Джанго Векслер

Тысяча Имен

Рэйчел и Стэнли, которые верили

Пролог

ДЖАФФА

Новые правители Хандара собрались в общем зале блюстителей, вооруженных дубинками стражей закона и порядка, которые в городе Эш-Катарион сейчас были наиболее близки к понятию «гражданские власти». Неказистое, слабо освещенное помещение располагалось в самых недрах старинной городской кордегардии. Джаффа дан-Ильн, будучи Главным блюстителем, оказался формально главой предстоящего собрания, и он приложил все силы, чтобы привести зал в подобающий вид, выгреб оттуда скопившийся за десятилетия мусор, колоды карт, игральные кости и разрозненные бумаги. Не в его силах было, однако, скрыть прорехи и заплатки на коврах и стены из песчаника, лишенные всяческих украшений, если не считать таковыми художества, что за долгие годы выцарапали томящиеся от скуки блюстители. Стол, сколоченный из дешевых досок, щедро покрывали пятна, а разномастные кресла сволокли сюда практически изо всех комнат кордегардии. Джаффа переставил книжные шкафы и прочую мебель, чтобы по крайней мере прикрыть самые скабрезные образчики настенных художеств.

Трель колокольчика на лестнице возвестила о прибытии первого гостя. Генерал Хтоба вошел в зал осторожно, как будто подбираясь к логову врага. Он был одет по всей форме, в бурого цвета брюки и мундир поверх белой рубашки, плечи сообразно рангу обшиты золотой бахромой. Слева на груди – вышитый второпях алый знак в виде широкого клина, символ костров Искупления. Сбоку у бедра – меч, столь щедро изукрашенный золотой и серебряной филигранью, что при каждом движении генерала вспыхивал и искрился. По пятам за Хтобой следовали два аскера – также в мундирах, но менее нарядных.

Генерал огляделся с едва скрываемым отвращением, выбрал наименее шаткое кресло и сел, невнятно буркнув что-то взамен приветствия. Офицеры заняли места по обе стороны от своего командира – как будто опасались неприятностей.

– Добро пожаловать, генерал, – сказал Джаффа. – Не желаете чем-нибудь освежиться?

Генерал нахмурился. Лицо его с густыми кустистыми бровями и пышными висячими усами было словно создано для того, чтобы хмуриться. Когда он заговорил, во рту его заиграли бликами золотые зубы.

– Нет, – отрезал он. – Я желаю только одного – как можно скорее со всем этим разделаться. Где эти треклятые священники?

Вновь зазвонил колокольчик, словно отзываясь на это незначительное богохульство. С лестницы донеслись звуки множества шагов, а затем в зал нестройной толпой вошли члены Серафического совета.

Джаффа с детских лет привык к тому, как должны выглядеть священнослужители – либо старцы, бородатые и дородные, в вызывающе ярких зеленых и пурпурных рясах, либо женщины, с подчеркнутой скромностью укутанные в шелка. От нынешних представителей священства, от этих юнцов с безжалостными глазами и в строгих черных облачениях, ему становилось не по себе. Среди них не было ни единой женщины: ни скромной, ни бесстыжей. Возглавлял это шествие молодой человек с коротко подстриженными волосами и шрамом под глазом, усевшийся к столу напротив генерала. Сподвижники остались стоять за его спиной.

– Я – Ятчик дан-Рахкса, – проговорил он. – Волею Длани Господней я назначен главой Небесных Клинков, дабы провести окончательное очищение наших земель от чужестранной скверны.

«Ятчик дан-Рахкса» означало «ангел победы» – имя, по мнению Джаффы, вполне подходящее. Поветрию брать имена ангелов положил начало сам Длань Господня, когда наименовал себя «Вале дан-Рахкса» – «ангел мести». Судя по тому, как стремительно расширялся Совет, его члены должны были вскорости испытать серьезную нехватку ангельских имен. Интересно, подумал Джаффа, что произойдет, когда они исчерпают запас мужественных, грозных имен и в их распоряжении останутся только «ангел сестринской любви» или «ангел мелких ремесел»?

Генерал Хтоба встал на дыбы:

– Это самое очищение следовало начать еще пару месяцев назад. Треклятые ворданаи были готовы упасть в наши руки, точно спелый плод, но нет – им позволили удрать! Теперь за то, чтобы изгнать их окончательно, многим правоверным придется заплатить жизнью.

– Истинно правоверные всегда готовы пожертвовать жизнью ради блага Искупления, – отозвался священник. – Впрочем, генерал, я полагаю, что вы преувеличиваете сложность предстоящего дела.

– Преувеличиваю? – Хтоба насупился. – Может, тогда попробуете одолеть стены Сархатепа без помощи моих пушек?

Ятчик одарил его блаженной улыбкой:

– Стены не препятствие для воли Небес.

– Стало быть, служители Небес научились летать?

– Почтенные господа, – вмешался Джаффа, – прежде чем мы приступим к разговору, я хотел бы напомнить, что наш совет собрался еще не в полном составе.

– О да, разумеется! – растягивая слова, проговорил генерал. – Непременно нужно узнать, что скажет нам шайка пустынных мужеложцев-конокрадов!

– Боги дорожат всеми своими детьми, – возразил Ятчик, – и хвала воздается всем, кто служит Искуплению.

Колокольчик прозвенел в третий раз – прежде чем Хтоба успел что- либо ответить. Последний член совета прошел по лестнице совершенно бесшумно, и его появление в зале сопровождалось лишь едва уловимым шорохом шелка. Он был с головы до ног одет в черное, просторные одеяния согласно обычаю десолтаев стянуты на талии, запястьях и лодыжках, голова обернута черным шелковым шарфом. Лицо вновь прибывшего целиком скрывала знаменитая маска – безыскусный овал из матовой стали с двумя квадратными прорезями для глаз.

Это был Малик дан-Белиал, Стальной Призрак, вождь пустынных племен. Он занял свое выдающееся положение задолго до того, как началось Искупление. Разбойничьи набеги десолтаев Малика долгие годы донимали и принца, и ворданаев, а сам Призрак давно стал героем доброй сотни историй, передаваемых друг другу шепотом. Поговаривали, что под стальной маской у него и впрямь нет лица, одна лишь непроглядно-черная бездна, и что он продал свою душу некоему демону за дар предвидения.

Когда Малик вошел, ни генерал, ни священник не приподнялись с места, а потому приветствовать его выпало Джаффе. Главный блюститель встал и поклонился.

– Малик, – проговорил он. Стальной Призрак никогда не претендовал на иное имя или титул. – Добро пожаловать! Присаживайся, прошу!

– Да, добро пожаловать, – отозвался Ятчик. – Мы тут как раз обсуждали планы окончательного уничтожения ворданаев. Быть может, тебе захочется что-либо сказать по этому поводу?

– Слишком поздно, – проговорил Призрак. Голос его, отягощенный жестким пустынным выговором, скрипел, точно шелк о сталь. – Флот расхемов, транспортные суда и военные корабли, уже здесь.

– Я об этом ничего не слышал, – сказал Хтоба. – Откуда у тебя такие сведения?

Призрак вперил в генерала бесстрастный, безразличный взгляд:

– Флот появился в зоне видимости вчера вечером.

Хтоба поджал губы. Стальной Призрак всегда проявлял изумительную способность знать больше, чем ему следовало бы. Вполне вероятно, что какой-то всадник на быстром коне, меняя лошадей, проскакал по береговой дороге сотни миль, отделявших Сархатеп от столицы, однако подчиненные Хтобы, вне всяких сомнений, следили за этой дорогой и ничего подобного не заметили. Это могло означать одно из двух: либо гонец-десолтай проделал тот же путь напрямик, через заросли и пустоши Малого Десола, либо же Стальной Призрак и впрямь владеет некоей загадочной магией.

– Это еще нужно будет уточнить, – вслух заметил генерал. – Если то, что ты говоришь, – правда, мои курьеры доставят эту новость к завтрашнему утру.

– И даже если так, – вмешался Ятчик, – нам ничего не известно о намерениях ворданаев. Быть может, они собираются проявить рассудительность и вернуться к себе на родину.

Хтоба оскалил зубы:

– И тогда выходит, что мы лишились возможности отомстить иноземцам и эксоптераям, их верным лизоблюдам.

– Искупление свершилось, и этого вполне достаточно, – сказал священник. – Не следует проливать крови больше, чем нужно.

Джаффа видел могильные ямы на огромной площади перед дворцом. По всей вероятности, Ятчик сказал бы, что и эти смерти были необходимостью.

– Они не покинут наших берегов, – заверил Призрак. Генерал и священник разом повернулись к нему. – Транспортные суда разгружаются. Солдаты, пушки, огромное количество припасов.

– Сколько там солдат? – резко спросил Хтоба, позабыв, что еще недавно не желал верить сведениям Призрака.

– Три тысячи, возможно, четыре.

Генерал презрительно фыркнул:

– Чего они рассчитывают добиться с такими малыми силами? Неужели настолько обезумели, что надеются устоять против Искупления? Да только одни аскеры превосходят их числом.

Призрак пожал плечами.

– Быть может, они намерены просто удерживать Сархатеп, – заметил Ятчик. – Если это так – милости просим. Все равно так далеко на побережье нет ничего ценного.

– Нет, – сказал Хтоба, – нельзя допустить, чтобы ворданаи закрепились на нашей земле. Мы должны оросить песок ворданайской кровью и битком набить судно ворданайскими головами, чтобы отправить его ворданайскому королю. Пускай усвоит, как глупо посылать против нас войска.

– В таком случае, – проговорил Ятчик вкрадчиво, как змея, – готов ли ты выступить против ворданаев?

Хтоба застыл. Джаффа ясно видел уготованную ему западню. Куда больше, чем иноземцев, генерал опасался священников. Если он выведет свой корпус из города и ослабит силы в сражении – где гарантия, что по возвращении его ждет дружеский прием?

– Друзья мои, – вслух сказал Джаффа, – в городе до сих пор неспокойно. Не все приняли Искупление. Вполне возможно, что рас- хемы просто собираются переждать, а если это так – предлагаю и нам сделать то же самое.

– Верно! – подхватил Хтоба. – Мои солдаты нужны здесь, чтобы поддерживать порядок.

На самом деле хмельные аскеры скорее наносили ущерб общественному порядку, нежели помогали его поддерживать, но у Джаффы хватило ума об этом промолчать. Ятчик улыбнулся:

– Стало быть, генерал, вы целиком и полностью разделяете мою точку зрения.

Хтоба что-то буркнул, неохотно признавая его правоту. Джаффа обратился к Призраку:

– Можем ли мы рассчитывать на то, что ты и впредь будешь нам сообщать о передвижениях иноземцев?

Малик дан-Белиал едва заметно склонил голову в маске.

– И все же, – сказал он, – я не думаю, что иноземцы останутся сидеть в Сархатепе.

– Почему? – спросил генерал, которому явно не терпелось поскорей завершить совет.

– Один из тысяч прибывших обладает истинным могуществом. Абх-наатем. Вряд ли он отправился в столь дальний путь без необходимости.

Хтоба снова презрительно фыркнул:

– Значит, ворданаи выслали против нас колдуна? Поглядим, окажутся ли его чары сильнее наших пушек.

– Никакая магия расхемов не способна устоять перед мощью богов, – подхватил Ятчик. – Тем, кто верит в Искупление, нет нужды опасаться демонических чар.

Призрак лишь снова пожал плечами.

Солнце опускалось к горизонту, когда Главный блюститель вошел в трущобы Эш-Катариона. Разукрашенный плащ и жезл, который являлся символом его власти, он сменил на одеяние торговца – грубую коричневую накидку, подпоясанную веревкой, – а у бедра его покачивалась массивная дубинка.

В городе существовали кварталы, на которые власть блюстителей никогда не распространялась, кроме как номинально, и место, куда направлялся Джаффа, как раз было одним из них. Некогда между стражами закона и его нарушителями существовал негласный уговор. Преступники вершили свои темные дела без лишнего шума и заботились о том, чтобы трупы, время от времени проплывавшие по реке, ни в коем случае не были при жизни богатыми либо влиятельными господами. Взамен блюстители закрывали глаза на преступные деяния.

Этот хрупкий мир канул в небытие с приходом Искупления – вкупе со всеми неписаными законами, на которых держалась жизнь древнего города. Одни трущобы практически обезлюдели, так как нищий сброд толпами хлынул под знамена искупителей. Другие превратились в вооруженные лагеря, и после налетов и ответных вылазок на улице зачастую валялись трупы – на потеху стаям диких псов.

Поэтому Джаффа шел, положив руку на дубинку, и грозно поглядывал на немытых ребятишек, которые следили за ним из-за дверей и проулков. Редкие взрослые, попадавшиеся ему на пути, шагали торопливо, опустив глаза, всем видом показывая, что поглощены собственными делами. Этот трущобный квартал, который по причинам, известным только историкам, назывался Висячим Садом, был одним из тех, где ревностнее всего предавались делу Искупления. Жилища людей, последовавших за священным пламенем, мгновенно заполонили орды юных бродяг, постоянно ищущих место для ночлега, где их не побеспокоят воры, сводники или блюстители.

Вместе с этими самовольными поселенцами в квартале появились и другие – те, кто стремился скрыться от новых правителей Эш- Катариона. С главной улицы, где из утрамбованной земли местами торчали булыжники бывшей мостовой, Джаффа свернул в узкий переулок. Извиваясь змеей, поворачивая то вправо, то влево, улочка наконец вывела его в неправильной формы внутренний двор.

Здесь еще сохранились остатки древних архитектурных изысков столицы, благополучно пережившие настырный натиск лет и прекращающийся спрос на тесаный камень. Посреди двора располагался широкий, давно высохший фонтан, за которым присматривало видавшее виды изваяние божества, раскинувшего каменные руки в благословляющем жесте. Время и непогода трудились над его лицом до тех пор, пока черты божества не стали совершенно неузнаваемыми. Двор до сих пор был вымощен неровными плитами, и в щелях между ними пробивалась жесткая колючая трава.

Именно здесь, в этом потаенном дворе, ожидали главу блюстителей последние истинные служители богов. Джаффа подошел к плетеному креслу, стоявшему у фонтана, и упал на колени, низко опустив голову.

– Приветствую тебя, дитя мое.

Женщина, сидевшая в кресле, была, несмотря на весеннюю жару, закутана в плащ с капюшоном, скрывавшим лицо, кисти рук обмотаны белыми бинтами. Голос ее был сухим и скрипучим, безжизненным, точно голос самой пустыни.

– Святая Мать, – пробормотал Джаффа, не отрывая глаз от растрескавшихся плит двора. – Я пришел рассказать о совете.

– И похоже, не ограничился только этим. – Шелестящий звук, который донесся из-под капюшона, вполне мог сойти за смешок. – Онвидаэр, приведи нашу гостью.

За спиной у Джаффы раздался испуганный вскрик, затем – шарканье сандалий. Главный блюститель все так же пребывал в коленопреклоненной позе, на лице его крупными каплями проступил пот.

– Мать, я не в силах выразить словами своего раскаяния. Мне в голову не пришло, что…

– Встань, дитя, – промолвила женщина в плаще. – Ничего худого не случилось. А теперь поглядим, что за рыбка угодила в наши сети.

Джаффа поднялся на ноги и обернулся, едва не рухнув от облегчения. Позади него стояла девушка лет пятнадцати или шестнадцати, худая, с тонкими, как прутья, руками и ногами. Лицо ее покрывала трущобная пыль, и всей одежды на ней было – рваные штаны да грязная безрукавка. Немытые волосы сбились в колтуны.

Онвидаэр сжимал плечо девушки, без видимых усилий удерживая ее на месте. Он был молод, всего на пару лет старше своей пленницы, но мускулист и жилист, с медно-серой кожей, свойственной десолтаям. Лишь набедренная повязка прикрывала его наготу, оставляя на всеобщее обозрение широкие плечи и бугристую от мускулов грудь. В другой руке он держал кинжал с узким лезвием.

– Она следила за Джаффой, – объявил Онвидаэр, – почти все время, пока он шел сюда. Но ни с кем не разговаривала.

– Этакий жалкий уличный котенок, – проскрипела женщина в кресле. – Любопытно, однако, к какому дому она принадлежит?

– Ни к какому! – отрезала девушка. В глазах ее сверкал вызов. – Клянусь чем хотите, я ничего плохого не сделала. И за ним вовсе не следила!

– Ну-ну, остынь, – проговорила женщина. – Умерь свой гнев. На твоем месте я скорее стала бы просить о милосердии.

– Я не знаю, кто ты, и… вообще ничего не знаю!

– Мы весьма скоро выясним, так ли это. – Голова, скрытая капюшоном, повернулась. – Позови Акатаэра.

Громадная тень отделилась от стены позади старухи и обернулась безволосым гигантом в кожаных штанах до колен с помочами. Гигант согласно буркнул что-то и неспешно направился в дальний конец двора, к пустоте дверного проема, за которой маячили давно обезлюдевшие жилые покои.

– Итак, дитя, – сказала старуха. – Кто послал тебя сюда?

– Никто меня не посылал! – выпалила девушка, пытаясь вырваться из цепкой хватки Онвидаэра. – И я не дитя!

– Все люди – дети богов, – заметила старуха с неподдельным добродушием. – И мужчины, и женщины, и даже жалкие уличные котята. Боги дорожат каждым из своих детей.

– Отпустите меня, а? – В голосе девушки прозвучало отчаяние, и Джаффа сделал над собой усилие, чтобы не поддаться жалости. – Умоляю, отпустите! Я никому не скажу ни словечка…

Она осеклась, потому что безволосый гигант вернулся, и с ним шел костлявый мальчик лет одиннадцати-двенадцати в белой накидке. Мальчик был так же безволос, как его спутник, с серьезным не по возрасту лицом и яркими синими глазами. Он поклонился старухе, учтиво кивнул Джаффе и обратил взгляд на девушку.

– Мы узнаем, что ей известно, – промолвила старуха. – Онвидаэр…

Девушка метнула безумный взгляд на кинжал в руке Онвидаэра.

– Молю вас, не надо меня мучить! Я все равно ничего не знаю… клянусь…

– Мучить? – Старуха вновь издала безжизненный шелестящий смешок. – Бедное дитя. Никто не станет тебя мучить.

Джаффа увидел, как в глазах девушки вспыхнула надежда. В тот же миг Онвидаэр, двигаясь с проворством атакующей змеи, вздернул ее запястье над головой и погрузил длинный узкий кинжал в левый бок, под самой подмышкой. Лезвие гладко вошло в плоть, с безупречной точностью вонзившись между ребрами. Девушка лишь единожды дернулась, и глаза ее широко раскрылись, а затем она безжизненно обмякла. И повисла в руке Онвидаэра, точно сломанная марионетка. Голова ее свесилась к груди, пряди сальных волос закрывали лицо.

– Я никому не желаю причинять боли, – промолвила старуха. – Онвидаэр чрезвычайно искусен в своем ремесле.

Джаффа на краткий миг закрыл глаза, мысленно повторяя слова молитвы. Не так давно подобная сцена вызвала бы у него отвращение. Когда-то он даже стремился предать светлейшему суду и Мать, и всех, кто ей служит, разрушить тайные храмы и обнародовать творимые там бесчинства. Теперь же, повидав тех, кто занял место Матери, Джаффа предпочел служить ей. Теперь он способен был взирать на смерть юной нищенки всего лишь с внутренней дрожью. Такой жестокий урок преподало Эш-Катариону владычество искупителей: в жизни есть вещи гораздо страшнее, нежели быстрая смерть.

Мать согнула костлявый палец:

– Приступай, Акатаэр.

Мальчик кивнул. Онвидаэр ухватил другую руку девушки, и теперь ее тело болталось на весу, едва касаясь коленями плит двора. Акатаэр приподнял свесившуюся к груди голову нищенки, серьезно глядя в широко раскрытые невидящие глаза, отвел с лица волосы. Затем с тихой сосредоточенностью мастера, поглощенного работой, он подался вперед и бережно поцеловал девушку. Язык его раздвинул безжизненно обмякшие губы. Надолго воцарилась тишина.

Завершив свое дело, мальчик прижал ладонь к щеке девушки и оттянул ее веко так, что глаз, уже подернутый смертной пленкой, в нелепом изумлении уставился на мир. Мальчик снова подался вперед, на сей раз высунув между зубов язык, и так же бережно прикоснулся кончиком языка к глазу убитой. То же самое он проделал с другим ее глазом, потом отступил на шаг и что-то беззвучно пробормотал.

В глубине зрачков мертвой девушки возникло нечто. Труп колыхнулся, словно Онвидаэр легонько встряхнул его. Глаза девушки сами собой медленно закрылись, затем резко распахнулись. Взамен белка, зрачков и радужной оболочки их теперь до краев наполняло зеленое пламя. Губы мертвой зашевелились, и из уголка рта заструился, извиваясь, тонкий дымок.

Старуха удовлетворенно хмыкнула, жестом подозвала к себе Акатаэра и когтистой, обмотанной белыми бинтами рукой погладила его по голове, словно домашнего питомца. Затем она устремила внимание на существо, которое еще недавно было юной нищенкой.

– Теперь, – произнесла она, – мы сможем кое-что узнать.

– Это Святая Мать, – высоким ясным голосом промолвил Акатаэр. – Я велю тебе отвечать на ее вопросы и говорить правду.

Труп опять шевельнулся, исторгнув из уголка рта новую струйку дыма. Глаза, пылавшие зеленым огнем, смотрели не мигая.

– Ты следила за Джаффой, – промолвила старуха, указывая на блюстителя. – Вот за этим человеком.

Наступила долгая пауза. Когда труп наконец заговорил, изо рта его вновь заструился дым, как будто покойница сделала затяжку из трубки и выдохнула. Извиваясь, дым протекал сквозь волосы девушки и причудливым облаком собирался над ее головой. Мертвый голос был скорее свистящим шепотом – словно раскаленный уголек бросили в ведро с водой.

– С-с-следила…

Джаффа судорожно сглотнул. До сих пор он почти надеялся, что Мать все-таки ошиблась, хотя это и означало бы, что девушка погибла ни за что ни про что. Впрочем, зря он надеялся. Мать никогда не ошибалась.

– И кто же послал тебя следить за ним? Кто твои хозяева?

Вновь последовала пауза, словно мертвая тварь обдумывала ответ.

– Орланко… – наконец с видимой неохотой прошипела она. – Конкорда-а-ат…

– Чужеземцы, – проговорила старуха. И издала харкающий звук, словно хотела сплюнуть, да во рту не оказалось слюны. – И что же понадобилось расхемам?

– Имена-а… – простонал труп. – Им нужны… имена-а…

Он задергался, корчась в руке Онвидаэра, зеленый огонь вспыхнул ярче. Акатаэр встревоженно глянул на старуху, которая махнула рукой, словно все происходящее вызывало у нее скуку.

– Отпусти ее, – велела она.

Мальчик благодарно кивнул и пробормотал еще несколько слов. Мертвое тело тотчас обмякло, зеленое пламя погасло. Зрачки девушки стали обугленными дырами, и по двору расползся смрад горелой плоти.

– Ты хорошо потрудился, Акатаэр, – промолвила старуха. – Возвращайся к себе. Онвидаэр, избавься от этого.

Джаффа озадаченно нахмурился:

– Святая Мать, я не понимаю. О каких именах она говорила? О наших?

– Тебе и незачем понимать, дитя мое, – проговорила старуха. – Забудь обо всем этом и расскажи, что происходило на совете.

Джаффе припомнилась язвительная реплика Хтобы о возможном столкновении с ворданайскими чарами. Интересно, был бы генерал столь же беспечен, если б видел то, что произошло здесь? Сумели бы его пушки убить Мать? Глядя на хрупкую, укутанную в плащ фигурку, Джаффа решил, что, пожалуй, нет, не сумели бы.

Главный блюститель откашлялся и заговорил. Он вкратце изложил суть переговоров и высказал собственное мнение. Старуха слушала внимательно и перебила лишь однажды – когда Джаффа говорил о Ятчике дан-Рахксе.

– Он не упоминал Феор? – спросила она.

Джаффа покачал головой:

– Нет, Мать. Она может быть до сих пор его пленницей или…

– Феор жива, – сказала старуха. – Я почуяла бы ее смерть. Нет, они по-прежнему держат ее в плену. Продолжай.

Когда Джаффа закончил рассказ, наступила долгая тишина. Руки старухи в трепещущих обрывках бинтов жили, казалось, собственной жизнью. Они покоились на коленях Матери, и пальцы извивались угрями, теребили и дергали бинты, как будто эти обмотки причиняли ей боль.

– Абх-наатем, – проговорила старуха. – Эта весть сулит недоброе, хотя напыщенный дурак Хтоба и выскочки, присвоившие себе имена ангелов, не способны понять этого. Десолтаи помнят о древней магии.

Джаффа ничего не ответил. Не его это дело – говорить о магии.

– Дитя мое, – начала старуха, – я хочу, чтобы ты сейчас сказал мне правду, а не то, что, по твоему мнению, мне приятно будет услышать.

– Да, Мать. – Джаффа покорно склонил голову.

– Ворданаи сумеют вновь захватить город?

Он поднял взгляд, опешив от такого вопроса.

– Мать, я не солдат… я не могу…

– Постарайся, как сумеешь. – Хриплый голос старухи прозвучал почти ласково. – Это возможно?

И вновь наступило молчание.

– Искупители собрали огромное войско, – проговорил Джаффа, размышляя вслух, – однако их воины плохо обучены и вооружены только верой. Аскеры Хтобы лучше подготовлены к бою, но…

В голосе старухи промелькнула усмешка:

– Ты не доверяешь Хтобе.

– Этот человек, – сказал Джаффа, – продал бы собственную мать за щепотку власти. Что до Стального Призрака и его десолтаев, они поступят так, как сочтут нужным, а кто может знать, что им понадобится? – Он пожал плечами. – Будь я капитаном ворданаев, не стал бы рисковать. Однако, если боги будут благосклонны к нему, а не к нам… да, это возможно.

Старуха задумчиво кивнула.

– Я поручу тебе передать мое послание, – сказала она. – Ты, безусловно, должен будешь сохранить его в тайне от Совета и Хтобы. Полагаю, однако, что мне пора познакомиться с этим Стальным Призраком.

Часть первая

Глава первая

ВИНТЕР

Четверо солдат сидели на сложенных из песчаника древних стенах крепости на выжженном солнцем хандарайском побережье.

О том, что это солдаты, можно было догадаться лишь по мушкетам, прислоненным к парапету, поскольку их одежда давным-давно уже лишилась права называться обмундированием. Штаны, если хорошенько присмотреться, были когда-то ярко-синего цвета, но под безжалостным местным солнцем выцвели до блекло-лиловой голубизны. Куртки, сброшенные грудой у подножия лестницы, различались и покроем, и цветом, и происхождением, а чинились так часто, что заплаты слились с тканью. Устроившись на стене с той неподражаемой ленивой наглостью, которая свойственна только бывалым воякам, эти люди глазели на южную часть бухты, где разворачивалось в высшей степени впечатляющее зрелище. Ее заполняли транспортные суда со свернутыми парусами, неуклюжие, широкобортные, ощутимо колыхавшиеся даже на мелких волнах. Снаружи, у входа в бухту, рыскала пара фрегатов, узких, хищных, похожих на акул, и их темно-красные борелгайские вымпелы развевались на ветру, точно дразня своим видом собравшихся на берегу ворданаев.

Впрочем, если это и был намеренный вызов, солдатами, сидевшими на стенах, он остался незамеченным. Внимание их сосредоточилось на совершенно иной картине. Низко погруженные в воду корабли не осмелились подойти вплотную к берегу, и узкая полоска воды между ними и каменистым пляжем кишела мелкими суденышками, пестрым сборищем корабельных шлюпок и местных рыбачьих лодок. Все они были битком набиты солдатами в синих мундирах. Шлюпки и рыбацкие лодки выплывали на мелководье, высаживали пассажиров в пенную полосу прибоя, разворачивались и возвращались за новым грузом. Прошлепав по воде, люди в синих мундирах наконец выбирались на сушу и в изнеможении валились рядом с аккуратно составленными ящиками, в которых лежали провизия и снаряжение.

– Эх, бедные дурни, – проговорил солдат по прозвищу Бугай. – Добрый месяц болтались в этих корытах, жрали сухари и блевали ими, а теперь, когда добрались до места, услышат: «Поворачивайте-ка назад, голубчики!»

– Ты так думаешь? – отозвался второй солдат, которого звали Уилл. Он был заметно меньше ростом, и незагоревшее лицо красноречиво свидетельствовало о том, что в Хандар он прибыл относительно недавно. – Меня и самого-то не больно тянет в обратный рейс.

– А меня, мать твою, тянет! – заявил третий, которого – на первый взгляд непонятно почему – прозвали Втык. Он был худ, жилист, лицо почти целиком скрывалось в буйных зарослях бороды и усов. Рот его почти беспрерывно двигался – Втык жевал комок каннабиса, прерывая это занятие лишь затем, чтобы сплюнуть со стены. – Я готов и год проболтаться на любом, мать его, корыте, лишь бы выбраться из этой, мать ее, дыры.

– Кто сказал, что нас отправят домой? – хмыкнул Уилл. – Может, этот новый полковник прибыл сюда надолго.

– Не будь дураком! – одернул его Втык. – Даже полковники умеют вести счет противнику, а тут и считать особо не надо, и так ясно: останешься здесь – живо получишь острый кол в задницу и загремишь на костер.

– К тому же, – добавил Бугай, – принц и сам спит и видит, как бы унести ноги в Вордан. Не терпится ему спустить наворованное золотишко.

– Кто бы спорил! – пробормотал Уилл. Он наблюдал за солдатами, которые высаживались на берег, и почесывал нос. – Что ты сделаешь, когда вернешься?

– Нажрусь сосисок, – тут же откликнулся Бугай. – Целый мешок сожру, чтоб мне сдохнуть, а еще – яичницы и бифштексов. К чертям серомордых со всей их бараниной! Если я до самой смерти не увижу больше ни одной овцы, уж точно плакать не стану.

– Есть еще козлятина, – заметил Втык.

– Козлятину есть нельзя, – сказал Бугай. – Это против природы. Если б Господь хотел, чтобы мы ели козлятину, он не создал бы ее с таким дерьмовым вкусом. – Он оглянулся через плечо. – Ну а ты, Втык, что сделаешь, когда вернешься?

– Чтоб я знал. – Втык пожал плечами, сплюнул и почесал бороду. – Наверное, отправлюсь домой и трахну жену.

– Ты женат? – удивился Уилл.

– Был женат до того, как отправился сюда, – уточнил Бугай. – Я уже говорил тебе, Втык, и опять скажу: она тебя ждать не станет. Семь лет прошло – сам подумай! Притом она уже наверняка постарела и заплыла жиром.

– Тогда, – сказал Втык, – я найду себе другую жену и трахну ее.

Внизу, в бухте, какой-то офицер в полном обмундировании, забираясь в вертлявую лодчонку, оступился, перевалился через борт и плюхнулся в воду. Троица сидевших на стене солдат разразилась грубым хохотом, наблюдая, как офицера, промокшего насквозь, выудили из воды и втащили в лодку, словно тюк с хлопком.

Когда этому скромному развлечению пришел конец, в глазах Бугая появился злобный блеск. Намеренно повысив голос, Бугай окликнул:

– Эй, Святоша! Что ты сделаешь, когда вернешься в Вордан?

Четвертый солдат, к которому был обращен этот вопрос, сидел поодаль, привалившись к брустверу. Он ничего не ответил, да Бугай, собственно, и не ждал ответа.

– Да наверное, помчится прямиком в ближайшую церковь, чтоб покаяться Господу в грехах, – заметил Втык.

– Карис Всемогущий, прости меня! – затянул Бугай, изображая молитву. – Кто-то опрокинул на меня стакан виски, и капля богомерзкого зелья могла попасть мне в рот!

– Я уронил молоток на ногу и воскликнул: «Вот черт!» – подхватил Втык.

– Я поглядел на одну девицу, – продолжил Бугай, – и она улыбнулась мне, и мне стало так чудно!

– А еще я пристрелил десяток серомордых, – заключил Втык.

– Не-а, – сказал Бугай, – язычники не в счет. Но вот за все остальное ты точно отправишься прямиком в ад!

– Слыхал, Святоша? – окликнул Втык. – Ты еще пожалеешь, что не повеселился вдоволь!

Четвертый солдат и на это не соизволил ничего ответить. Втык презрительно фыркнул.

– Кстати, – сказал Уилл, – почему вы зовете его Святошей?

– Да потому что он явно метит в святые, – пояснил Бугай. – Не пьет, не сквернословит и, готов дать голову на отсечение, не блудит. Даже с серомордыми, хоть они, как я уже говорил, не в счет.

– А вот я слыхал, – начал Втык, стараясь говорить погромче, чтобы его слова дошли до слуха четвертого солдата, – я слыхал, что он в первый же день подцепил тут черную гниль и через месяц у него отвалился конец.

Все трое на минуту смолкли, обдумывая его слова.

– Да черт побери, – первым заговорил Бугай, – ежели б со мной такое стряслось, я бы пил и ругался так, что небу стало бы тошно!

– Тогда, может, оно уже и стряслось, – тут же съязвил Втык, – а тебе и невдомек?

Тема была привычная, и они затеяли перепалку с легкостью людей, давно знакомых друг с другом. Четвертый солдат едва слышно вздохнул и поудобнее пристроил мушкет на коленях.

Его звали Винтер, и он многим отличался от сослуживцев. Прежде всего тем, что был моложе и стройнее и на лице его до сих пор не наблюдалось ни малейших признаков усов и бороды. Несмотря на жару, он не снимал синий потертый мундир и плотную хлопковую рубаху. И сидел, положив руку на приклад мушкета, словно готовясь в любую минуту вскочить и замереть по стойке «смирно».

И что самое главное, Винтер был вовсе не «он», а «она», хотя обнаружить это мог бы только самый внимательный наблюдатель.

Об этом, безусловно, не знали трое других солдат, а заодно и все прочие обитатели форта, не говоря уже о писарях и счетоводах, которые обосновались в доброй тысяче миль отсюда – по ту сторону моря, в Военном министерстве. Поскольку в армии его ворданайского величества не было принято нанимать женщин – за исключением тех, кого тот или иной солдат нанимал на короткое время для своих личных нужд, – Винтер приходилось скрывать свой пол с той самой минуты, как она поступила на службу. С тех пор прошло немало времени, и девушка достигла в притворстве значительных успехов – хотя, по правде говоря, обвести вокруг пальца таких типов, как Бугай и Втык, не настолько уж великое достижение.

Винтер выросла в Королевском благотворительном приюте для неблагонадежных детей, который его обитатели называли «Тюрьмой миссис Уилмор для девиц» или попросту «тюрьмой». Винтер покинула это заведение, мягко говоря, без спроса, и это означало, что из всех солдат в форте у нее одной прибытие флота вызывало смешанные чувства. Все прочие уверенно сходились на том, что у нового полковника не будет иного выхода, кроме как отплыть на родину прежде, чем к стенам подступит армия фанатиков. И это, как заметил ранее Бугай, уж верно лучше, чем поджариться на вертеле, а именно такую участь сулили искупители чужеземцам, которых они за чересчур светлую кожу в насмешку прозвали «трупами». И все же девушка не могла отделаться от ощущения, что каким-то непостижимым образом за тысячу с лишним миль и три года спустя миссис Уилмор в тугом чепце и с неизменным ивовым хлыстом в руках дожидается на причале той минуты, когда она, Винтер, сойдет с корабля.

Скрип сапог на лестнице возвестил о том, что кто-то поднимается на стену. Четверо солдат схватились за мушкеты и поспешили изобразить подобающую бдительность. И тут же расслабились, увидав знакомое лицо капрала Тафта – круглое, как луна, раскрасневшееся от жары и лоснящееся от обильного пота.

– Привет, капрал, – бросил Бугай, отложив мушкет. – Что, решил поглазеть на представление?

– Не будь идиотом, – пропыхтел Тафт. – Думаешь, я потащился бы на этакую верхотуру только ради того, чтоб поглядеть, как толпа рекрутов учится плавать? К черту! – Он согнулся вдвое, пытаясь перевести дух, мундир на спине задрался, обнажив внушительного объема седалище. – Ей-богу, треклятая стена как будто становится выше всякий раз, когда я на нее поднимаюсь.

– Капрал, что ты сделаешь, когда вернешься в Вордан? – осведомился Бугай.

– Трахну жену Втыка, – огрызнулся Тафт. И, повернувшись спиной к разнузданной троице, вперил взгляд в Винтер. – Игернгласс, поди сюда.

Винтер мысленно чертыхнулась и поднялась на ноги. Для капрала Тафт был не так уж и плох, но сейчас в его голосе звучало раздражение.

– Да, капрал? – вслух отозвалась она. За спиной Тафта Втык сделал непристойный жест, и его сотоварищи закатились беззвучным смехом.

– Тебя желает видеть капитан, – сказал Тафт, – но сначала с тобой хочет поговорить Дэвис, так что на твоем месте я бы поторопился. Он внизу, во дворе.

– Слушаюсь, капрал! – отчеканила Винтер, проглотив новое проклятье. Она закинула мушкет на плечо и двинулась вниз по лестнице, ступая уверенно и не глядя под ноги, – сказывалась долгая практика. Сдается, помимо унылого дежурства на стене ей уготовано еще какое-то испытание – наверняка очередной маленький сюрприз от старшего сержанта. Дэвис – гнусь, каких поискать.

Крепость, или Форт Доблести, как назвал ее некий ворданайский картограф, причем явно не в шутку, была невелика и представляла собой типичную средневековую постройку – пять стен с каменными двухъярусными башнями по углам. Все прочие строения, которые в прошлом располагались внутри этих стен, давно обрушились и обратились в прах, оставив после себя обширное открытое пространство, на котором ворданаи установили свои палатки. Наилучшие места были под самыми стенами, где почти весь день лежала хоть какая-то тень. «Двором» именовалось незанятое место в середине лагеря, изрядный кусок намертво утоптанной почвы, который мог бы служить отменным плацем для учений и смотров, если бы Колониальному полку пришло в голову заниматься подобной ерундой.

Винтер обнаружила Дэвиса на краю ряда палаток. Дожидаясь ее, сержант праздно наблюдал за тем, как двое солдат, раздевшись до пояса, решают на кулаках какой-то мелкий спор. Зрители, кольцом окружившие спорщиков, подбадривали выкриками обоих.

– Сэр! – Винтер вытянулась по стойке «смирно», отдала честь и замерла, ожидая, когда сержант соизволит повернуться к ней. – Сэр, вы хотели меня видеть?

– А, ну да. – Рокочущий бас сержанта исходил, казалось, из самых недр его огромного брюха. Не будь Дэвис настолько высок ростом, он выглядел бы намного толще, а так – скорее нависал над собеседником, как гора мяса. Кроме того, он, как Винтер уже не раз имела возможность убедиться, был продажен, мелочен, жесток и почти всегда туп, как буйвол, хотя мог при случае проявить злобное хитроумие. Иными словами – идеальный сержант. – Игернгласс. – Дэвис ухмыльнулся, продемонстрировав гнилые зубы. – Ты слыхал, что капитан приказал тебе явиться к нему?

– Так точно, сэр. – Винтер поколебалась. – Вы не знаете зачем?..

– Я подозреваю, что отчасти приложил к этому руку. Прежде чем ты отправишься к капитану, я хотел бы кое-что для тебя прояснить. Кое-что.

– Да, сэр?

Винтер могла лишь гадать, во что Дэвис втравил ее на этот раз. С тех самых пор, как ее против воли сержанта перевели в его роту – а было это год с лишним тому назад, – он поставил себе личной целью сделать ее службу невыносимой.

– Капитан скажет, что я рекомендовал тебя за выдающиеся качества – храбрость, воинское мастерство и тому подобное. Возможно, после этого тебе придет в голову, что старина Дэвис, в конце концов, не так уж и плох. Что в глубине души, за дымовой завесой ругани и выволочек, он питает к тебе слабость. Что все его колкости и издевки служили только одному благому делу – закалить твое тело и душу. Верно ведь?

Гнилозубая ухмылка сержанта стала еще шире.

– Так вот, я хочу, чтобы ты заранее, прямо сейчас узнал: фигня все это. Капитан попросил меня рекомендовать человека, который хорошо себя проявил, для выполнения какой-то особой миссии. Я достаточно имел дела с офицерней, а потому хорошо знаю, что все это значит. Тебя пошлют куда-то на верную бессмысленную гибель, и если такая участь уготована кому-то из моей роты – я хочу быть уверен, что этим человеком окажешься именно ты. И очень надеюсь наконец-то от тебя избавиться.

– Сэр, – деревянным голосом отозвалась Винтер.

– Знаешь, – в тоне Дэвиса появилась задумчивость, – за эти годы я начал испытывать некое подобие симпатии к большинству солдат, которые служат под моим началом. Даже к полным уродам. Даже к Втыку, хотя в это трудно поверить. Порой я пытаюсь понять, почему ты оказался исключением. Я знаю, что невзлюбил тебя с той самой минуты, как впервые увидел, и так продолжается до сих пор. Не догадываешься почему?

– Понятия не имею, сэр.

– Я думаю, потому что ты в глубине души считаешь себя лучше всех нас. Большинство людей со временем теряет эту убежденность, а вот ты постоянно напрашиваешься на то, чтобы тебя ткнули мордой в грязь.

– Так точно, сэр.

Винтер давно уже обнаружила, что самый быстрый, а заодно и самый безопасный, способ улизнуть от разговора с Дэвисом – попросту соглашаться со всем, что он скажет.

– Что ж, ладно. Я собирался поручить тебе непыльную работенку по чистке отхожих мест. – Дэвис пожал плечами. – Вместо этого ты отправишься выяснять, что за чушь взбрела в голову капитану Д’Ивуару. Сомнений нет – ты умрешь смертью героя. Я хочу только одного: когда какой-нибудь искупитель станет нарезать из тебя ломти мяса для жаркого, помни, что ты оказался там только потому, что сержант Дэвис хотел от тебя избавиться. Тебе это понятно?

– Понятно, сэр, – ответила Винтер.

– Вот и хорошо. Свободен.

С этими словами сержант вернулся к наблюдению за дракой, которая между тем уже подходила к концу. Один из солдат, обхватив рукой шею противника, другой методично молотил его по лицу. Винтер поплелась мимо них к угловой башне, в которой размещался штаб полка.

Ее мутило. Хорошо будет оказаться вдали от Дэвиса. Вот уж в этом точно нет сомнений. Пока полк находился в обычном своем лагере, возле хандарайской столицы Эш-Катарион, измывательства сержанта еще можно было сносить. Дисциплина в полку разболталась. Винтер имела возможность проводить много времени за пределами лагеря, а Дэвис и прочие развлекали себя выпивкой, игрой в кости и прелестями шлюх. Потом грянуло Искупление. Принц удрал из столицы, точно побитый пес, а за ним последовал и Колониальный полк. С тех самых пор все эти долгие недели прозябания в Форте Доблести Винтер приходилось совсем несладко. Запертая в этих древних стенах, как в ловушке, она нигде не могла укрыться, и Дэвис, лишенный привычных развлечений, регулярно вымещал на ней злость.

С другой стороны, Винтер тоже изучила особенности офицерской речи. Выражение «для особой миссии» определенно не сулило ничего хорошего.

У входа в башню, перед открытыми дверями, торчал часовой, но Винтер он пропустил, ограничившись коротким кивком. Кабинет капитана располагался сразу за порогом, и определить его дверь было легче легкого – возле нее переминался улыбчивый штабной лейтенантик. Винтер узнала его. Весь полк знал Фицхью Варуса. Его брат, Бен Варус, командовал Первым колониальным, пока пуля не пробила ему череп во время безрассудной погони за какой-то шайкой в верховьях реки. Все ожидали, что после этого Фиц отправится на родину, поскольку было известно, что он оказался здесь только ради брата. Тем не менее Фиц по непонятной причине остался в полку, предоставив свою улыбчивость и безукоризненную память в распоряжение нового командира полка.

Винтер в присутствии Фица всегда было не по себе. Девушка недолюбливала всех офицеров без исключения, но вдвойне настороженно относилась к тем, кто все время улыбался. По крайней мере, когда на нее орали, она точно знала, на каком она свете.

Сейчас Винтер остановилась перед Фицем и отдала честь:

– Рядовой Игернгласс явился по вашему приказанию, сэр!

– Входи, – сказал Фиц. – Капитан ждет тебя.

Винтер последовала за ним. Кабинет капитана в те времена, когда Форт Доблести еще был полноправно действующей крепостью, скорее всего, служил кому-то опочивальней. Когда ворданаи прибыли сюда, в этом помещении, как и во всем форте, оставались только голые стены. Капитан Д’Ивуар водрузил на пару тяжелых сундуков половинку кузова сломанной тележки, устроив таким образом некое подобие низкого рабочего стола, а вместо кресла использовал запасную койку.

Сейчас этот стол был завален документами двух сортов. Подавляющее большинство составляла изжелта-бурая тряпичная бумага хандарайского изготовления, которой в Колониальном полку пользовались уже много лет. Предприимчивые торговцы собирали по свалкам исписанные листы, соскребали чернила, продавали бумагу – и так раз за разом, покуда она не становилась тоньше паутины. Среди этой плебейской желтизны блистали, подобно обломкам мрамора в куче песка, несколько листов добротной ворданайской бумаги – свеженьких, точно только что изготовленных, выбеленных так, что глазам смотреть больно, и острых, как бритва, на сгибе. Это явно были приказы, привезенные флотом. Винтер до смерти хотелось узнать, что же там написано, но все листы добросовестно сложили так, чтобы скрыть от посторонних глаз весь написанный текст.

Сам капитан трудился над другим документом – списком имен, – и на лице его явственно читалось раздражение. То был широкоплечий мужчина тридцати с лишним лет, прокаленное загаром лицо его покрывали преждевременные морщины – неизбежный удел всех, кто слишком долго жил под безжалостным хандарайским солнцем. Его темные волосы и бородка, в которой уже кое-где поблескивала седина, были коротко подстрижены. Винтер он нравился ничуть не больше и не меньше, чем любой другой офицер, то есть не нравился вовсе.

Капитан глянул на нее, что-то буркнул и сделал пометку в списке.

– Садись, рядовой.

Винтер села, скрестив ноги, на полу по ту сторону стола. Спиной она чувствовала, как над ней нависает Фиц. Внутренний голос вопил, захлебываясь от крика, что это ловушка, и Винтер пришлось жестко напомнить самой себе, что удариться в бега она все равно не сможет. Не тот случай.

Казалось, капитан ждет, когда она заговорит первой, но Винтер прекрасно понимала, что это впечатление обманчиво. Наконец капитан опять что-то проворчал, запустил руку под стол, пошарил там и извлек наружу небольшой полотняный мешочек. Он бросил его на стол, прямо перед Винтер. Что-то глухо звякнуло.

– Это твое, – сказал капитан. Винтер колебалась, и тогда он нетерпеливо махнул рукой. – Ну, бери же!

Девушка подцепила пальцем шнурок, потянула – и вытряхнула на стол содержимое мешочка. Пару медных булавок с тремя латунными звездочками, которые ей полагалось носить на плечах мундира. Знаки различия старшего сержанта.

Наступило долгое молчание.

– Это, наверное, шутка, – промямлила Винтер и после паузы, спохватившись, добавила: – Сэр.

– Хотел бы я, чтобы это была шутка, – отозвался капитан, то ли не заметив ее промашки, то ли решив не придавать ей значения. – Надевай.

Винтер воззрилась на медные булавки с таким видом, точно это были ядовитые насекомые.

– Со всем почтением, сэр… я не могу принять это предложение.

– Очень жаль, но это не предложение и даже не требование, – жестко ответил капитан. – Это приказ. Сейчас же надень эти чертовы штуки.

Винтер хлопнула ладонью по столу, едва не уколовшись одной из булавок, и яростно замотала головой.

– Я… – начала она и осеклась. Взбунтовавшееся горло сдавило с такой силой, что она едва могла дышать.

Капитан наблюдал за ней без тени раздражения – скорее, с озадаченным интересом. Выждав несколько секунд, он кашлянул.

– Формально, – сказал он, – за такую выходку я должен был бы бросить тебя в гарнизонную тюрьму. Вот только у нас нет гарнизонной тюрьмы, да к тому же тогда мне пришлось бы искать другого сержанта, черт его раздери. А потому позволь кое-что тебе объяснить.

Капитан порылся в бумагах и извлек наружу один из белоснежных листков.

– Солдат, которых доставили сюда корабли, хватит, чтобы пополнить наш полк до начальной численности. Это значит, что к нам прибыло почти три тысячи человек. Едва они причалили, я получил от нового полковника вот эту инструкцию. – Последнее слово он произнес с видимым омерзением. – Инструкция гласит, что он не привез с собой младших офицеров, а потому желает, чтобы я предоставил в его распоряжение людей, знакомых с местностью и здешним населением. И наплевать, что мне не хватает младших офицеров для моих собственных рот. Таким образом, я должен где-то раздобыть тридцать шесть сержантов, не разоряя другие роты, а это означает только одно – повышение в звании в боевой обстановке.

Винтер лишь кивнула, по-прежнему борясь с комком в горле. Капитан неопределенно махнул рукой.

– Поэтому я занялся поисками людей, подходящих для этой цели. Ваш сержант Дэвис предложил твою кандидатуру. Твое личное дело выглядит… – губы его дрогнули, – странновато, но вполне приемлемо. Вот, собственно, и все.

Сержанта хватит удар, если он узнает, что Винтер по его наущению не отправили на верную смерть во вражеские тылы, а повысили в звании. На долю секунды ей и впрямь захотелось стать сержантом. Стоило бы, право слово, – хотя бы для того, чтоб увидеть, как физиономия Дэвиса багровеет от прилившей крови. Чтобы Бугай и Тафт были вынуждены отдавать ей честь. Но…

– Сэр, – упрямо проговорила она вслух, – со всем почтением к вам и сержанту Дэвису… по-моему, это не самое лучшее решение. Я ровным счетом ничего не смыслю в сержантском деле.

– Думаю, в нем нет ничего сложного, – отозвался капитан, – а иначе как бы справлялись с ним сами сержанты?

Он сел чуть вольготнее, явно ожидая, что Винтер усмехнется его шутке, однако лицо ее осталось неподвижным, как камень. Капитан вздохнул.

– Тебе станет легче, если я скажу, что в каждой новой роте есть свой лейтенант? Вряд ли твои обязанности будут столь… всеобъемлющи, как у сержанта Дэвиса.

Нехватка лейтенантов была постоянной проблемой Колониального полка. Порой казалось, что полк предназначен в первую очередь для того, чтобы служить свалкой для тех, кто безвозвратно загубил свою армейскую карьеру, но не зашел настолько далеко, чтобы его с позором выгнали со службы или что похуже. Лейтенанты, которые большей частью происходили из хороших семей и были достаточно молоды, чтобы устроить свою жизнь и вне армии, почти всегда отказывались от назначения. Подавляющим большинством рот управляли сержанты, которых в полку всегда хватало с избытком.

От этого сообщения Винтер и впрямь стало легче, однако не настолько, чтобы изменить свое решение. На протяжении трех лет она изо всех сил старалась держаться подальше от других солдат – по большей части жестоких ублюдков. При мысли о том, что придется стоять перед строем из ста двадцати таких ублюдков и отдавать им приказы, – при одной только мысли об этом Винтер хотелось найти глубокую нору, забиться в нее и больше не высовывать носа наружу.

– Сэр, – начала она чуть охрипшим голосом, – я все же считаю, что…

Терпение капитана Д’Ивуара иссякло.

– Ваши возражения приняты к сведению, сержант, – отрезал он. – А теперь надевай эти чертовы звездочки!

Дрожащей рукой Винтер сгребла булавки и попыталась закрепить их на плечах. Мундир у нее был неуставного образца, без погон, и капитан, понаблюдав с минуту за ее безуспешными стараниями, тяжело вздохнул.

– Ладно, – сказал он, – просто забирай эти штуки и уходи. У тебя есть вечер на устройство личных дел. Рассылать новых сержантов по ротам мы начнем с завтрашнего утра, так что будь наготове, когда услышишь сигнал. – Он окинул взглядом стол, отыскал клочок бумаги и нацарапал на нем несколько слов. – Отнеси это Родсу и скажи, что тебе нужен новый мундир. И ради всего святого, постарайся выглядеть поприличней. Господь свидетель, этот полк и так похож на скопище оборванцев.

– Есть, сэр.

Винтер сунула булавки в карман и встала. Капитан махнул рукой: ступай, мол, – и Фиц, тотчас возникший рядом с ней, проводил ее к двери.

Когда они вышли в коридор, он одарил Винтер очередной улыбкой:

– Примите мои поздравления, сержант!

Винтер молча кивнула и неверным шагом вышла под палящее солнце.

Глава вторая

МАРКУС

Старший капитан Маркус Д’Ивуар сидел за самодельным письменным столом и размышлял о вечных муках.

Церковь утверждала – верней, утверждал Эллевсин Лигаменти, но, поскольку он был святой, это практически одно и то же, – что если после смерти человека груз его грехов перевешивает число богоугодных поступков, то умерший обречен на пребывание в своем личном аду. Там он претерпевает муки, которые воплощают в себе его наихудшие страхи, равно как и характер его беззаконных деяний, – таков замысел Божий во всей его беспощадной насмешке. Маркус не думал, что в его случае Всемогущему придется особенно напрягать воображение. Он сильно подозревал, что его ад окажется до отвращения знакомым.

Бумаги. Гора, лавина, груда документов, которые надо прочесть и подписать, и нет им конца. И нависшая над каждым листком тень страха – этот клочок бумаги был всего лишь расписанием рытья отхожих мест, но следующий может оказаться важным. По-настоящему, жизненно важным, таким, что историки будущего станут качать головами и приговаривать: «Если бы только Д’Ивуар прочел это донесение, все остались бы живы». Маркус уже подумывал, что на самом деле умер, только сам не заметил когда и как. Может, ему удастся выпросить краткосрочный отпуск в каком-нибудь соседнем аду. Перспектива провести пару миллионов лет, корчась под раскаленными кочергами демонов, все больше казалась ему приятной сменой обстановки.

В довершение худшего Маркус даже не был обязан возиться с бумагами. Он мог сказать: «Фиц, займись этим, хорошо?» – и молодой лейтенант охотно исполнил бы его просьбу. И даже улыбался бы при этом! Поступить так Маркусу мешала дурацкая гордость и все тот же страх, что в недрах бумажного моря затаилось нечто жизненно важное, то, что он вот-вот упустит.

Вернулся Фиц, выпроводив из кабинета очередного свежеиспеченного сержанта. Маркус откинулся назад, вытянув под столом длинные ноги и чувствуя, как похрустывают позвонки в затекшей спине. Правая рука ныла от боли, а на большом пальце вызревал волдырь.

– Скажи, что это был последний, – пробормотал он.

– Это был последний, – послушно произнес Фиц.

– Но ты говоришь это только потому, что я велел так сказать.

– Нет, – ответил лейтенант, – это и в самом деле был последний. И как нельзя вовремя. Сигнал флотилии сообщает, что полковник отправляется на берег.

– Слава богу!

Всего лишь год назад, до того как Бен Варус отправился в погоню за собственной смертью, Маркус мог бы сказать, что хочет командовать полком. Вот только это было в совсем другой жизни, когда Хандар представлял собой сонное захолустье, а от солдат Колониального полка требовалось только торчать по торжественным случаям за спиной у принца, являя собой символ вечной дружбы между троном Вермильона и Орбоанской династией. До того как банда священников и сумасшедших – ничем, по мнению Маркуса, друг от друга не отличавшихся – заразила местное население мыслью, что ему будет во благо избавиться от обоих.

С тех самых пор Хандар стал пренеприятнейшим местом для всякого, кто носит синий мундир, а Маркус пребывал на грани срыва, с вечной сухостью во рту и желчной горечью в бунтующем желудке. Ему казалось невероятным, что через несколько минут он снова станет подчиненным. После того как он передаст командование полком совершенно незнакомому человеку, его обязанности сократятся до одного-единственного пункта: выполнять приказы. Этот пункт казался Маркусу невероятно притягательным. Конечно, новый командир может и завалить все дело – и наверняка завалит, если судить по богатому опыту Маркуса в общении со всякого рода полковниками, – но, что бы при этом ни произошло, вплоть до того, что фанатично визжащие искупители вырежут под корень весь полк, это будет уже не его, Маркуса, вина. Он сможет, представ перед горним судом, с чистой совестью заявить: «Я здесь ни при чем. Я только выполнял приказ!»

Интересно, подумал Маркус, примет ли такое объяснение Вседержитель. Ну да оно в любом случае окажется обоснованным в глазах Конкордата и Военного министерства, а уж это куда важнее. Вседержителя Маркус боялся гораздо меньше. Господь в безграничном своем милосердии способен простить солдата, сбившегося с пути истинного, а вот Последний Герцог – вряд ли.

Фиц что-то говорил, но Маркус не уловил из его речи ни единого слова. В последнее время он не высыпался.

– Что ты сказал? – спросил он вслух.

Лейтенант, прекрасно осведомленный о состоянии начальника, терпеливо повторил:

– Я сказал, что почти весь личный состав уже на берегу. Кавалерии нет, увы, зато полковник привез по меньшей мере две артиллерийские батареи. Капитан Каанос по одной отправляет роты вверх по склону.

– Хватит ли в форте места, чтобы всех разместить?

Фиц кивнул.

– Мне бы не хотелось выдерживать осаду, но денек-другой мы выстоим.

Последняя фраза была чем-то вроде шутки. Как, впрочем, и сам Форт Доблести. Подобно прочному замку на хлипкой двери, он исполнял свое предназначение только до тех пор, пока незваные гости не пускали в ход силу. Форт был возведен в те дни, когда самую серьезную опасность для укреплений представляли собой катапульты или, может быть, тараны. Отвесные высокие стены были сложены из местного известняка, который раскрошился бы, точно мягкий сыр, под первыми же ударами чугунных ядер. Нападающим не понадобилась бы даже тяжелая осадная артиллерия, – чтобы взять форт, хватило бы и одной полевой батареи, особенно если учесть, что защитникам негде было бы разместить свои орудия для ответного огня.

По счастью, в ближайшем будущем осада форту не грозила. Ворданаи ретировались из Эш-Катариона, бывшей столицы принца, и, поскольку их намерение покинуть Хандар было очевидно, искупители удовольствовались тем, что пристально проследили за их исходом. Тем не менее Маркус обглодал себе ногти до живого мяса за все эти недели ожидания флота.

– Что ж, – произнес он, – пойдем, пожалуй, знакомиться с полковником.

Лейтенант деликатно кашлянул. Маркус достаточно долго общался с Фицем, чтобы без труда перевести этот звук в слова: «Сэр, вы собираетесь сделать нечто крайне глупое и/или неуместное». Он окинул взглядом комнату, потом посмотрел на себя – и сообразил, что имел в виду Фиц. Маркус был одет, строго говоря, не по уставу: рубашка и штаны хоть и синего цвета, почти близкого к норме, но пошиты в Хандаре, поскольку дешевые изделия ворданайских фабрик давным- давно уже выцвели либо истрепались. Капитан тяжело вздохнул.

– Надеть парадную форму? – обреченно спросил он.

– Это было бы в высшей степени подобающе, сэр.

– Верно. – Маркус поднялся на ноги и поморщился, когда затекшие мышцы отозвались ноющей болью. – Пойду переоденусь. Посторожи снаружи и, если полковник вдруг явится сюда, постарайся его задержать.

– Есть, сэр.

«Если б только, – думал Маркус, глядя, как лейтенант плавной поступью покидает кабинет, – если б только я мог целиком и полностью возложить общение с полковником на Фица! Парень явно знает толк в таких делах».

К парадному мундиру прилагалась парадная шпага, которую Маркус не надевал с тех пор, как закончил военную академию. Теперь из-за тяжести шпаги его словно перекосило, а торчащие назад ножны представляли серьезную угрозу для окружающих всякий раз, когда капитану по забывчивости случалось чересчур резко поворачиваться. Парадная форма, пролежавшая пять лет на дне сундука, показалась ему гораздо более синей, чем помнилось. Одевшись, Маркус для приличия провел гребнем по волосам и, воспользовавшись обмылком, наскоро ополоснул лицо.

– Господин старший капитан, да вы сущий франт! – промолвил Адрехт, нырнув в палатку. – Надо бы вам почаще надевать парадную форму.

Маркус, сражавшийся с одной из бесчисленных латунных пуговиц мундира, упустил ее и от души выругался. Адрехт расхохотался.

– Если хочешь сделать доброе дело, – проворчал Маркус, – так хотя бы помоги.

– Разумеется, сэр! – тут же отозвался Адрехт. – Всегда рад услужить.

Все упоминания о старшинстве или должности Маркуса были со стороны капитана Адрехта Ростона безусловной насмешкой. Он учился в военной академии вместе с Маркусом и был младше его на целых семь минут – ровно столько времени прошло на выпускной церемонии между оглашением их имен. Это обстоятельство было для обоих предметом шуток – до тех пор, пока не погиб Бен Варус, и разрыв в семь минут не определил (к несказанному облегчению Адрехта), что бремя командования полком должно лечь на плечи Маркуса.

Адрехт был высокого роста, с крючковатым носом и худым, чисто выбритым лицом. Закончив военную академию, он перестал подстригать свои щегольские темные кудри. Пронзительный взгляд умных голубых глаз и едва заметный изгиб рта создавали впечатление, что он вот-вот одарит собеседника ехидной усмешкой.

Маркус командовал первым батальоном, а Адрехт – четвертым, который на марше неизменно замыкал строй. Капитан Ростон и два других командира батальонов, Вал и Мор, а также покойный Бен Варус и его брат с самого прибытия в Хандар стали для Маркуса второй семьей. По сути, первой и единственной.

Маркус застыл в стесненной позе, пока ловкие пальцы Адрехта застегивали пуговицы и расправляли ворот мундира. Глядя поверх макушки друга, он спросил:

– У тебя была какая-то причина явиться сюда? Или просто не терпелось посмотреть, как я опозорюсь?

– Да ладно тебе. Можно подумать, это такая уж редкость. – Адрехт отступил на шаг, полюбовался делом рук своих и удовлетворенно кивнул. – Судя по наряду, ты отправляешься на встречу с новым полковником?

– Верно, – кивнул Маркус, стараясь не показывать, как мало прельщает его эта перспектива.

– Не найдется минутка отметить? – Адрехт приоткрыл полу мундира, показав горлышко пузатой коричневой бутыли. – Я припас кое-что специально для этого случая.

– Полковнику вряд ли понравится, если я явлюсь на встречу мертвецки пьяным, – ответил Маркус. – С моим-то везением я, чего доброго, облюю его с головы до ног.

– От одной-единственной чарки?

– С тобой чарка никогда не бывает одной-единственной. – Маркус подергал чересчур тугой ворот и сел, чтобы привести в порядок сапоги. Раздался лязг – это ножны смели пустую оловянную тарелку и стукнулись о походную койку, – и он поморщился. – И что, собственно говоря, нам отмечать?

– Как что? – удивился Адрехт. – Избавление от этого пустынного ада, что же еще? Через неделю мы уже будем полным ходом плыть на родину.

– Это ты так думаешь. – Маркус с усилием подтянул неподатливый сапог.

– Не только. Я слышал, как Вал говорил то же самое Зададим Жару. Даже рядовые только об этом и толкуют.

– Не Валу это решать, – сказал Маркус. – И не Зададим Жару, и уж тем более не рядовым. Принять такое решение может только полковник.

– Да брось! – воскликнул Адрехт. – Ты отправляешь рапорт, что у серомордых завелись какие-то новые священники, которые не слишком нас обожают, да еще имеют скверную привычку жечь людей живьем и, кстати, превышают нас числом раз этак в двести, а принц от всего этого сильно не в духе. И вот нам присылают пару тысяч солдат и нового полковника, который, ясное дело, собирается изображать этакого тиранчика, жечь деревушки, показывать жалким крестьянским шайкам, кто здесь главный, и так далее. Наконец он прибывает сюда – и обнаруживает, что вышеупомянутые священники собрали тридцатитысячное войско, что местные ополченцы, которых мы обучали и вооружали, перекинулись со всеми потрохами на сторону врага, а принц, решив не тратить времени даром, загреб денежки и ударился в бега. И как, по-твоему, этот полковник поступит?

– Ты исходишь из предположения, что у него имеется хотя бы капля здравого смысла, – заметил Маркус, затягивая шнурки. – Львиная доля полковников, которых я встречал в академии, была не слишком-то одарена в этой области.

– Да и ни в какой другой, – согласился Адрехт. – И все-таки даже они были бы способны понять…

– Возможно. – Маркус встал. – Я пойду и все выясню сам, ладно? Хочешь со мной?

Адрехт покачал головой:

– Пойду лучше гляну, все ли у моих парней в порядке. Ублюдок наверняка пожелает устроить инспекцию. Все они так поступают.

Маркус кивнул, снова поглядел на себя в зеркало и, помолчав немного, окликнул:

– Адрехт?

– А?

– Если мы и вправду отправимся домой – что ты сделаешь?

– То есть?

– Насколько я помню, некий граф заявил, что, если ты когда- нибудь подойдешь ближе, чем на тысячу миль, к его дочурке, он привяжет тебя к пушке и запустит в сторону Вора.

– А, вот ты о чем! – Адрехт усмехнулся. – Думаю, он уже забыл об этом.

Чувствуя себя не в своей тарелке, Маркус стоял рядом с Фицем на краю обрыва и наблюдал, как плетутся вверх по дороге последние роты прибывшего подкрепления. От подножия до вершины скалы было полсотни метров, и на всем этом расстоянии дорога немилосердно петляла. Колонна солдат, поднимавшихся вверх по склону, походила издали на огромную синюю змею, которая, отчаянно извиваясь, ползет к цели – лишь затем, чтобы сгинуть в разверстой пасти ворот форта, распахнутых настежь за спиной у Маркуса. Люди брели и брели, и казалось, что им не будет конца.

Маркус не ожидал, что его так поразит их внешность. Они казались ему неестественно бледными. И он вдруг понял, отчего местные жители наградили ворданаев прозвищем «трупы». В сравнении с продубленными солнцем ветеранами Колониального полка вновь прибывшие смахивали на рыбин, всплывших вверх белесым брюхом с самого дна пруда.

И они были так молоды! Служба в Колониальном полку являлась, как правило, наказанием. Если не считать редких безумцев, которые добровольно вызвались служить в Хандаре, даже рядовые полка в основном разменяли второй десяток армейской службы. Маркус сомневался, что большинство солдат, шагавших сейчас по извилистой дороге, прожило на свете хотя бы восемнадцать лет, не говоря уже о двадцати, – судя по их юношески угловатым фигурам и цыплячьему пуху на подбородках. Они и шагать-то как полагается не умели, а потому их колонна больше напоминала толпу беженцев, нежели регулярное войско на марше. В общем и целом, заключил Маркус, подобное зрелище вряд ли способно впечатлить вражеского наблюдателя.

А уж в том, что таковые имеются, Маркус не сомневался. Ворданаи и не пытались высылать патрули в горы, окружавшие форт, и, даже если главари мятежников считали, что Колониальный полк вот-вот уберется восвояси, вряд ли они были столь глупы, чтобы безоглядно положиться на эти расчеты. В каждом ущелье, на каждом склоне, покрытом чахлой растительностью, мог запросто укрыться десяток конных десолтаев. Пустынные кочевники при известном старании могли скрыться из виду даже на совершенно голой скале, причем вместе с лошадьми и прочим скарбом.

Далеко внизу, в самом хвосте колонны, за последней ротой брел одинокий штатский, сгибаясь под тяжестью двух увесистых баулов. В длинной черной хламиде он отчасти напоминал служителя тьмы из балаганной пьески. Однако, поскольку Обсидиановый орден, постоянный вдохновитель дешевых драм, которым пугали детей, был полностью уничтожен более столетия назад, Маркус предположил, что этот бедолага попросту чей-то слуга, усердно волокущий в гору пожитки хозяина. Да и вряд ли древний зловещий инквизитор стал бы сам тащить собственные вещи. Маркус лениво гадал, что за ценности могут храниться в тех баулах, если их нельзя просто положить в повозку вместе с остальным багажом.

Маркус праздно разглядывал корабли, дожидаясь, когда наконец появится полковник со свитой. Само собой, он аристократ. Патент на полковничий чин стоит дорого, но дело не только в деньгах. Хотя за последние сто лет Военное министерство вынуждено было признать существование простолюдинов, которые способны расставлять пушки и писать отчеты ничуть не хуже какого-нибудь вельможи, оно тихо, но непреклонно гнуло свою линию: не допускать низкорожденную чернь на высокие армейские посты. Командование полком издревле было прерогативой знати, и так останется впредь.

Даже Бен Варус являлся, можно сказать, титулованной особой – одним из младших сыновей старинного рода, которого семья пристроила на армейскую службу в качестве синекуры. То, что при этом он оказался славным малым, было самым настоящим чудом. Скорее всего, новый полковник больше похож на тех, кого Маркус встречал в военной академии, – невежественный, высокомерный и не терпящий советов от всех, кто ниже рангом. Маркус только надеялся, что этот человек не окажется чересчур невыносимым, иначе кто-нибудь из солдат, не выдержав, поднимет на него руку и угодит в лапы военно-полевого суда.

Слуга с баулами уже добрался до последнего изгиба дороги, а на кораблях по-прежнему не наблюдалось суматохи, которая обыкновенно сопровождает высадку крупного чина. Шлюпки причаливали одна за другой, но в них были только припасы и багаж, и грузчики на причале уже принялись укладывать в повозки ящики с галетами, коробки патронов и пустые бочонки для воды. Маркус искоса глянул на Фица:

– Ты уверен, что полковник собирался сойти на берег?

– Таково было сообщение флота, – отозвался лейтенант. – Быть может, его что-то задержало?

– Я не намерен торчать тут весь день! – прорычал Маркус. Даже здесь, в тени, он обливался потом.

Капитан ждал, когда носильщик в черном подойдет к ним, но тот, как назло, остановился шагах в двадцати и, поставив на землю баулы, присел на корточки на самом краю пыльной дороги. Прежде чем Маркус успел удивиться такому поступку, человек в черном подался вперед и издал возбужденный крик.

«В зад мне зверя, он наступил на какую-то дрянь!» – подумал капитан.

Хандар служил пристанищем великому множеству разнообразных тварей: жужжащих, ползучих и пресмыкающихся. Почти все они отличались злобным нравом и были по большей части ядовиты. Беда, если служба под началом нового полковника начнется с доклада о том, что его слуга умер от змеиного укуса! С этой мыслью Маркус поспешил вниз, и Фиц, словно верная тень, последовал за ним. Человек в черном вскочил, точно игрушечный чертик из коробочки, вытянув перед собой руку, в которой яростно извивалось нечто желто-зеленое. Маркус застыл как вкопанный.

– Подлинный хлыстохвост клейменый, – проговорил незнакомец, явно обращаясь к нему. Он был молод – пожалуй, моложе Маркуса, с тонким худым лицом и высокими скулами. – Знаете, мне довелось видеть иллюстрации Конье, но я всегда сомневался, что они достоверно отображают цвета. Экземпляры, которые он присылал, были так невзрачны, но этот… вы только поглядите!

С этими словами он шагнул вперед и сунул под нос Маркусу свою добычу. Только многолетняя армейская выучка помешала тому броситься прочь. Скорпион был невелик, меньше ладони, зато чрезвычайно яркой расцветки – неравномерные ярко-зеленые полосы покрывали крест-накрест темно-желтый хитиновый панцирь. Незнакомец в черном держал его большим и указательным пальцем за хвост, под самым жалом, и тварь, несмотря на все отчаянные попытки, никак не могла выгнуться настолько, чтобы вцепиться в его руку. Скорпион извивался, в бессильной ярости хватая жвалами пустоту.

Маркуса вдруг осенило, что незнакомец ждет его ответа.

– Да, очень красивое животное, – осторожно проговорил он, – но на вашем месте я бы его отпустил. Оно может быть опасно.

По правде говоря, Маркус не отличил бы хлыстохвоста клейменого от лошадиного навоза – до тех пор, пока тварь не впилась бы ему в лодыжку; но это не означало, что он не обошел бы на почтительном расстоянии и то и другое.

– О да, смертельно опасно, – согласился незнакомец, пошевеливая пальцами, отчего маленький скорпион задергался. – Одного-двух гранов его яда достаточно, чтобы меньше чем за минуту парализовать нервную систему человека.

Он испытующе вгляделся в нарочито бесстрастное лицо Маркуса и добавил:

– Впрочем, вам это, я думаю, уже давным-давно хорошо известно. Прошу прощенья, что позволил себе так увлечься. Воображаю, что вы обо мне подумали!

– Ничего страшного, – заверил Маркус. – Послушайте, я – капитан Д’Ивуар, и я получил сообщение, что…

– Ну конечно же это вы! – с пылом воскликнул незнакомец. – Старший капитан Маркус Д’Ивуар, командир первого батальона! Для меня это большая честь. – С этими словами он протянул руку для рукопожатия. – Меня зовут Янус. Чрезвычайно приятно с вами познакомиться.

Наступила долгая пауза. В протянутой руке по-прежнему яростно извивался скорпион, и этот факт привел Маркуса в замешательство. Наконец Янус проследил за его взглядом, рассмеялся и круто развернулся на каблуках. Отойдя к самому краю дороги, он выпустил свою добычу между камней и, вытирая ладонь о полу черной хламиды, вернулся к Маркусу.

– Простите, – проговорил он. – Давайте попробуем еще раз. – Он снова протянул руку. – Янус.

– Маркус, – представился капитан, и они обменялись рукопожатиями.

– Если бы вы могли проводить меня в крепость, я был бы чрезвычайно благодарен, – сообщил Янус. – При мне кое-какие вещи, которые не мешало бы поскорей укрыть от чужих глаз.

– Честно говоря, – сказал Маркус, – я надеялся узнать у вас, где полковник. Он прислал сообщение о своем прибытии… – Маркус в поисках поддержки оглянулся на Фица.

На лице Януса отразилось непонимание. Затем он окинул себя взглядом – и его, судя по всему, осенило. Он вежливо кашлянул.

– Вероятно, мне стоит кое-что прояснить, – сказал он. – Полковник граф Янус бет Вальних-Миеран, к вашим услугам.

Воцарилось долгое натянутое молчание. Нечто похожее бывает в тот миг, когда совершишь какую-нибудь страшную глупость – например, шарахнешь себя молотком по пальцу, – за долю секунды до того, как нахлынет боль. Миг невероятной тишины, когда словно прекращается течение времени и весь мир замирает, осознавая нанесенный тобой ущерб.

Маркус решил взять быка за рога. Лихо отступив назад, он застыл по стойке «смирно» и отдал честь – так четко, что инструкторы из военной академии испытали бы законную гордость за своего ученика. Голос его возвысился до парадного рыка на плацу:

– Сэр! Прошу прощения, сэр!

– Не нужно извиняться, капитан, – мягко проговорил Янус. – Вы не могли этого знать.

– Сэр! Благодарю, сэр!

Они вновь замолчали, меряя друг друга взглядами.

– Пожалуй, стоит сразу же покончить с формальностями, – сказал Янус. Пошарив в нагрудном кармане, он выудил аккуратно сложенную бумагу и вручил ее Маркусу. – Старший капитан Д’Ивуар, согласно приказу Военного министерства, именем армии его королевского величества, я принимаю командование Первым колониальным пехотным полком.

Маркус слегка ослабил стойку, чтобы принять документ. Там с обычным для министерства многословием сообщалось, что полковник граф Янус бет Вальних-Миеран направляется для принятия командования Первым колониальным полком, дабы «по мере возможности» употребить свои полномочия на подавление мятежа и защиту интересов королевства Вордан и его граждан. Под текстом красовалась печать Военного министерства – вдавленное в ярко-синий воск изображение пикирующего орла. Маркус чопорно вернул бумагу Янусу.

