отдохнуть.

– Легла бы, почитала.

– Нет, не с книгой, с мужчиной. У моря. О чем, кстати, будет книга?

– О привязанности.

– Привязать – хороший глагол. Женщины к мужчине?

– Не только.

– Привязанность – это когда он еще не ушел, а ты уже скучаешь. Мне, как и всякой женщине, казалось, что я умею вязать, оказалось, что нет, хурма умеет, я нет. Незрелой хурмой были все наши поцелуи.

– Подожди с хурмой, я же в глобальном смысле привязанности: человека к миру, к родине, к пейзажу, к городу, к улице, к болезням, к вещам, к столбу, в конце концов, – карабкались мои глаза по гранитной колонне, отшлифованной временем, временным и безвременным правительствами. До самого верха, как на Сабантуе, только здесь в качестве приза вместо нового телевизора ангел-хранитель в человеческий рост.

Стоя посреди Дворцовой, я вдруг почувствовал, как она привязана к столпу Александрийскому и все эти Эрмитажи, маленькие и большие, и остальные здания вокруг площади вместе со всеми шедеврами искусства, туристами, военными и гражданскими, вплоть до самой набережной, там уже вступают в силу другие законы, там Нева, к которой привязана вся Северная столица, если не сказать повязана.

– Не обижайся. Изнежился там на чужбине. Дашь потом почитать? Лапопись.

– Два-ноль в твою пользу. Ты стала циничной, Муха.

– Ну да. Муж, двое детей. Как тут не стать циничной.

– Опять ищет работу?

– Ищет.

– Пока ты мечтаешь об упущенном Тарзане.

Я представил ее мужа, лохматого нагловатого пса, который тыкался носом во все углы в поисках работы.

– Вот видишь, о чем бы мы ни говорили – о политике, об искусстве, о быте, в конечном итоге все одно – о кобелях и суках. И в твоей книге, похоже, о том же, Шарик, – назвала она его ласково, как когда-то давно называла, в их розовый период.

– Ага. О чем может писать собака? О хозяине. О привязанности.

– И о кошках?

– Как же без них.

– С твоим-то опытом.

– С нашим. Давай уж вещи называть своими именами.

– Только давай без имен. Хочу, чтобы наши чувства остались безымянными.

– Чувства?

– Чувства, – выдохнула Муха в трубку. – Какое чувство является главным между людьми для крепких отношений.

– Чувство голода.

– Что мне в тебе нравилось – ты всегда был голодным до жизни. Приходи, накормлю.

Шарль только что поел и с удивлением обнаружил, что не был голодным, как-то незаметно ушло от него то время, то состояние, когда он испытывал голод. Даже захотелось его вернуть. Он зевнул в ответ.

– Я вчера только читала про треугольник Карпмана: жертва, спаситель, агрессор.

– Человек-карп?

– Скорее недовольный человек.

– Тоже жертва?

– Почему?

– Потому что недовольный.

– Да ну тебя. Я же на полном серьезе, – сыграла на понижение и придала своей интонации вид легкой обиды Муха. – Жертва, кстати, очень даже неплохо себя чувствует в этом треугольнике.

– Да? Как интересно. Ты хочешь сказать, что в моем случае кошка – жертва, собака – спаситель, хозяин – агрессор?

– Не совсем уж так буквально. К примеру, ты – спаситель, ты все время спасаешь свою кошечку, все время ей помогаешь и всячески оберегаешь. Ей, несмотря на то, что она жертва, это нравится, но хочется большего и большего, тогда она начинает требовать и давить и становится агрессором, и так далее. В процессе отношений они могут меняться ролями.

– Ролевые игры! Как же они мне надоели. Особенно вот эта: для счастья много не надо. Много ли надо человеку для счастья? Как ты считаешь, с высоты своей тарзанки?

– Честно тебе сказать? До хрена. Одним Тарзаном и морем тут не обойдешься.

Шарик заапладировал громким лаем.

– А ты сама сейчас в какой роли?

– Спаситель…ница… – добавила она мечтательно.

– Твой, значит, все еще пьет.

– Как всегда, в творческом запое. Поэтому и работу не может путем найти.

– Не надоела тебе роль спаситель…ницы?

– Не знаю. Сейчас бы в Ниццу.

– Ладно, расскажешь, как узнаешь.

– Само собой. Съезжу – расскажу.

Она относилась к нему, как к ребенку, потому что сама была одинока. Она заводила его с утра… миской вискас. Щенок-игрушка, он был ее клатчем, под мышкой. Конечно, и отношение было соответственное, то забудет где-нибудь, то не туда кинет, но самое неприятное, что под мышкой было жарко и воздух спертый. Хотелось общения, нормального человеческого, а не ути-пути, которые уже начали даже сниться вместе с чужими руками, что тянулись ко мне. Общения не хватало. Собачья жизнь – это когда общения не хватает. Отсюда и частые срывы. То подушка растерзана в пух и прах, то обои испорчены, то диван. А эта ревность, когдя я сижу на чужих коленках? Она думает, что я плохо воспитана, нет, это нервное. Она видит во мне предмет, между тем как я живое существо, всем живым нужно общение. Я же не чучело, я не интерьер, и даже не фокстерьер, я тойтерьер. Если бы меня взяли для охраны загородного дома, то, возможно, тогда близкие отношения мне были бы ни к чему, не было бы потребности в общении.

С полотен аппетитно и щедро бросались в глаза, в нос, в уши еда и чучела, подвешенные за крючья рядом с дичью, рыбой, овощами и фруктами. Будто собравшиеся на какой-то трансцендентный праздник. Я подошел поближе и прочел имя художника. Снейдерс. Натюрморт. Природа мертва. Чучела были равнодушны к его натюрмортам. В отличие от многих художников Снейдерсу повезло: он писал не в стол, а на стол, столы ломились от яств. Но аппетит уже пропал. Его украли те, что собрались вокруг столов, – чучела. Картины были аппетитные, чучела нет. «На что они намекают? Стремление к роскоши делает из нас чучел? Или уже сделало?»

* * *

– Ты ли это, Шарик? – радостно начала подметать хвостом землю Муха. – Тебя прямо не узнать: весь блестишь от счастья, ошейник с навигатором, выглаженный, выбритый, даже щечки появились. Никак работу приличную нашел? – обнюхала она меня.

– Да, взяли на таможню по знакомству, – пытался отстраниться он от ее любопытства, пахнущего давно утонувшей рыбой.

– И духи прелестные, Франция? – уткнулась Муха в мою волосатую грудь.

– Джи ван джи, – чихнул Шарик, стараясь высморкать эту рыбу.

– Ну, рассказывай, что за работа? – легла Муха на спину, зазывая его в свои объятия.

«Бабе совсем башню сорвало, – подумал тот про себя и повел носом, – течку чувств от кобеля не утаишь».

– Расскажи, чем ты там занимаешься? – перебирала она лапами в воздухе невидимые струны.

– Обнюхиваем багаж на взрывчатку на вокзалах и в аэропортах, – сделал он вид, что не замечает ее игривого настроя.

– Неужели она чем-то пахнет? – Муха вдруг вспомнила, что забыла почистить зубы после рыбы, и ей стало неудобно.

– Кому-то пахнет, а я только еду в сумках чую. Создаю видимость, нос, правда, устает к концу рабочей смены, у нас добрая половина таких неспособных работников, – сделал Шарик серьезные уши.

– А это не опасно? – вскочила она на ноги, будто тут же была готова меня защитить от опасности, и начала яростно целовать мою скулу.

– Нас смертниками называют, – снисходительно отмахнулся хвостом Шарик, добавив бравады в рассказ, – поэтому и кормят на убой. Пока тьфу-тьфу-тьфу, без жертв, – сплюнул длинный волос Мухи, прилипший к языку.

«Когда я хотел, она выкобенивалась, теперь, когда тебе говорят: на, бери – ты начинаешь отплевываться: может, не сегодня, потом как-нибудь. Капризная штука жизнь, не то что смерть, та всеядна», – рассуждал про себя Шарик, глядя на разгоряченную самку.

– В общем, работа как работа, собачья, – добавил он, уравняв себя в правах с Мухой, чтобы ей как женщине не было очень обидно за бытом прожитые годы. – Лучше расскажи, как у тебя отношения с космосом и его менеджерами, – сделал Шарик хорошую мину, демонстрируя внимание не только к Мухе, но и к ее заботам.

– Космос, как видишь, пока на месте. Готовимся, тренировки каждый день. Я так устала, Шарик. Трудно мне заниматься любовью без любви. Ради карьеры, если бы ты знал, как это тяжко! Каждая ночь независима до тех пор, пока не раздвинет ноги, – зевнула она так широко, что глаза ее заслезились.

– Имя на букву Б, жизнь на букву Б, бюрократия кругом, – подытожил Шарик. – Как я тебя понимаю, Муха.

– Ты не понимаешь! Потому что ты не хочешь лететь с нами. Может, выпьем?

– Я собой не торгую.

– Да, ты неисправим, Шарик. Тебе действительно нельзя туда. Ты можешь загубить всю программу.

– Не хочется быть подопытным.

– Да дело не в этом, ты слишком ветреный. Вдруг ты там встретишь кого. Космическую собаку. И сразу полезешь под юбку, – неудержимо продолжала фантазировать Муха, будто ее это заводило. – Тебе нельзя туда, это может испортить их представление о нашей морали. Случайные связи – они хуже, чем астероиды. Их последствия непредсказуемы. И когда уже все у тебя будет с ней на мази, в этот самый момент металлический голос объявляет на всю галактику:

«Шарик-1, я Дом-2, как слышите меня, Шарик-1, я Дом-2, я – Конура, может быть, так понятней. Шарик-1, вы слышате? Сука! Немедленно слезьте с космической суки! Немедленно возвращайтесь на базу, обратно!» А ты молчишь про себя: «Нет, ребята! Теперь вам меня уже не остановить».

– Муха, ты что, фэнтази увлеклась? – надоело Шарику слушать всю эту галиматью. – «Вот бабы, стоит им только увидеть на горизонте другую, сразу фантазия у них закипает как молоко, успевай только пенки злорадства с лица снимать».

Муха валялась на полу в истерическом лае и ответила вопросом на вопрос:

– А знаешь, чем все это закончится? Ты скоро очнулся. Тишина. Рядом она, раскинулась, как наша планета, прекрасная и развратная, скафандры разбросаны по поверхности, в вакууме плавают инфузории вашей любви в ее туфельке.

– Муха, может, на звезды посмотрим? – понюхал он ее, когда она успокоилась.

– Может, лучше выпьем? – поняла Муха, что переборщила. И надо было закруглять историю. Больше всего она не хотела сейчас пялиться в небо, в котором кроме Большой Медведицы не могла больше распознать ни одного созвездия. – Я налью, и посмотрим, если ты прочтешь мне лекцию о космосе, – пошла она на мировую.

– Мы покоряем вымышленный извилиной, никому не доступный космос, уповая на связь с иными нетронутыми цивилизациями. Они же молчат, не выходят, из космоса нет выхода. Знаешь почему, Муха?

– Нет, – принесла она уже коньяк и разливала его по стаканам.

– Ну, подумай. Это легко, – выпил залпом свое Шарик. – Космос – он для открытий. Бездверный, понимаешь, Муха? – Коньячные звездочки начали появляться на небосклоне его внутренней вселенной. – Там невесомость, как бы ты ни был крут на земле, в космосе вес твой не имеет значения, поэтому, устав его покорять, мы возвращаемся к покорению женщин, либо брошенных кем-то, либо еще ни разу не покоренных.

– Вот и я подумала, встречу так инопланетянина, влюблюсь, а он возьми и брось меня потом, – погрузилась вместе с коньяком в грусть Муха. Шарик знал, что алкоголь совершенно безобразно может повлиять на женщину: если та только что рыдала от смеха, то через полбокала могла уже рыдать искренне от выдуманного горя. Надо было выводить подружку из штопора:

– Мир жесток, детка, каждый способен бросить другого. Причем легко. И нет никакой гарантии: ты можешь исчезнуть, пока я разливаю коньяк. Я тоже могу испариться в эпиграфах утра, нет никакой защиты. Разве что губы, – послал он Мухе воздушный чмок, – застывшие в поцелуе, без которых твой инопланетный друг навеки останется нищим.

– Может, о любви поговорим? – прониклась Муха.

– Может, лучше займемся? – вышиб Шарику коньяк остатки мозгов.

* * *

– Человек в принципе офиген, – рассуждал лежа на крыльце Том в моих ногах. Лето выгнало нас из душного дома на улицу, где только сверчки могли составить двум романтикам компанию, сверчки да звезды. Иногда казалось что звезды и были сверчками, мерцающими своим свистом в темноте Вселенной.

– Этого не отнять, – согласился с ним я, выпуская в воздух кольца дыма. В идеале хотелось сделать пять олимпийских колец, но с пятым все время были проблемы, больше четырех никак не выходило.

– В свободном падении он брошен из космоса без парашюта обустраивать землю, он падает, – продемонстрировал кот, как это выглядит, подняв и бросив лапу себе на грудь.

– Это естественно, – снова я был с ним солидарен, потому что лень было спорить.

– А если он падает в ваших глазах, то он падаль?

– Не всегда, – не смог я с этим согласиться, как бы ни было лениво оспаривать. – И корень не во вредных привычках, – помахал я сигаретой, – и не в дурном воспитании. Все дело в законах всемирного тяготения.

– Понятное дело, все дело в женщине, – махал хвостом кот.

– Конечно, каждая жаждет, чтобы он приземлился к ее ногам, возможно, так и случится, но прежде ей необходимо подумать, готова ли она падать вместе со мной дальше.

Лежа на теплых досках, мы продолжали рассматривать татуировки на теле космоса, бесполезно пытаясь собрать их в созвездия. Но спорные имена сбивали значением с толка. Пропасть лежала между услышанным и увиденным.

– Мне кажется, я нашел созвездие орла, – ткнул пальцем в небо. – Видишь там три звезды – это правое крыло, а вот еще три – это левое.

– Мышь какая-то, а не орел, – чувствовался в голосе Тома зов природы.

– Созвездие мыша? Нет, такого, кажется, нет.

– Значит, надо придумать.

– Не, не надо, потом тебе захочется поймать его.

– Как же они не похожи, что за художник их рисовал, или он оставил пространство нам для развития?

– Ага, нам – лицам с ограниченной фантазией, намекая, что каждый из нас по-своему звездный.

Одетые в ночь, бросив звезды, мы переключились на Луну. Медленно каждый жевал свое.

– Кот, ты хотел бы жить на Луне?

– Нет, она подозрительно круглая, и с едой там, похоже, не очень, с пониманием, с лаской и главное – с кошками.

– А я иногда хочу, по тем же причинам, что ты только что перечислил.

– Люди, ей-богу, странные: добежав от пустоты к изобилию, им непременно нужно вернуться обратно. Будто там, в пустоте, вы забыли что-то личное важное.

– Может, перекинемся в покер? – предложил мне ненавязчиво кот, сортируя колоду и уже раздавая.

– Согласен, – сел я рядом за стол. У меня в бокале закатом заливался коньяк, у него – валерьянка.

– Откроемся?

– Две пары могли состояться, если б не эта дама, – положил он лицом на стол свои карты.

– Кот, много ли у тебя было дам?

– Я помню всегда только последнюю, она очень хотела котенка, но прописывать ее в этой квартире, где и так народу полно, было стеснительно. В общем, мы разбежались через пятнадцать минут после знакомства.

– Слишком молниеносно, – я тоже собирался открыться, но кот меня опередил:

– Думаю, ясно, кто выиграл, – сбросил он карты, – я твою историю знаю, похожая и результат один, с разницей, что у тебя на это ушло пятнадцать собственных лет.

* * *

И ты, Мурка, попалась на крючок, – погладил я висящую на крюке серебристую тушку. Было в той прекрасной сильной суке что-то от кошки: никогда не появлялась на глаза, если ей было плохо, никогда не жаловалась, пряча свои болезни и проблемы в улыбку, не желая показать слабость, никого не подпускала к себе. Даже в глазах ее читалась кошка, и яркая черта посреди зрачка, как трещина, у всех кошек, щель, через которую ты могла без труда ориентироваться в темных закоулках жизни. Не мяукала по пустякам. Она научилась скрывать свои чувства, чтобы выжить. Дистанцироваться, даже игнорировать, и казалось, ты делала это специально, а вовсе не потому, что тебе на меня было плевать. Но я-то знал: если женщина счастлива – это читается по глазам, если нет – под глазами.

Чужие прикосновения всегда вызывали тревогу. По тревоги вставали все и бежали наружу, высыпали на кожу. Ухаживания, поглаживания нелюбимого человека – что может быть хуже, что может быть болезненнее?.. Ты попалась на удочку ласки. Ты даже научилась манипулировать им, своим мужем, но счастья это не принесло, сплошное разочарование. Некоторые могут по расчету, такие, как она, – нет. Некоторым вообще вредно выходить замуж. Вот что значит взять пищу из чужих рук, будь то ласка или внимание. Где же был я? Молодо, зелено, страшно, несерьезно. Страшно несерьезно вел я себя. Той весной мы срослись.

И строчки ее писем 18+ до сих пор стояли перед глазами. «Он вцепился жадными губами в мои бесстыжие и большие, и они его проглотили целиком по самый корень. Испуганный, взволнованный, счастливый, голый, он летел туда к ней, как по скользкой горке, чтобы с разбегу тут же вернуться обратно, и так миллионы раз подряд, пока все во мне не зазвенело и не вырвалось конвульсией удовольствия. Прежде пробежавшись, как ток высокого напряжения, по всему телу, эта пружина эмоций выскакивала, разворотив всю порядочность, снеся напрочь крышу. И так несколько крыш подряд, будто я не я, а бесконечный город, в объятиях мощного урагана. Когда же все стихало, мы, словно ненужные механизмы, отслужившие, в которых ревность, бытовуха, обида и прочий мешающий отношениям хлам отваливаются банально, орально и вагинально. Я как сломанная игрушка с блаженным выражением лица лежала на кровати, ты, обнимая меня, включал телевизор. Счастливая душа моя цветет. Мужчина гордо вдыхает аромат ее цветочного поля и засыпает».

Перед вазой с фруктами в большой золотистой раме висел пес, в маске, без одной лапы. Шарль сразу узнал еще одну парочку с параллельного потока. Красивая пара. «Он предложил ей руку, она откусила». Некоторым вообще не стоит жениться. По крайней мере ему не стоило. А ей? Может, она до сих пор переживает, скорее, до сих пор пережевывает. Неизвестно. Думаешь о людях, переживаешь, потом понимаешь, что многим до тебя нет дела. А многим нет и после.

Вот еще одна красотка, настоящая львица. Марла, и он, уже не помню, как его звали, относился к тебе как к человеку. Может, в этом и была великая ошибка, своим докторским умом он требовал от тебя слишком многого, того, что природа тебе не дала. В то время как ей нужен был не докторский ум, а докторская колбаса. Он тянул твой интеллект и пытался подтянуть тебя к звездам, ты срывалась, пока окончательно не сорвалась. Где ты теперь, Марла? Где теперь твоя красота? Где теперь она увядает, у какого зеркала?

Взял ее как игрушку, которая скоро наскучила. И поэтому ты стала все чаще огрызаться, кусать. Больно кусать. А потом они говорят – стерва. Что ей оставалось делать, зажатой в угол непонятных, ненужных ей отношений?..

А какую ты сочинила ему поэму на юбилей – шедевр! Кусок про докторскую колбасу я даже оставил себе на память:

Ученый совет

Шесть мужей великих наук

Вышли из кабинета

Объявлен небольшой перерыв

Для тайного голосования

По вопросу принятия в свои ряды

Еще одного

Умного и талантливого

Они вышли перекурить в туалет

Шесть докторов

Открыли шесть отдельных кабинок

Каждый достал по докторской колбасе

Отлил и подумал:

Шесть кабинок – шесть докторов

Ни больше ни меньше

Появление седьмого

Говорило о том что

Кто-то из них останется лишним

Без места

И вынужден будет ждать

Шесть докторов

Проголосовали против

Иногда бытовые вопросы

Влияют на судьбы политики и прогресса.

Дурак, не понял. Не заметил, как из красивой ты стала еще и умной. Тот редкий случай, когда женщины в браке умнеют. А может быть, даже ты ею уже была. Просто притворялась дурой. Он строил из тебя умную, а ты из себя – дуру. Некоторые так и живут, у вас не получилось.

Те внезапные выпады доброты и внимания приводили к еще большему непониманию. В состоянии аффекта, когда битый фарфор уже не помогал, когда он путем этих ласк все-то хотел подтащить за ошейник, чтобы поцеловать, усадить на колени, погладить, было похоже на пытку, на убийство всего человеческого внутри. После таких пыток тело – как дом без хозяина, пустое, только дверь скрипучая нараспашку, и ветер равнодушия то и дело толкает ее.

* * *

– Муха. Ты меня слышишь? Перестань кривляться!

– Это не я, это зеркало.

– Оставь его на свое усмотрение.

– Оставила. Ты сам где сейчас? В Париже?

– В Эрмитаже. – Шарль бродил по залам музея.

Вот ротвейлер, подвешенный на крюки, в нелепом колпаке. «Отлаялся». Вспомнился Бобик.

– Так как там дела у Бобика?

– Не знаю. Достал.

– Чем?

– Чем-чем? Лапой. На самом деле мне не нравится его неуверенность.

– Почему неуверенный?

– Начинает все с обсуждений.

– А уверенные с чего начинают?

– Они не начинают, они действуют. Вспомни себя.

– Не могу, не помню. А ты?

– Я? Твое изображение стерлось, как местность, брошенная в рассеянный туман, видна только рука, видна куском скучавшей кожи, кожа помнит все прикосновения твои… как дважды два.

– Хорошие стихи, Муха.

– Потому что правда.

– Неужели я умею вдохновлять?

– 3:0, дорогой. Мне так нравится твоя душевная простота. Заграница пошла на пользу, но возвращаться опасно. Необходимо акклиматизироваться. Здесь тебя могут покусать.

– Я несъедобный. Так откуда стихи?

– Присматривала себе цацки в одном ювелирном доме.

– Цацки? – Никогда раньше не слышал от Мухи этого слова Шарик.

– Да, у «Максимилиана», если тебе интересно, – уточнила Муха. – Так вот, захожу, а там женщина, красивая женщина, красивая шея, на нее сильные мужские руки надевают ожерелье. Нет ни лица этого кавалера, ни тела, только голос, буквально несколько слов. Проникающий тембр, щедрые руки, даже жемчуг уже не нужен, потому что все, потекло, весна.

– Купила?

– Ты про ожерелье? Так это реклама была. Мне такое даже не снится. Я хотела цепочку. Золотую.

– Так ведь все равно же цепь, пусть даже золотая.

– Ничего ты не понимаешь в женских привязанностях.

– Мало тебе их? Купила?

– Нет, как видишь, стихами руки замаливаю. Так себе заменитель.

* * *

А это чучело свернулось калачиком, спрятав морду в лапы. «Неужели?» – холодная селедка проплыла под кожей Шарля. Он узнал ее по одной этой позе. Туна была ребенком, несмотря на свои двадцать пять. Большим ребенком в его взрослых руках. Он оберегал ее от любых контактов, от общества, что могло повлиять на ее психику. Недостаток нормального человеческого общения. Обнищание, запущенность, дремучая темнота – вот что виднелось на горизонте. Зачем она за него вышла замуж? Искала внимание? Скорее всего хотела насолить своему любимому, с которым расстались из-за глупости. Муж сам оказался жертвой. Вот он рядом висит на крюке. А глаза все еще любят. На крючке кредиторов и инвесторов. Ты хотел построить ей волшебный мир сказки. Придурок. Строил бы просто иллюзии, вот чего порой не хватает женщине. Ты и думать не думал, что она умеет кусаться, старина? Еще как умеет, инстинкты, брат, им тоже нужен выход. Ты думал, что ребенок не причинит тебе никакого вреда, води его в садик, купи ему садик, сад с золотыми яблоками. Судя по глазам, ты так ничего и не понял, ты винишь не себя, не ее, ребенка, который вдруг начал пить, сильно пить и кусать это общество. Вина, слишком много вина в ваших глазах. И общество здесь ни при чем.

В его глазах она всегда была существом примитивным, несмотря на всю ее красоту. Он хотел установить на нее программу. Но свобода, чувство свободы, оно же в подкорке, микросхемой логики до него не достать. Она многое пыталась понять, он же требовал стабильного выполнения команд, что в быту, что в путешествиях, что в постели. Ох уж эти искусственно мятые простыни, сколько они заломали человеческих мечт. Понимания не было. То есть скоро стало понятно, чего он добивается, но именно поэтому не хотелось ему отвечать. Сбой программы. И ты, дурень, не обнаружив реакции на твой сигнал, решил усилить его. Сила – никому никогда не нравилось ее применение, если речь шла не о защите. Он пытался ее дрессировать, но она же не Каштанка из цирка, даже та в конце концов не выдержала. Туна тоже сбежала. Как сейчас помню ее передавленную красоту, которая постоянно ждала окрика, команды, оплеухи. За ней прискакал муж, на четвереньках он умолил ее вернуться, клялся, что все изменится и жить они будут по-другому. Так и случилось. Он начал во всем потакать ей, идти на поводу, только повод все равно остается поводом и столб столбом. Разъелся, стих, осовел, ослаб. Но как противна мужская слабость, как никакая другая противна. Слабость эта оголилась настолько, что стало видно ничтожество, с которым женщина связалась.

* * *

Лакированная обувь мне показалась знакомой, сами туфли меня не интересовали, если только взглянуть на себя со стороны. Когда-то для меня и это казалось удачным будущим: отражаться в чьих-то ботинках, смотреться в них как в зеркало и поправлять прическу. Но чем старше я становился, тем раньше вставал вопрос: неужели мы всегда будем смотреться в чьи-то ботинки, тех, кому и в подметки не годимся?.. С некоторых пор я разлюбил лакированную обувь. Жевать ее было неприятно, даже если кожа. Но все чаще попадался кожзам. Зато по обуви можно было сказать, куда ходит человек, как и зачем. Следы – именно они определяют человека по жизни. Оставит – не оставит. По походке можно было сказать, что творится у человека в душе. По каблуку – насколько он прав. Ходит ли он налево.

«Ходит», – сразу увидел стоптанный налево каблук Шарик. Пес поднял глаза и увидел художника в окружении людей, камер и микрофонов, тот давал интервью.

– Эту выставку я готовил два года. Точнее сказать, две выставки: «Протест мертвых безродных котов» и «Карнавал мертвых придворных дворняг». Ни одно животное не было с целью выставления как предмета искусства. Трупы собак и кошек я собирал по обочинам разных дорог.

– Чучело – оно и в музее чучело. Вы смотрели фильм «Чучело»?

– Я слышал об этом фильме. Речь идет об изгое общества, насколько я в курсе.

– Именно. Можно ли назвать ваши предметы искусства изгоями общества?

– Почему нет? Общество, стремясь избавиться от своих питомцев, выбрасывает их на обочину. Мир оттолкнул их, сначала высохли их мечты, как следствие начал сохнуть мозг, потом потухли глаза и наконец высох их внутренний мир.

Я увидел в кювете тех, с кем когда-то в детстве играл. Не справились с управлением, встали на скользкий путь, заносы, другая скорость жизни, они жили без тормозов.

Разглядывая очередное подвешенное к потолку чучело в фуражке, зачем-то вспомнился Полкан, он с детства мечтал стать военным. С ним мы были неразлучны. Любимой нашей игрой было разгадывать издалека марку обуви, как марку авто, играли, когда были щенками. Кто первый узнает бренд, тот получает очко.

Сначала он разминировал Полмира, а потом погиб в Нелепо. Нелепая война. Каждая из них по сути своей нелепа, и только пропаганда лепит горбатого, что лепа, еще как лепа.

Я знал, что служил он в войсках собак ру, в ходе очередной кибератаки попал в плен, был отправлен на мыло. Вот и вся житуха. Мог ли он предположить, что станет куском хозяйственного мыла? Чем пахнет это мыло и кто намыливает им свое хозяйство?

– Вчера я был в Петропавловской крепости. Очень понравилась. Особенно вид сверху. Крепость словно бабочка, пришпиленная к мундиру Петербурга, – эти слова были последними, что услышал от художника Шарик, он выдавил себя из толпы, лес ног разомкнулся над ним, будто после долгой тайги он вышел на опушку.

Встречи с бывшими, ни к чему ворошить прошлое, падшую листву отношений, что там под ней – личинки майских жуков. Май был прекрасен, едва я снова не перешел на личное. К Мухе возвращаться не хотелось, к художнику тоже, я вернулся к картинам, отвечая на вопросы Мухи и вставляя для приличия свои.

– А ты чем занимаешься?

– Смотрю «Я и моя собака». Показывают какую-то крашеную сучку, которая ничего не умеет. И хозяйка у нее точно такая же – крашеная болонка.

«Ребенок, – подумал про себя Шарик. – Она требует опеки. Какая же она несамостоятельная».

– Какая же она несамостоятельная, – повторила Муха его мысли.

«Глупенькая, большая, но все равно глупенькая».

– Глупая, – повторила Муха. – И хозяйка относится к ней как к глупой. О, взяла и убежала из эфира. Теперь хозяйке придется бегать за нее. – Маленькая неуправляемая тварь.

– Что ты смотришь?

– То, что показывают.

«Лучше иди обратно к зеркалу», – усмехнулся про себя Шарик.

– Какой же он умный!

– Кто?

– Пес. Видел бы ты, что он вытворяет.

Я помню, как она извергалась. Целая лава некрасивых слов. На меня. Мне было все равно, что она говорит. Вот ее молчание – это настораживало. Выговориться – все равно что объявить выговор с занесением в личное сердце.

Теперь между ними была большая дружба. Откуда здесь взяться сексу, тем более любви, когда дружба заняла все пространство, отожралась на принципах и морали, легла на диван, спит до следующего звонка.

– Ты его разлюбила?

– Любовь – прекрасная страна, но как там получить гражданство? Хочется ночью солнца, а спать приходится с луной. Разве у тебя есть еще такие, как я?

– Какие? – взял я себе паузу перед очередным монологом вагины.

– Первый оргазм в пять лет… В школе, когда заставляли подниматься по канату к потолку, я испытывала, перебирая ногами, по два оргазма… Когда на приеме у гинеколога приходилось прятать глаза, а он понимал… А сейчас приходится, как в клетке… Когда нет ничего… И от этого сходишь с ума… работать над своей душой… Ты – моя правда, которую я спрятала в тебе! Я знаю, что тебе тоже хочется напиться этого напитка! Держись! Это яд! Он для нее Библия – рука на сердце… Правду и только правду!

Ей устроили наказание – муж не спит с ней. Он знает, чем наказать. Жизнь ей неинтересна. Хочется скорее умереть… Потому что все, что вы ни делаете… Все дороги ведут к наслаждению.

– Может, тебе в церковь сходить? – интуитивно переключился мой глаз с чучел на пейзажи. «Не дай бог встретить здесь и ее, Мухи, пусть не образ, но подобие».

– Там же боги, а у меня грехи.

– Какие?

– Я не люблю мужа.

– Ты не одинока.

– Я очень одинока.

– Таких мужиков одиноких тоже полно, но еще больше тех, от которых женщины ушли. Знала бы ты, сколько у меня одиноких друзей. Хорошие люди, но все, что касается любви и женщины, упрямые, дремучие, неповоротливые ослы.

– Такой у меня уже есть. Муж.

– А каким, по-твоему, должен быть муж?

– Муж должен любить. Муж – это страховка. Он должен быть привязан.

– Так он привязан или ты?

– Он привязан, а я под защитой. Под нежной его защитой. Нежности не хватает, вот завела хомячка.

– А почему не ласку?

– Она же в Красной книге.

– Исчезающий вид.

– Да, все ищут заменитель для ласки. Кто кошечку заведет, кто сладости… в буфете, кто электромассажер.

– Скорее всего и тот не сможет со мною долго, сдохнет. Не хочу брать грех на душу. Не хочу разводить животных.

– Да, разводить животных самое скверное из занятий.

– В смысле разводить или разводить?

– Люди должны разводить людей. А что на деле: мужчины разводят женщин, женщины мужчин.

– Они разводят, ты даже не сомневайся.

– Знаю, испытано на себе. Что может чувствовать обманутая женщина? Ничего. И долгое время – никого.

– Безумная.

– Ты прав, я безумная, я невыносимая, я взрывоопасная, что ты там еще хотел добавить?

– Я люблю тебя.

– Смеешься? Неужели у тебя еще остались ко мне какие-то чувства?

– Только чувство юмора.

– Ах ты паршивец. Совсем не изменился.

– Ты тоже.

– Нет, я очень, и не в лучшую сторону, старею, я чувствую это в каждой улыбке, раньше я не думала над этим, а теперь, когда улыбаюсь, думаю о том, чтобы не слишком широко – появятся морщины.

– Ну и дура. Ты серьезно?

– Я же говорю, улыбаюсь. Я-то знаю, что стареют не от улыбок, а от слез.

– Нет, ты не меняешься.

– Недавно вот сестра старшая позвонила, она не может общаться с матерью – стала злоупотреблять нашей любовью и дружбой женщина. Тот самый случай, когда тебе по старой любви или по старой дружбе садятся на уши и грузят в них ненужную тебе информацию, будто я должна куда-то ее доставить и выгрузить. Представляешь, они мать и дочь, не могут общаться. Я у них теперь связующее звено. Они обе приходят ко мне, сидят друг напротив друга, пьют чай. Молча, все молча, сколько бы я, как маленьких детей, ни пыталась их помирить. После уже одна говорит: «Она даже не вышла встретить меня, когда я пришла». А другая: «Она не разговаривает со мной». – «Как это не разговариваю, я даже подала ей за столом хлеб».

– Нет, ты не меняешься, – добавил я.

«Ты все то же монументальное здание, сколько вывеску ни меняй». – Когда Маша замолкла, пропустив мимо ушей продолжение и развязку. Хотя последней скорее всего еще не было.

Я двигался по инерции в любимый зал экпрессионистов, хотелось тело свое, расчленное воспоминаниями, как на картинах Пикассо, собрать снова в один Матисс. Красные костры на темном фоне. Люди танцевали, тела их горели, будто добывали огонь, который в танце разжигал страсть.

Она сидела на нем, закинув голову назад, закрыв от наслаждения глаза, хотя наслаждение лежало прямо перед ней, но ей приятнее было его представлять или представлять кого-то другого. Грудь ее дышала глубоко, и ребра ходили туда-сюда, будто пальцы рук, которые хотели сомкнуться в замок.