– Сэр, – отчеканил он, – передаю вам командование полком!

Он опять отдал честь, и Янус в ответ вскинул руку к виску. И на этом все кончилось – с несколькими простыми словами бремя власти над Колониальным полком и всех сопутствующих этому бремени обязанностей спало с плеч Маркуса. Он вздохнул полной грудью – впервые за много недель с тех пор, как начался мятеж.

– А теперь, когда мы покончили с этим делом, – промолвил Янус, пряча бумагу, – надеюсь, вы сделаете мне одолжение и немного расслабитесь. Стоять навытяжку пагубно для позвоночника.

Маркус, застывший по стойке «смирно», как на плацу, и сам уже почувствовал, как ноет одеревеневшая спина. Он подчинился, испытав благодарность.

– Спасибо, сэр! Добро пожаловать в Колониальный полк. – Маркус жестом показал Фицу, чтобы тот вышел вперед. – Это лейтенант Фицхью Варус, мой адъютант.

Фиц щеголевато отдал честь – уж он-то, в отличие от Маркуса, никогда не испытывал затруднений с соблюдением строгого армейского этикета. Янус ответил приветственным кивком.

– Лейтенант, – сказал он. – Вы ведь младший брат покойного полковника Варуса, не так ли?

– Да, сэр, – отозвался Фиц.

– В таком случае примите мои соболезнования. Ваш брат был храбрецом.

– Благодарю, сэр.

Справедливо сказано, подумал Маркус. Может, и не семи пядей во лбу, и не безукоризненно честный, но, уж безусловно, храбрец. Впрочем, для Маркуса стало неожиданностью уже то, что Янус вообще что-то знает о своем предшественнике. Судя по тому, какое внимание уделяло Военное министерство Первому колониальному полку до начала мятежа, Хандар с тем же успехом мог располагаться на Луне. «Может быть, он сказал так из простой вежливости», – подумал Маркус.

– Сэр, если вы подождете минутку, я найду кого-нибудь отнести ваши вещи, – предложил он. – Мы приготовили для вас комнаты в форте.

– Если вы не против, – ответил полковник, – я отнесу их сам. Только покажите мне дорогу.

– Как пожелаете, сэр. Может, мне приказать, чтобы вам принесли поесть? Вы, наверное, устали.

– В этом нет необходимости, – сказал Янус. – С остальным багажом прибывает мой слуга, и все подобные вопросы будут в его ведении. Кроме того, мне следует как можно скорее нанести визит его светлости. Как полагаете?

– Его светлости? – озадаченно переспросил Маркус. – Вы имеете в виду принца?

Он так давно не уделял изгнанному правителю сколько-нибудь значительного внимания, что почти позабыл о присутствии этого человека в форте.

– Разумеется. В конце концов, я ведь оказался здесь именно ради него.

Маркус хотел было неодобрительно нахмуриться, но тут же спохватился. Янус, скорее всего, испытает жгучее разочарование, когда встретится лицом к лицу с правителем Хандара, но его, Маркуса, это уже нисколько не касается. «Все, что от тебя теперь требуется, – напомнил он себе, – выполнять приказы».

– Да, сэр. Я прикажу кому-нибудь проводить вас в покои принца.

– Капитан, – Янус лучезарно улыбнулся, – я был бы крайне признателен, если бы меня сопровождали именно вы. Возможно, мне понадобится прибегнуть к вашим знаниям.

«Если это так, то мы по уши в дерьме», – подумал Маркус и тем не менее лихо отдал честь:

– Безусловно, сэр!

Едва они оказались в тени стен форта, полковник сбросил просторную черную хламиду, которая оказалась пошита из настолько тонкого шелка, что ее можно было сложить до размеров носового платка. Маркус поспешно подозвал подвернувшегося под руку солдата и приказал отнести хламиду в комнаты полковника. Солдат, застигнутый врасплох, так опешил, что забыл отдать честь, но Янус лишь поприветствовал его бодрым кивком.

Под мантией полковник носил заурядный мундир, такой же свежий и ярко-синий, как парадная униформа Маркуса, но без золотого шитья или позументов, столь характерных для высшего офицерства. Единственным признаком полковничьего чина была пара ворданайских орлов на плечах – серебряных, со сверкающими нефритовыми глазами.

Сам Янус был внешне почти непримечателен, если не считать его относительной молодости и поразительных глаз, ясно-серых, казавшихся чересчур большими для его тонкого лица. Темные волосы полковника были подстрижены и причесаны в полном соответствии с армейской модой, отчего Маркус почувствовал себя неловко, вспомнив, что давно не наведывался к цирюльнику.

Апартаменты принца находились в противоположном конце форта. Свита бывшего повелителя Хандара потребовала, чтобы в ее распоряжение была предоставлена одна из угловых башен, а потому Маркус отдал им северо-западную башню, которая выходила на море и вряд ли понадобилась бы для обороны при возможном нападении. Сейчас над ней развевалось огромное шелковое знамя, которое принц вывез из Эш-Катариона, с серым орлом на белом фоне, наполовину скрытым поднявшимся на дыбы красным скорпионом.

Саму башню охраняла Небесная Гвардия, но Маркус расставил на почтительном расстоянии собственные посты – надежных солдат из первого батальона. Прежде всего он стремился избежать возможных столкновений, но и, кроме того, – охладить пыл желающих втихую обшарить покои принца. При отступлении из Эш-Катариона кортеж принца сопровождал десяток крытых повозок, и в форте ходили слухи, что в них спрятаны все ценности и реликвии трона Вермильона, на которые его светлость успел наложить лапу.

Часовые Маркуса при его приближении отдали честь и расступились, но двое хандараев, стоявших по обе стороны от входной двери, повели себя далеко не так дружелюбно. Маркус вынужден был прикусить губу, чтобы не усмехнуться при виде их неподдельно мрачных физиономий. Без сомнения, когда-то Небесная Гвардия была грозной боевой силой, однако эти времена давно миновали. Предшественники нынешнего принца набрали в ее ряды своих стареющих прихвостней, и эти двое гвардейцев представляли собой типичных представителей такого пополнения. Оба были седоволосы, а стоявший слева так упитан, что жир выпирал валиками из-под золоченого нагрудника. Копья их были щедро изукрашены золотом и серебром.

Когда двое офицеров подошли ближе, один из гвардейцев грохнул по плиткам древком копья и повелительно рявкнул по-хандарайски. Маркус, обернувшись к Янусу, перевел:

– Он хочет знать, кто мы такие.

Легкая усмешка промелькнула по губам полковника и тотчас исчезла, словно отдаленная вспышка молнии.

– Скажите ему, что новый полковник смиренно просит Избранника Неба об аудиенции.

Маркус скривился, словно попробовал что-то кислое, но добросовестно перевел. На местном наречии он говорил кое-как, да еще и с чудовищным акцентом, однако гвардеец его понял. Он отступил в сторону (второй гвардеец сделал то же самое) и жестом показал ворданаям, что они могут войти.

Первый этаж башни представлял собой одно просторное помещение. Когда полк только добрался до Форта Доблести, здесь, как и во всем форте, было хоть шаром покати, но сейчас пол в несколько слоев выстелили коврами, а грязные стены задрапировали шелком. В золоченых сосудах курились благовония, дабы обоняние Избранника Неба не оскорбил никакой неуместный запах. На небольшом столике стояли фрукты и серебряные кубки с водой – на случай, если принцу захочется утолить голод или жажду.

Однако эти потуги на роскошь не могли скрыть неприглядную реальность. Фрукты на столике были засохшие и дряблые, и никакие завесы не могли скрыть неказистости помещения, предназначенного изначально для более грубых нужд. И что самое унизительное – тому, кто некогда повелевал тысячами, сейчас прислуживало едва ли полдесятка. Две девицы неопределенного рода занятий возлежали у подножия трона, еще две махали опахалами, тщетно пытаясь внести в духоту дуновение искусственного ветерка, да пухлолицый мужчина, расплывшись в улыбке, поспешил навстречу вошедшим в зал Маркусу и Янусу.

Трон, разумеется, вовсе не был подлинным троном Вермильона. Достопамятный престол, грандиозное уродливое творение из позолоты и мрамора, которое заняло бы добрую половину здешнего зала, остался в эш-катарионском дворце, и сейчас его, по всей вероятности, согревала пресвятая задница какого-нибудь искупителя. Слуги превзошли себя, колдуя с резным деревом и красной краской, однако плод их усилий походил не столько на трон, сколько на самое обыкновенное кресло, да к тому же наверняка неудобное.

Именно на нем восседал принц Эксоптер, Избранник Неба, Верховный Повелитель Хандара и Двух Десолов. Внешний вид его полностью соответствовал традициям. Коротко остриженные волосы скрывались под искусно окрашенным париком, который, по мнению Маркуса, смахивал на клубок змей, предающихся свальному блуду, бледное лицо покрывал такой густой слой белил и румян, что оно больше походило на маску. Повсюду – на пальцах, на шее, в ушах принца – сверкали золото и драгоценные камни, пурпурная шелковая мантия, наброшенная на плечи, была сколота брильянтовой брошью и расшита по краям крупными белыми жемчужинами, которые едва слышно постукивали при каждом движении принца.

«Интересно, – подумал Маркус, – вызовет ли это зрелище у полковника благоговейный трепет? Вряд ли. Он, в конце концов, и сам граф». Формально граф на иерархической лестнице знати располагался ниже принца, однако самый мелкий ворданайский дворянин полагал себя невообразимо выше всякой иноземной шишки, каким бы громким титулом ни похвалялся иноземец.

Когда они вошли в зал, Янус огляделся по сторонам с вежливым, но явно отчужденным интересом. Пухлолицый мужчина, щедро обливаясь потом, низко поклонился офицерам.

– Приветствую вас! – проговорил он по-ворданайски, с сильным акцентом, но вполне приемлемо. – Я – Раззан дан-Ксопта, министр его светлости. Избранник Неба повелевает вам предстать перед его монаршим взором.

Принц, чье выражение лица под толстым слоем румян и белил оставалось совершенно неразличимо, бросил несколько слов по-хандарайски. В тоне его отчетливо прозвучала скука.

– Его светлость изволит также приветствовать вас, – перевел министр. – Он весьма доволен, что вы явились по его зову.

Именно этого Маркус как раз и опасался. Он без труда мог понять речь большинства местных жителей, но при дворе принца пользовались церемониальным диалектом, который очень отличался от основного языка. Маркус с грехом пополам понимал одно слово из четырех, а этого явно не хватало, чтобы быть уверенным в том, что Раззан переводит правильно.

Он наклонился к Янусу и прошептал:

– Принцу, по всей видимости, кажется, что вас прислали сюда только потому, что он попросил…

Янус поднял руку, призывая к молчанию, помедлил немного и заговорил:

– Передайте его светлости мои искренние приветствия и сообщите, что перед ним – полковник граф Янус бет Вальних-Миеран, командир Первого колониального пехотного полка. Полагаю, старшего капитана Д’Ивуара его светлость уже знает.

Раззан добросовестно перевел его слова и выслушал ответ.

– Его светлость чрезвычайно рад тому, что Фарус Восьмой, его дражайший друг, прислал к нему столь достойную персону.

Янус вновь поклонился:

– Я приложу все усилия, дабы оправдать ожидания его светлости.

У принца дернулись губы, и он явно недовольно выпалил нечто. Раззан на миг заколебался, затем произнес:

– Его светлость желает узнать, где находится остальной флот.

Лицо полковника не дрогнуло.

– Весь флот прибыл и стоит на якоре в бухте.

После долгой паузы Эксоптер вновь заговорил.

– Его светлость предполагает, что в перевод, вероятно, вкралась некая ошибка. – Раззан облизал губы. – Насколько понимает его светлость, сейчас в бухте находится всего тринадцать кораблей.

– Именно так.

– Но этого недостаточно! В обращении его светлости к королю Фарусу Восьмому, его благодетельному союзнику, была недвусмысленно высказана просьба прислать сто тысяч солдат. На тринадцати кораблях столько не поместится!

Маркус едва не прыснул со смеху. Сто тысяч солдат составили бы почти всю численность армии его величества, и, чтобы доставить их сюда, потребовались бы суда со всего побережья. Раззан старательно изображал непонимание, но его светлость не спускал с ворданаев настороженного взгляда.

– На кораблях прибыло достаточно живой силы, чтобы пополнить численность Первого колониального полка до изначальной, – сказал Янус, – а кроме того, боеприпасы, амуниция и прочее необходимое снаряжение.

Эксоптер что-то отрывисто буркнул.

– Может, в Первом колониальном полку служат не люди, а демоны? – осведомился Раззан. – Каждый из них сражается за десятерых? Они неуязвимы для пуль?

Ни тени усмешки не промелькнуло на лице полковника, но в его ответе Маркус явственно услышал веселье:

– Это храбрые и искусные бойцы, но тем не менее вынужден признать: они самые обыкновенные люди.

– В таком случае его светлость желал бы узнать, каким образом вы помышляете вернуть ему трон силами одного-единственного полка. – Раззан говорил учтиво, и вид у него при этом был виноватый, зато глаза принца засверкали так, словно он только что нанес убийственный удар. – Или, быть может, вы ни о чем подобном не помышляете? Быть может, король, наш друг, презрел свои подкрепленные договором обязательства?

– Его величеству такое и в голову бы не пришло, – сказал Янус. – Что касается возвращения вашей светлости отнятого трона – можете быть уверены, что все мои помыслы устремлены к этой цели.

Принц что-то проговорил в ответ, растягивая слова, и Раззан побледнел. Прежде чем он сумел измыслить достаточно приглаженный перевод, Янус выпалил фразу на придворном диалекте хандарайского – настолько безупречную, что у пухлолицего лизоблюда отвисла челюсть. Даже принц опешил, и глаза его под нарумяненной маской изумленно округлились. Маркус оторопело моргнул.

– Если это все, – продолжал Янус уже по-ворданайски, – то я позволю себе удалиться. Передайте его светлости мою благодарность за уделенное нам время.

С этими словами он развернулся на каблуках и чеканным шагом вышел из зала. Двое гвардейцев расступились перед ним. Маркус поспешил следом, чувствуя себя мальчуганом, который изо всех сил старается не отставать от старшего брата. Он дождался, пока они отойдут на приличное расстояние от башни, и только тогда заговорил.

– Сэр, я не знал, что вы владеете хандарайским. – Маркус постарался произнести эти слова нейтральным тоном, но все равно с неловкостью ощутил, что они прозвучали как обвинение.

– Я владею семью языками, – рассеянно отозвался Янус. – В дополнение к традиционным ворданайскому, норелдрайскому и хамвелтайскому я углубленно изучил борелгайский, мурнскайский, видайский и хандарайский. – Он пожал плечами. – Впрочем, должен признать, что мне пришлось вдобавок освежить в памяти обороты придворного диалекта. Я обнаружил, что морское путешествие – наилучшее время для занятий языками поскольку больше заняться все равно нечем.

– Весьма… впечатляюще.

Янус покачал головой, отряхнувшись от задумчивости.

– Извините, – сказал он. – У меня и в мыслях не было похваляться своими познаниями.

– Вы и не похвалялись, сэр.

– Капитан, если нам предстоит работать вместе, очень важно, чтобы каждый из нас не скрывал от другого, на что он способен. Прошу прощения, если застал вас врасплох.

– Сэр, я просто не ожидал ничего подобного. – Маркус на миг замялся. – А что сказал вам принц? Я неплохо понимаю хандарайский, но не эту придворную тарабарщину.

Губы Януса дрогнули.

– Он сказал, что мои заверения недорого стоят, учитывая, что король прислал ему на помощь отребье своего офицерского корпуса.

Слово «отребье» как нельзя больше подходило Первому колониальному полку, но это было уже чересчур. Маркуса передернуло.

– А вы что ему ответили?

– Что, поскольку он явился к нам нищим просителем, ничего лучше отребья он и не заслуживает. – Вновь по губам полковника пробежала быстрая усмешка. – Пожалуй, с моей стороны это было не слишком… дипломатично.

– После того как он оскорбил его величество – так ему и надо! – подержал Маркус. – Но…

Он запнулся, и Янус, уловив нерешительность собеседника, по- птичьи склонил голову набок.

– Что такое, капитан? Когда мы наедине, можете всегда говорить со мной откровенно.

Маркус собрался с духом.

– Сэр, неужели вы и вправду хотите отвоевать Хандар? Люди почти поголовно ждут, что их погрузят на эти же самые суда и вернут на родину.

Наступило долгое молчание. Полковник задумчиво взирал на Маркуса, и его серые глаза поблескивали. Маркусу подумалось, что в них есть нечто необычное. Они словно видят тебя насквозь, минуя все ухищрения и уловки этикета, проникают через плоть и кровь, добираясь до самой сути твоего естества. Если бы на свете и впрямь существовал зверь Страшного суда, у него был бы именно такой взгляд.

– А чего ожидаете вы, капитан? – негромко спросил Янус.

– Я… – начал Маркус и оборвал себя, чуя подвох. – Я не осмелился бы предвосхищать ваши планы, сэр.

– Но каково было бы ваше мнение? – Янус подался ближе. – Что сделали бы вы, если бы командовали полком?

«Поджал бы хвост и удрал без оглядки», – подумал Маркус, медленно покачав головой.

– Согласно донесениям, которые мы получили перед самым отходом, численность армии искупителей в Эш-Катарионе составляла почти двадцать тысяч человек. С тех пор их стало значительно больше. Кроме того, есть еще генерал Хтоба, – при звуке это имени он едва не сплюнул, – и его аскеры, добрых шесть батальонов солдат, обученных ворданайскими инструкторами и оснащенных ворданайским оружием. А с тех пор как Стальной Призрак поднял десолтаев и столкнулся со священниками… – Маркус развел руки. – Наши силы, если полк будет укомплектован полностью, составят около четырех тысяч человек.

– Чуть больше, – перебил Янус, – с артиллерией и кавалерией.

– Чуть больше четырех тысяч, – согласился Маркус. – Против… скажем приблизительно, тридцати тысяч. Шесть против одного, и это только считая солдат в строю. К тому времени, когда искупители взбудоражили чернь, почти все население Эш-Катариона спало и видело, как бы избавиться от принца.

– Шесть против одного, – повторил Янус. – Неравные шансы.

– Неравные, – кивнул Маркус. – Сэр, я не говорю, что мои люди не готовы драться. Будь у нас еще хоть один отряд, еще несколько пушек, быть может, полк кирасир – я бы не стал колебаться. Но… неравные шансы есть неравные шансы.

Янус медленно кивнул. И, словно приняв какое-то решение, широко улыбнулся:

– Капитан, вы не согласитесь поужинать со мной? Полагаю, я должен вам кое-что объяснить.

До ужина оставалось еще несколько светлых часов, а значит – еще несколько часов возни с бумагами. Избежать этого было невозможно; за то время, когда полком командовал Бен Варус, учетные книги и личные дела Колониального полка плачевно устарели, несмотря на все тайные старания Фица навести порядок в кавардаке, устроенном его старшим братом, а у Маркуса с самого начала попросту не хватало времени на то, чтобы вплотную заняться заброшенной документацией. Теперь же, когда полковые списки предстояло пополнить двумя тысячами рекрутов, не считая нескольких десятков новоиспеченных сержантов и лейтенантов, океан бюрократических нужд грозил захлестнуть его с головой.

Маркус, однако, был не из тех, кто сдается без боя, и остаток дня он провел, продираясь сквозь дебри бумажной зауми и ставя повсюду, где необходимо, свою подпись. Он даже головы не поднял, когда Фиц беззвучной тенью проскользнул в кабинет и поставил рядом с его локтем дымящуюся чашку. Впрочем, стоило Маркусу рассеянно потянуться к ней и сделать глоток, как он тотчас оторвался от бумаг и взглянул на лейтенанта.

– Чай?! Настоящий чай?! Фиц, ты держал его на черный день?

Молодой человек улыбнулся:

– Нет, сэр, его доставил сюда флот. Если быть точным, это подарок от полковника.

Маркус вытянул губы, подул на чашку и сделал второй, уже более основательный глоток. Изысканный тонкий аромат, словно заклинание могущественного мага, перенес его за много миль и за много лет отсюда, в давнее мирное прошлое. На краткий миг капитан вернулся в военную академию в Гренте, и чашка чая дымилась, остывая, у локтя, покуда он штудировал очередной трудный текст по теории тактики и вполуха слушал болтовню Адрехта о свежих сплетнях студенческого городка. Маркус прикрыл глаза.

В Хандаре пили кофе – редкий деликатес в Вордане, но здесь настолько дешевый, что сырые зерна можно было купить по паре медяков за бушель. Местные жители предпочитали черный кофе, крепкий, обильно приправленный пряностями, с густым осадком. С годами Маркус более-менее свыкся со вкусом этого напитка, тем более незаменимого, когда приходилось бодрствовать полночи, и все же…

Он выдохнул, в кои-то веки ощутив себя хотя бы отчасти умиротворенным:

– Спасибо, Фиц.

– Не за что, сэр.

Маркус открыл глаза.

– Кстати, о полковнике…

– Да, сэр?

– Судя по всему, мне потребуется находиться при нем, по крайней мере часть времени. Я рассчитываю на то, что ты займешься делами первого батальона.

Строго говоря, Маркусу полагалось бы иметь в своем распоряжении еще по меньшей мере двух полевых лейтенантов, на которых он мог бы возложить командование батальоном в свое отсутствие, чтобы штабной лейтенант мог заниматься исключительно работой штаба. На самом же деле Фиц в одиночку исполнял и те и другие обязанности, причем иногда одновременно.

– Разумеется, сэр. На сей счет можете не беспокоиться. – Лейтенант замялся. – Сэр, могу я спросить?..

Маркус отхлебнул чаю и махнул рукой:

– Мм?

– Каково ваше впечатление о полковнике?

– Он… – Маркус сделал паузу, размышляя. – Он очень умный. Фиц нахмурился. Слово «умный» в лексиконе простого солдата было почти ругательным. «Умный» офицер сочиняет «тщательно проработанный» план, а потом в самый неподходящий момент все идет наперекосяк, и бац – пал смертью героя.

– Он граф, – продолжал Маркус, – но не цепляется за дворянские привилегии. Приятный человек, я бы сказал, но есть в нем что- то… – он запнулся, вспомнив испытующий взгляд прозрачно-серых глаз, – что-то странное. Не знаю. – Маркус пожал плечами. – Я ведь и сам только что с ним познакомился.

– Он хотя бы намекнул, что собирается делать дальше?

Прежде чем Маркус успел ответить, в дверь постучали. Фиц поспешил открыть, а Маркус вернулся к разложенным перед ним бумагам, всеми правдами и неправдами стараясь сосредоточиться на чтении. Отпил большой глоток чаю, подержал во рту, наслаждаясь теплом и горьковатым привкусом, но, услышав деликатное покашливание, поднял голову и торопливо проглотил напиток. Фиц стоял у двери, и лицо его, как обычно, было официально непроницаемым, но слегка приподнятая бровь намекала на нечто из ряда вон выходящее.

– Вас хотят видеть, сэр, – сказал лейтенант. – Мисс Дженнифер Алхундт.

Маркус опешил.

– Ты уверен?

– Так точно, сэр.

– Тогда впусти ее, что ли.

Маркус расправил плечи и одернул воротничок, краем сознания отметив, что на парадном мундире уже кое-где проступают пятна пота.

Вошедшая женщина выглядела необычайно бледной даже для уроженки Вордана. Такая бледность бывает свойственна человеку, который всю жизнь провел в четырех стенах, и слезящиеся глаза, скрытые очками в серебряной оправе, лишь усиливали это впечатление. Волосы ее, длинные и темные, были туго заплетены в косу. Ее наряд состоял из тонкого коричневого жакета поверх мешковатой хлопчатой блузы и коричневых же брюк. В те времена, когда Маркус покинул Вордан, приличная женщина в брюках была зрелищем если не скандальным, то по крайней мере чрезвычайно редким. Мелькнула праздная мысль: что, если дамы высшего света сменили с тех пор пышные юбки на облегающие мальчишеские штанишки? В мире высокой моды и не такое случалось.

Когда гостья вошла, Маркус поднялся на ноги и изобразил легкий поклон. Женщина поклонилась в ответ – без особого изящества. Очки при этом едва не соскользнули с носа, но она привычно перехватила их и заученным движением вернула на переносицу.

– Здравствуйте, мисс Алхундт. Я – капитан Маркус Д’Ивуар. Не желаете ли присесть? – Он запнулся, со стыдом сообразив, что предлагает даме усесться на корточках на голом полу, и кашлянул, чтобы скрыть смущение. – Фиц, принеси-ка для мисс Алхундт подушку.

– Благодарю, – промолвила она, – не нужно.

Они уселись по обе стороны самодельного стола, и гостья сквозь толстые линзы очков устремила на Маркуса взгляд натуралиста, изучающего весьма необычное насекомое. Маркус все еще ломал голову, как бы поделикатней осведомиться, какого черта она здесь делает, и тут женщина сказала:

– Полагаю, вы сейчас гадаете, что я здесь делаю.

Маркус пожал плечами и беспомощно махнул рукой Фицу. Лейтенант послушно ретировался.

– Хотите чаю?

– Да, будьте любезны, – согласилась она. – Я прибыла сюда, разумеется, с флотом. Со специальным заданием.

– И каким же?

– Его светлость получил от его величества приказ составить независимую картину событий в Хандаре.

Маркус оцепенел.

– Его светлость?

– Герцог Орланко, – уточнила гостья. – Я служу в Министерстве информации.

Вернулся Фиц с чаем, и его появление избавило Маркуса от необходимости придумывать, что же на это ответить. Мисс Алхундт приняла у лейтенанта кружку, отхлебнула чаю и вновь уставилась на Маркуса.

– В Министерстве информации, – наконец повторил он. – Могу ли я поинтересоваться, в… качестве кого?

– Боюсь, что всего лишь бедного ученого. – Женщина сдержанно улыбнулась. – Капитан, мне хорошо известна наша репутация, однако я уверяю вас, что книжников под началом его светлости трудится куда больше, чем шпионов и наемных убийц.

Мисс Алхундт решительно не походила ни на шпиона, ни на наемного убийцу. Скорее можно было сказать, что в окружении книг она чувствует себя более уверенно, чем в обществе людей. И, однако же, всему Вордану было известно, что у Конкордата герцога Орланко – всевидящее око и крайне длинные руки.

– Вы упомянули приказ короля, – сказал Маркус вслух, стараясь выиграть время.

Мисс Алхундт кивнула:

– Его величество был обеспокоен тем, что донесения, которые мы до недавних пор получали из Хандара, могут… не вполне соответствовать действительности. В свете наших расширенных обязательств и здешней ситуации в целом он счел целесообразным получить беспристрастную оценку обстановки. По армейским каналам сделать это нелегко.

– Да, наверное, вы правы. – Маркус неловко поерзал. – Тогда что вам нужно именно от меня?

– Я просто подумала, что мне следует вам представиться. – Женщина одарила его улыбкой, сверкнув безукоризненно белыми зубами. – Мой опыт пребывания в действующей армии, боюсь, изрядно ограничен, и я уверена, что смогу всецело рассчитывать на то, что вы и ваши офицеры поделитесь со мной своими взглядами.

– Вам же вроде бы поручили составить беспристрастный доклад?

– Я представлю вашу точку зрения и добавлю к ней свою, – пояснила мисс Алхундт. – Таким образом его величество и его светлость получат всю доступную информацию. В последнее время этого, безусловно, недоставало.

Маркус не мог не согласиться с этим заключением. Сам он во время отступления удосужился наспех настрочить всего один рапорт, да и тот едва ли успел дойти до столицы. «Его светлость, должно быть, до сих пор блуждает впотьмах. Неудивительно, что он послал сюда своего человека. Но почему именно ее?» – подумал Маркус.

– Я сделаю все, что в моих силах, – произнес он. – Впрочем, вы же понимаете, что сейчас полком командует полковник Вальних. Моя точка зрения сейчас, быть может, уже немногого стоит.

– Я, конечно же, поговорю и с полковником, – деловито заверила мисс Алхундт. – Полагаю, вы с ним уже познакомились?

– Да, я встретил его сегодня днем.

– Вас не затруднит высказать свои впечатления?

– Затруднит, – отрезал Маркус. Сплетничать с Фицем – одно дело, но обсуждать старшего по званию со штатским – категорическое табу, даже если бы этот штатский не служил в тайной полиции.

– Что ж, вопрос снят, – сказала мисс Алхундт, все так же улыбаясь. – Понимаю. – И внезапно поверх стола протянула руку Маркусу. – Капитан Д’Ивуар, я искренне надеюсь, что мы подружимся.

Маркус, вновь растерявшись, неловко пожал протянутую руку. Мисс Алхундт отпила чаю, вручила свою кружку Фицу и поднялась на ноги.

– А сейчас, полагаю, вас ждут дела, – промолвила она. – До скорой встречи, капитан, не сомневаюсь, что очень скорой.

Едва гостья скрылась за дверью, Маркус поднял взгляд на адъютанта:

– Меня и вправду ждут дела?

– Конечно, – отозвался Фиц. – Но сначала, если помните, – ужин с полковником.

Когда Маркус подошел к обиталищу полковника, дверь распахнулась, и за ней обнаружился высокомерный слуга в ливрее. Застигнутый врасплох, Маркус наспех, едва заметно, поклонился и получил в ответ краткий кивок.

– Я – капитан Д’Ивуар, – сказал он. – Полковник ждет меня.

– Безусловно, сэр. – Слуга с худым лицом и седой гривой, которому на вид было никак не меньше пятидесяти, вновь одарил Маркуса кивком, уже более отчетливым, а затем вперил в него неодобрительный взгляд. – Проходите.

– А, капитан! – донесся из глубины помещения голос Януса. – Огюстен, можете подавать ужин.

– Слушаюсь, сэр.

Слуга низко поклонился и отступил в сторону.

– Огюстен служит нашей семье с детских лет, – сообщил Янус, когда тот поспешил исполнять распоряжение. – Он считает целью своей жизни поддерживать величие моего положения. Не позволяйте, чтобы он вам докучал.

К некоторому удивлению Маркуса, самая дальняя и просторная комната небольшой квартирки оказалась преображена во вполне приемлемое подобие столовой. Стены, разумеется, оставались все такими же голыми, и на полу не было ковров, зато неизвестно откуда появился стол, за которым могли уместиться шесть едоков, окруженный стульями и накрытый как полагается – с салфетками и столовыми приборами. И даже с тарелками – Маркус с самого своего прибытия в Хандар в глаза не видел подлинного фарфора. «Интересно, – подумал он, – собирается ли полковник возить за собой эту роскошь на поле боя».

– Присаживайтесь, капитан! Можете снять мундир, если хотите. – Сам Янус был в рубахе, а его синий мундир валялся, небрежно брошенный, на крышке сундука в углу комнаты. – Вы, должно быть, уже заметили, что я не большой поклонник церемоний. – Видя, что Маркус все так же переминается на пороге, он повелительно прибавил: – Садитесь! Я сейчас вернусь. Мне нужно кое-что разобрать.

С этими словами Янус проворно нырнул за хлипкую занавеску, которая отделяла столовую от прочих помещений. Маркус без особой уверенности взял один из стульев и устроился на нем. Стул оказался куда более сложной конструкции, чем представлялось на первый взгляд, с брезентовым сиденьем и спинкой, и сидеть на нем было на удивление удобно. После некоторых исследований Маркус пришел к выводу, что стулья складные и их можно перевозить в сложенном виде.

В нем разгорелось любопытство, и он взял со стола тарелку. Она оказалась необычайно легкой, и стало ясно, что это совсем не фарфор: судя по весу, скорее уж жесть. Маркус постучал по тарелке ногтем.

– Особый сплав, – сообщил полковник с порога комнаты. – А глазурь сама по себе весьма любопытное изобретение. Выглядит как настоящий фарфор, верно? Вот только ее практически невозможно поцарапать. – Он покачал головой. – Угощение, боюсь, будет скромное. Огюстен – настоящий волшебник, но какое волшебство можно сотворить из солонины с галетами?

Маркус, чья последняя трапеза состояла из жидкой бараньей похлебки в деревянной миске, безмолвно пожал плечами.

– Надеюсь, – продолжал полковник, – как только мы немного обустроимся, вы познакомите меня с местными деликатесами.

– Когда мы покидали Эш-Катарион, – сказал Маркус, – основным блюдом были зажаренные целиком жуки-имхалиты. При должном уходе они достигают двадцати сантиметров в длину, и их мясо считается восхитительным на вкус.

Янус бровью не повел:

– Звучит… хм… заманчиво. Вы часто общались с местными жителями?

– До появления искупителей мы были с ними во вполне приличных отношениях, – задумчиво проговорил Маркус. – В целом я бы не сказал, конечно, что местные нас обожали, однако у меня имелись друзья в городе. Неподалеку от гавани находилось одно небольшое заведение, где продавали арфальту, разновидность моллюсков, и я обычно проводил там свободные вечера. Извлечь этих шельмецов из раковины непросто – нужна особая сноровка, – зато мясо у них сладкое, как леденцы.

Маркус смолк, задумавшись вдруг, уцелела ли лавчонка, торговавшая арфальтой, или же искупители предали ее огню. И если уж речь зашла об огне, скольких его друзей постигла та же участь.

– Как бы мне хотелось там побывать, – проговорил полковник. – Местная культура весьма увлекательна, и я был бы счастлив, если бы имел возможность изучать ее в мирных условиях. Подозреваю, в ближайшее время наши отношения с местными жителями будут… мягко говоря, напряженными.

– Вполне вероятно, – с каменным лицом подтвердил Маркус.

Вошел Огюстен, неся серебряную супницу с густым красным супом и две глубокие тарелки. Он расставил все на столе и наполнил тарелки с бесшумным изяществом средневекового слуги, затем вернулся в кухню и принес два бокала и бутылку вина. Бутылка была представлена на одобрение Януса.

– Да, вполне подойдет, – сказал тот и искоса глянул на Маркуса. – Надеюсь, у вас нет возражений против хамвелтайского флагеллена?

Маркус, чьи познания в винопитии ограничивались представлением о цвете напитка, неуверенно кивнул.

– Огюстен был крайне сердит на меня, когда я не позволил ему прихватить с собой половину нашего погреба, – продолжал Янус. – Я объяснял, что вряд ли нам в походе понадобится «Бер Нефе» урожая семьдесят девятого года, но он не желал отступать.

– В жизни никогда не знаешь, чем дело обернется, – заметил Огюстен, ловко наполняя стаканы, – а джентльмен всегда должен быть готов принять гостей как подобает.

– Ну да, ну да. – Янус взял свой стакан и, подняв его, провозгласил: – За здоровье его величества!

– За здоровье его величества! – эхом отозвался Маркус и сделал глоток. Вино и вправду было хорошее, хотя после хандарайского пойла, которым ему приходилось довольствоваться столько лет, оно больше напоминало фруктовый сок. Куда сильнее Маркуса интересовал суп – если его и вправду готовили из солонины с галетами, то эти ингредиенты оказались надежно скрыты. Маркус не успел опомниться, как уже опустошил тарелку и помимо воли высматривал супницу.

– Добавки капитану! – велел Янус.

– Благодарю, сэр. – Маркус осторожно кашлянул. – Знаете, у меня сегодня незадолго до ужина побывала гостья…

– Наша мисс Алхундт? Да, я не сомневался, что она к вам заглянет.

– Она… – Маркус запнулся, глянул на Августина. Янус перехватил его взгляд.

– Можете быть уверены, что Огюстен не станет болтать лишнего. Я ему всецело доверяю. Тем не менее, если вам так спокойней… Огюстен, вы не могли бы на несколько минут оставить нас одних?

– Безусловно, сэр. – Слуга поклонился. – Я побуду в соседней комнате, на случай если милорду что-нибудь понадобится.

С этими словами он точно испарился из столовой. «Этот человек, – подумал Маркус, – неплохо бы спелся с Фицем». И тот, и другой в совершенстве овладели искусством передвигаться бесшумно, следуя верной тенью за хозяином.

– Вы что-то говорили о мисс Алхундт?

– Э-э… да, сэр, – отозвался Маркус. – Она служит в Министерстве информации. Думаю, вам это известно.

– Совершенно верно, – кивнул Янус. – Какое впечатление она на вас произвела?

– На меня? – Маркус пожал плечами. – Мы общались слишком мало, чтобы я успел составить какое-то мнение. Пожалуй, она немного чопорна. А в целом – безвредна.

Полковник чуть заметно усмехнулся краешком рта:

– Сама по себе она, может быть, и безвредна. Что именно вам известно о политической ситуации на родине?

Политика. Маркус поборол приступ паники.

– Почти ничего, сэр. До нас даже сплетни доходят с опозданием на полгода.

– Я не стану докучать вам ненужными подробностями об интригах и заговорах. Достаточно будет сказать, что с некоторых пор правительство его королевского величества разделено на группировки. Одна – назовем ее партией сторонников мира – выступает за тесное сближение с борелгаями и императором Мурнска, и в особенности – с Истинной церковью Элизиума. Другая сторона предпочитает вести в отношении тех и других агрессивную политику. Как правило, невозможно определить со всей точностью, к какой именно партии относится тот или иной деятель, однако известно, что партию сторонников мира некоторое время возглавлял его светлость герцог Орланко. – Янус склонил голову к плечу. – Полагаю, хоть это-то имя вам известно?

– Последний Герцог, – проговорил Маркус. – Министр информации.

– Совершенно верно. Именно усиление партии сторонников войны ввергло нас в Войну принцев, которая так катастрофически завершилась при Вансфельдте.

– Мне об этом можете не напоминать, – сказал Маркус. – Я присутствовал там.

Он, тогда еще лейтенант, был на стажировке, командовал ротой снабжения и не принимал никакого участия в военных действиях. Тем не менее Маркус оказался достаточно близко от места битвы, чтобы видеть далекие вспышки взрывов и слышать грохот пушек, а потом угодить в поток бегущего в панике войска.

Янус кивнул:

– После подписания мирного договора партия сторонников мира получила практически неограниченную власть. Гибель принца Доминика лишила партию сторонников войны вождя, а король был слишком измучен горем и болезнью, чтобы вмешиваться в происходящее. Орланко как никогда тесно сошелся с борелгаями и церковью. Чем чаще одолевали короля приступы болезни, тем больше крепла власть Орланко. Если бы его величество – упаси нас боже, конечно, – скончался, на трон взошла бы принцесса Расиния, но всю власть получил бы Орланко – причем такую, о которой он и мечтать не мог.

– Что ж, понятно, – без особой уверенности проговорил Маркус, – но какое отношение все это имеет к Хандару? Я скорее подумал бы, что до нас ему нет дела.

– Так и есть. Когда Военное министерство выступило с идеей Хандарайской операции, все ожидали, что Орланко начнет яростно возражать. Вместо этого он не только всецело поддержал операцию, но и потребовал, чтобы один из его людей был отправлен в качестве официального наблюдателя.

– Но почему?

Янус улыбнулся:

– Именно над этим вопросом я ломал голову последние пару месяцев. Одна вероятная причина: он вычислил, что командовать операцией назначат именно меня. Мы с герцогом… гм… не в самых дружеских отношениях. Он полагает, что мы обречены либо на жестокое поражение, либо на позорное бегство. В любом случае Орланко постарается воспользоваться этим, чтобы уничтожить меня.

Маркус, отчасти встревоженный тем, как небрежно прозвучали в устах собеседника слова «жестокое поражение», постарался, как мог, сохранить бесстрастное лицо.

– Но все же вы так не думаете.

– Не думаю. Это слишком окольный путь даже для такого заядлого интригана, как Орланко. Не сомневаюсь, он был бы рад увидеть мое падение, однако ему нужно кое-что еще. – Янус поджал губы. – А может, и не ему. Возможно, Орланко лишь пешка в руках своих дружков из Истинной церкви. В последнее время Министерство информации буквально наводнили священнослужители всех мастей.

– Что могло понадобиться Истинной церкви в Хандаре?

– Кто знает? – Янус пожал плечами, но глаза его все так же скрывались под полуопущенными веками. – Все что угодно. Они до сих пор верят, что в Элизиуме обитают демоны.

– Сдается мне, со стороны Орланко было не слишком-то умно подсунуть свою шпионку туда, где она у всех на виду, – заметил Маркус. – Если хотите, я могу приставить к ней пару солдат, чтобы ходили по пятам.

– Благодарю, капитан, но не стоит себя затруднять. Как я уже сказал, сама по себе она безвредна. Настоящие шпионы, вне всякого сомнения, затаились среди наших рекрутов.

Об этом Маркус как раз и не подумал. Чертова прорва новобранцев, и как он узнает, кому из них можно доверять? На долю секунды в нем вспыхнула бессмысленная злость на Януса: «Что за проклятие ты навлек на мой полк?»

Помедлив мгновение, капитан спросил вслух:

– Сэр, зачем вы мне все это говорите?

– Не привыкли к тому, чтобы старший офицер говорил напрямик? – усмехнулся Янус. – Нет, не отвечайте. Я стараюсь быть с вами откровенным, капитан, потому что мне нужна ваша помощь. Вы знаете эту страну, знаете хандараев и, что самое важное, знаете Колониальный полк. Я не настолько глуп, чтобы считать, будто справлюсь без вас и ваших сотоварищей-офицеров.

Маркус помимо воли вытянулся на стуле:

– Сэр, я приложу все силы, чтобы исполнить свой долг. И не только я – все остальные тоже.

– Мне нужен не просто подчиненный, а… своего рода напарник. Между двух огней, между искупителями и Орланко, мне нужен тот, кому я смогу доверять.

– Почему вы решили, что можете мне доверять?

– Капитан, – сказал Янус, – я читал ваше личное дело. Я знаю вас лучше, чем вам могло бы показаться.

Последовала долгая пауза.

– Что же вы собираетесь сделать? – спросил наконец Маркус.

– Намеренно или нет, но Орланко загнал меня в угол. Мне приказано подавить мятеж, но никто в Военном министерстве даже не представлял, насколько плохо здесь обстоят дела. Единственный выход – начать кампанию и победить, не спуская при этом глаз с мисс Алхундт и всех неведомых приятелей, которых она могла прихватить с собой.

Маркус помолчал, размышляя.

– Сэр, – сказал он, – могу я вас кое о чем попросить?

– Да, конечно.

– Мне не по душе, что мои люди станут пешками в игре между вами и герцогом. Я хочу… – Он на мгновение замялся. – Я хотел бы, чтобы вы дали мне слово. Слово офицера, что вы действительно считаете, что ваш план выполним. У меня нет никакого желания помогать вам пасть смертью героя.

«Или погибнуть самому по вашей милости», – подумал он.

Маркус опасался, что Янус оскорбится, услышав такое требование, но по губам полковника лишь опять скользнула быстрая усмешка.

– Разумеется, капитан. Я даю вам слово офицера либо дворянина, любое – на ваш вкус.

– Слова офицера будет вполне достаточно, – сказал Маркус, борясь с желанием ухмыльнуться. – Я никогда особо не доверял знати.

Глава третья

ВИНТЕР

Вернувшись с завтрака, Винтер обнаружила, что все ее личные вещи разбросаны и втоптаны в землю.

Кто-то разобрал ее палатку, тщательно, в соответствии с уставом, обмотав ее вокруг колышков. Прежде чем это сделать, нужно было вынести все имущество, и, судя по виду этого самого имущества, неизвестный изрядно потоптался по нему, постаравшись раздавить все в крошево о сухую, прокаленную жарой землю внутреннего двора.

Дэвиса, разумеется, нигде поблизости не было, зато Винтер увидела Втыка – он сидел перед своей палаткой, располагавшейся в том же ряду, но чуть дальше, и с прохиндейской ухмылкой поглядывал на нее. Без сомнения, он ожидал, что она начнет ползать на коленях, копаясь в ошметках вещей и спасая то, что еще можно спасти… и Винтер жестко решила, что не доставит ему подобного удовольствия. Личных вещей у нее все равно осталось не так уж много. Почти все пришлось бросить при отступлении: подушки, одеяла и прочие предметы обихода, личную палатку, небольшую коллекцию хандарайских книг, которую она собрала, пока изучала язык. Из всех этих сокровищ у Винтер осталась лишь пара безделушек и памятных вещиц, добытых в Эш-Катарионе, и ради одного этого она не станет елозить коленями по земле под самым носом у злорадствующего Втыка.

Вместо этого девушка без единого слова развернулась на каблуках и пошла искать свою новую роту. Дело это было не из легких – всего лишь за одну ночь лагерь увеличился почти втрое. Вновь прибывшие выделялись невыгоревшей синевой новеньких, с иголочки, палаток, но, поскольку новичков все равно было в три раза больше, чем ветеранов, одна эта примета не больно-то помогала делу. В конце концов Винтер поймала за рукав какого-то штабного лейтенанта и спросила, как отыскать седьмую роту первого батальона. Загнанного вида юнец без особой любезности указал ей дорогу.

Проходя между ровными рядами палаток, едва покинувших неведомую ворданайскую фабрику и поставленных в строгом соответствии с уставом, Винтер остро чувствовала свою неуместность. Несмотря на новый мундир, ее внешний вид оставался далек от армейского совершенства, а сержантские звездочки на плечах точно магнитом притягивали внимание всех вокруг. Винтер тоже без стеснения разглядывала любопытствующих.

«Дети, – думала она. – Армия детей».

Солдаты, попадавшиеся ей на глаза, завтракали или болтали о чем-то своем, собравшись небольшими группками у входа в палатки, и казались ей больше похожими на мальчишек, играющих в войну. Их новенькие мундиры выглядели чересчур опрятно – ни прорехи, ни расползшегося шва. Большинство лиц нуждалось в услугах бритвы ничуть не больше, чем ее собственное.

Расположение седьмой роты отмечала трафаретная табличка, прикрепленная к шесту. Ничем иным это место не отличалось от раскинувшегося вокруг людского моря. Никогда прежде до этой минуты Винтер не ощущала себя частью армии – Первый колониальный полк смахивал скорее на первобытное племя, настолько маленькое, что в нем невозможно было встретить совершенно незнакомое лицо. Теперь она отчасти поняла, о чем толковали иные ветераны – те, кому довелось послужить на континенте в настоящей армии. Деловитая суета громадного лагеря подавляла одним своим размахом.

Винтер покачала головой, неспешно бредя вдоль ряда палаток. Перед ней катилась волна перешептываний и любопытных взглядов. Когда эта волна достигла кучки людей, собравшихся примерно посередине ряда, от компании отделились трое и, отбежав рысцой, замерли по стойке «смирно» перед Винтер. Когда она остановилась, все трое разом отдали честь, и девушке пришлось сжать руку в кулак, чтобы машинально не козырнуть в ответ.

Вместо этого она кивнула, отметив про себя, что у всех троих на плечах по одной-единственной медной звездочке. Стало быть, это капралы – трое из шести, которых по штату положено иметь армейской роте. Долгое время все стояли молча, пока Винтер не осенило, что ей полагается сделать следующий ход. Она откашлялась.

– Э… благодарю, капрал. Капралы.

– Сэр! – выпалил юноша, стоявший посредине. Он был невысок, ростом примерно с Винтер, с прямыми каштановыми волосами и бледным лицом человека, мало времени проводившего на свежем воздухе. Несмотря на твердую стойку, на вид ему можно было дать никак не больше шестнадцати.

– Я – Винтер Игернгласс. – Кажется, для таких представлений существует стандартная формула, но будь она проклята, если помнит, что положено говорить, так что пусть будет, как будет. – Старший сержант Винтер Игернгласс. Меня назначили в эту роту… кажется. – Винтер огляделась, вдруг занервничав. – Это ведь седьмая рота первого батальона?

– Так точно, сэр! – гаркнул капрал. – Добро пожаловать, сэр!

– А вы, значит…

Юноша буквально трепетал от гордости.

– Старший капрал Роберт Форестер, сэр! А это капрал Джеймс Фолсом и капрал Дрейк Графф, сэр. Добро пожаловать в седьмую роту, сэр!

– Ты это уже говорил, – сказала Винтер. – Тем не менее спасибо.

Капрал слегка поник.

– Есть, сэр, – пробормотал он, но тут же просиял. – Желаете проследовать в свою палатку, сэр, или хотите сразу же провести инспекцию личного состава?

– Инспекции, я полагаю, дело лейтенанта, – отозвалась Винтер. – У нас же есть лейтенант?

– Так точно, сэр! Лейтенант Антон Д’Врие, сэр! Я так понимаю, он сейчас с другими офицерами, сэр!

– Что ж, вот он и займется инспектированием. – Винтер глянула на двух других капралов, которые явно испытывали некоторую неловкость от безудержного пыла своего товарища. – Просто проводи меня в палатку, ладно?

– Есть, сэр!

Капрал развернулся кругом, да так четко, что у Винтер от одного этого зрелища заныли суставы, и зашагал к ряду палаток. Винтер и два других капрала последовали за ним.

– Капрал Форестер!

– Да, сэр?

– Можешь немного расслабиться, если тебе так будет удобнее.

– Слушаюсь, сэр! – Юнец оглянулся на нее через плечо и сверкнул улыбкой. – В таком случае, сэр, можете звать меня просто Бобби. Меня все так зовут.

Они подошли к палатке, такой же новехонькой, как и прочие. Через откинутый полог можно было увидеть все, что находилось внутри. Низкий, высотой лишь до коленей, складной стол, армейский вещевой мешок и койка – одна-единственная, с радостью отметила Винтер. Когда полк стоял в Эш-Катарионе, она обеспечила себе отдельное жилье, купив палатку на собственные деньги. После отступления ей приходилось делить палатку с двумя солдатами из роты Дэвиса – обстоятельство, которое их явно не радовало, а ей причиняло немало хлопот. Винтер опасалась, что нечто подобное ждет ее и в новой роте, но, очевидно, сержанту полагалась отдельная палатка. Наверное, быть начальством все-таки не так уж и плохо.

В сопровождении трех капралов Винтер вошла в палатку. Ей и Бобби пришлось разве что слегка наклонить голову, зато капрал Фолсом, рослый широкоплечий здоровяк со светлыми волосами и висячими усами, вынужден был на пороге едва ли не сложиться вдвое, а оказавшись внутри, сразу присел на корточки, чтобы не задевать головой брезентовый потолок. Винтер опустилась на постельную скатку и сделала долгий выдох. Снова наступило неловкое молчание.

– Сержант, хотите, я пошлю кого-нибудь за вашими вещами? – предложил Бобби.

– Э… нет, – отозвалась Винтер. – На самом деле у меня никаких вещей и нет. Пришлось все бросить во время отступления. Правду говоря, было бы здорово, если бы ты мог послать кого-нибудь на склад. Мне понадобятся запасные рубашки, штаны… – она сделала паузу и оглядела себя, – да практически все.

Бобби снова вытянулся по стойке «смирно» – еще сильней прежнего, если такое было возможно.

– Есть, сэр! Займусь этим немедленно, сэр!

– И еще иголку с нитками, – добавила Винтер. Она в совершенстве овладела искусством незаметно перешивать одежду, чтобы скрыть свои подлинные формы, – впрочем, ей и скрывать особенно было нечего.

Бобби старательно отдал честь и вылетел из палатки так стремительно, словно от его скорости зависела собственная жизнь. Воцарилось неловкое молчание. Винтер обвела взглядом оставшихся капралов.

– Капрал… Графф, верно? – проговорила она.

– Так точно, сэр, – откликнулся тот. – Я должен извиниться за Бобби, сэр. Он хороший парнишка, но… чересчур ретив, понимаете? Думаю, это пройдет.

– И я так думаю, – сказала Винтер. – Кроме вас троих, других капралов в роте нет?

– Точно так, сэр. Должно было быть еще трое, но в роте не нашлось больше никого, кто соответствовал бы требованиям.

– Каким требованиям?

– Уметь читать и писать, сэр. И пройти экзамен, как полагается по уставу. Бобби вызвался сам, я уже был капралом, ну а Джима мы уговорили. – Капрал пожал плечами. – Может, теперь, когда нас отправили в действующую армию, лейтенант подберет на эту должность еще кого-нибудь.

Винтер кивнула:

– А что ты можешь сказать о лейтенанте?

– Ровным счетом ничего, сэр, – ответил Графф. – Я его в глаза не видел.

– Но…

– Его назначили перед самым отплытием, – пояснил капрал. – В пути офицеры, само собой, плыли на отдельном корабле. И он к нам до сих пор не заглядывал.

– Понятно, – сказала Винтер. – А сколько у нас всего людей?

В глазах Граффа мелькнула тревога.

– Сто двадцать человек, сэр, – проговорил он медленно и внятно, словно втолковывал азбучную истину слабоумному дурачку. – Ровно столько, сколько должно быть в роте.

Винтер подумала, не сказать ли ему, что ни в одной из старых рот Колониального полка не наберется больше восьмидесяти человек, а в некоторых и того меньше, – но решила, что не стоит. Вместо этого она обратилась к третьему капралу, который до сих пор не произнес ни слова:

– Капрал Фолсом, верно?

Здоровяк кивнул.

– Давно в армии?

Он помотал головой. Столкнувшись с таким непрошибаемым молчанием, Винтер оглянулась на Граффа в поисках поддержки. Тот пожал плечами.

– Джим не любитель болтать, – сказал он.

– Заметно.

Вернулся Бобби, нырнув под откинутый полог, держа под мышкой пухлую кожаную папку. Тут же вытянулся по стойке «смирно» и отдал честь, а затем вручил папку Винтер – с таким видом, точно это были священные дары. Винтер непонимающе воззрилась на него.

– Ежедневные донесения, сэр, – пояснил капрал. – Списки больных, состояние имущества роты, нарушения дисциплины. Я составлял их с тех пор, как мы покинули сборный пункт.

– Ясно. – Винтер приняла папку и постаралась изобразить улыбку. – Я обязательно их все просмотрю.

– Так точно, сэр! А когда подпишете, сэр, я передам их лейтенанту!

– Я должен все это подписать? Почему?

– Ежедневные донесения, сэр, вступают в силу только после подписи старшего сержанта. А вот счета, сэр. Их нужно будет просмотреть и сверить с донесениями.

– А ты разве не можешь заодно делать и это?

У Бобби глаза полезли на лоб.

– Сэр, капралам запрещено просматривать счета!

Винтер окинула папку таким взглядом, словно это была новая и чрезвычайно ядовитая разновидность скорпиона. В Колониальном полку, насколько она знала, не слишком утруждали себя возней с бумажными счетами. Говоря начистоту, вообще не утруждали, учитывая все обстоятельства, вечную нехватку довольствия и задолженности по жалованию – настолько внушительные, что в полку шутили: кабы с этих сумм можно было получать проценты, они все уже стали бы богаче короля. Что ж, похоже, отныне дела пойдут по-другому. Винтер позволила себе минутку тайного злорадства, представив, как Дэвис, неловко зажав в толстых пальцах карандаш, пыхтит над хитросплетениями счетной книги.

– Хорошо, – сказала она вслух. – Я этим займусь.

– Спасибо, сэр! И да, сэр, я передал ваш запрос интенданту!

– Отлично.

Все трое уставились на Винтер. Винтер уставилась на них. Спустя минуту Графф осторожно прокашлялся.

– Сэр, от нас сейчас еще что-нибудь нужно?

– Что? – Винтер покачала головой. – Ах да. Нет, капрал… капралы, на этом все. Благодарю вас. – Она помолчала, смутно чувствуя, что от нее ждут какого-то добавления. – Надеюсь, мы сработаемся.

Бобби вновь отдал честь, исполнительно трепеща всем телом, Графф кивнул, а Фолсом не сказал ничего.

13 мая 1208 года Милости Господней. Сто тринадцать человек в строю, шесть больных, один временно отстранен. Рядовой Габриэль Симс оштрафован на 1 б. 6 п. за потерю кепи (сдуло ветром в море). Рядовой Арктуро Д’Венн судим за нарушение гл.6 части 3 парагр. 26 устава «Поведение, способствующее возникновению беспорядков». Приговор: заключение, 2 дня. Рядовой Фальрад Инкер судим за нарушение гл.6 части 2 парагр. За устава «Чрезмерное пьянство». Приговор: наряд на тяжелые работы в распоряжении капитана Белсона, 1 день. 14 мая 1208 года Милости Господней. Сто четырнадцать человек в строю, четыре больных, два временно отстранены. Рядовой Джордж Таннер оштрафован на 4 п. за порчу гражданского имущества (корабельной веревки). Рядовой…

Винтер закрыла глаза и потерла тревожно занывшие виски. Почерк Бобби отнюдь не облегчал ей работу. В нем чувствовалась напряженная старательность ученика, над которым нависла учительская розга, но Бобби писал так убористо, что слова сливались в одну длинную цепочку. Вне всякого сомнения, капрал был движим искренним желанием сэкономить казенную бумагу.

Винтер разогнулась, отстраняясь от низенького стола, услышала, как в спине что-то хрустнуло, и окинула взглядом обескураживающе огромную стопку еще не разобранных бумаг. Усталость навалилась на нее удушливо-тяжелым одеялом – расплата за взвинченное состояние, в котором девушка пребывала после разговора с капитаном. Винтер заползла на койку и рухнула лицом в постельную скатку.

«А ведь это мог быть наилучший выход. – Она отогнала эту мысль, словно останавливаться на ней уже означало бы накликать беду. – Я бы как-нибудь справилась».

До сих пор ее тайна так и оставалась тайной. Притом звание сержанта дает определенные преимущества: личная палатка и обязательная дистанция между ней и рядовыми. Если стопка счетных книг – наихудшее, с чем придется иметь дело, то нельзя отрицать, что капитан Д’Ивуар оказал ей услугу.

Неизвестно пока, что за человек ротный лейтенант (Винтер уже успела позабыть его имя) и как он станет относиться к своему сержанту. Впрочем, кое-какие обнадеживающие признаки она уже приметила. Чем меньше времени лейтенант будет проводить в роте, тем лучше, – по крайней мере, так считала сама Винтер.

Впервые за много дней она позволила себе думать о будущем с иным чувством, кроме страха. Флот отправили в Хандар пару месяцев назад, руководствуясь докладами о силах мятежников, устаревшими еще на пару месяцев. Даже рядовые солдаты, такие как Бугай или Втык, понимают, как бессмысленно оставаться здесь, после того как искупители захватили Эш-Катарион. Форт Доблести – злая шутка, смертельно опасная ловушка, не более. Возможно, новому полковнику понадобится два-три дня на то, чтобы окончательно смириться с нынешней ситуацией, но очень скоро всех их погрузят на корабли и отправят домой.

Винтер понимала, что само путешествие продлится долго, очень долго, но, в конце концов, это лишь неудобство, которое придется перетерпеть, как и многие другие. А потом…

Колониальный полк получит какое-нибудь отвратительное назначение. В конце концов, он ведь в некотором роде – штрафная часть. Далеко от столицы, быть может на севере, – охранять королевских овец от грабительских набегов из Мурнска. В любом случае они окажутся на приличном расстоянии от миссис Уилмор и всякого другого, кто мог бы распознать в похожем на мальчика сержанте оборванку, которая некогда сбежала из ее владений.

Винтер закрыла глаза: «Положа руку на сердце, я уверена, что там обо мне все давно уже позабыли».

– Сержант!

Винтер вынырнула из сна, в котором ей привиделись громадные гулкие коридоры и неотступный взгляд зеленых глаз. На секунду девушке почудилось, будто она по-прежнему находится в «Тюрьме миссис Уилмор для девиц», а Хандар и все, что случилось с нею после побега, и есть настоящий сон.

– Сержант! Сержант Игернгласс!

Винтер открыла глаза.

Бобби со смущенным видом стоял у откинутого полога. Позади капрала темнели предвечерние сумерки, озаряемые лишь мерцающими отблесками лагерных костров. Винтер медленно села, чувствуя, что краснеет. Негромко кашлянула.

– Д-да, капрал? Что случилось?

– Извините, сэр, – сказал Бобби. – Я не хотел вас будить.

– Ничего страшного. – Винтер зевнула. – Просто день был долгий, только и всего.

– Это правда, сэр, долгий. Для всех нас, сэр. – Юноша поколебался. – Ужин будет снаружи, сэр. Может, вы захотите к нам присоединиться?

Пустой желудок жалобно заурчал – у Винтер с самого завтрака во рту не было ни крошки. Тем не менее она покачала головой:

– Не уверен, что это будет… уместно.

– Тогда я принесу вам что-нибудь сюда, сэр, – сказал Бобби. – Как только будет готово.

– Спасибо, капрал, – проговорила Винтер с искренней благодарностью. – А я пока, пожалуй, опять займусь бумагами.

Капрал козырнул и ушел, отпустив полог палатки. Полог соскользнул вниз, прикрывая вход. Винтер потерла щеки, пытаясь взбодриться, потом виски, чтобы отогнать неотвязную ноющую боль.

Снаружи донесся невнятный гул голосов, то и дело прерывавшийся взрывами смеха. Интересно, какая доля отпущенных шуточек касается нового сержанта? Впрочем, это в порядке вещей.

Винтер неуклюже придвинулась к столу и попыталась сосредоточиться на счетной книге, но цифры дрожали и расплывались. Протирая глаза краем ладоней, она уловила вдруг зеленую вспышку. Ей привиделись зеленые глаза и мимолетная улыбка.

Винтер вцепилась пальцами в волосы: «Джейн, но почему именно сейчас? Три года прошло… – Ногти уперлись в кожу головы, впились до боли, словно на руках выросли звериные когти. – Чего еще ты от меня хочешь?»

Сделав над собой усилие, девушка опустила руки, сложила их на коленях и выпрямилась. Сердце отбивало лихорадочную дробь, попадая в такт пульсирующей боли в висках.

«Рыжие волосы, темные и маслянисто-липкие, струятся между моих пальцев… Разве может являться призрак того, кто вовсе не умер?»

По стойке палатки отрывисто постучали. Винтер открыла глаза и сделала долгий судорожный вдох.

– Это я, сэр. Бобби.

– Входи.

Капрал вошел осторожно, явно преисполненный решимости больше не заставать своего сержанта врасплох. В руках у Бобби был поднос с жестяной дымящейся миской – палатку тотчас наполнил запах приправленной специями баранины – и парой галет. Винтер приняла поднос, поставила на стол поверх счетных книг и с неподдельным воодушевлением набросилась на еду. Поспешное бегство из Эш-Катариона ввергло полковое снабжение в сущий хаос, и качество пищи серьезно ухудшилось по сравнению с теми временами, когда полк стоял в столице Хандара. Очевидно, новые офицеры навели порядок в работе кухни. Из баранины состряпали не жаркое, а скорей густую похлебку, и галеты, размягченные в пряном вареве, приобрели вполне съедобный вкус.

И только когда Винтер почти расправилась с едой, она заметила, что на подносе лежит сложенный листок бумаги. Перехватив ее взгляд, Бобби деликатно кашлянул:

– Это для вас, сэр. Только что прибыл курьер от лейтенанта.

Он умолк, разрываясь между любопытством и хорошими манерами. Сунуть нос в записку он явно не рискнул.

Винтер кивнула, взяла записку и сломала восковую лепешку печати. Текст был кратким и по существу, хотя наспех нацарапанная подпись оказалась почти неразборчивой. Винтер перечитала записку – на тот случай, если что-то не так поняла с первого раза.

– Сэр? – нетерпеливо проговорил Бобби, пожирая взглядом ее лицо.

Винтер откашлялась:

– Нам приказано завтра с рассветом свернуть палатки и к десяти утра быть готовыми выступать. Сможешь оповестить людей?

– Так точно, сэр! – воскликнул Бобби, отдавая честь. Затем развернулся, явно довольный таким ответственным поручением, и покинул палатку.

Быть готовыми выступать? Винтер с чувством признательности позволила этой новой заботе заслонить и возню со счетной книгой, и свои воспоминания. Куда выступать? К бухте, где стоит флот? Такое, конечно, было вполне возможно, хотя Винтер предполагала, что корабли вряд ли уже успели пополнить запасы. В таком случае – куда? На искупителей? Винтер усмехнулась. Ей не верилось, чтобы даже у полковника хватило безумия решиться на такое.

МАРКУС

Маркуса разбудили стоны и проклятия солдат первого батальона, которых лейтенанты безжалостно будили и вытаскивали из палаток. Он торопливо оделся, наскоро переговорил с Фицем и отправился искать Януса.

Полковник ждал у ворот, наблюдая за тем, как его подчиненные сворачивают лагерь. Если не считать коня, смирно стоявшего на месте с достоинством, присущим чистокровному ворданайскому скакуну, Янус был совершенно один. По всему внутреннему двору складывали палатки и разбирали оружие. Первый батальон, которому предназначалось почетное место во главе походной колонны, уже начинал строиться.

Полк, подумалось Маркусу, напоминает змею, которая на отдыхе свивается тугим клубком, образуя более-менее организованный лагерь с рядами палаток, коновязями и артиллерийским парком. Сборы снаряжения будут вестись еще долго, даже после того, как головная часть колонны двинется в путь. У каждого батальона имеются свои обязанности в процедуре свертывания лагеря – в зависимости от его места в колонне. Первый батальон тронется с места, увлекая за собой второй, и так будет продолжаться до тех пор, пока змея не поползет, вытянувшись целиком, по дороге.

Маркуса беспокоил именно хвост. Орудия Пастора смогут более- менее выдерживать общий темп, но повозки с припасами, запряженные волами, во время отступления из Эш-Катариона растянулись по ухабистой дороге на несколько миль и прибыли на место, когда уже совсем стемнело. Сейчас Маркус смотрел на лежавший перед ними тракт, и ему чудилось, что за каждым камнем прячутся разведчики десолтаев, а в каждом ущелье засела шайка фанатиков-искупителей.

Топот копыт за спиной не сразу отвлек его от этих мрачных фантазий. Янус оглянулся.

– А, – сказал он, – полагаю, это командир нашей кавалерии. Капитан, не будете ли вы так любезны представить нас друг другу?

– Конечно, сэр. – Маркус подождал, пока всадник спешится, звеня шпорами. – Полковник, позвольте представить вам капитана Генри Стоукса. Капитан, это полковник граф Янус бет Вальних-Миеран.

– Сэр!

Капитан Стоукс истово, как всегда, отдал честь. Генри, как Маркус называл его в глаза, хотя и офицеры, и рядовые полка гораздо больше знали его по прозвищу Зададим Жару, был коренастым кривоногим человечком с грудью колесом и повадками павлина. Его оружие всегда было начищено до нестерпимого блеска, и Маркус мог побиться об заклад, что сегодня Зададим Жару задал своей амуниции внеурочную чистку. Лицо капитана застыло в яростной решимости.

Комплекс неполноценности, терзавший Генри, помимо скромного роста в немалой степени подкреплялся тем, что кавалерия Первого колониального полка вряд ли заслуживала чести носить такое название. Представители этого рода войск отличались, как правило, большей зажиточностью и большим количеством связей, нежели пехотинцы, а потому были менее уязвимы (или же более изворотливы) перед той разновидностью начальственного гнева, которая приводила к отправке провинившегося в Хандар. В довершение всего рослые ворданайские жеребцы и мерины, столь любимые кавалеристами, не выдерживали местного засушливого климата, а потому большая часть из сотни с лишним подчиненных капитана Стоукса ездила сейчас на лошадях хандарайской породы – низкорослых и крепких.

– Капитан, – промолвил Янус, – сожалею, что нам удалось познакомиться только сейчас. У меня, к сожалению, было слишком много неотложных дел.

– Сэр! – Генри едва не трепетал от восторга. – Все это ерунда, сэр! Счастлив снова пойти в поход, сэр!

– Да, конечно. Боюсь, вам и вашим людям предстоит изрядно потрудиться.

– Сэр! – Грудь кавалериста раздулась так, что он, казалось, вот- вот взлетит. – Только прикажите, сэр, и мы зададим им жару!

Янус кашлянул:

– Я в этом не сомневаюсь. Сейчас, однако, мне нужно, чтобы ваша часть послужила скорее в качестве разведки.

Генри слегка увял.

– Так точно, сэр.

– Вы должны будете ехать перед колонной, проверять, безопасна ли дорога, и докладывать о любом проявлении угрозы. – Янус определенно уже раскусил капитана, потому что добавил: – Именно докладывать, а не ввязываться в бой. И проследите за тем, чтобы ваши люди перемещались только группами. Десолтаи, насколько я понял, обожают устраивать засады.

Генри заметно скис. Разведка – дело легкой кавалерии, а Маркус знал, что кривоногий человечек беззаветно влюблен в лихую кирасирскую рубку. Тем не менее он отдал честь.

– Сэр, если там, впереди, кто-то затаился, мы его обнаружим.

– Превосходно. Когда проедете около пятнадцати миль, выделите часть людей на обустройство лагеря.

– Есть, сэр!

Генри развернулся и вновь забрался в седло. Янус проводил взглядом удаляющегося всадника.

– В высшей степени… э-э… ревностный служака, – заметил полковник, как только командир кавалеристов отъехал достаточно далеко.

– Так точно, сэр, – согласился Маркус. – Очень энергичный.

– Должен сказать, что кавалерии у нас все-таки маловато. – Янус вздохнул. – Ну да ладно. Придется обойтись тем, что есть.

– Так точно, сэр.

Янус одарил его пронизывающим взглядом:

– Капитан, у вас недовольный вид.

– Никак нет, сэр! – по-уставному четко отозвался Маркус. – Я просто немного волнуюсь, сэр. Насчет того дела, о котором мы говорили прошлым вечером.

– Вот как? – Янус пожал плечами. – Если вам от этого станет легче, скажу: вряд ли нас в ближайшее время ждет открытое столкновение с противником. Всякая вылазка, которую сумеют устроить наши враги, для нас окажется лишь досадной мелочью.

Маркус кивнул. Поход начался, и змея во внутреннем дворе разворачивалась, продвигаясь к воротам. Стоя рядом с полковником, Маркус помимо воли смотрел на своих людей глазами стороннего наблюдателя, и то, что он видел, заставило его содрогнуться.

Даже на расстоянии без труда можно было различить новобранцев, которых привез с собой полковник, и тех, кого уже называли «ветеранами». Вместо того чтобы расформировать уже существующие роты, Янус просто добавил новые части во все четыре батальона полка. Старые роты, отличавшиеся неполной численностью, шли в первых рядах колонны, и оттого казалось, что длинная синяя змея страдает неким кожным заболеванием, которое начинает проявляться с головы. Ветераны приложили все мыслимые старания, вытащив давно заброшенные синие мундиры из личных сундуков или выклянчив их у интенданта, но штаны и рубахи у них были не форменные, да к тому же сильно изношенные и потрепанные. Изредка мелькавшее яркое пятно выдавало солдата, который не пожелал расстаться с неуставной шелковой одежкой.

Новобранцы, напротив, текли сплошной синей лентой, в которой поблескивали сталь и медь усердно начищенного оружия. Сообразно канонам строевой подготовки они чеканили шаг, до хруста в коленях выбрасывая вперед ноги, а не брели, как ветераны, безнадежно сутулясь. Даже их заплечные мешки, притороченные, как положено, за плечами вместе со скаткой, выглядели совершенно одинаково. Ветераны Первого колониального смахивали больше на шайку нищих бродяг, и это сходство усугублялось тем, что они, спасаясь от палящего солнца, обмотали головы кусками ткани, а на поясе у них болтались запасные бурдюки с водой.

Очень скоро размеренный топот тысяч пар сапог поднял над дорогой такое облако пыли, что самих солдат в нем едва можно было различить. Маркусу доставляла смутное удовлетворение мысль, что к концу дня все эти безупречно-синие мундиры и начищенное до блеска оружие лишатся изрядной доли своей безупречности. Головная часть колонны – первый батальон, которым командовал Маркус, – уже миновала ворота и вышла на тракт, роты второго батальона формировали строй. Стук барабанов был едва различим за нестройным грохотом ног.

– Музыканты, – сказал вдруг Янус ни с того ни с сего.

– Сэр?

– Я знал, что что-то забыл. Так всегда бывает, когда собираешься в дальний путь. – Он улыбнулся Маркусу. – У вас нет полкового оркестра, верно?

– Да, сэр, то есть нет, сэр. У нас нет оркестра. Наверное, музыкантов нечасто ссылают в Хандар. Мы обходимся батальонными барабанщиками.

– Музыка производит замечательное воздействие на солдат в походе. Де Труа писал, что, по его опыту, присоединение к войску оркестра на тридцать процентов сокращало случаи отставания от части и он сумел удлинить дневной переход почти на целую милю.

С этими словами он смолк, явно погрузившись в свои мысли. Маркус деликатно кашлянул.

– Не пора ли нам в седло, сэр?

– Да, верно. – Янус тряхнул головой, приходя в себя. – Не обращайте внимания, капитан. Мне иногда случается быть… рассеянным.

– Конечно, сэр.

Глава четвертая

МАРКУС

Офицерский чин, подумал Маркус, имеет свои привилегии, а уж в походе следует наслаждаться каждой крохой комфорта.

В данном случае привилегия состояла в том, что капитану не пришлось самому ставить палатку. Ее везли вместе со всем багажом первого батальона и поставили для Маркуса в самом центре участка, выделенного для его людей. Не подлежало сомнению, что за обустройством палатки лично присматривал Фиц – тут были походная койка, складной стол, пара сундуков и кожаные папки, битком набитые документами.

Маркус тяжело опустился на койку, расположившись так, чтобы не испачкать пыльными сапогами простыни. И тупо уставился на шнурки, силясь вспомнить, как с ними обращаться.

Пятнадцать миль. Немного, по большому счету. Сущий пустяк в экипаже с хорошими рессорами и уж, безусловно, легкая прогулка для опытного наездника. Маркус обладал многими навыками, но опыт верховой езды в их число не входил, и сейчас его тело от плеч до бедер ныло от боли.

Он не мог даже обвинить в этом свою кобылу, поскольку выбрал ее сам. Маркус приобрел ее около года назад, перед тем обшарив все рынки Эш-Катариона в поисках самой смирной, невозмутимой и нетребовательной лошадки, какую только можно вообразить. Из тех, на которых хрупкие пожилые дамы ездят по выходным в церковь – или куда там еще ездят по выходным хандарайские пожилые дамы. Маркус дал ей заурядную кличку Мидоу, втайне надеясь, что это поможет.

И ведь отчасти помогло. Мидоу оказалась на редкость невозмутимым образчиком лошадиного племени, а стало быть, Маркусу пришлось смириться с фактом, что его частые неудачи в области верховой езды порождены исключительно его жалкими способностями. В итоге Мидоу до нынешних пор вела в высшей степени спокойную жизнь и крайне редко призывалась к исполнению своих лошадиных обязанностей, а Маркус ходил пешком либо ездил на повозках и садился в седло, лишь когда этого никак нельзя было избежать.

Однако на марше старшим офицерам полагалось ехать верхом. И не просто ехать, а скакать вперед и назад вдоль колонны, наблюдая, все ли в порядке, и подбадривая павших духом. Янус подал пример, сменив свою черную хламиду на полное парадное облачение, чтобы подчиненные могли вдоволь на него насмотреться. Маркус волей-неволей должен был сделать то же самое, отчего сейчас ему казалось, что он проехал не пятнадцать миль, а все тридцать.

Впрочем, рядовым солдатам пришлось гораздо хуже. В лучших условиях пятнадцать миль – нормальный дневной переход, но в полной выкладке и под палящим хандарайским солнцем это сущий ад. Старые солдаты, закаленные годами пребывания на жаре, поворчали вдосталь и, кто чем мог, прикрыли головы от коварных солнечных лучей. Новобранцы, стремясь доказать, что и они не лыком шиты, мужественно волочили ноги вслед за ветеранами и падали, как мухи, от изнурения и тепловых ударов. До сих пор кавалеристы Зададим Жару носились вдоль колонны, подбирая упавших и доставляя их к полковому хирургу, где несчастных ожидали холодный компресс и капелька виски.