«Лучше бы вспомнила это», – отошел я от Матисса. Еле-еле. Теперь куда ни глянь, как после взгляда на яркую лампочку, видишь впереди горящую точку.

– Вроде и жилье есть, и работа, и прописка, а все равно – лимита.

«Все мы ограничены в ласках», – понял я, о чем начала скулить Муха.

– Все мы ограничены в ласках, – повторил я ей вслух.

– А женщины особенно. Это и есть наши границы, наш Шенген, который необходимо открыть. Открой для себя хотя бы ее шею, а там путешествуй по остальным зонам свободно: грудь, живот, бедра и все, что между ними, изучай особенности менталитета.

Экспрессионисты надоели довольно быстро. «Прогуляться бы по питерским дворам. Вот где настоящие впечатления».

Люди не поймут, они на другом уровне, настоящая жизнь у самого асфальта, у самого дна. Где окна и двери, вколоченные временем в землю, будто их засасывает само время, а может, притягивает земля.

Для настоящей дворняги нет ничего приятнее прогулки по дворам.

«Здесь я бывал, здесь отливал», – внюхался в столб Шарик, вспоминая присказку деда. Дед рассказывал, что именно его дед спугнул когда-то того самого зайца, что спас Пушкина от декабрьской виселицы. Собака – друг не только человека, но и поэта. Теперь зайца в городе не встретить, они уже не бегают по улицам, устали, пересели на автобусы. Да и там уже редкость. Сознательность, как ни крути, выжимала все заячье из людей. Поэт должен был быть доволен, его слова дошли до народа. История уже отлила на него бронзой. И не раз.

Не выходи из женщины, не совершай ошибки. Скорее всего под комнатой он понимал свою родину. Я вот вышел. Теперь свободен. Или лучше так:

– Свободен!

– Может быть, надо подумать и все взвесить как следует?

– Я сказала – свободен!

И не важно, кто тебе это скажет – родина, жена или кто-то еще, к кому ты был сильно привязан. Стал ли я после этого свободнее? Нет. Такая постановка ответа никогда не сделает человека свободным, скорее будет для него удушающим приемом, когда он способен только плестись следом, словно брошеный пес.

* * *

– Шарик, я толстая? – откусила пирожное Муха.

– Лишний вес – это мужчины, которые тебя недолюбили, – смотрел в окно Шарик.

– Не могу же я во всем обвинять тебя.

– Можешь.

– Ведь у меня были и другие.

«Черт, – подумал про себя Шарик. – Сейчас она начнет перечислять всех от первого до последнего, а это надолго». Слушать о других мужиках ему не хотелось. Тем более что он мог знать их лично.

– Сходи на вечеринку, развейся, что ли.

– А как найти своего мужчину на вечеринке?

– Просто. Просто сделать вид, что тебе скучно.

– А если никто не подойдет?

– Значит, твоего там нет.

– Сиди и жди, так вся жизнь пройдет.

– Ты куда-то торопишься?

– Нет, но все время опаздываю. Опаздываю жить.

– И где бы ты хотела жить? – безразлично зевнул Шарик.

– Замужем. Что-то не так, не складываются отношения, гибкость, что ли, уже не та, – доела пирожное Муха, прогнулась и посмотрела на Шарика, ожидая обратного комплимента. Но тот промолчал, он смотрел в окно или делал вид, что туда смотрит.

«Когда вид из окна не очень, приходится его делать самому», – усмехнулся про себя пес.

– Не склонить ее, не уподобить, на работе, где меня угнетает все, начиная с сотрудников до начальства, – продолжала Муха. – А вчера вдруг разболелась спина, я терпела ее долгих двенадцать лет.

– Я всегда говорил, почему ты себя не щадишь, зачем так много работать?

– Знаешь, иногда мы зависим от плюсов этой самой работы: близко к дому, зарплата, премии, опять же детей надо кормить.

– Согласен. С этим приходится жить. И работа, будь она проклята, не всегда самая интересная, то есть совсем не та, о которой ты грезил в детстве. Ну, так как вчера ты свою спину спасала?

– Кое-как доработав, поплелась домой, на диван, к компьютеру, только не тут-то было. Только я расслабилась, заныл ребенок, у него резались зубки. И моя спина вслед за ним, будто это была эпидемия. Чувствую – невмоготу, старшей оставила сына и, словно жертва за утешением, по обочине жизни к доктору. – «На что жалуетесь?» Я ему: «Разве не видно, не разогнуться мне. У меня позвоночник болит». Врач велел снять одежду, прощупал, внимательно осмотрел. Потом глянул на меня поверх очков и в недоумении вздохнул: «Как он может болеть, вы же беспозвоночная…»

– Еще бы добавил «тварь», – засмеялся Шарик. – Врачи, – они такие. Они же к нам как к механизмам относятся. Мы к ним как на ТО ходим.

– А что такое ТО? – почесала себе ухо Муха.

– Техническое обслуживание. А что они, доктора, могут по большому счету сделать, если кузова, крась не крась, стареют, детали изнашиваются, а запчастей нет. Так, на смазке из силы воли бежим по дороге жизни, пока есть порох, а когда он кончается, сбавляем ход и принимаем вправо на обочину жизни.

– По обочине я не могу, там же люди меня бесят, – стала всматриваться вслед за мной в серое небо Муха.

– Ну мало ли кто кого бесит, я тоже ими не очень доволен.

– Я же еще на той неделе у стоматолога была, – блеснула белизной клыков Муха. – Так прижало, что сил никаких не было.

Забежала сегодня в зубной кабинет. Так вот мне там усатый в халате: «У вас денег хватит?» Я по привычке в ответ зарычала: «С чего вы решили, что я без копейки?» – «По вашему внешнему виду заметно – живете жизнью собачьей». Это к теме обочины, – добавила Муха.

– Что ты?

– Что, что? Я, как всякая мудрая женщина, сдержалась, надо же было зуб вылечить. Потом, пытаясь сгладить свою вину, размягчился: «Анестезия нужна?» «Прибереги для себя», – улыбнулась ему. Когда он меня засанировал, я его так облаяла.

– А он что?

– Назвал меня сукой. Но я-то на правду не обижаюсь. Потом врач усы покрутил свои: «Говорил же, надо было лечить вас с анестезией».

* * *

Я сидел голый, на теплой кухне, расточительно выливая в череп чай, усаживая табак в легких. Время от времени отрываясь от компьютера, я наблюдал за дымом, чувствуя, как в воздухе хаотично снуют печатные буквы, воздух забит откровениями. Кумар разворачивается в одну большую строку, дым не рассеивается, просто его поедает прозрачность. Читаю очередное письмо, от другой подруги. Они как затяжки, но слова все те же: «я тебя не люблю».

– Что ты скажешь на это? – погладил я Тома, который тоже лезет в компьютер.

– Если ты про любовь, то я нет, – улыбнулся он. – А ты?

– И я нет, – не хотел я обманывать пустоту. – Сердце мое уже занято.

– Кем? – поинтересовался кот.

– Есть одна, сейчас покажу, – нашел я на экране ее фото.

– Она же замужем! – мяукнул Том.

– Откуда ты знаешь?

– Ухоженная, – посмотрел неодобрительно на мою шевелюру. – Я понимаю, что связи с замужними женщинами имеют свои преимущества и считаются предпочтительней. При условии, что с совестью договор подписан.

– Я встречаюсь с ней по любви.

– Давно?

– Уже несколько дней.

– Где?

– В Интернете.

– А-а.

– Никто никому не должен. Никто не должен никого делать счастливым, целую вечность.

– Да. Это большая проблема семейных, – многозначительно поднял хвост Том. – Короче, ты влюблен?

– Да. Пожалуй!

– Пожалуй, я тебе расскажу одну свою историю, когда одним жарким летом я несколько дней перекрикивался с одной дамой в ночи, она жила в доме напротив, и все было на мази. Почти что договорились о встрече, я уже фантазировал, как это будет и где. Вот здесь мне, дураку, придержать бы коня, наступать помедленней.

– А что случилось? – оторвался я от экрана.

– Супруги – одна сатана, вся эта перекличка велась ее мужем.

* * *

Без души – разве это мечта, это же чистой воды мещанство. Он был чужой, далекий, будто член пришел телеграммой срочной, остротой, которая ломилась в дверь моей страсти, с текстом – я тебя больше не люблю, но все еще хочу. Только я уже от этого столба отвязалась. Даже секс этот был уже не моим, чужим, я открыла почтальону, почерк был уже чужой, текст канцелярский, кровать стала местом пыток, от которых я должна была получить удовольствие, я – станком по производству секса.

На секунду мне захотелось оставить тебя у себя на чай, на вино, насовсем. Мгновенное чувство, минутная слабость, часовой завод, отсутствие месячных, негодная жизнь. Мне хотелось материться стихами: «Нет уж, хватит, слезайте, кончилась ваша власть». Но где там. Суке положено быть послушной. Самолюбие в позе.

«Поза не имеет значения, только угол, загонишь себя в такой, и пиши пропало, ходи угловатым, запаренным, продуктом парникового эффекта». – Шарлю показалось это до боли знакомым. Он почувствовал, как сейчас на носу у Мухи выступил конденсат. Она завелась, и запахло псиной.

– Мы же любили когда-то друг друга, Шарик?

«Любовь – она приходила и уходила, будто на работу, может, мы для нее и были той самой работой, а она делала из нас, как из заготовок, нечто прекрасное, уникальное, чем могла бы после гордиться. Как и всякие заготовки, не без сучков, да, теплый режим поддерживать было трудно». – Шарик увидел глаза Мухи, в них один только вопрос: «Чувствуешь ли ты то, что я чувствую?»

И опять эти строчки из писем: его слова прикасались, как ладони. Они трогали: гладили и возбуждали. Оказывается, у теплых слов тоже есть кожа.

«Нет, Муха, уже не чувствую. Чувства сдулись, хотя были, я точно помню, я всегда искал золотую середину между любовью и влюбленностью, между пьянством и трезвостью, между преступлением и наказанием». – Я снова вспомнил мраморного Достоевского. Красные гвоздики на его коленях, как угли, которые никогда не погаснут, как капли крови от харакири, сделанное его пером литературе. Теперь весь мир сострадает, точнее сказать, только учится сострадать по Достоевскому.

«Что во внутреннем мире?»

«Пообедал недавно, теперь вот вожу язык по зубам, в одном из них застряло мясо. Может быть, у тебя, Муха, я застрял так же, так надо выковырять, чтобы не сидел, не мешал, чтобы не разлагался. Прошлое – тлен. А ты до сих пор привязана. Правда, повод немного длиннее обычного, он может сматываться по мере твоих гормональных скачков. И это даже не зависит от того, насколько я далеко, насколько я давно. Поводок – личное дело того, кто привязан. А ты привязана к детям, к мужу, к вещам, к себе, трехразовой еде, к дому, к плите, к телевизору, к родителям, даже к небу, к погоде, к работе, к Александрийскому столпу. Я нет, я отвязался, и только поводок еще волочится за мной».

* * *

– Ты что будешь пить? – вынюхивала Муха.

– Мне все равно, только не молоко, – разглядывал я ее собачье жилище.

– Чай?

– У нас к чаю есть что-нибудь?

– Да. Чашки.

– Это все?

– Есть и покрепче, – пододвинула она мне носом свою миску.

– Что это? – сунул я свой нос в чужую посуду.

– Пей, не отравишься. Это домашнее.

– Это для тебя оно домашнее, потому что ты у себя дома, – вылакал я половину жидкости. – А когда у вас старт намечен?

– На конец месяца, если все будет идти по плану. Что-то не клеится у нас со Стрелкой. Она же из породистых, нос задирает. Хотя и носа-то у нее совсем нет, даже не представляю, как живут мопсы без носа. Нос для собаки – что рука для человека, – шмыгнула она своим мощным шнобелем.

«Да, нос у тебя что надо! Как только Бобику удавалось с тобой без травм целоваться – ума не приложу. Может, от этого и сбёг», – подумал Шарик про себя и добавил вслух:

– Мне кажется, что я знаю эту Стрелку. Это Герда из соседнего двора, однажды она пыталась уйти из дома, после того как ее хозяин побил, – вспомнил я тот день, тот прекрасный носик. «Вот бабы, вечно ищут недостатки в чужом совершенстве».

– Ясно, что она по блату в эту космическую программу втиснулась, – налила еще домашнего Муха.

– Думаешь, связи? – почувствовал я его теплые приливы.

– Джульбарса знаешь? Так вот он ее любит время от времени, прямо с тренировок забирает. Солидный пес, чем она его купила, стерва? – разгорячилась Муха и забегала вокруг Шарика, словно тот знал, чем хороши стервы.

– Знаю… В конечном итоге всех тяготит богатство, особенно чужое, – лениво наблюдал он за остервенением молодой женщины.

– У тебя-то как? В отпуск летом собираешься? – Муха вытащила из кастрюли с бульоном огромную говяжью кость. Мясо аппетитно держалось за косточку. Видно было, что Шарику очень хочется разомкнуть эти объятия своими зубами: предательская слюна сдала его с потрохами, которая, словно паутина, потянулась всем своим желанием к полу. Однако Шарик был начеку, он вовремя прервал ее полет, сверкнув языком и лязгнув зубами.

– Не знаю, я же только работать начал. Хочу перевестись в отдел по борьбе с наркотиками. Там работа почище, и морду взрывом не оторвет, если что, – оторвал он кусок мяса от голяшки.

– Правильно, риск хорош, только когда ничем не рискуешь, – вылизала последние капли домашнего пьяная Муха и подлетела совсем близко к уху гостя. – Еще будешь?

– А есть? – тщательно пережевывая говядину, спросил Шарик.

– Обижаешь, – уже выкатывала на стол новую емкость Муха, игриво повизгивая в ритме собачьего вальса.

– Ты тоже любишь классику? – снова закрыл тот глаза.

– Да, это мой любимый композитор, только не помню, как его звали, – начала она соблазнительно зализывать свою подмышку.

– Любимых не зовут, они сами приходят, – не мог он смотреть на это спокойно и снова закрыл глаза.

«Если женщина начала уделять своему внешнему виду слишком много внимания, значит, она уже пьяна если он ее уже не смущает, то пьяна в стельку и можно ее брать голыми руками, пока она сама не начала грязно домогаться», – вспомнил я цитату из книги «Теория снисхождения видов». Но брать почему-то не хотелось. Слишком доступно, слишком просто – а это уже слишком. Хотелось давать, дарить радость, дарить цветы, тепло, деньги, предметы быта, себя…

* * *

Я вошел в зал, кот смотрел, не отрываясь, кино.

– Что, опять Том и Джерри?

– «Ленин в Октябре», – и добавил довольный со стула: – Революция – гениальный флешмоб, столько народу собрать в Петербурге в ночь, в простуду погоды, – мечтательно глянул кот на меня и продолжил: – Только никак понять не могу: почему черно-белая пленка?

– Чтобы взгрустнулось, – зашлепал я тапочками в сторону кухни.

Услышав веселый звон своих сухариков, вскоре кот тоже присоединился ко мне. Поев и причесав себе языком грудь, он взобрался на подоконник и, не найдя ничего достойного его взора в окне, взялся за журнал. Я начал варить себе кофе. Коричневая вода, словно шампанское, рвалась наружу из турки, кофе расцвело зерном в моем носу.

– Чувствуешь, как пахнет? – сказал я коту.

– Да, как многие хотели бы.

– Будешь? – предложил я ему.

– Нет, я на ночь не пью.

– Как хочешь. – Я налил себе в чашку и сделал небольшой глоток. Волос прилип к языку. Я снял его пальцем и стал рассматривать. – Твой? – протянул нервно коту. Раздражение где-то внутри, я ощутил, как оно пытается меня раздразнить. Вот оно идет от языка в мозг, оттуда по коже, по коже, цепляет и душу.

– Нет, не мой, – продолжает листать журнал Том. Кофе мне пить расхотелось.

– Ну как же не твой, когда твой, – выставил я свой самый сильный аргумент.

– Близкие – они немногочисленны, но всегда находятся в зоне влияния и чаще всего поражения, – раскладывал мою досаду по полочкам кот.

– Хватит мне парить мозг своими мудрыми мыслями, слушаю их постоянно, как радио, без возможности выключить. Сотрудники – FM на работе, родственники – FM дома, жена – FM в печенках, дети – FM в детской, соседи – FM за стенкой, кошки – FM на душе.

– Я не парю, просто мой опыт показывает, что опыты легче всего ставить на близких. Подумаешь – волос в чашке.

– А ты подумай, – вылил я кофе в раковину.

– Хорошо, подумаю, – насупился кот. – Вот если бы это был твой волос, ты бы больше расстроился, что потерял его.

– Подумал? – спросил я, заглаживая свою вину, после того как еще раз внимательно рассмотрел волос и обнаружил, что он не кошачий. – Чего молчишь?

– Есть с чего призадуматься, – все листая прессу, философствовал кот. – Оказывается, не все меня любят. Я прочитал в журнале, у некоторых на меня аллергия, кстати, у тебя может быть тоже. Что с этим делать? Как дальше жить? Ломаю голову. Налей мне, что ли, с горя или насыпь.

Я натрусил коту из коробки еще еды и налил валерьянки.

– Может, тебе стоит выйти во двор, прошвырнуться по женщинам? – Том продолжил, не реагируя на предложение: – Кажется, все дело в пиаре. Люди плохо знают котов. Ты видел, что про меня показывают? Как целыми днями я жру эту гадость, – оттолкнул он миску изящно лапой, чтобы не рассыпать. – А кто-нибудь в душу мою заглядывал? Что там?

– Вскрытие покажет, – пытался я пошутить, чтобы поднять его боевой кошачий дух.

– Ты все смеешься! Неужели я пришел на этот свет только наполнить желудок?

– Нет! Конечно же нет.

– Я рыжий.

– Ты само солнце, которое можно гладить, которое пушистыми лучами своими скрасило не одно одиночество, не одно предательство, – гладил я по голове Тома ладонью, словно это была не ладонь, а таблетка успокоительного, которая должна была растаять.

* * *

– Шарик, ты меня любишь? – положила свою морду ему на лапу Муха.

– Хз, вчера любил, сегодня – не знаю. С утра так трудно любить кого-то, – пытался он поймать пастью зеленую шаловливую муху.

– А вот мне кажется, что люблю. Как ты можешь сомневаться, не понимаю. Вдруг я уже беременна, – закрыла она мечтательно глаза.

– Хз, некоторые вещи начинаешь понимать, только когда они становятся навязчивыми, – наконец поймал он муху и подумал про себя: «Муха залетела дважды». – Вот ты же недавно совсем из космоса, лучше расскажи, как там.

– Я тебе про любовь, а ты мне про звезды. Темно там и скучно. Одно развлечение – невесомость. Даже мысли становятся невесомыми, зависают на ходу. Представляешь, летит по твоим извилинам мысль, как машина по автобану, и резко по тормозам. Так с одной мыслью о тебе весь полет и прошел, – уткнулась она носом Шарику под мышку.

– А как подруга твоя, Стрелка? – пытался выплюнуть мохнатую муху Шарик.

Но она забралась в дупло где-то между пятеркой и шестеркой и затихла.

– Эта сука все о кобелях своих рассказывала, у нее течка в мозгах, – открыла глаза и посмотрела внимательно на Шарика Муха. – И ты у нее в гостях побывал? – убрала она вопросительную морду с его лапы.

– Не, не успел, я с ней мельком был знаком, но красивая, – пытался он языком достать пернатую, но тщетно.

– Красота спасет, но только после того, как соблазнит, – облизнулась Муха.

– Да не спал я с ней – зубом клянусь. Еще не спал, хотя зад у нее приличный. Увязался как-то за ним, слово за слово… Хозяин ее бьет, жалко стало, я и утешил, – попытался отплеваться от мухи Шарик.

– Порой утешение заслуживает секса. Видимо, недостаточно он ее порол, раз по мужикам шляется, – встала и поплелась на кухню Муха.

– Чего ты сразу начинаешь, – поднялся вслед за ней Шарик.

«Вот бабы, врать им нельзя, все равно догадаются, правду говорить тоже нельзя, всю душу вымотают», – подумал про себя Шарик, забыв про муху.

– Муха, тебе надо научиться мыслить абстрактно.

– Научи, раз надо.

– Давай для начала поиграем в ассоциации.

– Давай, а как это? Объясни.

– Видишь, кошка молоко лакает, – подозвал он ее к окну.

– Вижу.

– Тебе это напоминает что-нибудь?

– Будто ты играешься с моим молочным соском.

– В твоей голове все время эротика, но в общем пойдет.

– Теперь твоя очередь.

– Слышишь, кто-то вставляет ключ в замочную скважину?

– Дай мне подумать… случайная связь, – инстинктивно навострил уши Шарик, но ничего не услышал.

– Теперь ты.

– Он входит.

– Влюбленность, – закатила глаза Муха. – Он ищет что-то.

– Любовь, – теперь и Шарик зажмурил глаза. – Находит.

– Брак, – услышали оба марш Мендельсона, – забирает все самое ценное, – забеспокоился Шарик.

– Быт, – начала засыпать Муха. – Он тихо уходит.

– Ненависть, боль, потеря, – завыл Шарик.

– Как жизненно, – взгрустнула Муха.

– Черт, Муха, проснись! По-моему, нас обокрали, кто-то утащил нашу кость, пока мы с тобой фантазировали.

* * *

– Кот! Ты любовь мою здесь не видел? – ходил я из угла в угол, не зная, куда себя деть.

– Только тапочки, – лежал тот лениво на диване и смотрел «В мире животных». – А давно пропала?

– Я не знаю точно, жили-жили, все как у всех: ужины, телевизор, скандалы, постель и сны… а потом раз – как обрезало.

– Успокойся, почеши мне спинку. Пораскинь своими мозгами.

– Ну? – сделал я все, как мне прописал Том.

– Что ну? Рука у тебя холодная, – спрыгнул с дивана кот и, задрав хвост, прошелся передо мной.

– И что?

– Что, что? Значит, чувства остыли.

– Да как же они могли остыть, если я такой разгоряченный, – недоумевал я.

– Ты так долго гладил шипы этой розы, что они притупились, ты так долго смотрел в ее глаза, что они увидели и тебя. Ты так долго вскармливал ее поцелуями, что она открылась, ты так долго слушал ее голос, что она научилась молчать, ты так долго носил ее на руках, что она стала букетом. Ты так сильно ее любил, что она почувствовала слабость и перестала цвести.

– Ты меня стихами не заговаривай, это я и сам знаю. Лучше скажи о себе, ты же с виду самый обычный бабник. Эти женщины вокруг тебя, и одна прекрасней другой, как ты их открываешь?

– Как Колумб когда-то Америку, – улыбнулся себе в усы Том, – совершенно случайно.

– Но все же?

– Чтобы женщину познать и открыть, часто ее надо выслушать, а иногда достаточно рот закрыть поцелуем. Вот ты, что ты можешь сказать о женской красоте? – расположился он на полу, словно сытый лев.

– Она существует, более того – возбуждает, – взял я в руки какой-то глянец.

– И как ты с ней уживаешься, уживался?

– А ты?

– Положу на кровать и любуюсь, – вытянул он перед собой хвост.

– А как же инстинкты? – захлопнул я чтиво и бросил на стол.

– Всему свое время, хозяин.

– А если его в обрез?

– Наслаждайтесь природой, – начал он двигать им перед собой по полу.

– В чем тогда, по-твоему, красота выражается?

– Ты хочешь сказать – какой ее частью?

– Ну да: глаза, ягодицы, лодыжки, грудь?

– Ну, пошло-поехало, красота – это же не анатомия, она обитает там, где живет душа.

* * *

«Кто же там скребется так понуро? – подумал Шарик, поднимаясь с коврика и почесывая лапой свою бочину. – Открыто же». – А, Муха, привет! Какими судьбами? – распахнул он дверь конуры.

– Здорово! – кинулась обниматься Муха всем телом. – Слышала, что ты хату снял, вот и решила навестить.

– Да, еще не обжился, правда. Вчера только переехал, – попятился он назад под прессом суки. «Потолстела», – промелькнуло у него в голове.

– Теперь и баб будет куда водить? – наконец отпустила его она.

– Зачем их водить, они сами приходят. А ты все цветешь? – знал, на что давить, Шарик, чтобы сменить тему.

– Стараюсь, – засмущалась от удовольствия Муха.

– Хорошая конура, с кондиционером. Ты что, на бабки разжился? – заглянула Муха на кухню.

– Да, в ментовку устроился. Сутки через трое, лафа полная!

– Борешься с преступностью? – не знала, на чем заострить свое внимание и куда присобачить свое тело Муха.

– Да, можно и так сказать, – наблюдал он за ней бескорыстно.

– Музыка у тебя прикольная. Вальс?

– Собачий. Раз, два, три, раз, два, три, – закружился на месте Шарик.

– Один танцуешь, что ли? – озиралась по сторонам Муха.

– Что ты все вынюхиваешь. Один я. И танцую один, и сплю один, и даже любовью занимаюсь один. Шутка. Расслабься, нет здесь никого. Одиночество – это единственное, что меня успокаивает в этой жизни, – лег он обратно на коврик.

– Философ. Может, чаем угостишь? – улыбнулась Муха.

– Угощу. Иди сюда, – вытянул он вперед лапы.

– Знаю я этот чай… с колбасой. Не могу я, Шарик, – покачала она головой.

– Почему? – притомился от долгой прелюдии Шарик.

– О, «я другому отдана и буду впредь…» Парня я встретила, замуж зовет, – присобачила наконец свое тело Муха к полу под окном.

Муха замуж выходит, офигеть.

– Как зовут?

– Туз. Он иностранец. Так что бита твоя карта, Шарик. Уеду в Париж скоро, – закинула голову вверх Муха в знак победы.

– Туз по-русски Тузик. А твой Бобик, он же Боб, случайно не был американцем? Значит, поменяла Бобика на Тузика. Круассаны по утрам, устрицы на обед и лягушки на ужин. Ой, заскучаешь, – перевернулся на бок в знак равнодушия Шарик.

– Не думаю. Если бы ты знал, что такое французский бульдог в постели! Это нечто, – прошлась муха по его самолюбию.

– Вылизывать они мастаки, этого не отнять, для этого у них и нос такой – никакой, – продолжал ревновать Шарик.

– Ты большой уже, Шарик, опытный, а сук так и не раскусил, хотя мы и не настолько деревянны. Язык любви заключается не в умении говорить, а в готовности лизать, – лизнула она свой нос в знак утверждения.

– То есть ты хочешь сказать, что я в сексе полный ноль и вообще спала со мной из жалости ко мне, а стонала из жалости к себе?! – завелся Шарик, приподнявшись на передние лапы.

– Я же говорю, ты не хочешь понимать, где черное, а где белое, где любовь, а где секс, где оргазм, а где имитация, где сука, а где потаскуха. В каждой сучке есть своя доля случки, – подошла совсем близко Муха.

– Ты ищешь предлог, чтобы остаться?

– Я бы предпочла найти предложение.

– Муха, ты что, Фрейда до конца прочла? – заглянул ей Шарик на самое дно яблок.

* * *

Кот прошел по клавиатуре: на экране я увидел стройную надпись: «Я хочу есть».

Я покормил. Он снова сыграл лапами мягко на клавишах: «Я хочу пить».

Налил молока. Далее он отправлял мне письма при каждом удобном случае: «Я хочу, чтобы гладили… я хочу, чтобы за ухом… я хочу кошку».

Выпустил его погулять. Сам залег на диване, укрывшись телевизором. Шло какое-то забавное кино про молодую парочку, которая ссорилась по всякому пустяку, то и дело с треском расставаясь, чтобы как можно скорее встретиться вновь:

– Как я выгляжу? – поправляла она у зеркала макияж уже довольно долго.

– Шикарно! – в нетерпении пробасил он. – Зачем спрашивать, если ты сама это прекрасно видишь! – Ему хотелось скорее выйти из дома.

– Чтобы слышать, – продолжала девушка поправлять прическу.

– Шикарно!! – закричал мужчина ей в самое ухо.

– Что ты на меня кричишь? Я тебе не жена.

– А в чем проблема? Выходи за меня замуж, – притянул он ее к себе.

– Ты с ума сошел, – отпрянула девушка от него.

– Сама ты дура! – Он выскочил из дома, хлопнув дверью. Перебежал дорогу, не обращая внимания на трафик. Открывая дверцу автомобиля и бормоча себе под нос: – Счастье – это не для меня.

– Счастье тоже иногда обнажается, – наблюдала она в окно, как он садится в машину. Потом пошла на кухню, достала из вазочки конфету и развернула.

– У каждого счастья своя обратная сторона, – уверял он себя, исчезая в салоне своего черного авто.

– Счастье вылеплено из страсти. – Она откусила.

– Счастье неповторимо. – Он повернул ключ.

– И не такое сладкое. – Губы ее испачкались в шоколаде.

– Я больше люблю неопределенность. – Тронулся с места.

– Я не люблю мужские улыбки, лживые, только серьезные мужские, обветренные. – Вспомнив его небритое лицо, салфеткой вытерла губы.

– Может, все дело в ней? – Он едва не сбил женщину.

– Может, все дело в нем? – Вертела она блестящий фантик.

– С ней всегда было жарко, – выехал он наконец на шоссе и блеснул зажигалкой.

– Он ко мне привязался, – облизнула она липкие пальцы.

– Черт возьми, это безумие. Почему я думаю только о ней? – выбросил он сигарету в окно и стал искать разворот.

– Может, мне скушать еще конфету, пока он не вернулся, – потянулась она к вазочке.

В этот момент я услышал, как в дверь кто-то начал скрести.

Том вернулся пьяный и счастливый. Неровной походкой он донес свое рыжее тело до дивана, потом закинул его туда последним усилием воли, как обычно бросают тех, кого сильно любили: жен, курево, алкоголь, и промурлыкал:

– Хозяин! Еще валерьянки – и спать.

Я постелил ему рядом, в ногах, выключил телевизор. Где-то через тридцать секунд он захрапел. Я наблюдал, как надувается, словно меха баяна, его мохнатая шкура. Кот пошел гулять сам по себе внутри себя. Мне тоже стало тепло рядом с ним. Под теплый храп рыжего тела мой разум осенило: «Я и есть бог, пусть даже только для него. Он молится на меня, я исполняю прихоти. Вряд ли Том в этом признается, возможно, он атеист, но скорее всего не позволит гордость».

* * *

Ноги жуют ступеньки вместо печенья, я поднимаюсь на пятый. Пью этот воздух спертый – кофе моего родного подъезда. Кофе – дерьмо, с него тянет спать. Дверь меня долго рассматривает, она ждет оправданий.

– Да, есть немного, я действительно пьяный, ну не так чтобы очень, – репетирую про себя извинительную речь для своей жены, начиная искать ключи в карманах. – Да, я поздно или скорее рано, – попадаю я в конце концов в скважину. Дверь жутко упряма.

– Ах, да, я забыл, извини, – тру ноги об коврик. Та сдается. Дверь слизывает меня, квартира заглатывает мое тело, кот трется об ноги, коридор отнимает пальто и ботинки, сопровождает в ванную мое неуклюжее тело. Здесь зеркало в роли следователя:

– Сколько пил? Где? С кем?

Я молчу.

– Говорить будем? – Брызгает оно мне из-под крана.

– Только ты меня понимаешь, – обращаюсь я к коту, который смотрит трезвыми глазами мне в самую душу.

– Посмотри на себя теперь, на кого ты похож?! – снова посмотрело на меня зеркало.

– На тебя очень сильно, мне нужно позвонить адвокату, моему милому адвокату, – нахожу я в кармане пиджака телефон.

– Звони! Хочешь, чтобы тебе повторили вопросы? – кидает мне в лицо полотенце.

Я сажусь на край ванны и набираю номер, я чувствую всей своей шкурой, что разбудил прекрасную сонную гладь океана, знакомый голос накрывает меня той же волной:

– Где ты был?

– В баре с друзьями, – медленно прихожу в себя. Люди чаще всего приходят в себя через ванну.

– В баре? С друзьями?

– Клянусь моей мамой.

– Нажрался?

– Нет, я голодный. Может, покормишь?

– Щас!.. Где ты сейчас? – добавляет она тихо.

– В ванной с Томом. А ты? – задал я самый глупый в мире вопрос.

– Я давно уже в спальне.

– Можешь забрать меня отсюда скорее, под залог того, что я тебя не обманываю.

– Ты же знаешь, я не терплю перегара.

– Ладно, – посмотрел я на кота, который готов был проводить меня на кухню. Там я насыпал Тому его коричневых хлопьев. Мне нужны были чьи-то уши в этот момент, чтобы излить душу.

– Ты думаешь, я без еды не могу с тобой поговорить? – обиделся немного Том, проигнорировав миску.

Я взял его на руки и стал гладить:

– Часто мы верим, что все еще можем повернуть к лучшему и все еще не сошли с ума, что каждое наше слово бесценно, как и дела. Мы делаем их добросовестно, с полной отдачей, зная, что получим взамен: деньги, любовь, доступ к телу, власть, уважение, хлеба с куском тепла, лоснящееся отражение в зеркале. Нам кажется, что мы все еще можем гореть – дрова, подкидывая их в печь, лишь бы опять не пришла зима в отношениях.

– Секс – лучшее оружие для решения семейных конфликтов, да и вообще любых конфликтов. Если его нет – беда. Даже в политике одних симпатий и диалогов мало. Будь в мире красивые женщины-политики, легче было бы договариваться государствам. А сейчас что, посмотришь на такую, сразу воевать тянет, причем не важно с кем, главное отвлечься.

– Так мы о политике будем говорить или о женщинах, Том?

– А что тебе лучше с похмелья помогает?

– Скорее второе.

– Как думаешь заделывать брешь?

– Не знаю, а ты что посоветуешь?

– Выспаться для начала, сейчас разговаривать бесполезно. А утром поговорить на трезвую голову. И не забудь про букет, и не три жалкие розы.

– Думаешь, это поможет?

– Не сразу, но поможет. Женщины редко прощают сразу, но еще реже им дарят цветы.

* * *

– Муха, принеси мне кофе, пожалуйста!

– Щас! Разбежалась. Я же не сектретарша тебе, я компаньон, – сидела за соседним столом Муха, перебирая бумаги.

– Действительно, может нам завести секретаршу? Нашему ЧП это не помешает.

– Это будет настоящее ЧП для нашего частного предприятия, можно будет сразу его закрыть. Ты и так плохо соображаешь, а если появится молоденькая сучка, совсем голову потеряешь.

– Почему плохо?

– Посмотри бухгалтерию, расходы перекрывают доходы.