Пятнадцать миль. Чтоб ему провалиться! Именно Янус настоял на таком темпе марша. По крайней мере искупители милостиво устроили свой мятеж в апреле, а не в августе. Хандарайскую жару трудно было переносить даже весной, несмотря на ветер с моря. В разгар лета побережье превращалось в раскаленный солнцем противень, а внутренняя пустыня становилась иссушающей топкой. Нужно уметь радоваться и мелочам.

По стойке палатки постучали, и Маркус приподнял голову. Это, наверное, Фиц, и хорошо бы с ужином. Капитан зашевелился, неуклюже сел на койке и крикнул:

– Войдите!

И действительно вошел Фиц, но не один. Вал так же запылился и взмок от пота, как сам Маркус, но при этом не выглядел и вполовину таким измотанным. Будучи сыном аристократа, капитан Валиант Солвен выучился ездить верхом примерно тогда же, когда и ходить, и, без сомнения, считал сегодняшний переход бодрящей прогулкой. Он был коренаст и широкоплеч, а потому, когда не сидел в седле, немного смахивал на обезьяну. Внешний вид его нисколько не улучшало кирпично-красное лицо, красноречиво намекавшее на способность его владельца поглощать поистине героические количества спиртного. Верхнюю губу Вала украшали тоненькие усики, якобы придававшие ему щегольской вид, и он тратил изрядное время на уход за ними. По мнению Маркуса, усики придавали его товарищу вид злодея из дешевой пьесы.

– Извини, – сказал Вал, едва заметно усмехаясь, – я и не сообразил, что ты отправишься прямиком в постель.

– Да просто дал отдохнуть глазам, – пробормотал Маркус и повернулся к Фицу. – Ужин уже готов?

– Так точно, сэр, – отозвался лейтенант.

– Наверное, опять баранина?

– Можно не сомневаться, сэр. – Уж чего в Хандаре всегда было вдосталь, так это баранов. – Принести вам поесть?

– Да, будь добр. Вал, поужинаешь со мной?

– Пожалуй, – без малейшего энтузиазма отозвался тот.

Маркус спустил ноги на пол, расшнуровал сапоги для верховой езды и вытащил из них ноги, ощутив едва ли не слышимое похрустывание.

– Давно собирался обзавестись новыми сапогами, – сказал он вслух. – В Эш-Катарионе сотня сапожников, один из них точно сумел бы сшить именно то, что мне нужно. Только я все откладывал это дело, и вот теперь Эш-Катарион далеко, а мы здесь. – Капитан улыбнулся Валу. – Пожалуй, из этого можно извлечь урок.

– Сшить себе приличные сапоги, потому что неизвестно, когда шайка кровожадных попов вздумает захватить город? Вряд ли такой урок найдет широкое применение.

– Скорее уж – не затягивай с принятием решения, иначе рискуешь и вовсе лишиться возможности его воплотить в жизнь.

Маркус направился к одному из сундуков, откинул крышку и принялся рыться в ворохе тряпья, пока не нашел то, что искал. Он поднес к лампе бутылку. Восковая печать на пробке была нетронута, и янтарная жидкость заманчиво плескалась за толстыми стеклянными боками. На поверхности плавало нечто зеленое. Маркус надеялся, что травы.

– Я к ней не прикасался. Сам не знаю почему. Наверное, боялся выпить. – Он протянул бутылку Валу. – Составишь мне компанию?

– С радостью, – отозвался тот. И пока Маркус разыскивал оловянные чашки, добавил: – Адрехту, похоже, пришла в голову та же самая идея. Он убежден, что все мы скоро умрем, а потому заливает горе содержимым своего погребца.

– Сам будет виноват, если свалится с коня и расшибет себе голову, – хмыкнул Маркус.

– Это вряд ли. Когда я видел его в последний раз, голова у него уже так раскалывалась, что он ехал в повозке и проклинал поименно каждую выбоину на дороге.

Маркус рассмеялся и с чашками в руках вернулся к Валу. Сломав печать, он наполнил чашки и протянул одну из них гостю. Тот благодарно кивнул.

– За здоровье полковника Вальниха! – провозгласил он. – Пускай даже он и чокнутый.

С этими словами Вал опростал чашку в рот и тут же скривился. Маркус лишь пригубил свою порцию. Привкус во рту прозрачно намекнул ему, что Вал не так уж и неправ. Маркус нахмурился.

– Чокнутый?

– Отчего же еще ему вздумалось погнать нас в поход? – Вал подался вперед. – Собственно, я именно об этом и хотел тебя спросить. Ты немало времени провел в обществе полковника. Посвятил он тебя в свой великий секрет?

На мгновение Маркус припомнил мисс Алхундт и вражду Януса с Последним Герцогом.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– План! – Вал воинственно взмахнул рукой, в которой держал чашку, и несколько янтарных капель брызнули на стенку палатки. – Не замышляет же он промаршировать прямиком к Эш-Катариону и постучать в ворота? Ты не хуже меня знаешь, чем это закончится. У искупителей, черт бы их подрал, в городе стоит армия! Что мы сможем с ней сделать одним-единственным полком?

– Знаю, – отозвался Маркус и одним безжалостным глотком осушил чашку.

– Ты знаешь, а он? Иными словами – он невежа, тупица или чокнутый?

– Он знает, – сказал Маркус. И повторил то, что уже говорил Фицу: – Он очень умный.

– Умный! Это хуже всего. Упаси нас бог от умных полковников! – Вал помотал головой. – Ты давно разговаривал с Мором?

– Давно.

– Ему все это не нравится.

– Могу представить.

Капитан Морвен Каанос отличался раздражительностью и в лучшие времена, а уж нынешние времена никак нельзя было назвать лучшими. Общеизвестна была и его нелюбовь ко всему, что имеет хоть какое-то отношение к аристократии. Они с Валом постоянно цапались по этому поводу, а причиной тому было лишь то, что Вал приходился дальним родственником какому-то там пэру. Янус же – самый настоящий граф, и одной необходимости подчиняться его приказам было достаточно, чтобы командир третьего батальона лез на стенку от злости.

– И не ему одному, – тихо проговорил Вал. – Маркус, мне довелось много чего услышать.

Маркус без единого слова протянул ему бутылку. Вал оценивающе оглядел ее, вздохнул и снова наполнил обе чашки. И с подозрением заглянул в свою.

– Что это там зеленое? – осведомился он.

– Травы, – не моргнув глазом ответил Маркус. – Что же тебе довелось услышать?

– Весьма здравые рассуждения, – ответил Вал. – Именно это меня и беспокоит. Говорят о том, что нас следовало бы вывезти из Форта Доблести. Что нам противостоит тридцать тысяч визжащих дикарей, готовых зажарить и сожрать всякого, чья кожа светлей их собственной, и что если им так нужен Хандар – пускай забирают эту треклятую дыру ко всем чертям. Что стоило бы по-быстрому перебраться в тыл, потому что какой смысл геройски помирать только ради того, чтобы какой-то там полковник мог поиграть в солдатики. И если все кончится тем, что мы побежим наперегонки к лодкам, так почему бы с этого не начать?

Маркус нахмурился, поглядел на свою чашку и аккуратно отставил ее прочь.

– Ты думаешь, это серьезно?

Солдаты Колониального полка любили поворчать – можно сказать, что в полку это было любимое развлечение, – но…

– Пока что нет, – ответил Вал. – Но до города, даже в таком темпе, несколько дней пути. Новобранцы пока что держатся бойко, но я не знаю, насколько их хватит. Они чудовищно неопытны. Тебе известно, что большинство из них не закончило учебный курс? Некоторые так и вовсе не проходили обучения. Я разговаривал сегодня с целой ротой солдат, которая, по их словам, отправилась в порт на погрузку прямиком с призывного пункта.

Это сообщение тоже обеспокоило Маркуса, отчасти потому, что напомнило, как мало времени он проводил с солдатами собственного батальона. Янус, судя по всему, вознамерился превратить его в своего адъютанта и практически не отпускал от себя.

– Они освоятся, – произнес он. – Хандар закаляет людей. Меня он, во всяком случае, закалил.

– Дело в другом, – возразил Вал. – Много ли проку им будет от закалки, если они не умеют обращаться с мушкетами и не знают, что такое построение?

Маркус вздохнул:

– От меня-то ты чего хочешь?

Вал явно опешил:

– Как это – чего? Поговори с ним.

– С ним? – До Маркуса не сразу дошло, о чем речь. – Ты имеешь в виду – с полковником?

– Он общается с тобой больше, чем с кем бы то ни было в полку, – сказал Вал. – Меня он, по-моему, вовсе не заметил. Так что, кроме тебя, некому рассказать полковнику, в чем мы сейчас нуждаемся. Не знаю, отчего такая дьявольская спешка, но нам совершенно необходимо прервать поход и устроить учения для новобранцев. Даже пары дней хватит, чтобы обучить их хоть чему-нибудь.

– Легко сказать – поговори, – проворчал Маркус. – Я вот не уверен, что он даже станет меня слушать.

– Если не станет, то все мы окажемся по горло в дерьме. Половина обоза до сих пор не догнала колонну, а уж этот тракт – сплошное издевательство. Еще парочка дней, подобных этому, – и нам придется сократить рацион, вот тогда-то ты и узнаешь, что такое недовольные солдаты.

Вернулся Фиц с двумя мисками популярного варева, в которое бросали все, что подвернется под руку, и любовно называли «армейской похлебкой». Маркус заглянул в миску ненавидящим взглядом, но Вал принял у лейтенанта предложенную ложку и энергично зачерпнул суп.

– Я попробую, – сказал Маркус. – Это все, что я могу обещать.

Вал пожал плечами, не удостоив его ни единым словом, – капитан Солвен был слишком занят едой.

Стоя перед палаткой Януса и глядя, как во всем лагере полыхают костры и факелы, как багровые отсветы заката сменяются подступающей темнотой, Маркус вдруг понял, что не знает, с чего начать.

Армейский этикет, безусловно, не предусматривал подобной ситуации. Капитану не полагалось давать полковнику непрошеные советы, не говоря уж о том, чтобы озвучивать предостережения или выдвигать требования. Капитан мог высказать свое мнение, когда его попросили об этом, но генеральные директивы шли от вышестоящих к нижестоящим, сверху вниз. Такова, в конце концов, сама суть субординации. Считается, что полковник знает, что делает.

Все облегчение, которое Маркус испытал, после того как Янус принял командование полком, сейчас бесследно исчезло. Капитан стоял с поднятой рукой, так и не удосужившись постучать по стойке палатки, стоял и нервничал.

Как проделал бы это Фиц? Лейтенант никогда открыто не возражал капитану, однако у него были свои способы дать понять, что Маркус, по его мнению, совершает ошибку. Взгляд искоса, покашливание, стандартное «Так точно, сэр!», произнесенное нужным тоном, – все это неизменно выражало мнение лейтенанта так же ясно, как если бы Фиц прокричал его во все горло. Вот только, к сожалению, Маркус не был Фицем, не обладал его отточенными манерами. Или, если уж на то пошло, и половиной его мозгов, как полагал сам капитан. Кроме того, они с Янусом знают друг друга всего пару дней. У Маркуса ушло несколько лет на то, чтобы изучить все тонкости изящных намеков Фица.

Он все еще не принял решение, когда полог палатки откинулся, и вышел Огюстен. Старый слуга едва заметно поклонился и кашлянул.

– Его светлость велел сказать, что раз вы все равно решили тут постоять, то с тем же успехом можете войти внутрь, – сообщил он с неумеренной сухостью в голосе. Маркус помимо воли ощетинился, но поборол желание огрызнуться.

– Благодарю, – сказал он со всей холодностью, на какую был способен. – Я войду.

С этими словами Маркус последовал за слугой в палатку. Глядя на замашки Огюстена, он почти ожидал обнаружить, что этот субъект с помощью неких чар преобразил заурядное походное жилище армейского образца в феодальный дворец – вплоть до старинных картин на стенах и средневековых рыцарских доспехов по углам.

Вместо этого он увидел палатку, которая во многом походила на его собственную, разве что была более опрятна и лучше обустроена. В одном углу до сих пор лежала незатейливая постель в скатке, в другом стояло несколько чемоданов. Полковник сидел на подушке перед широким деревянным столом из четырех сегментов, искусно соединенных петлями, чтобы его удобно было сложить для перевозки. Рядом с полковником располагался еще один чемодан, битком набитый книгами. В тусклом свете Маркус не мог различить названий, но все до единой книги были переплетены в темно-зеленую кожу и так ровно сложены внутри небольшого чемодана, словно его смастерили специально для них. Вполне вероятно, подумал Маркус, что так оно и есть. Янус, без сомнений, основательно подготовился к армейской службе.

– Капитан, – проговорил полковник, подняв голову от стопки разрозненных бумаг. – Присаживайтесь. Я так понимаю, это не светский визит?

– Нет, сэр. – Маркус задумался, не лучше ли остаться стоять, но решил, что этим вряд ли чего достигнет. Он устроился на подушке напротив Януса. – Сэр, могу я с вами поговорить?

– Да, конечно. – Янус отодвинул бумаги в сторону и сцепил пальцы. – Что вас беспокоит?

Маркус неловко покосился на Огюстена, который скромно стоял поодаль, почти сливаясь с окружающей обстановкой. Янус поглядел на слугу.

– Огюстен, – сказал он, – будь так добр, приготовь капитану чашку чаю.

Слуга в очередной раз одарил Маркуса неодобрительным взглядом, поклонился и бесшумно, как призрак, выскользнул из палатки.

– Право же, – сказал Янус, – вы должны научиться не замечать Огюстена. Уверяю вас, он превосходно умеет держать язык за зубами. Впрочем, если вам так легче… – Он развел руками.

– Спасибо, сэр. – Маркус осторожно откашлялся. – Я… то есть я даже не знаю, с чего начать…

– Вы хотите дать мне совет, – подсказал Янус.

Маркус опешил:

– Как вы об этом узнали?

– Вряд ли вы стали бы так нервничать из-за какого-то донесения или мелкого происшествия. Верно ведь? – Янус одарил собеседника обезоруживающей улыбкой. Серые глаза его искрились в свете лампы. – Капитан, я же говорил, что мне нужна ваша помощь. С глазу на глаз вы всегда можете высказываться свободно. Не могу обещать, что последую вашему совету, но, безусловно, его выслушаю.

– Спасибо, сэр. – Маркус собрался с духом. – Тогда я со всем почтением предлагаю сократить дневные переходы и назначить полковые учения по строевой подготовке.

Наступила недолгая тишина. Янус, откинувшись назад, склонил голову к плечу, как будто заново обдумывал предмет разговора. Наконец он сказал:

– И почему же вы это предлагаете?

– Пятнадцать миль в день… – Маркус запнулся, помолчал. – Не то чтобы людям такой переход был не под силу, сэр, но повозки его не выдержат. Наши припасы…

Янус беспечно махнул рукой.

– Не беспокойтесь, у обоза будет время, чтобы нас нагнать. Гораздо важнее, чтобы солдаты привыкли к жесткому темпу перехода. Очень скоро нам это пригодится.

Маркус выпрямился, чувствуя себя разбитым в пух и прах. Янус, наблюдавший за ним, вдруг разразился хохотом.

– Сэр?.. – неуверенно проговорил Маркус.

– Извините, – сказал полковник, все еще посмеиваясь. – Думаю, это моя вина. Я еще не привык к тому, что вы назвали бы военными условиями. Капитан, если вы не согласны со мной, я требую, чтобы вы так прямо и сказали. Я не Карис, провозглашающий закон Божий.

– Вы – полковник, – указал Маркус, мысленно добавив: «И к тому же граф». – Мне не положено…

– Я намерен использовать ваши суждения и ваш опыт. Это означает, что вы должны не только бессловесно внимать извержениям моей божественной мудрости. До тех пор пока мы не столкнулись напрямую с врагом, я ожидаю, что вы станете поправлять меня всякий раз, когда я скажу глупость.

– Так точно, сэр, – сказал Маркус. Он и забыл, как полезна бывает эта фраза, – в нее можно вложить все что угодно.

– Итак… на самом деле вас ведь беспокоит вовсе не отставший обоз?

– Сэр… – Маркус опять запнулся, потом мысленно пожал плечами. – В полку ходят разговоры. Люди недовольны – впрочем, они всегда недовольны, – но сейчас они считают, что мы не сможем победить. Они говорят, что вы либо гонитесь за славой, либо сошли с ума, и если мы ввяжемся в бой с искупителями… – Маркус покачал головой. – Я почти не общался с новобранцами, но ветераны… им недостает прочности. Пока что они держатся, но от первого же сильного удара разлетятся вдребезги.

Янус ничего не сказал. Улыбка его исчезла, сменившись задумчивым выражением лица, и только в уголках глаз еще таились смешливые морщинки. Ободренный результатом, Маркус продолжал:

– Сегодня перед ужином ко мне приходил Вал… то есть капитан Солвен. Он сказал, что некоторые новобранцы даже не побывали в учебной части и никто из них не прошел до конца курс подготовки.

– Это правда, – сказал Янус. – Министерству не хотелось отправлять в Хандар обстрелянную часть, а потому было решено пополнить Колониальный полк тем, что наскребли в учебных частях и у провинциальных вербовщиков.

– Тогда я не уверен, что их нужно закалять жестким темпом перехода. Может, они и доберутся до места назначения, но смогут ли сражаться, когда придет время?

– «Необученный» еще не значит «трус». – Янус нахмурился. – Я надеялся, что ветераны будут наставлять новобранцев в, так сказать, неформальной обстановке.

– Судя по тому, что я видел, сэр, те и другие держатся особняком друг от друга. К тому же новобранцы больше всего нуждаются в обучении боевому порядку – тому, что между делом, в свободное время не освоишь.

Полковник постучал пальцем по столу.

– И тем не менее, – сказал он, – время не терпит. Если мы не уложимся в срок… – Казалось, он обращается сам к себе и не ждет ответа. – Я это обдумаю. Спасибо, капитан.

– Сэр…

– Вы изложили свою точку зрения. – Янус вновь улыбнулся, но на сей раз улыбка вышла мимолетной. – Теперь мне нужно ее обдумать. – Зашуршал полог палатки, и полковник поднял взгляд. – А вот и Огюстен принес вам чай!

Даже зная, что люди Зададим Жару прочесали маршрут колонны, Маркус помимо воли зорко вглядывался в любую неровность, которая могла послужить местом засады. Из-за этого постоянного напряжения езда верхом становилась еще изнурительней, тем более что Янус явно не склонен был внимать никаким предостережениям об опасности. Солнце едва перевалило зенит, жара стояла адская, и Маркусу приходилось все время вытирать обшлагом рукава заливающий глаза пот. Мидоу, которую ничто не брало, смиренно тащилась под ним как ни в чем не бывало.

Позади Маркуса брел по жаре Колониальный полк, четыре тысячи солдат в синих мундирах, к этому времени уже щедро покрывшихся слоем вездесущей бурой пыли. Слева местность полого спускалась к морю, а справа тянулась длинная череда сухих каменистых холмов. Посередине пролегала полоса земли, а на ней то, что хандараи комично именовали трактом, – две колеи да тропа, протоптанная по редкой жесткой растительности. Единственным достоинством этой тропы было то, что она не давала заблудиться. Люди сотнями выбывали из строя, кто из-за жары, кто от изнеможения, и отставшим предстояло еще долго брести из последних сил, когда основные силы колонны уже доберутся до лагеря.

А если за следующим подъемом окажется десолтайская засада… Главным врагом ворданаев были искупители, но Маркус больше всего боялся именно пустынных кочевников. Десолтаи так и не смирились с владычеством ворданаев и никогда не упускали возможности поднять бунт. Они обитали в Большом Десоле, там, куда большинство благоразумных хандараев предпочитало вовсе не соваться, и были превосходными наездниками и стрелками, оттачивая мастерство в бесконечных набегах друг на друга и на окрестные городки.

А теперь у них есть вождь – Стальной Призрак, предмет бесчисленных слухов, который уже, как говорили, совершил с десяток жестоких расправ и к тому же владел темной магией. Впрочем, личные качества этого человека тревожили Маркуса гораздо меньше, чем тот факт, что десолтаи объединились вокруг него и теперь исполнены решимости избавить свой край от чужеземцев, причем без особых усилий. Сотня всадников запросто изрубит всех в капусту. Пехота, если повезет, успеет построиться в каре, а вот повозки и артиллерия станут легкой добычей налетчиков. А поскольку Зададим Жару увел свою часть на разведку, у ворданаев даже не будет возможности их преследовать.

Маркус оглянулся на Януса – тот восседал на лошади с прирожденным изяществом и выглядел так непринужденно, словно во всем мире у него не было ни единого повода для забот.

Самое отвратительное, что полковник, скорее всего, прав. Сегодня ему повезет – слишком невелик шанс повстречать десолтаев так далеко к западу. Повезет и завтра, и послезавтра – и так будет до тех пор, пока его везение не закончится. Тогда будет уже поздно что-то предпринимать. Вот только как ему это объяснить?

Маркус оглянулся через плечо на барабанщиков – трое из них брели рядом с изнемогающей от жары колонной. У каждого батальона был собственный барабанщик, занимавший позицию около знамени, и теоретически они могли подхватывать сигналы друг друга, передавая приказы по растянутой линии колонны и избавляя от необходимости гонять конных вестовых. Эта схема, насколько знал Маркус, неплохо срабатывала во время учений, но на поле боя достигали цели только простейшие команды, такие как «Марш!» или «Стой!». Или «В каре стройся!».

Маркус застыл, осененный внезапной мыслью. Лишь на мгновение он позволил себе задуматься о возможных последствиях. Янус, само собой, придет в бешенство, а будучи графом, он наверняка имеет влияние при дворе – в дополнение к своим связям в министерстве. Он вполне может…

«Что он может? Сослать меня в Хандар?» – Маркус дернул поводья, и Мидоу остановилась. Через несколько секунд с ним поравнялись барабанщики.

– Сэр? – неуверенно проговорил один из них, грузный рыжебородый человек по имени Полт. Лицо его лоснилось от обильного пота, и видно было, что он едва держится на ногах. – Пора объявлять привал, сэр?

Янус предписал каждые два часа устраивать привал, чтобы люди могли отдохнуть и выпить воды, но до следующей остановки было еще далеко. Маркус посмотрел на светящееся готовностью лицо Полта и усмехнулся.

– У нас будет занятие по строевой подготовке, – сказал он. – Бейте экстренное построение в каре.

– Сэр, я… что?! – Полт лихорадочно огляделся, высматривая признаки приближающегося неприятеля. – В самом деле?

– Да, в самом деле. И немедленно.

– Но…

Полт перехватил взгляд Маркуса и благоразумно решил не возражать. Вместо этого он круто развернулся к двум другим барабанщикам. В обычном полку должность барабанщика занимал бы молоденький, подающий надежды унтер, но тех, кто подает надежды, не посылают в Хандар. И потому эти двое на вид были старше Маркуса.

– Экстренное построение в каре! – проревел Полт с такой натугой, что на шее вздулись вены. – Живо!

Все трое носили барабаны на спине – там, где обычные солдаты носят вещевой мешок и скатку. Они рывком перебросили инструменты вперед, отпустили – барабаны повисли на ремнях на уровне талии – и выхватили массивные деревянные палочки. Вначале осторожно, а затем с нарастающим грохотом барабанщики простучали исходный сигнал. Бум – пауза, бум – пауза, бум-бум-бум – простейший сигнал для жизненно важной команды, которая должна быть исполнена моментально, сразу после предостерегающего крика часового.

При звуке барабанов солдаты во главе колонны резко остановились. Шедшие сзади не сразу сумели притормозить, а потому вся колонна сбилась поплотнее, хотя все равно оставалась пугающе растянута. Никаких ровных рядов на марше не было. Солдаты шли небольшими группами, лишь приблизительно разделяясь по ротам, а капралы и сержанты не столько следили за порядком в строю, сколько гоняли нерадивых нарушителей. Все ждали сигнала к остановке на отдых, и некоторые даже воспользовались случаем, чтобы усесться прямо на дороге.

Две-три секунды прошло, прежде чем батальонные барабаны подхватили сигнал, но едва это случилось, звук сигнала эхом раскатился по всей колонне. Эффект был именно таким, на какой рассчитывал – и какого втайне страшился – Маркус. Ветераны знали, что означает этот сигнал, но весьма смутно представляли, что должны при этом делать; новобранцы по большей части ничего не поняли, но по испуганным лицам ветеранов живо смекнули, что происходит что-то неладное. Их офицеры, лейтенанты, которых привез с собой Янус, примерно поровну примкнули к обоим лагерям. Маркус расслышал один-два крика: «Каре! Построение в каре!» – но их почти целиком заглушил поднявшийся гам.

Длинная походная колонна сокращалась и уплотнялась – люди инстинктивно сбивались тесней, стягиваясь бесформенным пузырем вокруг полковых знамен и барабанов. Со своего места Маркусу хорошо были видны первый и второй батальоны, и он с удовольствием отметил, что по крайней мере первый батальон медленно, но все же обретает строй. Это было дело рук Фица – Маркус мельком заметил, как лейтенант схватил за руку офицера несколькими годами его старше и бесцеремонно подтолкнул в нужном направлении. Наконец пузырь лопнул посередине и превратился в кольцо, чьи бока постепенно распрямлялись, по мере того как запыхавшиеся лейтенанты и сержанты криками выстраивали своих подчиненных в некое подобие шеренги. Расчехлили штыки, и тут же понеслась многоголосая ругань – новобранцы пытались пристроить свои штыки, неуклюже орудуя внезапно вышедшими из повиновения пальцами.

Устав строевой подготовки гласил, что батальон, стоящий в строю, должен выполнить построение в каре в течение двух минут после того, как отдан соответствующий приказ. Батальону на марше дается немного больше времени, стандартным сроком считается пять минут. Прошло по меньшей мере четверть часа, прежде чем первый батальон построился в то, что более-менее можно было назвать каре, – квадрат со сторонами в три шеренги, ощетинившийся со всех сторон примкнутыми штыками.

И это был еще не худший результат. Вал, срывая голос от крика, сумел все же построить в каре второй батальон, но что происходило с третьим, Маркус разглядеть не мог, однако очень скоро увидел, что из арьергарда бежит по дороге длинная вереница вопящих людей. Он подумал вначале, что это обозники, удирающие от якобы напавшего врага, но потом разглядел мундиры одуревших, осипших от крика офицеров – и сообразил, что видит четвертый батальон. Очевидно, все старания навести порядок кончились провалом, и рядовые решили, что им остается только втиснуться в строй других батальонов. В итоге завязалось несколько стычек, и Маркус поежился, всей душой надеясь, что никто не вздумает пустить в ход штыки. Меньше всего он нуждался в том, чтобы задуманный им наглядный урок привел к несчастным случаям.

Затем на дороге появилась дюжина орудий, бодрой рысью влекомая крепкими хандарайскими лошадками. За орудиями поспешали в два ряда артиллеристы с выпученными от усердия глазами. При виде этого зрелища Маркус не мог сдержать улыбки. Что ни говори, а Пастор умеет поддерживать в своей команде дисциплину. Какой-то пехотинец из четвертого батальона, завидев пушку, решил, что безопасней всего будет затесаться среди орудийной обслуги, а лейтенант, размахивая саблей, погнался за ним под залпы брани и возмущенных выкриков со стороны артиллеристов.

«Не хватает только толстого капитана, который со спущенными штанами гоняется за костлявой блондинкой под гулкое уханье трубы, – и готов полноценный фарс из армейской жизни», – подумал Маркус.

Он дернул поводья, развернув Мидоу, и поскакал назад к Янусу, внутренне готовясь выдержать бурю полковничьего гнева.

Янус неотрывно глядел на творящееся внизу безобразие. Не сразу до Маркуса дошло, что он смеется, – все заглушал галдеж и гам. Видя приближающегося капитана, полковник повернулся к нему со слабой, но недвусмысленной улыбкой.

– Сэр! – рявкнул Маркус, стараясь перекричать шум. Янус поравнялся с ним и похлопал его по плечу.

– Вы были правы, капитан, – сказал он. – Убийственно правы. – Янус горестно покачал головой. – Как только суматоха уляжется, можете объявить привал до конца дня. С утра приступим к учениям.

Привал был неизбежен в любом случае, так как понадобился почти весь остаток дня, чтобы навести в частях хотя бы отдаленное подобие порядка и расцепить сбившиеся в панике в груду повозки. Маркус поморщился, когда Фиц предъявил ему итоговый список последствий его выходки: сорок шесть человек заработали ссадины и шишки, четыре лошади получили такие тяжелые увечья, что их пришлось прикончить, а у одной из повозок сломалась ось, когда возчик загнал ту в канаву. Впрочем, могло быть и хуже. Потери в имуществе можно возместить, сломанное починить, и Маркус вздохнул с облегчением, узнав, что среди людей серьезно пострадавших не оказалось. А кто знает, сколько жизней сегодняшнее происшествие спасет в будущем? На заходе солнца Маркус направился в свою палатку с чувством умеренного оптимизма.

Он уже приблизился палатке, когда на его плечо опустилась чья- то могучая рука. Маркус вздрогнул, рывком развернулся, чтобы дать отпор наглецу, – и оторопело уставился в покрытое волосами лицо. Буйная поросль не в состоянии была скрыть насмешливую ухмылку.

– В чем дело, старший капитан? Нервничаем?

Капитан Морвен Каанос, командир третьего батальона, был высокого роста и отличался грузным сложением; продубленная до красноты кожа говорила о том, что он провел в Хандаре немало лет. Густая бородка клинышком, встопорщенные бакенбарды и запущенные усы почти целиком скрывали его лицо. В сочетании с кустистыми бровями вся эта растительность придавала капитану вид дикаря, отшельника либо забывшего об опрятности святого. Рука, которой он хлопнул Маркуса по плечу, скорее достойна была называться лапой и с тыльной стороны поросла волосами, густыми, как шерсть.

– День выдался долгий, – сказал Маркус, досадуя на собственную нервозность. – К тому же я собирался на минутку прилечь.

– Кто я такой, чтоб тебе мешать? – отозвался Мор с сильным акцентом, свойственным горцам. – Но все-таки я к тебе загляну, ты же не против, а? Надо бы кое о чем потолковать.

Капитан Д’Ивуар мысленно выдохнул с облегчением, но кивнул. Вдвоем они едва уместились в небольшой палатке. Маркус тяжело опустился на койку и принялся расшнуровывать сапоги, а Морвен остался стоять у полога, скрестив руки на груди.

– Слыхал я, – сказал он, – что за нынешнюю кутерьму мы должны благодарить тебя.

– Где ты это слыхал?

Мор поскреб пальцем кончик носа и пожал плечами.

– Тоже мне великий секрет! Полт, с тех пор как снял барабан, только об этом и говорит. Наверное, потому что половина наших ветеранов хотела свалить всю вину на него.

– Обозлились? – Маркус сосредоточенно воевал с узлом, который, казалось, намертво склеили пот и хандарайская пыль.

– Некоторые еще как обозлились. Ты выставил их на посмешище.

– Посмешище они сделали из себя сами. Стая бродячих собак и то лучше справилась бы с построением в каре.

– Ну знаешь! – вскипел Мор. – Твои ребятки из первого батальона тоже были не слишком проворны, так нечего тут искать виноватых!

– Я и не ищу, – заметил Маркус. Узел наконец-то подался, и он со вздохом облегчения стянул с ноги сапог. – Толпа недоучек-новобранцев и горстка старых ворчунов, от которых слишком долго никто ничего не требовал. Чего еще можно ожидать?

– Ну а ты-то чего ожидал? На кой все это устроил? Только не говори, что увидел какого-нибудь козопаса верхом на тощей кляче и со страху наделал в штаны!

– Я устроил все это, – мрачно проговорил Маркус, – поскольку знал, что именно так и выйдет, но его светлость изволили мне не поверить.

– Ага, – сказал Мор, расцепив скрещенные на груди руки. – Теперь-то мне все ясно.

Маркус нахмурился. Мор всегда с готовностью подозревал самое худшее в старших по званию офицерах, особенно если они были дворянского происхождения. В Колониальном полку не было принято ни рассказывать о том, как ты сам угодил в ссылку, ни расспрашивать других, чем они провинились перед законом, однако историю Мора знали все: он, по его же словам, незаконно сражался на дуэли с дворянином из-за благосклонности некоей девицы и случайно убил своего противника. Правда это или нет, но одно было очевидно: Мор испытывал неистребимую ненависть к аристократии и привилегиям знати.

– Он не так уж плох, – произнес Маркус. – Думаю, мы сработаемся. Ему просто нужен был небольшой урок, чтобы понять, что возможно, а что нет. Если полковник полагает, что после недели форсированного марша сможет повести всю эту толпу в бой…

– В бой? – откликнулся эхом Мор. – Ты думаешь, дело дойдет до драки?

– Скорее всего. Вряд ли мы пустились в такой путь исключительно ради укрепления здоровья.

– Если память мне не изменяет, этих чокнутых шут знает во сколько раз больше, чем нас. Его светлости об этом кто-нибудь сказал?

– Я и сказал, – ответил Маркус. – Впрочем, в бою не всегда важно численное преимущество.

– Всей душой надеюсь, что ты прав. Хотя я поставил бы десять против одного на то, что еще до конца месяца мы будем, поджав хвосты, удирать назад по этой же дороге.

– Как бы то ни было, – проговорил Маркус, принимаясь за второй сапог, – это не наша забота.

– Точно. Наша забота сейчас развалилась в повозке и вовсю старается утопить свои горести в вине.

Маркус тихо выругался.

– Адрехт?

– Адрехт. Ты видал, как сегодня вели себя его люди?

Маркус кивнул. Четвертый батальон не сумел даже собраться вместе, не то что построиться в каре.

– А где был он сам?

– Хоть убей, не знаю, но уж точно не с батальоном. Лейтенант Орта сказал, что он еще в середине дня куда-то ускакал, да так и не вернулся.

– Святые угодники! – пробормотал Маркус. – Он что же, и вправду хочет угодить под трибунал?

– В последнем нашем разговоре он был свято убежден, что все мы обречены попасть на колья искупителей, так что на трибунал ему наверняка плевать. – Мор осторожно глянул на Маркуса. – Что думаешь делать?

За этим вопросом таился другой. Покрывать Адрехта и попытаться вытащить его из передряги? Или махнуть рукой – и пускай полковник разбирается с ним сам? Маркус сильно подозревал, что мнение Мора ему уже известно. Он никогда не питал особых симпатий к непостоянному и безответственному капитану четвертого батальона.

– Что ты думаешь об этом лейтенанте… как его там? Орта?

Мор пожал плечами:

– Дело свое он, похоже, знает. Правда, ему не хватает решимости, когда нужно, хорошенько выругаться или дать хорошего пинка. Новые лейтенанты, которых дал нам твой полковник, сплошь избалованные ублюдки, и их хлебом не корми, а дай огрызнуться.

Маркус поневоле задумался: что, если и Фицу довелось столкнуться с той же проблемой и он просто предпочел об этом не докладывать? Вряд ли, решил Маркус. Фиц умел добиваться своего, при этом даже не повышая голос.

– Верно. У тебя найдется какой-нибудь особенно крикливый сержант, с которым ты был бы не прочь на время расстаться?

Мор засмеялся:

– Да полным-полно, выбирай любого.

– Отправь одного-двух к Орте и скажи ему, чтобы приступал к наведению порядка в батальоне. Если повезет, нам удастся выиграть время, чтобы побеседовать с Адрехтом.

– Что ж, думаю, так будет правильно. Вот только беседовать с ним все равно придется тебе. Меня он всегда в грош ни ставил и вряд ли сейчас зауважает ни с того ни с сего.

Маркус кивнул:

– Подожду до завтрашнего утра. Надеюсь, к тому времени он хотя бы немного протрезвеет.

– Либо протрезвеет, либо будет дрыхнуть как сурок. – Мор вздохнул. – Хорошо бы Адрехт оценил наши старания.

– Могу поспорить, что ты не дашь ему об этом забыть. Здоровяк расхохотался.

– Уж будь уверен!

По всем правилам Маркусу полагалось заснуть без задних ног. Этот бурный день совершенно истощил его силы, правда, скорее душевные, нежели физические. По пути в палатку он был способен думать только о том, как повалится на койку, но сейчас, когда его желание наконец исполнилось, сон никак не приходил. Маркус нисколько не чувствовал себя сонным – скорее даже взвинченным. Если бы сейчас кто-то хлопнул его по плечу, он бы подскочил, как ужаленный. Лежа на боку, он слышал биение собственного сердца – такое быстрое и четкое, хоть маршируй под этот ритм.

Провалявшись в таком состоянии около часа, Маркус мысленно выругался, поднялся с койки, натянул сапоги, не потрудившись их зашнуровать, и вышел наружу. Небо было полно ослепительно сверкающих звезд, и это сверкание лишь отчасти затмевал отсвет факелов и костров, которые до сих пор горели между рядами палаток. Огромный серп луны висел в западной части неба над самым горизонтом, призрачным сиянием заливая синий брезентовый лабиринт лагеря.

Вначале Маркус предполагал прогуляться, чтобы взвинченный организм угомонился и поддался сну, однако к тому времени, когда он миновал последний ряд палаток, прогулка неожиданно обрела иную цель. За границей лагеря, ярдов за двести от кустарника, протянулась линия горящих факелов, отмечая расставленные по кругу посты.

Мушкеты у часовых заряжены, а нервы в такую ночь наверняка на пределе. Маркус остановился в добрых пятидесяти ярдах от линии огней, приставил ко рту сложенные чашечкой ладони и крикнул:

– Эгей, часовой! Свои!

Факел покачнулся, подавая ответный сигнал. Маркус энергичным шагом преодолел оставшееся расстояние и оказался перед молодым солдатом, который одной рукой держал на плече мушкет, а в другой сжимал факел. В темноте все лица выглядят одинаково – бледные, с темными провалами глаз, – но по густой синеве мундира Маркус распознал новобранца. Различив на плечах Маркуса капитанские плашки, солдат вытянулся по стойке «смирно» и стал лихорадочно соображать, как отдать честь, если одна рука занята факелом, а другая – прикладом мушкета.

– Не нужно, рядовой, – сказал Маркус. – Я просто решил взглянуть на охрану. Как тебя звать?

– Рядовой Ипсар Саттон, сэр! – Солдат снова попытался козырнуть и едва не опалил себе лоб. – Пятая рота первого батальона, сэр!

– Один из моих, – заметил Маркус. – Я – капитан Д’Ивуар.

– Я знаю, сэр! – с гордостью отозвался часовой. – Я видел вас сегодня на учениях.

«Учения, – подумал Маркус. – Что ж, это можно и так назвать».

– Долго тебе еще до конца смены, рядовой Саттон?

– Три часа, сэр! – Солдат выразительно взмахнул факелом. – Пока что ничего подозрительного не обнаружено, сэр!

– Приятно знать, что нас так бдительно охраняют, – сказал Маркус. – Я бы, например, в противном случае и глаз не мог бы сомкнуть.

– Так точно, сэр! – Саттон вытянулся еще старательней. – Спасибо, сэр!

– Продолжай в том же духе. – Маркус добродушно похлопал часового по плечу и двинулся дальше, в темноту.

Он шел вдоль линии охраны, окликал часовых и с каждым обменивался парой слов. Все они были новобранцами – очевидно, эту часть внешней границы охраняли пятая и шестая роты, – и все до единого проявляли пугающую ретивость. Краткий разговор с капитаном внушал им, судя по всему, безмерное воодушевление, и к тому времени, когда Маркус повернул назад, к своей палатке, он чувствовал себя так, будто и впрямь совершил благое дело.

С ветеранами было бы иначе. Фамильярность неизбежно вызывает презрение, а за долгие годы, проведенные в лагере возле Эш-Катариона, даже рядовые привыкли относиться к офицерам с добродушной пренебрежительностью. Все могло быть по-другому, если бы Бен Варус принадлежал к тем командирам, которые воспринимают нарушение субординации как смертельное оскорбление; но он всегда был нетребователен к формальностям, а прочие офицеры брали с него пример. Расправленные плечи и молодые, светящиеся рвением лица новобранцев напомнили Маркусу о последнем годе учебы в военной академии, когда он натаскивал на Долгом Поле взводы обливающихся потом студентов младших курсов.

Именно так и должна выглядеть настоящая армейская часть. Не то что… это. Маркус давным-давно смирился с тем фактом, что Хандар не слишком-то лестное место службы. И уж безусловно, не то, что грезилось ему, когда он только поступил в военную академию. Но так было раньше, когда Маркусу еще не стали безразличны собственная карьера и положение, – до того как он добровольно вызвался служить на краю света в надежде, что так сумеет сбежать от своих призраков. Он употребил все силы на то, чтобы наслаждаться привольной жизнью на не особо обременительной службе и не думать, не вспоминать о прошлом. Потом, во время отступления, Маркус был так занят, что не мог думать вообще ни о чем. Но вот теперь, когда устоявшийся порядок оказался нарушен…

– Добрый вечер, капитан, – произнес из темноты женский голос. Женщины, находившиеся в полку, – прачки, поварихи, шлюхи, которым хватило смелости примкнуть к колонне во время похода, – располагались на другом конце лагеря, в обозе. Это значительно сужало область догадок, а потому Маркус пошел ва-банк.

– Мисс Алхундт, у вас, наверное, глаза как у кошки.

– Ночное зрение жизненно необходимо для моего рода деятельности, – отозвалась она, возникая из темноты.

– Чтобы подглядывать в чужие окна?

– Чтобы рыться на пыльных старых полках, – пояснила она, вертя в руках очки. И, надвинув их на нос, воззрилась сквозь стекла на Маркуса. – Вы не представляете, какой беспорядок царит в министерских хранилищах. Есть помещения, куда мы не рискуем входить с открытым огнем.

– Это никуда не годится. Так можно спалить все чужие тайны.

– Тайны не мое дело, капитан. На свете достаточно знаний, которые доступны всем.

– Ваша взяла, – согласился Маркус.

– Ну а вы, капитан? – спросила мисс Алхундт. – Подсматриваете за подчиненными? Или же решили учинить неожиданную проверку?

– Просто проверяю, все ли в порядке, – ответил Маркус.

– Весьма похвально, – одобрила она. – Насколько я понимаю, это сегодняшнее… учение также состоялось по вашей милости?

Маркус неловко переступил с ноги на ногу.

– А что?

– Вы стремились поставить полковника Вальниха в неловкое положение? Или же просто замедлить его продвижение?

– Ни то ни другое. Это был… наглядный пример. Я хотел донести до него свою точку зрения.

– Что Колониальный полк ужасающе неподготовлен к боевым действиям?

Женщина была, безусловно, права, но Маркус не желал говорить об этом вслух. Он ограничился тем, что молча покачал головой.

– Могу я спросить, зачем вы так поступили? – осведомилась она.

– Не понимаю, почему вас это интересует.

Мисс Алхундт склонила голову набок, трогая пальцем дужку очков. Маркусу подумалось, что, несмотря на эти очки, строгую прическу и мужеподобный наряд, она на самом деле очень даже хороша собой.

– Потому что вы, капитан, пробуждаете во мне любопытство, – наконец сказала она. – Вы для меня загадка.

– Не понимаю, с чего бы это. Я всего лишь простой солдат.

– Солдат, который добровольно вызвался служить в Хандаре. И не рядовой, а офицер. Вас таких всего двое.

– Да неужели? – хмыкнул Маркус. – И кто же этот второй идиот?

– Полковник Вальних, конечно.

– Но… – начал Маркус и тут же прикусил язык. Женщина улыбнулась.

– Значит, он говорил с вами обо мне, – сказала она. – Все в порядке. Я не стану оскорблять вас просьбой повторить, что именно он говорил. Полагаю, это было что-то вроде: «Она здесь, потому что этот негодяй Орланко что-то замышляет».

– А это действительно так?

– Более-менее. – Она подалась ближе и понизила голос: – Полковник известен своей эксцентричностью. Кроме того, он имеет влиятельных друзей при дворе. Они приложили немало сил, чтобы добыть ему это назначение.

Об этом Янус не упоминал. Маркус помолчал, обдумывая услышанное.

– Зачем?

– Его светлость очень хотел бы это знать. – Она постучала пальцем по переносице. – Именно поэтому я здесь.

– Понимаю.

Мисс Алхундт склонила голову набок.

– Вероятно, вы не можете пролить свет на эту загадку?

Маркус оцепенел.

– Не могу.

– Иного я и не ожидала. – Она выпрямилась. – Просто помните, капитан, что в конечном счете все мы на одной стороне. Я стремлюсь служить верой и правдой королю и Вордану – точно так же, как вы и полковник.

– Не сомневаюсь в этом, – ответил Маркус, – но сейчас моя служба верой и правдой заключается в том, чтобы как следует выспаться. Полковник, насколько я понимаю, хочет, чтобы после завтрашнего перехода мы приступили к строевым учениям.

– Безусловно, капитан. Не смею преграждать вам путь к постели.

– Адрехт! – позвал Маркус, постучав по стойке палатки. – Подъем!

Если солдатам четвертого батальона и показалось странным, что старший капитан ни свет ни заря ломится в палатку их командира, они ни единым словом не выразили удивления. Небо на востоке светлело, и на стоянке первого батальона уже наверняка все были на ногах, сворачивали палатки и укладывали их в повозки, готовясь к дневному переходу. Поскольку четвертый батальон занимал место в арьергарде колонны, он мог позволить себе не торопиться, однако Маркус считал, что возможность чуть подольше поспать утром вряд ли стоит того, чтобы весь день глотать пыль из-под ног всей колонны.

Палатка Адрехта представляла собой отнюдь не стандартное армейское изделие из выцветшего синего брезента, островерхое и настолько низкое, что Маркус, встав во весь рост, рисковал задеть головой брезентовый потолок. Эта палатка прежде всего была шелковой и гораздо более вместительной, с четырьмя стойками, в то время как у армейских палаток стоек было только две. Когда-то ее щедро украшали сборчатые занавески, пестрые шнуры и фонари с цветным стеклом, от которых по стенам палатки разбегались причудливые узоры, – за годы, проведенные в Эш-Катарионе, Адрехт в совершенстве отточил свой талант к приобретению предметов роскоши. Теперь всего этого не было и в помине, дорогие ткани либо упрятали в сундуки, либо бросили в спешке во время отступления к Форту Доблести. Но это к лучшему, ведь если бы пришлось каждый вечер возводить Адрехтов дворец во всем его великолепии, вряд ли удалось бы унести ноги от искупителей, пускай даже те и не особо старались их догнать. Маркус вновь постучал – с такой силой, что заныли костяшки пальцев.

– Адрехт!

– Маркус? – Голос Адрехта прозвучал глухо и невнятно, и причиной тому явно были не только шелковые тонкие стенки палатки. – Эт’ ты?

– Я вхожу! – объявил Маркус и проскользнул под полог.

Внутри просторной палатки не горело ни одной лампы, и слабый утренний свет не в силах был сколько-нибудь рассеять царившую здесь темноту. Маркус поморгал, дожидаясь, пока глаза привыкнут к сумраку, и тут заметил, что на одном из палаточных шестов висит незажженная лампа. Он пошарил в карманах, достал спичку, зажег лампу и снова повесил на шест. Лампа тут же закачалась, и на стенах палатки неистово заметались тени.

Адрехт застонал и поднял руку, пытаясь прикрыться от света.

– Боже милостивый! – простонал он, с трудом оторвав голову от шелковой подушки. – Что это ты творишь? Ночь на дворе, не время для глупых шуток!

– Не ночь, а утро, – поправил Маркус и, увидев, что у стены напротив висит еще одна лампа, зажег и ее.

– С каких пор ты сделался таким дотошным? – Адрехт ощупью пошарил вокруг себя, выудил карманные часы – массивные, из чистого золота – и со щелчком открыл крышку. – Видишь? Два часа ночи. Зачем будить меня в такую рань?

– Уже светает, – сказал Маркус.

– Правда? – Адрехт, моргая, уставился на него. – Ты уверен?

– Как правило, это видно невооруженным взглядом.

– Надо же, какое утешение! – Адрехт потряс золотые часы и со щелчком захлопнул крышку. – Часы остановились, а я думал, что просто пьян.

– Ты и был пьян.

Маркус сказал это наугад, но догадка возникла не на пустом месте. При свете ламп стало видно, что на ковре, выстилавшем пол палатки, валяется несколько пустых бутылок. В чемодане, который лежал в углу, было три ряда обитых ворсистой тканью отделений – вполне подходяще для перевозки спиртного. Больше половины этих отделений пустовало. Два других чемодана валялись между палаточными шестами с вытряхнутым наружу содержимым – беспорядочной грудой одежды, книгами и бумагами. Видимо, в них основательно порылись.

Больше в палатке не было ничего, даже койки. Адрехт при первой возможности избавился от неудобной мебели армейского образца, заменив ее купленными в Эш-Катарионе резными шедеврами. Во время бегства Маркус вынудил его бросить всю эту роскошь, чтобы не занимать позолоченными креслами место в повозках, необходимое для съестных припасов. После той ссоры они целую неделю почти не разговаривали друг с другом.

– Что, и правда светает? – снова спросил Адрехт, подняв помутневшие от крепнущего похмелья глаза.

– Правда, – отрезал Маркус. – Вставай.

С видимым усилием Адрехт кое-как сумел сесть, скрестив ноги. На брюках из тонкого белого льна виднелось лиловое пятно – след пролитой хозяином жидкости. Адрехт скорбно воззрился на это безобразие, затем поднял взгляд на Маркуса.

– Мне нужно выпить! – объявил он. – Ты хочешь выпить?

– Воды, – сказал Маркус. – У тебя тут есть вода?

– Вода?! – Адрехт одной рукой очертил левую сторону груди двойным кругом – старинный церковный знак, отгоняющий зло. – Не произноси этого слова вслух! Господь услышит тебя и покарает на месте. Вода! – Он фыркнул. – Прошлой ночью я не терял времени даром, но, помнится, в той лиловой бутылке еще оставалась пара глотков…

Упомянутая бутылка вывернулась из неловких пальцев Адрехта, и остатки ее содержимого выплеснулись на ковер. Адрехт пожал плечами и отшвырнул бутылку.

– Ну и ладно. Не последняя.

Маркус обнаружил графин с чуть теплой водой и подал его Адрехту. Несмотря на все возражения, тот пил жадно, даже не потрудившись поискать чашку. Последний глоток воды он погонял во рту, а потом с задумчивым видом проглотил.

– Не припомню, чтобы я пил оружейное масло, – пробормотал он, – а вкус во рту именно такой. Может, парни пошутили забавы ради, а?

– Адрехт… – Маркус огляделся, прикидывая, где бы сесть, но при виде загаженного ковра передумал. Вместо этого он опустился на корточки. – Адрехт, где ты был вчера?

– Вчера? – Адрехт медленно моргнул. – Вчера… вчера…

– Пил где-то?

– А, точно. Я предложил одному из квартирмейстеров угоститься выпивкой, а он пригласил меня на время перехода в свою повозку. Потрясающий парень, просто слов нет. Он… не помню, честно говоря, как его зовут, но он – сама доброта.

– И ты пробыл там весь день?

– Ну не то чтобы весь. Просто… знаешь, как оно бывает… – Он пожал плечами. – А в чем дело?

– Тебе следовало быть со своим батальоном.

– Зачем? Для моральной поддержки? Парни и так знают, что от них требуется. В конце концов, это обычный поход.

– Когда я объявил экстренное построение каре…

Адрехт фыркнул:

– Чего ради ты вдруг затеял такую дурь?

– Если бы на нас напали, могли бы перебить всех до единого.

– «Если бы на нас напали»! – передразнил Адрехт. – Брось, Маркус, уймись. Присядь и выпей со мной.

– Проклятье! – не выдержал Маркус. – Адрехт, да что с тобой происходит?

Наступила долгая пауза, и Маркус постарался взять себя в руки. Адрехт – хороший офицер и хороший друг. И ума, видит Бог, ему не занимать – Маркус мог бы назвать с полдюжины экзаменов в академии, которые нипочем не сдал бы без его помощи. Да и в бою Адрехт проявлял редкостную отвагу, можно даже сказать, чрезмерную. Вместе с тем он был подвержен приступам дурного настроения, которые в худших случаях могли длиться по несколько недель, особенно если сопровождались выпивкой.

– Думается мне, это и так ясно, – произнес Адрехт. Держась за палаточный шест, он неуклюже поднялся на ноги и направился к чемодану, в котором хранилось спиртное. Маркус, стремительно выпрямившись, преградил ему путь. Адрехт отшатнулся и наградил его убийственно злобным взглядом. – Я намереваюсь, – сказал он, – стать монахом. Это же очевидно. Видишь ли, Пастор наконец убедил меня, что близится время зверя. Только мне нужно сначала избавиться от всех земных сокровищ, понимаешь? Ты мне в этом уже изрядно помог, – Адрехт недобро сощурился, – но оставалось спиртное, и оно занимало мои помыслы. Я решил, что просто вылить его было бы не очень-то честно. Так что сейчас я добросовестно тружусь над достижением своей цели. И как только закончу – фьють! – отправлюсь в монастырь.

– Не в монастырь ты отправишься, а в Вендр! – огрызнулся Маркус. – Причем в кандалах. У нас, если ты еще не заметил, новый полковник. Если будешь продолжать в том же духе, рано или поздно…

– Перестань! – со смешком оборвал Адрехт. – В Вендр? Да неужто? Ты сам-то веришь в то, что говоришь?

– Вендр – это если тебе повезет. Куда вероятнее, что дело кончится расстрельной командой. Невыполнение служебного долга…

– Да я буду счастлив погибнуть от честной ворданайской пули! – заявил Адрехт. – По крайней мере, если мне разрешат перед тем надраться в стельку. Моя участь будет гораздо лучше вашей. – Он помотал головой. – Ну же, Маркус! Неужели ты искренне думаешь, что хоть кто-нибудь из нас вернется домой, в кандалах или без оных? Искупители не обменивают пленных, они их едят.

– Мы пока еще не в плену, – заметил Маркус.

– Это дело времени. Или может, полковник поделился с тобой своим тайным планом? Интересно было бы узнать, что он задумал.

Маркус неловко повел плечами.

– Полковник не делится со мной своими планами. Тем не менее он отправился в поход не для того, чтобы пасть смертью героя за короля и отечество, – если ты это имеешь в виду.

Адрехт пренебрежительно фыркнул.

– Надо было нам сразу погрузиться на те корабли – и дело с концом. Мы идем на смерть, и большинство солдат это понимает. Можно ли упрекать их в том, что они не рвутся исполнять свой воинский долг?

– Другие батальоны тем не менее выполнили приказ, – ответил Маркус, добавив про себя: «Хотя и не сразу».

– Мне всегда доставались самые смышленые солдаты. – Адрехт перехватил выразительный взгляд собеседника и вздохнул. – Маркус…

– Я пытаюсь тебе помочь, – сказал Маркус. – Если ты больше не в состоянии исполнять свои обязанности, лучше сказать об этом сейчас.

– Весьма умный ход, профессор Д’Ивуар. Сыграть на гордости капитана Ростона – а вдруг это вернет его на передовую?

– Проклятье, я…

– Да ладно, ладно! – Адрехт вскинул руку. – Я буду на строевых занятиях. Ты ведь это хотел услышать? – Он опять помотал головой. – Хотя это дьявольски жестоко – заставлять человека в последние дни его жизни обливаться потом на жаре и срывать голос, выкрикивая приказы.

«На сей раз дело и впрямь хуже некуда. Он почти опустил руки», – подумал Маркус. Колкие искорки мерцали в глазах Адрехта, словно мрачный циничный юмор был единственным, что помогало ему держаться на ногах. Маркус видел его таким только однажды, пять лет назад, сразу после того, как Адрехт узнал, что его отправляют в Хандар. Святые угодники! Может быть, Мор и прав. Если этот лейтенант Орта в состоянии хоть сколько-нибудь справиться с делом, может, действительно следует оставить его во главе батальона?

Вот только это означало бы, что придется избавиться от Адрехта. Если не выйдет уговорить Януса принять его отставку, единственный способ для капитана покинуть свою часть – уйти с позором. Адрехт на это никогда не согласится. И он, Маркус, обязан помочь ему всем, чем только сможет.

– Ну? – с вызовом проговорил Адрехт. – Это все, старший капитан, или у вас есть ко мне еще какие-то вопросы?

– Нет. – Маркус повернулся, чтобы уйти, но у полога палатки задержался. – Знаешь, я ведь действительно пытаюсь тебе помочь.

– Да неужели? – огрызнулся Адрехт. – И почему же?

«Порой я и сам не понимаю», – подумал Маркус, помотал головой и без единого слова выскользнул наружу.

Глава пятая

ВИНТЕР

Выдался обычный хандарайский весенний день – то есть всего лишь невыносимо жаркий, а не убийственный, как летнее пекло. Казалось, что солнце нависло над самой головой и физически ощутимой тяжестью давит на плечи. Каждый ничем не прикрытый участок кожи обжигали раскаленные лучи, мундиры отяжелели, насквозь пропитавшись потом. Винтер провела в Хандаре три года, но и ее местная жара могла застать врасплох. Рядовым, шагавшим в колонне, приходилось еще хуже – хотя бы потому, что у них не было офицерских кепи с козырьком, прикрывавшим глаза, – и некоторые из солдат уже явственно шатались, едва держась на ногах. Винтер надеялась, что Д’Врие объявит привал прежде, чем кто-то из них и впрямь рухнет без сознания.

В первый день похода она и сама была близка к этой участи. Сотня с лишним миль от Эш-Катариона до Форта Доблести стала самым длинным переходом, который прежде доводилось совершать Колониальному полку, а до того опыт Винтер по хождению строем ограничивался несколькими парадами в честь принца Эксоптера.

При отступлении они покрыли это расстояние за две недели, и при них было столько повозок, что солдатам даже не пришлось самим нести оружие. Обратный путь явно обещал быть намного быстрее. Новобранцы ничуть не удивились, услышав приказ о дневном переходе в пятнадцать миль, причем не только с мушкетами, но и в полной выкладке, – но Винтер едва не застонала. Переход она, хотя и с трудом, выдержала, но плечи и ноги потом болели так, что заставили вспомнить о днях, проведенных в безраздельной власти миссис Уилмор. Старуха свято верила, что изнурительный труд – наилучшее средство от грязных помыслов.

Переход второго дня оказался короче из-за постыдно проваленной учебной тревоги, и, видимо, неудовлетворительные действия полка произвели впечатление на кого-то из вышестоящих. Офицеры объявили, что на третий день переход составит всего пять миль и полк прибудет на новое место лагеря уже к полудню. К тому времени Винтер вспомнила о том, что у нее есть мышцы ног, и обнаружила, что они за эти годы не так уж сильно и одрябли. Она начала думать, что сумеет с честью выдержать это испытание.

Напрасно. Господь всегда откликался на ее молитвы только в том случае, когда замышлял нечто худшее. Объявили, что вторая половина дня будет посвящена строевой подготовке. Новобранцы восприняли это как должное, но ветераны Колониального полка ворчали и сыпали проклятиями.

Это известие заставило вернуться к роте лейтенанта, который до тех пор ехал во главе колонны. Видимо, по его представлениям, глотать пыль вместе со своими подчиненными не входило в обязанности офицера, а вот придирчиво гонять их так и эдак на строевом плацу – очень даже. За время похода Винтер видела командира роты раза два-три от силы, и лишь сейчас ей подвернулся случай внимательно к нему присмотреться.

Лейтенант Антон Д’Врие носил сшитый по заказу синий мундир, так же безукоризненно отвечавший требованиям устава, как мундиры его солдат. Он был невысоким поджарым человечком с темными глазами и пышными усами над пухлым капризным ртом. Волосы лейтенанта были тщательно расчесаны и обильно припудрены – явно по последней ворданайской моде, хотя форменное офицерское кепи сводило все эти усилия на нет. У бедра болталась шпага в кожаных ножнах, как будто только что начищенных до блеска, а в руке он держал тонкую тросточку, которая со свистом разрезала воздух всякий раз, когда лейтенант желал на что-то ею указать. Всякий раз, стоя рядом с лейтенантом, Винтер невольно дергалась, опасаясь случайно схлопотать по виску.

Оказалось, что строевые занятия гораздо хуже похода. Когда колонна двигалась по дороге, у солдат по крайней мере оставалось ощущение, что они что-то делают – пускай даже просто одолевают пешим ходом еще несколько миль пути. Если по пути попадался ручей, солдатам позволялось наполнить фляги, им разрешалось разговаривать на ходу и даже петь. И самое главное – никто их не судил и не оценивал. Мера успеха была только одна: добредешь ли ты, шатаясь, до лагеря прежде, чем настанет ночь.

Сейчас же сто двадцать солдат седьмой роты стояли плотным строем в три шеренги, по сорок человек в каждой. Все были экипированы как полагается: на левом бедре патронташ, на груди крест-накрест двойные ремни со штыком в ножнах, мушкет прижат к правому боку, и пальцы намертво вцепились в приклад. Так они и должны были стоять, замерев под пристальным взглядом сощуренных, ввалившихся глаз Д’Врие, покуда он не скомандует двигаться.

Винтер стояла перед шеренгами, в центре, рядом с лейтенантом. В ее обязанности входило доносить его команды до личного состава роты и обеспечивать их выполнение. Положение, мягко говоря, незавидное. Мало того что все время на глазах у Д’Врие, так еще вся рота до последнего солдата смотрит на нее с глухой ненавистью. Пот катился по лицу Винтер, пропитывал волосы и вызывал зуд во всем теле. Занятия длились уже добрых два часа.

Д’Врие постукивал тросточкой по ноге, взирая на своих подчиненных с высокомерной неприязнью. Наконец он откашлялся и, даже не пытаясь скрыть недовольство, пробежал взглядом по строю в три шеренги.

– Что ж, ладно, – сказал он. – Попробуем еще раз. По сигналу наискосок вправо ускоренным шагом – марш!

Он произносил свои приказы вполголоса, словно ведя беседу. Винтер приходилось выкрикивать их во все горло, чтобы команды лейтенанта услышали и на концах шеренг. Она уже надсадила горло, но сейчас собрала остатки сил. Получилось скорее похоже на воронье карканье, но Д’Врие и бровью не повел.

Ротные барабанщики принялись отбивать учащенной дробью ритм ускоренного шага. Рота колыхнулась вперед, и почти сразу стало ясно, что чуда не случилось.

Много лет назад – как будто в другой жизни – Винтер была совсем девчонкой, моложе любого из нынешних новобранцев. Все, что девушка знала тогда об армейской жизни, она почерпнула из рассказов о великих сражениях, где неустрашимые бойцы скрупулезно исполняли все маневры, невзирая на залпы выстрелов и смертоносный град пушечных ядер. Поскольку Винтер примкнула к армии не самым традиционным способом, ей не довелось провести несколько недель в учебной части, где, по всей видимости, будущие солдаты и обучались такой стойкости, – и потому она постаралась исправить это упущение, раздобыв устав и «Инструкции по строевой подготовке армии его величества» и вызубрив обе книги наизусть. Потом эти знания оказались, само собой, почти бесполезными, но кое-что осталось в памяти до сих пор.

Следовательно, Винтер знала, как именно все должно было происходить. При первом ударе барабана каждому солдату полагалось шагнуть с правой ноги, поставив ее перед левой в одном стандартном шаге – тридцать шесть дюймов сообразно с некоей священной мерой, которая хранилась в недрах Военного министерства. Следующий шаг надлежало сделать при втором ударе барабана – и так далее. Таким образом, предполагалось, что рота двинется вперед идеальным строем, не нарушая шеренг.

Задача сама по себе была нелегкая, но Д’Врие потребовал шагать наискосок, а это значило, что с каждым шагом солдатам приходилось делать полшага вбок, исполняя нечто вроде косого разворота. По лицам солдат Винтер уверенно определила, что многие из них этого попросту не поняли или по крайней мере слишком поздно вспомнили, что это такое.

Получилось примерно то, чего она ожидала. Одни начали движение с левой ноги, а не с правой и неизбежно врезались в идущих рядом, другие забыли, что надо двигаться наискосок, – с тем же результатом. Третьи шагнули чересчур далеко либо недостаточно далеко и, пытаясь исправить ошибку, отстали от барабанного ритма и сбились с шага. Два солдата в задней шеренге ухитрились как-то зацепиться лямками вещевых мешков, а когда рванулись в разные стороны – рухнули в пыль, барахтаясь, точно перевернутые на спину черепахи.

Не пройдя и двадцати ярдов, ровный, в три шеренги, строй превратился в беспорядочную толпу краснолицых толкающихся солдат. Когда Винтер выкрикнула: «Стой!» и барабанная дробь оборвалась, толпа по инерции качнулась еще на пару шагов вперед, а затем неуклюже подалась назад, и солдаты, пихая друг друга, принялись восстанавливать строй. На это у них ушло добрых пять минут.

Словом, произошло то же самое, что и в прошлый раз, и в позапрошлый, – и с каждой новой неудачей Д’Врие все плотней поджимал губы. Сейчас его терпение явно истощилось. В бешенстве он развернулся к Винтер.

– Сержант! – рявкнул он.

Винтер откозыряла:

– Слушаю, сэр!

– С меня достаточно. Я желаю, чтобы ты гонял этих бездельников, – лейтенант повысил голос, – до тех пор, пока они не выполнят все как надо или не попадают замертво на плацу! Задача ясна?

– Э… так точно, сэр!

Губы лейтенанта скривились.

– Право… – выдавил он и зашагал прочь, отбрасывая взмахами тросточки нагло подвернувшиеся под ноги куски щебня. Винтер смотрела ему вслед, чувствуя, как солнце нестерпимо припекает спину, и прикидывала, как же ей теперь поступить.

Она отыскала взглядом стоящего в первой шеренге Бобби. Паренек раскраснелся – то ли от стыда, то ли от жары, – и видно было, что он дрожит от усталости. Винтер, в отличие от Д’Врие, прожила в Хандаре два года и знала, что «попадать замертво на плацу» – отнюдь не фигура речи. Если продолжать в том же духе, очень скоро лазарет переполнится жертвами сердечных приступов.

Винтер окинула взглядом пыльный клочок земли, который служил полку строевым плацем. Плоский, поросший кое-где чахлой растительностью, он ничем не отличался от мест, которые они уже прошли. Унылое однообразие иссушенной солнцем почвы нарушали лишь редкие камни да пучки жесткой травы. Около десятка рот упражнялось сейчас на плацу, сообразно прихоти своих офицеров исполняя различные строевые команды. Винтер наблюдала за тем, как один из лейтенантов нещадно поносит своих подчиненных, точно возчик упрямых' мулов, – и тут ее осенило.

– Право… – пробормотала она, круто развернувшись. – Право… направо… – И, напрягая уже охрипший голос, громко скомандовала: – Рота, напра-во!

Солдаты, которые все это время настороженно следили за ней, ожидая худшего, разом облегченно вздохнули и, кто как мог, расправили плечи. Потом повернулись на месте на девяносто градусов – и три шеренги длиной в сорок человек каждая превратились в колонну по три. Винтер широким шагом прошла к голове этой новой колонны, за ней поспешали барабанщики.

– По моему сигналу, – произнесла она, – шагом марш вперед. Равнение на меня. Марш!

Вновь, теперь уже медленнее, застучали барабаны, и колонна пришла в движение. Сейчас, когда в шеренге шло всего по трое и не нужно было отвлекаться на развороты наискосок, рота маршировала вполне прилично. Винтер шла перед первой шеренгой, которая слегка подровнялась, стараясь держаться прямо позади нее, и это позволяло без труда управлять движением длинной, как змея, колонны.

Шагов через сто она обнаружила то, что искала. Другая рота, построившись в обычные три шеренги, упражнялась в строевой подготовке под зычные команды сержанта. Рядом со скучающим видом стоял лейтенант. Все они были повернуты спиной к Винтер и ее подчиненным.

Винтер повела колонну в этом направлении, то и дело поглядывая через плечо, дабы убедиться, что рота хорошо сохраняет строй. При сближении с другой ротой в колонне возникло секундное замешательство. Винтер, пользуясь случаем, отскочила вбок с пути колонны и выкрикнула:

– Вперед! Бегом марш!

Барабаны застучали чаще. Солдаты в первых шеренгах, сообразив, что им нужно делать, приступили к выполнению приказа с поразительным пылом. В рядах другой роты ничего не замечали до тех пор, пока не стало слишком поздно. Раздалось несколько ошеломленных вскриков – и миг спустя длинная колонна седьмой роты с разбега врезалась в арьергард чужого строя. Солдаты Винтер валили напролом, сбивая встречных с ног, покуда кто-то из пострадавших не ринулся в драку. Кто-то из седьмой роты получил кулаком в солнечное сплетение, и через секунду обе роты упоенно дрались на кулаках, предаваясь этому развлечению со всем пылом людей, сбросивших оковы дисциплины.

Винтер, стоя на краю этого побоища – барабанщики в ужасе застыли у нее за спиной, – наблюдала за делом рук своих с нескрываемым удовлетворением. Лейтенант другой роты, толстяк со всклокоченной бородой, устремился к Винтер, покуда его сержанты безуспешно пытались прекратить беспорядок. Винтер отдала честь, постаравшись придать лицу как можно более бесстрастное и бессмысленное выражение.

– Ты что это, черт тебя побери, вытворяешь?! – выпалил лейтенант, трясясь от гнева.

– Виноват, сэр! Выполняю приказ, сэр!

– Чей приказ?

– Лейтенанта Д’Врие, сэр! Лейтенант приказал погонять этих бездельников. Извините, что врезались в ваш строй, сэр! Мы не нарочно, сэр!

Лейтенант сверлил ее взглядом, явно не зная, как отнестись к словам сержанта. Наконец он остановился на презрении. Винтер изо всех сил сохраняла приветливо-идиотское выражение лица.

– Ну так сам и наведи порядок, – буркнул он. – Если твои болваны через пять минут не уберутся подальше от моей роты и вообще от плаца, я обо всем доложу капитану! Понял?

– Так точно, сэр! – Винтер круто развернулась навстречу кутерьме, которую сама же и устроила. – Капрал Форестер!

Паренек уже выбрался из толчеи, ужом протиснувшись между дерущихся. и теперь беспокойно вертел головой. Услышав окрик Винтер, он рывком крутнулся и вытянулся по стойке «смирно».

– Убрать этих болванов с плаца! Приказ лейтенанта! – Винтер указала на торчавшего у нее за спиной толстяка. – Живо!

Лицо Бобби прояснилось, и можно было не сомневаться, что ему, как и Винтер, стоит большого труда не расплыться в ухмылке.

– Есть, сэр!

Короткая стычка словно разогнала накопившуюся за несколько часов усталость, и солдаты хлынули с плаца шумной толпой, хохоча и перекрикиваясь друг с другом. Атмосфера безудержного веселья не рассеялась и по возвращении в лагерь. Кто-то выудил невесть откуда мяч, и скоро две стихийно возникшие команды азартно гоняли его вдоль ряда палаток, а зрители, собравшиеся по бокам импровизированной площадки, хохотали и подбадривали игроков.

Винтер не понимала, откуда у них берутся силы. Схлынувшее напряжение оставило после себя дрожь и слабость в теле, и Винтер мечтала только о том, чтобы на несколько часов выпасть из окружающего мира. Под невыносимой усталостью таился смутный страх. Бунтарская выходка, поначалу казавшаяся Винтер такой остроумной, теперь мнилась ей смехотворной. Д’Врие и не подумает принимать в расчет, что у нее были противоречащие друг другу приказы; он увидит только, что его требование не выполнили, и обрушит на Винтер всю тяжесть своего гнева. Разжалует в рядовые и прогонит в прежнюю роту, в лапы Дэвиса.

Протиснувшись сквозь толпу, Винтер проскользнула в относительно прохладный полумрак своей палатки. На походном столике лежали бумаги – из-за длинных переходов у Винтер почти не оставалось времени на ротные счета, и внушительная груда документов меньше не становилась. Винтер понимала, что ей следовало бы вплотную заняться бумагами, но сейчас одна лишь мысль о том, чтобы взяться за перо, вызывала у нее тошноту.

Потому она обессиленно рухнула на койку и вытянулась, даже не потрудившись снять сапоги. «Я безумно устала. Вот прикрою глаза на минутку…»

Теплые нежные губы, прижимающиеся к ее губам, пальцы, скользящие от талии вниз, жаркое тело, приникающее к ее телу. Волосы Джейн, мягкие и темно-рыжие, точно грех, бархатной завесой ниспадающие на обнаженные плечи Винтер. Мелькнул проблеск зеленых, как изумруды, глаз.

Джейн отстранилась, высвободилась из объятий, отступила на шаг. Она была совершенно нагая, и Винтер не знала ничего прекраснее этой наготы.

– Ты должна уйти, – сказала Джейн. – Не просто покинуть «тюрьму», а сбежать от всего, от всех, кто стремится связать тебя по рукам и ногам и вернуть назад…

Винтер не могла произнести ни слова. У нее перехватило дыхание.

Джейн подняла руку. Сверкнуло серебряным блеском острое лезвие.

– Возьми нож, – произнесла она, словно учила подругу нарезать жаркое. – Приставь кончик лезвия вот сюда, – она вскинула голову и прижала острие ножа к горлу, под самым подбородком, – надави как можно сильнее и веди вверх.

– Джейн! – Собственный пронзительный крик показался Винтер невообразимо далеким.

Лезвие ножа с пугающей легкостью вошло в плоть. Изумрудные глаза Джейн расширились. Она открыла рот, но вместо слов исторглась густая струя липкой крови.

Винтер внезапно проснулась. Гулко стучало в висках, в голове все еще раздавались душераздирающие крики. Они затихли нескоро, очень нескоро. Девушка лежала навзничь, не шевелясь, чувствуя, как ноют от усталости руки и ноги. Неотрывно и бессмысленно она глядела на синий брезентовый потолок палатки. «Разве может являться призрак того, кто вовсе не умер?»

По наружному шесту палатки постучали. Винтер села, малодушно радуясь любой возможности отвлечься от тягостных видений.

– Кто там?

– Это я, – отозвался снаружи Бобби.

Винтер виновато покосилась на стопку отчетов, но сейчас уже было поздно за них приниматься.

– Входи.

Паренек проскользнул в палатку. Он потирал кисть руки, и Винтер разглядела на костяшках ссадины. На миг она прониклась сочувствием.

– Сожалею, что тебе досталось, – вслух сказала она.

– Досталось?

Винтер указала на ушибленную руку, и Бобби расплылся в широкой улыбке.

– Вы об этом, сэр? Да так, пустяковина. Один чудик из третьей роты опрометчиво подставил под мой кулак свою челюсть. Бьюсь об заклад, ему досталось куда больше. – Бобби вдруг занервничал. – Это ведь ничего, а, сэр? Вообще-то капралу не дозволено ввязываться в драку с рядовым, но ведь то был исключительный случай…

– Все в порядке, – заверила Винтер. – Ответственность целиком на мне. Кто-нибудь пострадал?

– Рядового Иблисса пришлось вдвоем уносить с поля, сэр.

– Бог ты мой. Что с ним стряслось?

– Да пожалуй, ничего страшного. – Бобби кашлянул. – Ему просто заехали в неудачное место.

Винтер озадаченно взглянула на него.

– Врезали ногой по шарам. Может, даже и не нарочно. Вы же знаете, каково это…

– Понимаю. Надеюсь, третья рота не затаит на нас злобы.

– Да пускай бы и затаит, сэр! – Бобби снова заулыбался. – Капитан нашего учебного батальона всегда поощрял стычки между ротами. Здоровое соперничество укрепляет единство части – так он говорил.

– Долго ты пробыл в учебке? – спросила Винтер.

– Месяц. Должен был шесть недель, но из-за спешки меня выпустили раньше срока. И все равно я считаю, что мне повезло.

– Почему?

– У меня был хотя бы месяц, – пояснил Бобби. – Другим рядовым досталось и того меньше. Кое-кто и в глаза не видел учебной части: с вербовочного пункта – сразу на корабли.

– Неудивительно, что они не умеют ходить строем, – пробормотала Винтер. – Ну а лейтенант об этом знает?