– Я же не виноват, что до людей не доходит, что мы лучшая рекламная компания. Говорил тебе, ресторан надо открывать, – чесал за ухом Шарик. – Черт, попросишь по-человечески кофе заварить – нет, все настроение испортят на целый день, а кофе как не было, так и нет.

Затрещал телефон на столе у Мухи.

– Кто звонит? – по-холостяцки высыпая в чашку растворимый, поинтересовался Шарик.

– Спрашивают, мы сможем прорекламировать любовь? – зажала лапой трубку Муха.

– Соглашайся, – замахал он хвостом.

– Без проблем, – ответила в трубку Муха и начала что-то записывать.

– А кто заказчик? – давился Шарик напитком, расспрашивая Муху, которая уже приняла заказ.

– Дружба, – вырвалось у нее веселым лаем.

– Я не думал, что любовь нуждается в какой-то раскрутке, – почесал ребра задней лапой Шарик, словно на стиральной доске потерев свою шкурку.

«Какой же он худой!» – вздохнула про себя Муха. – Сегодня всем стало это необходимо, – добавила она вслух.

– Пусть переводит деньги, подумаем, как это сделать получше.

– Деньги поступят через несколько часов.

– Чувствую, что мы можем рассчитывать на отпуск на Мальдивах?

– Про Мальдивы не уверена, но на Болгарию точно хватит. Давай ближе к делу, Шарик.

– Мне кажется, надо начать с тех ребят, что бродят по улицам.

– Да их надо бы причесать и погладить.

– А вместо табличек повесить на шею каждому женщину обнаженную. Пусть раздают ее номера телефона. А в руки листовки в виде сердец, пробитых стрелами. На всех растяжках и рекламных стендах написать крупно «А ты полюбил хоть кого-нибудь?» и Мону Лизу, – уносило фантазию Шарика все дальше и дальше из этого кабинета.

– Почему Мону Лизу? – вздрогнула Муха.

– Ее все знают, но в отличие от других звезд никто еще не видел обнаженной.

– А ведь и правда, – вспомнила мечтательно далекий ласковый взгляд Джоконды Муха.

– На транспорте нужно пустить кондукторами молодых привлекательных женщин, пусть отрывают билеты, тем самым показывая, что каждый имеет право на отрыв, электрички пустить в виде мужского достоинства, а тоннели – сама понимаешь, на стенах крупными буквами – любовь.

– На кофе уже заработал, – встала Муха со своего места, чтобы заняться кофе.

– На всех разводных мостах на асфальте нарисовать по фаллосу, это будет символизировать, что любовь поднимается ночью, несмотря на разводы, – пояснил пес, погасив вспыхнувшее было непонимание в глазах своей сотрудницы, которая не успевала за ходом его мыслей. – В кино крутить фильмы о любви. По радио – песни! – кричал Шарик. – На луне нарисовать знак инь и янь!

– Можно еще на Марсе, – принесла и поставила ему на стол ароматную чашку и бублик с маком.

– Далековато, – захрустел он удовлетворенно угощением.

– Кто-то звонит, возьми, пожалуйста, трубку, – закинул Шарик ноги на стол и мечтательно посмотрел в окно. – Кто это?

– Ненависть спрашивает, сможем ли раскрутить измену? – зажмурилась Муха, и перед ее глазами по голубому океану поплыли Мальдивы.

* * *

– Кот, ты не видел мой кошелек? – рылся я в карманах пальто, не находя своего лопатника.

– Хозяин, – отошел на расстояние моей вытянутой ноги, – я его взял случайно вчера.

– И что?

– Что, что, – виновато махал он хвостом, – деньги спустил на одну крошку, крошку-кошку. Неужели подобного у вас никогда не было? – говорил он со мною на «Вы», это значит держал на дистанции.

– Нет.

– В таком случае вы очень скупой человек.

– Просто хозяйственный. Может, не встретил такой, которая бы того стоила, – повесил я обратно пальто.

– Значит, она тоже не встретила, – вздохнул Том.

– Да, выходит. Так где ты их прокутил?

– Если бы я знал. Ты же знаешь, деньги уходят, не прощаясь. Если бы они умели болтать, я бы уговорил их остаться.

– На самом деле у них есть свой язык. Просто не все его знают.

– Да какой же?

– Деньги говорят на иврите.

– Тьфу на них, разве это были деньги? – разлегся на ковре кот.

– Что бы ты в этом понимал, Том?

– Только то, что они питаются душами, прожорливые зеленые крокодилы, стоит только им схватить вас за руку. Я знаю, как впечатлительны люди, шуршите листвой интимности, вы уже неизлечимы, во всем вам мерещится прибыль, даже в любви, даже в любви к животным. Я же знаю, что некоторые нас разводят, чтобы потом продать. Медали, выставки, всем нужна родословная. А жизнь проходит, как пустая порода, никаких тебе ценностей.

– Жизнь это факт, как бы мы ни отрицали, без денег она скупа.

– Возможно, ты прав, в любом случае я тебе их отдам. Найду и отдам.

– Найдешь. Не смеши меня.

– Хорошо, давай отработаю.

– Ты же ленив, как сто сорок тюленей.

– Болтать я умею, я расскажу тебе притчу, из собственной жизни.

– Валяй. Это будет самая дорогая притча в моей жизни, надеюсь, она того стоит, – сел я напротив него.

– Да. Из личного опыта. Дело было весной, еще до того, как ты меня подобрал. Я жил тогда с Билли. В растаявшей куче снега, ставшей сборищем мусора, как будто там от нечего делать чьи-то глупые руки перевернули урну с бумагой и пеплом, нищий своим зорким взглядом, брошенным с лица, приплюснутого, как алюминиевая банка, поднял пятитысячную купюру. Билли – счастливчик, – промурлыкал рыжим голосом я. – С ума сойти, пять тысяч одной бумажкой. Я никогда не трогал денег такого размера, поднял ее к свету, солнце погасло от зависти к целому состоянию. Ему завидовал бог, да и все позавидовали, наверное, кроме меня, которому он ее протянул. Я понюхал лакмусовую бумажку успеха с недоверием: – Гуляем сегодня?

– А как же! – Купюру обтер об пальто, найденное в прошлом году, сложил в карман, но потом вспомнил, что в нем дыра больше, чем рана в моем здоровенном сердце, пришлось зажать в кулаке, первой мыслью было нажраться от пуза, или сначала похвастаться перед другими бомжами, или начать копить и положить все в банк.

– У тебя же нет паспорта! – следил я за ходом его мыслей.

– Может, отдать все подруге?

– Терезе?

– А что? Она бы припрятала в надежное место.

– Я знаю это место, под лифчиком. Я бы не стал доверять ей. Ты хоть хозяин, но не барин, а впрочем, делай как хочешь, – продолжая, сам по себе решил прогуляться Том и начал вылизывать свою шерсть.

– Я и раньше предполагал, что Тереза мне изменяет, – представил Билли, что будет, когда Колин, так звали ее дружка, начнет раздевать и лапать неповторимую мою кралю. Как упадет купюра тяжелым камнем, как Колин, обо всем забыв, отбирая у нее деньги, начнет несчастную Терезу хлестать по щекам, мою бедную дуру. И в конце концов, переспав с ней на скорую руку, он завладеет ее волей, они помирятся и все пробухают. Больше всего на свете Билли не любил женских и детских слез. «Нет, деньги ее погубят, – рассуждал про себя, – а меня доброта». Так подумав, он снова развернул бумажку, понюхал – не пахнут, хотя нашел их в таком дерьме, а они не пахнут, надо же. И тут же заметил – чернилами в уголке выписан телефон. «Может, это хозяин купюры», – заговорила во нем совесть. Откуда у меня, у бомжа, совесть-сука, она проснулась, начала меня донимать и повела в телефонную будку. Хотя раньше туда я заходил только справить нужду или погреться. Нашел в кармане монету, набрал номер:

– Алло. Кто это? – пробасил голос бугристый, неровный, словно дорога в деревне.

– Я? – забыл он свое полное имя.

Все его звали просто Билли. Кто знает, откуда это повелось.

– …я, Билли Франко.

– Билли? Какой Билли?

– Терпеливый, но добрый. «Что за тупые вопросы?» – Вы не теряли пять тысяч рублей? – Мой вопрос прозвучал еще тупее на перекрестке Московского и Благодатной.

– Это что за программа?

– Розыгрыш! – огрызнулся Билли, пожалев уже, что позвонил.

– Из какого агентства? Как вы уже достали! Сколько можно парить людей, дешевые разводки. Правда, раньше вы предлагали больше! Не надоело?

– Нет, я просто нашел ваши деньги, если они конечно же ваши.

– Какие деньги?

– Деньги, какие деньги? – пять тысяч рублей одной купюрой.

– Нет, я ничего не терял. Давайте договоримся, Билли. Или как вас там, Билли Франко, то есть Билли честный. Так вот, вы оставляете их себе, но взамен забываете этот телефон.

Бомж, то есть Билли, будто проснулся после долгой подвальной спячки:

– С какого? Вы хотите купить мою совесть за пять косарей?

– А сколько она, по-вашему, стоит, ваша гребаная совесть? Предложите другую цену. Сколько она может стоить?

– Сколько? – Не раздумывая, нищий разорвал бумажку – У тебя столько нет, уже нет, – заржал ему в трубку. – Она бесценна! – Бросил в воздух конфетти из мелких купюр и повесил на рычаг телефон.

– Хорош гусь! – сказал Сэм. – Я даже представил, как ты недоуменно поднял вверх хвост, словно хотел узнать направление ветра, стряхнул с себя мишуру денежных значков. И двинулся вслед за хозяином. Теперь я понимаю, почему ты его так любил.

* * *

Вечером после работы Бобик (Боб) предложил Шарику зайти к нему на пиво и на футбол. В отличие от Шарика, который больше любил играть, Бобик был из тех, кто любил его смотреть. Нет, Шарик тоже любил поболеть за настоящий футбол, но показывали не Лигу чемпионов, шел футбол местный, если не сказать, что стоял. Чем больше пытался Шарик вникнуть в игру, тем больше ему казалось, что нашим игрокам установили импортную АБС, и система тормозов работала настолько надежно, что теперь они не только не успевали сделать ноги, чтобы вовремя вернуться в защиту, но рвануть вперед для взятия ворот. Футболисты лениво толкали мяч в середине поля.

Но делать нечего, Шарик взял предложенное ему Бобом пиво и погрузился в экран, как в пустые ворота. Голос комментатора тянул в дрём, футболисты играли монотонно, натянуто, словно в скрипки. Бобик нервничал, любимая команда проигрывала. Мяч не слушался, да и слушать было нечего; чтобы добавить темпа, Шарик надел наушники и поставил «Полет шмеля». С музыкой смотреть стало легче: слаженный оркестр музыкантов: два привратника то и дело развешивали белье (двадцать пар потных трусов и маек), командуя обороной, выстраивая стенки и вводя мяч в игру от ворот.

«Дайте мне мяч! Дайте! И я забью, только допью пиво!» – кричал про себя Шарик с дивана, пытаясь взять на себя хотя бы часть страданий своего друга. Тот страшно нервничал: то вскакивая, то хватаясь за голову, то бормоча какие-то мантры себе под нос.

– Хватит кричать, Шарик! Комментатора не слышно, – посмотрел на него Боб.

– А, извини, – громко рявкнул Шарик, показывая ему на наушники.

В перерыве, когда футболисты начали покидать экран, уходя в глубь телевизора, где находилась раздевалка, Боб принес еще по банке холодного пива.

– Ты за политикой следишь, – дернул он алюминиевую чеку.

– Нет, не слежу, я же не такой породистый, сколько ни пытался взять след, все до истины не докопаться.

– Да, там надо разбираться.

– Думаешь, есть в этом прок? Что толку, что я буду вместо того, чтобы думать, как семью кормить, переживать, как они бабки мировые пилят, лучше я за женщиной своей поухаживаю. Войны, конфликты, цифры, прибыль – все это чистая экономика, кусок материи, которой нам пытаются заткнуть рот перед выборами, да только голод наш давно духовный. Вот скажи мне, Боб, когда ты последний раз в театр ходил? Или хотя бы в кино? Я уже не спрашиваю о книгах, – попытался найти Шарик глазами в квартире Боба хоть какую-то литературу, но кроме журнала «Собака» не нашел ничего.

– А зачем мне в него ходить. Скачал и смотри.

– Вот она, культура: скачиваешь черт знает что, потом смотришь и считаешь себя одухотворенной личностью. Когда жратвы много, люди требуют зрелищ. Хочешь трагедии – включаешь новости, хочешь комедии – просто переключи программу, там даже теперь смеяться не надо, за тебя уже смеются за кадром.

– А мне интересно послушать, что в мире происходит, – отхлебнул из банки Боб. – Тебе нет?

– Мои интересы шкурные. Если говорить о мировом рынке, то меня больше волнует тот, на который я хожу за мясом.

– Да, мясо – это второй хлеб.

– Химию надо было в школе учить! – вдруг осенило Шарика.

– Почему химию?

– По сути, чтобы разбираться в нашей экономике, достаточно усовершенствовать таблицу Менделеева, добавить туда цены на химические элементы и на акции крупнейших компаний, которые занимаются их добычей и продажей.

– Умный ты, Шарик, вот почему футбол не любишь.

– Люблю, я его очень люблю. Главное, чтобы он был, этот футбол. Часто две команды пасутся на поле, а футбола нет.

– Ты хотел сказать пасуются?

– В этом случае нет разницы. Все от пастуха зависит, – запил свою мысль Шарик. – Игры нет, переключаешь программу, а там засирают мозги проблемами, которые нас не касаются.

– А что тебя касается?

– Женщины, но не так часто, как хотелось бы.

– Согласен, это приятней, – поглядывал на часы Бобик в ожидании второго тайма.

– Вот когда нет этих самых прикосновений, сразу начинаются метания – новости, политика, спорт, погода. Я придерживаюсь той концепции, что лучшие новости – это хорошие, что лучшая политика – это деньги в кармане, лучший спорт – это секс, лучшая погода – это самочувствие. Вот за этим и стараюсь следить постоянно.

Начался второй тайм. Игра не вдохновляла. Еще бы: сорок четыре ноги и все мужские. От сна зрителей спасала только волна, которую то и дело пускали по раковине стадиона фанаты. Тренера бороздили периметр поля взад и вперед, старожилы зеленых лужаек, словно дирижеры команд, размахивали руками. Они усердно топтали бровку, понимая, что зритель пришел поболеть, что вылечить боль болельщика мог только гол.

– Дайте мне мяч, и я забью, если это так важно! – вновь закричал неугомонный Шарик. В его ушах шмель пошел на третий круг, и Шарик уже собирался заменить его на «Танец с саблями», когда игра закончилась.

Через полчаса мы с Бобиком уже присобачились на балконе, допивали пиво, подсчитывая голевые моменты и зарплаты игроков под пение птиц. Когда тема футбола себя исчерпала, Бобик, как обычно, рассказал любимую историю. Шарик великодушно воспринимал повторы друга, тем более что ему она тоже нравилась. Нравилась тем, что с каждым разом обрастала все новыми подробностями:

– Она заехала на тротуар и неслась на меня со скоростью девяносто мыслей в секунду, я не успевал за ними. «Машина изящная», – все, что засело у меня в голове, бывают такие женщины, которых называют еще роковыми. Им позволено даже давить людей: красота все искупит, ей простительно. Видел бы ты только ее большие томные фары, свет приглушенный, впечатляющий буфер. В общем, я послушно лег под колеса, – показал пальцами кавычки Бобик. Шарик улыбнулся в знак ясности сути происходящего и пикантности ситуации.

– Она проехала, не придав этому большого значения, умчалась дальше, – продолжил Боб. – Роман наш продлился не больше месяца. Мы познакомились на тротуаре, там и расстались – изящная она, я подавленный. Знаешь, как мы расстались?

«Знаю, конечно! Сто раз уже знаю!» – хотел крикнуть Шарик, так как уже соскучился по своему дому, но промолчал.

– Пальцы ее были длинные, утонченные, из тех, что оставляют отпечатки в душе, – начал Боб, как всегда, издалека. – Так вот, указательным она легонько стукнула по сигарете: «Я больше тебя не люблю».

Шарик представил, как серая горстка пепла упала свежей могилкой. Девушка посмотрела сквозь бывшего на весь оставшийся мир, очаровательно им затянулась, заполнила место в душе, которое только освободилось. А Бобика окутала порция нового дыма.

– Где же была твоя интуиция?

– Ушла.

– Чего так?

– Ты же знаешь, что такое две женщины под одной крышей. Не ужилась с логикой.

– Хорошо, хоть крыша на месте, – понимающе посмотрел Шарик на своего друга.

* * *

Кот застрял в лифте, один. «Надо же было такому случиться, в кой-то веки собрался выйти сам по себе, и на тебе, – подумал он про себя. – Черт, сколько здесь теперь куковать одному, – погладил он языком свою грудку, – без воды, без связи, без прессы, – рассуждал он, глядя на себя в зеркало. – Хотя одиночество – время подумать, время прикинуть, правильно ли, с теми ли я здесь живу. Один-одинешенек». – Он так думал, пока не увидел на стене муху, та куда-то торопилась и взвизгнула:

– Эй, вы! Да, вы, рыжий, в полоску. Мужчина!

– Я? – посмотрел на нее Том, потом на себя в зеркало.

– Да, вы! Нажмите тревожную кнопку и вызовите лифтера, сделайте же что-нибудь, мужчина.

И я это сделал, все, как она сказала. Пока я разговаривал с диспетчером, муха смотрела на меня большими глазами и потирала лапки, будто замерзла. Она молчала, пока вдруг не представилась:

– Жужа.