– Должен бы, сэр. У него все личные дела.

Это не означает, что он их читал. Или что его интересует, что там написано. Винтер помолчала, размышляя об услышанном.

– Сэр, – сказал Бобби, – я хотел поблагодарить вас.

– За сегодняшнее? – отозвалась Винтер. – Да ладно, это была простая уловка.

– Простая, но хитроумная, сэр. Ребята будут вам благодарны.

– Погоди, вот завтра наорет на них Д’Врие – и неизвестно, что останется от этой благодарности. – Винтер вздохнула. – Извини. Настроение паршивое. Ты пришел просто так или по какому-то делу?

– Чтобы сказать вам спасибо, сэр. И спросить, не принести ли вам ужин.

– Да, наверное…

Винтер окинула взглядом тесную палатку, стол, заваленный ежедневными донесениями, койку, на которой ее терзали мучительные воспоминания. Бобби словно прочел ее мысли.

– Сэр, – сказал он, – ребята приглашают вас поужинать с нами. Винтер скорчила гримасу:

– Я не хочу никому быть в тягость.

– Вы никому и не бу…

– Да брось. Сам наверняка знаешь, как это бывает. В присутствии сержанта свободно не поговоришь.

По крайней мере именно так всегда было в роте Дэвиса, хотя сама Винтер редко принимала участие в общем разговоре.

– Приходите, сэр, – сказал Бобби. – Поболтаете с нами, – может, и настроение поднимется.

Винтер хмыкнула:

– Только если ты дашь слово не называть меня «сэр».

– Так точно, сэр! – Бобби с сияющими глазами вскинулся навытяжку, и Винтер, не выдержав, расхохоталась.

Когда они вышли из палатки, приготовление ужина продвигалось уже полным ходом. В теории рота подразделяется на шесть отделений, каждое из которых возглавляет капрал. Эти отделения чаще именовали «котлами», поскольку главной их особенностью был чугунный котел, в котором готовилась пища для всего отделения. В седьмой роте границы между отделениями были явно расплывчаты, и все шесть котлов стояли вокруг общего костра. Люди брали еду из любого котла и усаживались, где им хотелось: на земле, на камнях или на пустых ящиках из-под припасов. По большей части они собирались в кружки, болтали, смеялись, играли в кости или карты.

Бобби подвел Винтер к одному такому кружку, где среди солдат она обнаружила капрала Фолсома. Люди охотно подвинулись, освобождая место на импровизированной скамье из ящиков с сухарями. Один из солдат вручил Винтер миску, полную до краев обжигающе горячей похлебкой, которую неизменно готовили на ужин, когда позволяли время и припасы. Винтер приняла у другого солдата кусок сухаря, подержала его в вареве, покуда он окончательно не размягчился, и с жадностью съела. Только сейчас она осознала, до чего голодна.

Вначале казалось, что недавние опасения Винтер оправдались. До ее прихода в компании царили оживленный разговор и смех, но теперь, в присутствии сержанта, люди притихли и с видимой неловкостью сосредоточились на еде. Бобби предложил всем представиться, после чего прозвучало с полдюжины имен, которые Винтер тут же забыла. И опять наступила тишина еще более неловкая, чем прежде.

Первый шаг к общению, как ни странно, сделал капрал Фолсом. Нарушив обычную свою молчаливость, он вдруг заметил ни к селу ни к городу:

– Вот не ожидал, что здесь будет столько ручьев и речек. Мне всегда говорили, что Хандар – бесплодная пустыня.

Бобби с радостью ухватился за эту возможность завести разговор:

– Вот и я слыхал то же самое. Сколько ни читаешь о Хандаре, все песчаные дюны да верблюды… А я вот до сих пор в глаза не видел ни единого верблюда.

– В этой части Хандара влаги побольше, – пояснила Винтер. – Мы всего милях в десяти от побережья моря, а потому здесь время от времени даже случаются дожди. К тому же мы приближаемся к долине реки Тсель. Если пройти на двадцать-тридцать миль к югу, окажешься в Малом Десоле, а там на много дней пути вокруг можно не встретить ни одного источника воды.

– А верблюдов? – спросил один из солдат, то ли Джордж, то ли Джерри.

– Верблюдов тоже не встретишь, – ответила Винтер, – по крайней мере здесь. На самом деле верблюды в Хандаре вовсе не водятся. Десолтаи используют их, это верно, но они живут в Большом Десоле, к востоку от реки Тсель.

– Десолтаи? – отозвался другой солдат. – Это те самые, что все время носят стальные маски?

Винтер рассмеялась:

– Не все, а только их вождь. Он называет себя Малик дан-Велиал, что означает «Стальной Призрак». Никому не известно, как он выглядит на самом деле.

– По мне, так прятать лицо под маской – самая что ни на есть трусость, – заметил солдат. – Сержант, а что скажете про город, к которому мы сейчас направляемся, Эш-Катарион? Он такой же большой, как Вордан?

– Вовсе нет. Скорее, это провинциальный городок.

– Но там хотя бы найдется приличная выпивка? – спросил кто- то, и вся компания покатилась со смеху.

Винтер улыбнулась:

– Раньше была, но это до того, как власть захватили искупители. Шайка чокнутых священников. Похоже, им не по душе ни выпивка, ни добрая еда, ни любые другие удовольствия.

Солдаты прыснули.

– Надо же, точь-в-точь как наши!

– Разве что в Истинной церкви, – возразил кто-то. – В нашей учебной части капеллан мог запросто перепить половину взвода.

Разговор продолжился в том же духе, и мало-помалу напряжение рассеялось. Многие солдаты были выше Винтер ростом, и поэтому ей зачастую приходилось смотреть на собеседника снизу вверх, и тем не менее, глядя на округлые, добросовестно выбритые лица, она вдруг остро осознала, насколько на самом деле старше этих ребят. В компании, сидевшей кружком у котла, никому не было больше восемнадцати. Все они были мальчишками, лишь недавно покинувшими родной хутор или свое жилище в Вордане, и за их усмешками, за внешним молодечеством Винтер распознала тревогу и страх.

И все эти ребята искали опору и поддержку именно в ней. Именно она знала, что к чему, знала все тонкости жизни в Хандаре и армейской службы. Это было трогательно и в то же время пугающе, поскольку в полной мере давало понять, чего именно ожидают солдаты от своего сержанта. Когда речь зашла о том, как ловко Винтер сегодня избавила роту от тягот строевой подготовки, никто из солдат даже не поблагодарил ее, как это сделал чуть раньше Бобби. Такой поступок казался им совершенно естественным, частью обязанности сержанта беречь рядовых от безумных прихотей командования. Несколько раз зло прошлись по персоне Д’Врие. Первая шутка была произнесена осторожно, но, когда Винтер громко расхохоталась вместе со всеми, пала еще одна преграда, отделявшая ее от солдат.

– А что скажете про полковника Вальниха? – спросил новобранец по имени Джордж – Винтер почти не сомневалась, что правильно запомнила имя этого рослого юноши с мышиного цвета волосами и веснушчатым лицом. – Поговаривают, будто он ненормальный.

– Он, верно, здорово проштрафился, если его назначили на эту должность, – заметил Натан. Низенького роста, в очках, он явно считал себя специалистом по армейским делам.

– А я слыхал, что он вызвался добровольцем, – отозвался другой солдат, чье имя Винтер никак не могла запомнить.

– Тогда и впрямь ненормальный, – заключил Джордж.

– Сержант, а вы как думаете? – спросил Натан.

Винтер стесненно пожала плечами:

– С полковником я не сталкивался, но капитан Д’Ивуар – ветеран Первого колониального. Он не позволит этому Вальниху наделать совсем уж непозволительных глупостей.

– И какого же дьявола тогда нас погнали в этот поход? – осведомился Джордж.

Здесь мнения разделились. Натан был уверен, что искупители сбегут в горы, как только убедятся, что ворданаи не намерены шутить. Джордж неуклонно твердил, что полковник Вальних ведет их на верную гибель, хотя, как ни странно, подобная перспектива ничуть его не беспокоила. Бобби заявил, что они попросту сопровождают принца, который будет вести с мятежниками переговоры, покуда не достигнет приемлемого соглашения. Однако самое глубокомысленное предположение высказал Фолсом. Когда здоровяк капрал откашлялся, вся компания почтительно стихла.

– По-моему, – проговорил Фолсом, – полковник Вальних хочет показать начальству, что он не сдался без боя. Понимаете? Он не может так просто взять и отправить нас всех на родину, в Вордан. Он должен хотя бы разок сразиться с врагом, а не то министерских удар хватит от злости. Потому-то нас и погнали в этот поход. – Он пожал плечами. – По крайней мере, я так считаю.

После этой речи разговор опять вернулся к лейтенанту Д’Врие, и Винтер воспользовалась этим, чтобы покинуть компанию. Поднявшись на ноги, она похлопала Бобби по плечу, и парнишка взглянул на нее.

– Поговорим? – предложила Винтер.

Они отошли прочь от небольшого кружка. Солнце уже скрылось за горизонтом, и небо стремительно темнело, обретая лилово-серый оттенок. Винтер запрокинула голову, завороженно глядя в вышину, где уже загорались первые звезды. Для того, кто вырос в чадных, освещенных факелами многолюдных кварталах Вордана, хандарские ночи становились настоящим откровением. Здешние звезды не мерцали изредка кое-где, но бесчисленными сотнями, тысячами сверкали во всем небе, а взошедшая луна была такой огромной и ясной, что, казалось, ее можно коснуться рукой.

Немало времени прошло с тех пор, когда Винтер вот так любовалась ночным небом, но сейчас ей пришло в голову, что Бобби и другие новобранцы сегодня, наверное, впервые разглядели это великолепие. Интересно, кто-нибудь из них проведет нынешнюю ночь, глазея с открытым ртом на звезды – как когда-то делала сама Винтер.

Ей захотелось поблагодарить капрала за то, что вытащил ее из палатки, но девушка не представляла, с чего начать разговор. Она глянула на лицо Бобби, едва различимое в ускользающем свете сумерек, – и стало ясно, что паренек и так все понимает. Винтер благодарно вздохнула.

– Во время разговора, – сказала она вслух, – мне пришла в голову одна мысль. Правда, из-за нее нас могут здорово взгреть.

– Излагайте, – оживился Бобби.

– Главное – как следует рассчитать время. – Винтер задумчиво покусала нижнюю губу. – Нужно будет потолковать с ребятами этой же ночью, чтобы завтра все собрались сразу после того, как закончится переход…

– Заряжай!

Винтер решила обойтись без барабанной дроби, которую предписывал устав. Для безупречного выполнения строевых упражнений считалось существенным, чтобы каждый солдат совершал двадцать шесть номерных движений одновременно со своими товарищами, подстраиваясь под бой барабанов, однако на практике Винтер обнаружила, что барабаны только сбивают людей с толку. Вместо этого она вышагивала вперед и назад вдоль строя в три шеренги, задавая ритм собственными шагами.

Рядовые, уже взмокшие от пота, ожесточенно возились со своим оружием. Винтер сочувствовала им всей душой. Заряжание – процедура не из простых. Вначале берешь бумажный патрон с отмеренным заранее количеством пороха и свинцовой мушкетной пулей и зубами разрываешь его пополам, зажимая свинцовый шарик во рту, а другой рукой придерживая часть патрона с порохом. Потом открываешь затвор, насыпаешь немного пороха на затравочную полку и закрываешь обратно. Оставшийся порох высыпается в ствол, для чего необходимо упереть основание мушкетного ложа в землю и прижать его к сапогу. Клочки бумаги наугад сыплются вслед за порохом. Наконец выплевываешь пулю и остатки патрона в ствол, выдергиваешь железный шомпол, закрепленный в кольцах под стволом, и двумя-тремя сильными ударами забиваешь на место всю эту смесь.

Лишнего пороха, чтобы упражняться в заряжании, не было, а потому рота только изображала жестами все последовательные шаги. Когда шомпола со скрежетом вернулись в закрепленные под стволом кольца, солдаты снова взяли мушкеты на изготовку, то есть прижали к боку, пальцами левой руки обхватив ложе. Кто-то проделал это быстрее, кто-то медленнее. Винтер, отсчитывая удары сердца, определила, что прошло не меньше тридцати секунд, прежде чем рота пришла в полную готовность. Она поцокала языком.

– Целься! – прокричала она, отходя в сторону, чтобы не заслонять предполагаемую линию огня. Солдаты, как один, вскинули мушкеты к плечу и взвели курки. Где-то в строю Винтер расслышала тихую брань – кто-то замешкался с выполнением команды, кто-то заехал мушкетным стволом по голове соседа. Только первая и вторая шеренга взяли оружие на изготовку, третья ждала. Дула мушкетов торчали вдоль всего строя, точно иглы дикобразов.

Винтер выждала еще несколько ударов сердца и снова крикнула:

– Пли!

Восемьдесят пальцев надавили на спусковые крючки. Плавно отъехали затворы, защелкали кремни, высекая искры о сталь. Без пороха выстрелы вышли почти беззвучными, если не считать россыпи торопливых щелчков. Винтер прошла назад и вновь остановилась перед колонной.

– Заряжай!

И все началось сначала.

Они упражнялись так уже добрый час. Переход завершился в полдень, и седьмая рота, подбадриваемая Винтер, проворно поставила палатки, обустроила лагерь и почти бегом ринулась на строевой плац задолго до появления лейтенанта Д’Врие. На плацу, кроме них, не было еще ни души. Винтер заранее повторила все, чего хотела добиться от своих солдат: кое-какие азы из устава и несколько мелочей, которых не было в учебнике по строевой подготовке. Если уж они собрались заняться муштрой, нужно извлечь из этого пользу.

Когда Винтер изложила свою идею, кое-кто из солдат застонал, но девушка видела, что многие лица просветлели от облегчения. Бобби говорил, что некоторые новобранцы после призыва не успели даже побывать в учебной части, кому-то досталось лишь несколько дней, кому-то – пара недель начальной подготовки, на которую в идеале полагалось полтора месяца. Даже ворчуны в итоге вынуждены были признать, что идея Винтер выглядит куда заманчивей, чем бесконечные сбои при выполнении запутанного действа наподобие «наискосок вправо ускоренным шагом».

В самый разгар заряжания, когда еще возились с шомполами, Винтер развернулась к ним лицом и гаркнула:

– В каре строй-ся!

Это оказалось внове даже тем, кто прошел полную начальную подготовку, так как в учебнике не было ни слова о том, чтобы построить в каре роту, но Винтер уже отрабатывала с солдатами эту команду, и после нескольких повторений они усвоили основную идею. Рота тотчас прервала заряжание, и солдаты, стоявшие по краям – десять рядов с каждой стороны, – развернулись кругом, шагнули в тыл строя и встали рядами позади первых трех шеренг. Таким образом строй вдвое сократился в длине и вдвое прибавил в ширине.

Заняв свои места, солдаты разом выхватили из кожаных ножен штыки. Эти лезвия – десять дюймов смертоносной заостренной стали – насаживались с поворотом на шип у ствола, превращая мушкет в некое подобие копья. Едва штыки были примкнуты, первая шеренга припала на одно колено, а вторая вскинула мушкеты под углом над головами первой. Ряды по бокам строя развернулись на девяносто градусов, лицом наружу.

Команду выполнили – по крайней мере на этот раз. В итоге, педантично заметила Винтер, получился не столько квадрат, сколько прямоугольник – зато его легко было построить, а ряды грозно сверкающих штыков выглядели вполне внушительно. Солдаты в третьей шеренге продолжали заряжание – не слишком ловко, поскольку старались не пораниться о собственные штыки, – и, покончив с этим делом, тоже вскинули мушкеты. Расчет был на то, что сочетание острой стали с залпами выстрелов создаст непреодолимую преграду для вражеской кавалерии.

Винтер выждала несколько мгновений и скомандовала: «Перестроиться!» Каре преобразилось в прежний строй, причем беспорядка и замешательства в этом обратном действии было значительно больше, чем в предыдущем. Винтер мысленно отметила, что этот момент придется отработать еще несколько раз.

К этому времени плац уже понемногу заполнялся людьми, и седьмая рота удостоилась нескольких любопытных взглядов других офицеров. Винтер словно не замечала их, все внимание уделяя своим солдатам, при этом она расположила их так, чтобы хорошо видеть дорогу к лагерю. Разглядев издалека припудренные волосы и тросточку лейтенанта Д’Врие, она прервалась и наклонилась к Бобби.

– Веди роту к концу плаца и обратно, хорошо? – сказала она. – Я потолкую с лейтенантом.

– Так точно! – отозвался капрал, буквально лучась счастьем от такого ответственного поручения. Выйдя из строя, он махнул рукой барабанщикам, которые сидели поодаль на земле, поскольку до сих пор в них не было никакой необходимости. – Рота, по направлению к центру, обычным шагом вперед марш!

Барабаны завели глухой тягучий ритм обычного шага, и седьмая рота более-менее приличным строем двинулась в указанном направлении. Винтер осталась на месте и, стоя по стойке «смирно», дожидалась Д’Врие. Молодой офицер озадаченно посмотрел, как его солдаты строевым шагом уходят прочь, а затем устремил все внимание на Винтер.

– Что здесь происходит? – осведомился он.

Винтер откозыряла:

– Исправительное учение, сэр!

Д’Врие беззвучно зашевелил губами, переваривая эти слова.

– Исправительное учение?

– Так точно, сэр!

– Я получил донесение от лейтенанта Андерса, – промолвил Д’Врие. – Он был чрезвычайно недоволен…

– Так точно, сэр! – перебила его Винтер. – Стыд и позор, сэр! Готов нести всю полноту ответственности, сэр!

– Еще бы ты не был готов! – заметил лейтенант с легкой иронией. – А теперь…

– Парней надо было подучить дисциплине, сэр!

– Да, пожалуй, – с подозрением согласился Д’Врие. – Дисциплина, безусловно, важна, но мои занятия…

– Они недостойны вашего внимания, сэр! – отрывисто рявкнула Винтер. – Шайка симулянтов, сэр! Ну да я вколочу в них прилежание, сэр!

– Вколотишь прилежание, – повторил Д’Врие, явно получая удовольствие от этих слов. И бросил взгляд в дальнюю часть плаца, где Бобби только что развернул колонну и строевым шагом повел назад. – Им и вправду не помешает кое-что вколотить.

– Как я уже говорил, сэр, я готов нести всю полноту ответственности, сэр! Дисциплина будет восстановлена, сэр!

Наступило недолгое молчание. Д’Врие несколько раз провел ладонью по усам и решил, что в конечном итоге одобряет позицию сержанта.

– Действительно, – проговорил он, и в голосе его слышалась крепнущая уверенность. – Исправительное учение. Недурная работа, сержант. Надеюсь вскоре увидеть положительные результаты.

– Вы их увидите, сэр!

– Продолжай, продолжай в том же духе. – Лейтенант потыкал тросточкой комок земли. – Что ж, препоручаю это дело тебе.

– Сэр! Можете на меня положиться, сэр!

– Безусловно.

Д’Врие направился прочь, отчасти сбитый с толку, но тем не менее довольный. Вернулся Бобби, остановился рядом с Винтер, знаком приказав барабанщикам умолкнуть, и девушка одарила капрала улыбкой.

– Вы отделались от него?

– Пока что да, – ответила она. – Ничто так не сбивает с толку офицера, как неистовое поддакивание.

Винтер выучилась этой уловке у Дэвиса, чьи отрывисто лающие «Так точно, сэр!» чуть не доводили до слез многих вышестоящих. Здоровяк-сержант, что бы там ему ни приказали, почти всегда ухитрялся провернуть дело на свой лад. Винтер неприятна была мысль, что она переняла у этого типа нечто и впрямь полезное для себя, однако в нынешнем положении сетовать на это было, пожалуй, неуместно.

Она вздохнула.

– Рано или поздно нам все же придется поупражняться в этом треклятом шаге наискосок вправо. Д’Врие захочет убедиться, что мы выполняем его как положено. Впрочем, пара дней отсрочки у нас, скорее всего, есть, и я предпочту потратить это время на что-нибудь более стоящее.

Винтер проговорила это с уверенностью, которой на самом деле не испытывала. Хоть она и прослужила в Колониальном полку целых два года, ей ни разу не довелось участвовать в настоящем сражении. Весь ее боевой опыт включал маршировку на плацу, парады и краткие перестрелки с разбойниками или мародерами, которые всегда предпочитали удрать либо сдаться в плен, чем ввязаться в бой. Сейчас она в основном действовала вслепую, но признаться в этом Бобби не осмеливалась.

– Так точно, сэр! – отозвался капрал. И немного несмело добавил: – Я не знал, сэр, что построение роты в каре – уставной маневр.

– Потому что он неуставной, – сказала Винтер. Обычно в каре строился батальон – тысяча человек. – Но прежний полковник однажды сказал мне, что, если в твоем распоряжении осталось хоть четыре солдата, они обязаны уметь построиться в каре. Учитывая недавнее происшествие на марше, я решил, что нам стоит немного поупражняться.

– Верно сказано, сэр. – Бобби глянул на солдат, стоявших у нее за спиной. Пользуясь краткой передышкой, одни утоляли жажду из фляжек, другие обмахивали себя чем попало, спасаясь от жары. – Может, продолжим, сэр?

Винтер кивнула.

Вечером этого дня Бобби и Графф обучали Винтер игре в карты, традиционному солдатскому развлечению. В силу своей намеренной отчужденности Винтер до сих пор не познала этой премудрости. Когда она вскользь упомянула об этом, все выразили дружное изумление, и после этого уже ничего не оставалось, кроме как согласиться играть.

Пока в котлах готовился ужин, Графф позвал еще двух капралов, пару рядовых и сразу ударился в объяснения – настолько сложные, что из трех слов Винтер понимала в лучшем случае одно. К тому же изложение правил Графф перемежал затяжными экскурсами в тактические приемы, да к тому же игра, которую он выбрал, по числу исключений и особых случаев явно превосходила армейский устав.

– Ну вот, скажем, он выкладывает тройку, – разливался Графф, не замечая, что его подопечный в полном замешательстве. – Или две тройки, или две четверки, но ни в коем случае не две пятерки, потому что тогда он может собирать черепаху. Дальше твой ход – открываться, удваивать, играть или пасовать. Открываться лучше не стоит, потому что даже если ты выиграешь, то получишь только его ставку, а с тройкой против девятки это самое большее шестьдесят-сорок. Если решишь удваивать, то вам обоим тянуть еще по одной карте, а он рассчитывает хотя бы на короля, потому что тогда сможет попробовать сорвать банк, а тебе нужна бы скорее шестерка или семерка, но ни в коем случае не пятерка – не забывай про черепаху. Итак, скажем, ты удваиваешь. Вы оба делаете еще одну ставку…

Он взял из своей горки монет одну, бросил ее в котелок, затем проделал те же манипуляции со скромной горкой монет, лежавших перед Винтер. Она поймала взгляд Бобби, сидевшего напротив в тесном кружке игроков. Паренек пожал плечами и криво усмехнулся.

– Это что еще такое? – гулко громыхнуло вдруг над головой Винтер. – Азартные игры? Карис этого не одобрит, Святоша, ой не одобрит! Гляди-ка, стоило мне на полминуты упустить тебя из виду, и ты уже вовсю катишься по кривой дорожке!

Сердце Винтер застыло, и на мгновение она утратила способность дышать. Другие игроки не сводили с нее глаз, а потому она заставила себя повернуться лицом к тени, которая зловеще нависла за спиной.

– Сержант Дэвис, – напряженно проговорила Винтер.

Здоровяк хохотнул:

– Вечер добрый, сержант Игернгласс.

Он двинулся вдоль кружка игроков, ни на секунду не сводя черных глаз с лица Винтер. Бугай и Втык, маячившие позади сержанта, следовали за его великанской фигурой, точно верные псы. Оказавшись напротив Винтер, он протолкался вперед и уселся, скрестив ноги. Солдаты слева и справа торопливо подвинулись, чтобы освободить место.

– Я тут подумал – схожу-ка гляну, как поживает наш Святоша, – гулко сообщил сержант. – Наверняка ведь он вам рассказывал обо мне. Старина Дэвис и все такое прочее. Это ведь я научил его всему, что он знает.

– Добро пожаловать в седьмую роту, сержант Дэвис! – бойко воскликнул Бобби.

Дэвис словно и не услышал его.

– Ну, Святоша, и как же ты поживаешь?

Время как будто откатилось на неделю назад. Весь мир заполнился Дэвисом в сопровождении мерзко ухмылявшихся Бугая и Втыка. Больше года сержант был неотъемлемой частью жизни Винтер. За последние дни, избавившись от его постоянного гнета, она настолько ощутила свободу, что даже посмела приподняться с колен. И вот он снова явился, чтобы втоптать ее в грязь.

– Неплохо, – выдавила она вслух. – Вполне.

– Видели бы вы, что он устроил вчера! – выпалил Бобби со смехом, явно не чувствуя напряженности. – Лейтенант Д’Врие сказал нам…

– Да нам всем есть что порассказать забавного про нашего Святошу, – вкрадчиво проговорил Дэвис. – Помните, как-то все отправились в кабак и мы скинулись, чтобы купить ему шлюху?

– Уж я точно помню! – подхватил Втык. – Бог мой, до чего же красивая была девка! Стоит этак голенькая, в чем мать родила, открываем мы дверь в комнату Святоши, он глядит на меня, а я говорю: «На вот, приятель, пользуйся, это все для тебя!»

– И тут, – продолжил Втык, – Святоша говорит девке, чтоб пошла прочь. Столько стараний, и все впустую! А Бугай возьми да и скажи ему: «Чертовы мученики, Святоша, у тебя, что ли, члена нет?»

Дэвис лишь усмехнулся, не сказав ни слова. Винтер хорошо помнила, что случилось потом. Бугай, настолько пьяный, что едва стоял на ногах, с этими словами хотел сунуть руку ей между ног, видимо, для того чтобы подтвердить свою догадку. Когда Винтер шагнула в сторону, Втык схватил ее сзади. В завязавшейся стычке она лягнула Бугая в лицо и укусила Втыка за тыльную сторону ладони.

Правосудие вершил сержант. Он заявил, что не может допустить драк в роте и Винтер полагается получить воздаяние за причиненный ущерб – причем дважды. Чтобы все было по справедливости, он, сержант, займется этим сам. Первый удар – кулаком в лицо – едва не сломал Винтер нос; от второго – под дых – она скрючилась, и ее вытошнило на пол. Остальные смотрели на это и смеялись.

Помимо воли Винтер коснулась рукой лица – верней, того места на лице, где когда-то багровел огромный кровоподтек. Дэвис заметил этот жест, и ухмылка его стала шире.

– Ну как, сержант, может, потолкуем с глазу на глаз? – осведомился он. – По-мужски, так сказать. Помянем старые добрые времена.

Опасаясь любопытных взглядов своих подчиненных из седьмой роты, Винтер нервно кивнула. Дэвис и его спутники встали. Девушка повела их в сторону своей палатки, подальше от костров и котлов с ужином. Все четверо остановились в узком проходе между двух брезентовых стен.

– Сержант, – сказал Дэвис. – Ты – и вдруг сержант. Долбаные мученики, в какое дерьмо катится армия?

– Я этого не хотел, – проговорила Винтер. – Я говорил капитану…

– Я‑то думал, что посылаю тебя на геройскую смерть, – перебил Дэвис, – а капитан произвел тебя в сержанты. Как же ты этого добился, а?

– Верно, отсосал у капитана, – подсказал Втык.

– Ротик у Святоши и впрямь хорошенький, – задумчиво проговорил Бугай. – Почти как у девчонки.

– Так и было, Святоша? – с нажимом продолжал Дэвис. – Ты ублажил капитана? Думал, что обставишь старину Дэвиса? Что ж, дельце недурное: отсосал у кого надо – и бац, повысили в звании. Надо было подставить капитану свою задницу – тогда он, глядишь, произвел бы тебя в лейтенанты, и старине Дэвису пришлось бы тебе козырять. Тебе! Вот бы здорово было, а?

– Чего вы хотите? – выдавила Винтер.

– Чего я хочу? – повторил Дэвис. – Бог ты мой, да я и сам не знаю. Наверное, служить в армии, где такому дерьму, как ты, не дают повышение через головы порядочных людей, где такого выскочку можно пришибить законным образом. Ну да мне такое не светит, верно? – Он пожал могучими плечами. – Вот что я предлагаю. Ты пойдешь к капитану и скажешь, что больше не можешь быть сержантом. Что тебе это дело не по плечу. Не справляешься. Можно будет еще разок отсосать у него, если придется… а потом вернешься под крылышко старины Дэвиса. Тебе это понравится, верно?

– Капитан меня не отпустит. – Винтер ощутила, как руки сжимаются в кулаки. – Я пробовал отказаться, но он не захотел…

– Пробовал? Потому что слишком хорош, чтобы быть простым сержантом? – Дэвис придвинулся так близко, что в ноздри Винтер ударила гнилостная вонь его дыхания. – Ах ты, долбаный Святоша! Может, ты просто слишком хорош для этого бренного мира? Верно?

– Может, нам стоит ему… как это… подсобить? – услужливо предложил Бугай.

Дэвис ухмыльнулся. Винтер вдруг поняла, что сейчас он ее ударит. Она напряглась, приготовившись увернуться, но Бугай и Втык встали по бокам от нее, точно зажав в тиски.

– Сержант!

Это был голос Бобби. Дэвис застыл. Винтер осторожно глянула через плечо. Паренек стоял в самом конце прохода, и огонь костров подсвечивал его силуэт.

– Мы еще не договорили, – проворчал Дэвис. – Мотай отсюда.

– Дело в том, – промолвил Бобби, продвигаясь вперед, – что у нас как раз в самом разгаре партия, а без сержанта продолжить никак не получится. Так что не могли бы вы отложить свой разговор до утра?

Бугай преградил путь капралу. Ветеран был на добрый фут выше новобранца и на добрых полсотни фунтов тяжелее. Рядом с Бобби он выглядел сущим великаном.

– Сержант ясно сказал – мотай! – прорычал он. – Мы заняты!

– Но…

Бугай возложил руки на плечи Бобби и как следует надавил. У паренька подкосились ноги, и он помимо воли рухнул на колени.

– Вот что, детка, – процедил Бугай, – быстро уползешь отсюда – останешься цел, ясно?

Винтер перехватила взгляд Бобби. «Беги!» – мысленно взмолилась она, но мольба, судя по всему, не дошла до адресата. Паренек улыбнулся и быстро глянул вверх.

– Прошу прощенья, – прозвучал за спиной у Дэвиса гулкий бас. Затем капрал Фолсом шагнул вперед и одарил Винтер улыбкой.

Дэвис обернулся с перекошенным от ярости лицом… и замер, мгновенно переоценив обстановку. Будучи крупного сложения, он привык добиваться подчинения одним своим могучим видом, однако Фолсом почти не уступал ему в росте. Более того, туша Дэвиса после нескольких лет вольготного житья в Эш-Катарионе изрядно заплыла жиром, зато капрал был крепок и мускулист, как молотобоец. Его поза говорила о том, что парню часто доводилось использовать физическую силу, – он стоял на носочках, в любое мгновение готовый к броску.

Втык тоже развернулся к Фолсому, и на несколько секунд в проходе воцарилась угрожающая тишина. Винтер хотелось пронзительно закричать, броситься наутек… сделать хоть что-нибудь. И еще она желала, чтобы капрал Фолсом размазал жирную физиономию Дэвиса по его же жирному затылку, но в то же время сама мысль об этом пугала ее до немоты. Кто пойдет против Дэвиса, больно поплатится – эту нехитрую истину Винтер давно заучила наизусть. Лучше уж не попадаться ему на глаза. Вот только сейчас это, к сожалению, было невыполнимо.

Напряженную паузу нарушил топот сапог, раздавшийся за спиной у Бобби. Из-за поворота, слегка пыхтя, появился капрал Графф, а за ним следовало еще с полдесятка дюжих солдат. Дэвис принял решение. Он расправил плечи, и лицо его перекосилось в подобии улыбки.

– Серьезные у вас игры, как я погляжу, – проговорил он и с добродушным видом похлопал Втыка по плечу. – Что ж, я думаю, мы с вашим сержантом уже более-менее закончили свое дельце. – Дэвис ухмыльнулся Винтер, и глаза его зловеще полыхнули. – Ты уж побереги себя, Святоша. Мы ж не хотим, чтобы с тобой стряслась беда, верно? Гляди, как бы не наступить на скорпиона.

Винтер знала, что он имел в виду. Это было традиционное прикрытие для побоев, случавшихся в роте. Когда избивали какого-нибудь беднягу так сильно, что он истекал кровью и не мог явиться на перекличку, его сослуживцы обычно сообщали, что он наступил на скорпиона.

Бобби одарил Дэвиса ясной невинной улыбкой:

– Можете не беспокоиться, сержант. Мы за ним присмотрим.

– Да уж, – пробасил Фолсом из-за спины Дэвиса. – Не беспокойтесь.

– Что ж, теперь я уж точно буду спать спокойно. – Дэвис потер руки, изображая неумеренную веселость. – Пойдем, парни. Пускай Святоша и его новые друзья спокойно поужинают.

Бугай явно обрадовался возможности уйти подобру-поздорову. Втык замешкался было, сверля неприязненным взглядом Фолсома, но, когда Дэвис коротко глянул на него, покорно двинулся прочь. Солдаты, толпившиеся за спиной у Граффа, расступились, чтобы пропустить троицу. Через несколько секунд до Винтер донесся гулкий хохот Дэвиса.

– Сержант! – окликнул Бобби, подходя ближе. – Вы как, в порядке?

– Да, конечно, – невольно ответила Винтер. Она до сих пор дышала учащенно, и сердце неистово колотилось в груди. Желудок словно стянуло тугим узлом.

– Сдается мне, вам надо прилечь, – сказал Бобби, шагнув к ней вплотную. – Дайте я помогу вам…

Он едва успел прикоснуться к Винтер – она тут же резко оттолкнула его руку. Это был отработанный годами рефлекс, и девушка тотчас пожалела, что не сдержалась. Выражение глаз Бобби напомнило ей щенка, которого пнули ногой. Винтер судорожно сглотнула и расправила плечи, стараясь взять себя в руки.

– Все в порядке, – бросила она. – Ничего не случилось. Мне просто нужно отдохнуть. – И добавила, оглядевшись по сторонам: – Вы все свободны. Идите ужинать.

Солдаты, стоявшие за спиной у Граффа, отступили в сторону, когда Винтер, пройдя мимо них, нырнула в свою палатку. Она опустилась на походную койку и, не зажигая лампу, обхватила руками живот, мышцы которого закаменели от напряжения, словно помня сокрушительный удар мясистого кулака Дэвиса.

По шесту палатки постучали.

– Это я, Графф.

Винтер не хотелось видеть ни его, ни кого-либо другого, но прогнать капрала было бы вопиющей неблагодарностью.

– Заходи, – сказала она.

Графф протиснулся в палатку. На лице его читалось легкое замешательство. Винтер вопросительно взглянула на него.

Капрал кашлянул.

– Я хотел извиниться, – проговорил он. – За то, что вмешался без спроса. Мне подумалось, что стоит так поступить, но это, конечно, было бесцеремонно, и вы имеете полное право на меня сердиться.

Винтер помотала головой, не произнеся ни слова.

– Джим за вас беспокоился, – пояснил Графф. – Он парень наблюдательный, хотя чаще всего помалкивает о том, что увидел. Их было трое, а вы – один, и мы решили, что это… в общем, не совсем честно. Тогда я пробежался по лагерю и собрал нескольких ребят из тех, что явно не понаслышке знают, что такое хорошая драка.

– Спасибо, – с трудом выговорила Винтер.

Графф заметно расслабился.

– Дело в том, – сказал он, – что я хорошо знаю эту породу. Ничего нет хуже сержантов, которые служат в захолустье, – я, само собой, не о присутствующих. Получает такой сержант на медный грошик власти и сам превращается в медного божка. Еще хуже, когда он при этом здоровый бугай вроде этого самого Дэвиса. – Графф пожал плечами. – Ну да насчет него можете не беспокоиться. Подобные типы все как один в душе закоренелые трусы. Стоит дать им отпор, и они тут же подожмут хвосты.

Винтер покачала головой. Она знала Дэвиса. Он – грубая скотина, любитель притеснять и унижать и, вполне вероятно, в душе трус… но, помимо этого, он чудовищно самолюбив и самонадеян, а еще коварен и хитер. Дашь ему отпор – и он изыщет способ избежать прямой стычки, найдет возможность нанести удар тогда, когда этого меньше всего ожидаешь.

– Я для такого не гожусь, – тихо проговорила Винтер.

– Для чего?

– Для всего этого. – Она неопределенно махнула рукой. – Какой из меня сержант? Я понятия не имею, что и как надо делать, а теперь еще и Дэвис…

Она помотала головой, чувствуя, как вдруг перехватило горло, и с трудом повторила:

– Я для такого не гожусь.

– До сих пор вы справлялись отменно, – сказал Графф. – Мне, чтоб вы знали, довелось служить под началом сержанта, который был много хуже.

– Но что мне теперь делать?

– Для начала – вернуться и поужинать. Горячая пища вам не повредит.

Винтер медленно кивнула. Но прежде чем она успела подняться с койки, по шесту опять застучали – быстро и лихорадочно.

– Что такое? – рявкнул Графф.

– Это я, Бобби! – отозвался знакомый голос. – Пойдемте, пойдемте скорей! Вы должны это увидеть!

Эскадрон кавалерии вернулся в лагерь и сейчас продвигался вдоль дорожки, отделявшей палатки седьмой роты от других. Во главе отряда Винтер разглядела Зададим Жару, напыжившегося от гордости, точно петух-забияка. Свыше десятка кавалеристов ехали за ним, образуя некое подобие квадрата, в середине которого плелись четверо пеших. Именно они и привлекли всеобщее внимание.

Большинство новобранцев, наверное, до сих пор не видели ни единого хандарая – если не считать гребцов на шлюпках, которые отвозили их на берег. Туземцы были гораздо ниже ростом, чем ворданаи, черноволосые, с серовато-коричневой кожей. Впрочем, цвет кожи не у всех был одинаков; хандараев называли серокожими, и Винтер, когда только прибыла сюда, ожидала увидеть вокруг людей цвета пушечной бронзы, однако в Эш-Катарионе ей встречались самые разные оттенки – от пепельно-серых физиономий знати до исчерна-бурых десолтайских лиц, прокаленных до хруста пустынным солнцем.

В этом отношении четверо пеших хандараев представляли собой нечто среднее. Изнуренные и изрядно отощавшие, они были одеты в изношенные мешковатые белые балахоны, щедро разукрашенные красными и желтыми клиньями.

– Кто это такие? – спросил Бобби, стоявший рядом с Винтер.

– Не крестьяне, уж это точно, – отозвался Графф. – Гляди-ка, у них патронные сумки.

– Искупители, – сказала Винтер. Красно-желтые клинья были ей слишком хорошо знакомы. – Эти знаки символизируют пламя.

– А что же они здесь делают? – удивился Бобби. – Я думал, все искупители сидят в столице.

– Разведчики, – сухо произнес Графф. Винтер кивнула.

Бобби растерянно посмотрел на нее, затем на капрала:

– Что это значит?

– Это значит, что где-то там, – Графф указал на восток, – находится армия.

– Это значит, что скоро нам предстоит вступить в бой, – сказала Винтер. Глядя сейчас на угрюмых фанатиков, она чувствовала, что почти способна позабыть о существовании Дэвиса.

Часть вторая

ДЖАФФА

– Ну что ж, генерал, – сказал Ятчик дан-Рахкса, – теперь мы наконец-то узнали истинную цену твоей отваги.

Лицо Хтобы, застывшее в бесстрастной маске, при этих словах окончательно окаменело.

– Отваги? – процедил он, точно сплюнул. – Наглый щенок! Сам хоть раз побывай в бою, а потом уж рассуждай об отваге!

– И как же мне это удастся, если я последую твоему совету? – отпарировал священник. – Ты требуешь, чтобы мы трусливо забились в щель и только молились о том, чтобы молот судьбы не обрушился на наши головы!

– Молитесь себе, о чем хотите! – отрезал генерал. – Если б ты изучал военное искусство так же ревностно, как труды Длани Господней, знал бы, что на свете существует такая вещь, как стратегия. Здесь у нас отменная позиция, а на пути ворданаев к Эш-Катариону нет ничего, кроме мелких поселений и многих миль ни на что не годной пустыни. Пускай себе движутся дальше! К концу этого похода мы станем во много раз сильнее, а они – во столько же раз слабее.

– Ты в этом уверен? – осведомился Ятчик. – Уже сейчас люди шепчутся, что мы страшимся вступить в открытый бой с чужеземцами. Пройдет неделя, другая – и даже самые преданные падут духом. Мы должны действовать, действовать, а не выжидать! И потом, – добавил он, фыркнув, – зачем нам сдалась твоя стратегия? У нас есть благословение Небес… и численное преимущество.

– Численное преимущество, – сказал Хтоба, – это еще не все.

Джаффа сидел, наблюдая за тем, как эти двое шипят друг на друга, точно разъяренные коты. Разговор в этом духе велся уже несколько часов, Хтоба и Ятчик то и дело отвлекались на какие-то побочные темы, но всякий раз неизменно возвращались к главному. Ворданайское войско покинуло свою полуразрушенную твердыню в Сархатепе и сейчас двигалось по прибрежной дороге. Именно это сообщил Стальной Призрак, и разведчики Хтобы запоздало подтвердили это. Ятчик всецело ратовал за то, чтобы всей армией выступить наперерез чужеземцам и разгромить их наголову, однако генерал более склонялся к осторожности и предусмотрительности.

Никто из них не заговаривал вслух о настоящей причине этого спора. Владычество Длани Господней зиждилось на беспощадных репрессиях, проводимых Небесными Клинками – армией искупителей, которая насчитывала уже почти двадцать пять тысяч человек и располагалась сейчас на равнине под стенами Эш-Катариона. Эту армию, однако, невозможно было содержать до бесконечности, не разоряя мирных жителей, которых она, собственно, защищала. В какой-то момент Длани Господней придется превратиться из бунтаря в правителя, распустить армию и восстановить в городе подобие нормальной жизни – но он не посмеет так поступить, пока существует угроза со стороны ворданайского войска.

Хтобе, с другой стороны, ожидание было только на руку. Аскеры, менее многочисленные и более организованные, нежели орда бывших селян, получали довольствие из битком набитых припасами и отменно охраняемых складов. Они к тому же являлись единственным веским преимуществом Хтобы в борьбе за власть, и генерал менее всего желал лишиться этого преимущества. Поражение или даже победа, добытая дорогой ценой, могли так проредить ряды аскеров, что кто-нибудь из политических врагов Хтобы запросто сожрал бы генерала с потрохами.

А Стальной Призрак? Джаффа украдкой глянул на безмолвную фигуру в черном. За все это время Малик дан-Белиал произнес от силы пару слов. Джаффа доставил ему послание, но тот не дал даже подобия ответа.

При таких условиях добиться чего-то было невозможно. Джаффа припомнил наставления, полученные от Матери, и решил, что настала пора выходить из этого тупика.

– Друзья мои, – проговорил он вслух, прерывая обмен язвительными репликами, – могу ли я со всем почтением к присутствующим кое-что предложить?

Три пары глаз тотчас воззрились на него. Влажные, навыкате – Ятчика, кабаньи, налитые кровью – Хтобы. Глаз Стального Призрака, само собой, под маской было не разглядеть.

– Чужеземцы, – продолжал Джаффа, – являют собой угрозу Искуплению. Быть может, даже самую большую угрозу – однако не единственную. Существуют сторонники принца, которые попрятались в городе или же окопались в предместьях. Плодятся, как саранча, разбойники и грабители.

Хтоба бросил взгляд на Стального Призрака. Десолтаи были самыми опасными и, безусловно, самыми удачливыми разбойниками и грабителями. Пускай сейчас они и действовали в союзе с искупителями – аскеры не питали ни малейшей симпатии к пустынным кочевникам.

– Значит, – сказал генерал, – ты согласен, что нам следует оставаться в городе.

– Не всем, – отозвался Джаффа, прежде чем Ятчик успел что- то возразить. – Однако нам следует также учитывать, как поступит противник. Что, если ворданаи решат остановиться и выжидать до бесконечности?

– Именно! – воскликнул священник.

– Поэтому, – продолжал Джаффа, – я предлагаю оставить аскеров защищать город, а армию Искупления отправить в поход, чтобы стереть врагов с лица земли.

Хтоба и Ятчик разом уставились на него и после долгой паузы одновременно взорвались:

– В жизни не слыхал более дурацкого…

– Да как ты смеешь предлагать…

– Главный блюститель прав, – произнес Стальной Призрак хриплым шепотом, который непостижимым образом перекрыл громкую болтовню. Джаффа слегка опешил от этой неожиданной поддержки.

– Ввязываться в бой, не имея всех своих сил, – безумие! – заявил Ятчик. – Это понимаю даже я, не знакомый с вашим пресловутым военным искусством.

– Истинно так, – согласился Джаффа, – но, как ты сам сказал, у нас есть численное преимущество. Неужели неверным язычникам дано одержать победу над истинно верующими?

Священник с минуту молчал.

– Дело не в победе или поражении, – наконец сказал он. – Разумеется, мы победим… но скольким сынам истинной веры придется заплатить за это своими жизнями? Если бы содействие генерала Хтобы сократило потери в рядах наших благочестивых…

Хтоба фыркнул:

– И кого же теперь упрекнуть в недостатке отваги?

Он ухмылялся, точно кот, сожравший канарейку, и в этом не было ничего удивительного. Джаффа без труда мог вообразить сюжет, который разыгрывался сейчас в генеральском воображении. С уходом армии Искупления в руках Хтобы останется единственная серьезная сила в городе. Власть Длани Господней будет ограничена, и генерал рано или поздно доберется до давно вожделенного трона. Ятчик, разумеется, тоже это понимал, но у Джаффы в запасе имелась еще одна козырная карта.

– И притом, – сказал он вслух, – нам известно, что расхемов сопровождает принц – да будет проклято его имя. Уж верно слава, которая настигнет пленившего его, достойна некоторого риска?

Глаза Ятчика загорелись. Всем было известно, что принц Эксоптер бежал из дворца, прихватив большую часть своей казны и повозки, битком набитые ценностями, – все добро, которое его предки накопили за многие века тиранического правления. Не слава влекла священника, но золото. Тот, кто вернет все эти сокровища делу Искупления, будет возвеличен сверх всякой меры. Теперь настала очередь Хтобы пуститься в бессвязные рассуждения.

– Послушайте-ка… – начал генерал.

Джаффа откинулся на спинку кресла и смолк, предоставив событиям идти своим чередом. Он полагал, что Ятчик и Хтоба в конце концов сумеют договориться, но, пока они готовы хоть как-то действовать, это не имеет особого значения. Джаффа всей душой надеялся, что чужеземцы и искупители попросту уничтожат друг друга, но вероятность такого исхода казалась невелика. У хандараев, как сказал Ятчик, имелось численное преимущество. Даже если они потеряют две трети своего войска, жалкая кучка ворданаев сгинет прежде Небесных Клинков.

Главный блюститель заметил, что Стальной Призрак смотрит на него, – по крайней мере, маска была обращена в его сторону, хотя глаза в ее прорезях оставались невидимы. Перехватив взгляд Джаффы, вождь десолтаев едва заметно наклонил голову.

Джаффа кивнул в ответ. Мать все же встретится с тем, с кем хотела.

ФЕОР

Феор сидела, обхватив голову ладонями и закрыв глаза, пытаясь отрешиться от душераздирающих криков. Память неуклонно возвращала ее в тот день, когда пали храмы, когда ее собратья, священные сироты, погибли под мечами безжалостных новых священников. Не важно, сколько раз она проживала в уме этот день, ничего не изменится ни для нее, ни для Арана, Мала и всех остальных. И все же Феор ничего не могла с собой поделать – раз за разом, снова и снова она возвращалась к этим воспоминаниям.

С ней обращались неплохо. Пара синяков от могучих рук Гедры – сущий пустяк. Феор помнила взгляд Арана, помнила ужас, который вспыхнул в его глазах за долю секунды до того, как дубинка евнуха расколола его череп и разбрызгала по стене ошметки мозга.

Зашуршал полог палатки. Феор не подняла глаз – она и так знала, кто к ней явился. Великан, похоже, ни разу не мылся с того самого ужасного дня, и от него несло вонючим застарелым потом.

– Вставай. Ятчик хочет тебя видеть.

Феор подняла голову, но, по мнению Гедры, по-видимому, недостаточно быстро. Он схватил ее за плечо, рывком вздернул на ноги и, выпрямившись во весь рост, вынудил подняться на цыпочки. Плечо девушки ныло и горело от боли.

– Я сказал – вставай, маленькая шлюха! Грязная потаскушка! Дешевая дырка!

Гедра закипал лютой злобой. Когда-то он, как и Феор, служил в храме, но предал священное доверие и открыл двери храма искупителям. Даже это не ослабило в евнухе жажду мести, и он срывал злость на Феор, понося ее всеми бранными словами, которые вмещал его ограниченный словарный запас.

Феор закусила губу, сдержав крик, и с усилием выговорила:

– Тебе-то откуда знать, что все это такое?

Евнух взревел, как бык, круто развернулся и вышвырнул ее наружу. Феор ударилась о землю ноющим плечом и перекатилась, задыхаясь от боли. Гедра широкими шагами вышел следом. Феор кое-как поднялась на ноги, прежде чем евнух снова схватил ее.

– Ятчик скажет – и ты подчинишься. – Он ухмыльнулся. – Или не подчинишься. Может, тогда он поймет, что от тебя нет никакого проку. А уж потом…

Феор оправила рясу, презрительно фыркнула и повернула к палатке, которую занимал Ятчик. Гедра поспешил за ней по пятам, но, когда они подошли к походному жилищу священника – неброскому, мрачному, – евнух остановился. Феор нырнула под полог и вошла в палатку одна. Ятчик дан-Рахкса сидел в полутьме на подушке и изучал карту на большом куске кожи, которая была развернута на земляном полу. Он метнул на Феор испытующий взгляд.

– Ты знаешь, что мне от тебя нужно. Изменила ли ты свое решение?

– Ты ничего не понимаешь, – ответила она, наверное, уже в сотый раз. – Даже если в войске расхемов есть абхаатем…

– Есть, – перебил Ятчик.

Он был прав, хотя Феор и не желала подтверждать это вслух. Вот уже несколько дней она ощущала присутствие чужеземного колдуна – неясной тени, маячившей за краем земли на западе, словно краешек солнца, которое опускается за горизонт. Там таилась сила, непомерное могущество, подобного которому Феор прежде не знала. Могущество, никогда не исходившее даже от Матери или Онви.

– Даже если и есть, – повторила она вслух, – и даже если бы я хотела тебе помочь – я бы не смогла этого сделать.

– Ты – наатем, – упорствовал он. – Твоя магия может защитить нас от его магии.

– Ты говоришь о магии так, словно хоть что-то знаешь о ней, – презрительно отозвалась Феор. – Я повторяла не раз, но ты никак не поймешь. Мой наат не может выполнить твою просьбу.

– Мне некогда понимать. – Ятчик встал, выпрямившись всем своим тощим телом. Макушка его упиралась в брезентовый потолок, и Феор пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его сумрачные глаза. – Завтра правоверные обрушат возмездие на расхемов. Какая бы участь ни ожидала их, ты разделишь ее с ними. На твоем месте я бы хорошенько думал, прежде чем говорить.

– Я знаю, что на моем месте ты бы так и поступил, – ответила Феор, – но это потому, что на самом деле у тебя не было и нет веры.

Глава шестая

ВИНТЕР

Разумеется, после всех учений первое задание коснулось того, в чем рота никогда не упражнялась.

В направлении от побережья вглубь суши местность была неравномерно изрезана невысокими грядами, пролегавшими почти под прямым углом к дороге, по которой шел Колониальный полк. Такой рельеф вызывал у полковника Вальниха нешуточное беспокойство, и в этом не было ничего удивительного. Даже Винтер, не будучи знатоком военной стратегии, понимала, что всякое орудие, размещенное в этих грядах, получит весьма внушительную зону обстрела. По этой причине несколько рот по отдельности были отправлены к возвышенности с целью проверить, нет ли там разведчиков или стрелковых засад, и по возможности войти в контакт с противником и уточнить его месторасположение.

Винтер сомневалась, что полковник Вальних – или капитан Д’Ивуар, который, собственно, отдал приказ, – понимал, какие могут быть последствия. Во всяком случае лейтенант Д’Врие отнесся к заданию с величайшей серьезностью. В результате седьмая рота шлепала сейчас через неглубокий ручей, разделявший ближнюю к дороге гряду и соседний холм, с каждым шагом все больше удаляясь от основных сил. Винтер нервничала все сильнее – и в конце концов поняла, что больше не может молчать.

Д’Врие был в седле, что значительно затрудняло доступ к лейтенанту. Винтер похлопала по крупу его коня, крапчатого мышастого красавца, явно изнуренного хандарайской жарой, и попыталась привлечь к себе внимание:

– Сэр!

Когда эта попытка не возымела эффекта, Винтер прибегла к немного постыдному приему – подергала полу лейтенантского мундира, словно нетерпеливый малыш, пристающий к занятому делом отцу.

– Сэр, можно вам кое-что сказать?

– А? Что? – Д’Врие опустил взгляд. Он был наконец-то в своей стихии – храбро скакал во главе роты, блистая великолепием ярко-синего мундира с золотым шитьем. На боку у него висела шпага в изукрашенных серебряной филигранью ножнах, и даже шпоры на сапогах сверкали, начищенные до нестерпимого блеска. – В чем дело, сержант?

– Мне тут подумалось… – начала Винтер, но Д’Врие перебил:

– Смелей, парень! Не мямли!

Винтер мысленно выругалась.

– Сэр, – сказала она, – мне подумалось, что мы забрались слишком далеко.

– Далеко? – Лейтенант презрительно поглядел на нее сверху вниз. – Мы еще ничего не обнаружили!

– Так точно, сэр, – подтвердила Винтер, – но нам было приказано занять гряду и…

– И войти в контакт с противником! – подхватил Д’Врие.

Винтер едва слышно вздохнула. То же самое он говорил и в начале вылазки.

– Но, сэр, если нас атакуют…

Лейтенант отрывисто хохотнул:

– Тогда моим солдатам придется показать свою выучку!

Винтер растерялась. Она хотела объяснить, что дело вовсе не в выучке, – если они наткнутся на многочисленный отряд врагов, то жалкие сто двадцать человек, как бы ни были они доблестны, вряд ли выстоят в этой схватке… но ведь Д’Врие только рассмеется и обвинит ее в трусости.

– В любом случае, – прибавил лейтенант, – это мое первое задание, и мне было приказано отыскать противника. Я не намерен возвращаться ни с чем!

То, что подобный приказ получил еще добрый десяток рот, прочесывавших окрестности вдоль маршрута колонны, явно не произвело на него никакого впечатления. Винтер молча откозыряла и пошла прочь, чувствуя, как дневной жар припекает затылок и мундир пропитывается потом. Ныла чересчур туго перетянутая грудь; Винтер смогла улучить лишь пару часов на возню с иголкой и ниткой и не слишком удачно ушила под себя сменные нижние рубашки. Кожа, натертая пропотевшей тканью, нестерпимо зудела.

Большинству солдат приходилось так же несладко, пускай и на свой лад. Несколько дней учений отчасти помогли освоиться в местных условиях, но для того, чтобы привыкнуть к здешней адской жаре, требовалось гораздо больше времени. Переходя через ручей, люди воспользовались случаем, чтобы напиться, наполнить фляжки и поплескать водой в разгоряченные лица. Ручей был невелик, вода в нем – мутная и теплая, но все равно приятная.

Они подходили к холму вольным строем, не сомкнутой шеренгой, как на строевых учениях. Пользуясь временным ослаблением дисциплины, солдаты смеялись и болтали друг с другом, и так, под беседу и хохот, они пересекли низину и начали подниматься на холм. Вид у них был совершенно беспечный. При каждом взрыве хохота Винтер передергивало, но, похоже, только ее одну.

Она на ходу яростно пнула сухой кустик хлопчатника, и в воздух брызнули сотни летучих семян. Самое главное, что, скорее всего, ее опасения напрасны. До сих пор разведчики видели разве что далеких всадников, которые, едва заметив синий мундир, разворачивались и галопом скакали прочь. Кавалерия Зададим Жару рассыпалась впереди колонны, следя за всеми направлениями, откуда мог появиться враг. Нынешняя разведка была всего лишь обычной предосторожностью. Вот только поди объясни это Д’Врие.

К Винтер подошел Бобби. Паренек был совсем изнурен, пот ручьями тек по его лицу, но он стойко брел вперед, сгибаясь под тяжестью заплечного мешка и мушкета. И даже ухитрялся улыбаться.

– Мы не… мы не… – Бобби запнулся, с трудом переводя дыхание. – Мы не слишком далеко ушли?

Винтер фыркнула:

– Д’Врие считает, что полковник приказал ему лично преследовать всю вражескую армию.

– Бьюсь об заклад, что капитан Д’Ивуар устроит ему недурной разнос.

– Возможно, – пожала плечами Винтер. – Капитан Д’Ивуар крайне занятой человек.

– Как думаете, он объявит привал, когда мы поднимемся на следующий холм?

– Боже всемогущий, надеюсь, что да. – Винтер окинула взглядом солдат, которые, обливаясь потом, карабкались вверх по склону холма. – Иначе нам даже не понадобится встречаться с искупителями. Солнце прикончит нас раньше.

Бобби устало кивнул. Дальше они шли молча, осторожно обходя каменистые осыпи, пучки жесткой травы и редкие купы закаленных жарой кустарников. Этот холм был выше первого, который протянулся вдоль дороги, и Винтер предполагала, что с его гребня открывается хороший обзор. Она всей душой надеялась, что Д’Врие, оглядев с высоты окрестности, на том и успокоится.

Справа от нее кто-то пронзительно вскрикнул, а затем последовал взрыв хохота.

– Сержант! Купера что-то укусило!

И снова хохот. Винтер оставила Бобби и почти бегом направилась к кучке солдат, отчетливо сознавая, что любой укус в Хандаре отнюдь не повод для смеха. Еще в столице она свела знакомство с одним местным охотником, который утверждал, что в Малом Десоле обитает сто семь видов змей и по меньшей мере десяток разновидностей скорпионов. Все эти твари были по-своему опасны.

При осмотре тем не менее оказалось, что Купер наступил на какой-то колючий куст и зазубренные шипы растения, зацепившись за штанину, оставили на ноге несколько ярко-красных царапин. Винтер помогла бедолаге выпутаться из цепкой хватки шипов – к вящему веселью его сотоварищей.

Едва она выпрямилась, крики раздались уже сверху, с гребня холма. Винтер вначале решила, что еще кто-то из солдат свел чересчур близкое знакомство с местной природой, однако шум был такой, словно не один человек, а вся рота наткнулась на гнездо ядовитых змей. Затем этот галдеж перекрыл пронзительный вопль лейтенанта:

– Назад! Все назад!

Вслед за криком на самом гребне холма появился Д’Врие. Его перепуганный конь уже мчался с безумной скоростью, мышастые бока покрылись кровью под неистовыми ударами шпор. Несколько солдат поспешали за лейтенантом, во весь дух несясь вниз по каменистому склону.

Винтер выругалась так, что, услышь ее миссис Уилмор, почтенную даму на месте хватил бы апоплексический удар. Принудив усталые ноги шевелиться живее, она бегом одолела последний десяток ярдов до гребня и обнаружила, что там почти в полном составе собралась вся седьмая рота. Длинный неровный строй превратился в тесную толпу, поскольку солдаты бессознательно жались друг к другу.

С вершины высокого холма и впрямь открывался превосходный обзор. Если оглянуться, можно было даже рассмотреть море, хотя прибрежную дорогу и колонну ворданаев, оставшуюся на ней, целиком закрывал первый, более низкий холм. Впереди, к югу, насколько хватало глаз, тянулась изборожденная неровностями равнина, незаметно переходившая в песчаные пустоши Малого Десола.

Впрочем, то, что привлекло внимание солдат, располагалось гораздо ближе. На востоке прибрежная дорога, огибая неведомое препятствие, поворачивала вглубь суши, и именно там собралось громадное войско. Зрелище это напоминало не столько регулярную армию, сколько огромный бивак со множеством палаток и самодельных знамен, где на черном фоне пылало ярко-алое пламя искупителей. Сотни, тысячи людей кишели повсюду, из-за далекого расстояния больше похожие на крохотных муравьев, и можно было безошибочно разглядеть, как то там, то сям сверкает солнце на начищенных до блеска клинках.

К западу и к югу от этого гигантского бивака колыхалось кажущееся бесконечным море всадников. Они ехали небольшими отрядами по двадцать-тридцать человек, а другие отряды, похоже тоже бесчисленные, заполняли долину у подножия холма. Все эти люди выглядели сущими оборванцами, ни на одном не было мундира, а их тощие клячи в прежней жизни явно знали только плуг да груженную доверху повозку – но, едва разглядев на горизонте синие ворданайские мундиры, всадники разом заорали и выхватили сабли. Священники в черных рясах подзуживали их, вопя громче всех, и жестами подгоняли неказистую кавалерию вперед.

Лейтенант до сих пор кричал, но из-за пронзительных воплей искупителей его почти не было слышно.

– Назад! Все назад! Возвращайтесь к колонне!

Первые отряды всадников будут у холма через несколько минут. Подъем по склону замедлит их продвижение, но ненамного. Винтер снова выругалась. Она бросилась к толпившимся на холме солдатам, но, добежав, обнаружила, что толпа почти рассеялась. Люди, ненадолго оцепеневшие при виде противника, быстро опомнились и один за другим приняли то же решение, что и Д’Врие. Когда Винтер забралась на вершину холма, там осталось лишь около двадцати человек, среди них Бобби и два других капрала.

Винтер схватила Бобби за плечо. Паренек уставился на нее круглыми глазами.

– Ч… ч… что нам?..

– Спускайтесь с холма, – сказала Винтер, – но только до ручья. Остановитесь у ручья, понятно? Соберите всех, кого сможете, и задержите там.

– Нам надо вернуться к колонне, – пролепетал Бобби. – Нас же убьют… ох, святые угодники…

– До колонны нам не добраться, – отрезала Винтер. – Слишком далеко. Если мы побежим, нас догонят и изрубят. Мы должны принять бой!

В поисках поддержки она глянула на двух других капралов. Графф заметно колебался, но Фолсом сдержанно кивнул и рысцой побежал вниз по склону, на бегу вопя во все горло:

– К ручью! Всем остановиться у ручья!

– Помоги мне, – бросила Винтер Граффу и принялась одного за другим хватать оставшихся солдат за плечи и стаскивать их с вершины холма. Люди, завороженные видом неумолимо скачущей к ним смерти, поначалу сопротивлялись. Винтер грубо дергала, разворачивала их, орала в лицо, чтоб бежали к ручью и там строились, толкала так, что они едва ли не кубарем катились по склону. То же самое проделывал Графф. К тому времени, когда на вершине холма остались только они вдвоем, с другой стороны по склону вверх уже поднимались первые всадники искупителей.

Винтер стремительно развернулась, услышав дикий нечеловеческий крик. Д’Врие, невзирая на каменистый, изрезанный трещинами склон, попытался гнать коня еще быстрее, и мышастый оступился. Несчастное животное рухнуло и покатилось, пронзительно заржав от ужаса, а лейтенант вылетел из седла. Их падение прервалось почти у самого подножия холма. Конь попробовал встать, но тут же рухнул вновь, не в силах опираться на переднюю ногу. Д’Врие, чудом оставшийся невредим, лишь разок глянул на скакуна – и продолжил бегство на своих двоих. Топая по воде начищенными кожаными сапогами, он пересек мутный ручей и начал подниматься вверх по склону соседнего холма.

Крики Фолсома отчасти возымели действие. Длинноногий капрал достиг подножия холма гораздо раньше, чем большинство солдат, и, размахивая мушкетом, созывал их на построение. Часть солдат собралась вокруг него, хотя это даже отдаленно не напоминало строй, а те, кто еще спускался по склону, направлялись прямиком к толпе, которая сгрудилась в ложе ручья и росла на глазах. Другие – по большей части те, кто уже пересек ручей, – неслись дальше, вслед за лейтенантом.

– За мной! – бросила Винтер Граффу и побежала. Повернуться спиной к всадникам было трудно, еще трудней – не оступиться на первых же десяти шагах. Недобро зудела спина, каждую секунду ожидая мушкетную пулю либо удар сабли. Когда земля под ногами выровнялась, Винтер рискнула на бегу повернуть голову и обнаружила, что вопреки ожиданиям проявила недурную прыть. Первые искупители только-только взбирались на гребень холма, улюлюкая и вопя при виде того, как бегут сломя голову ворданайские солдаты. Спуститься со склона галопом всадники не могли, поскольку неминуемо разделили бы судьбу Д’Врие.

Винтер разглядела Фолсома в толпе перепуганных насмерть солдат – кое-кто из них, судя по виду, уже был готов снова пуститься наутек. Не замедляя бега, Винтер приложила ладони ко рту и прокричала:

– Каре! Построй их в каре!

Как угорелая она промчалась последние несколько ярдов. Графф несся следом, ритмично топая здоровенными ножищами. Фолсом уже принялся за дело, тычками загоняя ничего не понимающих солдат в шеренгу. Он сумел превратить бесформенную толпу в некое подобие овала, пустого посередине, но оставшегося незамкнутым с тыла, где люди разбредались по ложу ручья. Винтер резко затормозила, отчаянно хватая ртом воздух.

– При… при… – Она закашлялась, силой воли приструнила непослушные легкие и наконец выговорила: – Примкнуть штыки. В две шеренги. Не стрелять, пока они не подойдут ближе. Графф!

Жилистый капрал уже стоял рядом, упершись ладонями в колени.

– Слушаю, сэр! – отозвался он, хрипло кашляя.

– Расставь их по местам. Огонь не открывать. Понял?

Винтер глянула на Граффа, и тот кивнул. Она побежала вдоль внешнего края овала к тому месту, где строй рассыпался в беспорядочную толчею. На краю этого безобразия стоял Бобби и все кричал вослед солдатам, по примеру лейтенанта форсировавшим склон соседнего холма. Винтер схватила паренька за руку.

– Послушай, Бобби! Послушай! – Она указала рукой на вражеских всадников, которые преодолевали каменистый спуск и в считаные минуты должны были оказаться здесь. – Нам нужен еще один строй, с тыла. Иначе нас просто обойдут и ударят сзади, понимаешь? – Винтер осознала, что солдаты, теснившиеся поблизости, прислушиваются к ее словам, и повысила голос: – Стройся! В двойную шеренгу! Мы будем прикрывать их, – она показала на авангард каре, уже превратившийся в четкий строй, – а они прикроют нас! Стройся, живо!

Бобби подхватил ее команду – пискляво, почти по-девчоночьи от едва сдерживаемого страха. Солдаты, толкаясь, начали строиться, а Фолсом с внутренней стороны каре принялся хватать их за плечи и тычками загонять на места. Когда построение завершилось, новобранцы, казалось, совладали со страхом. Стоять спиной к приближающимся всадникам было для арьергарда подлинным мучением, но в конце концов люди, одергиваемые Винтер, перестали глазеть назад и всецело сосредоточились на своем оружии. Расчехлили штыки, и каждый солдат насадил трехгранное лезвие на шип под стволом мушкета. Фолсом изнутри каре орал во всю силу легких:

– Не стрелять, пока я не прикажу! Кто выстрелит без моего приказа, башку разобью!

Непривычно было видеть здоровяка-капрала таким словоохотливым – как будто смертельная опасность наконец развязала ему язык. Правым флангом каре занимался Графф, и Винтер направилась к левому, но обнаружила, что ее вмешательство там практически не требуется. Люди преодолели некий критический порог, и седьмая рота из беспорядочно бегущей толпы снова стала организованным военным подразделением.

Сквозь улюлюканье и вопли прорвался вдруг отчетливый хлопок выстрела, и Винтер увидела, как над вершиной холма поднимается тонкий дымок. Всадник, сделавший выстрел, опустил винтовку с укороченным стволом и выхватил саблю. Последовали другие выстрелы. После каждого хлопка и вспышки каре ворданаев колыхалось – каждый из стоявших в строю норовил на свой лад уклониться от пули.

– Не стрелять! – оглушительно гаркнул Фолсом. – Клянусь Карисом Спасителем, кто выстрелит – пожалеет, что на свет родился!

Строй всадников напротив каре замедлил спуск, но те, что ехали позади, на флангах, с дикими криками ринулись вперед. Спустившись с каменистого склона, они пришпорили коней и въехали на соседний, более низкий холм. Д’Врие и солдаты, россыпью бежавшие за ним, успели уже подняться до середины склона, но всадники с легкостью их нагнали. Некоторые беглецы развернулись к преследователям, и раздались нестройные хлопки выстрелов, сопровождавшиеся струйками дыма. Винтер увидела, как упали две или три лошади… а потом всадники обрушились на стрелявших и, пронзительно вопя, заработали саблями и копьями. Винтер в последний раз увидела Д’Врие – вернее, увидела, как вспыхнуло на солнце серебряно-золотое шитье, когда вокруг лейтенанта сомкнулись четверо всадников.

Всех прочих солдат зарубили на бегу либо насадили на копья. Кто-то пытался сопротивляться, отбивая сабли стволами мушкетов, но лязг стали о сталь всякий раз привлекал внимание другого всадника, и тот убивал несчастного ударом в спину.

Наверху, на гребне высокого холма, разворачивались силы искупителей. Всадники не замедлили окружить каре ворданаев справа и слева, предусмотрительно держась за пределами досягаемости мушкетов, но двинуться в открытый бой пока не решались. То и дело раздавался треск одиночных выстрелов – из винтовок или даже пистолетов, – однако на таком расстоянии у стрелявших практически не было шансов попасть даже в плотно сомкнутые ряды ворданайского строя. Винтер различала, как священник в черном балахоне что-то вопил, срывая голос, и разрозненные группки всадников собирались в более крупные отряды. Часть их, не задерживаясь, двигалась дальше, переваливая через низкий холм, за которым находилась основная колонна ворданаев.

Другой внушительный отряд противника стягивался перед арьергардом каре, а группы поменьше кружили слева и справа, точно падальщики, которые выжидают, когда будущая жертва проявит хоть малейшую слабость. Винтер запоздало сообразила, что находится вне защитного барьера штыков. Она торопливо огляделась, убедилась, что, кроме нее, снаружи никого не осталось, и боком протиснулась между двух мушкетных стволов, Торчавших, точно копья. Солдаты в шеренге раздвинулись, чтобы пропустить ее, – и тут же плотной завесой сомкнулись у нее за спиной.

Капрал Фолсом стоял посреди крохотного пятачка. Каждая сторона каре состояла из десяти человек, так что свободное пространство внутри него было около двадцати пяти футов в поперечнике, да еще рассечено ложем ручья и склизкой, но уже утрамбованной ногами грязью. Капрал козырнул – с таким видом, словно не происходило ничего необычного.

– Где Бобби и Графф? – спросила Винтер. Фолсом указал на капралов, стоявших бок о бок в арьергардной шеренге, и Винтер выдернула их из строя. Бобби был мертвенно-бледен от страха, костяшки его пальцев, судорожно стиснувших мушкет, побелели. Бородатое, заросшее сединой лицо Граффа не так явственно выдавало его чувства, но Винтер показалось, что и он слегка побледнел. Она приложила все силы, чтобы сохранить невозмутимый вид.

– Что ж, хорошо, – сказала Винтер. – Каждый из нас возьмет на себя одну сторону каре. Не открывать огонь, пока они не приблизятся на двадцать пять ярдов. Стреляет только первая шеренга. Вторая шеренга выжидает, пока не придет время стрелять в упор. Все ясно?

Она перехватила взгляд Бобби. Графф был ветераном, да и Фолсом, похоже, знал, что к чему, но вот паренек явно растерялся.

– Старший капрал Форестер! Все ясно?

– Так точно, сэр! – машинально отозвался Бобби. Затем моргнул, и на его помертвевшем лице появились некоторые признаки жизни. – Не открывать огонь, пока они не приблизятся на двадцать пять…

– Верно. И делай что хочешь, но не допускай, чтобы парни отступили хоть на шаг. Ни одна лошадь в здравом уме не позволит бросить себя на штыки, но если они дрогнут…

Священник на гребне холма не дал ей договорить. Он пропел одну- единственную высокую ноту, протяжную, точно вой, умопомрачительно резкую и чистую. Звук этот мог бы показаться почти прекрасным, если б Винтер сразу не распознала его: тот же клич издавали искупители в столице, перед тем как поджечь костры еретиков. Всадники откликнулись многоголосым ревом, и в тот же миг оглушительно загрохотали копыта – вражеское войско ринулось вперед. Винтер даже отдаленно не могла представить его численность – несколько сотен, а то и больше…

– По местам! – скомандовала она капралам и бросилась бегом к южной стороне каре, напротив которой священник в черном собрал самые значительные силы. Надсаживая горло, Винтер сипло прокричала: – Не стрелять! Первая шеренга, на колено – и полная готовность вести огонь по моему приказу! Вторая шеренга – не стрелять! Не стрелять!

Всадники ехали вначале медленно, с осторожностью пробираясь вниз по крутому каменистому склону, но едва тот сделался более пологим, прибавили ходу. Расстояние между ними и ворданаями стремительно сокращалось. Семьдесят ярдов, шестьдесят, пятьдесят…

– Не стрелять, мать вашу! – завопила Винтер и услышала, как все три капрала подхватили ее крик. Голос Бобби срывался на дрожащий визг, зато гулкий бас Фолсома заглушил грохотанье копыт.

Из несущейся в атаку орды прозвучали выстрелы. На сей раз стреляли только из винтовок, да и дистанция уменьшилась. Почти все пули пролетели мимо, но прямо перед Винтер один солдат глухо замычал, словно от удивления, и осел на землю. Позади нее раздался пронзительный вскрик.

Тридцать ярдов. Всадникам пришлось сомкнуться, чтобы выровнять линию наступления с недлинной шеренгой каре, и теперь они скакали бок о бок, в пять рядов. На скаку они размахивали копьями и саблями, серокожие лица исказила ярость. На груди у каждого краснел огненный знак Искупления. Двадцать пять ярдов.

– Первая шеренга, пли! – пронзительно выкрикнула Винтер, и почти сразу капралы повторили этот приказ.

На миг все четыре стороны каре очертило пламя, изжелта-розо- ватые всполохи, исторгнутые дулами мушкетов; и вдогонку за пламенем заклубился пороховой дым. Противник сбился так тесно, что промахнуться оказалось почти невозможно, и все пули, выпущенные первой шеренгой, попадали либо в коней, либо во всадников. Люди вылетали из седел, точно от оплеухи невидимого великана; лошади жалобно ржали и валились наземь, вдавливая в каменистую почву своих наездников. Всякий упавший конь увлекал с собой еще двоих-троих, и так на поле боя образовалась груда неистово бьющихся животных и дико вопящих людей. Те, кто скакал сзади, поворачивали в стороны, чтобы избежать столкновения, а самые отчаянные пришпоривали коней, норовя перепрыгнуть препятствие. Ряды врага поредели, строй нарушился, но орда тем не менее приближалась.

– Вторая шеренга – по моей команде! – выкрикнула Винтер, не зная даже, слышит ли ее за всем этим гамом кто-то, кроме стоящих рядом солдат. – Первая шеренга – на месте!

Она услыхала зычный бас Фолсома и краем уха уловила писклявый голос Бобби, распекавшего своих подчиненных словами, которых мальчугану его возраста и знать-то не полагается. Всадники были уже так близко, что, казалось, весь мир за пределами синего квадрата заполнили кони и орущие во все горло люди.

Солдаты в передней шеренге ворданаев уже опустились на одно колено, чтобы освободить для второй шеренги сектор обстрела, и уперлись прикладами мушкетов в землю. Штыки их образовали сплошную линию стальных лезвий, направленных на приближавшегося противника, и если у людей хватило бы глупости попытаться на полном скаку штурмовать эту преграду, то лошади были гораздо умнее. Они пятились, бросались из стороны в сторону, чтобы не наткнуться невзначай на штыки, однако лишь сталкивались с теми, кто точно так же метался рядом. Иные всадники обуздали коней и сумели остановить, удержать их у самой линии штыков, но и им приходилось быть начеку, чтобы не столкнуться с теми, кто непрерывно напирал сзади.

За считаные секунды орда воинственно вопящих всадников превратилась в беспорядочную толпу ожесточенно толкавшихся людей и пятившихся в испуге коней. Те, что оказались вплотную к каре, молотили копьями и саблями по остриям штыков, безуспешно пытаясь их раздвинуть. Где-то щелкнул пистолетный выстрел, и один из солдат в шеренге Винтер повалился навзничь, зажимая руками кровавое месиво, в которое превратилось его лицо. В шуме, реве и суматохе никто не расслышал его крик.

– Вторая шеренга, пли!

Винтер так и не поняла, услышали ее солдаты или же просто больше не могли ждать. Грохот сорока мушкетных выстрелов ударил по ушам, точно дубиной, и все вокруг заволок едкий пороховой дым. Последствия этого залпа для всадников оказались ужасающи. На таком близком расстоянии мушкетная пуля пробивает плоть и кости, как мокрую бумагу, и на вылете у нее хватает еще мощи убить другую жертву. Вдоль всего строя падали и бились в предсмертных судорогах кони, кричали во все горло люди, осыпая друг друга бранью. Еще несколько выстрелов прозвучало вдогонку – то ли кто-то из солдат промешкал, то ли спохватились враги.

– Первая шеренга – на месте! Вторая шеренга – заряжай!

Если бы искупители были в состоянии поднажать, они, по всей вероятности, прорвали бы строй каре. Пока во второй шеренге отомкнули штыки и торопливо, заученными движениями забивали в стволы порох и пули, первая шеренга – тонкая линия стальных лезвий – ненадолго оказалась в одиночестве. Однако недавний залп изрядно проредил атакующую орду, а те, кто уцелел, едва справлялись с обезумевшими от страха лошадьми, не говоря уж о том, чтобы погнать их вперед прямо по еще трепещущим телам погибших. На флангах уже появились первые дезертиры, без лишнего шума, бочком отступавшие прочь.

Полминуты. «Слишком медленно», – мелькнуло в голове Винтер. И вторая шеренга снова вскинула на изготовку мушкеты. Всадников, стремящихся покинуть поле боя, заметно прибавилось.

– Вторая шеренга – пли!

Грянул второй залп, не настолько слаженный, как первый, но почти такой же действенный. В один миг всадники обратились в бегство, покидая поле боя с той же безрассудной прытью, с которой совсем недавно неслись в атаку. Хриплый многоголосый крик вырвался у ворданаев при виде того, как противники бросились врассыпную. Голос Винтер рассек этот шум, точно острый нож:

– Первая шеренга – заряжай! Вторая шеренга – на месте!

Сквозь изодранные клочья дыма Винтер различала, что священник в черном все так же стоит на гребне холма, окруженный внушительным отрядом. Первая волна нападавших стремительно рассеивалась во всех направлениях, но некоторые всадники, оказавшись на безопасном расстоянии, тут же разворачивали коней. Другие все еще бежали, не обращая внимания на оклики сотоварищей. За пределами каре, над полем боя разносились душераздирающие крики и стоны изувеченных людей и животных.

Когда первая шеренга зарядила мушкеты и вновь ощетинилась рядом острых штыков, Винтер приказала второй шеренге заряжать и, пользуясь передышкой, оглянулась назад. Все стороны каре пребывали в целости и сохранности – хотя в этом она и так не сомневалась, потому что в противном случае ее давно зарубил бы прорвавшийся с тыла всадник, – и видно было, как три капрала добросовестно повторяют ее приказ своим шеренгам. Кто-то, получив пулю, грузно осел наземь, и товарищи сомкнули строй над его телом; кто-то, отделавшийся ранением, выбрел либо выполз на середину пятачка внутри каре. Винтер увидела, как один из солдат с почти неосознанным спокойствием отрывал лоскутья от измазанной копотью рубахи, чтобы перевязать кровавые ошметки левой кисти.

Клич священника искупителей – все тот же высокий, неуместно чистый звук – снова привлек внимание Винтер к гребню холма. Едва всадники, уцелевшие после первой атаки, в беспорядке отступили со склона, пастырь в черном послал коня вниз, и за ним последовали окружавшие его воины. Они отчаянно подгоняли коней ударами пяток, и хотя то один, то другой всадник оступался и кубарем катился по камням, прочие неуклонно приближались.

– Не стрелять! – выкрикнула Винтер. – Те же действия – не стрелять, пока не подъедут ближе…

Когда расстояние сократилось до двадцати пяти ярдов, первая шеренга взорвалась хлопками и вспышками выстрелов, и по всей линии наступавших повалились сраженные пулями люди. На сей раз, однако, их было меньше, и двигались они не так скученно, а потому пострадали гораздо меньше предшественников. Уцелевшие, в том числе и священник, пустили коней галопом, преодолевая усеянную трупами полосу земли.

Винтер, как зачарованная, не сводила глаз со священника. Он был безоружен и скакал, почти стоя в стременах, крепко стискивая поводья обеими руками. Его чистый высокий клич превратился в пронзительный визг, лицо исказила исступленная ненависть. То ли фанатический пыл, то ли мастерство наездника привели к тому, что он намного опередил всех своих спутников.

– Вторая шеренга… – прокричала Винтер, – пли!

С полдесятка мушкетов уже взяли на прицел всадника в черном, и сейчас все они грянули одновременно. Священник уже почти доскакал до ворданайского строя и послал коня в заключительный прыжок, чтобы преодолеть баррикаду из мертвых и умирающих лошадей, которая громоздилась перед самым каре. Он взлетел в прыжке – и точно взорвался, лоскуты черного одеяния взметнулись во все стороны, омытые обильно брызнувшей кровью. Одна из пуль угодила в коня. Передние ноги животного подломились, и оно рухнуло перед самым каре, но перед тем конь набрал такую скорость, что остановить его с ходу не сумела даже смерть. Обмякшее тело в корчах покатилось по земле и с разгона ударилось о стену ворданайских штыков.

Мертвому животному удалось сделать то, чего не смогли живые люди. Туша коня продавила своим весом строй, растолкала штыки, кое-где нанизавшись на трехгранные острия. Еще трое всадников, избегнув мушкетного залпа и преодолев все препятствия, скакали почти по пятам за священником – и теперь ринулись в образовавшуюся брешь.

Один солдат, сбитый с ног конской тушей, увидал прямо над собой другого всадника. Он вскинул штык острием вверх и перекатился в сторону, а лошадь рухнула, обливаясь кровью. Всадник слева обнаружил, что другой солдат наставил на него штык, подался вперед и, взмахнув саблей, отсек противнику кисть. Из обрубка хлынула кровь, и ворданай с криком откатился назад.

Третий всадник, занеся копье, ринулся прямо на Винтер.

Повинуясь инстинкту, она отпрянула с дороги скачущего коня, и это спасло ей жизнь. Всадник осадил коня рядом с ней, ударил копьем, но девушка успела увернуться. Он описал круг, отбил выпад чьего-то штыка и вновь атаковал Винтер. На сей раз она вынуждена была откатиться и наткнулась на труп юноши в синем мундире, и после смерти сжимавшего в обеих руках мушкет. Винтер выдернула у мертвеца оружие, неуклюже вскинула его, целясь во всадника, и принялась возиться с курком. Затвор со щелчком открылся, и порция пороха с затравочной полки струйкой брызнула в лицо Винтер.

Она сплюнула, чувствуя во рту соленый привкус пороха, поморгала, чтобы избавиться от попавших в глаза крупинок, – и увидела занесенное над собой копье. Оставив попытки выстрелить, Винтер отбила выпад дулом мушкета и сама нанесла удар штыком, острием угодив в руку искупителя. Он взвыл, выронил копье и развернулся прочь. Сразу же другой всадник, спешенный, с пронзительным воплем бросился на Винтер. Она кое-как отползла, выставив штык перед собой, как копье, но противник ударил по дулу мушкета обутой в сапог ногой и выбил оружие из рук девушки.

Рядом с Винтер промелькнул смутный силуэт в синем. Бобби, выставив перед собой штык, со всей силы нанес удар, точно средневековый копейщик. Трехгранное лезвие штыка вошло в грудь хандарая и погрузилось в нее по самое дуло. Всадник зашатался и рухнул, в падении выдернув из рук паренька мушкет. Бобби почти упал на колени рядом с трупом, но мимо него и Винтер уже пробежали, толкаясь, с полдесятка солдат. Смутно, словно сквозь туман, Винтер увидела, как они прикончили раненого всадника, точно приготовленного на убой борова, а затем поспешили встать в строй, заполнив пробитую мертвым конем брешь. Уцелевшие соратники покойного пастыря уже отступали. Вслед обратившимся в бегство хандараям грянул еще один залп, но слух Винтер, измученный шумом битвы, едва уловил этот грохот. Она перекатилась и на четвереньках подползла к Бобби, который так и сидел, неподвижно уставясь в ту сторону, откуда явились хандараи.

– Бобби! – окликнула Винтер, и собственный голос, чудившийся далеким, отозвался у нее в ушах. – Капрал! Что с тобой?

Бобби непонимающе воззрился на нее, словно она вдруг заговорила на чужом языке, затем моргнул и как будто немного пришел в себя.

– Ничего, – ответил он. – Все в порядке.

Винтер, шатаясь, поднялась на ноги. Строй сохранился, солдаты в первой шеренге каре, припав на колено, с непреклонными лицами выставили перед собой штыки, вторая шеренга деловито заряжала мушкеты, готовясь к новому залпу. Кроме этого, Винтер больше ничего не могла разглядеть. Над ротой клубился дым, густой, как пелена тумана, и даже солнце не столько различалось, сколько угадывалось высоко над головой.

Винтер услышала сухой треск, за ним еще один – выстрелы, судя по звуку, изрядно отдаленные. Скоро даже топот копыт по сухой растрескавшейся земле замер, развеялся, словно затихший дождь. Легкий ветерок подул из долины, понемногу разгоняя дым, и местами стали проступать клочки голубого неба.

Вторая шеренга закончила заряжание и вскинула мушкеты. Винтер видела, что Графф и Фолсом смотрят на нее, ожидая приказа. Бобби все так же неподвижно сидел на земле.

– Первая шеренга, заряжай! – сиплым каркающим голосом приказала Винтер. И огляделась по сторонам, остро сожалея, что ничего не в силах различить. Быть может, за этой пеленой дыма затаились искупители, перестраиваясь для новой атаки…

Она ошиблась. К тому времени, когда вся рота перезарядила мушкеты и была готова открыть огонь, густой дым распался в клочья, растаял и вся долина предстала как на ладони. Повсюду, насколько хватало глаз, не виднелось ни одной живой души. Кавалерия искупителей давно ускакала вперед – гигантская конная орда попросту обошла с флангов крохотное каре и поспешила навстречу основным силам ворданаев. Поблизости вся земля была усеяна искалеченными, жалобно ржущими конями, ранеными, трупами людей и животных. На склоне северного холма кое-где виднелись синие пятна – там, где всадники искупителей нагоняли и рубили на бегу ворданайских солдат. Кто-то из беглецов еще слабо шевелился, но большинство было неподвижно.

Винтер смотрела на все это, не в силах оторваться, не в силах поверить собственным глазам. Кто-то подошел и остановился рядом с ней, и она, подняв взгляд, увидела Граффа. Его бородатое лицо исказилось в жутковатом подобии усмешки.

– Ну, похоже, все кончилось. – Он почесал нос сбоку. – И что же нам, черт возьми, теперь делать?

Глава седьмая

МАРКУС

Колониальный полк перестроился из походной колонны в каре со значительно большим мастерством, чем несколько дней назад, хотя, на взгляд Маркуса, все же чересчур медленно. С высоты строй, по всей вероятности, походил на цепочку из четырех ромбов, которые протянулись вдоль дороги, расположившись углами друг к другу, чтобы все стороны каре могли вести огонь, не опасаясь задеть соседей. Каре третьего и четвертого батальонов, находившиеся в хвосте колонны, построились вокруг артиллерии и беззащитного обоза, а кавалеристы Зададим Жару съезжались неподалеку от них.

Сам коротышка-капитан подъехал туда, где рядом с каре первого батальона разместились Маркус, Янус, Фиц и знаменный взвод полка. Капитан осадил коня и четко отдал честь полковнику. Глаза его сияли.

– Разрешите атаковать врага, сэр! – выпалил он, горделиво выпятив грудь колесом. – Я расчищу этот холм в мгновение ока!

Янус учтиво приподнял бровь:

– Вам не кажется, что противник обладает численным преимуществом?

– Один синий мундир стоит дюжины трусливых козолюбов! – отчеканил капитан.

Маркуса при этих словах передернуло, но Янус бровью не повел.

– Несомненно. Однако же, если можно хоть сколько-нибудь полагаться на донесения разведчиков, силы противника превышают наши в соотношении тридцать к одному. Возможно, и больше.

– Но мы же застанем их врасплох!

Полковник сокрушенно покачал головой – словно был бы безмерно счастлив разрешить эту вылазку, но не мог.

– Боюсь, капитан, кавалерии предстоит сыграть в нынешнем сражении слишком важную роль, чтобы я решился рисковать ею в самом начале боя. Держите своих людей под рукой. Вашей части надлежит укрыться внутри каре второго батальона. Вы меня поняли?

– Но… – Зададим Жару перехватил взгляд Януса и, к немалому удивлению Маркуса, притих. – Слушаюсь, сэр. Как скажете.

Он пришпорил коня и поскакал к своим людям, дожидавшимся командира неподалеку от головы колонны.

Маркус наклонился к полковнику.

– Сэр, – сказал он, – я должен извиниться за капитана Стоукса. Он хороший кавалерист, просто немного горяч.

– Горячность тоже имеет свои плюсы, капитан, – пожал плечами Янус. – Всякому человеку найдется своя роль – независимо от его таланта и темперамента. Капитан Стоукс еще дождется своего выхода на сцену.

С этими словами он бросил взгляд на вершину холма.

– Не понимаю, отчего они мешкают. Еще немного – и мне придется приказать артиллеристам немного их поторопить.

Вершина холма потемнела от множества всадников, клубившихся вокруг десятка пастырей в черном, которые выбрали именно эту минуту, чтобы затянуть свой высокий сладкозвучный напев. Каждый пастырь издавал ноты, чуть заметно отличавшиеся от остальных, и оттого переливчатый непрерывный звук, доносившийся с холма, обладал жутковатой, нечеловеческой красотой. Маркус обнаружил, что бессознательно стискивает зубы, однако, глянув на Януса, увидел, что полковник сидит в седле, закрыв глаза, и отрешенно внимает безупречной мелодии. Глаза его открылись, лишь когда в ответ прозвучал воинственный рев, исходивший, казалось, из многих тысяч глоток.

– Хандарайские священники всегда так поют перед битвой? – спросил Янус.

Маркус пожал плечами.

– Не думаю, сэр. Насколько мне известно, так поступают только искупители.

– Хм, вот как? – Лицо полковника стало задумчивым. – Жаль.

– Сэр, может быть, нам стоит уйти в укрытие?

Янус несколько секунд рассматривал свою руку, затем вытащил из-под ногтя застрявшую песчинку и поглядел на вражеских всадников, лавиной хлынувших с холма.

– Что ж, хорошо. Давайте подыщем безопасный наблюдательный пункт.

Пространство внутри каре первого батальона представляло собой квадрат голой утоптанной почвы со стороной около семидесяти ярдов. Позади тройных шеренг, которые составляли каре, стояли лейтенанты – по одному на каждую роту, шныряли туда-сюда сержанты. Повсюду, куда ни глянь, солдаты заряжали мушкеты и примыкали штыки.

Янус уже достал подзорную трубу, чудовищно дорогую с виду вещицу из латуни и белого дерева. С высоты седла он мог без помех обозревать окрестности поверх солдатских голов и сейчас с сожалением покачал головой:

– Толпа, самая заурядная толпа.

Маркус наблюдал за тем, как вражеские всадники с оглушительным топотом спускаются с вершины холма. Без подзорной трубы он мог разглядеть разве что клубы пыли, поднятой копытами коней. Священники остались стоять наверху и только размахивали руками, побуждая свою армию к наступлению. Маркус сумел рассмотреть нескольких «солдат» этой «армии» – оборванцев с кустарным оружием, скакавших верхом на тощих клячах.

– Большая толпа, – проговорил он. – Судя по донесениям разведки – от трех до четырех тысяч.

– Четыре тысячи или сорок – значения не имеет, – отозвался Янус. – Атака, подобная этой, никогда не сомнет прочное каре. – Он улыбнулся Маркусу, но серые выпуклые глаза остались непроницаемы. – Если, конечно же, наши люди готовы ей противостоять.

– Готовы, сэр. – Маркус придал своему голосу уверенность, которой в глубине души отнюдь не испытывал.

– Что ж, скоро увидим.

Маркус наблюдал за приближением всадников с нетерпением. Делать ему сейчас было попросту нечего. Приказ заряжать и открывать огонь будут отдавать лейтенанты, и они знают свое дело – а если и не знают, то учить их сейчас уже слишком поздно. Сияющая линия штыков едва заметно колыхнулась – солдаты в боковых сторонах каре совершили разворот на месте, лицом к наступающему врагу. Странная отрешенность охватила Маркуса при виде того, как гигантская туча пыли несется к ним, подобно песчаной буре.

– Целься!

Крик, вырвавшийся из десятка глоток разом, привел Маркуса в чувство. Всадники были уже в шестидесяти ярдах, неслись галопом, и воздух звенел от их пронзительных воплей. Пятьдесят ярдов, сорок…

Маркус так и не расслышал выкрика «Пли!» – только сухой треск одинокого выстрела, за которым последовал оглушительный рев, тотчас охвативший весь строй, как сухой трут с первой искры охватывает пламя. Две стороны каре полыхнули огнем и окутались едким дымом. Маркус видел, как упали несколько лошадей, однако основные последствия оказались скрыты завесой пыли. Первая шеренга солдат припала на колено, упершись штыками в землю, третья принялась перезаряжать. Солдаты во второй шеренге не спешили открывать огонь, прикрывая наставленными вперед штыками первую шеренгу.

Последнее, что Маркус видел в ходе сражения, – как всадники разделились перед углом каре, хлынули по обе стороны от него, точно потоки воды, рассеченные камнем. Не в силах завершить атаку, они принялись носиться вдоль сторон каре, бессильно молотя саблями по наставленным на них штыкам. Грянул залп второй шеренги, и еще больше коней замертво попадало на землю. После этого туча пыли из-под копыт смешалась с клубами порохового дыма, и Маркус больше ничего не мог рассмотреть. Он слышал крики сержантов «Заряжай!» и «Пли!», однако сокрушительная четкость залпов сменилась беспорядочным огнем. Солдаты палили по мечущимся целям или же вовсе наугад, в завесу пыли, надеясь, что свинец так или иначе угодит в какого-нибудь искупителя. Кое-где пелену за пределами каре разрывали вспышки ответных выстрелов, но лишь немногие всадники были вооружены пистолетами или винтовками, а тот, кто имел огнестрельное оружие, редко получал второй шанс его применить – вспышка выстрела тотчас вызывала ответный огонь десятка ворданайских мушкетов.

Другие каре тоже вели бой. Маркус различал грохот их выстрелов, но не более – с тем же успехом они могли раздаваться где-нибудь на луне. Капитан искоса глянул на Януса. Полковник сидел, небрежно придерживая поводья, с закрытыми глазами, целиком погруженный в размышления. Лицо его сохраняло спокойное выражение, на губах играла легкая улыбка. Маркус отвел взгляд с неловким чувством, будто застал командира за неким интимным и малоприятным занятием.

Так продолжалось долго, намного дольше, чем Маркус мог предположить. Снаружи в дыму кружили хищной стаей всадники, отъезжали прочь, строились и вновь бросались в атаку – но все эти действия оставались невидимы глазу. То и дело в шеренгах падали солдаты, и их оттаскивали в центр каре – кому-то сабля отсекла пальцы на руке, какому-то парнишке винтовочная пуля раздробила локоть. Внутреннее пространство постепенно заполнялось этими бедолагами. Впрочем, искупителям пришлось тяжелее, гораздо тяжелее. Маркус, знал наверняка, что это так, но единственным подтверждением были крики людей и предсмертное ржание коней. Ему уже начинало казаться, что орде, беснующейся снаружи, нет числа, что его солдат так и продолжат по одному выдергивать из строя, пока в непроглядном дыму не останутся только двое – он, Маркус, и Янус…

Полковник открыл глаза, и его улыбка стала шире.

– Что ж, – сказал он, – этого следовало ожидать.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Маркус осознал, что имеет в виду Янус. Стук копыт по твердой земле затихал, удаляясь, и треск мушкетных выстрелов опадал, слабел, точно гаснущий в очаге огонь. Крики и стоны раненых, людей и животных, казались заметно громче, поскольку остались единственными звуками на поле боя. Пелена пыли и порохового дыма начала медленно рассеиваться, подгоняемая ветром, который дул с моря.

Янус резко щелкнул поводьями, и его конь рысью направился к одной из сторон каре. Один из лейтенантов поспешно растолкал солдат, чтобы дать дорогу полковнику. Маркус последовал за ним. Кони осторожно ступали между телами убитых и умирающих, устилавших землю вокруг каре, пока пыльный сумрак не сменился ярким солнечным светом. Маркус был потрясен, увидев, что солнце за это время почти не сместилось в небе. Он мог бы поклясться, что бой шел по меньшей мере несколько часов.

Повсюду, куда ни глянь, спасались бегством враги, карабкались, подгоняя коней, вверх по склону либо скакали галопом прочь по приморскому тракту – кто на запад, кто на восток. Никто из них даже на секунду не замешкался, чтобы глянуть на двух всадников в синих мундирах.

– Ну что ж, – промолвил Янус, – наши люди оказались готовы справиться с этой задачей.

Он произнес эти слова бесстрастно, словно констатировал очередной этап некоего занятного эксперимента. Помолчал с минуту, пристально вглядываясь в даль, а затем повернулся к Маркусу.

– Прикажите полку снова перестроиться в колонну. Мы покинем поле боя, отдохнем четверть часа и двинемся дальше.

– Сэр?

Люди наверняка выбились из сил. Маркуса и самого сейчас трясло от пережитого напряжения. Четверть часа на отдых – это невероятно мало.

– Мы еще не закончили, капитан. Вы же слышали донесения разведчиков. Нас ожидает вражеская пехота.

– Может, тогда разумнее будет отступить? – спросил Маркус. – Мы могли бы занять выгодную позицию к западу от…

– Нет, – отрезал Янус. – Мы должны воспользоваться преимуществом.

Маркус слегка сомневался, что у них есть преимущество. Все указывало на то, что войско искупителей составляет по меньшей мере двадцать тысяч человек, тем самым превосходя ворданаев в соотношении пять к одному. Конечно, это по большей части селяне и фанатики, внявшие исступленным воззваниям священников Искупления, однако двадцать тысяч – это все-таки двадцать тысяч.

– А как быть с ранеными и убитыми? – спросил он.

Янус поджал губы:

– Отрядите одну роту заняться ранеными. Убитые могут подождать до вечера.

– Есть, сэр.

Тоже, как ни крути, скверно. Людям придется не по душе, что нельзя задержаться и достойно похоронить погибших товарищей… хотя Маркус сомневался, что им вообще удалось бы хоть кого-то похоронить в этой спекшейся от жары, твердокаменной земле.

Тем не менее приказ есть приказ. Маркус отправился на поиски Фица.

Местоположение войска искупителей можно было определить по громадному облаку пыли, вздымавшемуся над приморским трактом, подобно зародившемуся на суше грозовому шквалу. Такой же шлейф пыли тянулся над ворданайской колонной, оседая в глотках солдат замыкающего батальона и обозных возчиков. Маркус украдкой поглядывал на Януса, который ехал с таким беспечным видом, словно собрался на премьеру в театр.

– Сэр… – проговорил наконец Маркус, просто на тот случай, если полковник до сих пор не заметил клубившуюся впереди пыль.

– Капитан, – отозвался Янус, – я прекрасно понимаю, что наши отношения пока еще не достигли той стадии, на которой вы были бы готовы довериться мне целиком и полностью, однако, надеюсь, вы все же в состоянии поверить, что я не слепой. – Он указал вперед, недалеко от того места, где они сейчас проезжали. – Там отрог холма, и дорога чуть отклоняется на север. Самую малость, но для нас вполне достаточно.

Еще через несколько минут полковник осадил коня, и Маркус остановился рядом с ним. Фиц, исполнявший роль адъютанта, все так же следовал за ними на почтительном расстоянии. На взгляд Маркуса, этот пустой и безжизненный отрезок тракта ничем не отличался от дороги, по которой они ехали весь день, но Янус, судя по всему, был удовлетворен.

– Подойдет, – объявил он. – Прикажите всем четырем батальонам построиться в три шеренги. Скажите капитану Стоуксу, чтобы занял место на фланге, но не отъезжал от колонны без моего приказа. Да, и, будьте любезны, отыщите мне капитана Вакерсона.

Маркус кивнул, все еще борясь с неприятной пустотой в желудке, и принялся передавать приказы Фицу. Скоро повсюду поднялась густая пыль, из которой доносились выкрики и лязг железа – звуки построения. Преобразование колонн в три длинные шеренги не обошлось без обычных заминок и некоторого беспорядка, и Маркус морщился всякий раз, когда какой-нибудь сержант в гневе давал волю языку. Впрочем, если Янусу и бросились в глаза огрехи построения, он ничем не выказал своего недовольства.

Явился капитан Вакерсон – или Пастор, как звали его все ветераны Колониального полка, – пеший и покрытый пылью с головы до пят. Он сухо отдал честь.

– Благослови вас Бог, сэр, – проговорил он, сняв остроконечное артиллерийское кепи. Вакерсон был тощий как жердь, длинные жилистые руки покрыты следами старых пороховых ожогов. Волосы у него на макушке изрядно поредели, образовав некое подобие монашеской тонзуры, зато буйная борода и усы пребывали в целости и сохранности. Он носил на шее бронзовый двойной круг – символ церкви, нестерпимо сверкавший всякий раз, когда на него падало солнце.

– И вас, капитан, – торжественно отозвался Янус. – Размещайте орудия. Половину батареи на фланге и внешних промежутках. Центр оставьте мне.

– Есть, сэр! – отчеканил Пастор. – Как только осядет пыль, у нас будет превосходный сектор обстрела.

– Что касается обстрела, – сказал Янус, – вам нельзя открывать огонь до тех пор, пока не вступит в действие пехота. Зарядите двойной картечью и ждите моего приказа, вам ясно?

– Сэр? – Капитан нахмурился, но тут же перехватил выразительный взгляд полковника. – Так точно, сэр. Я за этим прослежу.

Янус кивнул и, когда артиллерист торопливо зашагал прочь, искоса поглядел на Маркуса. Тот изо всех старался сохранить безучастное выражение лица, но полковник, судя по всему, видел его насквозь.

– Не одобряете, капитан?

– Просто подумалось, сэр, что несколько выстрелов с пятисот ярдов могли бы снизить наступательный темп противника.

– Безусловно, могли бы… но этого ли мы хотим добиться? – Янус одарил его сдержанной усмешкой. – Доверьтесь мне, Маркус. Имейте терпение.

– Есть, сэр. – Капитан краем глаза заметил знакомую фигуру, пробиравшуюся к голове колонны. – С вашего разрешения, я отлучусь на минуту.

Мисс Алхундт оказалась на удивление неуклюжей наездницей, как и Маркус. Он направил Мидоу к ее низкорослой хандарайской лошадке и поехал рядом. Посланница Орланко была, как обычно, в коричневом жакете и брюках, туго заплетенная коса свернута и подколота на затылке. Стекла ее очков густо запорошила пыль, и женщина протирала их тыльной стороной ладони – без особого, впрочем, успеха.

– Мисс Алхундт, – сказал Маркус, – чем, собственно говоря, вы тут занимаетесь?

– Наблюдаю, – ответила она. – Его светлость направил меня сюда в качестве наблюдателя, и, дабы соответствовать этому назначению, я должна следить за происходящим, не так ли?

– Ну так ведите наблюдения в арьергарде. Передовая позиция – не лучшее место для… – Маркус едва не сказал «женщины», но вовремя почувствовал, что собеседницу такой довод вряд ли убедит, – для штатского.

– Из арьергарда ничего не разглядишь. Я не боюсь опасности, капитан.

– Это вам не театр! – отрезал Маркус. – Через несколько минут здесь будут гибнуть люди!

Женщина лишь кивнула, явно ничуть не впечатленная его словами.

– К тому же, – продолжал Маркус, – если враг прорвет наш строй…

– Мне будет безопаснее в арьергарде? – Мисс Алхундт красноречиво вскинула бровь. – Вряд ли, разве что вы полагаете, будто искупители пренебрегут возможностью разграбить обоз. По сути, близость передовой позиции гарантирует, что в случае нашего поражения я буду убита на месте, что для меня, честно говоря, гораздо предпочтительнее другого исхода.

– Но…

– Все в порядке, капитан, – прозвучал за спиной у него голос Януса. – Это я попросил мисс Алхундт присоединиться к нам.

Маркус развернулся в седле.

– Вы?!

– Конечно. – Полковник натянуто улыбнулся. – Мне не хотелось бы, чтобы Министерство информации сочло, будто я пытаюсь что-то утаить.

На лице мисс Алхундт отразилось упрямство, и она явно собралась возразить, но полковник опередил ее:

– Мисс Алхундт, вы ведь, полагаю, прибыли сюда прямиком из обоза?

Женщина кивнула, заметно смешавшись:

– Ну… да, а что?

– Не довелось ли вам, случайно, заметить, что поделывает его высочество принц Эксоптер?

Губы мисс Алхундт дрогнули.

– Насколько я помню – прячется. Едва нас атаковала кавалерия искупителей, он поспешил скрыться в своей огромной повозке и с тех пор не выходил оттуда.

– Понимаю. Жаль. – Янус искоса глянул на Маркуса. – Я, видите ли, пригласил и его высочество стать свидетелем того, что здесь произойдет. Думаю, зрелище будет крайне поучительное.

«Мне бы хоть половину его уверенности». Маркус оглянулся на колонну, в которой еще продолжалось построение. Пастор разместил орудия в промежутках между батальонами, и сейчас несколько его подчиненных отводили отряд на безопасное расстояние, а прочие приступили к заряжанию пушек. Картечный снаряд отчасти смахивал на жестяное ведро, сплющенное и запаянное с обоих концов, и, когда канонир забивал такой снаряд в дуло орудия, эта процедура сопровождалась металлическим дребезгом и лязгом.

Едва построение завершилось и полк замер в тишине, все взоры тотчас устремились на восток, где с каждой минутой росла туча пыли, катившаяся перед вражеским войском. Когда порыв ветра проделывал брешь в пыльной завесе, можно было даже разглядеть это войско – бурлящую черно-бурую массу, которая заполонила узкую равнину, от прибрежной полосы на севере до подножия южной гряды холмов.

Казалось, что хандарайской армии нет конца, – если, конечно, это и впрямь могло называться армией. По большому счету, подумал Маркус, вряд ли. Скорее уж это была именно толпа – ни отдельных частей, ни каких-либо признаков организации, попросту гигантское человеческое море, подгоняемое страстным желанием поскорей схватиться с врагом. То в одном, то в другом месте Маркус различал священников Искупления, с головы до пят облаченных в черное, – они шли, пятясь, лицом обратившись к своей пастве, чтобы и на ходу без помех произносить пламенные речи.

Солдаты Искупления при иных обстоятельствах могли вызвать разве что смех – столичные отбросы, бедолаги, обитавшие в перенаселенных трущобах Эш-Катариона, призванные в бой речами священников, сулившими воздаяние в этой жизни и щедрую награду в следующей. Вооружены они были тем, что попалось под руку. Помимо мечей и копий, редких мушкетов и короткостволок, мелькали мотыги, кирки и дубинки.

И, однако же, этих людей было очень много – двадцать тысяч, по данным разведки. Маркус не мог подсчитать, но казалось, что войско бесчисленно. Узкую, всего около мили между берегом моря и горами, равнинную полосу вокруг тракта полностью покрывали хандараи, словно туча саранчи. Атака их попросту затопит узкий ворданайский строй, а если центр и выстоит, фланги останутся уязвимыми для удара. Искупителям не составит труда обойти сбоку длинные шеренги синих мундиров и атаковать с тыла.

Маркус подумал, что было глупо покидать форт. Древние, сложенные из песчаника стены, возможно, не устояли бы против современно оснащенной армии, но, уж верно, смогли бы выдержать натиск такой вот толпы. Сейчас, на открытой местности, врагу ничто не мешало воспользоваться численным преимуществом.

Передний край искупителей между тем приблизился на расстояние выстрела дальнобойных пушек. Кое-кто из хандараев явно знал об этом, и словно рябь прошла по всему громадному войску, когда некоторые воины замерли, насторожившись, ожидая увидеть вдали клубы дыма и услышать свист пушечных ядер. Не дождавшись ничего подобного, они вновь двинулись вперед, подгоняемые теми, кто шел следом.

Расстояние между двумя армиями неотвратимо сокращалось. Когда стало очевидно, что ворданаи не собираются открывать огонь, искупители заулюлюкали и священники в черном снова завели свой причудливый пронзительно-высокий напев. Орда ринулась вперед.

Янус еще раньше оставил при себе двух лейтенантов, чтобы использовать их в качестве посыльных, и сейчас пальцем поманил их к себе.

– Я лично отдам приказ открыть огонь, – сказал он. – Позаботьтесь донести это до каждого. Всякий, кто начнет стрелять раньше времени, понесет суровое наказание.

Молодые люди бросились выполнять приказ. Маркус проводил их взглядом и вновь повернулся к наступающей орде. Хандараи были теперь на расстоянии пушечного выстрела. Орудиям Пастора следовало бы уже обрушивать на них первые залпы, пробивать гигантские бреши в этой скученной толпе, уничтожать врагов десятками. Вполне вероятно, что этого оказалось бы недостаточно, – Маркус смутно подозревал, что в таком положении чего угодно оказалось бы недостаточно, – но и это было бы уже кое-что. Янус, однако, приказал зарядить пушки двойной картечью – двумя порциями свинцовых мушкетных шариков, туго набитых в тонкую металлическую оболочку. Взрыв такого снаряда напоминал залп гигантского дробовика. На близком расстоянии последствия были бы чудовищны – но приказа открыть огонь не поступило, и Маркус с содроганием думал об упущенной возможности.

Священники двигались впереди человеческого вала, вдохновляя воинов песней и примером своего бесстрашия. На их пути оказался крутой откос, но это почти не замедлило продвижения искупителей. Передние ряды, состоявшие из самых кровожадных фанатиков, ощетинились сплошным частоколом острой стали.

Маркус бросил взгляд на своих солдат. Батальоны, построенные в три шеренги, стояли неподвижно, точно статуи, держа на изготовку уже заряженные мушкеты. То один, то другой солдат с тревогой оглядывался назад, точно желая убедиться, что путь свободен, – на случай, если придется в спешке уносить ноги. Сержанты, рыскавшие между рядами, поднимали крик, если кто-нибудь вертел головой чересчур увлеченно.

Пока что держатся, подумал Маркус, но надолго ли их хватит? Мор не единственный, кто прикинул соотношение сил. Ветераны Первого колониального вряд ли выжили бы в Хандаре, если бы ввязывались в заведомо проигрышные сражения. Что до новобранцев – Маркус прекрасно помнил смесь гордости и ужаса, которая охватила его в первом бою. Гордость какое-то время поможет им сохранять выдержку, но если чаша весов качнется в сторону ужаса, то и гордости, и выдержке придет конец. И когда это случится, дрогнет и отступит весь строй.

Полковник смотрел на неумолимо приближавшихся врагов, и серые глаза его сияли, а лицо не выражало ничего, кроме безмятежной уверенности. Здесь, на поле боя, он казался совершенно другим человеком, словно одержимым неким загадочным безумием. Вал, помнится, предупреждал, что в полку поговаривают, будто Янус не в своем уме. Маркус тогда не придал значения этим словам, поскольку солдаты то же самое думали практически о каждом офицере, чье решение приходилось им не по вкусу. Однако сейчас, при виде сияния этих огромных глаз…

Маркус тайком покосился на мисс Алхундт – и обнаружил, что она тоже не сводит глаз с полковника. Когда женщина обернулась, взгляд ее встретился со взглядом Маркуса, и на краткий миг между ними вспыхнула искра понимания. «Она видит то же самое. – Маркус похолодел от страха. – Если Янус и впрямь безумен, теперь уже поздно, слишком поздно что-то предпринимать, кроме как удариться в бегство…»

Крики искупителей снова привлекли внимание Маркуса к тому, что происходило впереди. Противник приступил к броску слишком рано – Маркус уже отметил эту ошибку, обычную для неопытных воинов. Оценить дистанцию на глаз не так-то просто, а солдаты всегда не прочь рвануть во всю прыть. Теперь бежавшие сбавляли темп или переходили на шаг, теснясь и толкаясь под напором катившейся сзади живой волны. Изредка группки людей застывали, напуганные безмолвной стеной синих мундиров и видом готовых к бою пушек. Большинство, однако, двигалось дальше и, сократив дистанцию до двухсот ярдов, снова переходило на бег. Усердно топали сотни, тысячи ног. Сто ярдов.

Маркусу хотелось пронзительно закричать: «Огонь!» Если повезет, они успеют дать два залпа. Пушки устроят чудовищную жатву в рядах противника. И тем не менее он не издал ни звука.

В воплях хандараев зазвучало торжество. Передний край наступающей орды рассыпался – люди помчались сломя голову, неистово размахивая оружием. Им оставалось одолеть каких-то сорок ярдов. Даже безмятежная обычно Мидоу шарахнулась от этих воплей, конь мисс Алхундт опасливо попятился, и только Янус твердой рукой опытного наездника удержал своего скакуна на месте. Ворданайские солдаты даже не примкнули штыков. Будет бойня…

Маркус в отчаянии повернулся к полковнику – и обнаружил, что Янус смотрит на него. Серые глаза полковника искрились, в уголке рта играла едва различимая усмешка.

– Огонь, – промолвил Янус.

– Огонь! – проревел Маркус.

Эхо его крика потонул в треске мушкетов. Это был не грохот общего залпа, но стремительный, нарастающий рокот выстрелов, которые, начавшись в центре колонны, раскатились по флангам, точно пламя, бегущее по фитилю. Полсекунды спустя Маркус услыхал, как басовито, в унисон, рявкнули пушки.

«Двойная картечь с десяти ярдов. Святые угодники!» – даже в воцарившемся вокруг хаосе и страхе Маркус улучил мгновение, чтобы пожалеть наступающих. Картечный снаряд, сплющенный и запаянный с двух сторон, при выстреле распадался, выбрасывая наружу начинку из полудюймовых свинцовых шариков – точь-в-точь великанскую пригоршню дроби. Скорость шариков была такова, что они сохраняли убойную силу на расстоянии до пятисот ярдов; с тридцати футов они обрушатся на врага, точно молот Божий.

Секунду или две Маркус ничего не мог разглядеть, кроме вспышек мушкетных выстрелов и клубов порохового дыма. Когда грохот унялся, вместе с ним затихли и кровожадные вопли искупителей, и на миг оба войска погрузились в невероятную, мертвую тишину. Затем, словно по команде, воздух наполнился криками раненых, душераздирающими, словно вой адских полчищ.

Залп рассек ряды искупителей, как коса жнеца рассекает ряды спелых пшеничных колосьев. Землю перед ворданайским строем в несколько слоев устлали трупы вперемешку с ранеными и редкими счастливчиками, которым чудом удалось уцелеть. Там, где стояли орудия, подобного везения не наблюдалось, как не наблюдалось, по сути, даже трупов. Куски человеческих тел, руки, ноги, размозженные головы валялись там, словно части разломанных кукол, – останки тех, кого разорвало в клочья десятками свинцовых шариков. На долю секунды можно было отчетливо различить полосу обстрела каждого орудия – гигантский конус тел, словно сбитых наземь взмахом огромной метлы, и живых, которые замерли в оцепенении по обе стороны этого конуса.

Внемля выкрикам офицеров, солдаты в синих мундирах не стали тратить время на то, чтобы полюбоваться делом рук своих. Загремели шомпола – все три шеренги перезаряжали мушкеты. Солдаты действовали по-прежнему слишком медленно, и хороший бегун, промчавшись опрометью по устланной трупами земле, успел бы добраться до них прежде, чем начнется стрельба, – однако никому из хандараев такое даже в голову не пришло. Менее чем через минуту мушкеты вновь открыли огонь, уже не все разом, а поочередно, под выкрики лейтенантов: «Пли!» Вновь и вновь дымовую завесу разрывали вспышки розовато-желтого огня, и Маркус опять услышал крики раненых и умирающих.

Казалось, все держится на волоске, на некоем равновесии между оцепенением уцелевших хандараев в первых рядах орды и напором задних рядов, еще не растерявших боевого духа, защищенных от убийственного огня расстоянием и трупами соратников. Второй залп разорвал этот невидимый волосок, равновесие нарушилось, и люди ударились в бегство. Одни помчались куда глаза глядят, другие бросились прямиком на своих истязателей. Иные, не в силах преодолеть людской поток, неумолимо напиравший сзади, побежали вдоль ворданайского строя, словно механические утки в тире. Третий залп унес жизни тех немногих, кто пытался добраться до линии синих мундиров. Пушки одна за другой изрыгнули вторую порцию смертоносных зарядов. Пастор наводил орудия в самую толчею, туда, где беглецы из передних рядов бились о напирающих сзади, – и картечь валила тех и других десятками.

Теперь уже никто не пытался добежать до ворданаев и даже не рвался вперед. Все громадное войско ударилось в бегство, и паника распространялась с быстротой морового поветрия, пока даже те, до кого не донесся запах пороха, не побросали оружие, чтобы бежать налегке. Одни только священники в черном пытались остановить бегущих, но мало кто внимал их призывам. Одна группка священников затянула уже знакомый, высокий и пугающе чистый напев, и этот звук задел некую струну в душах воинов Искупления. Вокруг поющих священников начали собираться люди, и горстка их росла на глазах, поскольку первые храбрецы, не церемонясь, хватали в охапку перетрусивших соратников и принуждали развернуться лицом к врагу. Так продолжалось до тех пор, пока вся эта сцена не привлекла внимание Пастора. Одно из орудий рявкнуло, исторгнув шквал огня и металла. Пастыри в черном и окружавшие их воины превратились в кровавое месиво, и беспорядочное отступление возобновилось с новой силой.

Полковник снова повернулся к Маркусу. Усмешка на его лице исчезла бесследно, но глаза по-прежнему искрились.

– Прикажите солдатам примкнуть штыки и наступать. Не ослаблять натиска. Возможно, противник еще попытается закрепиться возле своего лагеря. – Уголок его рта снова дрогнул в едва заметной усмешке. – Да, и передайте кое-что капитану Стоуксу. Скажите, что я спускаю его с поводка. Скажите… – Янус сделал паузу, – чтобы задал им жару.

Даже в полумиле от поля боя, когда сцена чудовищного побоища осталась позади, равнину повсеместно усеивали трупы искупителей. Одни, раненые, бежали, сколько хватало сил, и здесь упали, испустив дух, других зарубили кавалеристы Зададим Жару. Янус приказал не трогать тех, кто станет просить пощады, но таких оказалось немного – хандараи предпочитали полагаться больше на свои ноги, чем на милосердие чужеземцев.

Маркус ехал медленно, пребывая в каком-то оцепенении. То, что совсем недавно длилось как будто целую вечность, сейчас чудилось краткой вспышкой, мгновенным переходом из одного состояния в другое. Считаные минуты отделяли верную гибель от полной победы. Солдаты словно и не заметили этого рубежа, с ликующими криками устремившись в погоню за хандараями, но Маркус был не в состоянии последовать их примеру.

Он не мог знать наверняка! Мысль эта донимала и мучила, словно сломанный зуб, неприятная, но совершенно неотвязная. Он не мог знать наверняка. Был один момент, краткий миг, после того как отгремел первый залп. полминуты или около того, когда ворданайский строй не был защищен ничем, даже штыками. Если бы хандараи смогли завершить атаку, этот строй разлетелся бы вдребезги, как стекло. Спасай свою шкуру, и плевать, что будет. Маркус точно знал, что он и сам был на волосок от того, чтобы вонзить шпоры в бока Мидоу и поскакать куда глаза глядят. Быть может, именно потому он так и терзался.

Ничего подобного, конечно же, не произошло. И все же он не мог знать, что хандараи дрогнут. Знать наверняка – не мог. Янус метнул кости, и ему выпали шестерки, но при мысли о том, что все могло выйти иначе, Маркусу становилось тошно.

Хуже того, он так и не понял – зачем? Зачем нужно было так долго сдерживать огонь? Зачем вообще нужно было разворачивать полк, чтобы встретить лицом к лицу эту бесчисленную орду? Маркусу хотелось решительно подойти к полковнику и потребовать ответа… но это невозможно. Полковники не обязаны разъяснять свои стратегические планы подчиненным.

Если он до сих пор был чрезмерно уверен в себе, то теперь его уже ничто не остановит. Маркус припомнил странный блеск в серых глазах Януса – и содрогнулся. Он не мог знать наверняка. И все же действовал так, как будто знал.

– Вас что-то беспокоит, капитан.

Маркус только сейчас осознал, что рассуждает вслух, а рядом едет мисс Алхундт. Он поднял взгляд на ее запыленные очки и выдавил натужную улыбку:

– Извините, мисс Алхундт. Я вас не заметил.

Женщина махнула рукой:

– Вы были чем-то поглощены. Я просто поинтересовалась, чем именно.

– Устал. – сказал Маркус. – Просто устал.

И это была чистая правда. Энергия вытекла из него, как вытекает вода из ванны, когда выдергивают пробку, осталась только невыразимая пустота. Маркус мечтал сейчас только о том, чтобы отыскать какую-нибудь койку и забыться сном, – и это несмотря на то, что день едва перевалил за середину. Увы, пока он не мог себе такого позволить. Слишком многое предстояло еще сделать. Курьеры уже отправились к батальонам с его приказом – перегруппироваться по краям лагеря искупителей и выставить часовых, пока специально выделенные отряды будут сгонять пленных. Маркус не желал допускать разнузданного насилия над гражданскими, и по крайней мере в этом Янус с ним согласился. Утомительные, тягостные хлопоты по уходу за ранеными и погребению погибших затянутся, как обычно, дотемна.

Конь мисс Алхундт изящно переступил через валявшегося на дороге мертвеца – тот лежал ничком, и спина его была разрублена до костей кавалерийским палашом.

– Должна вам признаться, что, когда искупители оказались слишком близко, я усомнилась в нашем успехе. Ситуация показалась мне чрезмерно рискованной. Впрочем, – добавила женщина, перехватив взгляд Маркуса, – я отнюдь не знаток военного дела.

Губы капитана дернулись. Он не сказал ни слова, но мог поклясться, что собеседница прочла по его лицу все, что было ей нужно.

– И вместе с тем, – продолжала она, – это безусловная победа. Даже его светлости, скорее всего, не к чему будет придраться.

«Так, – подумал Маркус, – с меня довольно».

– К чему вы клоните, мисс Алхундт? Чего вы хотите от меня?

– Я хочу знать, кому и чему вы преданы.

– Как обычно, – проворчал Маркус. – Королю, стране и своему командованию.

– Именно в такой последовательности?

– Я не намерен играть с вами в словесные игры.

– Это не игра, капитан. Мне нужна ваша помощь.

На мгновение – всего лишь на краткий миг – Маркусу почудилось, что мисс Алхундт говорит искренне. Она улыбалась все так же скромно, однако в глазах таилось иное выражение. То был взгляд человека, замершего на краю бездонной пропасти. Затем женщина отвернулась.

– Что это? – проговорила она.

– Где?

– Вон там, – указала она рукой. – Видите – дым. Может, там тоже шел бой?

Маркус поднял глаза. Впереди, за следующим изгибом дороги, поднимался столб дыма. Не серый с примесью белого пороховой дым, который в любом случае тянулся бы вдоль земли, как туман. Нет, это был густой черный дым от горящего дерева, холстины, повозок, амуниции, одеял…

– Зверя мне в задницу! – прорычал Маркус, посылая Мидоу в галоп. – Во что это такое они вляпались?

Глава восьмая

ВИНТЕР

Винтер усталым шагом возвращалась к ущелью, в котором нашла пристанище ее поредевшая рота. Едва окончился бой с искупителями, ворданаи наскоро собрали раненых и бросились искать укрытие. Поиски привели их к узкой, выточенной ветрами в подножии высокого холма расселине, которую без труда можно было перекрыть с обеих сторон. Только тогда Винтер сочла безопасным объявить роте отдых, а сама вдвоем с Бобби осторожно выбралась на безлюдный склон, чтобы разведать, чем все закончилось.

Когда они вернулись, Графф заорал: «Подъем!» Пережившие бой солдаты в основном попадали от изнеможения там, где остановились, и оттого казалось, что узкое дно ущелья выстлано трупами. Однако зычный рев капрала сотворил чудо воскрешения, и, пока Бобби излагал добрые вести, вокруг него крепнул гул возбужденных голосов, то и дело прерывавшийся радостными возгласами. Винтер протолкалась через ликующую толпу и отыскала Граффа.

– С благополучным возвращением, сержант, – сказал он.

– Спасибо. – Винтер кивком указала в сторону Бобби. – Слыхал?

– Да, просто не верится.

– Нам обо всем рассказали двое верховых из части Зададим Жару, – сказала Винтер. – С вершины холма видно, как горит лагерь искупителей.

– Приятно в кои-то веки услыхать хорошую новость, – заметил Графф.

– Да уж поприятнее, чем плохую, – согласилась Винтер. – Однако нам еще предстоит изрядно пройти пешком, и лучше покончить с этим до наступления темноты. Скольких раненых придется нести?

Капрал принялся загибать чумазые пальцы.

– Фокс, Инимин, Гафф, Регулт. – Он поднял голову. – Похоже, что четверых.

– А Эйдерсон?

Винтер плохо запоминала имена, но кое-какие все же удержались в памяти. Эйдерсон был белокурым здоровяком, язвительным, любителем поглумиться над другими, но он кричал громче всех других раненых, когда его с пулей в бедре уносили с поля боя.

– Умер, – тихо ответил Графф. – Около часу тому назад.

– Ясно. – Винтер ощутила мимолетный укол совести оттого, что подобные известия больше не причиняют ей боли. – Значит, четверо. Выдели восемь человек, чтобы их нести, и еще четверых – просто на всякий случай. Мы с Бобби останемся с ними. Сможешь повести остальных вперед?

Графф нахмурился:

– Наверняка еще где-то можно наткнуться на искупителей. Лучше бы нам держаться вместе.

Винтер покачала головой:

– Кавалеристы сказали, что вокруг чисто. Чем больше людей мы сможем привести в лагерь до темноты, тем мне будет спокойнее.

– Как скажете, сержант, – уступил Графф. – Тогда возьмите с собой и Фолсома. Со всеми остальными я и сам управлюсь.

Винтер глянула на солнце. Оно уже опустилось к горизонту, и, хотя в воздухе еще царила дневная духота, совсем близко затаился, изготовившись к прыжку, пронизывающий холод пустынной ночи.

Из мушкетов и порванных мундиров соорудили носилки для раненых, смастерили факелы из лоскутьев, сухой травы и стеблей, чтобы освещать дорогу с наступлением ночи. Графф с остатками роты тронулся в путь первым, пообещав, что, едва доберется до полка, сразу отправит навстречу Винтер нескольких кавалеристов, чтобы они сопроводили раненых до самого лагеря. Винтер и ее небольшой отряд покинули ущелье сразу после захода солнца и со всеми предосторожностями пробрались к самой середине долины, где земля под ногами все же была поровней. Раненые жалобно стонали, и каждый неверный шаг, сотрясавший носилки, отзывался их мучительными вскриками.

Вначале солдаты, которые несли носилки, и их сопровождающие вели оживленный разговор. Бобби тоже принимал в нем участие, зато Фолсом снова стал привычно молчалив и без единого слова шагал рядом с Винтер. Постепенно багровый свет заката потускнел, сменившись лиловыми сумерками, и сгущающаяся темнота приглушила беседу, словно окутав невидимым саваном. Четверо солдат, не обремененных носилками, зажгли факелы, но этого хватало лишь на то, чтобы освещать землю под ногами. От пламени факелов долина наполнилась зыбкими пляшущими тенями, которые трепетали на камнях, точно черные вымпелы.

Впереди, в темнеющем небе, до сих пор отчетливо виден был столб дыма, который поднимался над горящими складами искупителей. Этот дым служил Винтер ориентиром, да и выбора у нее особо не было, потому что долина тянулась в том же направлении. Винтер рассчитывала, подойдя поближе, обогнуть пожар на безопасном расстоянии, но он не столько горел, сколько расстилался густым облаком, у которого не было четких границ. Они и сами не заметили, как очутились в хандарайском лагере – вернее, в том, что от него осталось.

По правде говоря, это место не слишком-то напоминало лагерь. В отличие от ворданайских биваков, здесь напрочь отсутствовали ровные ряды палаток. Тюфяки и одеяла валялись повсюду в беспорядке, перемежаясь с самодельными навесами из растянутого на шестах полотна. Везде были разбросаны остатки имущества, которое сопровождает всякую армию в походе: бесхозное либо пришедшее в негодность оружие, мешки с мукой и фруктами, кости и хрящи забитого скота, разнообразная одежда, брошенная за ненужностью, перед тем как войско двинулось в последний бой.

Почти все, подверженное горению, почернело от копоти, и то здесь, то там до сих пор курились крупные угли, источая удушливый черный дым. Скоро совсем стемнело, и видимость съежилась до пределов круга света, который отбрасывали факелы. Ворданаи шли молча, и то один, то другой предмет возникал из небытия перед ними и вновь погружался в небытие, когда они проходили мимо, – точь-в- точь обломки кораблекрушения вокруг судна, идущего с поднятыми парусами.

Винтер едва разглядела первый труп, обугленный до черноты, свернувшийся клубком на испепеленных остатках тюфяка. Один только череп и говорил о том, что этот бесформенный комок прежде был человеческой плотью. Следующим оказался труп человека в лохмотьях, простертый ничком и залитый алой кровью из десятка ран в спине. За ним валялся на земле воин, до сих пор сжимавший в руке копье, часть его головы снесло ядром. Далее, оказавшись уже в середине лагеря, Винтер и ее спутники натыкались на мертвецов на каждом шагу и в конце концов вынуждены были ступать крайне осторожно, чтобы не споткнуться о чью-то торчащую руку или не раздавить ногой растопыренные мертвые пальцы.

Не сразу Винтер с содроганием осознала, что среди убитых есть и женщины. Иные, в нищенских лохмотьях, скорченные, зажавшие перед смертью рану, которая лишила их жизни, почти не отличались от мужчин; но в глубине лагеря сопротивление хандараев, очевидно, ослабло, и у победителей нашлось время на развлечения иного сорта. Солдаты миновали труп женщины, раздетой донага и распятой; горло ее было перерезано от уха до уха, и кровавая рана зияла чудовищной ухмылкой. В другом месте свет факела выхватил из темноты бледные ягодицы трех женщин, уложенных в ряд, с задранными до подмышек платьями. Возле них лежал седобородый старик, убитый пулей в грудь.

Одна картина сменялась другой. Винтер хотелось закричать, срывая голос, но она не смела дать волю чувствам. В густом дыму невозможно было определить направление, и ей оставалось только вести своих людей прямо и молиться, чтобы они наконец выбрались из дымовой завесы. В зыбких отсветах факелов Винтер всматривалась в лица спутников. Фолсом, шедший позади нее, казался каменным изваянием, зато у Бобби глаза округлились на пол-лица. Когда они только наткнулись на первый труп, паренек шарахнулся от него и с каждой последующей находкой норовил держаться поближе к Винтер. Она ощупью отыскала в темноте его руку и осторожно пожала ее. Девушка не была уверена, что подобный жест можно счесть мужским, но Бобби переплел свои пальцы с ее и со всей силы сжал ладонь.

Ей очень хотелось сделать нечто странное – объяснить, как-то оправдать то, что произошло. Это война. Так всегда бывает. После боя, когда кровь еще горяча, мужчины совершают то, что в иное время им бы в голову не пришло. Винтер не смогла произнести это вслух, потому что у нее перехватило горло; и в горящем лагере хандараев царила тишина, которая бывает только в церкви, – тяжелая, ненарушимая тишина.

Было ли разорение лагеря делом рук ветеранов Первого колониального и какое участие в нем приняли новобранцы? С тягостным чувством Винтер думала, что знает ответ на этот вопрос. Варус, прежний командир полка, не одобрял насилия и мародерства, когда они совершались у него на глазах, однако и не стремился предотвратить то, что происходило за пределами его зрения. И когда какое-нибудь селение подозревалось в укрывательстве бандитов или бунтовщиков…

Винтер и ее спутники были не единственными живыми людьми в лагере, хотя до сих пор на свет их факелов не выбрело из темноты ни одного человека. Кое-где в густом дыму двигались пятнышки света, приплясывали и качались среди медленно догорающего пламени, словно блуждающие огни на болотах. В одиночку либо по двое или трое люди с факелами бродили по руинам лагеря. В поисках добычи, скорее всего, хотя Винтер до сих пор не попалось на глаза ничего мало-мальски ценного. Время от времени она слышала грубые голоса, перекликавшиеся друг с другом под треск и шипение огня.

Казалось, целую вечность они так и шли, не обменявшись ни единым словом, и даже вскрики раненых солдат на носилках звучали приглушенно. Когда Винтер различила тихий мучительный стон, она решила вначале, что его издал один из раненых, – однако вслед за ним послышались шипение и негромкое ругательство. Винтер остановилась и подняла руку, призывая остальных последовать ее примеру.

Бобби судорожно стиснул ее ладонь, но тут же разжал пальцы.

– Сэр, что случилось? – спросил паренек.

– Я кое-что слышал, – отозвалась Винтер. – Здесь, поблизости, есть кто-то живой.

Солдаты обменялись взглядами. Белобрысый юнец, один из тех, что несли носилки, заговорил первым.

– Это точно? – спросил он.

– Я тоже слышал, – пророкотал Фолсом и добавил, ткнув пальцем в сторону: – Вон там.

Белобрысый солдат оглянулся на товарищей и пожал плечами:

– И что с того? Наверняка же какой-нибудь серомордый.

– Или один из наших, – солгала Винтер. Проклятие, которое она расслышала, было произнесено по-хандарайски. – Мы не можем бросить его на произвол судьбы. Она окинула испытующим взглядом лица солдат и быстро приняла решение. – Идите дальше. Наш лагерь должен быть уже недалеко. Если мы разыщем этого беднягу, капралы Форестер и Фолсом помогут мне его нести.

Солдат кивнул. Другой рядовой зажег запасной факел и вручил его Фолсому. Солдаты, тащившие носилки, и их сопровождающие двинулись вперед. Винтер с капралами остались одни.

Бобби, явно стараясь овладеть собой, перебросил мушкет в другую руку и потряс онемевшими пальцами, которыми чересчур сильно сжимал оружие. Затем он несколько раз глубоко вздохнул, а когда повернулся к Винтер, на лице его читалась крайняя решимость. Винтер обнаружила, что ее уважение к этому пареньку значительно возросло. Он явно был напуган, можно даже сказать, вне себя от страха – но притом исполнен решимости не допустить, чтобы этот страх помешал ему исполнить приказ. Фолсом, как обычно, оставался совершенно бесстрастен.

– Отлично, – сказала Винтер. – Пошли.

Мимо изодранных одеял и дымящихся груд всякого хлама они двинулись в том направлении, откуда донесся звук. Мертвецы валялись повсюду – одни так и закоченели в страхе, другие явно пытались бежать и погибли, застигнутые безжалостными ударами преследователей. Винтер заставляла себя озираться по сторонам, выискивая признаки движения. Бобби приставил ко рту сложенные чашечкой ладони и прокричал: «Кто здесь?» – но ответа не последовало, а повторять попытку он не стал.

И тут Винтер краем глаза уловила какое-то движение.

– Вон там! – указала она на перевернутую повозку, в упряжи которой повис, запутавшись в ремнях, мертвый конь. Позади повозки кто-то притаился, отбрасывая черную тень на фоне тускло-багрового зарева далеких огней. Винтер шагнула вперед, разведя руки, всем видом стараясь подчеркнуть, что у нее добрые намерения. – Кто там? – окликнула она и на всякий случай повторила по-хандарайски: – Кейфо?

Она почти не сомневалась, что неизвестный бросится наутек. И уж совершенно точно не ожидала увидеть гигантский силуэт, восставший из-за повозки, со сверкающими глазами, в которых отражалось пламя факелов.

Винтер успела заметить, что это мужчина – рослый, с могучими руками и ногами, голый до пояса. Его бледный волосатый живот был перетянут поясом, лицо искажено злобой, а в руках неизвестный держал кривой меч размером с половину роста самой Винтер. Одним прыжком человек перемахнул через мертвого коня, еще в воздухе вскинув над головой оружие.

Грохот, раздавшийся справа от Винтер, разбил тишину вдребезги, как камень, брошенный в оконное стекло. Мушкет Бобби дымился, но парнишка спустил курок прежде, чем навел оружие, и свинцовый шарик с пронзительным свистом канул в темноту. Великан даже не замешкался, неуклонно направляясь к Винтер и обеими руками занося меч, чтобы одним ударом сверху вниз разрубить ее пополам.

Фолсом шагнул ему наперерез, поднырнув под замах так, что лишь слегка зацепил плечом навершие меча. Мушкет он бросил, но в левой руке по-прежнему сжимал горящий факел, которым со всей силы ткнул в спину великана. Тот заревел и коленом ударил Фолсома в живот. Капрал охнул, пошатнулся, сделав шаг назад, а хандарай наотмашь хлестнул его тыльной стороной ладони. Сбитый с ног, Фолсом распластался на пыльной земле.

Винтер метнулась к мушкету, брошенному Фолсомом, схватила его, перекатилась и, вскакивая на ноги, успела вскинуть оружие к плечу. Хандарай опять занес меч, на сей раз для того, чтобы обезглавить упавшего капрала, и его широченная спина оказалась целиком открыта для выстрела. Винтер оттянула затвор, всей душой надеясь, что порох не просыпался от удара о землю, и нажала спуск.

Грохот выстрела прозвучал в ее ушах сладчайшей музыкой, и даже отдача в плечо вызвала ликование. Винтер увидела, как взлетела пыль в том месте, куда угодил выстрел, как великан вдруг застыл с занесенным над головой мечом. Пуля вошла чуть выше поясницы, и видно было, как из раны тотчас забила кровь, но хандарай ничем не показал, что чувствует боль. Вместо этого он медленно развернулся, и стало видно выходное отверстие в животе. Не опуская меча, великан сделал шаг к Винтер, затем другой…

«Сдохни, – мысленно взмолилась Винтер, – ради всего святого, сдохни!» Однако хандарай продолжал движение, и из раны ритмично выплескивалась, стекая по животу, кровь. Винтер занесла мушкет в вялой попытке отразить удар меча, отчетливо сознавая, что великан без труда выбьет у нее оружие…

Позади нее грохнул новый выстрел, и на громадном теле ханда- рая – на сей раз высоко на груди – расцвела кровавым цветом еще одна рана. Великан зашатался, как пьяный, царапая землю острием меча, словно хотел опереться на него… и наконец, хвала Небу, рухнул наземь, издав последний рык, который уже больше походил на стон. Казалось, от этого падения содрогнулась земля, и долгое время Винтер не могла отвести взгляд от неподвижного тела, опасаясь, что великан снова поднимется на ноги. Когда она наконец нашла в себе силы оглянуться, то обнаружила, что позади нее стоит Бобби и держит в руках мушкет, вокруг затвора и ствола которого вьется пороховой дымок.

Фолсом застонал, и этот звук словно рассеял чары. Винтер перекатилась и сумела подняться на колени, а Бобби, выронив мушкет, бросился к ней.

– Сержант! – крикнул он. – Сэр, вы целы?

– Вполне, – ответила Винтер, когда наконец смогла отдышаться. – Он до меня и пальцем не дотронулся. Глянь, как там Фолсом.

Впрочем, рослый капрал уже сам поднимался на ноги. Левая половина его лица была покрыта пятнами и измазана кровью из нескольких мелких ран, однако он решительно отмахнулся от помощи Бобби и направился прямиком к Винтер. Вдвоем капралы рывком поставили ее на ноги и помогли удержаться в таком положении, хотя колени у нее все еще дрожали.

– Что это было? – спросил Бобби. – Ради всего святого, что же это такое было?

– Богомерзкое чудище, – пробормотал Фолсом.

– Это был фин-катар, – проговорила Винтер. Собственный голос показался ей бесконечно далеким из-за неумолчного гула крови в ушах.

Капралы разом уставились на нее.

– Фин… что? – переспросил Бобби.

– Фин-катар, – повторила Винтер. – В переводе это означает «божественный щит». Что-то вроде священного ордена. Телохранитель хандарайских священников. Прежних священников, – добавила она, напряженно сдвинув брови. – Не искупителей.

Фолсом нахмурился:

– Почему вы так думаете?

– Поглядите, какой он громадный, – сказала Винтер. – Все финкатары именно так и выглядят. Это дело рук священников.

Рослый капрал очертил над сердцем знак двойного круга.

– Колдовство!

– Да, ходят такие разговоры, – кивнула Винтер. – Колдовство либо какой-то трюк с порошками и зельями. Мне однажды сказали, что фин-катары едят только ядовитые плоды и пьют яд скорпионов. – Кажется, к ней понемногу возвращалась способность к логическому мышлению. – Вот только какого черта он оказался именно здесь?

– Так ведь в этом войске было полным-полно священников, – заметил Бобби.

– Искупители ненавидят прежних священников, – возразила Винтер. – Именно их в первую очередь обвиняют в том, что ханда- раи сбились с пути истинного.

Фолсом покачал головой:

– Неверные!

Винтер не знала, что здоровяк-капрал настолько набожен. Впрочем, она вообще о нем почти ничего не знала. Да и обо всех прочих, если уж на то пошло.

– Ни за что не поверю, что мы слышали его стон, – пробормотал Бобби, разглядывая мертвого великана.

– И правильно сделаешь. – Лихорадочное сердцебиение унялось, и Винтер вновь охватила безмерная усталость. У нее вдруг пропало всякое желание разыскивать и спасать невесть кого. – Но может быть, нам стоит вернуться. Одному Богу известно, кто еще тут мог затаиться.

Фолсом воодушевленно закивал. Скула его уже становилась лиловой, и в скором времени должен был появиться внушительный синяк. Бобби, однако, выглядел не так уверенно.

– По-моему, стонали совсем рядом, – сказал он. – Может быть…

И тут прозвучал другой голос, тоненький и шелестящий, словно шепот призрака:

– Умоляю… я здесь…

Бобби ошеломленно завертел головой, а Фолсом схватился за мушкет. Не сразу Винтер осознала, что эти слова были произнесены по-хандарайски. Оба капрата просто не поняли, что слышат просьбу о помощи. Винтер торопливо замахала на них рукой, веля помалкивать, и вслух спросила на том же языке:

– Где ты? Где?

– Повозка… – Голос был едва различим. – Помогите…

Винтер взглянула на перевернутую повозку – прочно сколоченную, внушительных размеров, явно чересчур большую для одного- единственного коня. Дно повозки было задрано вверх, стенки упирались в землю, образуя изрядный зазор. Выход спереди перекрывали козлы, но заднюю дверцу сорвало напрочь, и этот путь оставался свободен.

– Ты под повозкой? – спросила Винтер все так же по-хандарайски. – Можешь вылезать. Мы тебя не тронем, клянусь.

– Не могу, – прозвучал тихий ответ. Голос был совсем юным и, скорее всего, принадлежал женщине. – Я застряла. – Последовала долгая пауза, а затем – сдавленный мучительный вскрик. Когда голос раздался снова, он срывался от боли: – Не могу…

– Погоди. Потерпи немного.

Винтер направилась к повозке, намереваясь обогнуть ее сзади и заглянуть вниз, однако на полпути разглядела бледную руку, торчавшую из-под повозки ладонью вверх. Очевидно, когда повозка перевернулась, дощатая стенка пригвоздила руку женщины к земле, и несчастная угодила в западню. Неудивительно, что она не могла выбраться оттуда. Рука, придавленная массивной доской к земле, распухла и зловеще побагровела.

– Фолсом! – позвала Винтер. – Сможешь передвинуть эту штуку?

Рослый капрал с задумчивым видом приблизился к повозке, обошел ее сзади, где можно было ухватиться за дно, осторожно налег пробы ради и скривился.

– Вряд ли, – сказал он. – Чтобы перевернуть эту махину, нужна еще, самое меньшее, пара ребят.

– Хотя бы приподнять немного, – попросила Винтер. – Только на минуту.

Капрал уже заметил торчавшую из-под повозки руку и мрачно кивнул. Присев на корточки, он просунул обе руки под дно повозки и с надсадным мычанием выпрямился. Повозка, медленно вращая колесами, поднялась вместе с ним.

Девушка пронзительно закричала. Винтер бросила взгляд на ее руку, неестественно согнутую выше локтя, в том месте, где ее придавила стенка повозки, – и опустилась на колени, решив тащить девушку за ноги. Несколько мгновений она повозилась в полутьме под повозкой, с убийственной ясностью сознавая, какая тяжесть обрушится на нее, если бычья сила Фолсома даст сбой. Потом наконец сумела ухватиться за ноги неизвестной и рывком потянула ее на себя. Девушка легко сдвинулась с места, но это движение потревожило сломанную руку, и несчастная опять закричала, да так, что у Винтер зазвенело в ушах. Едва они выбрались наружу, Бобби схватил ее за плечи и оттащил подальше, а Фолсом наконец отпустил повозку, которая с грохотом рухнула наземь.

– Как ты? – спросила Винтер по-хандарайски и, не услышав ответа, наклонилась ниже. Она увидела, что глаза девушки закатились, а смугло-серое лицо неестественно побледнело.

– Она умерла? – спросил Бобби.

Винтер покачала головой. Грудь девушки поднималась и опускалась, дыхание было неглубоким и частым.

– Думаю, просто потеряла сознание. У нее сломана рука. – Других повреждений, по крайней мере на первый взгляд, не было. – Нам придется ее нести.

– Куда? – спросил Бобби.

– В наш лагерь, конечно, – ответила Винтер. – И…

– К полковому хирургу? – уточнил Бобби.

Винтер осеклась на полуслове. Если уж офицеры закрывают глаза на насилие и убийство гражданских, вряд ли в лазарете захотят возиться со сломанной рукой какой-то серокожей девки.

– Ко мне в палатку, – наконец решила она. И мельком задумалась: интересно, поставили для них палатки или уже занесли в список потерь?

– Ее могут увидеть, – сказал Бобби. – Что вы им скажете?

Наступила долгая пауза. Винтер молчала, покусывая нижнюю губу.

– Заверните ее в одеяло, – предложил Фолсом, отряхивая грязные ладони. – Несем в лагерь раненого – и вся недолга. Никто и не глянет.

Винтер посмотрела на лежавшую без сознания девушку. Округлое личико с маленьким острым подбородком, серая кожа обильно присыпана сажей, длинные темные волосы всклокочены и слиплись от грязи. Всей одежды – простой серый балахон, перехваченный на талии плетеным ремешком. Лет ей, должно быть, даже меньше, чем Бобби.

– Что ж, попробуем так, – согласилась Винтер. – А потом я что- нибудь придумаю.

Доставить девушку в ворданайский лагерь оказалось легче, чем даже смела надеяться Винтер. Первый колониальный полк поставил палатки против ветра, дующего со стороны горящего лагеря искупителей, в удобной близости от небольшого ручья, который вытекал из долины и впадал в море. Городок из синего брезента и по внешнему виду, и по размерам был таким же, как всегда, словно ровным счетом ничего не случилось, и часовые на входе лишь удостоили прибывших кратким взглядом, а потом махнули рукой – проходите, мол.

Палатки седьмой роты и впрямь поставили вместе со всеми прочими. Пробираясь к сержантской палатке, Винтер и капралы, ее сопровождавшие, не встретили ни единой живой души. Уже совсем стемнело, и если все бойцы седьмой роты выбились из сил так же, как сама Винтер, они наверняка уже крепко спали. Потребность рухнуть и забыться сном была почти непреодолима, но Винтер пока что старалась ее сдержать.

Фолсом уложил девушку на постель сержанта. Сейчас глаза ханда- райки были плотно сомкнуты, и Винтер не могла определить, пришла она в себя или нет. Слабый стон сорвался с ее губ, когда сломанная рука опустилась на тюфяк.

– Этим надо бы заняться, – заметил Фолсом.

Винтер, которая наконец-то смогла сесть, в эту минуту всерьез опасалась, что у нее отвалятся ноги. Она ответила Фолсому обессиленным кивком.

– Позовите… – Девушка запнулась, размышляя. Кому-нибудь в роте уж верно доводилось в прошлом иметь дело со сломанными конечностями, но спрашивать об этом в открытую означало бы выдать себя. – Бобби, позови Граффа. Тебе, скорее всего, придется его разбудить.

Графф был ветераном и наверняка обладал опытом в такого рода делах.

– Точно, – отозвался Бобби. Глаза у него от усталости неестественно блестели, но он тем не менее двинулся исполнять приказ.

Фолсом что-то проворчал и тоже вышел из палатки, но пару минут спустя вернулся, неся в одной руке черствую галету и головку хандарайского сыра, а в другой фляжку. Все это он протянул Винтер, которая приняла подношение с благодарностью. Она с самого утра ничего не ела, если не считать горсти сухарного крошева, наскоро проглоченной в ущелье, и сейчас даже черствая галета показалась ей верхом блаженства. Сыр был слегка перезрелый, но Винтер нарезала его ломтиками и с жадностью съела, запивая чуть теплой водой.

В палатку, протирая сонные глаза, втиснулся Графф, за ним по пятам Бобби.

– Сержант, – сказал Графф, – рад, что вы благополучно добрались до лагеря, но я не понимаю… – И осекся, увидев девушку на походной койке. – Это еще кто?

– Мы подобрали ее в хандарайском лагере, – негромко проговорила Винтер. – У нее сломана рука. Ты мог бы ей как-нибудь помочь?

Графф с сомнением посмотрел на Винтер, затем перевел взгляд на Бобби… и пожал плечами.

– Я не костоправ, но могу наложить шину. Кожа цела?

– Видимых повреждений нет, – сказала Винтер.

– Тогда все будет в порядке, – отозвался он. – Впрочем, и так видно, что воспаления нет. Мне понадобятся кусок чистого полотна и какая-нибудь дощечка.

Исполнять эту просьбу снова отправился Бобби, а Графф подошел к койке, чтобы осмотреть девушку. Закончив осмотр, он одобрительно кивнул.

– Перелом, похоже, и вправду неопасный, – объявил он. Затем, покосившись на полог палатки, понизил голос: – Сержант, вы точно знаете, что делаете?

– Нет, – ответила Винтер чистую правду. – Но ты же видел хандарайский лагерь?

Графф неловко переступил с ноги на ногу:

– Это война.

– Мы услышали, как она зовет на помощь, и… – Винтер пожала плечами. – Я просто не мог бросить ее там.

Капрал надолго замолчал.