– А я Том.

– Очень приятно. Вы кем работаете?

«Типичный вопрос разведенной женщины», – отметил я по инерции.

– Я поэт.

– Поэт? Никогда не думала, что поэзия может застрять в лифте. А как же ее крылья?

– А как же ваши? – возразил я, улыбаясь.

– Мои намочил ливень, – попыталась расправить она перепонки бессильно, – не волнуйтесь, они скоро высохнут. И что вы пишете? – погладила Жужа свое лицо, как будто решила умыться воздухом.

– Стихи, – присел я на корточки в поисках точки зрения.

– Ах да, ведь поэты пишут стихи, глупо спросила. Хорошие? – пошуршала она крыльями, будто собиралась подлететь ко мне ближе.

– Разве стихи бывают хорошие? – иронизировал я. – Хотите почитаю из свежего? – посмотрел на нее и подумал: «Как трудно смотреть мухе в глаза, это то же самое что смотреть на коричневую обивку дивана, пытаясь найти в ней что-то разумное».

– Извольте, что-нибудь раннее, я люблю с душком, – совершила она посадку на мое плечо. Тогда я прочел ей из цикла: стихи о говне.

– Вы меня извините, но стихи говенные, – слетела она с моего плеча обратно на стену.

– Вы же сами хотели с душком, – расстроился я такому повороту событий.

– Да. Но послушав, сразу становится ясно, что вы никогда не бывали там, в полном дерьме. Понимаете, чтобы писать о говне, надо пожить в нем хотя бы некоторое время, вы же живете в квартире с отоплением и горячей водой, как вы можете рассуждать о высоком? Вот я жила, и я знаю, что это такое… я могу вам устроить, если хотите, в моей куче есть свободная комнатка, – снова потерла Жужа свои ручки.

– Жить в дерьме только ради того, чтобы писать о нем так же искренне и правдиво?! Спасибо, конечно, пока не готов. К тому же меня ждет хозяин дома, да и неудобно как-то стеснять вас, – снова посмотрел я на свое отражение.

– Не любите критику? Я так и думала: поэт – это тот, который о любви, это тот, который пишет, чтобы его любили, вам же слава нужна, вот и влюбляйте, не трогайте то, что воняет, а то испачкаетесь! – взвизгнула подсохшими крыльями муха и вылетела в вентиляционную щель лифта.

Я остался один ждать спасения, музы в виде лифтера. Было время переварить горькую Жужину правду. Не знаю, как на меня повлияло это знакомство, только после этого случая я ушел в прозу.

* * *

Домой идти не хотелось. Тем более получил какой-никакой аванс. Шарик решил зайти в ближайший кабак. Выпил кружку светлого нефильтрованного. Вдруг к нему подбежала болонка, видно было, что женщина не в себе:

– Не могли бы вы со мной переспать?

– Что за срочность? – хлебнул пива Шарик. Всякое бывало в его жизни. Он знавал такого рода женщин, взбалмошных и истеричных, любительниц устраивать сцены на публику. «Сейчас муж появится в самый неподходящий момент», – стал он озираться по сторонам.

– Мне нужно очень, – схватила его за лапу болонка. От нее пахло очень сладкими духами. Шарик не любил сладкое.

– Что-то случилось? – благородно поинтересовался он и снова отхлебнул. Благо время от времени можно было прятаться в кружке с пивом.

– Не случилось – стряслось. Вы допрашивать будете или поможете? – В этот момент к ним подскочил какой-то широкомордый кобель и, грозно взглянув на Шарика, схватил болонку за ее кучерявое манто и поволок к выходу:

– Ах, ты шалава! Опять ты за свое!

Шарик дождался, пока они уйдут, заказал орешков и, запивая их пивом, стал рассматривать публику, двигая поочередно столики. Наконец он приблизил к себе тот, что прятался в дальнем углу с одной цыпочкой, которая показалась ему привлекательной. Предложил ей выпить, она отказалась:

– Ну что ты мне можешь сказать, что нового?

«Как будто я собирался выступить с новостями, видимо, я ей просто-напросто не понравился», – подумал пес про себя, а вслух произнес:

– Просто хотел перезагрузить ваши чувства, вы же давно их не обновляли.

– Чувства… – вздохнула кокетка. – Да, были чувства, но это же так дорого… в конце концов, выходит.

– Ну так мы будем знакомиться? – Не было уже у Шарика никаких чувств, кроме одного – что он теряет время.

– Вы думаете, в этом есть перспективы? Вот мой бокал давно уже пуст, а вы даже не замечаете.

– Ах, да! Извините! – Шарик махнул лапой официанту, сделав знак повторить даме того же самого.

– Перспективы есть, несомненно, но пока между нами дистанция, – сделал Шарик робкую попытку прижаться к незнакомке.

– Мне кажется, у нас так мало общего, – отодвинулась она. – О чем будем говорить? – глотнула она из фужера, который поставил перед ней гарсон.

– Давайте попробуем о любви.

– Вот видите, мы абсолютно разные, вам нравится говорить о ней, мне заниматься…

«Черт, как я мог так ошибиться? – корил себя Шарик. – Она же здесь работает. Вот растяпа!»

– Вы сисадмином работаете?

– С чего вы взяли? – удивился Шарик.

– Вижу, как перезагружаетесь! – улыбнулась ему понимающе сучка.

– Да нет. Просто вы настолько сексуальны!

– Насколько? – заинтересовалась она, поглаживая свою лапу.

– Не важно. У меня все равно не хватит, – поклонился учтиво Шарик и вернулся за свой столик. Еще одна кружка нефильтрованного залатала в его душе прокол. Когда он заказал третью кружку, в зал вошла приятной наружности гончая. Высокая, стройная, худая даже. Она огляделась и, увидев морду Шарика, подошла без промедления. Спина ее упала на стул, но чуть раньше пальто. Она спросила:

– Я вам требуюсь?

– С чего вы взяли? – был я теперь начеку.

– У вас на лице написано объявление: ищу женщину лет тридцати, с телосложением, с чувством юмора. Цвет волос не имеет значения: голубоглазую, неглупую, для несерьезных отношений на вечер, на месяц, максимум на год. Я правильно цитирую? – молча кивнула она официанту, что ничего не надо.

– Да, черт возьми! – начал тереть свой лоб Шарик в две лапы.

– Не трите! Объявление уже исчезло. Я здесь, считайте, что в вашем кармане, рядом с какой-то мелочью, – улыбнулась она. – Да, я знаю, женщины могут быть мелочны, с деталями прошлой жизни, – указала она своим чувственным носом в сторону незнакомки, которая так и не стала знакомой Шарика и уже ласково обхаживала какого-то толстого кобеля за очередным бокалом мартини. Шарик засмущался.

– Хватит перебирать монетки, – улыбнулась ему белым сервизом родных зубов гончая. – Закажите что-нибудь выпить и больше не публикуйте на первой странице то, что достойно книги.

* * *

Шарик знал, что из всех самых приятных для нее занятий, будь то тонуть с ним в ароматах кофе, выматывать его душу, а потом заниматься любовью, она предпочитала сладко спать. И подсластив не двумя-тремя ложками сахара, чего хватило бы для всех этих занятий, а долгим беспробудным сном в постели, до краев наполненной мечтами. Поэтому позвонил ей после обеда:

– Привет! Как у тебя? Настроение новогоднее?

– Да какой там. Что за жизнь: любви нет, счастья нет, нет даже снега.

– Так не надо ждать, надо самой что-нибудь делать.

– А что я могу делать, я уже покрасила ногти. Чего ты не позвонил раньше?

– У меня телефон сел.

– При чем здесь телефон? Значит, не больно-то и хотел, – недовольно отвечала Муха.

– Ты думаешь, я звоню, только когда хочу тебя?

– Ты догадлив.

– Ты тоже.

– Кофе будешь?

– У тебя крепче ничего нет?

– Есть… чувства.

– Тогда лучше кофе.

– Что чувствует женщина, когда понимает, что ее просто хотят?

– Что она пользуется спросом, но цена занижена.

– Это все инфляция.

– Ага, надо поднимать цену на себя. Так чем займемся вечером?

– А ты что, не придешь?

– Приду.

– Тогда чего спрашивать.

Через двадцать минут мы встретились во дворе. У скамеек, там, где обычно собирался на солнышке всякий сброд. Бомжи тусовали тех, кому еще было где жить. Там было весело: ели, пили, устраивали разборки, потом кусались и били морды друг другу. Веселье. Мы с Мухой ушли, когда начался заключительный акт пьесы.

– Ну и что он тебе сказал? – расспрашивал я ее, пытаясь выдавить из себя хоть каплю ревности.

– Что любит меня.

– Прямо так сразу и сказал?

– Нет, как только я вышла замуж за другого.

– Ты уже и замуж успела выйти? Когда это было?

– В тридцать три. Ты помнишь свои тридцать три?

– Нет, хоть убей не помню себя в тридцать три.

– Может их не было у тебя? – повисла на его шее Муха.

– Так вы расстались, что ли, уже? – пытался Шарик удержать логическую цепочку.

– Чего бы тебе тогда звонила.

– Поздравляю!

– Вот, он мне Восьмого марта то же самое «Поздравляю!» сунул с порога хризантемами в нос.

– А ты что хотела?

– Тюльпаны. Настроение начало медленно падать. Собрав силу духа, я стала готовить ужин. Ну, знаешь, сыр, оливки. А он даже без вина, говорит, что у него давление и он пока не пьет. Нормальный, а? Как ты считаешь? Давление у него.

– Вроде да, с цветами даже. Пока чувствую только твое давление на него.

– Но у меня-то все в норме. В этот вечер я бы не отказалась от бокала шампанского.

– Ну, ты даешь – тюльпаны!

– Режу я салат, говорю, что к родителям хочу зайти, поздравить маму и сестру. А он мне под руку: «Давай я им тюльпанов куплю». Представляешь, мне – хризантемы, а другим – тюльпаны.

– Да уж, наглец, – заржал Шарик.

– Может, тогда они тебе ужин приготовят! – бросила я нож в кусты салата. Он психанул, выскочил, через минуту кинул мне на плечо шелковый красный шарф: «На, не пукай!» Тут уже психанула я, оставила салат и шмыгнула в ванну, выплакаться зеркалу. Когда я вернулась в себя, перед дверью стоит ведро, а там целая клумба красных тюльпанов. «Шикарно!» – воскликнула я про себя, а ему: «На хрена ты их купил?» – и прошла мимо в комнату, волоча за собой шлейф пренебрежения. Где-то через полчаса он зашел ко мне в спальню, как ни в чем не бывало: «Пойдем поужинаем». «Странный вкус у этого салата, ты не находишь?» – жевала я теплую зелень. «А я все думал, крошить бутоны или нет».

– Какая красивая у вас дружба! – съязвил Шарик.

– Это не дружба, это любовь.

– Тогда сочувствую. Так ты пережила уже?

– Ну, более-менее.

– Кислый какой-то.

– Ты про мой вид?

– Я не настолько искренен. Я про кофе. Знаешь, что может уберечь женщину от депрессии, кроме любимого мужчины и горького шоколада?

– Вера в собственное обаяние.

* * *

Дверь еле поддалась, я с трудом протиснулся внутрь квартиры. Все пространство было забито котом, по стене протиснулся к кухне, сел кушать. Кругом был Том и вещи, что он перепробовал.

– Том, тебе не кажется, что тебя здесь слишком? Не мог бы ты полегче, собраться что ли, тебя раздуло, ты в моей жизни занял слишком много места. Куда ни глянь, везде твой мех, твой пух, твое влияние, твой след.

– Да не раздуло, а поправился. Все это нервное. Сегодня думал то же самое, похоже, мысль у нас витала одна на двоих: вас, людей, так много в моей жизни, не жизнь, а сущий ад. Все время вы и ваши ноги. Вот следствие, расстроился, съел ваш годовой запас.

– Надо что-то с этим делать, – продвинулся я в глубь квартиры.

– Надо, только лениво, – хотел кот потянуться, но задел гардины. – Может, ну его, хозяин, ляжем спать. К утру ты как-нибудь привыкнешь. А то, что меня много, кстати, не так уж плохо. Теперь ты можешь меня погладить, так, между делом. Тебе же это нужно, не придется даже звать. Том повсюду.

– Ладно, – смягчился я. – Только сразу договоримся, что ты не будешь меня притеснять ни в правах, ни в пространстве.

– Идет.

– Есть будешь? Ах, да, извини, совсем забыл, – смутился я.

– Я уже от пуза, – заржал в усы кот. Он отодвинул от себя пустую миску и, облизнув небритую харю, изрек – Чувак, сигареткой не разживешься?

Рот мой завис на минуту. «Начинается дискриминация», – подумал я про себя, глядя в его усы, протянул ему одну и помог прикурить.

Он, затянувшись всей грудью, продолжил:

– Всегда хотел понять, отчего люди с таким удовольствием курят после еды. Нет же в этом большого кайфа, – недовольно смотрел он на сигарету.

Я, роя и не найдя в затяжке достойный ответ, посмотрел на свою сигарету и промолвил:

– Ты это дело бросай! В чем прелесть курева после обеда – объяснить невозможно, но чтобы это понять, советую то же самое сделать после встречи с подружкой в постели.

* * *

– Что с тобой, Муха? Ты вся дрожишь, – встретил Шарик Муху после работы.

– Любовь меня не греет, Шарик, – прижалась она к нему, и, посмотрев преданно друг другу в глаза, они затрусили дальше по аллее.

– Хочешь, я подарю тебе радиатор?

– Вот, и ты меня не любишь.

– По крайней мере ты сможешь спокойно перезимовать, – проигнорировал он ее упрек.

– В чем измеряется настоящая любовь, Шарик?

– В детях.

– А дети в чем?

– В колясках.

– Мой уже вырос из коляски.

– Тем более, он же должен тебя любить? – вспомнил Шарик про своего.

– Ну, по-своему да.

– А по-твоему?

– А по-моему он хуже стал учиться.

– Так надо с ним поговорить по-мужски.

– Как я могу говорить с ним по-мужски, если я его люблю? Да и какой там разговор. Переходный возраст. Угловатый какой-то, обидчивый, замкнутый. Захожу к нему в комнату и что я вижу? Шкаф, компьютер, стол, ребенок в четырех стенах, две из которых «я не знаю», две – «все нормально». С ним либо лаяться, либо молчать: «Уроки сделал? – Сделал. – Показывай! – Как там в школе? – Нормально – Точно нормально? – Все нормально!»

– Вот он, ответ, удовлетворяющий обе стороны, – вздохнула Муха.

– Вот оно, общение между поколениями, – понимающе кивнул Шарик. – Значит, ты правильно воспитала его, такой же сдержанный, как папаша, никто ни к кому не лезет в душу, – вспомнил, что путь к сердцу женщины лежит через ее ребенка.

– Да, он с детства такой. Однажды мы его с отцом в шутку спросили, когда ему было четыре года, кем бы он хотел стать? Знаешь, что он ответил? – продолжала хвалиться находчивостью своего отпрыска мать. – Никем, никогда, нигде не хотел бы, не хотел быть похожим на то, что с вами случилось, останусь собой.

– Сам себе на уме, – снисходительно согласился Шарик. – Как же вы с ним ладите?

– У нас визовый режим между государствами, где дверь, как таможня, нас разделяет. Такое своеобразное недоразвитое доверие, – с сарказмом тяфкала Муха.

– И знаешь, что он мне на днях заявил? Что мы ретро, что живем мы неправильно, что нас пора в комиссионку. Как же он сказал-то? Тупо, – вспомнила мать.

– Тупо? – задумчиво протянул Шарик.

– Да, тупо. Может, сегодня сходим в музей?

– Может, лучше в мексиканскую кухню, она острее.

– Скучно с тобой, ты все время думаешь о еде.

– Я добытчик. Нет ничего страшнее голодной женщины.

– Не преувеличивай. Я голодная, конечно, но у тебя были и пострашнее. Одна только Карма чего стоила.

– Если говорить о Мухах, то у них при слове «другая женщина» немедленно появляется жало, которым они начинают кусать тебя в самые незащищенные точки души.

– Так это же полезно! Иглотерапия, – злорадно улыбнулась Муха. – Ладно, пошли ко мне. Харчо тебя угощу. Любишь грузинскую кухню?

– Кавказ… – ностальгически завыл Шарик. – Ах, горы горы. Лучше гор могут быть только горы с фуникулером.

– Лучше моря может быть только море любви.

* * *

Женщина – это интуиция прежде всего, поэтому хорошо бы ее иметь рядом, эту путеводную звезду. Одиноким мужчинам тяжело, у них нет такого фонарика. Батарейки есть, а лампочки нету, и жизнь вхолостую, – всякий раз, когда наблюдал за соседской дверью, за которой жил самый натуральный факир. Том не был с ним знаком, так как боялся всякого рода шарлатанов, которые запросто могли превратить его из кота в собаку или еще в хомяка только по причине плохого настроения. А настроение у одиноких людей постоянно было ни к черту, точнее сказать, его не было, об этом Том знал из собственного опыта. Он часто видел, как из квартиры факира выбегали кролики, вылетали голуби, голые проститутки. «Может быть, я ему просто завидую?» – ловил себя на мысли Том. Вот и сейчас он проснулся от криков: «Чертов иллюзионист, – подумал, – опять он пилит. – Шерсть кота покрылась вся любопытством: – Кого же сегодня? любовницу или чью-то жену?» Поставив в ответ Шостаковича, растянулся перед диваном и закрыл глаза на холостяцкую жизнь.

Вечером на лестничной площадке, когда хозяин пришел с работы, а кот выбежал его встретить, взгляд Тома споткнулся о стройные ноги в туфлях на высоком каблуке, настолько длинные, что остального тела не было видно. «А может, оно было отпилено, за то, что спало с другими?», – испугался кот, но в этот момент дверь захлопнулась, и стало спокойно. Том, общаясь с ногами хозяина, побежал на кухню к корму.

– Да, фокуснику лучше не изменять, – насыпал я еды Тому.

– Я сразу же ему позавидовал, чьи-то способности вызывают это седьмое чувство.

– Есть чему позавидовать, – согласился я с ним, открыв холодильник, который невкусно вздохнул. – Он умеет двигать предметы, вилки, чашки, дома, континенты, не прикасаясь к ним, не трогая их спокойную душу, – я достал бутылку кефира, сыр и сосиски.

– Да, но как? – не отставал Том.

– Усилием своей воли или еще чего-то. Однажды он пригласил меня на свой концерт. После выступления мне удалось с ним познакомиться лично. И под впечатлением я попросил его пододвинуть ко мне один предмет безответной любви, – жадно отхлебнул он из бутылки. Кефир оставил ему свой кисломолочный засос на губах.

– Хозяин, ты идеализируешь? Ты разве не знаешь, чем ближе ты к идеалам, тем они дальше, – трещал едой кот, сузив от удовольствия свою точку зрения.

– Ну так слушай, – стер я белые усы ладонью. – Маэстро устало сдвинул, не предметы, но брови, – показал я это напряжением своих. – И басом сказал: «Легко… Скажите только, как положить, вам больше нравится сверху или снизу?»

– А ты? – бросил кот от удивления.

– Я ему: «Я не думал так кардинально, нельзя ли тогда сначала меня – в ее сердце?»

– Ну и?

«Вы хорошо подумали?» «Да!» – я ответил. «Ладно, будьте сегодня вечером в баре, напротив вашего, нашего дома, она придет».

– Пришла? – начал ревновать кот.

– Еще как пришла, – отломал себе булки Сэм и начал жевать. Потом сыра, потом залил все кефиром. Том посмотрел на него с завистью. Сэм отщипнул от желтого куска и бросил коту. – После третьей мне показалось, что хватит, – решил он рассказать про вечер. – А она: «Я еще не рассказала самого главного» – и попросила четвертую, после четвертой она: «У меня есть ребенок».

– Ну а ты, – съел свой сыр кот.

– Заказал себе тоже и выпил: «У меня тоже есть сын, живет с бывшей». После пятой я ей сказал, что разведен. После пятой она: «Иногда я встречаюсь с бывшим, хотя это того не стоит, а ты?» «Нет, она теперь живет далеко, в Ирландии. И вообще у нее есть другой». После шестой я предложил ей сигарету, она затянулась: «Ты не знаешь, как трудно спать без любви» «Ты про бывшего?» После седьмой я согласился: «Да, у меня нет такой силы воли, спать с нелюбимыми». После седьмой глаза ее заблестели, после восьмой я сказал: «Полно тебе», поцеловал крепко, добрым словом вспомнил факира, рассчитался и сказал, что мне надо кормить кота.

– Меня?

– Да, тебя.

– Снова я оказался крайним.

* * *

– Кто там? – спросила Муха через дверь.

– Это я, Герда, – тяфкала та снаружи.

– Заходи. Открыто.

Когда Герда влетела в комнату, то увидела, как Муха что-то пишет на листке бумаги и при этом что-то спокойно пьет из бокала через трубочку. Она морщилась, но казалось, ее это забавляло.

– «Неплохо» слитно пишется или раздельно? – спросила Муха, глядя на Герду заплаканными глазами.

– Смотря с кем, – подошла к ней Герда. – Что пьешь? – заглянула она в стакан.

– Яд!

– Это вкусно? – пригубила подруга бокал. – Как ты можешь такую гадость? – схватила та бокал и выплеснула в раковину.

– Я считала, что он любит меня, – заикалась Муха.

– Кто? – принесла ей воды Герда.

– Шарик.

– Никого он не любит, кроме себя.

– Я считала, что мы неделимы.

– Плохо.

– Что плохо?

– Ты всегда плохо считала.

– А ты лучше? – начала приходить в себя Муха.

– Да, я его раньше просчитала. Хотя мне тоже на минутку так показалось. – Не знала Герда, рассказать все начистоту подруге или ждать, пока та сама догадается.

– А что это за цветок у тебя? – понюхала Герда цветок на подоконнике, пытаясь отвлечь Муху. – Так красиво цветет. Как называется? – посмотрела она на нее.

– Обида.

– Можешь дать мне росток?

– Да пошла ты в жопу!

– Спасибо! – засветилась Герда. – Теперь посажу на своем подоконнике, – закружилась она по комнате. – Если ты за Шарика, то не держи на меня обиды. Ты же его знаешь, он парень непостоянный и влюбчивый.

– Знаю, знаю. Сука не захочет, кобель не вскочет, – пробурчала Муха и пошла на кухню.

– Ты права! Мир не идеален. Все из-за меня.

– Но и Шарик наш тоже отпетый мошенник.

– Да кому он нужен, чтобы его отпевать. Большой, а ума все нет.

– А я вот недавно зашла в церковь, свечку за него поставить.

– Он же в Париже. Думаешь, поможет?

– А ты сомневаешься?

– Так ведь для этого надо верить. Хотя бы чтобы он поверил тебе. Мы же все атеисты наполовину, верим, только когда выгодно очень. Все остальное время добиваемся одного – чтобы верили нам.

– Если ты считаешь, что я быстро ему отдалась, то нет. Я так долго вглядывалась в него, пытаясь понять, что там за фасадом лица. Да, познакомились – социалка прелюдий: кино, кафе, бары, ночи, да, переспали, да, не раз, да, это было чудеснее день ото дня, да, но что-то меня царапало внутри.

– Я знаю! Пустота, – выдохнула Герда. У меня было то же самое, особенно после. Такая дыра образовалась, что туда спокойно могла провалиться не только я, но и весь мир, к чертям собачьим.

– А кобель все ходит-бродит, ищет свое я, свое счастье. Когда вот оно, бери и люби.

– Я ему говорила уже, что сколько бы он ни уходил от женщины, он уходит от счастья.

– Ага, а мы без него остаемся, – готовила на кухне чай Муха.

– Может, и нет его вовсе? Только хочется очень верить, что есть.

– Вот мы по углам и шерстим, – вынесла в комнату чайник и чашки Муха, а в вазочке – любимые сдобные ушки, которые она сама готовила.

– Куда же оно девается, парадоксально, – придвинулась к столу Герда.

– Видимо, счастье – материя неделимая, доступная только двоим.

* * *

Шарик, пьяный и счастливый, лежал на Елисейских Полях, задрав голову к небу и ковыряясь башней в носу. Башня была Эйфелева, она грациозно мерцала в парижской ночи, а он, маясь дурью, все время пытался удержать ее канувшую в небо вершину на кончике своего носа. Все, чего не хватало в этот вечер для счастья, так это женщины. «Но где ее взять за границей? Свою бы, родную», – подумал Шарик, как сразу же зазвонил тел. Звонила Муха.

– Ты в роуминге? – как всякая чуткая женщина, поздоровалась она.

– Нет, я в Париже.

– Да знаю я. Поэтому и не хотела тебя разорять.

– Да говори, чего уж там, – оставил в покое силуэт башни Шарик. – Мне для тебя ничего не жалко.

– Правда?

– Правда.

– Ты такой щедрый, Шарик.

– Я не щедрый, я пьяный.

– По телевизору шел фильм «Шербурские зонтики», я сразу вспомнила тебя. Подумала: как ты там?

– Я в порядке. Да лежу на Елисейских Полях.

– Поля прямо в городе?

– Улицы так называются, темнота.

– У нас давно уже стемнело.

– Ага, еще в семнадцатом.

– Мы в другом часовом поясе.

– Я бы сказал – за поясом. Как в начале века заткнули, так и сидим. Ну, это все лирика, – понял Шарик, что разговаривать с женщиной про политику – время терять. – Кстати, я здесь начал писать стихи.

– Да? Серьезно?

– Серьезно. Хочешь почитаю?

– Конечно, я люблю стихи.

– Мы прогуливались по полям, она была высока, стройна, самое главное – рядом. Ее глаза дышали открытым морем, стена предложений аккуратно замазана красным, из которой выходили фарфоровые слова, когда она говорила, блестящие колебания, когда смеялась. Легкое платье весны, вышито женскими формами, оно прикрывало слегка бесконечные ноги, вместо шпилек две перевернутые Эйфелевы башни. Вонзались при каждом шаге в сердце Франции, в ногах ее валялся Париж, я чуть выше.

– Ух, ты! Как красиво, правда, не все понятно! А кто эта сучка?

– Она не сучка, она парижанка.

– Понятно, куда нам до них, – обиделась Муха. – А как же языковой барьер?

– Чтобы склеить бабу, мне французский не нужен. Это здесь он может помочь, а во Франции – нет, там этим никого не удивишь.

– Ты с ней живешь?

– В некотором роде.

– А где ты с ней познакомился?

– На собачьих бегах.

– Заграница сильно изменила тебя, раньше никогда ни за кем не бегал.

– Я здесь чемпион.

– Ты и здесь был чемпионом, только раньше бегали за тобой.

– Дура, это же работа. Хорошо платят.

– На жизнь хватает?

– На красивую? Да, на красивую собачью жизнь.

– Ну, и как французские девки – отличаются от наших?

– Да.

– А чем?

– Не рычат.

– Что, такие послушные?

– Нет, картавые.

– А чем ты там занимаешься в свободное время?

– Свободой. Она же штучка капризная, чуть дашь слабину – и уже на поводке у обстоятельств, в лучшем случае на поводке.

– А в худшем?

– В худшем на цепи. Ну, что еще. Изучаю городские достопримечательности, улочки и дворы. Как закончу спортивную карьеру, думаю поводырем пойти. Знаешь, профессия не бей лежачего: води себе престарелых или незрячих, оплата почасовая сдельная. Там глядишь накоплю на конуру на Лазурном побережье. Лежи себе, загорай, пялься на молодых сучек, что приезжают на отдых, да внуков воспитывай, да рыбу лови, да устриц трескай.

– А на что жить будешь?

– Как на что? А пенсия?! На их пенсию можно гарем содержать.

– Шарик на пенсии? Не смеши меня. Заскучаешь?

– Что-нибудь придумаю.

– Ресторан откроешь?

– Почему ресторан?

– В кино так показывают, у всех иностранцев единственная мечта – ресторан открыть.

– Нет, ресторан невыгодно. Нужна сеть, Фас! Фу! Д! – слышала про такую?

– Ну, допустим. Ты думаешь, что все сразу набросятся?

– Очень выгодно. Но не знаю пока, как пойдет.

– Черт, вот житуха. Жаль, что мы с тобой расстались, у нас так много общего.

– Да, будь мы разные, жили бы душа в душу. – смотрел на эту жизнь Шарик из-за границы, как из будущего в прошлое. И она не вызывала в нем больше энтузиазма.

– Учи французский, приезжай. «Черт, кто меня за язык тянул, – вытянул свой длинный язык Шарик и облизнулся, – вдруг на самом деле приедет».

– А кем я там смогу работать, разве что сукой.

– А там ты кто? – почесал лапой живот себе Шарик. – Ну что за условности. Думаешь, тут работы мало?

– В том то и дело, что работать не хочется.

– А что хочется?

– Просто хочется.

– С другой стороны, нужны мы им здесь, как собаке пятая нога. Здесь капитализм. Раньше я тоже думал, что он мне улыбается, – посмотрел Шарик на рекламный щит с какой-то цыпой, которая предлагала свежесть зубной пасты. – Потом пригляделся – оскал, – вылакал он последние капли из бутылки. – Алло, ты меня слушаешь? – остался его лай без ответа. «Вино кончилось, Муха улетела куда-то». За вином можно сходить. А за ней, куда он мог сходить за ней? Окажешься так под мухой, и пиши – пропало. Ведь за девушкой надо ухаживать. То, что ты пишешь ей день и ночь, еще ничего не решает, считай, что ты просто заполняешь анкету, чтобы устроиться к ней на работу. Шарик лежал и думал, что было бы, если… И все его мысли спотыкались о ее прекрасное гибкое тело, будто оно лежало полицейским на той самой дороге, по которой он так лихо мчался верхом на мечте, наслаждаясь прелестями и свободой. Не притормозил, больно упав на обочину жизни: он вспомнил ее слова: «Я могла бы быть лучше, но боюсь, тогда ты захочешь на мне жениться. А мне этого сейчас никак нельзя. Пока мне нужна свобода, я хочу есть ее на завтрак, обед и ужин. Нет ничего вкуснее свободы».

В задумчивости он снова начал ковыряться башней в носу. Одно успокаивало – то, что башня была Эйфелева. Потом уткнулся носом в подмышку свою, прикрыл глаза и закемарил.

* * *

– А у тебя как?

– Да у меня все по-старому. Ты хочешь знать, каким может быть воскресное утро? Собачимся.

– С кем?

– Со своим.

– А кто у тебя сейчас, в твоей мексиканской мелодраме?

– Да есть один. Ты его не знаешь.

– А ты?

– Я? Чем дальше, тем меньше.

– Ты про утро хотела рассказать, – начал чесать себе за ухом от скуки Шарик.

– Без поцелуев, без слов, просто кофе и бутерброд или гречка. Таким оно и случилось, мое утро: встроенная в «Икею», я смотрю на экран телевизора, там целуются двое, там настоящее море любви, здесь одиночества океан, он спокоен, штиль, полный штиль, пока не проснулся муж и не хлынули дети.

– Если быть до конца откровенным, то жизнь, Муха, она везде собачья, если ты собака.

– Одиночество грызет?

– Грызет, еще как грызет, мы – кости, оно – нас. Тут много наших, все они устроились неплохо, одно плохо, на родину тянет – аж жуть. Бессонница по ночам иной раз. А если уснешь, то один и тот же сон: все березки, березки. Подбегаю поближе, так не березки это, а башни Эйфелевы. А сам ты уже не пес, а подберезовик. И тебя кто-то отрезает от корней и в корзинку. Проснешься в холодном поту, выть хочется.

– Будто ты здесь мало ныл на луну, – заскучала от мужских слез Муха.

– Так здесь и луна другая, французская, не луна, а сыр рокфор. Даже выть на такую не хочется: закусишь лапу и сосешь ее, родимую. Понимаешь, тесно здесь, душе негде развернуться.

– А зачем тогда уехал?

– Хотелось перемен.

– Каких?

– Откуда я знаю. Глобальных, наверное. Мне всегда хотелось быть востребованным. Реализоваться и получать от этого удовольствие сейчас, а не пенсию потом.

– Ну, и?.. – пыталась вникнуть в суть проблемы Муха.

«Женщин надо любить и удовлетворять, для всего остального существуют мужчины, – задумался о нелегкой судьбе Мухи Шарик. – Я никогда не мог понять семейные пары, которые ложились и вставали по режиму или, хуже того, спали раздельно. Мне с женой всегда было чем заняться в постели, будто это была какая-то другая квартира, которую мы снимали для любовных утех. Правда, давно это было».

– В жизни женщины всегда есть мужчина, который служит эталоном.

– В этом вся и беда: пока он служит, жить приходится с другими. Ты что там бегаешь?

– Да.

– Я про баб. Отличаются от наших?

– Да.

– А чем?

– Языком.

– Лижут по-другому?

– Нет, картавят.

– Ты жене своей изменял?

– Было, сам не знаю, хотелось какого-то блуда.

– А раньше ее любил?

– Я и сейчас люблю.

– Как в постели с другими?

– Все одинаково.

– Зачем же тогда?

– Всегда кажется, что близкие недолюбливают.

– Когда ты уже поумнеешь?

– А ты? Ведь если я поумнею, мне с тобой станет скучно.

– Если тебе станет скучно, просто наступи мне на хвост.

– Ты фигурально? Может, ты в олимпиадах будешь участвовать?

– Не знаю, гражданство надо сначала получить.

– Дадут?

– Вряд ли, нужен я им здесь, как собаке пятая нога. Своих бездомных как грязи. Да и французский надо знать.

– Учишь?

– Да, бонжур, абажур.

– А может, на лапу дать? Чтобы быстрее.

– Нет, здесь такое не прокатывает. Здесь все дорожат своим чувством собственного достоинства.

– А как будет по-французски «собака»?

– Лё шиен.

– А кошка?

– Ла ша.

– Нежно.

– Кстати, это же слово обозначает…

– Серьезно? Хотя у нас тоже используют нечто подобное – «киска».

– У нас используют, а здесь ласкают. Культура. Знаешь, как они меня зовут? Шарль, – вдруг неожиданно возвысился Шарик и даже стал выше башни. – Только здесь для этого надо стать своим сначала.

А я не могу подстраиваться, льстить не могу, улыбаться не могу, когда не хочу.

– Может, тебе там нужно больше общаться с местными, чтобы стать своим?

– О чем ты говоришь, когда у меня в башке березки зеленеют. Лучше быть настоящим чужим, чем посредственным своим.

– Фу! – как заправский кинолог, дала команду Муха. – Хватит плакаться, Шарик! Лучше скажи, почему ты до сих пор без бабы? Где твоя парижонка? – тяфкнула она иронично, поняв, что весь предыдущий треп о французской красоте – брехня собачья.