– Ладно, – произнес он наконец. – Полковник сказал, что мы простоим здесь самое меньшее до послезавтра, чтобы дать оправиться раненым. Надеюсь, к тому времени, когда нам придет пора выступать, девушке полегчает и можно будет ее отпустить.

– Спасибо, Графф.

Заросшее бородой лицо капрала едва заметно порозовело.

– Не капральское это дело – критиковать сержанта.

Винтер рассмеялась, и Графф тоже улыбнулся.

– Кроме того, – добавил он ворчливо, – это мы должны благодарить вас, сержант. Все до единого. Даже если большинство ребят, которые сейчас дрыхнут там, в палатках, этого не понимают. Если б вы их не остановили, мы все закончили бы жизнь на кольях искупителей.

Винтер опешила:

– Да я просто… просто ничего другого не оставалось. Ты и сам это наверняка мог понять не хуже меня.

– Должен был понять, – сказал Графф, – но поняли – и сделали то, что надо, – именно вы.

Винтер неловко кивнула. Разговор прервался – в палатку нырнул Бобби с охапкой дощечек и разодранной на полосы запасной простыней. Графф забрал у него добычу и приступил к делу. Перевернув девушку на спину, он осторожно распрямил ее руку на тюфяке. Ресницы девушки затрепетали, и она вновь застонала.

– Фолсом, придержи ее, – распорядился Графф. – Нельзя, чтобы она дергалась и пыталась вскочить. Сержант, она будет кричать…

Винтер огляделась по сторонам, схватила валявшийся на полу носок, скомкала и, бормоча извинения, затолкала его в приоткрытый рот девушки. Графф кивнул и принялся за работу. Плоть сломанной руки тошнотворно заколыхалась под его пальцами, и Винтер пришлось отвести взгляд. Девушка впилась зубами в импровизированный кляп с такой силой, точно хотела прокусить его насквозь, – однако не издала ни звука. Через пару минут процедура была окончена, и Графф уже обматывал руку девушки полосами полотна.

– Это обеспечит неподвижность, – сказал он. – Если начнется жар, повязку надо будет снять и осмотреть место перелома. Вдруг там все же есть воспаление, и тогда придется отнять руку. – Он перехватил взгляд Винтер. – Вот только меня об этом не просите.

Винтер кивнула:

– Спасибо еще раз.

– Да пустяки. – Он затянул узел на повязке и выпрямился. – А теперь, сержант, с вашего позволения, я отправлюсь досыпать.

– Ступай, – сказала Винтер. – Все ступайте. Поспите хоть немного.

– А как же она? – спросил Бобби. – Кто-то должен за ней присматривать. Что, если она придет в себя?

– Надеюсь, ей хватит ума не шуметь, – ответила Винтер.

– Или перерезать вам глотку, – заметил Графф. – Что ни говори, а она все-таки серокожая.

Винтер устало пожала плечами:

– Что ж, если утром вы обнаружите меня с перерезанной глоткой, сразу поймете, что произошло.

Капралы поворчали еще немного, но в конце концов ушли. Винтер достала из постельной скатки одеяло и подушку, бросила их на твердый земляной пол и легла. Ложе получилось бугристое и неудобное, однако она заснула, едва закрыв глаза.

Джейн сидела рядом с Винтер на длинной скамье, слушая лекцию миссис Уилмор о благотворительности.

Винтер боялась повернуть голову. Вокруг рыскали надзиратели, востроглазые, с безжалостными хлыстами. И все же краем глаза она видела Джейн, ее щеку, мягко очерченную шелковистой завесой рыжих волос. Винтер чуяла ее запах, пробивавшийся даже сквозь тяжелый землистый дух, которым все они пропитались от регулярной работы на огородах «тюрьмы».

Джейн положила руку на колено Винтер и водила большим пальцем, чертя на грубой ткани крохотные кружки. Дюйм за дюймом рука продвигалась все выше, и пытливые пальцы исследовали бедро подруги, как опытный путешественник исследует каждую пядь незнакомой земли. Винтер покрылась гусиной кожей, у нее перехватило дыхание. Она хотела сказать Джейн, чтобы та перестала, каждое мгновение ожидая, что вот-вот над ними свистнет надзирательский хлыст. И в то же время страстно желала схватить Джейн за плечи, тесно прижать к себе и…

– Принесла? – спросила Джейн, и пальцы ее скользнули выше, сминая юбку Винтер.

Девушка рискнула повернуть голову, но Джейн не глядела на нее. Глаза ее были скрыты шелковистой завесой волос.

– Что принесла? – шепотом отозвалась Винтер.

– Нож, – чересчур громко ответила Джейн. – Ты должна принести нож…

Сквозь брезент сочился серо-голубой свет. Винтер не сразу осознала, что она не в далекой «тюрьме», не в ущелье, со всех сторон окруженном хандарайскими всадниками, а в собственной палатке, посреди полкового лагеря.

И не одна. Девушка резко села на импровизированном ложе – и тут же пожалела о своей поспешности. Все тело ныло, точно избитое, а на коже запеклась корка из вчерашнего пота, смешанного с пылью и грязью. Хватаясь за голову, Винтер подалась вперед и нащупала фляжку. Вода была прохладной, но по крайней мере смыла пыль с губ.

Хандарайка лежала рядом, на койке. За ночь она не сменила позы и была так неподвижна, что Винтер не сразу осознала, что девушка пришла в себя. Взгляд ее неотрывно следовал за сержантом, но при этом она даже не шелохнулась. Винтер невольно представился кролик, парализованный хищным взглядом лисы. Она откашлялась и заговорила по-хандарайски.

– Не бойся, – сказала она. – Мы не причиним тебе зла.

Напряжение, сковавшее девушку, чуть заметно ослабло, однако она ничего не ответила.

– Как ты себя чувствуешь? – Винтер указала жестом на свою левую руку. – Болит?

– Где я? – спросила девушка.

Ее речь звучала мелодично, и Винтер вдруг остро ощутила грубость своего хандарайского произношения. Она изучала язык урывками, в основном по книгам – после того как выучилась читать плавную вязь хандарайского шрифта, – а в разговорной речи упражнялась на улицах и в тавернах и бессознательно переняла уличный выговор, а это значило, что для слуха хандараев ее акцент звучит откровенно простонародно.

– В нашем лагере, – ответила Винтер вслух. – Это моя палатка.

– В лагере, – повторила девушка. – В лагере расхемов.

Расхемы, то есть тела, трупы – так в Хандаре звали ворданаев и других бледнокожих иноземцев. Винтер кивнула.

Девушка внезапно впилась в нее долгим взглядом. Глаза у нее были странного лилово-серого цвета, распространенного у хандараев и зачастую пугавших чужеземцев.

– Почему? – спросила она. – Почему вы принесли меня сюда?

– Мы нашли тебя в… сожженном лагере. – Винтер замешкалась, подбирая слова. – Мы не хотели бросать тебя умирать. Ты помнишь?

– Помню ли я? – Девушка подняла скованную шиной руку. – Думаю, это трудно забыть. Но я не понимаю. Ваши солдаты всех убивали. Женщин сначала брали силой, а потом… – Ее серое лицо побледнело. – Вы принесли меня сюда, чтобы…

– Нет! – поспешно оборвала ее Винтер. – Ничего подобного. Клянусь!

– Тогда зачем? – Лиловые глаза смотрели на нее с недоверием.

Винтер не смогла бы это внятно объяснить и на своем родном языке – куда уж там спотыкаться и путаться в хандарайских словах! Она решила сменить тему.

– Мое имя Винтер, – сказала она вслух. – Винтер дан-Игернгласс, если по-вашему. – И добавила, постаравшись составить фразу как можно учтивей: – Могу я узнать твое имя?

– Феор, – ответила девушка. Перехватила удивленный взгляд Винтер – у хандараев принято называть еще и имя отца – и добавила: – Просто Феор. Я возлюбленная богов. Мы отказываемся от всех прочих имен. – Она обвела настороженным взглядом палатку. – Можно мне попросить воды?

Винтер без единого слова протянула ей фляжку. Феор взяла ее здоровой рукой и жадно напилась, вытряхнув последние капли на язык. Потом она облизнулась, точно кошка, и осторожно отставила фляжку.

– Я принесу еще, – сказала Винтер. – И поесть тоже. Ты, наверное, голодна.

Она приподнялась было, но девушка вскинула руку:

– Подожди.

Винтер покорно остановилась и вновь села. Феор сверлила ее взглядом своих необыкновенных глаз.

– Я твоя пленница?

Винтер покачала головой:

– Нет, вовсе нет. Мы просто хотели тебе помочь.

– Тогда я могу уйти, если захочу?

– Нет! – Винтер тяжело вздохнула. – Если ты выйдешь наружу, кто-нибудь и впрямь возьмет тебя в плен. Или просто убьет, или…

– Они не знают! – поняла девушка. – Те, другие, не знают, что вы принесли меня сюда!

– Только несколько человек, которым я доверяю. – Винтер произнесла это и мысленно удивилась – как же так? Она знакома с капралами от силы два-три дня. Странно воздействует порой на людей бой плечом к плечу. – Мы что-нибудь придумаем, обещаю. А пока тебе нельзя выходить из палатки.

Феор грустно кивнула:

– Как скажешь. – Она склонила голову к плечу. – Когда вы нашли меня, видели поблизости человека? Очень большого, безволосого.

По лицу девушки невозможно было определить, какие чувства она испытывает, задавая этот вопрос. Винтер помолчала, взвешивая ответ.

– Да, – сказала она наконец. – Он мертв.

– Мертв, – повторила Феор. – Мертв. Это хорошо.

Винтер смотрела на нее во все глаза. Возлюбленная богов, сказала девушка. Священнослужительница – но не из нынешних, потому что пастыри искупителей сплошь мужчины и их вера гласит, что главенство женщин было первым признаком разложения прежней порочной церкви. Винтер часто доводилось слышать, как проповедники кричат об этом на всех углах столицы, еще до того, как Искупление переросло в открытый переворот. Как же тогда она оказалась в армии искупителей?

Винтер тряхнула головой.

– Я принесу нам что-нибудь поесть.

Феор вновь угрюмо кивнула. Во всей ее манере держаться было нечто необычайно мрачное. Впрочем, у нее вряд ли есть причины веселиться.

Лагерь, раскинувшийся вокруг палатки Винтер, ничем не отличался от тех, которые разбивал полк по пути из Форта Доблести. Те же ряды брезентовых синих палаток, точно такие же стойки с мушкетами. Только черный дым, до сих пор курившийся к западу от лагеря, напоминал о событиях вчерашнего дня. А также некоторые палатки, которые лишились обитателей.

Солнце уже поднялось высоко, и в лагере кипела жизнь. Одни солдаты занимались своим оружием, точили штыки либо вычищали грязь и пороховую копоть из мушкетных дул, другие резались в кости или карты, третьи просто, собравшись кружком, обменивались рассказами о вчерашнем бое. Завидев Винтер, все они подскочили с мест и откозыряли. Винтер махнула рукой – вольно, мол, – и отправилась на поиски Бобби.

Долго искать не пришлось. Юный капрал сломя голову несся вдоль ряда палаток и с разгона едва не налетел на Винтер. Она торопливо попятилась, а Бобби остановился, вытянулся по стойке «смирно» и чеканным движением вскинул руку к виску. Мундир на нем был чистый, и свежевымытое лицо розовело от усердия, хотя в светлых волосах до сих пор кое-где темнели пятна копоти.

– Доброе утро, сэр!

– Доброе утро, – кивнула Винтер. И, подавшись ближе, понизила голос до шепота: – Сможешь раздобыть какой-нибудь еды и питья, чтобы мне прихватить их в палатку?

– Само собой! – расплылся в улыбке Бобби. – Подождите здесь, сэр!

Он стрелой унесся прочь, и Винтер осталась одна в окружении солдат своей роты. Постепенно она осознала, что все взгляды устремлены на нее. Винтер медленно повернулась, притворяясь, что придирчиво осматривает солдат, но на самом деле терялась в догадках. Люди явно чего-то ждали от нее, но будь она проклята, если знает, чего именно.

– Э-э… – произнесла наконец Винтер, и оживленные разговоры мгновенно прервались.

В наступившей внезапно тишине стали отчетливо слышны более отдаленные звуки: ржание коней, чьи-то выкрики, скрип колес. В армейском лагере никогда не бывает по-настоящему тихо, но сейчас казалось, что в лагере седьмой роты все звуки точно вымерли, и Винтер оказалась в самом центре этого сверхъестественного явления. От паники у нее перехватило горло. Пришлось откашляться.

– Жаркий вчера был денек, – сказала Винтер. – Вы славно потрудились, ребята. Все до единого. Молодцы!

Дружный крик разом вырвался из десятка глоток, заглушив все слова. К этому хору тотчас примкнули все остальные, и с минуту ничего не было слышно, кроме громкого и беспорядочного «Ура!». Винтер вскинула руки, и возгласы постепенно стихли. Лицо сержанта порозовело.

– Спасибо, – сказала она, и солдаты тут же с новой силой принялись кричать «ура». Винтер спасло возвращение Бобби с мешком и парой фляжек. Капрал ухмылялся до ушей. Винтер схватила его за плечо и с неприличной поспешностью поволокла за собой к палатке.

Когда ликующие выкрики вновь утихли, Винтер подалась к Бобби:

– Это ты их надоумил?

Паренек помотал головой:

– В этом не было нужды, сэр. Солдаты не тупицы. Они знают, что произошло вчера.

– И при этом ликуют? – Сама Винтер была далека от ликования. Чуть меньше трети парней, состоявших под ее началом, так и не вернулись со своего первого задания.

– Так ведь они-то живы, верно? – Бобби одарил ее сияющей улыбкой. – Если б мы попытались дать деру вслед за Д’Врие, то погибли бы все до единого. Это вы заставили солдат остановиться и принять бой. – Он деликатно кашлянул. – Оно, наверное, и к лучшему, что Д’Врие получил по заслугам. Только будем считать, сэр, что я этого не говорил.

В голосе Бобби звучало неприкрытое презрение. Винтер подумала, что он прав. Офицеры вызывали у солдат разные чувства. Офицер мог измываться над ними, как сержант Дэвис, пить не просыхая, как капитан Ростон, командир четвертого батальона, бесконечно придираться и злобствовать – но и таким пробуждать симпатию по крайней мере у некоторых своих подчиненных. Не прощали солдаты одного – трусости. Даже Винтер, которую с большой натяжкой можно было назвать солдатом, чувствовала лишь холодное презрение к лейтенанту, обратившемуся в бегство, едва завидев врага.

– Я не… – Голос ее дрогнул. – Просто нам ничего другого не оставалось. Всякий мог бы это понять.

– А сделать смогли только вы. – Бобби повел плечами. – Как там наш найденыш?

– Пришла в себя и вполне словоохотлива, – сказала Винтер. – Я постарался разъяснить ей ситуацию.

– А какова, собственно, ситуация, сэр?

Винтер скорчила гримасу.

– Чтоб мне провалиться, если я знаю.

Феор с жадностью накинулась на хлеб и сыр, почти не смущаясь тем, что может орудовать только одной рукой. Бобби так пристально пялился на нее, что Винтер в конце концов искоса поглядела на капрала:

– Ты что, никогда не видел хандараев?

– Никогда, сэр. Не считая вчерашнего дня, конечно. – Он поколебался. – Она понимает, что мы говорим?

– Не думаю, – ответила Винтер и окликнула: – Феор!

Девушка с набитым ртом подняла голову.

– Ты хоть сколько-нибудь знаешь ворданайский? Наш язык?

Феор помотала головой и продолжила трапезу. Винтер пояснила Бобби, что означал этот жест.

– Вы недурно владеете их наречием, – заметил капрал.

– Я провел здесь два года, – сказала Винтер.

Честно говоря, дело было совсем не в этом – многие ветераны довольствовались парой хандарайских слов, которые позволяли сделать заказ в таверне или борделе, но Винтер, исследуя город, усердно изучала местное наречие. При нынешних обстоятельствах, правда, ее, так сказать, увлечение могло показаться подозрительным.

Феор доела хлеб, напилась из фляжки и издала едва слышный вздох. Затем, словно только сейчас увидев Бобби, села ровнее, и на лице ее вновь появилось суровое выражение.

– Спасибо тебе, – произнесла она.

Винтер перевела эту благодарность Бобби и сказала Феор:

– Он не знает вашего языка.

Девушка кивнула, и взгляд ее стал отрешенным, как будто она о чем-то напряженно размышляла.

– Послушай… – начала Винтер, но Феор предостерегающе подняла руку.

– С твоего позволения, мне нужно кое-что сказать, – проговорила она и собралась с духом. – Винтер дан-Игернгласс, я не глупа. Или по крайней мере, мне так кажется. И прекрасно понимаю, что вы сделали для меня. Я не вполне понимаю, почему вы так поступили… – уголки ее губ дрогнули, – однако то, что я не знаю причин вашего поступка, не умаляет истинности того, что вы спасли мою жизнь – и явно не затем, чтобы сделать меня своей рабыней или наложницей.

С этими словами Феор поклонилась Винтер, а потом Бобби – так глубоко, что едва не коснулась лбом пола.

– Я всем сердцем благодарю вас обоих.

Винтер неловко кивнула.

– Она благодарна нам, – пояснила она в ответ на вопросительный взгляд капрала.

– И поскольку вы вручили мне сей дар, – продолжала девушка, – я его не отрину. Скажите мне, что и как я должна делать, – и я исполню все беспрекословно. Полагаю, что если бы вы намеревались поступить со мной дурно, то у вас уже была возможность осуществить это намерение.

Винтер опять кивнула. После этих слов с души ее свалился небольшой, но увесистый камень. Если бы Феор оказалась дурочкой или упрямицей, она вполне могла бы не только раскрыть свое присутствие в лагере, но вдобавок подвести под наказание Винтер и всех остальных.

– Я и сам пока что не решил, как нам быть, – произнесла Винтер. – Надеюсь, мы сможем найти какое-нибудь безопасное место и там тебя отпустить, но на это потребуется время.

Феор склонила голову.

– Если будет на то воля богов.

– Можно тебя кое о чем спросить?

Девушка кивнула.

– Как ты оказалась с этим войском? – Винтер поерзала, чувствуя неловкость. – Ты совсем не похожа на… – она замялась, подбирая хандарайские слова, – на тех, кто служит Искуплению.

Феор рассмеялась. Впервые Винтер увидела девушку веселой, и этот смех чудесным образом преобразил черты сурового лица. В глазах Феор заплясали искорки.

– Нет, – сказала она, – я не из их числа. Я была пленницей Ятчика дан-Рахкса.

– Ангела… – Винтер беззвучно зашевелила губами. – Ангела победы?

– Ангела… – Феор прибавила пару незнакомых Винтер слов. Заметив непонимание на лице собеседника, девушка продолжала: – Высокопоставленные служители Искупления присваивают себе имена ангелов. Этот священник был предводителем войска правоверных.

– Зачем он взял тебя с собой?

– Потому что он невежествен. Он считает – считал, – что у меня достанет силы противостоять магии вашего вождя.

Теперь рассмеялась Винтер.

– Наш полковник вовсе не колдун – по крайней мере, по моим сведениям.

Слово «колдун» в этом случае было не самым подходящим, однако Феор, судя по всему, уловила суть сказанного. Девушка покачала головой.

– В вашем войске есть весьма могущественный маг. Малик дан- Белиал предупредил нас об этом, и сейчас, вблизи, это чувствую даже я. Невежество Ятчика заключалось в том, что он считал, будто я могу защитить его от этого человека. Сила, которой я обладаю, предназначена совсем для другого.

– Сила, которой ты обладаешь? Потому что ты – возлюбленная богов? – Винтер тревожно поежилась. От разговоров о религии ей всегда становилось не по себе.

– Нет. – Лицо Феор вновь стало отрешенным. Голос ее зазвучал медленно и осторожно, словно ей вдруг стало трудно говорить. – Потому что я – наатем.

Винтер помолчала. Она сталкивалась с этим словом и прежде, но до сих пор не узнала его точного перевода. Говоря «наатем», хандараи, судя по всему, имели в виду колдуна или чародея, однако в ином смысле и без того зловещего оттенка, которым эти слова обладали для слуха ворданаев. Дословно «наатем» означало «тот, кто прочел». Впрочем, даже в представлении хандараев наатемы были существами из легенд или волшебных сказок. Ни один хандарай из тех, с которыми довелось общаться Винтер, не мог похвастаться, будто видел живого наатема собственными глазами, – точно так же как никто из современных ей ворданаев не мог бы сказать, что лично встречал демона или колдуна.

В наступившей тишине Бобби с любопытством покосился на Винтер.

– Что она сказала?

– Что она священнослужительница, – ответила Винтер, – но не из искупителей. Они прихватили ее с собой, потому что думали, будто она защитит их от нашей магии.

Паренек от души рассмеялся.

– Нашей магии?

– Искупители относятся к таким вещам со всей серьезностью.

– Значит, она была пленницей? – Бобби глянул на Феор с интересом, и девушка ответила ему вежливым непонимающим взглядом.

– Думаю, да. – Винтер снова перешла на хандарайский. – Феор, если бы ты могла покинуть лагерь, куда бы ты отправилась?

– Вернулась бы к Матери, – не колеблясь, ответила девушка, – в Эш-Катарион. Она будет меня искать.

Винтер села прямо, чуть откинувшись назад.

– Она хочет вернуться домой, – сообщила она Бобби.

– Всякий бы хотел, – заметил паренек.

«Не всякий», – подумала Винтер. И вслух продолжила:

– Ее дом, по крайней мере, намного ближе наших. Быть может, нам и удастся ей помочь.

Беседу прервал негромкий стук по шесту палатки.

– Это я, Графф.

– Заходи, – сказала Винтер.

Феор приветственно кивнула бородатому капралу, и он неуверенно наклонил голову в ответ.

– Она соображает, что к чему? – спросил он, обращаясь к Винтер.

– На мой взгляд – вполне. – Винтер повернулась к Феор. – Это капрал Графф. Именно он вправил тебе руку.

Девушка подняла стянутую повязкой конечность.

– Скажи ему, что он превосходно справился с делом.

Когда Винтер повторила эти слова по-ворданайски, Графф засмеялся, и его заросшее лицо едва заметно порозовело.

– Да там ничего сложного и не было, простой перелом.

С этими словами он улыбнулся Феор и вновь обратился к Винтер:

– Приходил посыльный. Вас хочет видеть полковник.

Хорошее настроение, которое у Винтер и без того никогда не держалось долго, при этих словах мгновенно улетучилось.

– Полковник? Зачем?

– Мне этого не сказали.

– Ты не думаешь, что… – Винтер покосилась на Феор.

– Это вряд ли. Как бы то ни было, он велел явиться при первой возможности, а это значит «бегом и не мешкая», так что лучше поторопитесь.

– Ты прав.

Винтер не без труда поднялась на ноги и оглядела себя. Ей определенно не мешало бы переодеться в чистое, но как устроить это в присутствии трех посторонних? Кроме того, ей отчаянно хотелось принять ванну, однако это желание было уж вовсе невыполнимым. Содержание себя в чистоте оказалось одной из самых серьезных проблем, с которыми сталкивалась Винтер, сохраняя свою тайну, – во всяком случае, с тех пор как они покинули Эш-Катарион. По счастью, требования к личной гигиене были в полку не слишком высоки.

– Присматривай за ней, пока я не вернусь, – сказала она Бобби и прибавила, обращаясь к Феор: – Мне нужно уйти. Оставайся в палатке и, если тебе что-то будет нужно, постарайся объяснить это Бобби знаками.

Феор кивнула. Взгляд ее лиловых глаз оставался совершенно невозмутимым. Винтер посмотрела на нее еще раз и выскользнула наружу.

– Старший сержант Винтер Игернгласс явился по приказанию, сэр!

Винтер держала руку у виска, покуда капитан не махнул рукой, что означало: «Вольно». Палатка полковника была ничуть не просторней, чем ее собственная, зато порядка в ней оказалось гораздо больше. В нескольких чемоданах, расставленных вдоль брезентовых стен, по всей видимости, хранились личные вещи полковника. Посреди палатки располагались низкий складной столик и походный письменный стол, на котором размещались перья и плотно закрытые емкости с чернилами и песком. Офицеры, следуя хандарайскому обычаю, восседали на подушках – капитан Д’Ивуар справа от Винтер, лейтенант Варус слева.

Сам полковник сидел во главе стола. Он оказался совсем не таким, каким представляла его Винтер. Во-первых, гораздо моложе, во-вторых, худощавым и утонченным, а не упитанным и надутым, как большинство старших офицеров. Длинные тонкие пальцы полковника постоянно двигались, словно жили собственной жизнью: сплетались и расплетались, что-то переставляли и постукивали по столешнице. Серые глубокие глаза задумчиво всматривались в Винтер, словно взвешивая и оценивая увиденное. Девушку охватило неприятное ощущение, что она может не выдержать проверки.

– Сэр, – сказала она, – прошу прощения за свой внешний вид. После возвращения в лагерь мне нужно было поспать, и ваш приказ мне передали сразу после пробуждения.

Полковник усмехнулся, и в глазах его заплясали странные искорки.

– Об этом, сержант, можете не волноваться. Учитывая все обстоятельства…

Капитан Д’Ивуар откашлялся.

– Мы расспросили о произошедшем нескольких солдат вашей роты, но я просто хочу убедиться, что мы ничего не упустили. Вам было приказано разведать обстановку на холме, тянувшемся вдоль линии следования колонны?

Винтер кивнула, ее сердце сжалось.

– Покойный лейтенант Д’Врие, – продолжал капитан, – повел роту вниз с этого холма, по долине и вверх по соседней возвышенности.

– Он стремился войти в контакт с противником, сэр.

– Это вы посоветовали ему действовать подобным образом?

Винтер едва заметно расправила плечи.

– Никак нет, сэр. Я советовал не делать этого.

– На каком основании?

– Потому что, сэр, мы бы слишком удалились от колонны и не успели бы отступить, если бы столкнулись с превосходящими силами противника.

Капитан кивнул.

– Затем с вершины этого холма вы увидели приближавшуюся кавалерию противника. Солдаты вашей роты, по словам одного из них… – капитан мельком глянул на бумагу, лежавшую на столе, – бросились наутек, точно трусливые зайцы.

– Они растерялись, сэр. Противник был… многочислен.

При таком явном преуменьшении губы полковника чуть дрогнули, однако он не сказал ни слова. Капитан Д’Ивуар продолжал:

– И что же предпринял в этой ситуации лейтенант Д’Врие?

– Он… – начала Винтер и запнулась. Осуждать поведение одного старшего офицера в присутствии другого не принято. Прежде всего потому, что офицеры, как правило, были заодно, а потому нарушитель негласного закона запросто мог нарваться на негласную же месть. Но… капитан ведь сам задал этот вопрос. Винтер помолчала, лихорадочно прикидывая, как помягче изложить происшедшее. – Лейтенант сразу же поскакал в направлении колонны. Полагаю, он спешил предупредить вас о близости неприятеля.

Снова по губам полковника проскользнула едва различимая улыбка, а Фиц Варус издал звук, весьма походивший на сдавленный смешок. Лицо капитана Д’Ивуара оставалось совершенно бесстрастным.

– Именно в этот момент вы взяли на себя командование ротой и приказали солдатам построиться в каре на дне долины.

– Так точно, сэр.

– Что они и исполнили вопреки тому, что наши инструкции по строевой подготовке не включают построение в каре отдельной ротой.

– Мы упражнялись, сэр.

– А затем вы отразили атаку вражеских всадников в количестве… сколько их там было? Три тысячи? – Капитан вопросительно взглянул на Фица.

– По меньшей мере, – подтвердил лейтенант.

– Большинство их проскакало мимо, сэр, – сказала Винтер. – Только сотни две, по сути, задержались, чтобы атаковать нас.

– Ясно. – Д’Ивуар повернулся к полковнику. – Вот и все, сэр.

– Да уж, – согласился полковник, – добавить нечего. Я жалею только о том, что злосчастная участь лейтенанта лишила меня возможности разжаловать его за несоответствие должности. Остается только одно: признать ваши заслуги, сержант.

Винтер озадаченно моргнула.

– Заслуги, сэр?

– Вы спасли солдат вашей роты в безнадежной ситуации и благополучно вернули их в лагерь. Это ли не заслуга?

– Сэр, – с трудом проговорила Винтер, – тридцать восемь солдат седьмой роты погибли.

Капитан и полковник переглянулись, затем снова устремили взгляды на Винтер. Полковник медленно кивнул.

– Тем не менее, – сказал он, – все могло закончиться гораздо хуже, и один этот факт заслуживает признания. А потому я произвожу вас в чин лейтенанта – на время военных действий, с тем чтобы по завершении кампании Военное министерство рассмотрело и окончательно одобрило ваше повышение. Вы остаетесь командовать седьмой ротой, поскольку продемонстрировали недюжинную способность к этой работе.

– Есть, сэр! – выпалила Винтер. Судя по всему, от нее ждали еще чего-то. Она облизала губы, поглядела на капитана, затем на полковника. – Благодарю, сэр!

Полковник небрежно махнул рукой:

– Спасибо за службу, лейтенант.

– Поздравляю! – Фиц Варус проворно вскочил и дружески сжал руку Винтер. Не отпуская ее, он вывел девушку из палатки. Рот его при этом не закрывался ни на минуту, но Винтер была еще чересчур ошеломлена, чтобы поддерживать разговор. Лейтенанта, впрочем, это явно не смущало. Он проводил ее до небольшой группы палаток, принадлежавших старшим офицерам, и напоследок еще раз искренне пожал ей руку.

«Что я скажу Бобби?» Паренек от такого известия будет вне себя, и Винтер не была уверена, что сумеет это выдержать. Она покачала головой и тут вспомнила о Феор. «Жалко, что нельзя рассказать о ней полковнику». Час назад такое Винтер даже в голову бы не пришло, но тогда она еще не встретилась с Вальнихом лицом к лицу. Полковник показался ей… нет, не любезным, конечно, и даже не добрым – но, вполне вероятно, справедливым и уравновешенным. Приятная неожиданность, если вспомнить полковника Варуса с его редкими, но вошедшими в легенду приступами ярости. Винтер чувствовала, что новый командир не осудил бы ее за спасение девушки и позаботился бы о том, чтобы с хандарайкой обошлись по-доброму.

Винтер помотала головой. С какой стороны ни глянь, а поступить так означало бы предать доверие Феор. Криво усмехнувшись, она двинулась в обратный путь, к палаткам седьмой роты. Нет уж, с этим делом придется разбираться самим.

Глава девятая

МАРКУС

– Адрехт! – Маркус дважды постучал по шесту палатки. Ответа не было, и он нахмурился. – Адрехт, я вхожу!

Он отдернул полог, и солнечный луч тотчас шмыгнул внутрь, на мгновение прорезав полумрак, который царил за подсвеченным снаружи брезентом. Из недр палатки донеслись тихой вздох и невнятное бормотание.

– Маркус? – прозвучал голос Адрехта. – Это ты?

– Да, это я, – подтвердил Маркус, осторожно ступая между разбросанными в беспорядке предметами туалета. Когда глаза наконец привыкли к темноте, он различил человеческую фигуру, которая растянулась на тюфяке в дальнем углу палатки. – Адрехт, нам надо поговорить. Я…

Маркус осекся. Не вся одежда, валявшаяся на полу, могла принадлежать Адрехту, разве что командир четвертого батальона обзавелся привычками, о которых Маркус не подозревал. Он шагнул ближе и лишь тогда разглядел, что на тюфяке лежат двое. Фигурка поменьше села, и одеяло соскользнуло с нее. Оказалось, что это хандарайка не старше восемнадцати-девятнадцати лет, с черными глазами и длинными темными волосами. Маленькая грудь ее была совершенно обнажена, но девушку это, похоже, ничуть не смущало.

– Святые угодники! – пробормотал Маркус. – Надеюсь, она не из лагеря искупителей?

– Что?! – Адрехт вскочил. – Нет, конечно! Честное слово, Маркус, за кого ты меня принимаешь? – Он легонько погладил девушку по щеке. – Дали следует за полком с самого Эш-Катариона.

Маркус немного расслабился. Когда Первый колониальный полк поспешно покинул столицу, к нему примкнуло изрядное количество местных жителей – тех, для кого солдаты были источником дохода, или же тех, кто не ждал от новых правителей ничего хорошего. Еще больше таких людей присоединилось к полку во время пребывания в Форте Доблести и на обратном пути в Эш-Катарион – людей, которых привлекала возможность продать чужеземцам свои товары, услуги или тела.

– Тогда скажи ей, чтобы ушла, – сказал Маркус.

Адрехт раздраженно вздохнул и бросил пару слов по-хандарайски. Он говорил на местном наречии лучше, чем Маркус, – да и по правде говоря, куда лучше, чем большинство офицеров. Девушка рассмеялась, перекатившись, поднялась на ноги, намеренно, на глазах у Маркуса, потянулась всем телом и лишь потом принялась разыскивать на полу свою одежду. Вид ее нагого тела, гибкого и ладного, поневоле напомнил Маркусу о том, сколько времени минуло с тех пор, как он предавался такого рода удовольствиям. Капитан стиснул зубы, терпеливо дожидаясь, пока девушка оденется и уйдет.

Между тем Адрехт натянул штаны и выбрался из постели. Едва хандарайка покинула палатку, он развернулся к Маркусу и с вызовом скрестил руки на голой груди.

– Ну? – осведомился он. – Что стряслось на этот раз? Строевых учений я уж точно не пропустил – слышал вчерашнее объявление.

Янус дал день на отдых всем, за исключением тех, кто отвечал за хозяйственные работы.

– Дело не в этом.

– Тогда в чем? – Адрехт усмехнулся. – Почему ты такой мрачный? Мы же победили, верно?

Победа, судя по всему, вдохнула в командира четвертого батальона новые силы. Адрехт снова стал прежним, хоть его обиталищу и недоставало былой изысканности.

– Сражение тоже ни при чем, – жестко сказал Маркус. – Речь о том, что произошло после сражения. Ты видел лагерь искупителей?

– Вот оно что! – Адрехт отвел глаза. – Действительно, нехорошо вышло.

– Нехорошо – не то слово, – отрезал Маркус. – Я приказал солдатам не входить в лагерь и вернуться в свои части. Твои люди не подчинились приказу.

– Не только мои! – возразил капитан.

– Четвертый батальон подал дурной пример всем остальным. Наступила долгая пауза. Адрехт раздраженно помотал головой.

– Послушай, Маркус, – начал он, досадливо махнув рукой, – чего ты, собственно, хочешь от этих парней? Они не святые. Их даже настоящими солдатами не назовешь. Это же подонки, ты сам знаешь, армейские отбросы. Не требовать же от них, в самом деле, джентльменского поведения!

– От них требуется только одно – выполнять приказы.

– После такого боя они заслужили право немного… расслабиться. Понимаешь, о чем я? – Адрехт жалко ухмыльнулся, но его улыбка тут же увяла, когда Маркус грохнул кулаком по шесту палатки.

– Проклятье! – процедил Маркус. – Слушай, Адрехт, я пришел не проповеди тебе читать. Полковник не в восторге от того, что произошло в лагере. На твоем месте я бы не стал ждать и сам как можно скорее наказал зачинщиков.

– Но… – Адрехт запнулся, заговорил быстрее: – Что я, по-твоему, должен делать? Выпороть без разбора каждого десятого?

– Просто сделай хоть что-нибудь, иначе, когда мы вернемся в Эш- Катарион, они спалят город дотла.

С этими словами Маркус развернулся на каблуках, собираясь уйти.

– Знаешь, – сказал вслед ему Адрехт, – кое-кто из твоих тоже был там в первых рядах.

«Знаю», – мрачно подумал Маркус. Он даже почти не сомневался, кто именно, – прежде всего сержант Дэвис со своими прихлебателями. Фиц уже приступил к расследованию.

Он опустил за собой полог палатки и двинулся через лагерь, стараясь идти неспешно, чтобы успокоиться.

Быть может, на самом деле это не так уж и важно. После сражения Маркусу еще не выпадало случая поговорить с полковником с глазу на глаз, и он не мог знать наверняка, зол Янус из-за случившегося или нет. Многим командирам знатного происхождения и в голову не пришло бы осуждать изнасилования и убийства вражеских маркитанток и походных шлюх – тем более серомордых. Маркус полагал, что их нынешний полковник не таков, но…

«Наплевать. Я достаточно зол за нас обоих». Большую часть вчерашнего вечера Маркус провел в бывшем лагере искупителей, командуя работами по расчистке пожарища. Чуть ли не на каждом шагу он натыкался на все новые отвратительные свидетельства резни, и каждая такая находка подливала масла в огонь, пожиравший его изнутри.

И ради чего все это? Ради того, чтобы венценосный болванчик смог вернуться на свой обшарпанный трон? Будь на то воля Маркуса, он не моргнув глазом отдал бы принца искупителям и пожелал этой шайке всего наилучшего.

Но и срывать всю злость на Адрехте тоже не стоит. Сейчас, поостыв, Маркус понимал это. Да, главными зачинщиками зверств были солдаты четвертого батальона, но сопротивление искупителей рухнуло чересчур внезапно, и неудивительно, что офицеры не сумели удержать солдат от резни.

С другой стороны, не Адрехту предстоит объяснять это все полковнику.

Смутное беспокойство Маркуса мгновенно усилилось, когда он увидел, что на строевом плацу расставлены для осмотра пушки и полковник беседует с несколькими артиллеристами. Маркус поспешил туда, однако, подойдя ближе, обнаружил, что Пастор сияет блаженной улыбкой.

– …благослови вас Бог, сэр, – говорил он. – Ваше внимание для нас большая честь.

– Я вижу, – отозвался Янус, – что эти орудия подверглись кое- каким занятным изменениям.

Он жестом указал на шесть пушек, которые были в Колониальном полку до его прибытия и всегда занимали почетное место в середине боевого строя. Основным изменением, которое имелось в виду, являлись цитаты из Писания, выгравированные по всей поверхности пушек, от дула до основания. Пастор утверждал, что подобное украшение повышает точность стрельбы. Рука у него была твердая, и ему не составило труда украсить каждую пушку изрядным количеством святых изречений.

Сейчас он стянул с головы остроконечное артиллерийское кепи.

– Орудия Господни, сэр, – проговорил он. – Все они до единой – орудия Господни. Осененные словом святым, тем вернее бьют они по язычникам. Вот на этой, сэр, я начал с Житий мучеников и дошел до…

– Это ведь «Крафворкс» девяносто восьмого года, не так ли? – перебил Янус.

Пастор на миг опешил, смолк, поглаживая пальцами бронзовый двойной круг – символ церкви, который он всегда носил на шее.

– Верно, сэр. Как и все наши двенадцатифунтовые орудия.

– Однако вы что-то проделали с запалом. – Янус наклонился ниже. – Снаружи я не могу разглядеть, что именно, но…

Пастор расплылся в улыбке до ушей.

– А у вас зоркий глаз, сэр! Нам пришлось рассверлить изначальные…

Тут полковник заметил Маркуса, поманил его взмахом руки подойти поближе и пустился в объяснения:

– Пушки «Крафворкс» образца девяносто восьмого года были изготовлены с вопиющей небрежностью. Их отличали проблемы с запалом и сверловкой ствола. Испытания показали, что около двадцати выстрелов из ста неизбежно дадут осечку, а потому подавляющее большинство этих пушек отправили в другие государства либо…

– В захолустные части, подобные нашей, – закончил за него Маркус. Знакомая история – Первому колониальному полку всегда доставалось только самое худшее. Мушкеты, которые не стреляют, мундиры, расползающиеся по швам, пушки, способные в любую минуту взорваться…

– Именно так. – Янус перехватил взгляд Маркуса. – Без обид, капитан.

– Никаких обид, – отозвался Маркус. – Насколько я понимаю, капитан Вакерсон блестяще преодолел это испытание.

– Что же вы туда вставили? – спросил полковник, обращаясь к Пастору.

– Терочные запалы, – ответил тот. – Новая хамвелтайская придумка. Пришлось, конечно, самому над ними помудрить, зато теперь у нас одна осечка на сотню выстрелов, да и то по какой-нибудь безобидной причине – из-за того, что запал не сработал, например.

– Любопытно. – Полковник, судя по всему, прекрасно понимал, о чем идет речь, чего Маркус никак не мог сказать о себе. – Однако ведь хамвелтайские запалы здесь добыть не так-то легко.

– Верно, сэр, но Арчер, мой лейтенант, большой дока по химической части. Мы сумели вычислить нужный состав и заплатили за это всего лишь парой сожженных перчаток. Хвала Господу, все первоначальное сырье оказалось возможно добыть и в местных условиях, так что у нас имеется изрядный запас готового состава.

– Как изобретательно, – широко улыбаясь, заметил Янус. – Надо будет вашему лейтенанту как-нибудь продемонстрировать мне процесс изготовления.

– В любую минуту, сэр! Почтем за честь.

– Кроме того, я был весьма впечатлен вашими действиями в бою, – продолжал Янус. – Надеюсь, новые орудия пришлись вам по душе?

– Безусловно, сэр! Работают гладко, как по маслу. Особенно хороши шестифунтовые.

– Я подбирал их лично, – сказал полковник, – еще до отплытия. Что же, если вы еще в чем-то нуждаетесь…

– Вот кстати, сэр, – подхватил Пастор. – Мы, как я понимаю, захватили у еретиков некоторое количество ездовых и тягловых лошадей. Некоторые наши упряжки изрядно поредели, и нам не помешали бы запасные лошадки. Если бы вы могли…

– Безусловно. – Полковник опять улыбнулся. – И вас не смутит, что ваши священные орудия будут возить лошади еретиков?

– Благослови вас Бог, сэр. Я их живо направлю на путь истинный. Знаете, я ведь каждый вечер на сон грядущий читаю им Писание.

Маркус не знал, шутка это или нет. У командира артиллеристов было весьма затейливое чувство юмора.

Янус усмехнулся.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Продолжайте, капитан.

– Есть, сэр! – Пастор истово отдал честь. – Благодарю, сэр!

Полковник двинулся прочь, жестом показав Маркусу следовать за ним. Маркус почти неосознанно зашагал в ногу, замедляя ход, чтобы приноровиться к более коротким шагам Януса.

– Хороший человек этот капитан Вакерсон, – пробормотал полковник.

– Немного с причудами, – отозвался Маркус, – но офицер неплохой.

– Он знает свое дело, – сказал Янус. – Если приходится выбирать между благовоспитанным дураком и человеком с причудами, но знающим свое дело, – я, безусловно, предпочту второго. – Он искоса глянул на Маркуса. – Между прочим, некоторые говорят, что я тоже с причудами.

– Ума не приложу, сэр, с чего бы это.

Янус расхохотался. Маркус не поддержал его, и тогда полковник быстро глянул на своего спутника. Всего один краткий взгляд серых глаз, но Маркусу показалось, что этот человек увидел и прочел все его мысли.

– Ах, капитан, – проговорил Янус, – боюсь, я чем-то вызвал ваше неудовольствие.

– Сэр?

– Если вам хочется что-то мне сказать – говорите, не стесняйтесь.

Маркус собрался с духом.

– Сэр, – неловко сказал он, – мне кажется, это не очень уместно.

– Чепуха. Само собой, что в критической ситуации я жду безоговорочного подчинения, и должен сказать, что в этом смысле вы проявили себя превосходно. После, однако, вы вольны критиковать и распекать меня так, как вашей душе будет угодно. Мою гордость не так-то легко уязвить.

Маркус моргнул.

– Правда, сэр?

– И тем не менее. – Янус выразительно поднял руку и окинул взглядом многолюдный лагерь. – Быть может, нам лучше побеседовать с глазу на глаз?

Палатка полковника располагалась неподалеку. Огюстен впустил их; морщинистое лицо его, как обычно, выражало неодобрение. Едва они уселись друг напротив друга за походным столом, Янус отправил слугу в интендантскую за свежей водой. Маркус подозревал, что он сделал это ради него.

– Сэр, – капитан отважился подать голос, – мы, кажется, собирались заняться делами?

– Безусловно, – согласился Янус, – но вначале, я считаю, нужно расставить точки над «и». Что бы вы ни хотели мне высказать – будьте добры, говорите.

Маркус сделал глубокий вдох и на секунду задержал дыхание. Высказывать свое недовольство старшему по званию шло вразрез с самой основой армейского этикета, не говоря уж о здравом смысле. И однако же Янус сам настаивал на этом. Капитан постарался сформулировать свой вопрос как можно более учтиво.

Везение. Полковник рискнул – и риск оказался оправданным. Но если он и раньше был чересчур уверен в себе, теперь эта уверенность достигнет опасных размеров. Если не суметь ему это объяснить…

– Сэр, – проговорил Маркус, – почему, когда мы столкнулись с пехотой искупителей, вы приказали не открывать огонь? За то время, пока они перестраивались для удара, мы могли бы нанести им изрядный урон. Мы могли бы даже сорвать их атаку. – Маркус сделал паузу, судорожно сглотнул, но пересилил себя. – Мне показалось, что это был… ненужный риск… сэр.

Полковник с минуту молчал, размышляя.

– Риск, – наконец повторил он. – Возможно. Безусловно. Однако ненужный ли? – Он покачал головой. – Вам, капитан, следует уяснить одно: не все ответы на вопросы можно найти в учебнике по тактике. Необходимо мыслить шире. – Он подчеркнул свои слова плавным взмахом руки. – К примеру, всегда нужно учитывать характерные особенности противника. Действительно, нашего нынешнего врага я знаю не так хорошо, как хотелось бы, – будь то ворданаи или, скажем, хамвелтаи, все пошло бы совсем иначе. Тем не менее мне было известно, что перед нами необученные войска, не имевшие никакого опыта полевых сражений. Плохо организованные, ведомые душевным порывом и не обладающие воинской дисциплиной.

– Я бы подумал, что неопытные войска проще будет рассеять огнем большой дальности.

– Именно. Предположим, мы открыли бы по ним огонь из пушек, и они в беспорядке отступили бы, так и не достигнув предела досягаемости мушкетов. Чем бы это закончилось?

– Победой, – сказал Маркус.

– А потом? Каков был бы наш следующий шаг? – Янус выразительно вскинул бровь. – Пушки изничтожают живую силу весьма результативно, но недостаточно быстро, чтобы лишить противника численного превосходства над нами. У нас недостаточно кавалерии, чтобы эффективно преследовать отступающего противника. Искупители попросту отошли бы на некоторое расстояние, а потом снова атаковали бы нас, причем почти с тем же численным перевесом. Рано или поздно им удалось бы продержаться достаточно долго, чтобы довершить атаку, и тогда нас ждала бы неминуемая гибель. Либо же, если у противника имелся командир, хоть сколько-нибудь сведущий в военном искусстве, нас обошли бы с флангов и вынудили отступить. В любом случае, пока это огромное войско сохраняло хоть какую-то уверенность в себе, будущее не сулило нам ничего хорошего.

Маркус кивнул.

– Мы могли бы отступить и укрепиться…

– И тогда бы проиграли наверняка. Ничто так не ожесточает людей, как осада, а противнику не составило бы труда отсечь нас от источников воды и продовольствия. Лучшее, на что мы могли бы надеяться, – с боем пробиться назад к гавани, где остался флот. – Полковник покачал головой. – Нет, единственным шансом на победу был полный разгром. Один-единственный внезапный удар такой мощи, чтобы враги уже не сумели оправиться. Для необученных войск первое пребывание под огнем имеет решающее значение. Этот момент, можно сказать, определяет все последующее развитие событий. Большинство этих людей уже никогда не вернется в ряды нашего противника, а если и вернется, то в первом же бою обратится в бегство. Можно с уверенностью сказать, что пройдет не одна неделя, прежде чем враг сумеет собрать хоть наполовину такую же армию… а между тем дорога на Эш-Катарион будет для нас открыта.

Маркус с минуту молчал, переваривая услышанное.

– Наши солдаты тоже не имели боевого опыта, – сказал он наконец. – Во всяком случае, большинство из них. И даже ветераны никогда прежде не бывали в таких сражениях.

– Именно, – согласился Янус. – Я рассчитываю, что опыт первого боя с врагом скажется на них в высшей степени благотворно.

«Везение, – подумал Маркус. – Он поставил на кон наши жизни, опираясь на интуицию? На свои впечатления о противнике?»

Тем не менее капитан не мог не признать, что логика Януса безупречна. Маркус и сам не видел способа одержать победу при таком численном превосходстве врага. Он предполагал, что Янус – вопреки тому, о чем они говорили вечером того дня, когда прибыло пополнение, – планирует только предпринять некие взвешенные действия, показать вышестоящим, что он не трус, и благоразумно отступить, когда не останется другого выхода.

Он и вправду намеревается победить. При мысли об этом Маркуса пробрал озноб.

– Итак, капитан, вы удовлетворены ответом? – осведомился Янус.

– Пока не знаю, сэр, – отозвался Маркус. – Мне нужно все это обдумать.

– Обдумайте. И не постесняйтесь вернуться с новыми вопросами. – Снова на губах полковника промелькнула усмешка, промелькнула – и тут же исчезла, словно всполох отдаленной молнии. – Долг командира – наставлять своих подчиненных.

Если это и так, никто не потрудился просветить на сей счет прежних командиров Маркуса. С другой стороны, вряд ли Бен смог бы чему-нибудь его научить. Тем не менее капитан кивнул.

– Так точно, сэр. Вы, кажется, упоминали, что хотите поручить мне какое-то дело?

– Совершенно верно, – подтвердил Янус, ни на йоту не изменившись в лице. – Я хочу, чтобы вы арестовали капитана Адрехта Ростона за невыполнение служебного долга и другие проступки, подлежащие расследованию.

Маркус уставился на него с таким чувством, словно ему только что врезали под дых. Янус поднял взгляд на полог палатки.

– А, Огюстен, – проговорил он. – Думаю, нам не помешает и подкрепиться.

– Сэр, – начал Маркус, – я не… – Он запнулся, подавляя приступ паники, и осторожно откашлялся. – Сэр, вы уверены? Мне просто кажется, что это… неразумно.

– Неразумно? – Янус выразительно изогнул бровь. – Вы хотите сказать, что капитан Ростон – отличный командир батальона?

Маркус едва машинально не выпалил: «Безусловно, сэр!» – ни один вышестоящий офицер и не ожидал бы иного ответа на такой вопрос, – но что-то во взгляде серых глаз Януса вынудило его придержать язык.

– Может быть, вы скажете, что за минувший месяц он проявил себя только с лучшей стороны? – продолжал Янус.

И опять Маркус промолчал. Судя по всему, полковник счел это молчание исчерпывающим ответом.

– Тогда, может быть, его любят солдаты? И его смещение вызовет в батальоне проблемы с дисциплиной?

Вот уж вряд ли. Наверняка в четвертом батальоне кто-нибудь опечалится из-за ухода Ростона – но лишь потому, что ценил нетребовательность капитана к дисциплине, а не его общество. В Эш- Катарионе Адрехт практически забросил своих солдат, предпочитая проводить время в компании других офицеров и блестящих представителей хандарайской знати.

– И наконец, – безжалостно закончил Янус, – может быть, вы скажете, что у нас нет лучших кандидатур на должность командира батальона? Ваш лейтенант Фицхью Варус, к примеру, превосходно справляется со своей работой.

Маркус наконец-то обрел дар речи:

– Но, сэр… невыполнение служебного долга?

– Он не подчинился прямому приказу вышестоящего, когда его люди принялись мародерствовать в лагере искупителей. Или же не сумел настоять на выполнении приказа, что по сути одно и то же. В результате полку был нанесен моральный и материальный ущерб. Как еще можно назвать такое поведение?

– Сэр, эти люди впервые… впервые оказались в такой ситуации. Они вышли из подчинения…

– Тем более необходимо показать им, что подобное поведение недопустимо. – Янус говорил по-прежнему учтиво, но Маркус явственно услышал, как в его голосе зазвенела сталь. – Дать наглядный урок.

Маркус с неприятным чувством вспомнил, как отстаивал ту же точку зрения в палатке Адрехта. И медленно кивнул.

– Я понимаю, что капитан Ростон – ваш друг, – сказал Янус, прибавив к своему тону едва уловимую толику сочувствия. – Тем не менее вы должны признать, что я прав.

«Вы не знаете его», – хотелось сказать Маркусу. Янус не учился вместе с Адрехтом в академии, не выхаживал его в минуты жестокого похмелья, не следил с затаенной завистью, как будущий капитан без малейших усилий очаровывает женщин блеском своей улыбки и великолепием мундира. Януса не было в Зеленых Ключах, где Адрехт с одной только ротой четвертого батальона пересек под обстрелом врага открытую полосу местности, чтобы спасти полдесятка раненых солдат.

И конечно же, он спас Маркусу жизнь. Можно было лишь гадать, говорилось ли о таком в личных делах офицеров, которые изучал полковник.

– Сэр, – произнес он, – могу я кое-что предложить?

– Разумеется.

– Я поговорю с капитаном Ростоном и дам ему понять, что, если он решит добровольно покинуть должность, вы примете его отставку. Это было бы… милосерднее.

– Боюсь, что нет, – сказал Янус. – Иначе от урока не будет толку. – Он помолчал, размышляя. – Впрочем, по вашему желанию, вы можете лично сообщить ему о моем решении и предложить самому явиться под арест, если считаете, что от этого ему будет легче. Я не хотел бы проявлять чрезмерную жестокость.

– Благодарю, сэр, – тусклым голосом отозвался Маркус и отдал честь. – Разрешите идти?

– В целом, – сказал Фиц, – мы на удивление легко отделались.

Ему пришлось повысить голос, чтобы перекрыть душераздирающие крики. К хирургическому столу был привязан ремнями раненый солдат, и дюжий санитар прижимал к столу его искалеченную руку, а «мясник», как именовали в армии полковых хирургов, орудовал медицинской пилой. Перед операцией пациенту дали обтянутую кожей барабанную палочку, чтобы он сунул ее в рот и крепко сжимал зубами, но палочка, судя по всему, выпала и затерялась. По крайней мере, пронзительный крик несчастного заглушал звуки пилы – визгливый однообразный напев, от которого у Маркуса мурашки бежали по коже.

– Считая разведчиков, – продолжал лейтенант, – мы потеряли меньше сотни убитыми или тяжело раненными. Еще сотня или около того выкарабкается. По сравнению с потерями врага…

Маркус кивнул и стал слушать дальше. Никто, само собой, не озаботился подсчетом убитых хандараев, но их было невероятно много. Солдаты до сих пор разбирали груды трупов, окоченелых и раздувшихся после дня, проведенного под жарким пустынным солнцем, и перетаскивали мертвецов на погребальные костры, которые полыхали круглые сутки. Сборщики трофеев доставили в лагерь то, что удалось найти, но добыча их оказалась более чем скудной. Припасы искупителей по большей части сгорели вместе с палатками.

Маркус и Фиц шли через участок на самом краю лагеря, где разместился полевой госпиталь. Палатки с откинутыми пологами защищали раненых от палящего солнца, и полковые хирурги деловито и бойко сновали от одного пациента к другому. Маркус подозревал, что эта бурная деятельность – в основном дань его присутствию. Как уже заметил Фиц, полк легко отделался. Многие палатки стояли пустыми, а обитатели занятых выглядели в большинстве своем почти здоровыми. Конечно, даже крохотная рана могла воспалиться, и если воспаление оказывалось серьезным, человеку грозила опасность лишиться конечности – как тому бедолаге на хирургическом столе. И тем не менее все именно так – легко отделались.

Маркуса до сих пор немного мутило. До нападения искупителей тяжелейшим сражением в истории полка была засада, в которой погиб полковник Варус. Тогда полк потерял в бою шестерых, и двое скончались позже от тяжелых ран. Еще одного отправили на родину, признав негодным к службе по состоянию здоровья. Всего, стало быть, девять – и этот случай сочли настоящей трагедией, погибших оплакивал весь полк. А теперь – такое.

«Это война», – строго сказал себе Маркус. До недавних пор Первый колониальный полк нельзя было назвать по-настоящему боевой частью. Весь их прежний опыт в военном деле сводился к тому, чтобы прочесывать заросли да гоняться за разбойниками. Счастье, что солдаты вообще выстояли в этом сражении. И ведь в самом деле, общее настроение в лагере резко поднялось. Перешептывания и угрюмые взгляды сменились улыбками и четким задорным козырянием.

– Сэр, – проговорил Фиц.

– Мм?

– Что-нибудь случилось? Вы, кажется, чем-то озабочены.

– С чего ты взял?

Фиц кашлянул.

– Прежде всего, сэр, вот уже несколько минут, как мы вышли за пределы лагеря. Быть может, нам следует повернуть обратно?

Маркус огляделся по сторонам. Фиц оказался прав, впрочем, как обычно, – крайний ряд палаток и отхожие места остались позади, и Маркус, погруженный в свои мысли, уже несколько минут шагал по чистому полю. В двадцати ярдах от них пара часовых с любопытством наблюдала за этой прогулкой.

– Ах да, – Маркус оглянулся на Фица. – Мы и впрямь далековато зашли.

– Так точно, сэр, – отозвался Фиц, что в переводе с его особого языка означало: «Я и сам вижу, что ты чокнулся».

Маркус направился к крупному валуну, наполовину ушедшему в сухую почву, сбоку от которого тесно росли тонкие деревца. Маркус привалился спиной к камню, ощутил исходящее от него тепло и шумно выдохнул. Фиц стоял перед ним, как всегда подтянутый и безупречный. Отсюда до лагеря было добрых шестьдесят ярдов. Капитан решил, что теперь их никто не подслушает, и произнес:

– Полковник намеревается арестовать Адрехта.

Фиц даже бровью не повел.

– На каком основании, сэр?

– Невыполнение служебного долга. Я выпросил у полковника разрешение самому известить об этом Адрехта.

– Это великодушный поступок, сэр.

– Да, но теперь мне предстоит обо всем ему сообщить. – Маркус поморщился. – Я не уверен, что сумею это сделать.

Фиц дипломатично промолчал.

– На самом деле он не виноват, – проговорил Маркус. – Точнее, виноват, конечно, но отчасти, и… – Он осекся, помотал головой.

– Быть может, если вы еще раз поговорите с полковником, он согласится как-то смягчить наказание?

– Нет, – сказал Маркус. – Он хочет преподать урок. – Капитан поколебался, но все же добавил: – Полковник вел речь о том, чтобы передать командование четвертым батальоном тебе.

Лицо лейтенанта совершенно не переменилось.

– Понятно.

Маркус с интересом глянул на него:

– Ты хотел бы командовать батальоном?

– Сэр, это назначение, безусловно, продвинуло бы меня по служебной лестнице. И все же я беспокоился бы о том, как в мое отсутствие идут дела в первом батальоне. При том что вы проводите столько времени в обществе полковника…

Это была чистая правда. Фиц и так уже практически командовал батальоном.

Маркус оттолкнулся от камня и встал.

– Мне нужно поговорить с остальными. Ты не мог бы отыскать Вала и Мора и сообщить, что на закате я буду ждать их обоих в своей палатке? Но только смотри, никому ни слова о том, зачем я их зову.

– Безусловно, сэр. – Фиц четко отдал честь.

Обратная дорога в лагерь показалась Маркусу намного длиннее, да и время, оставшееся до заката, тянулось невыносимо медленно. Он занялся сверкой и утверждением батальонных счетов, описей казенного имущества, разбирал списки больных и донесения о потерях – причем это была лишь вершина бумажной горы, которая громоздилась на его походном столе. Маркус не решался даже задуматься о том, что подстерегает его в подножии. К тому времени, когда он наконец оторвался от работы и увидел, что горизонт окрасился закатным багрянцем, правая рука у него онемела и ныла, а пальцы были густо забрызганы чернилами.

Мор явился первым, багровый от долгого пребывания на солнце и притом в отвратительном настроении. Прежде чем Маркус успел вымолвить хоть слово, он сбросил мундир, швырнул его в угол палатки и ожесточенно подергал воротничок.

– Сущие дети, – проговорил он. – И не просто дети – маменькины сынки. Сделаешь им замечание, а они таращатся на тебя так, словно вот-вот ударятся в слезы. Не знаю, где только полковник выкопал этакое добро.

– Ты о новобранцах? – уточнил Маркус.

– К рядовым у меня претензий нет. Проблема в лейтенантах. – Мор дважды прошелся по палатке из конца в конец, а затем пнул свой мундир. – Сборище чванливых самодовольных бумажных солдатиков! Ни один пороха не нюхал, вчера перед боем они чуть ли не надули в штаны от страха, а сегодня все как один возомнили себя Фарусами Завоевателями! – Мор помотал головой. – Твои хоть получше? Не желаешь махнуться?

Маркус помотал головой, чувствуя угрызения совести. Своих ротных командиров – не считая ветеранов, конечно, – он едва знал в лицо. Время, которое Маркусу следовало бы проводить с ними, единолично присвоил Янус.

– В следующий раз, – сказал Мор, – я сам проведу занятия по строевой. Чем трепаться друг с другом, пускай эти сопляки хорошенько наглотаются пыли. Может, хоть это их чему-нибудь научит. – Он протяжно выдохнул. – У тебя найдется выпить?

– Не сейчас, – ответил Маркус. – У нас неприятности.

– А то я не знаю! Потому и спросил насчет выпивки. – Мор плюхнулся на пол возле походного стола. – Так в чем дело-то?

– Сначала нужно дождаться… а, вот и он.

Вал откинул полог палатки и шагнул внутрь, моргая от света лампы.

– Маркус, Мор, – учтиво приветствовал он сослуживцев. – Мне показалось, что Фиц взволнован, и я поспешил прийти.

– Взволнован? – переспросил Мор. – Да он не знает, что такое волноваться!

– Я имею в виду – по сравнению с его обычным поведением, – пояснил Вал.

– Садись, – сказал Маркус. – Нам надо поговорить.

– Вот теперь уже я начинаю волноваться, – усмехаясь, заметил Мор.

– Учитывая, кто здесь собрался, – произнес Вал, – я, кажется, знаю, о чем пойдет разговор. Ты собрал нас из-за Адрехта, верно?

– Верно, – признал Маркус. – Полковник недоволен тем, что произошло с лагерем искупителей.

– Ба! – воскликнул Мор. – Согласен, дельце некрасивое, но эти поганцы получили по заслугам.

– По заслугам? – эхом отозвался Маркус. – Они спасались бегством. В лагере были женщины…

– Женщины, которые отправились в поход за действующей армией. – Мор пренебрежительно махнул рукой. – Останься они в Эш-Катарионе, с ними бы ничего не случилось. Да и незачем было спасаться бегством. Мы давали им возможность сдаться в плен.

– И однако, резне не может быть оправдания, – натянуто заметил Вал. – Законы цивилизованного ведения военных действий…

– А что, искупители подписали Конвенцию пятьдесят восьмого года? Не припомню такого. Между прочим, они едят пленных.

– Это всего лишь слухи, – возразил Вал.

– Как бы там ни было, – перебил их Маркус, повысив голос, – крайним в этой истории оказался Адрехт. Полковник сообщил мне, что хочет его арестовать.

– Арестовать? – потрясенно переспросил Вал. – За что?

– За невыполнение служебного долга, – пожал плечами Маркус. – Не знаю, примет ли такое обвинение военно-полевой суд, но Адрехту до конца кампании придется сидеть в кутузке – исключительно по распоряжению полковника.

– А кто примет четвертый батальон? – спросил Мор.

– Фиц, – ответил Маркус, морщась от кислого привкуса во рту. – Во всяком случае, полковник намекнул на такую возможность.

– Давно пора, – сказал Мор.

Вал пропустил его реплику мимо ушей и повернулся к Маркусу.

– Что будем делать?

– Я хотел вначале поговорить с вами обоими, – ответил Маркус. – Нам нужно будет вместе решить…

– Что решить? – перебил Мор. – Решение-то вроде бы уже принято.

– Нам нужно будет решить, собираемся ли мы поддержать это решение, – пояснил Вал.

– Именно, – отозвался Маркус.

Наступила долгая пауза. Мор поглядел на одного из них, на другого, засмеялся было, но тут же оборвал смех. И резко сел.

– Эй, вы это серьезно?

– Адрехт один из нас, – ответил Вал. – Наш однополчанин. Мы не можем отступиться от него.

– Да он всегда был никчемным, – буркнул Мор, – а с тех пор как искупители выставили нас из города, и вовсе пальцем не шевельнул. Пьянствовал так, что и на ногах не всегда держался!

«Не в бровь, а в глаз, – с горечью подумал Маркус. Для Вала все было просто, но он и сам человек простой. – Фиц мог бы стать лучшим командиром батальона, чем Адрехт. В этом Янус прав. А Адрехт… просто Адрехт, вот и все». Маркус так долго служил вместе с другими капитанами, что перестал воспринимать их как отдельные личности. Они стали просто частью окружающего ландшафта, такой же незыблемой, как звезды в небесах. Служить в Первом колониальном без Адрехта – все равно что проснуться без руки или ноги. Янус, однако, заставил Маркуса взглянуть на ситуацию со стороны, и Маркусу пришлось признать, что увиденное ему не понравилось.

– Слушаю вас и ушам своим не верю, – продолжал Мор. – Маркус, я знаю, что он учился вместе с тобой в академии, но…

– А я слушаю тебя и не верю своим ушам! – огрызнулся Вал. – Что, если бы вину возложили на меня или Маркуса, – неужели ты заговорил бы по-другому?

– Ясное дело, по-другому! Адрехт получил…

– …по заслугам? – мягко подсказал Маркус.

– Именно! – ответил Мор, но все-таки у него хватило совести слегка покраснеть.

Мор всегда терпеть не мог Адрехта. Вражда Адрехта с Валом достигла такого эпического размаха, что превратилась в некое подобие дружбы, но между ним и Мором всегда существовала только ледяная учтивость. Маркус подозревал, что причина крылась в происхождении Адрехта. Больше всего на свете Мор ненавидел аристократов, но и Адрехт, будучи отпрыском богатого семейства, занимал в его списке отнюдь не последнее место.

– Нет, – возразил Маркус, – он такого не заслужил. По крайней мере, в этом случае. Необстрелянные солдаты, едва пережившие свой первый серьезный бой… да подобное могло произойти с каждым из нас. Люди Адрехта просто первыми перешли границы дозволенного.

– И что же ты предлагаешь? – осведомился Мор. – Полковник, судя по твоим рассказам, миндальничать не намерен – думаешь, у тебя выйдет его отговорить?

– Если Адрехта арестуют, – сказал Маркус, – я подам в отставку.

Вал медленно кивнул. Мор, онемев от удивления, переводил взгляд с одного капитана на другого.

– Ты соображаешь, что говоришь? – наконец осведомился он. – Это уже не какой-нибудь проступок в мирное время. Если ты подашь в отставку в разгар кампании, полковник может запросто прищучить тебя за дезертирство. О кутузке можешь даже не мечтать. Он будет в полном праве пристрелить тебя на месте.

Лицо Вала потемнело. Очевидно, он до сих пор не принимал в расчет эту сторону ситуации. Одно дело – уйти в отставку сообразно понятиям чести, но совсем другое – если тебя объявят дезертиром и расстреляют, точно заурядного преступника.

– Мор, – сказал Маркус, – ты ведь сам сказал – искупители получили по заслугам. Неужели ты допустишь, чтобы твой сотоварищ, офицер, подвергся бесчестью из-за того, что позволил этому случиться?

– Если в противном случае мне будет светить расстрел – то, ясное дело, допущу.

– Всех троих полковник не расстреляет, – возразил Маркус. – Если мы будем действовать сообща…

– Полковнику выбирать не придется, – сказал Мор. – На меня в этом деле можешь не рассчитывать, Маркус. Извини.

Наступила долгая пауза. Маркус перевел взгляд на Вала.

– Я… – начал тот, но замялся. – Мне нужно подумать.

Маркус понял, что проиграл. Он слишком хорошо знал Вала. В пылу гнева, когда задета честь, Вал способен был, не дрогнув, отправиться хоть прямиком в ад, но стоило ему получить ночь на размышление – и к утру привычные страхи брали верх над доблестью.

Маркус натянуто усмехнулся и поднялся на ноги.

– Что ж, думаю, на сегодня разговор можно закончить.

– Ты же не станешь этого делать, а? – В голосе Мора прозвучала нешуточная тревога. – Маркус, ради всего святого…

– Спокойной ночи, Мор. Спокойной ночи, Вал.

Офицеры направились к выходу, но, не удержавшись, по пути оглянулись на Маркуса. Едва они вышли, в палатку бесшумно проскользнул Фиц, неся кружку дымящегося чаю, и без единого слова поставил ее на стол.

– Спасибо, Фиц, – сказал Маркус. – На сегодня все.

– Слушаюсь, сэр. – Лейтенант козырнул и удалился.

– Сэр, – сказал Маркус. Он надел парадный синий мундир, тот самый, в котором встречал Януса, когда тот прибыл в полк, и отдал честь тоже по-парадному четко. Одни только темные круги под глазами выдавали, что капитан провел бессонную ночь.

Если полковнику тоже не довелось поспать спокойно, по нему это не было заметно. В голубом полумраке палатки он сидел за складным столиком, на котором была развернута большая, нарисованная красками на куске выделанной кожи карта. Там же валялось несколько карт поменьше, на бумажных листах – в основном торопливых карандашных набросков. Янус разглядывал их так сосредоточенно, что на приветствие Маркуса даже не поднял взгляда, лишь махнул рукой, приглашая капитана сесть. И только через несколько секунд, когда тот остался стоять, полковник наконец вскинул голову.

– Капитан, – проговорил он. – Знаете, я бы не прочь услышать ваше мнение.

– Сэр, – повторил Маркус. Запустив руку в нагрудный карман, он извлек сложенный вчетверо лист бумаги и положил его посреди карты.

– А, – произнес Янус. – Это от капитана Ростона?

Маркус на секунду прикрыл глаза.

– Нет, сэр. От меня.

Кажется, впервые за все время знакомства Маркус увидел полковника удивленным. Это едва уловимое выражение лишь на миг промелькнуло на лице Януса, а затем полковник вновь обрел обычное железное хладнокровие. И тем не менее капитан успел порадоваться – все-таки Вальниха можно удивить. Маркус почти рассчитывал обнаружить, что Янус поджидает его вместе с военно-полевым судом в полном составе.

Полковник уже с привычно бесстрастным видом взял бумагу, развернул и принялся читать. Текст был короткий, каких-то несколько строк. Не прошло и минуты, как Янус отбросил бумагу и снова поднял взгляд на Маркуса.

– Не изволите ли, капитан, объяснить, что это значит?

– Я не думаю, сэр, что здесь нужны объяс…

– Капитан! – Голос Януса прозвучал точно удар хлыста.

Маркус не без труда сглотнул.

– Дело в обвинениях, выдвинутых против Адре… капитана Ростона. Ваш приказ изначально был передан ему мною, и именно я тогда осуществлял общее командование. Таким образом, вина за случившееся лежит на мне, равно как и ответственность. Если вы требуете ареста капитана Ростона, совесть принуждает меня подать прошение об отставке.

– Понимаю. – Янус постучал указательным пальцем по столу. – Полагаю, вам известно, что я вправе отклонить ваше прошение?

– Так точно, сэр, а я вправе отказаться признать ваш отказ.

– И поскольку мы сейчас находимся на поле военных действий, это будет расценено как дезертирство, – подытожил Янус. – Понимаю. – Указательный палец вновь ритмично застучал по столу. – Вы согласились со мной, что капитан Ростон не вполне подходит для своей должности.

– Да, сэр. – Маркус заколебался, но пути назад не было. – Это не оправдание для того, чтобы избавляться от него таким образом.

И снова: тук-тук-тук. Затем внезапно лицо Януса вновь ожило – словно на него направили из темноты луч прожектора.

– Что ж, отлично. – Он движением пальцев направил прошение через стол к Маркусу. – Можете это забрать.

Маркус непонимающе моргнул.

– Сэр?

– Избавление от капитана Ростона не стоит того, чтобы взамен лишиться вас. Вы победили, капитан. – И снова лицо его дрогнуло, на сей раз оживленное мимолетной усмешкой. – Похоже, как всегда.

– Капитан Ростон…

– Вы можете передать капитану Ростону мое недовольство поведением его солдат. Но – неофициально. – Он впился в Маркуса пронзительным немигающим взглядом. – Вы понимаете, что, если капитан снова совершит оплошность, вина будет возложена на вас?

– Так точно, сэр. – Маркус наконец вздохнул спокойно – кажется, впервые за много часов. – Благодарю вас, сэр.

– Не стоит благодарностей, – сказал Янус. – А теперь сядьте. Нам нужно обсудить кое-какие планы.

– Как… именно сейчас, сэр?

– Время не ждет, – ответил полковник. – Мы и так уже слишком много его потратили на второстепенные дела.

– Слушаюсь, сэр.

Собственный мозг напоминал Маркусу часовой механизм, который ни с того ни с сего запустили обратным ходом, и теперь зубчатые колеса с натужным скрипом вращаются наоборот, задевая и царапая друг друга. Капитан попытался сосредоточиться на карте, но все равно видел перед собой лишь бессмысленный набор прихотливо разбросанных цветных пятен.

Он приложил все силы, чтобы не выдать своего состояния, но скрыть что-либо от Януса ему, судя по всему, было не дано. Полковник одарил Маркуса холодным оценивающим взглядом и вдруг легкомысленно махнул рукой:

– С другой стороны, несколько минут нас особо не задержат. Ступайте-ка и наденьте повседневную форму. В этой вам явно не по себе.

– Слушаюсь, сэр, – сказал Маркус. И, поколебавшись, добавил: – Спасибо, сэр.

Янус уже снова склонялся над картой, перелистывая стопку разведывательных донесений. Маркус поспешил удалиться.

Он шагнул наружу – и едва не налетел на Вала. Капитан второго батальона рысцой приближался к полковничьей палатке, и мундир его на бегу тихонько позвякивал, точно увешанный бубенцами шутовской колпак. За годы, проведенные в Хандаре, Вал обильно украсил его на местный манер – бронзовыми и серебряными побрякушками, а также шитьем. Никто не ожидал, что парадную форму придется вновь использовать по назначению.

– Маркус, – отдуваясь, едва выговорил Вал. – Извини, я торопился, как мог.

– Что ты здесь делаешь?

– Ты уже вручил ему прошение?

– Вручил?.. – Маркус застыл как вкопанный, лишь сейчас сообразив, что происходит. – Так ты пришел, чтобы подать в отставку?

– Ну конечно! – энергично воскликнул Вал, однако тут же вдруг смутился. – Признаю, прошлым вечером Мор едва не убедил меняно сегодня утром я подумал… да, черт побери! – Румянец на лице капитана стал гуще. – Я просто понял, что не могу бросить тебя в беде, и все тут. Правда, мне потребовалось время, чтобы переодеться и написать эту чертову бумажку. – Он принялся шарить в кармане. – Ради бога, скажи, что я не опоздал!

Маркус улыбнулся. Казалось, с плеч его свалился незримый, но весьма увесистый груз – как будто он лишь сейчас в полной мере осознал, что произошло.

– Не думаю, что полковнику нужно твое прошение, – сказал он, – зато меня оно, безусловно, обрадовало.

– Но…

Маркус похлопал товарища по плечу.

– Пойдем. Мне все-таки нужно переодеться.

Полчаса спустя, снова надев полевой, выгоревший на солнце мундир и подкрепившись чашкой кофе, щедро сдобренного хандарайским пойлом, Маркус вновь проскользнул в палатку полковника и четко по-уставному отдал честь. Янус сидел в той же позе, хотя большинство разведывательных донесений уже были переведены в карандашные пометки на картах.

– Капитан, – сказал Янус, – может быть, на этот раз вы все же присядете?

Маркус кивнул и сел. Полковник развернул к нему нарисованную на куске кожи карту и постучал по ней пальцем. Капитан не сразу сумел разобраться в карте – надписи были сделаны по-хандарайски, и картограф использовал незнакомые значки, – но, едва он отыскал Эш-Катарион, все встало на свои места. Палец Януса упирался в нынешнее местоположение полка – примерно в тридцати пяти милях от города.