– На связи. Знаешь, где любовь с первого взгляда, там и ненависть затаилась с первого раза. Какой секс на голодный желудок?

– Ну-ка, подробнее.

– Пришел я ней, а она уже лежит, готова. А я-то голодный, с работы, набегался. «Может, пожрем», – лизнул ее. «Грубый ты», – отвернулась она. Может, я и грубый, Муха, а жрать все равно хочется. Какой секс на голодный желудок.

– Ну? Покормила в итоге?

– Да, после уже. Будто не обед, а дегустация в супермаркете.

– О, кстати у нас тут рядом открылся, – попыталась уйти от дальнейших рассуждений Шарика Муха.

– Еда стала ближе.

– Ага. Что еще нужно для счастья: близость да близость к еде.

– А я не любою эти типовые сараи с типовыми продуктами, – вспомнил Шарик, как пять охранников выгоняли его на прошлой неделе из магазина пинками, когда он пытался позаимствовать там сосиски. – Мне больше нравятся рынки, где мясо свежее и люди добрее. Заходишь туда, будто в лето попадаешь, кругом плоды и фрукты, а запахи – можно сойти с ума, – зевнул Шарик во всю глотку, чтобы прекратить слюноотделение.

– Так ты там лето проводишь? – пошутила Муха. – Я вот в Турцию съездила, – не дождавшись ответа, неожиданно расправила она крылья воображения.

– Как прошло путешествие? – согнал Шарик муху ее воображения со своего уха.

– Я влюбилась в эту страну.

– Больше не в кого было? – попытался он поймать ее лапой.

– Это оказалось самым достойным из всего, что я видела.

– Как же люди, мужчины?

– Я могла бы тебе соврать, что они надоели мне здесь и хотелось бы отдохнуть или дозировать, только в сердце каждой из нас живет модель иностранного рыцаря.

– Значит, не получилось? – выскользнула муха из лап Шарика и взмыла вверх.

– Десять дней на все про все – маловато. Мужчины, как и погода, капризны.

– Не успела акклиматизироваться?

– Ну ты же знаешь, каково там: море, пляж, отель, бар, экскурсия, снова бар, где бармен взбалтывает всю эту программу в один алкогольный коктейль. Да так, что ты теряешь логическую цепочку своих желаний и возможностей, а в себя приходишь только дома, когда сползаешь по трапу бронзовым бюстом. Теперь ты памятник, который временно установлен при жизни на родине, которым будут любоваться люди в течение недели, восклицая: «Где ты была? Как ты загорела!» – а через неделю те же самые люди будут удивляться: «Где ты пропадала? Почему не загорела?»

* * *

– Я в упряжке на Крайнем Севере.

– Какой ты непредсказуемый, Шарик! Я-то думала – ты во Франции, а ты уже на северах километры мотаешь. Холодно тебе там, наверное.

– Ты что, Муха, хочешь приехать?

– Ага, как жена к декабристу.

– Хочешь послушать, как здесь воет? – подставил он телефон кондиционеру.

– Аж меня холод пробрал. Но меня это не пугает, я приеду, только скажи!

– Не торопись. Я пошутил. Во Франции, я просто роман пишу на эту тему.

– Фу ты, я подумала о полюсе. Всегда мечтала там побывать. А что за роман?

– Я же тут начал печататься.

– Не может быть!

– Может. Здесь как на Монмартр выходишь, так сразу творить хочется. Как и всякой твари. Как вечер, как бутылка вина, так поэма. В общем, отнес все в редакцию, знаешь, что сказал мне редактор: «Собака, как хорошо пишет».

– Прочти что-нибудь, очень хочется настоящей литературы.

– Из последнего, – прочистил Шарик кашлем горло и сглотнул слюну:

– Да, детка, да. Так было и так будет снова. Я брошу на койку тело твое… чуть позже – ты мою душу в мусорное ведро.

– Жизненно, – высказалась Муха, и Шарик услышал аплодисменты в трубку.

– А эта твоя француженка, где она? Небось рядом с тобой или даже на коленях.

– Нет, мы расстались.

– Черт.

– …Расстались и расстались, тебе-то что реветь? – услышал я в трубке влагу женских всхлипов.

– Да не, ничего. Оказывается, мне так мало надо, чтобы быть счастливой.

– Для счастья много не надо, – хотелось Шарику протянуть ей платок.

– Мне много не надо, мне надо с тобой.

«Знать бы, где я есть сам? Многим, чтобы понять, где ты есть, не хватает кого-то рядом, но это не про меня», – подумал Шарик. Здесь, за границей, жизнь его хоть и приобрела какой-то порядок и направленность, но абсолютно потеряла смысл. Ему уже не надо было рыскать по помойкам обстоятельств в надежде найти пропитание, корма было достаточно и без того, уже не нужно было искать крышу над головой для ночлега. Но сам вкус к нему, как и к жизни, был безнадежно утрачен. Однако нечего поддаваться унынию, – на ходу почесал задней лапой свое хозяйство Шарик. И только сейчас обнаружил, что давно уже бежит за чьей-то сеткой, из которой истошно разило краковской колбаской и сыром. Вдавив лицо в полиэтилен, сквозь прозрачность пакета на него пялился Наполеон с этикетки дорогого коньяка. Тот будто декламировал: «Велика твоя родина. От нее не убежишь». Шарик встал как вкопанный: «Действительно, куда это я? Вот так бежишь за чужой красивой жизнью и забываешь о своей. А все равно бежишь, потому что иначе она пройдет, а ты так и не сможешь ее догнать, другими словами – понять. Бежишь и не догоняешь. Не догоняешь, а все равно бежишь». И он вспомнил строчку из письма сына: «Папа, ты совсем иностранным стал, не догоняешь».

* * *

Шарль зашел в зал, чтобы еще раз убедиться, что все готово к банкету. Зал замер в ожидании, словно природа после снегопада. Белые столы дымились его любимой краковской, шампанским, Вдова Клико метала икру перед Наполеоном, а он командовал войсками, готовился к битве. Приборы и салфетки вытянулись в струнку. Скоро появятся гости и внесут в ряды переполох.

Гости досматривали фильм по его роману. Шарль взял со стола бокал и пригубил. Пузырьки весело, словно опьяненная солнцем детвора, ринулась вовнутрь.

– Меня зовут Марла. Я журналист из журнала «Кина не будет». Можно задать вам несколько вопросов? – остановила его наслаждение миловидная девушка. Она влюбилась в него на мгновение своими весенними глазами.

«Тархун, – мелькнуло в голове шампанское. – Какие зеленые глаза. Я уже и забыл, как это бывает. Она влюбляется в тебя всего на несколько секунд, чтобы ты стал ее рабом навечно. Сейчас начнется продолжение вчерашнего застолья за микрофоном. – И он вспомнил журналистку, что была с ним вчера обходительна, даже холодна. Так и не удалось влюбиться в нее. – А чем эта лучше? Она свежее? – вновь посмотрел он на Марлу, ведя диалог внутри себя. – Добавь к бывшей недостающие черты лица, характера, все равно что прочерти в задачке о равнобедренном треугольнике еще пару черточек, реши уравнение, которое ты не мог решить без этих данных, хотя чего тут решать, когда треугольник и так равнобедренный. Нет, не катит, хорда не та. Хорда здесь ни при чем, признайся, что у катета твоего уже не тот угол, тупой. Надеюсь, все же последнее про меня, а не про угол».

Начала она довольно лирично, с парка культуры, как многие из первых свиданий.

– Что значит для вас культура?

– Это обмен веществ в организме. Они зависят напрямую от той духовной пищи, что мы потребляем, как зависит обмен веществ от еды, что попадает в наш желудок. Что попадает в голову, то мы и перевариваем, то мы и усваиваем: растем или деградируем.

– Зачем вы эмигрировали?

– Я – нет, это родина эмигрировала.

– Куда?

– Сначала на Запад, пыталась получить там вид на жительство. Но когда поняла, что там и своих беженцев хватает, двинула на Восток. Родина наша большая, душа у нее еще больше, и жить ей хочется широко, а Восток дело тонкое.

– Чем все это закончится?

– Рано или поздно, она помыкается, помыкается и придет в себя.

– Что вас вернуло обратно?

– Здесь мои вещи: ностальгия, радость, тоска. Я без этих вещей как на привязи. Держит родина за поводок. Заграница все равно что любовница – как бы ни было хорошо, все равно тянет к жене, к родине, если хотите – на жену, на родину.

– Привязанность?

– Именно. Возможно, я никуда и не уезжал. Это была внутренняя эмиграция. Уединение, если так понятнее.

– Ретрит?

Да! Эмиграция во внутренний мир, нечто похожее на ретрит. Полное отключение от телефона и Интернета, то есть от болтовни. Я уже давно заметил, что в пурге мыслей перестал слышать не только других людей, не только природу, но главное – самого себя, свою природу. Что оставалось делать? Просто перестать разговаривать.

– Это было легко?

– Легко стало сразу, на следующий день. Позже мне захотелось сменить одежду, еду, мысли, образ жизни. Чтобы начать наконец исследовать ее. Кто я? Зачем я? Как в той сказке, вопрос явно не находился где-то за границей, игла лежала внутри меня самого. Лежала и покалывала. Вы когда-нибудь ощущали легкое покалывание под ложечкой? Или еще где? Знайте, это ваше настоящее я. Мне хотелось проснуться. Естественно, не от будильника и чьего-то звонка, просто проснуться. Сумасшедший. Да, похоже на то. Слегка безумный, но и бесстрашный.

– Сансарное бытие?

– Откуда вы все это знаете?

– Сталкивалась.

– А что еще знаете?

– Не привязывайся ни к болезни, ни к смерти. Мы все умрем, нет ни хороших новостей, ни плохих, нельзя относиться к ним всерьез, не отвергать их и не принимать за истину – будь покойником, который может стерпеть все что угодно.

– Именно бытие – вот что грызет нас постоянно, вот что не дает вздохнуть спокойно. Женщины одержимы своим телом, мужчины – своей материей. Интеллектуалы полны знаний, но сделать ничего не в силах. Все силы у них ушли на знания, мешки со словами. В результате слова подстраиваются под условия. Условия диктуют нам правила, на каких основаниях? Мы привязаны к ним. Мне захотелось научиться самому создавать себе условия. Поначалу я цеплялся за «я», за «мы», «за как же я без них». Значит, повод все еще был, за него я все еще был привязан, пусть и длиннее стал поводок.

– Удалось постигнуть Дхармы?

– А что вы под этим подразумеваете?

– Вы меня проверяете? Отбросить привязанности к своей стране, богатству и имуществу…

– Будто горела в голове лампочка на сорок, а теперь на семьдесят пять ватт, – рассмеялся я.

– А как вы к этому пришли?

– Медленно. Лет сорок шел. Знаете, появилось такое ощущение – у вас не было такого чувства? – что все это с вами уже было, бесконечные повторения жизни. Дни, ночи, будни, праздники, события, дни рождения, люди, нелюди, друзья, недруги… Живешь-живешь, потом вдруг понимаешь, что не жизнь это вовсе, а так, вид на жительство. И происходит это случайно, одним щелчком пальцев.

– А с вами как это случилось?

– Пришла смс-ка: «Пополните баланс, на вашем счету недостаточно средств, вы превысили баланс». Во мне как перещелкнуло: действительно, давно уже нет баланса в жизни, значит, средства, которые его поддерживали, во мне истощились. И надо его срочно пополнить. Но следовать тупым командам роботов-автоответчиков, автописателей мне не хотелось. После того, как отключили телефон, дышать стало легче, никто не звонил, я никому не звонил, я начал возвращаться к себе. Потом мне отключили Интернет, воздуха стало еще больше. Из всех гаджетов я оставил только книги. Я начал бегать, я взялся за мышцы, за ум, за краски, увлекся живописью, у меня высвободилось столько времени для самого себя!.. Я начал ощущать себя в реальности.

– Значит, щелчок?

– Именно, и никакого давления. Нажмешь на человека просто так, на автомате, а это окажется курок, мы будем давить на него, он, нервничая, начнет палить, ранит других, в лучшем случае себя.

– Как вам удается так реалистично передавать нашу жизнь?

– Я реже смотрю в небо, больше на землю, с земли все начинается, все произрастает, включая наши привычки и комплексы.

– Почему на землю?

– Там живописнее.

– И что с живописью?

– Увлекся. Именно она научила меня по-новому видеть литературу. Некоторые стилистические приемы, взятые из живописи, создали те формы, те объемы, то пространство, которые позволили расширить возможности самого языка. Вот лишь некоторые из них: рядом с холодным цветом должен быть теплый, в романах трагическое сменяется смешным… правило золотого сечения, для создания перспективной композиции, когда главный персонаж смотрит из текста не в лоб, а находится на линии золотого сечения… Зум, когда для того, чтобы приблизить человека, достаточно прописать его руки и т. д., – приблизил я журналистку к себе на расстояние поцелуя, едва взглянув на ее руку. Пальцы были сильные и длинные, будто у пианистки, но… она в меня не влюбилась. Она продолжала спрашивать, скатываясь к сансарному.

– У вас есть любимый автор?

– Витиеватость, зацикленность, переплетение магического и реального. Опыт. Можно сказать о его большом на всех моих героев. Именно он создает впечатление некой литературной голограммы, в которой герои и предметы проступают постепенно, до тех пор, пока не будут видны самые крошечные детали как внешности, так и характера. Его грабли – это безграничность метафор и воображения. Соберешь ли ты урожай? Этот вопрос уходит в бесконечность времени. Его герои, которые вроде бы ходят по кругу, говорят о том, что время постоянно и вечно, однако одни его ждут, другие теряют, от третьих оно уходит, и их души – вечные странники этого циферблата.

– Один очень личный вопрос. Можно? У вас есть любимая?

– Целых две.

– Как вы этого добились?

– Я сказал первой, что у нас будут красивые дети.

– Ну и как?

– Я сдержал слово. Появилась вторая.

– Вы меня понимаете?

– Да, вы же говорите на женском языке. Где вы так научились понимать женщин?

– На филфаке. Как ни крути, кем ни крути, женщины и мужчины говорят на разных языках. Чтобы правильно переводить, надо научиться их слышать. Именно здесь, в саду филологических дев, я научился слышать, о чем они думают в данный момент, чем думают или кем и думают ли вообще. Идеальный слух и искренность – вот что сближает. И самое главное в отношениях со слабым полом – не надо ничего объяснять – надо действовать. Из всех ли жизненных ситуаций есть выход?

– Вы уверены?

– Абсолютно. В этот момент важно быть предельно искренним с самим собой. В крайнем случае вначале придется выйти из себя.

Она в меня не влюбилась ни на минуту. А я забыл ее имя. Зеленые эти глаза до сих пор влюблены. Но стоит мне только согласиться:

– Интервью? Можно, – добровольно сдался он в рабство, взял со стола другой бокал и протянул девушке. – Но сначала шампанское.

Она разрезала свои губы стеклом бокала и сделала небольшой глоток. Потом еще один.

– Так вот. Как вы докатились до такой жизни? – неожиданно начала она. В голосе от любви осталась только симпатия.

– Я люблю кататься.

– А как же название вашего фильма «Привязанность»? Разве она вам не мешает? С ней ведь далеко не укатишься.

– А далеко и не надо. Впрочем, привязанностей с годами стало значительно меньше. И самая сильная из них сейчас, пожалуй, к мыслям, – опустошил бокал Шарль и взял другой бокал. Вино в нем возмутилось пуще прежнего. Просто восстание пузырьков.

– Много думаете?

– Постоянно.

– Не мешают? Я про мысли.

– С ними удобно, их всегда можно взять с собой.

– То есть кататься можно с ними?

– Конечно, это проще, чем кататься с домом, полезной едой, вредными привычками, женой, родиной, детьми, домашними питомцами, вещами, со всем тем, к чему многие из нас привязаны. Впрочем, туда, в мысли, можно все это запихнуть и таскать с собой.

– Тяжело. Хотя по фильму вроде бы как легко, легко существу, которое ни к чему не привязано.

– На то он и Шарик, чтобы быть легким на подъем.

Марла в согласие захихикала гелиевым смехом.

– А что же вы хотели? – подхватил ее смех Шарль. – Привязанность – это всегда тяжело. Чем дальше, тем тяжелее, – вытянул он руку вооруженную вином навстречу бокалу журналистки.

– А вначале легко?

– Да. Да, и на второй стадии ничего.

– А вторая какая? – наконец чокнулась она со стеклом Шарля.

– Связь.

– А первая?

– Случайная связь, – засмеялся Шарль и, сделав большой глоток, зажмурился. – Шучу, конечно. Случайная связь для женщины – это вообще не связь, а скорее повязка, на рану от настоящих чувств.

– Правдиво!

– Дарю.

– Спасибо. Можно еще один вопрос? А как бороться с привязанностями?

– На это нужна смелость.

– И все?

– И безответственность.

– Это как?

– К примеру, ну их, этих гостей. Может, пойдем отсюда, Марла, возьмем с собой шампанского, прогуляемся по городу.

Девушка достала из уст скромную улыбку. В ней на мгновение появилось суровое лицо ее молодого человека.

– Правильно, не связывайтесь, чтобы не привязаться, – поставил пустой бокал на стол Шарль. Улыбнулся и, махнув рукой, развернулся в сторону выхода.

Content

Ринат Валиуллин
Привязанность