– Выступаем завтра, – заявил Янус. – Вопрос, конечно, куда.

– К городу, вероятно, – осмелился предположить Маркус.

– Именно. Вот только добраться туда будет нелегко. Вести о нашей победе уже достигли столицы, и генерал Хтоба, судя по всему, наконец решил проснуться от спячки.

– Думаете, он встретит нас по пути?

– К сожалению, я сомневаюсь, что у него хватит смелости. Зато не сомневаюсь, что он укрепится на западном берегу Тсели, и в этом как раз состоит вся проблема. Видите?

Маркус нахмурился. Он никогда не считал себя талантливым стратегом, однако упомянутая полковником проблема на карте была видна невооруженным глазом. Эш-Катарион располагался вокруг узкой бухты, называвшейся Старой Гаванью, места торговли, которая составляла источник жизненной силы города. В древности здесь же находилось и устье реки, но проток зарос илистыми отложениями, и могучая Тсель проложила себе новый путь к морю милях в двадцати западнее города. Повелители Хандара предпочли прорыть канал на юг от города, к изгибу реки, нежели переносить к новому устью свои дворцы и храмы.

Все эти перемены привели к тому, что Тсель сейчас пролегала ровнехонько между Колониальным полком и столицей. Выше по течению, к югу, великая река, пересекая обширную равнину, извивалась, точно змея, но здесь, на побережье, она тянулась прямо, как стрела. Каким бы медленным ни было течение Тсели, шириной река была чуть меньше мили, а потому являлась внушительным препятствием.

В нескольких милях от моря построили мост, надежно опиравшийся на пару скалистых островов. Ворданайские картографы с присущим им недостатком воображения назвали это трехпролетное сооружение Западным мостом, а городок, который вырос по обе стороны от него, Предмостьем. Именно через него проходил прибрежный тракт, преодолевая реку и оставшиеся пару миль до городских ворот.

Маркус проезжал по этому городку не единожды, в последний раз – когда полк под напором искупителей бежал из столицы и в итоге очутился в Форте Доблести. Здесь не располагалось ни оборонительных сооружений, ни крепостных стен, ни артиллерийских гнезд, и тем не менее брать штурмом это место было бы сущим адом. На узких мостах едва разминулась бы пара встречных повозок, с самих островов легко просматривались – а заодно и простреливались – все подходы. Войску, решившемуся переправиться через реку, пришлось бы наводить переправу на открытой местности, под прицелом всей артиллерии защитников, и даже если бы удалось захватить первый остров, победителям предстояло повторить ту же операцию со вторым. Более того – уже на том берегу неизбежно пришлось бы оборонять предмостную позицию от контратак, которые, несомненно, проводил бы противник.

– Хтоба засел у моста, – догадался Маркус.

– Вцепился в позицию, как блоха в собачью шерсть, – кивнул Янус. – Правда, у него всего три батальона. Он не дурак и знает, что этим путем мы не сунемся, разве что у нас не будет другого выхода. – Полковник опять постучал по карте пальцем, на сей раз – вверх по течению от города. – Остальные три батальона вот здесь. Севернее поворота реки есть брод, вполне удобное место для переправы, если не боишься промочить ноги.

Брод выглядел ничуть не более привлекательным местом для переправы, чем мост. Маркус попытался представить, как они бредут через реку по пояс в воде, выбираются на дальний берег – и все это под мушкетным и артиллерийским огнем противника. Совершить такое возможно, если у атакующих хватит упорства, но потери в их рядах будут чудовищные.

Янус не отрывал от Маркуса испытующего взгляда серых глаз, и тот заподозрил, что ему устроили проверку. Он уставился на карту и принялся рыться в памяти.

– Мы могли бы пройти вниз по течению восточным берегом, – сказал он наконец. – Там, в Сааль-Хаатене, есть другой мост, а выше по течению, где река сужается, найдется еще несколько бродов.

– Хтоба последует за нами, – заметил полковник. – И в его распоряжении кратчайший путь.

– Если мы двинемся к двум и более местам переправы, ему волей- неволей придется рассредоточить силы. Он не сможет перекрыть все.

Янус медленно кивнул.

– Это может сработать. А что будет потом, когда мы переправимся?

– По всей видимости, сражение.

– Встречный бой, где выбор позиции за Хтобой. И соотношение сил три к двум.

– Предыдущее войско искупителей превосходило нас впятеро. Кажется, тогда вас это не беспокоило.

Полковник отмахнулся:

– То был обыкновенный сброд. Численное преимущество не беспокоило меня, потому что я знал, что организованного огня эта толпа не выдержит. Три четверти войска, о котором вы говорите, могло с тем же успехом остаться дома. Аскеры – совсем другой коленкор.

Это была чистая правда. Армия генерала Хтобы состояла из шести батальонов. Хандараи, служившие в них, набирались принцем Эксоптером и обучались его союзниками-ворданаями. Маркус тоже пару раз проводил с ними учебные занятия и помнил, что маршировавшие на плацу солдаты в бурых мундирах выглядели вполне вышколенными. Более того, у них имелось ворданайское вооружение, включая полностью укомплектованную артиллерию. Планировалось, что аскеры станут надежным оплотом власти в случае мятежа, однако никто не принял во внимание фанатичный пыл, который пробуждало в людях новое религиозное учение. Аскеры переметнулись на сторону искупителей почти в полном составе – вместе со своим командиром.

– В равных условиях на открытой местности я бы не колебался, – продолжал Янус, – однако Хтоба вряд ли будет склонен дать нам такой шанс. Судя по тому, как он действовал до сих пор, я сомневаюсь, что он вообще станет сражаться. Скорее всего, отступит за тракт или в город и навяжет нам уличные бои. Вот этого мы должны избежать любой ценой.

Маркус покачал головой.

– И как же быть?

– Генерал оставил нам лазейку вот здесь. – Янус снова постучал пальцем по мосту, затем по броду. – Две воинские части, расположенные на приличном расстоянии друг от друга, а между ними одни только дозоры. Нам нужно будет оказаться… – он поставил палец между переправами, – вот здесь.

– Нас окружат, и отступать будет некуда, – возразил Маркус. – Даже если бы мы и смогли добраться туда… а это невозможно, так как нам не перейти через реку.

Полковник ухмыльнулся, точно кот, добравшийся до сливок.

Время шло к закату. Отдых, который в начале дня казался недостижимым и нереальным, словно пустынный мираж, был уже совсем близко, хоть руку протяни, и потому Маркус испытал непреодолимое желание не отзываться на стук по шесту палатки. Теоретически кто-то мог явиться по важному делу, хотя действительно важным капитан готов был считать разве что известие о внезапном нападении хандараев. Решившись на компромисс, он промычал нечто нечленораздельное – в надежде, что стучавший либо не расслышит этого звука, либо махнет рукой и уйдет восвояси. Вместо этого незваный гость подал голос:

– Это я, Адрехт.

О черт!

– Ладно, входи.

Адрехт поднырнул под полог и протиснулся в палатку. Даже в тусклом свете фонаря можно было безошибочно различить здоровенный синяк у него на скуле, почти закрывавший один глаз. Неглубокая ссадина на лбу темнела от запекшейся крови.

– Святые угодники, – пробормотал Маркус. – Как это тебя угораздило?

– Мор, – кратко ответил Адрехт и состроил преувеличенно страдальческую мину. – Ты не против, если я присяду?

Маркус кивнул, и Адрехт умостил свою долговязую фигуру возле походного стола. Маркус жестом указал на свой чемодан:

– Хочешь выпить? Вроде бы у меня что-то завалялось…

– Нет, – сказал Адрехт. Лицо его было задумчиво. – Нет, наверное, не хочу.

– Так что же случилось? Мор просто взял и набросился на тебя?

– В некотором роде, – отозвался Адрехт. – Он явился ко мне в палатку и сказал, что в гробу меня видел и что я не заслуживаю такого друга, как ты. – Он слабо усмехнулся. – Все это, само собой, было изложено куда менее пристойно. Высказавшись, Мор схватил меня за грудки и швырнул в палаточный шест, который, кстати говоря, переломился надвое.

– Черт! – Лицо Маркуса потемнело. – Я с ним поговорю. Мне плевать, что он там думает, но это было уже слишком…

– Нет, – сказал Адрехт, – не слишком.

Маркус мысленно выругался. Он все же надеялся, что до этого разговора дело пока не дойдет.

– Понятно. Стало быть, Мор все тебе рассказал.

– Почти все. Остальное я вытянул из Вала. Знаешь, если тебе нужно что-то сохранить в тайне, подумай дважды, прежде чем поделиться с этой парочкой. А еще лучше – трижды. – Адрехт помотал головой. – Почему ты не поговорил со мной?

– Не хотел огласки.

– Не ври.

Маркус поглядел на друга и понял, что недомолвками не отделается. Капитан тяжело вздохнул.

– Не хотел, чтобы ты совершил какую-нибудь глупость.

– Глупость? Например, сам явился бы под арест, лишив тебя шанса подать в отставку?

– Да, к примеру, это.

– Дать уволить себя с позором, вместо того чтобы позволить тебе пойти под расстрел. – Лицо Адрехта окаменело – По-твоему, это глупость?

– Думаю, да. – Маркус наморщил лоб, подыскивая слова. Объяснить это нелегко, но на самом деле он ни на минуту не опасался расстрела. У него не было ни малейшей причины считать, что Янус не доведет дело до расстрела, и тем не менее Маркус был в этом уверен. – Это была не твоя вина. Я пытался объяснить это полковнику.

– И он тебе поверил?

– Не знаю. – Маркус пожал плечами. – Теперь это уже не имеет значения.

– Пожалуй, – согласился Адрехт. И, помолчав, добавил: – Ладно, если для тебя это так важно, знай: ты был прав. Я действительно совершил бы какую-нибудь глупость.

В палатке воцарилась долгая неловкая тишина. Маркус обдумывал, что сказать, но безуспешно, и в конце концов первым прервал молчание Адрехт:

– Ты же знаешь, что ничем мне не обязан. Это было…

– Восемнадцать лет назад, – прервал его Маркус. – Знаю.

И опять наступило молчание. Адрехт вздохнул.

– И что же мне теперь делать?

– То есть? – отозвался Маркус.

– Разве я могу как ни в чем не бывало вернуться в батальон? Полковник предпочел бы от меня избавиться. Мор меня, похоже, ненавидит. А ты… – Он осекся, покачал головой. – По-хорошему мне следовало бы подать в отставку, но после того, что ты совершил ради меня, это выглядело бы, наверное, черной неблагодарностью?

– Не знаю. – Маркус пока не заглядывал так далеко. – Мор рано или поздно остынет. Но, думается мне, ты должен доказать полковнику, что он ошибался.

– Вряд ли мне подвернется такая возможность. Наверняка он приставит меня до конца военных действий охранять отхожие места.

– А вот и нет. – Маркус наконец-то усмехнулся. – Завтра нам предстоит недурная работенка, и тебе отведена в ней важная роль. Точнее говоря, мы будем трудиться бок о бок.

– Вот оно что, – проговорил Адрехт без тени удивления. – И как же так вышло?

– Ты вызвался добровольцем.

– Я так и подозревал. Наверное, все это мне ничуть не понравится?

– Скорее всего, – признал Маркус. – Мне не понравилось.

Глава десятая

ВИНТЕР

Винтер вздохнула и потерла уставшие глаза. За то время, пока она работала, фонарь, который стоял на походном столике, начал угасать. Винтер задула его, прибавила на дюйм масла, вывернула повыше фитиль, затем чиркнула спичкой и снова зажгла. В темноте палатки внезапная вспышка света показалась нестерпимо яркой, точно полуденное солнце.

«Что мне и вправду стоило бы сделать, так это поспать», – подумала девушка. Увы, наяву ее преследовали приказы капитана на завтрашний день, засунутые в карман мундира, а стоило Винтер прилечь, как из небытия тотчас возникал осуждающий взгляд зеленых глаз.

Единственным утешением оставалась работа, а уж этого добра, по счастью, было более чем достаточно. Как ни старалась Винтер при каждом удобном случае браться за бумаги, учетные книги роты безнадежно отставали от действительности. Мало того что различные нарушения, мелкие наказания и ежедневные походные отчеты до сих пор ждали, когда их зарегистрируют и снабдят подписью, – она до сих пор еще не оформила надлежащим образом гибель почти трети состава роты. После каждого погибшего осталось какое-то скромное имущество, скрупулезно собранное и описанное Бобби. Эти вещи надлежало продать при первой возможности, а полученные суммы передать родственникам убитых вкупе со стандартным армейским пособием.

Горестное чтение представляли собой эти списки. Винтер постучала карандашом по строчке, которая гласила: «Один медальон либо амулет, бронзовый, содержит миниатюру молодой женщины. Качество посредственное. 2 ф. 6 п.». Винтер задумалась, была ли неведомая женщина женой убитого, любовницей или неким предметом братской любви. Затем раздраженно отшвырнула карандаш и откинулась назад, опираясь на локти. Глаза, зудящие от усталости и едкого дыма, наполнились слезами.

– Тебе нехорошо?

Голос принадлежал Феор – кроме нее говорить по-хандарайски здесь было некому, – но Винтер все равно вздрогнула. Девушка вела себя так тихо, что можно было легко забыть о ее существовании. Она лежала на животе, на второй койке, которую выклянчил у квартирмейстера Графф, и читала при пляшущем свете фонаря Винтер. Если бы не шорох, с которым время от времени переворачивалась очередная страница, девушку можно было бы принять за диковинного вида изваяние.

– Нет, – ответила Винтер, украдкой смахивая слезы. – То есть да, но не так, как ты думаешь. Просто устал.

– Твое усердие достойно похвалы, – заметила Феор. Порой ее голос звучал настолько торжественно, что Винтер могла поклясться, что девушка шутит, – однако на лице хандарайки никогда не появлялось даже намека на юмор.

– Извини. Я. наверное, мешаю тебе уснуть.

– Ничего страшного. У меня тут нет никаких дел, поэтому я могу спать, когда захочу.

Со сломанной рукой Феор не была в состоянии ставить палатки, стряпать, чистить оружие или стирать форму. Большую часть времени она, закутавшись в белый балахон, брела по дороге вместе с квартирмейстерской командой и другими лагерными слугами. Когда объявляли дневной привал, Графф отводил ее в палатку Винтер, и Феор находилась там безвылазно до самой темноты. Во время ужина Бобби или Фолсом приносили ей поесть.

Винтер поначалу беспокоилась, что кто-нибудь заметит эти передвижения, и заметили действительно многие, однако сама Феор, вопреки опасениям, не привлекла излишнего внимания. Полк вышел в поход уже с солидным шлейфом слуг и маркитанток, и по мере неспешного продвижения по приморскому тракту в сторону Эш-Катариона число их лишь увеличивалось. Как бы сильно хандараи ни ненавидели ворданайских угнетателей, кое-кто из них, судя по всему, был совсем не прочь обстирывать их, продавать им еду и вино, а также делить с ними ложе. За достойную плату, само собой. И несмотря на то что все знали, что в палатке Винтер ночевала молодая женщина, вряд ли это было чем-то необычным, и солдаты на это обстоятельство реагировали разве что завистливым бурчанием об офицерских привилегиях.

Без сомнения, Дэвис и прочая братия хохотали над шалостями Святоши. Хвала Всевышнему, Винтер после сражения ни разу не довелось столкнуться с сержантом. Если первое повышение в чине так его разозлило, то присвоение Винтер лейтенантского звания наверняка повергло бы его в бешенство. Винтер смутно надеялась, что Дэвис не пережил того боя, однако сомневалась, что ей может так повезти.

– Увы, мне больше нечего предложить тебе почитать. – Усердные поиски среди слуг и полковых шлюх принесли Винтер лишь несколько тонких книжонок, по большей части легенд и детских сказок. – Ты, наверное, видела все это и раньше.

– Полагаю, мне повезло быть спасенной человеком, который так хорошо владеет нашим языком.

– Почти все ветераны знают хандарайский, хотя бы по нескольку слов.

– Тебе известно куда больше, – заметила Феор. – Ты, должно быть, прилежно изучал наш язык.

Винтер пожала плечами:

– Более-менее. В лагере больше особо и нечем было заняться.

– Судя по моему скромному опыту, большинство солдат довольствуется выпивкой, игрой в кости и ласками шлюх. Тебя эти развлечения не прельщают?

– Не особенно. – Винтер попыталась сменить тему: – А что скажешь о себе? Полагаю, ты до прихода Искупления жила на священном холме?

Феор кивнула:

– В особой обители, вместе с другими наатемами.

– И что это была за жизнь? Прежние священнослужительницы не допускали ворданаев на священную землю.

Феор на минуту задумалась.

– Упорядоченная, – сказала она наконец. – Наши жизни принадлежат Матери и богам. Наши дни подчинялись строгому расписанию: столько-то времени на молитву, столько-то на учение, столько-то на труды по хозяйству.

– Как знакомо, – пробормотала Винтер. – И такая жизнь не была тебе в тягость?

– Я не знала другой жизни, пока не грянуло Искупление. Нас оберегали от соприкосновения со всем мирским.

– А как ты жила до того, как попала в храм? У тебя была семья, родные?

Феор покачала головой:

– Мы все были сироты, саль-ируск, священные дети. Те, кого отдали в храмы еще в младенчестве. Мать выбирает среди них своих наатемов. – Феор ненадолго смолкла, и в глазах ее мелькнуло страдание. – Последние месяцы стали настоящим потрясением. Искупители принесли нам… хаос.

– И ты хочешь вернуться назад?

– Да, – сказала Феор. – Я должна вернуться к Матери.

– Даже если она снова запрет тебя в обители?

– Это делается ради нашей же безопасности. Мир опасен для наатемов. Он стремится использовать нас или уничтожить.

Винтер нахмурилась:

– Почему же ты рассказала мне об этом?

– Ты спас мою жизнь, – ответила Феор. – Лгать тебе было бы черной неблагодарностью.

Винтер кивнула. Она до сих пор еще не знала, что думать об этих наатемах. Феор выглядела вполне обычной девушкой – для служительницы богов, конечно. Тем не менее она явно верила, что наатем не просто слово, и Винтер не была уверена, стоит ли ее разубеждать. Пускай верит, во что хочет, если ей от этого лучше. В преданиях наатемы были чудовищными созданиями, могущественными и злобными, но, возможно, пастыри со священного холма вкладывали в это слово иной смысл.

– Мне нужно поспать, – вслух сказала Винтер. И мельком глянула на карман мундира, словно сквозь ткань могла прочесть слова приказа. – Завтрашний день будет… хлопотным.

– Новое сражение?

– Надеюсь, что нет. Если Небеса будут к нам милостивы, мы только слегка подмокнем.

Феор кивнула, но, по счастью, не стала выспрашивать подробности.

– Если… – Винтер кашлянула. – Если что-то пойдет не так и нас… захватят в плен или вроде того, ты можешь остаться сама по себе. Постарайся не покидать полк, так будет лучше.

– Я могу, если понадобится, стирать белье, как все прачки. – Феор устремила на нее пугающе спокойный взгляд. – Но вы вернетесь.

– Это пророчество?

Девушка вновь едва заметно улыбнулась:

– Нет. Просто догадка, но, смею надеяться, верная.

Винтер фыркнула и задула фонарь.

Если Винтер что-то и снилось, она была чересчур вымотана, чтобы запомнить сон. Когда Бобби за час до рассвета пришел ее будить, девушка выбралась из постели почти отдохнувшей. Одевшись в темноте, она выскользнула наружу. Вокруг просыпалась седьмая рота, солдаты выбирались из палаток, недовольно ворча, с красными от недосыпа глазами. Наблюдая за тем, как они затягивают ремни, разбирают составленное с вечера в козлы оружие, Винтер ощутила новый прилив тревоги, с которой боролась весь минувший день.

Тревога эта набрала полную силу к тому времени, когда солдаты построились и двинулись в короткий переход к реке. Винтер шла во главе строя и все время оглядывалась, желая убедиться, что солдаты все так же идут за ней. «С какой стати им идти за мной? – В животе у нее неприятно заурчало. – Неделю назад я была рядовым Винтером Игернглассом. Потом стала сержантом, и это не так уж плохо. Мне по-прежнему следовало лишь выполнять приказы. А теперь? Капитан поставил во главе роты меня, и больше некого будет обвинить, если что-то пойдет не так или если я приведу своих солдат к верной гибели, как это случилось с Д’Врие. Лейтенант повел себя как последний дурак, но… Сам-то он себя уж точно дураком не считал. Кто сказал, что я справлюсь лучше его?»

Серый предутренний свет уже разливался на небе, когда рота дошла до реки. Ворданайская колонна разбила лагерь в паре миль к западу от реки Тсель, за холмом, чтобы укрыть расположение от вероятных наблюдателей с реки. Приморский тракт они покинули за день до того, прикрываясь прочным кавалерийским заслоном, и к реке рота Винтер подходила по раскисшим полям и козьим тропам. Тсель привольно раскинулась перед ними, похожая больше на озеро, чем на реку. Она была почти в милю шириной, мутно-бурого цвета и тихая, как мельничная запруда.

– Ни в коем случае не вздумайте пить из реки! – предупредила Винтер солдат. Предостережение разошлось по колонне, хотя особой нужды в нем не было. Низвергнувшись с южных нагорий и пройдя извилистым путем по равнинам, могучая Тсель теперь больше смахивала на поток жидкой грязи, чем на полноценную реку. Не говоря уж о том, что половина Хандара использовала ее в качестве сточной канавы.

Охраняемые пятеркой кавалеристов, их уже ждали вытащенные на берег лодки. Выглядели они неказисто – по большей части рыбацкие суденышки, способные вместить не больше четырех-пяти человек, пара ветхих на вид плотов да неуклюжая баржа, которую, судя по всему, недавно залатали и вновь спустили на воду.

– Хандараи не дураки, – еще раньше объяснил Винтер капитан Д’Ивуар. – Они отвели к восточному берегу все крупные суда. Тем не менее Хтоба не ожидал, что мы появимся у реки так скоро, а потому его люди не успели выгрести все подчистую. Зададим Жару уже прочесывает рыбацкие деревушки и сообщает, что ему удалось отыскать кое-что, что могло бы нам пригодиться. Немного, но этого должно хватить, чтобы переправить вашу роту и команду гребцов. Мы сейчас набираем добровольцами всех, кто когда-либо имел дело с лодками.

Он принялся разъяснять стратегическую обстановку, тыча пальцем то в одно, то в другое место на карте, но эта речь, влетая в одно ухо Винтер, тут же вылетала из другого. В голове оставалось только то, что непосредственно относилось к делу: «Вам и вашей роте предстоит переправиться через реку».

– За дело! – объявила она, когда вся рота собралась вокруг. – Спускайте лодки на воду. Грузиться по одному – до тех пор, пока не станет ясно, что судно переполнено. Во время переправы всем пригнуться и не дергаться. Возвращаться и вылавливать разинь из реки я не стану!

– Сержант, я плавать не умею! – выкрикнул кто-то из задних рядов, и все расхохотались. Хохот, впрочем, был явно вынужденный. Винтер догадалась, что солдаты тоже нервничают. Отчего-то при этой мысли ей полегчало.

Расчеты капитана оказались верны, и поредевший состав седьмой роты кое-как уместился на утлой флотилии вместе с добровольцами из других частей полка. Эти гребцы явились налегке, чтобы по возможности избавить лодки от лишнего веса, и почти все разделись до пояса, предвидя долгие часы изнурительного труда.

Когда последний солдат погрузился на борт, суда отчалили. Замелькали весла, взрезая бурую гладь реки. Как и обещал капитан, к веслам приставили людей, которые смыслили в гребном деле, а потому переправа проходила без задержек. Баржа сидела в воде почти по самые борта, но при таком спокойном течении это вряд ли грозило опасностью.

Винтер заранее приказала людям во время переправы держать язык за зубами. Звуки по воде разносятся на удивление далеко, а она ни в коем случае не хотела привлечь внимание противника раньше времени. Утро выдалось неестественно тихое, и любое покашливание либо шорох одежды были отчетливо слышны даже сквозь поскрипывание лодок и мерный плеск весел.

Вскоре западный берег остался вдали, превратился в бурую полоску, почти слившуюся с такой же бурой рекой. Могло показаться, что они плывут по морю, – вокруг только вода, а очертания берега едва различимы вдалеке. Впрочем, на море никогда не бывает так спокойно, даже в самый безветренный день. По сравнению с мерным вкрадчивым колыханьем морских волн Тсели напоминала полуразложившегося мертвеца. Сходство усиливал густой землистый дух гниения, который источали илистые наносы, скопившиеся на всем протяжении реки.

Восточный берег проступал впереди так медленно, что Винтер пришлось податься вперед и сощуриться, чтобы ничего не упустить. В этом месте на вражеском берегу была рыбачья деревня, средних размеров поселение с длинным каменным причалом. Обычно сюда приплывали речные баржи, которые перевозили зерно и другие припасы для ненасытного города, но генерал Хтоба использовал это место вкупе с полудюжиной других для сбора суденышек, реквизированных аскерами на западном берегу.

С некоторым облегчением Винтер распознала длинные низкие очертания причала и пришвартованных вдоль всей его длины барж с высокими бортами. Всегда приятно узнать, что на местности дела обстоят именно так, как утверждало начальство, – хотя бы потому, что обычно все оказывалось наоборот. Когда берег стал ближе, она вновь испытала отрадное чувство, не увидев ни признаков жизни в деревне, ни сторожевых постов на берегу реки. Местные жители, без сомнения, бежали либо были вывезены в другое место, когда прибыли солдаты.

У причала теснилось столько судов, что скромной ворданайской флотилии пристать оказалось некуда. Поэтому лодкам пришлось проплыть вдоль берега, минуя огромные зерновые баржи и более холеные рыбацкие челны. Берег представлял собой мешанину илистой грязи и рогоза, усеянную давно прогнившими останками разбитых лодок. Из-за этих помех высадиться можно было только на мелководье, оставив баржу замыкающей.

Винтер махнула рукой, и солдаты стали переваливаться через борта лодок. Ноги тотчас увязали в скользком донном иле, вода доходила до подбородка. Утлые суденышки раскачивались, избавляясь от лишнего веса, бурая вода шлепала по бортам. Те, кто высадился первыми, побрели к берегу, высоко задирая колени, чтобы стряхнуть налипшую грязь, – ни дать ни взять труппа разошедшихся плясунов. Прочие последовали за ними. Когда настала очередь Винтер, она стиснула зубы и выбралась наружу. Вода, вопреки ожиданию, оказалась не ледяной, а теплой, как в купальне, сапоги погрузились на несколько дюймов в ил и лишь затем уперлись в твердое дно. Нечто склизкое и многоногое на плаву задело бедро Винтер.

Раздавать указания не пришлось – эта часть задания была обговорена загодя. Графф повел два десятка солдат, развернувшихся в цепь, в город – обыскать каждый угол и, если повезет, захватить расставленных Хтобой караульных, если таковые имеются. Весь прочий состав седьмой роты Винтер и Бобби собрали на берегу, на бугристой, усыпанной камнями тропе, которая тянулась вдоль реки. Гребцы рассыпались по причалу, выискивая подходящие суда.

Графф еще не вернулся, когда к Винтер подошел для доклада командир гребцов, незнакомый ей капрал с худым острым лицом. Он говорил вполголоса, не желая нарушать царившую вокруг кладбищенскую тишину:

– Мы сможем за раз увести назад по меньшей мере дюжину этих барж, – сказал он, – и на каждой без труда разместится рота.

– Сколько вам нужно людей? – Гребцов было слишком мало для таких крупных судов, и помощь седьмой роты им явно не помешала бы.

– Скажем – три десятка.

Винтер прикусила губу. Тогда с ней останется от силы пятьдесят человек – удерживать причал до тех пор, пока не вернутся баржи. Капитан особо подчеркнул: для того чтобы переправить весь полк и обоз, им понадобятся все имеющиеся суда. Задачей Винтер было гарантировать, что аскеры не обнаружат, что происходит, и не уничтожат оставшиеся лодки, прежде чем на восточный берег переправится достаточное количество солдат.

Впрочем, здесь, судя по всему, тихо. Винтер кивнула, приняв решение, и направила капрала к Бобби, который тут же принялся отбирать солдат для гребной команды.

Последняя баржа со свеженабранным экипажем как раз отчаливала от берега, когда со стороны деревни донеслись два выстрела, прозвучавшие пугающе громко в утренней тишине. Капрал, уже поднявшийся на баржу, оглянулся, но Винтер махнула ему рукой и развернулась к Бобби.

– Капрал Фолсом – охранять причал. Капрал Форестер – со мной.

Она ткнула пальцем еще в десяток солдат, и они встали у нее за спиной. Отряд двинулся вглубь деревни, с ходу перейдя на рысь, потому что впереди грохнули, точно удары молота, еще два выстрела.

В Вордане такую деревню назвали бы разве что хутором, и то с натяжкой. Горстка домишек из глины, перемешанной. соломой, числом не больше двадцати, расставленных неровным кругом. Хозяева давно покинули свои жилища, и пустые дверные проемы словно глазели на Винтер, разинув рты, когда она пробегала мимо. Впереди, возле двух самых дальних домов, маячило с десяток фигур в синих ворданайских мундирах. Графф торопливо вышел навстречу Винтер. Лицо его было мрачно.

– Один все-таки ушел, сэр. Извините.

Винтер отогнала приступ паники.

– Сколько их было?

– Четверо. На приличном расстоянии, далеко от домов, так что мы не могли подойти незамеченными. Мы подобрались как можно ближе и попытались снять их, но для меткой стрельбы было все равно слишком далеко.

– И только один ушел?

– Так точно, сэр. Двоих мы достали, а еще один сдался, когда пуля угодила в его коня. Правда, одному из наших тоже не повезло.

– Кому?

Графф поджал губы, явно не одобряя этого вопроса, но все же ответил:

– Джеймсону. Он мертв, сэр.

«Сейчас не время скорбеть», – подумала Винтер.

– Отведи меня к пленному.

Графф кивнул и повел Винтер вперед. Солдаты, которые сопровождали его, до сих пор держались начеку, взяв заряженные мушкеты на изготовку, словно в любой момент ждали возвращения хандараев. Бедняга Джеймсон так и лежал ничком там, где его настигла пуля, и между его лопаток краснела дыра величиной с кулак Винтер. Она отвела взгляд.

Два хандарая валялись, убитые, на поле за деревней, третий сидел, скрестив ноги, на земле, под бдительным присмотром двух вор- данайских солдат. Он нахально разглядывал своих охранников и, догадываясь, что они не знают ни слова по-хандарайски, развлекал себя тем, что всячески оскорблял их в лицо.

– Эй ты, слева! Твоя мать была такой неописуемой уродиной, что ни одному мужчине и в голову бы не пришло с ней возлечь, если только ты не родился от союза козла и потаскухи. – Тут пленный увидел Винтер и добавил: – А вот идет офицерик, могу поспорить, ему только стукнуло двенадцать. Снимите штанишки, сэр, покажите, растут ли у вас волосы в паху. Или может, там даже корешка не выросло?

– Хочешь, я прикажу раздеть тебя и мы посмотрим, что там у кого выросло? – по-хандарайски отрезала Винтер.

Пленный слегка отпрянул, но промолчал. Винтер покачала головой.

– Мне задавать вопросы, – осведомилась она, – или сразу сказать парням, чтобы начинали тебя избивать?

Хандарай моргнул. Он был молод и носил бурый мундир аскера. Черные волосы его были на хандарайский манер стянуты на затылке, подбородок покрыт колючей щетиной, которую владелец физиономии, по всей вероятности, считал бородой. Судя по отсутствию знаков различия, он был рядовым (у аскеров существовали такие же чины, как в армии его величества), однако на руке у него, повыше локтя, красовалась повязка алого шелка с намалеванным чернилами вездесущим черным клином – знаком Искупления.

Словом, если бы не мундир, Винтер даже не обратила бы внимания на этого юнца, столкнувшись с ним на улицах Эш-Катариона. Или, быть может, даже выпила бы с ним, если б они встретились в таверне. Но сейчас…

– Не знаю, что вам тут понадобилось, – сказал пленный, – но, когда Рахал дан-Сендор вернется с нашими солдатами, от души советую сдаться. Клянусь, с вами обойдутся милостиво.

– Сколько у вас людей? Далеко они отсюда?

Пленный ответил ей дерзким взглядом. Винтер оглянулась на Граффа.

– Врежь ему разок, ладно? А потом постарайся принять грозный вид.

– С удовольствием, – проворчал капрал.

Винтер все еще боролась с тошнотворными, едкими спазмами в желудке, когда вместе с Граффом и Бобби вернулась к роте.

– Не знаю, что вы ему сказали, – заметил Графф, – но провернули все на славу.

– Сержант Дэвис был отменным наставником, – пробормотала Винтер. Костяшки пальцев ныли, как будто она лично занималась избиением.

Фолсом еще до их прихода приказал солдатам зарядить и проверить мушкеты. Когда они подошли, здоровяк-капрал поднялся и отдал честь, и рядовые последовали его примеру. Винтер жестом велела им возвращаться к делам.

– У нас будут гости, – сообщила она. – Неподалеку отсюда стоит хандарайская часть. Четыре роты, если наш приятель с подбитым глазом не врет. У нас есть минут двадцать до их прибытия.

Кто-то из солдат, услышавших это, застонал. Винтер повернулась к Бобби.

– Когда вернутся баржи?

– У нас переправа заняла почти час, сэр. – Паренек, вопреки дурным известиям, держался на диво спокойно. – Баржи крупней и, скорее всего, будут плыть медленнее. Да и на том берегу уйдет время на то, чтобы их загрузить. Скажем, в общем и в целом – три часа.

– Когда баржи причалят, у капитана Д’Ивуара уже все будет подготовлено. – Винтер сказала так ради спокойствия солдат, но тем не менее это была правда, – по крайней мере, она искренне на это надеялась. Винтер верила в капитана Д’Ивуара. – Так что нам придется сдерживать хандараев от силы пару часов.

Капралы согласно кивнули. Винтер слегка удивило, что ни один из них даже не попробовал возразить. На их месте сама она наверняка бы выкрикнула: «Это невозможно! Мы все погибнем!» – или что-нибудь в этом роде. Кажется, даже рядовые чувствуют себя уверенней, чем она. Винтер сделала глубокий вдох и постаралась собраться с мыслями.

– Ну что ж, – сказала она наконец. – Разделитесь на группы по трое. Каждая группа займет одну из хижин. Один человек стреляет, двое заряжают. Если вам достанется неудобный дверной проем, пробейте дыру в стене. Первый выстрел сделаю я сам, так что не открывайте огня, пока его не услышите. – Она повысила голос: – Всем ясно?

Ответом ей был нестройный, но утвердительный хор. Винтер повернулась к трем капралам:

– Фолсом, Графф, возьмете на себя группы в центре деревни. Бобби, будешь при мне на случай, если понадобится посыльный.

– Так точно, сэр!

Глаза паренька сияли. «Он предвкушает этот бой. Как можно предвкушать такое?» – подумала Винтер.

– Не то чтобы я хотел возразить вам, сэр, – проговорил Графф, понижая голос, – но что, если хандараи не пойдут в атаку всем скопом? Если б я командовал той частью, выслал бы нескольких людей обыскать дома. Если дело дойдет до рукопашной, они нас сметут.

Винтер позволила себе усмехнуться:

– Это потому, что ты, капрал, необразованный человек. Кто-нибудь из твоих прежних командиров вел бои строго по учебнику тактики?

Графф почесал заросшую щеку.

– Нет. Во всяком случае, недолго.

– Аскеров обучали по образцу ворданайской армии. Мне ли этого не знать – ведь мы сами их и натаскивали.

– И что с того?

– А то, что они безоглядно верят в правоту учебника тактики.

Либо хандараям, чтобы собраться и выступить, понадобилось больше времени, чем предполагала Винтер, либо двадцать минут томительного ожидания показались вечностью. Девушка втайне надеялась на первое.

Они с Бобби притаились в одной из крохотных глинобитных хижин. Внутри было практически пусто – хозяева, покидая дом, забрали все, что могли унести. На их род занятий указывала лишь наполовину залатанная сеть, грудой лежавшая у стены. Внутри дом был совершенно обычным: земляной пол, уложенные кольцом камни очага посредине и один-единственный выход. Теперь ко всему этому прибавилось импровизированное окно – всего нескольких минут хватило для того, чтобы штыками проделать в мягкой глине дыру размером с человеческую голову. Именно через эту дыру Бобби сейчас смотрел в северо-восточном направлении, откуда, по словам пленника, должны были появиться хандараи.

Когда паренек махнул рукой, напряжение, терзавшее Винтер, обрело новый размах. Она лелеяла смутную надежду, что аскер солгал – либо храбрился, либо хотел припугнуть ее. Похоже, что нет. Высунувшись из дверного проема, Винтер разглядела вдалеке солдат, идущих маршем через раскисшие поля. Они шли сомкнутым строем, как на параде, – стена бурых мундиров и сверкающего на солнце оружия.

По крайней мере, Винтер не заметила ни одной пушки. Присутствие их напрочь перечеркнуло бы все надежды на успешное сопротивление – глиняные стены были бы плохой защитой от пушечных ядер, а аскеры с радостью разнесли бы рыбацкие лачуги вдребезги и прошли победным маршем по развалинам. Ну что ж…

Минуты две она затаив дыхание наблюдала за приближением противника. У Бобби, приникшего к бреши в глиняной стене, обзор был получше.

– Что-то там у них происходит, – сообщил он. – То ли перестраиваются, то ли…

– Разделяются. – Винтер заметила то же самое. – Черт! Они отправят часть своих сил вперед, а остальных оставят в резерве.

– Нам придется изменить план?

– Уже некогда. Просто не стреляй, пока я не скажу.

Часть вражеских солдат осталась стоять посреди поля – невозмутимо, точно стадо мирно пасущихся коров, – а передовой отряд продолжил наступление на деревню. Винтер прикинула, что в нем две роты, то есть примерно двести сорок человек, двигавшихся четкой колонной шириной в полроты. Авангард уже миновал крайнюю пару хижин, чеканя шаг в такт размеренному бою барабанов. Винтер отчетливо различила хандарайского лейтенанта, который шагал перед первой шеренгой, вскинув над головой шпагу.

Девушка мысленно помолилась, чтобы солдаты не забыли ее приказа и у них хватило выдержки дождаться, пока хандараи подойдут поближе. Внезапность – бесценное оружие, а у них будет один только шанс его применить. Хотя если вспомнить, что в резерве остались еще две роты… Винтер решительно отогнала эту мысль.

По-видимому, Всемогущий внял ее молитве. Ни одного выстрела не разнеслось по деревне, когда в нее вошли аскеры. Щегольские сапоги их были заляпаны грязью. Голова колонны уже почти поравнялась с хижиной, в которой засела Винтер, а от этого места до причала оставалось меньше половины пути. Замыкающая шеренга колонны как раз входила в деревню.

– Сумеешь попасть в лейтенанта? – спросила Винтер Бобби.

Паренек нахмурился:

– Как-то это не очень честно, сэр.

– Прибереги честность для игры в мяч. Давай.

Бобби кивнул и припал на одно колено, положив дуло мушкета на край бреши. Человек, которого Винтер обрекла на смерть, был уже шагах в десяти и, по-прежнему ни о чем не подозревая, взмахивал в такт шагам сверкавшей на солнце шпагой, словно командовал парадом на дворцовой площади.

Грохот выстрела, заметавшись по тесной хижине многократным эхом, прозвучал оглушительно, как обвал в горах. Пороховой дым, окутавший дуло и затвор мушкета, заволок дыру в стене, но из дверного проема Винтер увидела, как лейтенант завертелся волчком на месте и упал.

И почти сразу же выстрелы загремели по всей деревне, из дверных проемов и брешей, пробитых в стенах хижин, вырвались облачка дыма. Сомкнутые ряды колонны были отменной мишенью, и многоголосые крики и стоны хандараев как нельзя лучше свидетельствовали об успешной операции. Бобби схватил мушкет Винтер, заряженный загодя, и вернулся на свою позицию у бреши. Девушка ненадолго задержалась у дверного проема.

Как она и надеялась, безупречно отлаженная дисциплина аскеров не дала солдатам броситься врассыпную, пока их командиры лихорадочно пытались понять, что происходит. После гибели лейтенанта приказы, по всей вероятности, выкрикивал охрипшим голосом какой-то бедолага-сержант. Между тем колонна прервала движение, и солдаты стояли не шелохнувшись под градом пуль, которые то свистели мимо, то жалили, словно смертоносные осы.

Впрочем, это не надолго. Никакой солдат, как бы ни был он вымуштрован, не станет покорно стоять в ожидании смерти, даже не попытавшись открыть ответный огонь. Тесные ряды хандараев начали рассыпаться, солдаты по одному и по двое припадали на колено, готовясь стрелять, либо озирались, высматривая врага. Из колонны раздались разрозненные мушкетные выстрелы, и к надрывному свисту и вою пуль прибавилось сухое цоканье ударявшихся о стены свинцовых шариков.

Винтер нырнула внутрь хижины, схватила мушкет, из которого стрелял Бобби, и принялась его перезаряжать. Бобби, уже сделавший второй выстрел, шлепнулся на пол рядом с ней и занялся другим мушкетом. Снаружи продолжалась пальба. Винтер не сомневалась, что аскерам приходится гораздо хуже. Определить, откуда стреляют засевшие в хижинах враги, было проще простого по клубам порохового дыма в дверных проемах и брешах. Гораздо сложней оказалось попасть в мелькающие за дымной пеленой неясные тени.

«Если бы у них была хоть капля здравого смысла, они бросились бы наутек в ту самую минуту, как мы открыли огонь», – рассуждала Винтер. Тем не менее дисциплина и приверженность учебнику тактики восторжествовали над здравым смыслом. Винтер окунулась в рутину: разрывала зубами бумажный патрон, сыпала порох на полку, выплевывала свинцовый шарик, забивала смесь шомполом в ствол, закрывала затвор, вручала мушкет Бобби и забирала у него разряженный, чтобы начать все сначала. После каждого выстрела стволы мушкетов становились все горячее и в конце концов раскалились так, что обжигали пальцы, но Винтер терпеливо продолжала свое дело. Снаружи по дому молотили свинцовым дождем хандарайские пули. Одна или две даже пробили стену. Винтер завороженно глядела, как свинцовый шарик разорвал мягкую глину в шести дюймах над головой Бобби, отскочил от противоположной стены, покатился по полу и расплющенной бусиной замер у ее ног.

И вдруг оказалось, что заряжать больше не нужно. Стрельба затихала постепенно, рывками, но через пару минут после того, как воцарилась полная тишина, Винтер рискнула выглянуть наружу из дверного проема, в то время как Бобби остался у стенной бреши, держа наготове заряженный мушкет.

На поле боя – если то, что здесь произошло, можно было назвать боем – остались только убитые и несколько раненых, которые уже начали жалобно стонать. В пороховом дыму нелегко было что-то разглядеть как следует, но убитых, судя по всему, оказалось великое множество, потому что многие лежали на земле, как стояли – плотно сомкнутыми рядами. Винтер выскользнула из хижины и приложила ко рту сложенные чашечкой ладони.

– Я выхожу! – что есть силы выкрикнула она. – Прекратить огонь!

Из соседних домов донеслись разрозненные взрывы хохота. Бобби с мушкетом в руках поспешил вслед за Винтер, и они вместе вышли на середину поля. Пороховой дым заволакивал его густой пеленой, едва заметно колышась в безветренном воздухе. Запах пороха ударил в ноздри – едкий, солоноватый, с металлическим привкусом крови и мертвечины. Ни одного живого хандарая видно не было.

Винтер стремительно развернулась, когда в дыму возникли две смутные фигуры, но это были всего лишь Графф и Фолсом. Один за другим выбирались из хижин солдаты. Постепенно они осознавали, что совершили, и то там, то здесь раздавалось нестройное ура.

Графф оглядел заваленное трупами поле с удовлетворением хорошо потрудившегося мастера.

– Этого они долго не забудут, – заметил он. – По крайней мере, те, кто сумел унести ноги.

Винтер устало кивнула. Повсюду, куда ни глянь, – одни мертвецы, а те, кто еще дышал, немногим отличались от мертвых. Легкораненых аскеры забрали с собой, и Винтер была этому безмерно рада. Вряд ли у седьмой роты нашлось бы время с ними возиться.

– Ладно, – пробормотала она, обращаясь в основном к себе самой. И повторила уже громче: – Ладно. У нас есть, пожалуй, немного времени, пока они сообразят, что к чему. Фолсом, собери всех наших и выясни, каковы потери. Графф, возьми нескольких человек и обойди поле. Аскеры вооружены такими же мушкетами, как наши, так что соберите все оружие и боеприпасы, какие только сможете найти. Если обнаружите раненого, который еще может выкарабкаться, прихватите его с собой. Когда со всем этим управитесь, возвращайтесь к реке.

– Разве мы здесь не останемся? – спросил Графф. – Один раз мы уже взяли верх, отчего бы не повторить?

– Оттого, что противник будет к этому готов, – ответила Винтер. – Те, что остались в живых, не безмозглые идиоты. В следующий раз они не пойдут напролом: либо разойдутся и двинутся на нас рассыпным строем – как и стоило бы поступить с самого начала, – либо вовсе обогнут деревню и направятся прямиком к судам. – Она ненадолго задумалась. – Второе даже вероятней, а потому – отходим к причалу.

– С вашего позволения, – негромко проговорил Графф, – вы уверены, что это хорошая идея? На причале нам негде будет укрыться. Парни готовы на все, но в перестрелке залпами против четырех рот мы долго не продержимся.

Винтер кивнула.

– Бобби, пойдешь со мной. Поглядим, что можно придумать.

– На себя! – гаркнул Фолсом, и его могучий рык эхом заметался между баржами. – Раз-два, взяли!

И первым со всей силы налег на веревку. Мышцы на руках его вздулись, точно крученые канаты. Два десятка солдат позади него последовали этому примеру, и баржа, надсадно заскрипев, рывком продвинулась вверх по берегу еще на один шаг. Корма ее выползла из воды, роняя в реку вязкие комья бурой грязи.

Винтер стояла на дальнем конце каменного пирса, где разместили раненых. Их было трое: двоим досталось от пуль, пробивших стены хижин, за которыми они укрывались, а третий, бедолага-новобранец, не заметив осечки, в спешке вторично зарядил мушкет. Двойным зарядом пороха разорвало ствол и превратило пол-лица солдата в кровавое месиво. Тут же лежал единственный убитый – рядовой, которому пуля, угодившая в дверной проем, снесла верхнюю часть головы.

Убитого прикрыли брезентом, а над ранеными хлопотал капрал Графф. Потери хандараев подсчитывать не стали, однако Винтер на глаз прикинула, что на поле боя осталось свыше восьми десятков убитых – и это не считая тех, кого отступавшие унесли с собой. Для соотношения сил пятьдесят против двухсот результат был, говоря военным языком, удовлетворительный, но Винтер, стоя возле юноши, почти мальчика, которому распахало лицо взрывом мушкета, не могла отделаться от чувства, что они потерпели поражение.

Чтобы отвлечься от этой мысли, она стала смотреть на реку. Солнце поднялось уже высоко, утренний туман развеялся бесследно, но, если от дальнего берега и шли сюда баржи, Винтер их разглядеть не могла. Бобби, стоявший рядом, словно прочел ее мысли.

– Еще не меньше часа, сэр, – сказал он.

Винтер кивнула и отвернулась от реки. Взгляд ее упал на солдата, которому пуля угодила в руку. Графф разорвал на нем нижнюю рубаху, кусками полотна перетянул рану, как бинтом, а чтобы повязка держалась прочнее, замотал в нее крупную щепку. Бобби, проследив за взглядом Винтер, едва заметно вздрогнул.

– Ты сам-то как? – спросила Винтер.

Кусок глины, отбитый пулей, рассек пареньку плечо. Винтер заметила темное влажное пятно на мундире Бобби только после того, как бой уже закончился.

– Пустяки, сэр. Честно.

Графф поднялся и подошел к ним.

– Перкинс оправится, но вот Зейтман, когда мы доставим его к мясникам, скорее всего, останется без руки. Что до Финна… – Капрал искоса глянул на юношу с размозженным лицом. – Все это надо бы очистить, но он, стоит мне дотронуться, кричит как резаный. Его надо бы к настоящему хирургу.

– Ты сделал все, что мог, – отозвалась Винтер. – Ступай прими командование над заряжающими.

Трофейные мушкеты, смазанные и надраенные до блеска, лежали рядком на пристани. Группа солдат методично вычищала стволы и один за другим заряжала мушкеты трофейными же патронами.

На другом конце пирса раздался оглушительный грохот – это команда Фолсома перевернула баржу вверх плоским дном, с которого стекали ручьи мутной воды. Вытянувшись во всю длину, баржа перекрывала пристань и нависала над ней с двух сторон. Винтер намеренно выбрала именно эту баржу – из прочного с виду дерева и с бортами в четыре-пять футов высотой. Борта, скорее всего, станут преградой для пуль, по крайней мере выпущенных издалека, и хотя бы ненадолго задержат штыковую атаку. Вкупе с лодками, пришвартованными к пристани со всех сторон, перевернутая баржа послужит более-менее пристойным укрытием от огня с берега. На большее Винтер, учитывая все обстоятельства, и надеяться не могла.

Финн коснулся кровавого месива, из которого торчали осколки металла, и у него вырвался хриплый вскрик. Бобби вздрогнул как ужаленный. Винтер положила руку ему на плечо и увлекла за собой – назад к баррикаде, подальше от импровизированного лазарета.

– Сэр? – В голосе Бобби прозвучала робость. – Я не то чтобы… просто… можно вас кое о чем попросить?

– Попросить?

Бобби остановился. И продолжил так тихо, что никто, кроме Винтер, не мог его услышать:

– Если мне случится… если меня подстрелят… знаете, как бывает…

– Прекрати! – отрезала Винтер. – Всякий знает, что вслух говорить об этом – все равно что напрашиваться. Всевышний обожает иронию.

Бобби передернуло.

– Прошу прощенья, сэр, но это и правда важно. Если… в общем, то самое… вы могли бы мне кое-что пообещать?

– Возможно, – сказала Винтер.

– Не отдавайте меня мясникам! – выпалил Бобби. – Пожалуйста! Лучше вы сами.

– Я не врач.

– Тогда… пускай Графф или кто-то другой, кому вы доверяете, но только не к мясникам! – Паренек взглянул на Винтер, и на его юном лице отразилось отчаяние. – Можно?

В таких случаях Винтер обычно сразу давала слово, а потом при необходимости его так же легко нарушала. Многие солдаты боялись попасть в руки полевых хирургов. Этот страх был естественен для тех, кто хоть раз побывал в лазарете или видел, как сослуживцы покидают его без руки или ноги. Винтер и сама не питала особой любви к медикам. И все же, если бы ей довелось попасть в такое положение, она, скорее всего, предпочла бы жить калекой, чем медленно и мучительно умирать от загноившейся раны.

В обычных обстоятельствах она сочла бы просьбу Бобби заурядной нервозностью перед боем – страхами, о которых он назавтра бы и думать забыл, – однако сейчас в глазах капрала была такая неподдельная тревога, что Винтер насторожилась.

– Графф тоже не настоящий врач, – сказала она, тщательно подбирая слова и пристально следя за лицом Бобби. – Давай-ка начистоту. Если выбор будет такой: либо в лазарет, либо в могилу…

– Лучше умереть, – перебил Бобби. – Обещаете?

Мгновение поколебавшись, Винтер кивнула:

– Да, обещаю. Но и ты уж, будь добр, не подставляйся под пулю, а то я не представляю, как потом объясняться с Фолсомом и Граффом.

Бобби неуверенно хихикнул. Винтер прикидывала, как бы развеять охватившее их мрачное настроение, однако ломать голову не пришлось. Со стороны баррикады раздался выстрел, а вслед за ним крик: «Аскеры!» В один миг на пристани воцарилась суматоха. Винтер услышала зычный рев Фолсома, – перекрывая галдеж, капрал командовал построение.

Она еще раз хлопнула Бобби по плечу и торопливо протолкалась к покатому боку перевернутой баржи, плоское дно которой к центру слегка поднималось, образуя небольшой киль, однако это не мешало обзору. Винтер увидела, как Графф распекает солдата, держащего в руках дымящийся мушкет.

Стало быть, все не так плохо, как она опасалась. Глянув вперед, на пристань, огражденную с двух сторон лодками, и на деревню, Винтер не обнаружила никаких признаков врага. Она отозвала Граффа в сторону и потребовала доложить о происшедшем.

– Оплошка вышла, сэр. Он не должен был стрелять.

– Ложная тревога? – с надеждой уточнила Винтер. Чем позже появятся здесь аскеры Хтобы, тем меньше седьмой роте придется ждать прибытия основных сил.

– Нет, сэр, не ложная, да только их оказалось немного. Я разглядел троих, но, может, была еще парочка. Прятались за домами, вроде как подкрадывались. Ферстейн пальнул наугад, и они бросились наутек.

– Значит, разведчики. – Винтер прикусила губу. – Теперь их командир знает, что в деревне нас нет и мы забаррикадировались на пристани. Может быть, ему не известно, что мы ждем переправы всего полка. Возможно, он ожидает собственных подкреплений.

– Возможно, сэр, – согласился Графф.

– Допустим, что нет.

Винтер окинула взглядом баржу, которую втащила поперек пристани команда Фолсома. Уместиться за ней смогут только восемь, от силы девять стрелков, да и то если встанут плечом к плечу. Огонь выйдет не больно-то частый, даже с изрядным запасом заряженных мушкетов. С другой стороны, враги будут точно так же стеснены в действиях, да к тому же им негде укрыться.

– Если они сунутся сюда, то получат недурную взбучку, – заметил Графф, словно вторя ее мыслям. – Мне бы не хотелось штурмовать такую баррикаду.

– Будем надеяться, что им тоже.

Надежда оказалась напрасной.

Прошло еще полчаса, прежде чем вражеский командир решил, что в деревне чисто, и ввел туда свои силы. Все четыре роты – вернее, то, что от них осталось, – построились на центральной площади. Они находились в трех-четырех сотнях ярдов от края пристани и еще в двадцати ярдах от баррикады. Достаточно близко, чтобы ворданаи могли кричать и делать оскорбительные жесты, но слишком далеко, чтобы стрелять, разве что кому-то сказочно повезет попасть в цель.

Перед вражескими рядами красовался одинокий всадник – очевидно, командир аскеров. Винтер надеялась, что он, подобно своему лейтенанту, пожелает лично вести солдат в атаку, но на сей раз удача ей не улыбнулась. Когда бурые шеренги пришли в движение, всадник предпочел держаться в арьергарде. Винтер знаком приказала своим людям быть наготове. Девятеро солдат, единогласно признанных лучшими стрелками в роте, устроились за баррикадой. Остальные, заметно нервничая, разместились позади них на причале – кто сидел, кто опустился на колени, чтобы ненароком не высунуть голову из-за баржи.

Аскеры шли ротной колонной – десять с лишним шеренг по сорок человек в каждой. На подходе к пристани барабаны забили быстрее, перейдя с плавного маршевого ритма на лихорадочно учащенный стук атаки. Солдаты Винтер, уже примкнув штыки к мушкетам, выжидали, когда до первой шеренги аскеров останется сотня ярдов и колонна, еще не дойдя до пристани, уже покинет пределы деревни.

Винтер махнула рукой – и стрелки на баррикаде открыли огонь. Слитный грохот девяти мушкетов, эхом заметавшийся по забитой судами пристани, прозвучал скорее как батальонный залп. Перед баррикадой заклубился пороховой дым, то там, то сям в передней шеренге атакующих оседали, корчась от боли, валились ничком и откатывались в сторону раненые и убитые. Дистанция в сто ярдов тоже великовата для меткой стрельбы из мушкета, но шеренга врага была такой длинной и плотно сомкнутой, что несколько пуль неизбежно попали в цель.

Выстрелив, каждый из девяти тут же развернулся, вручил разряженный мушкет ждавшим наготове солдатам и взамен получил другой, заряженный и готовый к бою. Винтер наблюдала за этой процедурой с некоторой гордостью. При том что идея с заменой мушкетов пришла ей в голову перед самым боем, солдаты справлялись с ее воплощением выше всяких похвал. Грянул другой залп, уже не такой слитный, поскольку каждый из девяти выстрелил сразу, как только сумел прицелиться. Еще несколько аскеров рухнули замертво. Бурая колонна сомкнулась, закрыв бреши в рядах, поглотив убитых и раненых, словно многотелое бесформенное чудовище. Винтер слышала, как хандарайские сержанты, надрываясь от крика, требуют, несмотря на потери, держать строй.

Последовали еще два залпа, а затем началась уже непрерывная беспорядочная пальба. Разрядив мушкеты, стрелки тотчас получали новые, а те, кто не принимал участия в этом обмене, занимались перезарядкой. Сквозь прерывистый треск выстрелов и частую барабанную дробь пробивался отчетливый топот сапог. Винтер с нарастающим страхом следила за тем, как колонна аскеров неумолимо приближается к баррикаде.

«Ну же, – мысленно обращалась она к врагам, – ну же! Вам ведь это не нравится, верно? Остановитесь и…»

Бой барабанов стих, а вслед за тем прервался и топот.

– Ложись! – крикнула Винтер.

Миг спустя две первые шеренги колонны открыли огонь. В грохоте выстрелов потонул перестук пуль, впивавшихся в борт баржи, но Винтер явственно ощутила, как сотрясается и вздрагивает от ударов возведенная ими баррикада. Пули, выпущенные выше, просвистели над головами ворданаев.

– Огонь! – приказала Винтер, и солдаты, укрывшиеся от залпа за импровизированным бруствером, тотчас вскочили и продолжили пальбу. На расстоянии в полсотни ярдов почти все пули угодили в цель, и лишь одна-две фонтанчиками взрыли землю перед самой шеренгой врага.

От нового залпа аскеров баржа содрогнулась и затрещала. И на этот раз ворданаи вовремя нырнули в укрытие, так что и этот удар оказался напрасным. Страх и возбуждение сделали свое дело – огневая дисциплина аскеров, как всегда в боевой горячке, трещала по швам. Следующий залп был разрозненным, за грохотом его еще долго звучали беспорядочные выстрелы, и с этой минуты перестрелка с обеих сторон потеряла всякую упорядоченность – все лихорадочно палили, заряжали и палили снова.

Один из девяти стрелков Винтер спрыгнул с баррикады, отчаянно сквернословя и хватаясь за левую ладонь, которую пуля превратила в кровавое месиво. Графф махнул рукой, и один из заряжающих тотчас занял место раненого, схватил упавший мушкет и выстрелил в густеющий перед баррикадой дым. Становилось уже нелегко что- либо различить, но, судя по розовато-желтым вспышкам мушкетных выстрелов, аскеры по-прежнему были в полусотне ярдов, на приличном расстоянии от края пристани.

Винтер превосходно представляла, каким смятением охвачен сейчас их командир. Стрелять могли только первые две шеренги его колонны, хотя и это составляло восемьдесят мушкетов против вор- данайских девяти. С другой стороны, люди Винтер за каждый выстрел хандараев успевали сделать три-четыре выстрела, и к тому же их прикрывала баррикада.

Более того, у командира аскеров практически не было шанса выправить положение. Чем ближе противник подходил к пристани, тем больше заслоняли ему обзор суда, теснившиеся с двух ее сторон, и в конечном итоге ему оставался для действий все тот же коридор шириной в девять человек. Можно было пойти в атаку и взять баррикаду с помощью штыков, но учебник тактики гласил, что штыковую атаку должно проводить, когда враг уже сломлен либо наголову разбит огнем, а защитники баррикады еще явно держались в строю.

Винтер отчаянно надеялась, что неизвестный офицер будет стойко придерживаться учебника тактики. Конечно, в замыкающих шеренгах людей достаточно, чтобы заменить погибших в авангарде, но надолго ли хватит у них выдержки? Даже если солдат хорошо обучен, его стойкости есть предел, да и кому по душе торчать под огнем, ожидая неминуемой гибели?

Солдат в синем мундире шлепнулся с баррикады на пристань, извиваясь, точно выброшенная из воды рыба. Винтер глянула на него и тут же с содроганием отвернулась; мушкетная пуля снесла бедолаге часть черепа, и он, падая, расплескал по камням пристани кровь со скользкими ошметками мозга. Графф отправил на его место другого стрелка и приказал еще двоим солдатам оттащить убитого с глаз подальше.

Винтер вновь устремила внимание на баррикаду – и тут обнаружила, что бой наконец-то стихает. То ли паника взяла верх над воинской дисциплиной, то ли вражеский командир признал бесполезность своей нынешней позиции и отступил намеренно. Так или иначе, в пороховом дыму больше не были видны вспышки выстрелов, не стрекотала, неумолимо приближаясь, барабанная дробь. Стрелки на баррикаде пальнули еще несколько раз – наугад, скорее из принципа – и ликующе завопили вслед отступающим хандараям.

И только когда ликование охватило всех, Винтер заметила, что один из солдат, опиравшийся о борт баржи, к нему не присоединился. Она отправила пару рядовых оттащить его от баррикады, и тогда обнаружилось, что пуля пробила ему грудь и он умер на месте, обильно залив дощатый борт алой кровью. В сумятице боя этого никто не заметил.

Это отчасти охладило всеобщую радость. Пока солдаты в сопровождении Граффа относили убитого беднягу на край пирса, Винтер до боли в глазах всматривалась в завесу порохового дыма перед баррикадой. Недоброе предчувствие крепло в ней с каждой минутой, и, когда Графф вернулся, она уже была прочно уверена, что все это неспроста.

– Аскеры не ушли, – сказала она капралу. – Если бы они впрямь дрогнули и отступили, мы услышали бы их крики. – Винтер окинула взглядом своих солдат. – Эй вы, тихо! Графф, угомони их!

– Тихо! – скомандовал Графф, и Фолсом гулко подхватил его выкрик. Один за другим солдаты смолкали, глядя на баррикаду и судорожно сжимая в руках оружие. Наконец стали слышны лишь негромкое поскрипывание судов, колышущихся у пристани, едва уловимый плеск воды и тихие голоса переговаривающихся совсем рядом бойцов. Слов было не различить, но Винтер в этом и не нуждалась. Ужасная картина вспыхнула перед ее мысленным взором во всей своей убийственной яркости.

– Аскеры здесь, – вслух сказала она. – Они разделились и рассыпались вдоль берега, за лодками. – Хотя стена барж с высокой осадкой заслоняла защитников баррикады от продольного огня с берега реки, она в то же время почти целиком скрывала из виду сам берег. У врагов была только одна причина занять такую позицию. – Они готовятся к штурму.

Графф грязно выругался и повернулся к солдатам:

– Примкнуть штыки! Хельголанд, останешься на стене! Остальные – строиться… нет, с колен не вставать! Две шеренги, мушкеты зарядить, без моей команды не стрелять!

– Сэр, – подал голос Бобби, стоявший рядом с Винтер, – нам лучше отойти назад.

Эти слова неприятно царапнули Винтер, однако она не могла не признать, что в предложении Бобби есть логика. Какой ей смысл торчать на линии огня, создавая помеху собственным солдатам? Винтер и Бобби пробрались через двойную шеренгу стоявших на коленях рядовых, которых готовил к бою Графф, и заняли позицию позади Фолсома и остальных – десяти с небольшим – солдат, которые заряжали мушкеты, торопливо забивая на место порох и пули.

К ним присоединился Графф – и как раз вовремя. Крик с баррикады возвестил о приближении хандараев, и миг спустя из-за дымовой завесы хлынули бегущие аскеры. На сей раз они не чеканили шаг под бой барабанов – волна бурых мундиров катилась к баррикаде, угрожающе сверкая примкнутыми штыками.

Стрелки на баррикаде не нуждались в приказах. Прогремели выстрелы. На расстоянии меньше чем в двадцать ярдов залп оказался без преувеличений убийственным. Те, в кого угодила пуля, валились как подкошенные, заливая кровью бегущих сзади. Ничто, однако, уже не могло остановить безудержный натиск атаки, и аскеры роем обезумевших ос неслись по узкой пристани, топча убитых товарищей.

Они добежали до баррикады и принялись карабкаться на борт баржи, поскальзываясь на влажных до сих пор досках. Один из аскеров сорвался с борта и кубарем покатился вниз, в толпу штурмующих, но прочие выбрались наверх. На секунду их бурые силуэты отчетливо прорисовались на синем фоне послеполуденного неба.

– Первая шеренга, пли!

Графф рассчитал все безукоризненно. Солдаты с баррикады, выстрелив, сразу бросились плашмя на пристань, и противник в десяти ярдах представлял собой мишень, которой позавидовал бы любой охотник. Залп прогремел оглушительней грома, и те, кто вскарабкался на баржу, зашатались, заскользили вниз по выгнутому борту и, безжизненно обмякнув, рухнули на пристань.

За ними, впрочем, последовали другие, которым больше некуда было деться: напор задних рядов колонны, что втягивались на огражденную с двух сторон пристань, поневоле гнал их вперед. Графф выждал, пока и эти аскеры вскарабкаются наверх, а затем скомандовал: «Пли!» – и второй залп скосил их, как траву. Их товарищи попытались ползком преодолеть склизкое дно перевернутой баржи и даже преуспели в этом, но ворданаи, притаившиеся в тени баррикады, хватали этих смельчаков и, стащив на пристань, пускали в ход штыки.

Куда опаснее были выстрелы, все чаще раздававшиеся со стороны сгрудившихся за баррикадой аскеров. Укрытие, что ни говори, работало на обе стороны – теперь уже люди Винтер превратились в открытую цель на камнях пристани, а хандараи благополучно укрылись за перевернутой баржой. Солдат во второй шеренге отпрянул назад, пронзительно закричав, и замертво повалился на стоявшую у пристани баржу. Остальные, забрав из стремительно тающего запаса заряженные мушкеты, открыли огонь по баррикаде, стараясь не дать хандараям поднять голову.

«Вот и все, – подумала Винтер. – Я не знаю, что делать дальше. Солдаты не побегут – да и не смогли бы, поскольку их почти буквально прижали к стене, – но так их просто перебьют всех до единого». Она глянула на тесно сбившихся за баррикадой аскеров и пожалела о том, что у нее нет хоть какой-нибудь пушки, – один заряд картечи живо расчистил бы пристань. Конечно, если б они могли переправить с собой орудия, то не угодили бы в такую переделку…

Винтер моргнула, не веря собственным глазам. Толпа бурых мундиров рассеивалась. Аскеры обратились в бегство – вначале задние ряды, потом передние, освободившиеся от их натиска. Солдаты тоже увидели это. Ликующие возгласы вновь зазвучали над пристанью, с каждой минутой становясь все громче.

«Но… они же загнали нас в угол! Почему?..»

И, только услышав, как Графф издал удовлетворенный вздох, Винтер наконец обернулась. Дальний конец пристани – единственное место, где ей видна была река, – перегородила зерновая баржа с высокими бортами. На носу был откинут трап, и солдаты в синих мундирах, проталкиваясь между ликующими защитниками баррикады, с оружием наготове бежали по пристани. Когда звуки недолгого боя стихли, Винтер услышала выстрелы, доносившиеся с берега реки.

За первой волной подкрепления спустился на пристань подтянутый человек в синем мундире. На плечах его сверкали полковничьи орлы. Большие серые глаза окинули оценивающим взглядом пристань, затем человек повернулся к Винтер и улыбнулся. Девушка, лишь отчасти пришедшая в себя от потрясения, неуверенно откозыряла.

– Хорошо сработано, лейтенант, – сказал полковник Вальних. – Очень, очень хорошо сработано.

Глава одиннадцатая

МАРКУС

– А потом выволок из воды баржу и перегородил ею пристань, наподобие бруствера! – продолжал Янус с восторгом ребенка, получившего новую игрушку. – Очень жаль, капитан, что вы этого не видели – сработано было отменно! Землю по ту сторону баррикады, насколько хватало глаз, устлали бурые мундиры, а потери седьмой роты не составили и пары дюжин.

– Но ведь именно за тем вы их туда и послали, – заметил Маркус. – Верно ведь?

– Я полагал, что им придется иметь дело только с небольшими группами разведчиков. Кто же знал, что в часе пути от деревни окажутся четыре роты аскеров? Любой другой командир, прикинув соотношение сил, посадил бы своих людей в лодки и живо отчалил. Во всяком случае, – добавил он после паузы, – любой здравомыслящий командир.

Маркус мог вполне обойтись без напоминания, что они, еще не успев начать кампанию, едва не провалили ее, – и все потому, что пара сотен аскеров оказалась там, где не следовало. Причина тому – разведка, которая у Первого колониального оказалась не на высоте, так как не хватало кавалерии. Для Маркуса было очевидно, что это может создать трудности, и он беспокоился по этому поводу все сильнее по мере приближения к Эш-Катариону.

– Вероятно, заурядной стычке недостает размаха Норатавельта или романтической пышности Ильстадта, но, если хотите знать мое мнение, даже заурядная, но успешно проведенная стычка в артистизме ничуть не уступает настоящему сражению. Либо, если уж на то пошло, любой картине или скульптуре. – Янус склонил голову набок. – Когда найдется время, я возьмусь за новую монографию «Война как искусство». Я считаю, что труд генерала гораздо сложнее, чем ремесло художника; холст, в конце концов, не может дать сдачи.

Маркус никогда не был силен в искусстве.

– Вы уже решили, что скажете принцу?

– Скажу, чтобы заглянул к себе в подштанники и выяснил, мужчина он или евнух, – отозвался Янус. – И если он обнаружит там все мужские причиндалы, посоветую, чтобы наконец-то научился ими пользоваться.

Маркус застыл как вкопанный, и полковник лишь через пару шагов обнаружил, что остался в одиночестве. Увидев лицо спутника, он выразительно вздохнул.

– Невероятно. Просто невероятно. Капитан, вам никогда не советовали развивать в себе чувство юмора?

– Я не привык пользоваться им в разговорах с начальством, – пробормотал Маркус себе под нос, и Янус, обладавший необычайно острым слухом, от души расхохотался.

Тяготы походной жизни ограничили возможность принца вести привычный образ жизни, хотя его свита приложила все усилия, чтобы скрасить этот неприятный факт. Его просторное жилище, сшитое из четырех армейских палаток, было тем не менее заурядного синего цвета снаружи и не отличалось особой изысканностью внутри. Почти все имущество, которое дворцовой челяди удалось вывезти из Эш-Катариона, погрузили на ворданайские суда в Форте Доблести. Пара шкур да несколько шелковых подушек – вот и вся роскошь, какую мог позволить себе законный владыка трона Вермиллиона.

Ворданайских офицеров встречал все тот же Раззан дан-Ксопта, однако свита принца изрядно поредела – почти всех, в том числе и Небесную Гвардию, оставили в форте. Маркуса это более чем устраивало – ничто так не замедляет продвижение войска на марше, как обозный балласт, – но он сомневался, что принц разделяет его мнение. Маркус подозревал, что правитель хандараев весьма скептически оценивает их шансы на успех.

Принц, по всей вероятности, до сих пор не остывший после предыдущей беседы с Янусом, встретил их без особых формальностей. Он бросил отрывистую лающую реплику, и Раззан добросовестно ее перевел – если не для полковника, то хотя бы для Маркуса.

– Его светлость обеспокоен, – сообщил министр. – Он желает знать, как вы предполагаете защищать его от врагов, когда ваша армия окажется на другом берегу реки.

– Признаться, никак, – ответил Янус. – Скажите его светлости, что я буду чувствовать себя гораздо уверенней, если он переправится через реку вместе с нами.

Принц раздраженно выпалил несколько слов.

– Избранник Неба, – сказал министр. – изволил заметить, что если он окажется на другом берегу реки, то не сможет спастись в случае вашего поражения.

Маркус разглядывал принца Эксоптера с отвращением. Этот аристократ уже достаточно ясно выразил свои предпочтения бесконечным потоком «учтивых» посланий, в которых Янусу откровенно приказывалось явиться пред его ликом, дабы получить указания о проведении операции. Все эти указания, само собой, заключались в одном-единственном слове – «отступление». Несмотря на разгром войска искупителей, принц желал бежать с награбленным золотом в Вордан. Флот, однако, не вышел бы в море без приказа Януса, а Янус попросту игнорировал послания принца.

«И мы сражаемся ради того, чтобы удержать на троне этого типа? – Маркус в который раз задумался над тем, кто пострадал бы, если бы они позволили Эксоптеру удрать без оглядки, раз уж он об этом так мечтает. – Хандараи уж точно не жаждут его возвращения. С другой стороны, в этом случае на карту поставлена честь короля Вордана и, безусловно, цена обещания помощи, данного представителем династии Орбоан. Не говоря уж о такой мелочи, как религиозные фанатики, которые – с принцем или без оного – жаждут сжечь нас живьем».

Среди тех, кого не взяли в поход, оказался и придворный гример. Искусной красно-белой маски, которую прежде представляло собой напудренное лицо принца, сейчас не было и в помине. Оказалась, что под ней скрывается самая заурядная физиономия с обвисшими щеками и толстыми, капризно надутыми губами. Вокруг макушки принца проступала венчиком жиденькая поросль волос, но сама макушка оставалась удручающе лысой.

– Если мы потерпим поражение, ваша светлость… – Янус сделал паузу. – Можете сказать его светлости, что если мы потерпим поражение, то с нами сгинут все его надежды вернуть себе трон, а потому я почитаю своим долгом приложить все усилия к тому, чтобы успешно завершить эту кампанию.

– Ваш долг – повиноваться его светлости! – возразил Раззан еще до того, как принц закончил говорить.

– Прошу прощенья, – сказал Янус. – Не в обиду будь сказано, но мой долг не имеет никакого отношения к его светлости принцу Хандара. Скорее уж к его величеству королю Вордана, которому я поклялся служить телом и душой. Он повелел мне спасти трон Вермиллиона, и я намерен исполнить это повеление даже ценой жизни.

Воцарилось долгое молчание. Принц пробормотал что-то, очень похожее на оскорбление. Раззан, помня вероятно, что Янус и без перевода прекрасно все понимает, лишь мгновение колебался, прежде чем перевести слова принца.

– Его светлость говорит, что вы возмутительно дерзки и наглы. Он обещает, что его друг и царственный родич король Вордана всенепременно узнает о вашем недопустимом поведении.

– В этом я не сомневаюсь, – отозвался Янус.

С помощью Последнего Герцога, например. После сражения с искупителями Маркус несколько раз видел мисс Алхундт в лагере, однако избегал бесед с ней. Да она и сама не настаивала. Маркус мог только гадать, достался ли на его долю хоть один абзац в тех донесениях, которые она отсылала на родину.

– Его светлость обдумает сказанное вами, – объявил Раззан. – Вы можете быть свободны.

– Благодарю, – отозвался Янус. – Полк завершит переправу к вечеру.

С этими словами ворданаи поклонились монаршей особе и избавили ее от своего присутствия. Сказать, что Избранник Неба выглядел недовольным, означало бы не сказать ничего.

– Он обдумает сказанное вами? – повторил Маркус, едва они вышли из шатра. – Что это значит?

– Это значит, что он переправится с нами через реку, – ответил Янус, – но не хочет говорить об этом вслух, чтобы не потерять лицо. Обоз переправился?

– Думаю, что уже да, – сказал Маркус, мельком глянув на красное предзакатное солнце. – Я поговорю с Фицем.

– Отлично. В таком случае прикажите четвертому батальону двигаться. И позаботьтесь о том, чтобы на судах осталось место для принца и его свиты, если они решат явиться на борт.

– А что будет, если они не явятся?

Янус пропустил этот вопрос мимо ушей.

Принц, само собой, не преминул явиться. Янус отправился с предпоследним рейсом, Маркус – с последним. Он устроился на носу баржи, между штабелями груза. Солнце уже зашло, и закатные краски на небе постепенно блекли. Кое-где в вышине уже мерцали первые звезды. По счастью, переправа не сулила опасностей даже в темноте – широкая, с ровным дном Тсели была на редкость благоприятна для судоходства.

Слуги принца возвели вокруг него шелковый полог, отгородив сиятельного господина и его высокородную свиту от остальных пассажиров. Баржа, впрочем, и так оказалась загружена от силы наполовину, и солдаты Первого колониального подчеркнуто держались подальше от хандараев. Точно так же они сторонились и Маркуса. В былые дни, до прихода искупителей, любой из них мог бы не задумываясь подойти к нему, поделиться свежими городскими сплетнями или посетовать на несправедливое распределение нарядов. Теперь же все знали, что Маркус на короткой ноге с новым полковником и, по всей видимости, высокопоставленное положение Януса отчасти отразилось и на нем.

Поэтому Маркус даже немного обрадовался, услыхав за спиной звук приближающихся шагов. Он обернулся – и слова дружелюбного приветствия застряли костью в горле при виде мисс Алхундт, которая взирала на него через очки, уперев руки в бедра и едва заметно, загадочно усмехаясь.

«Я хочу знать, кому вы преданы». Маркус вспомнил ее слова и огляделся, как затравленный зверь, но бежать было некуда. Тогда он поднялся и неуклюже изобразил поклон:

– Мисс Алхундт…

– Капитан… – Усмешка женщины стала чуть пошире. – Такое ощущение, что вы от меня прячетесь.

– Я просто слишком занят. Полковник Вальних не дает мне бездельничать.

– Могу представить. – Она жестом указала на ящик, который Маркус использовал в качестве скамьи. – Вы не против, если я присяду?

«Еще как против!» – подумал Маркус, но произнес:

– Вовсе нет.

Мисс Алхундт аккуратно пристроилась на краешке ящика, а капитан, немного поколебавшись, вернулся на свое место. С минуту они смотрели на черную воду ночной реки, гладкую, словно стекло, если не считать мелкой ряби, порожденной движением других судов. Факелы и фонари нового лагеря крохотными пятнышками света мерцали на дальнем берегу, будто светлячки.

Тишину нарушила мисс Алхундт:

– Говорят, полковник с принцем разошлись во мнениях.

– Я не уполномочен обсуждать эту тему, – отозвался Маркус.

– Да, конечно, – сказала она. – Безусловно, не уполномочены.

Голос ее прозвучал странно – как будто на самом деле у нее не было ни малейшего желания задавать вопросы. Маркус молчал, ожидая продолжения, но, рискнув глянуть на мисс Алхундт, обнаружил, что женщина всего лишь смотрит на реку.

«А ведь она хорошенькая», – мельком подумал капитан. Нежное округлое лицо, точеный носик, большие карие глаза. Очки и строгая прическа придавали ее внешности официальный оттенок, однако эта официальность казалась чуждой, наносной. Словно маска. Он осторожно кашлянул.

– Мисс Алхундт, вас что-то беспокоит?

– Теперь он уже не повернет назад, верно? – спросила она. – Я говорю о полковнике.

– Теперь уже никто из нас не повернет назад. Позади река…

Женщина кивнула:

– Вас это, кажется, нисколько не беспокоит.

Маркус едва не выпалил, что и это не уполномочен обсуждать, но сдержался. Так нельзя. Это уже не агент Конкордата пытается выудить из него какие-то сведения, а молодая женщина ищет ободрения и поддержки. Он заставил себя намного расслабиться.

– До сих пор полковник всегда оказывался прав.

– До сих пор. – Мисс Алхундт вздохнула. – Капитан, вы умеете хранить тайны?

– Смею полагать, что да, – сказал он и прибавил не слишком искренне: – Не думал, что ваше министерство склонно делиться тайнами.

Женщина кивнула с таким видом, словно приняла эту колкость как должное.

– Я не имела в виду тайны нашего министерства. Это моя личная тайна.

– Вот как? – Маркус пожал плечами. – Что ж, валяйте.

Мисс Алхундт повернулась к нему лицом, свесив ноги с края ящика.

– Это произошло во время сражения на дороге. Помните его?

– Такое вряд ли забудешь.

– Я сидела в седле, наблюдала за атакой врага, – казалось, на нас хлынуло море, исполинская волна вопящих кровожадных лиц, а вы и ваши люди стояли перед ней таким непрочным, таким уязвимым строем… и мне подумалось: сейчас нас всех сметут. Опрокинут и захлестнут, как волна захлестывает прибрежный камень.

Маркус ничего не сказал. Мыслями он вернулся в то самое мгновение, когда затаив дыхание ждал приказа открыть огонь, мучительно сознавая, насколько близок к тому, чтобы развернуть Мидоу и пустить ее в галоп.

– Я молилась, – шепотом продолжала женщина. – Я искренне, без малейшего притворства молилась Господу. Не могу припомнить, когда такое случалось со мной в последний раз. «Боже Всемогущий, – твердила я, – если только мне волей Твоей доведется пережить это и вернуться к своему милому уютному столу под Паутиной – я клянусь Тебе именем Твоим, что никогда больше его не покину!»

– Полагаю, каждый, стоявший в том строю, думал примерно о том же, – сказал Маркус. – Я по крайней мере точно.

Мисс Алхундт протяжно выдохнула и покачала головой.

– Знаете, я ведь сама попросила об этом назначении. Мне, видите ли, было скучно. Скучно! За своим уютным столиком, на третьем подземном ярусе, где волна спятивших фанатиков не катилась с воплями через гребень холма, чтобы сжечь меня живьем. – Она подняла взгляд на Маркуса, и он заметил, что очки ее чуть заметно съехали набок. Прядь тусклых каштановых волос, выбившись из прически, болталась над ухом. – Искупители и вправду едят пленных?

– Только в особых случаях, – отозвался Маркус и, глянув на лицо мисс Алхундт, легонько пожал плечами. – Думаю, что нет. Они, безусловно, не откажут себе в удовольствии поджарить пленников на костре, но чтобы их потом съесть?.. – Он помотал головой. – Это лишь слухи. Если слушать все, о чем болтают на улицах, поневоле поверишь, что Стальной Призрак – колдун, умеющий шельмовать с пространством и временем, а старухи-священнослужительницы с Памятного холма могут говорить с мертвецами.

Мисс Алхундт слабо, как-то неубедительно хихикнула и вновь погрузилась в молчание. Последние отблески дня погасли на небе, и баржа плыла на свет факелов. По мере приближения россыпь огней на том берегу становилась обширнее, словно готовясь поглотить их. Маркус заметил, что колено мисс Алхундт сдвинулось и теперь прикасается к его колену. Он ощущал тепло ее тела даже сквозь двойной слой ткани, хотя его собеседница этого как будто не сознавала.

– Я хотела попросить у вас прощения, – сказала она.

– За что?

– За то, как вела себя прежде. – На лице мисс Алхундт появилось неловкое выражение. – Я должна написать отчет… ну да вы, конечно же, знаете. Поэтому, увидев вас впервые, я подумала: «Вот отличный источник информации!»

– Я догадался.

Она растерянно моргнула.

– Неужели это было так заметно?

– Более-менее.

– На самом деле сбор информации вовсе не входит в мои обязанности. Обычно я просто читаю донесения, написанные другими людьми, отбираю из них самое существенное и составляю собственное. Вначале я думала, что и на этот раз мне предстоит делать почти то же самое, только не читать донесения, а задавать вопросы, но… – Мисс Алхундт помолчала. – Когда я увидела, как баржи переправляются через реку, меня словно громом поразила одна мысль. Если мы потерпим поражение… если полковник хотя бы раз ошибется… если… – да мало ли какие бывают «если», – мы все умрем. И я в том числе. – Она вновь подняла взгляд на Маркуса и мужественно улыбнулась. – Боюсь, я потеряла способность отстраняться от происходящего.

– Мы не потерпим поражения, – сказал Маркус, жалея, что не чувствует и половины той уверенности, которая прозвучала в его голосе. – Полковник знает, что делает.

– Вы преклоняетесь перед ним, так ведь?

– Это попадет в донесение?

Женщина рассмеялась:

– Я убрала свое донесение подальше. Сейчас оно не так уж и важно, верно? Либо полковник победит, либо… у меня не будет возможности отправить донесение.

– В таком случае – да, преклоняюсь. Он… вам бы надо поговорить с ним, чтобы это понять. Он особенный, не такой, как все. За время учебы в академии мне довелось встретить немало полковников, но Янус не похож ни на одного из них.

– Янус? – Она вновь улыбнулась. – Я смотрю, вы с ним на короткой ноге.

Маркус покраснел, втайне радуясь, что борода отчасти скрывает его смущение.

– Он сам настоял, чтобы я называл его по имени. Впрочем, как правило, мне удается обойтись традиционным «сэр».

– Наверное, это удобней, чем «полковник граф Янус бет Вальних-Миеран». – От света факелов в глазах мисс Алхундт заплясали искорки. – Что ж, если он для вас «просто Янус», то я могу быть «просто Джен». Вас это устроит, капитан?

– Только если я буду «просто Маркус». «Капитан» в любом случае звучит для меня слишком непривычно. Полковник Варус, наш прежний командир, всегда обращался ко мне «Маркус» или просто «Эй, ты!».

Женщина опять рассмеялась, и Маркус рассмеялся вместе с ней.

– Мисс Алхундт…

– Джен, – строго поправила она.

– Джен. – В безмятежной ночной темноте это прозвучало на удивление интимно. – Так что же вы собираетесь делать теперь?

– Думаю, то же, что и все остальные. Всем сердцем надеяться, что полковник ведает, что творит. – Она выразительно хмыкнула. – Правду говоря, я даже знаю, зачем меня послали сюда. Такое уж это место – Паутина. Слухи доходят до нас со всех сторон, но на самом деле мы ничего не знаем.

– Стало быть, ваша Паутина мало чем отличается от армии.

– Да, но в нашем случае считается, будто мы знаем все. Это заметно по тому, как смотрят на нас люди. – Женщина снова подняла взгляд на Маркуса, и он удивился, увидев, что в глазах ее блестят слезы. – А ведь я, если вдуматься, самый обычный писарь. Это моя работа. Я пишу донесения и… и больше ничего. Обыкновенный писарь.

Сам не понимая зачем, Маркус положил руку девушке на плечо и привлек ее к себе. Джен, вздрогнула от прикосновения, по ее телу побежали мурашки, но она не отстранилась. Чуть погодя Маркус почувствовал, как она положила голову ему на плечо.

– Я знаю, – сказал он. – Знаю. Все в порядке.

– Извините, – пробормотала женщина.

– Ничего страшного. – Маркус легонько сжал ее плечо.

Весь остаток пути они провели в молчании. Джен скоро задремала, но Маркус бодрствовал. Глядя на звезды, которых становилось все больше, он размышлял о Вордане и о доме, давно превратившемся в смутное воспоминание.

На рассвете застучали барабаны, не обращая внимания на стоны изнуренных солдат. Тем, кто переправлялся на замыкающих баржах, досталась для сна только половина ночи, однако барабанщики были неумолимы, и мало-помалу лагерь начал оживать. Поскольку Маркус тоже принадлежал к числу обделенных сном, он помимо воли испытывал сострадание к недовольным.

– Я по-прежнему не в восторге от того, что приходится разделять силы, – признался Янус, когда они с Маркусом встретились в раскисших полях за рыбацкой деревушкой. – Тем не менее это наилучший выход.

Маркус кивнул. Он забирал с собой ветеранов, а Янус новобранцев – решено было, что так предпочтительней, нежели делить полк побатальонно. Решение здравое, если учесть, какого свойства задачи им предстоит выполнять, но его воплощение обернулось нешуточными хлопотами.

– Считайте, что в вашем распоряжении от силы четыре дня, – продолжал полковник. – День на то, чтобы обнаружить противника, день на то, чтобы его уничтожить, и два дня на возвращение. Уложитесь?

– Постараюсь, сэр.

– Отлично. – Привычная усмешка промелькнула на его лице и тут же исчезла. – Удачи, капитан!

Позади них строились солдаты Первого колониального. Колонна побольше – свыше двух третей численного состава, вся кавалерия и половина орудий – направлялась на юг, к броду, который располагался выше по течению. Оставшаяся треть держала путь на север, в направлении Эш-Катариона и канала, соединявшего город с рекой Тсель.

Маркус безжалостно подгонял своих людей, и они двигались бодро, в кои-то веки освобожденные от необходимости соизмерять шаг с медлительным обозом. Повозкам, которые цепью вытянулись позади них на дороге, предоставлено было ползти самим, насколько хватит сил. Скорость, сказал Янус, самое главное сейчас – скорость. К вечеру впереди уже стал различим канал – извилистая лента отраженного света, походившая больше на настоящую реку, чем на творение рук человеческих. Не обращая внимания на протесты стерших ноги до мозолей ворчунов, Маркус гнал колонну вперед до тех пор, пока она не достигла места своего назначения, то есть окраины города. Там наконец был объявлен привал, и солдаты, не утруждая себя обустройством лагеря, тут же попадали кто где стоял.

И даже тогда отдохнуть довелось не всем.

При свете факела Маркус оглядывал стоявший перед ним отряд, который целиком составляли солдаты первого батальона, тщательно отобранные люди – те, в ком Маркус был уверен, на кого он мог положиться в случае, если дела примут опасный оборот. Возглавлял их старший сержант Джеффри Арго, седой здоровяк, один из долгожителей Первого колониального. Он командовал первой ротой с тех самых пор, когда Маркус только прибыл в Хандар. Недостаток воображения Арго с лихвой восполнял надежностью и хладнокровием. Более невозмутимого человека Маркус еще не встречал. Впрочем, то, что старший сержант мог запросто свернуть человеку шею, точно цыпленку, тоже можно было считать неоспоримым достоинством.

По справедливости этим отрядом следовало бы командовать Фицу. Отсутствие лейтенанта перед строем казалось странным, непривычным – как непривычно калеке отсутствие ампутированной конечности. Маркус все время ловил себя на том, что ему непривычно видеть перед собой широкую, изрытую оспинами физиономию Арго вместо темных смышленых глаз Фица. Тут, однако, ничего нельзя было поделать – шесть рот первого батальона, все новобранцы, остались с Янусом, и Маркус посчитал бы неуместным доверить командование ими кому-то другому, кроме Фица.

Вал и Мор, а также Пастор и Зададим Жару тоже ушли с Янусом, и в распоряжении Маркуса остались только Адрехт да горстка младших офицеров. Тогда эта идея казалась здравой – раз уж сам Маркус не мог остаться с батальоном, другого выхода не было, – но сейчас, глядя на мрачный, погруженный в молчание город, на темноту, в которой мерцали редкие огоньки, Маркус поневоле думал о том, не поторопился ли он со своим решением.

Адрехт сделает то, что от него требуется. Встряска, которую он получил, вызвав неудовольствие полковника, подействовала на него самым благотворным образом: он исправно принимал участие в регулярных занятиях по строевой подготовке и активно занимался делами своего батальона. После того достопамятного разговора им нечасто удавалось обменяться хоть парой слов, но эти редкие случаи показали, что в беседах по душам нет нужды – к вящему облегчению Маркуса.

«И все-таки, если бы здесь был Фиц, я чувствовал бы себя спокойнее. Но теперь уже поздно сожалеть». Маркус отогнал эту мысль и повернулся к солдатам, которых отобрал лично. Их было десятка два – вполне, по мнению Маркуса, достаточно для задачи, которую он собирался им поручить.

– Я прибуду сразу после полуночи, – сказал он, обращаясь к солдатам. – Это означает, что у нас будет около трех часов до рассвета. За это время вам нужно успеть занять позицию, так что не теряйте времени и помните: если хандараи услышат хотя бы один выстрел – все пропало. Вам ясно?

Солдаты кивнули. Маркус вгляделся в их лица, и то, что он увидел, порадовало его. Ни тени страха, одна только твердая решимость. В конце концов, эти люди все-таки ветераны. Кое в чем они так же неопытны, как новобранцы, – например, шагать в бой строем, с барабанами и развернутыми знаменами оказалось в новинку для всех, включая Маркуса, – но тайная ночная вылазка для них – привычное дело.

– Ладно, – произнес Маркус. – Удачи!

Сержант загасил факел и повел свой небольшой отряд в путь. Почти сразу они сошли с дороги, направляясь на восток, чтобы издалека обогнуть окраину небольшого городка. Затем, если все пойдет согласно плану, отряд повернет на север и вновь двинется на запад, только подойдя вплотную к каналу.

Маркус заранее, пока не стемнело, позаботился о том, чтобы хорошенько осмотреть местность, – картам он не очень-то доверял. Ворданайские картографы чертили их, пользуясь не слишком качественными набросками и описаниями, да и сами карты во многом удручающе устарели. Городок, к которому приближалась колонна Маркуса, был так невелик, что не удостоился на карте даже ворданайского названия, – его местоположение отмечала цветная точка. Из пояснений местных жителей, встреченных по пути, Маркус узнал, что по-хандарайски городок называется Велта-эн-Тселика, что в переводе означало «Велта на маленькой Тсели».

Сверху очертания городка напоминали треугольник – вершина направлена на юг, одна из сторон с севера прилегает к каналу. По мере удаления от берега местность полого приподнималась, кое-где над низинными, пропитанными влагой полями возвышались скалистые холмы, и именно на одном из таких холмов жители Велты возвели свой храм. Это массивное каменное строение составляло вершину треугольника. Дорога проходила рядом с ним, через центр городка. Строения, тянувшиеся вдоль нее, были по большей части глинобитными хижинами, среди которых затесалась пара бревенчатых домов.

Самой примечательной чертой этого городка являлось его расположение у канала. За пределами Эш-Катариона, на Малой Тсели, мостов не имелось, а сам канал почти повсюду был так глубок и полноводен, что желавшему перебраться на другой берег пришлось бы плыть. Здесь, однако, из-за впадины в почве вода разливалась, и канал можно было перейти вброд. За долгие годы хандараи изрядно упростили переправу, снося на мелководье все камни, которые собирали со своих полей, так что в итоге брод превратился в некое подобие дамбы.

Для любой армии, движущейся вдоль реки Тсель, этот способ являлся единственной возможностью переправиться на ту сторону, если не считать долгого окружного пути по столичным улицам. Когда генерал Хтоба примется объединять свои разрозненные силы – чем он, вне сомнения, занят уже сейчас, – трем батальонам, засевшим у Западного моста, не останется иной дороги, кроме этой. Маркус намеревался к тому времени встретить их лицом к лицу.

Местные жители весьма охотно делились всем, что знали, – Искупление там или нет, а аскеры явно не пользовались любовью населения, – и Маркус узнал, что на переправе стоит маленький гарнизон. Спрятать в речной пойме, плоской, как бильярдный стол, целую армию – пускай даже такую немногочисленную, как у него, – невозможно, и, несомненно, в гарнизоне заметили приближение колонны. Чего там не знали – и что наверняка захотел бы узнать Хтоба, – так это численности ворданаев и их дальнейших намерений.

А стало быть, за южными подходами к городку будут неусыпно следить даже в ночное время. Впрочем, отряд сержанта Арго, следуя кружным путем, обогнет городок с востока и выйдет к каналу много севернее, так что можно надеяться, что в гарнизоне не заметят его продвижения.

Любой знак того, что этот отряд добрался до места, сейчас был равносилен неизбежному провалу, и все же Маркус помимо воли всматривался туда, где исчезли люди Арго, до боли напрягая зрение в попытке различить их силуэты в темноте сонного городка. Наконец он сдался и двинулся назад, к своим ветеранам, которые разбили лагерь в раскисших полях вверх по дороге, за пределами видимости гарнизона.

Теперь остается только ждать.

С рассветом, когда солнце едва показалось над горизонтом и небо еще сохраняло ночную глубокую синеву, колонна ворданаев приступила к построению у самой окраины городка. То был спектакль, устроенный напоказ: развевались батальонные знамена, барабанщики выбивали дробь, не жалея сил, сержанты и лейтенанты надрывали глотки, выкрикивая приказы, – и, строясь поротно, ветераны отчасти маскировали тот факт, что численность всех батальонов на две трети меньше обычной. Как только все эти шумные приготовления завершились, колонна двинулась по пологому спуску к южной оконечности городка и каменному храму, который возвышался над ней.

Гарнизон аскеров не склонен был дожидаться незваных гостей. Их поставили здесь, чтобы защищать переправу от летучих отрядов противника, но не сдерживать наступление его основных сил, – а то, что на них движутся именно основные силы, не вызывало сомнений. Несколько разрозненных выстрелов прозвучало из окон, когда строй синих мундиров приблизился к храму, – ни одна пуля за дальностью не попала в цель, – а затем аскеры организованно отступили в центр городка. Теперь их долг состоял в том, чтобы соединиться с корпусом и доложить обо всем увиденном, а потому лейтенант аскеров скорым маршем повел своих людей по дороге, направляясь к переправе.

Они уже приблизились к каналу, когда со всех сторон загремели выстрелы и клубы пороха взвились над дамбой и домами, стоявшими вдоль дороги. Отряд сержанта Арго, проскользнув в темноте мимо часовых, занял возле переправы позицию, откуда можно было вести частый огонь по колонне хандараев. Раздались душераздирающие крики, кого-то ранили, кто-то упал замертво, и аскеры, охваченные паникой, рассыпались в поисках укрытия. Иные открыли ответный огонь, целясь в солдат в синих мундирах, которые спрятались за окнами или в дверных проемах, и на несколько минут все прочие звуки потонули в нестройном грохоте выстрелов.

Затем, когда ненадолго наступило затишье, одинокий голос по-хан- дарайски громко призвал сдаться. Лейтенант аскеров еще колебался – искупители не жаловали тех, кто нарушил свой долг, – однако выбор был очевиден. Дорога впереди перекрыта противником неизвестной численности, и в воцарившейся тишине отчетливо слышна барабанная дробь основного ворданайского строя. Как бы то ни было, подчиненные лейтенанта приняли решение за него. Вначале поодиночке, а затем по двое-трое они начали подниматься из укрытия с поднятыми руками.

– В общем и целом, – сказал Адрехт, – для одного утра вполне неплохо. Десяток убитых врагов и сотня пленных, а с нашей стороны – только шишка на голове.

Это легкий ушиб заработал один из солдат Арго – во время перестрелки ему на голову свалилась полка. Маркус позволил себе улыбнуться.

– Не считая того, что нам так и не довелось поспать, – заметил он.

– Отдать ночной сон за легкую победу над целой ротой? Думаю, никто из нас не отказался бы от такой сделки.

С этими словами Адрехт потянулся и зевнул. Ему-то как раз удалось вздремнуть хотя бы пару часов. Сам Маркус был чересчур взвинчен, чтобы уснуть, – он все время думал об отряде Арго, крадущемся к условленной позиции, и до боли в глазах всматривался в небо на востоке, выискивая первые признаки близкого рассвета.

– Пленных и убитых пересчитали? – спросил он.

– А как же! Лейтенант по-прежнему изображает непреклонность, но его сержанты оказались более разговорчивы. Похоже, мы сцапали всех до единого.

Стало быть, полночная вылазка достигла своей цели. Весть о том, что ворданаи захватили переправу, не выйдет за пределы городка.

– Хорошо, – сказал Маркус. – Это хорошо.

Он обратил взгляд на север. Два капитана стояли перед входом в храм, на невысоком холме, который тем не менее возвышался над городком и пропитанными влагой полями. Отсюда Маркусу открывались мутно-бурая полоса канала и изрядная часть местности, простиравшейся за ним. Пока что там. к вящему облегчению Маркуса, не было видно ни души.

Адрехт проследил за его взглядом:

– Думаешь, они придут? Может быть, мы двигались так быстро, что в корпусе до сих пор не знают о нашем появлении.

– Придут. Те, с кем мы столкнулись на переправе, разослали курьеров в обоих направлениях, как только обнаружили, что попали в переплет. – Маркус пожал плечами. – К тому же у нас недостаточно людей, чтобы следить за каналом по всей его длине. Хватило бы и одного хорошего пловца. Нет, Хтоба знает, что мы переправились на этот берег, а это значит, что его войскам нет проку торчать у Западного моста.

– Он может повести своих людей через город, а не по прибрежной дороге.

– Если он так поступит, то потеряет время, и от них тем более не будет никакого проку, – ответил Маркус, про себя добавив: «При условии, что Янус выиграет бой на юге». Полковник взял большую часть полка, чтобы нанести удар по другой половине разделенных сил Хтобы, но даже в этом случае шансы на успех и на поражение примерно равны. Маркус заставил себя отогнать эту мысль: «Думай о собственных трудностях». – В любом случае нам следует считать, что они попытаются форсировать реку.

– Задержать три батальона адски тяжело. – Адрехт взглядом профессионала окинул городок. – На самом берегу укрыться негде. Дома более-менее пригодятся, но, если у аскеров окажутся пушки, нам придется туго. Даже четырехфунтовое ядро может долететь до нас с другого берега, а уж ядра потяжелее… – Он помотал головой. – Было бы проще, если б треклятые хандараи строили свои лачуги из более прочного материала. Чего только я не отдал бы за приличное ворданское селение!

– Думаю, камень и дерево здесь добыть куда сложнее, чем в Вордане, – заметил Маркус. И искоса глянул на храм, возвышавшийся у них за спиной. – Мы могли бы закрепиться там.

– Закрепиться – да, могли бы, – ворчливо согласился Адрехт, – но если до этого дойдет… – Он не договорил, но тон его не сулил ничего хорошего.

Маркус понял, что он имеет в виду. Сам по себе храм с его толстыми каменными стенами и массивной бревенчатой крышей мог послужить вполне пристойным укреплением. Его узкие высокие окна располагались на приличной высоте, входная дверь выглядела достаточно прочно, и ее в любом случае можно было забаррикадировать изнутри. В храме могли разместиться по меньшей мере две-три роты, и Маркус, окажись он на месте противника, вряд ли обрадовался бы необходимости штурмовать такой форт.

Однако же, если дойдет до такой крайности, если им останется только занять этот последний рубеж обороны, – они неизбежно угодят в окружение. Как только аскеры вырвутся на открытую местность, численное преимущество позволит им без труда окружить храм и отсечь ворданаям все пути к отступлению.

– Будем надеяться, что до этого не дойдет, – сказал Маркус. – Поставь солдат пробивать бойницы в домах на берегу канала и скажи лейтенанту Арчеру, чтобы размещал свои орудия на верху дамбы. Надо будет придумать, как их замаскировать…

Голова у Маркуса вдруг закружилась. Он протянул руку, пытаясь опереться о стену храма, промахнулся и неуклюже шагнул в пустоту. Адрехт успел схватить его за руку.

– Я обо всем позабочусь, – сказал он. – Иди поспи.

– Разбудишь меня, если что-то пойдет не так?

Адрехт улыбнулся.

– Даю слово чести. Ступай.

Маркус, шатаясь, побрел прочь. Ноги вдруг отяжелели, словно превратились в свинцовые чушки. Внутри храма было пыльно, пол усеян комками земли и обломками мебели. Команды, которые Адрехт позднее направил в храм, с изумлением обнаружили, что старший капитан растянулся на уцелевшей от погрома скамье, подоткнул под голову скомканный мундир и храпит так, что и мертвого подымет.

Глава двенадцатая

ВИНТЕР

«Возьми нож…»

Винтер открыла глаза. Сквозь выцветший брезент палатки сочился все тот же привычный, голубовато-серый свет утреннего солнца, но губы девушки до сих пор горели от призрачного поцелуя. Винтер моргнула – и обнаружила, что плачет.

– Тебе снился сон, – проговорили совсем рядом по-хандарайски. «Феор!» Винтер резко села, торопливо вытирая глаза тыльной стороной руки.

– Как ты догадалась?

– Ты с кем-то разговаривал, – пояснила девушка. Она полулежала, опершись на локоть, на своей койке, у дальней стены палатки.

Винтер мысленно выругалась. От разговоров во сне рукой подать до того, чтобы выдать свою тайну.

– И что я говорил?

– Я не поняла ни слова. – Феор изогнула бровь. – Один юноша в нашей обители видел во сне будущее. У тебя тоже был такой сон?

– Нет, – сказала Винтер. Она до сих пор ощущала, как волосы Джейн невесомо касаются ее лица. – Мне снилась моя первая любовь.

– Вот как? – отозвалась Феор и смолкла.

Винтер глянула на нее:

– Священнослужительницам, наверное, нельзя влюбляться?

– Нельзя, – серьезно, как всегда, подтвердила девушка. – Нам позволено тешить плоть с экмалями, слугами-евнухами, но любовь… – Она оборвала себя, заметив выражение лица Винтер. – Что-то не так?

– Да просто удивился, – пробормотала Винтер. – В Вордане священникам и монашкам полагается хранить целомудрие.

– В таком случае, – сказала Феор, – мне их жаль. Это же противоестественно.

«А кастрировать маленьких мальчиков, стало быть, естественно?» Впрочем, Винтер решила не затевать спора. Судя по тому, сколько света проникает в палатку, уже порядком рассвело. Не успела она направиться к мундиру, валявшемуся в дальнем углу, как снаружи зарокотали барабаны. Беглая дробь, которая призывала к оружию. Винтер натянула мундир, застегнула на все пуговицы и принялась за носки, когда по шесту палатки постучали.

– Бобби, это ты? – окликнула она, не поднимая головы.

– Так точно, сэр! – долетел снаружи знакомый голос.

– Сейчас приду. – Винтер повернулась к Феор. – Мы сегодня не будем сворачивать лагерь, так что можешь спокойно остаться здесь.

Девушка кивнула.

– Вы пойдете в бой?

– Да, наверное.

– Тогда я хочу пожелать вам удачи.

– Несмотря на то что я буду убивать твоих соотечественников?

– Солдаты Искупления мне не соотечественники! – В голосе Феор прозвучал столь редкий для нее гнев. И тут же на лице девушки отразилась тревога. – Винтер дан-Игернгласс. Если…

Она осеклась, плотно сжала губы. Винтер вынудила себя улыбнуться.

– Все будет хорошо. Не беспокойся. – Она зашнуровала сапоги и встала. – К вечеру мы должны вернуться.

Феор кивнула. Винтер поднырнула под полог палатки и выбралась наружу, в прозрачный утренний свет, где ее ждали трое капралов. Вокруг них стекались из палаток солдаты седьмой роты – точь-в-точь муравьи из разворошенного муравейника. Поскольку они собирались к вечеру вернуться в лагерь, идти можно было налегке, и все рядовые, пользуясь этим случаем, избавлялись от котелков, утвари, запасной одежды, галет и разнообразного имущества, которое непостижимым образом оседает в солдатских мешках.

Бобби, как обычно, был подтянут и свеж. Приступ смертной тоски, настигший его на пристани, судя по всему, прошел бесследно. Паренек ни словом не обмолвился Винтер о ее обещании, и сама она тоже не стала об этом вспоминать. Четко откозыряв, Бобби вручил ей клочок папиросной бумаги.

– Приказ лейтенанта Варуса, сэр! – отчеканил он. – Первый батальон займет место слева в центре строя! Через полчаса быть на южном плацу, сэр!

– Ладно, – сказала Винтер. И, чтоб соответствовать представлениям солдат о поведении сержанта, гаркнула во все горло:

– Шевелись! У нас всего четверть часа!

На самом деле все заняло около двадцати минут, но тем не менее седьмая рота появилась на плацу одной из первых. Редкий строй синих мундиров замер по стойке «смирно», разрастаясь по мере того, как подходили и направлялись по местам все новые части. Капитан Д’Ивуар увел с собой ветеранов, а новобранцы даже после недельного марша смотрелись с армейской точки зрения безупречно. Их мундиры уже нельзя было назвать новенькими с иголочки, однако они сохранили насыщенный синий цвет, присущий ворданайской военной форме, и восходящее солнце ослепительно сверкало на надраенных до блеска латунных пуговицах.

По левую руку от первого батальона располагался третий, и его командир, капитан Каанос, отрывисто раздавал приказы всем, кто попадался ему на глаза. Фиц Варус стоял рядом с ним и помалкивал. Каанос с его кустистыми бровями, густой бородой и бакенбардами напоминал медведя, а голос и манеры капитана только усиливали это сходство. Винтер не мешкая поставила солдат седьмой роты в общий строй и сама встала посередине первой шеренги.

Где ей на самом деле полагалось стоять – вопрос в некотором роде щекотливый. По уставу место старшего сержанта – в центре первой из трех ротных шеренг, младшего сержанта – тоже в центре, но замыкающей шеренги. Левый и правый фланг шеренг теоретически должны были замыкать капралы, а лейтенанту места в строю и вовсе не отводилось. Во время смотра ему надлежало стоять перед ротным строем, а во время сражения позади оного – факт, который, по мнению Винтер, говорил об офицерах красноречивее всяких слов. Хотя ее формально произвели в лейтенанты, она и помыслить не могла о том, чтобы поступать подобным образом. По счастью для нее, седьмая рота отличалась острой нехваткой командного состава – всего три капрала вместо шести и ни одного сержанта, – а стало быть, никто не мог оспорить ее решения.

Перед формирующимся строем собирались старшие офицеры. Винтер разглядела капитана Солвена, командира второго батальона, – сейчас он вместе с незнакомым ей лейтенантом отдавал распоряжения двум другим батальонам. Прямо перед ней восседал в седле сам полковник Вальних, переговариваясь о чем-то с Пастором и Зададим Жару. Настроение у него было отвратное. Марш колонны сопровождался досадными задержками, и венцом всего оказалась потеря почти шести часов перехода, когда одна из обозных повозок, торопясь по- сле привала занять место в строю, скатилась в кювет, сломала ось и устроила неразбериху в артиллерийском обозе и во всем арьергарде. Новобранцы в мгновение ока превратились в бестолково мечущуюся толпу, и на наведение порядка ушел весь остаток дня. Полковник был в ярости.

Это происшествие дало генералу Хтобе возможность покинуть низколежащую позицию у переправы через Тсель и отступить на возвышенность, каменистую, поросшую кустарником полосу, что громоздилась над окрестными полями, точно дно перевернутой лодки. Ворданайский лагерь располагался у подножия этой полосы, на жалком клочке орошенной земли, которую тысячи солдатских сапог превратили в полужидкое месиво. Поговаривали, что Хтоба может покинуть даже нынешнюю позицию и отойти до самого Эш-Катариона, однако донесения разведки подтверждали, что он ни на шаг не сдвинулся с возвышенности.

Рота за ротой вливалась в растущий на глазах строй, оставляя позади обоз с немногочисленной охраной на случай налета десолтаев. Полковник подозвал к себе двух пехотных капитанов и огласил приказы; затем оба капитана вернулись на свои места и переговорили с лейтенантами. Винтер посматривала налево и направо, проверяя построение своей роты относительно соседних. Капрал Фолсом стоял ровно позади нее, двумя шеренгами дальше, Бобби и Графф замыкали соответственно левый и правый фланги. Между ними – в три шеренги, с мушкетами на плечо, значительно уступая численностью своим соседям, – располагалась седьмая рота.

Лейтенант Варус, перекинувшись парой слов с капитаном Кааносом, вернулся к первому батальону и вскинул руку, призывая к всеобщему вниманию. Внешний вид его, обыкновенно безупречный, лишь отчасти портила грязь, которая облепила сапоги и усеяла брызгами форменные брюки.

Убедившись, что взгляды всех шести рот устремлены на него, лейтенант отчетливо, напрягая голос, заговорил:

– Я не мастер произносить речи. Вон там, – он ткнул пальцем в сторону каменистого холма, – засели аскеры, а нам предстоит подняться на холм и задать им трепку. Изощряться в тактике некогда. Просто помните, что в конечном итоге вы – армия его величества короля Вордана, а они – банда серомордых. Все их оружие, все щегольские мундиры были подарены нами. Если бы не мы, они сейчас стояли бы там с дубинками и копьями! Генерал Хтоба не единожды повторял, что его солдаты ни в чем не уступят любой воинской части с континента. Смею надеяться, вы докажете ему, что он ошибается!

Винтер, читавшая кое-что по истории Хандара, знала, что Варус во многом преувеличивает. Она, впрочем, подозревала, что и самому лейтенанту это прекрасно известно, однако сейчас он играл на публику, и эта игра возымела желаемый эффект. Новобранцы дружно закричали: «Ура!» – и Винтер присоединилась к этому хору.

Полковник Вальних выхватил шпагу и властно рассек воздух сверкнувшей на солнце сталью.

– Обычным шагом! – прокричал во все горло Фиц. – Колоннами поротно стройся! Приготовиться к движению!

О своем присутствии аскеры объявили вспышками орудийных выстрелов.

Дружный вздох облегчения взлетел над полком, когда ворданаи покинули наконец липкую грязь орошенных полей и ступили на восхитительно твердую каменистую почву у возвышенности, где укрепились аскеры. Полк наступал четырьмя колоннами – не одной- единственной, длинной и извилистой, как змея, походной колонной, но небольшими и плотными колоннами по четыре десятка душ в шеренгах, шагавших поротно. Седьмая рота шла третьей в батальонном строю, и предусмотренный уставом разрыв в четыре ярда между первой ее шеренгой и последней шеренгой шестой роты обеспечивал Винтер лучший обзор происходящего, нежели у тех, кто составлял вторую шеренгу.

Каждую батальонную колонну отделяла от других добрая сотня ярдов – чтобы обеспечить возможность маневра и развертывания в боевой порядок. В этих разрывах между батальонами двигалась единственная батарея легких орудий, которую захватил с собой полковник Вальних. Сами пушки, пока еще взятые на передки, ехали дулами назад, и артиллерийские упряжки, надрываясь, с трудом волокли их вместе с зарядными ящиками вверх по пологому склону. Пушкари в остроконечных артиллерийских кепи шли рядом налегке и добродушно поддразнивали шагавшую с двух сторон пехоту. Солдаты охотно платили им той же монетой. Винтер заметила и самого Пастора – он шел слева от нее, за сдвоенной пушкой, и губы его беззвучно шевелились, произнося молитву.

Кавалерию с того места, где шла Винтер, видно не было, но, когда колонны двинулись вперед, она успела заметить, как всадники Зададим Жару поскакали в разные стороны, спеша занять позиции на внешних флангах построения. Сам Зададим Жару до начала боя получил от полковника особенно обстоятельные инструкции и отъехал от него с довольным видом, – по всей видимости, ему отвели какую-то важную роль. Сейчас Винтер обратила все внимание на другое: она напряженно всматривалась в гребень холма, где засели аскеры, и лишь изредка бросала взгляд по сторонам, желая убедиться, что ее солдаты сохраняют ровный строй.

Когда впереди сверкнули вспышки орудийных выстрелов, Винтер лишь мгновение спустя осознала, что именно она видит. Грохот, похожий на раскаты грома, прозвучал секундой позже, а за ним последовал леденящий душу свист снарядов. Строй новобранцев затрепетал, как пшеничное поле под порывом ветра, – все солдаты, как один, помимо воли вздрогнули и подались назад.

– Стоять прямо, долбаные трусы! – гаркнул Фолсом, в бою не утруждая себя выбором слов. – Решили, что, если пригнетесь, снаряд пролетит мимо?

Сержантские окрики в том же духе разнеслись по всему строю. Заминка оказалась недолгой. Снова застучали барабаны, отбивая уже не обычный, а ускоренный шаг, и наступление продолжалось.

Дистанция для прицельной стрельбы, даже притом что орудия аскеров занимали выгодную позицию, оставалась пока что чересчур велика. Ядра по большей части летели над головами ворданаев, издавая пронзительный вой или жутковатый переливчатый свист. Другие, не долетевшие до цели, падали на землю в клубах пыли и комьев грязи, подпрыгивали, точно мячики, либо вспахивали бороздами почву. Винтер увидела, как один такой снаряд, скатившийся с каменистого отрога, совершил три или четыре прыжка, с каждым разом все короче – точь-в-точь камешек, брошенный умелой рукой по поверхности пруда.

Видела она и первое попадание, которое пришлось на долю третьего батальона. Снаряд ударился о землю прямо позади замыкающей роты, взметнул облако пыли и каменных осколков и полетел вперед. Словно полосу бесплотного тумана, рассек он наискось плотные ряды людей, сея на своем пути кровь и смерть. Раздались крики раненых и умирающих, но тут же слились с зычным ором сержантов: «Сомкнуть ряды!» Полк шел дальше, оставляя позади кровавые и синие пятна.

Пушки Пастора были еще на передках, и орудийные расчеты изо всех сил погоняли лошадей, спеша к месту боя. С холма, из-под гребня, вели огонь по меньшей мере шесть орудий, и Винтер уже различала пехоту противника – плотный строй бурых мундиров, замерший позади пушек, на самом верху. Сомкнутые, незыблемые на вид ряды аскеров ждали той минуты, когда можно будет огнем и штыком обрушиться на уязвимые ворданайские колонны, – и при виде этого зрелища Винтер пробрал страх. Над каждым батальоном хандараев реяло знамя – кусок белого холста с намалеванными на нем языками пламени, символом Искупления.

Хандарайские пушкари стреляли, лихорадочно перезаряжали орудия и снова стреляли – и теперь, когда ворданаи подошли ближе, огонь стал более прицельным. Ядра свистели над головами, взрывались, обрушиваясь на каменистую почву, вспахивали смертоносные борозды в рядах синих ворданайских мундиров. Один такой взрыв снес сразу троих солдат из шагавшей впереди Винтер роты – попросту выдернул их из строя, словно рука незримого великана. Седьмая рота прошла по их трупам, и Винтер упорно смотрела прямо перед собой, стараясь не думать о том, на что наступают ее ноги.

Основную тяжесть артиллерийского огня приняли на себя те, кто шел впереди, а потому седьмой роте досталось не сразу. И даже тогда это вышло случайно: ядро отскочило от ушедшего в землю камня, отвесно упало вниз, прорвало шеренгу солдат Винтер и резвым мячиком ускакало прочь. Это было как гром среди ясного неба: фонтан пыли и каменных осколков, крики, ругань и – прореха в строю.

– Сомкнуть ряды! – гаркнул Фолсом, и другие капралы подхватили его крик. Винтер прокричала то же самое, надеясь, что никто не услышит, как дрожит ее голос.

Краем глаза она уловила движение на внешних флангах строя. Пехота аскеров пришла в движение, и Винтер не сразу поняла, в чем причина, но затем увидела, как справа и слева скачут к вражеской позиции всадники в синих мундирах, – и лишь тогда сообразила, что противник строится в каре. Аскеры действовали с завидной четкостью, безупречно, как на параде, исполняя все этапы построения, – пока две трети хандарайского строя не преобразились в ромбы, ощетинившиеся штыками. Даже Зададим Жару не решился бы атаковать такой строй с горсткой своих людей, и ворданайские кавалеристы повернули назад, не доскакав до врага. Тем не менее одна из сторон каре окуталась облачками порохового дыма, и Винтер увидела, как несколько всадников повалились замертво.

Мощный грохот, раздавшийся совсем рядом, отвлек ее внимание от этого зрелища. Ворданайские пушки, снятые наконец с передков, развернулись к врагу, и пехотинцы разрозненными криками «ура» приветствовали первый залп по тем, кто так безнаказанно обстреливал их. Гулкое громыханье своей артиллерии и отдаленный рык вражеских пушек смешались в оглушительный, нескончаемый, казалось, рев. Артиллеристам Пастора, вынужденным стрелять вверх, приходилось труднее, чем их противникам, однако аскеры представляли собой почти идеальную мишень – плотные ряды каре, отчетливо выделявшиеся на фоне яркого утреннего неба. Вскоре и в бурых шеренгах стали появляться неизбежные прорехи, и хандарайские сержанты точно так же кричали, подгоняя своих солдат сомкнуть ряды.

Ритм барабанов опять изменился, и Винтер распознала прерывистую дробь команды. Мгновение спустя сигнал барабанов получил подтверждение в лице конного посыльного, который кричал во все горло, силясь перекрыть шум и грохот. Винтер сумела разобрать лишь несколько слов, но ей хватило и этого.

– Стой! – прокричала она. – Цепью стройся!

Это по крайней мере они отрабатывали на плацу. Рота, шедшая впереди всех, остановилась. Шагавшие следом роты расходились в стороны, затем шли вперед и примыкали к ней на флангах, образуя плотный строй в три шеренги. По крайней мере, так это должно было выглядеть в теории. Сейчас, под зловещий свист снарядов, которые то и дело взрывались в гуще людей, под оглушительный рев собственной артиллерии, который напрочь заглушал барабанную дробь, выполнение команды становилось, мягко говоря, затруднительным. Когда седьмая рота встала рядом с пятой, Винтер пришлось покинуть свое место в шеренге, чтобы навести порядок на фланге у Бобби, в суматохе перемешавшемся с флангом соседней роты.

При виде Винтер паренек лихо откозырял, и вдвоем они живо разогнали солдат по местам. Винтер обрадовалась, что юный капрал цел и невредим – по крайней мере, пока что. Он был бледен как мел, но глаза горели решимостью. Винтер мельком подумала, что и сама, наверное, выглядит не лучше. Едкие спазмы терзали ее желудок, а сердце стучало чаще барабанной дроби.

Бобби открыл рот, собираясь что-то сказать, но его слова потонули в грохоте одной из пушек Пастора. Винтер помотала головой, похлопала паренька по плечу и бегом вернулась на свое место в середине шеренги. Как раз вовремя. Барабаны опять разразились дробной трелью, затем пробили ускоренный шаг, и ворданайская цепь слитно двинулась вперед. В центре каждого батальона развернули знамя Вордана, на котором были изображены золотой орел на синем фоне и королевский пикирующий сокол. Знамена представляли собой отменную мишень, и Винтер мысленно возблагодарила Господа за то, что ее рота избавлена от опасной привилегии нести батальонное знамя.

Разрозненные звуки мушкетных выстрелов говорили о том, что ворданайские кавалеристы по-прежнему ведут смертельную игру с флангами хандараев, срываясь в атаку всякий раз, когда вражеское каре дрогнет, и тут же отступая от угрожающе выставленных штыков. Теперь уже все орудия Пастора вели бой, обстреливая врага сквозь промежутки в наступающей цепи ворданаев. Аскеры держались под огнем довольно стойко – по крайней мере, не хуже, чем Первый колониальный.

Когда ворданайская цепь подошла ближе, грохот орудий стих. Винтер видела, как вражеские артиллеристы торопливо прочищают стволы пушек и забивают снаряды… однако залпа все еще не было. Винтер почти обрадовалась передышке, но потом вдруг сообразила, в чем дело, – и задохнулась от ужаса.

Картечь! Следующий залп – если только пушкари не намерены заряжать орудия под огнем – будет последним, и хандараи хотят выжать из него все, что можно. Они начнут стрелять картечью, а картечь предназначена для близких расстояний, и поэтому они выжидают.

Винтер казалось, будто одно из орудий направлено прямо на нее. Она буквально видела это дуло, крохотную черную точку, которая разрасталась до тех пор, пока не заполнила собой весь мир. Винтер чудилось, что она способна проникнуть взглядом внутрь этого дула, туда, где на пороховом заряде дожидался своего часа запаянный картечный снаряд.

И вдруг Винтер поняла, что умрет. То был не страх – она давно уже перешагнула эту грань и пребывала по другую ее сторону. Просто спокойная, ледяная уверенность в том, что на одном из снарядов, приготовленных для этой пушки, вырезано ее имя, что некая невидимая нить судьбы безошибочно притянет этот снаряд именно к ней, как притягивается к магниту железо. Ноги Винтер двигались сами по себе, механически делая шаг за шагом в такт перестуку барабанов. Наверное, если бы сейчас она споткнулась и упала, ноги все равно продолжали бы двигаться, бессмысленно и ритмично, как конечности заводной игрушки, меся облако пыли. Больше ничего не осталось для нее в этом мире – только дробь барабанов, земля и далекое смертоносное жерло пушки.

Когда наконец грянул залп, она даже не успела вздрогнуть. Орудия изрыгнули огонь и клубы густого дыма, раздался тяжелый хруст, с каким рушится здание. Вместо свиста литых снарядов воздух наполнился дробным сухим шорохом, словно пошел мелкий дождь, посвистыванием свинцовых шариков, пролетавших над головой, и чудовищным чмокающим звуком, с которым они вонзались в живую плоть.

Винтер продолжала шагать. Ей хотелось побежать, завизжать от ужаса, спрятаться, но больше всего на свете она сейчас мечтала обшарить все свое тело и узнать, куда угодил свинцовый шарик. Девушка не почувствовала удара, но это ничего не значило. Она не смела опустить взгляд, потому что страшилась увидеть, как болтаются ниже колен ее вывороченные внутренности или хлещет кровь из оторванной картечью руки.

Рядом с ней один из рядовых – Джордж, припомнила Винтер, его зовут Джордж, и остро пожалела, что забыла его фамилию, – застонал и замертво рухнул в пыль. Шедший следом солдат переступил через него, не глядя под ноги, и шеренги синих мундиров сомкнулись вокруг Джорджа, как смыкается гладь пруда над брошенным в воду камнем.

Солдатам седьмой роты досталось меньше, чем другим. За две роты от них, там, куда обрушилась основная мощь залпа, картечь пропахала все три шеренги, оставив больше десятка убитых и еще больше раненых, – одни ковыляли прочь, другие катались по земле, зажимая рваные раны. Впереди, в клубах дыма, видно было, как хандарайские пушкари, побросав орудия, отступают под защиту пехотного строя. Этот строй, уже различимый за клочьями порохового дыма, оставался незыблем, несмотря на то что артиллерия ворданаев продолжала издалека обстреливать его. Шеренги аскеров сверкали выставленными штыками, солдаты в бурых мундирах замерли по стойке «смирно», ожидая приказа. И вдруг все разом, повинуясь неслышимой команде офицеров, вскинули мушкеты к плечу.

Винтер глянула налево, направо, и на краткий миг ей показалось, что она способна увидеть и оценить картину боя глазами полковника Вальниха. Только один хандарайский батальон сохранял боевое построение, готовый в любую секунду дать убийственный залп из всех мушкетов – именно в том месте, где наступали первый и второй батальон ворданаев. На флангах угроза кавалерийской атаки вынудила аскеров занять оборонительную позицию в каре, и первые залпы они потратили, пытаясь отогнать всадников Зададим Жару. На долю третьего и четвертого батальона достанется куда меньше мушкетного огня, а если аскеры сейчас рискнут перестроиться, атака ворданаев застигнет их в момент перестроения и, вполне вероятно, увенчается успехом.

Вот только Винтер от этого легче не было. Лес мушкетов маячил прямо перед ней, и ему, казалось, нет конца. Первая шеренга противника припала на колено, открывая второй шеренге линию огня. Не верилось, что после этого залпа хоть кто-то уцелеет, не говоря уж о том, чтобы пойти в атаку… но барабаны за спиной Винтер все так же отбивали неумолимую дробь, и этот ритм толкал ее вперед, как толкает стрелки часовой механизм.

Мушкетный залп обрушился на ворданайскую цепь, словно удар молнии, – тысяча дул полыхнула разом и почти мгновенно скрылась за густой пеленой порохового дыма. Пули свистели и чиркали, пролетая над головой, со всех сторон раздавались крики и проклятия. На миг Винтер почудилось, что следующий шаг ей предстоит сделать в полном одиночестве, что все остальные искромсаны смертоносным огнем противника, хотя на самом деле первая шеренга, насколько она могла увидеть, потеряла не больше дюжины солдат. Одни без единого звука оседали наземь, другие, закричав, валились навзничь или падали на колени и ползли прочь. Огибая их, цепь все так же двигалась вперед, подгоняемая безжалостным боем барабанов.

Где-то там впереди, в клубах дыма, хандараи перезаряжали мушкеты. Винтер гадала, как скоро они с этим справятся. И что будет потом, когда ворданаи подойдут вплотную к позициям противника, когда промахнуться по ним станет почти невозможно.

– Сомкнуть ряды! – кричал Фолсом, и Графф подхватывал его крик:

– Сомкнуть ряды!

Бобби! Его голоса Винтер так и не услышала. Она лихорадочно оглянулась, но шеренги уже сомкнулись, и разглядеть, на месте ли он, было невозможно.

Барабаны захлебнулись дробной трелью, смолкли на миг и принялись отбивать уже другой ритм. Прежде чем осознать эту перемену, Винтер механически сделала шаг вперед, и ей пришлось попятиться, чтобы занять место в строю. Ноги у нее горели, как будто их окунули в масло, а затем подожгли.

– Готовьсь!

Винтер сомневалась, что выкрикнула это вслух, а не мысленно, но команда эхом разнеслась по всему строю и была исполнена. Вместе со всей первой шеренгой Винтер припала на колено, хоть у нее и не было мушкета, который полагалось взять на плечо. Пара мушкетных дул из второй шеренги взвилась и замерла над ее головой.

– Целься! – Это Винтер уже кричала вместе со всеми, в такт бою барабанов.

– Пли!

Мир полыхнул ослепительной белизной, как будто у самых ног ударила молния, и миг спустя Винтер окутали серые клубы дыма. Густой едкий запах пороха хлынул в ноздри и плотно забил череп.

– Примкнуть штыки!

Барабаны наверняка пробили и эту команду, но Винтер уже не могла их расслышать. Крик «Примкнуть штыки!» пронесся по цепи, передаваясь от одного офицера к другому, и трехгранные длинные лезвия, выскочив из чехлов, со щелчком встали на место.

И тогда наконец стал слышен бой барабанов – гулкий частый бой, который обозначал наипростейшую команду. Винтер закричала, срывая голос и не слыша собственного крика:

– В атаку!

Приказ потонул в реве множества глоток, гортанном крике, который перерос в оглушительный вой. Солдаты бегом бросились вперед, выставив перед собой мушкеты с примкнутыми штыками, словно копья; клубы порохового дыма вздымались вокруг них. Винтер тоже побежала, не сразу вспомнив, что надо обнажить шпагу, которая болталась у пояса. Она получила ее на интендантском складе – в конце концов, лейтенантам положено их носить, – и сейчас рукоять, скользкая на ощупь, так и норовила вывернуться из непривычных к ней пальцев девушки. Новенький клинок еще отливал фабричным глянцем.

«Что за дурь. – успела подумать Винтер, – в мушкетную перестрелку – со шпагой…»

Вырвавшись из пелены дыма, порожденного их собственным залпом, ворданаи тотчас оказались на открытой местности. Впереди маячили силуэты брошенных аскерами пушек, а за ними смутно виднелись грозные очертания вражеского строя, точно так же окутанного дымом. Вдоль этого строя замелькали вспышки мушкетных выстрелов – разрозненных выстрелов, а не слитного залпа. Винтер услышала зловещий посвист пуль, увидела, как то там, то сям падают замертво люди, – но и этого уже было недостаточно, чтобы остановить атаку. После долгого изнурительного марша Первый колониальный полк наконец добрался до врага, и никто не мог отнять у него добычу.

Она ждала лобового столкновения, ждала, что два строя сойдутся в рукопашной, кромсая друг друга штыками в кровавой свалке, – но этого не случилось. К тому времени, когда до вражеских позиций оставалось полтора десятка ярдов, аскеры дрогнули. Вначале по одному, по два, а затем все разом они развернулись и бросились бежать. В один миг безупречные бурые шеренги превратились в беспорядочную толпу мечущихся, кричащих, толкающихся людей, среди которых надрывались офицеры, безуспешно пытаясь восстановить порядок.

Ворданаи обрушились на тех, кто оказался недостаточно проворен или замешкался, пытаясь протолкаться через сотоварищей. Винтер остановилась, пошатываясь, по-прежнему стискивая в руке нелепо поднятую шпагу, и синяя волна наступающих хлынула мимо нее, вперед. Она смотрела, как одна за другой падали фигуры в бурых мундирах, – кого-то проткнули насквозь штыком, кого-то закололи, когда он пытался отползти, кому-то размозжили голову кулаком либо прикладом мушкета. За считаные минуты на позиции остались только убитые и раненые, а волна атакующих вырвалась из дымовой завесы и скатилась с холма, преследуя бегущих в панике хандараев.

Кто-то схватил Винтер за плечо. Она развернулась, все так же со шпагой в руке, и Граффу пришлось отскочить, чтобы не лишиться уха.

– Сэр! – Голос его показался Винтер странно далеким, дребезжащим. – Сэр, как вы?

В затуманенном мозгу Винтер понемногу забрезжил свет. Она помотала головой, пытаясь избавиться от оцепенения, затем перехватила встревоженный взгляд Граффа и, подняв руку, проговорила:

– В порядке. Все в порядке.

Графф расплылся в ухмылке и похлопал ее по плечу.

– Мы победили!

Победили? Винтер, моргая, огляделась. Трупы в бурых мундирах густо устилали землю, среди них кое-где виднелись синие пятна. Силуэты умолкших вражеских пушек маячили в дыму, словно остовы далеких развалин.

– Серомордые знают толк в выправке, но пороха нюхали мало, – с довольным видом прибавил Графф.

– Бобби! – спохватилась Винтер. Всевышний обожает иронию. – Ты не видел Бобби?

Графф помотал головой.

– Я был на другом фланге. Могу поспорить, что он вместе со всеми погнался за хандараями. Ох уж эти юнцы, не знают удержу!

Винтер вперила взгляд в завесу дыма, в том направлении, откуда началась атака. Склон, по которому поднимались ворданаи, был усеян телами мертвых и умирающих. Проследив за ее взглядом, Графф неловко переступил с ноги на ногу.

– Пойдем, – сказал он. – Надо бы перестроиться. Вдруг это еще не все.

Графф ошибался – все закончилось. Первому и второму батальонам, насколько могла понять Винтер, пришлось куда солоней, чем прочим. На флангах хандараи, застигнутые атакой в бесполезных для такого случая каре, обратились в бегство после первого же залпа. Всадники Зададим Жару, преследуя их, щедро окропили клинки вражеской кровью, и аскеры целыми ротами бросали оружие, единодушно сдаваясь в плен. Уцелевшие – среди которых, по словам пленных, был и сам генерал Хтоба – бежали без единой остановки до самых городских ворот. Полковник отправил вслед кавалерию с наказом потрепать беглецов как следует, а всему прочему личному составу поручил собирать раненых и готовить к погребению убитых.

Восторги и ликование победителей заметно поутихли, когда им пришлось спуститься с холма и приступить к своим печальным хлопотам. Те из раненых, кто еще мог идти или хотя бы передвигаться ползком, к тому времени уже добрались до ворданайского лагеря, и на поле боя остались только убитые, потерявшие сознание либо раненные так сильно, что не могли шевелиться. Пары солдат с носилками безостановочно сновали туда-сюда, доставляя тяжелораненых в быстро растущий лазарет, а другие команды уносили либо утаскивали волоком трупы, аккуратно складывая их у подножия холма. Специальные группы собирали все, что могло еще пригодиться: мушкеты, порох и пули, фляги, кремни. Ближайший ворданайский склад находился слишком далеко, и полковник приказал не выбрасывать ничего мало-мальски пригодного.

Винтер направилась прямиком к тому месту, где, по ее предположениям, был настигнут картечью Бобби, однако трупов в синих мундирах там оказалось много, чересчур много. Паренька обнаружил Фолсом. Бобби лежал, свернувшись, как новорожденный младенец, прижав руки к животу. Лицо у него стало таким бледным, что Винтер поначалу сочла его мертвым, но, когда Фолсом и Графф перевернули его на спину, он тихо застонал, и веки его чуть заметно затрепетали. Руки Бобби бессильно сползли к бокам, и стало видно, что вся верхняя часть живота густо залита кровью. Окровавленный мундир Бобби стал жестким от засохшей грязи.

– Проклятье! – негромко проговорил Графф. – Бедный мальчуган. – Он поднял взгляд на Винтер и покачал головой. – Лучше позвать носильщиков. Пускай доставят его к мясникам и…

– Нет. – Винтер сама изумилась твердости, которая прозвучала в ее голосе. – Фолсом, помоги мне. Отнесем его в мою палатку.

– Что?! – Глаза Граффа сузились. – Но, сэр…

– Я дал слово, – перебила Винтер. – Никаких мясников. Тебе придется самому сделать для него все, что в твоих силах.

Капрал понизил голос до шепота:

– Он обречен, сэр. Такая рана, да еще в живот, загноится как пить дать… даже если до того не истечет кровью.

Винтер не сводила взгляда с лица Бобби. Глаза его были плотно сомкнуты, и даже если он слышал слова Граффа, то ни единым знаком этого не показал.

– Значит, отправлять его в лазарет нет смысла, – отрезала Винтер. – Исполняйте, капрал.

Фолсом наклонился и поднял Бобби на руки – бережно, как мать поднимает младенца. И все равно свежая струйка крови пробилась сквозь корку грязи и потекла по животу паренька. Винтер прикусила губу.

– Сэр… – снова начал Графф.

– В мою палатку, – бросила она Фолсому. – Живо.

Глава тринадцатая

МАРКУС

Аскеры пришли только к вечеру третьего дня, и ветераны Первого колониального провели это время с пользой. В домах, стоявших у самой воды, пробили бойницы; другие постройки разрушили и соорудили из обломков баррикады на улицах и в проулках, а большие двенадцатифунтовые пушки тщательно замаскировали охапками тростника и всяческим хламом. На третий день ожидания Маркус обнаружил, что беспокойство, терзавшее его, поблекло и сменилось чем-то вроде предвкушения: «Пускай только сунутся сюда. Уж мы их встретим!»

Аскеры явно спешили. С высоты холма Маркус наблюдал за тем, как головной батальон противника нестройной походной колонной движется к переправе. Он лелеял смутную надежду, что аскеры, не зная обстановки, направятся прямиком через канал, но, как видно, вопреки всем его предосторожностям, они все-таки кое-что пронюхали. Впрочем, солнце уже клонилось к закату, и командир батальона то ли страшился потерять время, то ли недооценил вероятные силы противника. Так или иначе, батальон, едва подойдя к каналу, перестроился в боевой порядок и с плеском зашагал по мелководью.

То, что случилось потом, наверняка стало для хандараев кошмаром наяву. Именно к такой ситуации Маркус готовил своих офицеров. Ни единого выстрела не прозвучало, пока головная рота аскеров не вышла из воды на ближний берег. В этот миг груды маскировочного хлама полетели прочь, обнажив блестящие дула двенадцатифунтовых орудий, сплошь покрытые цитатами из Писания. Орудия изрыгнули клубы дыма вперемешку с картечью, нешуточно проредив головную роту аскеров и вспенив воду по всей переправе. Одновременно засевшие в домах ворданаи принялись обстреливать уцелевших врагов из мушкетов.

Результат был именно таким, на какой рассчитывал Маркус. Голова вражеской колонны рассыпалась в панике, раненые искали спасения, а те, кого не задело огнем, пытались бежать из-под обстрела. Укрыться им было негде, разве что впереди, где высокий берег мог отчасти заслонить от артиллерийских залпов, и десятки врагов метнулись к этому скалистому обрыву. Остальные бросились в воду, силясь уйти за пределы досягаемости ворданайских мушкетов. Орудия грохотали им вслед, взрывая гладь канала пригоршнями картечи.

Лишь когда аскеры почти выбрались из-под картечного огня, Маркус отправил курьера туда, где располагалась вторая половина батареи – три замаскированные пушки, спрятанные за домом на берегу канала. Их проворно выкатили на позицию, в то время как оставшиеся в деревне перешли с картечи на круглые ядра – и скоро все шесть пушек стреляли по длинной дуге через канал, по толпе людей, беспорядочно выбиравшихся из воды на дальний берег. К этому времени прибыли головные силы второго хандарайского батальона, и их появление только усилило суматоху. На таком расстоянии артиллерийский огонь больше действовал на нервы, нежели уничтожал противника, но пушкари трудились с упоением и не прекращали стрельбы до тех пор, пока оба вражеских батальона, сумев кое-как справиться с паникой, не отступили из-под огня.

Между тем Маркус отправил три роты вниз по берегу канала. Аскеры, укрывшиеся там, были не в состоянии сопротивляться, многие побросали оружие либо намочили порох в воде. После краткой и беспорядочной стычки они сдались, и на руках у Маркуса оказалось еще добрых полроты пленных – вдобавок к сотне с лишним уже имевшихся. Противник, по предположению Маркуса, потерял вдвое больше убитыми и ранеными, а ворданаи, судя по всему, лишились менее десятка человек.

– Разделали под орех! – выразил Адрехт общее настроение, царившее в ворданайском лагере. Стемнело, огоньки походных костров рассыпались по всему городку и у палаток позади холма. – Если хандараи будут продолжать в таком духе, нам даже не придется утруждать полковника.

– Если хандараи будут продолжать в том же духе, значит они глупее, чем мы думали, – отозвался Маркус. Они стояли в том самом месте, с которого он наблюдал за ходом боя, – на холме перед храмом, откуда были видны как на ладони и весь городок, и переправа, и изрядный кусок дальнего берега. – Они попытались проскочить мимо нас и получили взбучку. Сомневаюсь, что хандараи повторят этот маневр.

– А что же еще им остается? – возразил Адрехт. – Переправа узкая, сразу оба батальона по ней не отправишь, а поодиночке мы их снова искрошим.

Маркус покачал головой. Он следил за тем, как на дальнем берегу вспыхивают, словно звезды, все новые огоньки костров. Их было пугающе много.

– Увидим, – сказал он.

Ответ на вопрос они получили утром.

Пушкари аскеров даже не стали дожидаться восхода солнца. Как только начало светать и из темноты проступили очертания местности, северный берег реки полыхнул смертоносным огнем – предутренний полумрак разорвали вспышки орудий. Миг спустя над рекой разнеслись гулкое уханье выстрелов и басовитый вой летящих ядер.

В месте переправы река значительно расширялась, а значит, дальность огня должна была составлять по меньшей мере шестьсот, а то и семьсот ярдов. Выделить на таком расстоянии отдельных людей немыслимо, даже если бы орудия оказались способны на такую точность. Вражеские артиллеристы противника не стали тратить время на бесплодные попытки. Вместо этого они принялись обстреливать дома, стоявшие у самой воды. Пушечные ядра летели по длинной дуге, завершая свой воющий полет там, где так тщательно укрепились солдаты Первого колониального. Первые несколько выстрелов прошли впустую – ядра либо унеслись вглубь городка, либо, не долетев до цели, с плеском рухнули на мелководье, – однако хандарайские пушкари быстро пристрелялись. Глиняные стены местных домишек нисколько не защищали от опасности – наоборот, по сути даже усугубляли ее, поскольку глина под ударами снарядов разлеталась на острые как бритва осколки.

В течение получаса все прибрежные дома превратились в груды обломков, и сразу в десятке мест занялся огонь. Это обстоятельство Маркуса не особо обеспокоило – ветер был недостаточно сильный, чтобы раздуть настоящий пожар, – однако капитан с нетерпением всматривался в край неба на востоке. Солнце всходило невыносимо медленно, постепенно озаряя светом округу, пока наконец не стали видны вражеские позиции. Место каждой пушки отмечали клубы порохового дыма. Орудий оказалось четыре – прямо напротив переправы, их расставили строго в ряд, в точности по канонам учебника артиллерийской стрельбы.

– Ладно, – сказал Маркус, обращаясь к своим пушкарям, которые переминались рядом, так же, как он, изнывая от нетерпения. – Приступайте.

И ворданайские пушки с ревом открыли ответный огонь. Еще ночью Маркус разделил их на три группы, разместившиеся вдоль берега – одну напротив переправы, стрелять картечью, если аскеры попытаются там прорваться, две другие выше по берегу, чтобы обеспечить ведение продольного огня. Теперь все шесть двенадцатифунтовых орудий принялись за дело, выцеливая сквозь клубы дыма вражеские пушки.

Маркусу подумалось, что все это отчасти смахивает на игру в ручной мяч. Пехоте с обеих сторон оставалось только исполнять роль зрителей и криками подбадривать свою команду, между тем как пушкари, обливаясь потом, возились с ядрами, пороховыми картузами и шомполами. Всякий раз, когда выстрел чьей-то пушки взрывал фонтаны земли и дыма в опасной близости от вражеского орудия, раздавались ликующие вопли, которые были слышны даже на храмовом холме.

Маркус приказал, чтобы зарядные ящики – здоровенные тележки с запасами пороха и снарядов, которые на марше прицеплялись к орудиям, – держали на приличном расстоянии от огневых позиций. Это означало, что всякий раз, когда боеприпасы на позиции иссякнут, их придется тащить волоком издалека, но Маркус организовал группы пехотинцев, которые по цепочке передавали порох и снаряды к орудиям. Солдаты взялись за это дело с большой охотой. Маркус подозревал, что принимать хоть какое-то, пусть даже малое, участие в бою легче, чем прятаться, припав к земле, за обрушенными стенами и вздрагивать при каждом звуке пушечного выстрела.

Пушкари аскеров, заново наведясь под ворданайским огнем, пытались огрызаться, но счет явно был не в их пользу. Ворданаи не только имели больше орудий – они установили пушки за баррикадами из груд земли и обломков глины, за которыми орудийным расчетам угрожало разве что прямое попадание, а вот позиции аскеров были как на ладони. В густом дыму невозможно было разглядеть результаты артиллерийской дуэли, но Маркусу показалось, что ответные выстрелы противника понемногу становятся реже.

То, что противник не проявил той же предусмотрительности со своими зарядными ящиками, стало очевидно: сквозь завесу дыма на дальнем берегу взметнулся фонтан огня, разрастаясь, словно громадный оранжево-красный цветок. Миг спустя чудовищный гулкий грохот – словно великан топнул по земле ногой – заглушил даже грохотание пушек. Когда пламя опало, оставив после себя гигантское облако, похожее на гриб, хандарайские пушки разом прекратили стрельбу. Ворданаи вели огонь еще несколько минут, затем и их орудия одно за другим смолкли. Над берегом и вокруг храма разнеслись ликующие крики.

Лейтенант Арчер, заместитель Пастора, явился в импровизированный штаб Маркуса одновременно с первыми ранеными. Когда обстрел прекратился, поисковые команды наконец смогли пробраться к берегу и начали разбирать завалы. Наряд за нарядом почти бегом возвращался оттуда с носилками или волокушами, сделанными наспех из дверных филенок, столешниц – всего, что подвернулось под руку. Другие наряды шли гораздо медленнее, никуда не спеша. Они несли убитых.

Сам Арчер был цел и невредим, хотя почерневшее от порохового дыма лицо свидетельствовало о том, что молодой лейтенант принимал самое живое участие в артиллерийской дуэли. Он лихо откозырял.

– Потери есть? – спросил Маркус, не отводя глаз от другого берега, над которым постепенно развеивался дым.

– Двое, – сказал Арчер. – Один погиб, упокой Господи его душу. Другой, возможно, выживет, но лишится руки. одного орудия поврежден лафет. Больше ничего серьезного. Милостью Господней, – прибавил он набожно. Будучи правой рукой Пастора, лейтенант в полной мере разделял его религиозность.

– Отлично, – произнес Маркус. – Если эти пушки – лучшие из тех, что есть у аскеров, переправиться они смогут весьма нескоро.

– Прошу прощения, сэр, но вряд ли это лучшие их орудия. Восьмифунтовые пушки «Гестхемель»? Да они старше меня!

– Не думаю, что у аскеров есть выбор. В основном их снабжали списанным имуществом армии его величества. – Маркус на миг замялся. – Удивлен, что вам удалось так хорошо рассмотреть эти пушки.

– Я их не видел, сэр. Знающий человек может распознать вид орудия по звуку выстрела.

– Поверю вам на слово, – сухо отозвался Маркус.

– Благодарю, сэр. Однако, если аскеры планировали оборонять переправу у Западного моста, они наверняка должны были прихватить с собой не только пару легких пушек. Я думаю, что более тяжелые орудия еще только подтягиваются сюда.

– Кто-то там, за рекой, чертовски спешит, – пробормотал Маркус. Он надеялся, что это хороший признак: «Если аскеры так рвутся переправиться через реку, значит им тем более стоит помешать, верно?» Он поморщился – мимо пронесли очередные носилки. – Если вы не сумеете подавить их огонь, нам на этом берегу придется солоно.

– Так точно, сэр, – отозвался Арчер. – Мы сделаем все, что в наших силах, сэр.

На пару часов воцарилась тишина, чему Маркус был несказанно рад. Передышка дала ему возможность вынести из прибрежных руин убитых и раненых, и поисковые команды, пользуясь случаем, покопались в развалинах со всей основательностью. Именно потому Маркус и взял с собой ветеранов Первого колониального. Средний ворданайский солдат, как правило, не имел опыта баррикадных боев и возведения боевых укреплений, поскольку на континенте просто-напросто не воевали таким образом. Там, к примеру, считалось верхом неучтивости разносить вражеский городок из осадных орудий. Ветераны, однако, много лет провели в Хандаре, где шайки разбойников и летучие отряды десолтаев не стесняясь использовали дома местных жителей в качестве фортов, а потому им не раз доводилось принимать участие в ожесточенных уличных битвах. Сценарий подобного боя был знаком им до мелочей.

«Вот только на этот раз мы, впервые в жизни, оказались по другую сторону баррикад», – подумал Маркус. Обычно все происходило наоборот: местные укреплялись в какой-нибудь деревушке, а ворданаи выкуривали их оттуда пушечным огнем и штыками.

Капрал Монтань, который, по всеобщему мнению, был самым зорким в полку, по приказу Маркуса засел на крыше храма и неотрывно следил за южным направлением. Четыре дня, сказал Янус, а сегодня именно четвертый день. Всякий раз, когда Маркус слышал чей-то крик, сердце у него подпрыгивало в безумной надежде, что кто-то увидел, как с юга движутся к городку длинные колонны синих вор- данайских мундиров.

Как бы не так! Из храма выбежал посыльный, резко остановился и торопливо отдал честь:

– Движение в лагере противника, сэр! Похоже на тяжелые орудия, сэр!

«Вот оно, началось!» Маркус вперил взгляд на север, на дальний берег, куда хлынули, словно рассерженные муравьи, десятки бурых фигур. И пары минут не прошло, как он заметил первую вспышку огня, за которой последовал отдаленный раскатистый грохот. Маркус проследил взглядом траекторию выстрела, чтобы посмотреть, куда он угодит, – и опешил, когда ядро с пронзительным, злобно мяукающим визгом пролетело над его головой, едва не чиркнуло о крышу храма и ухнуло на землю далеко за пределами городка.

– Святые угодники! – вырвалось у Маркуса. – Какого дьявола! – Он нетерпеливо махнул рукой стоявшему рядом посыльному. – Бегом к лейтенанту Арчеру и спроси у него, что это за чертовщина!

Впрочем, к тому времени, когда вестовой вернулся, Маркус и сам понял, что к чему. Еще три чудовищные пушки открыли огонь, два ядра пролетели над городком, а третье упало в некотором отдалении от берега, пропахало насквозь несколько домов и только тогда остановилось. Запыхавшийся посыльный подтвердил подозрения Маркуса.

– Осадные орудия, сэр! – выпалил он, все еще переводя дух, после того как дважды пробежал через весь городок. – Большие, сэр, самое малое – в двадцать четыре фунта.

– Тридцать шесть, – поправил Маркус. – Это тридцатишестифунтовые корабельные пушки.

– Правда? – Солдат, явно впечатленный, оглянулся на дальние клубы порохового дыма. – Отличное зрение, сэр!

Губы Маркуса дернулись в мимолетной усмешке.

– Боюсь, я все же не настолько зоркий. Просто мне довелось проходить мимо этих орудий по меньшей мере раз в неделю. Ты забыл, что принц выставил их в ряд вдоль гавани в Эш-Катарионе.

Корабельные пушки были подарком короля Вордана своему венценосному другу и брату. Принц, помнится, пришел от них в полный восторг. В тот день Маркус оказался свидетелем того, как солдаты Первого колониального выгружали их на берег, пыхтя и ругаясь на чем свет стоит, – по два десятка человек на каждое орудие. Если малыши «гестхемели» были старше лейтенанта Арчера, то эти пушки превосходили по возрасту старейших жителей Хандара – неуклюжие сувениры минувшей эпохи. Никто, разумеется, не сказал принцу, что громадные орудия, которыми он так гордится, – всего лишь музейные экспонаты.

У посыльного отвисла челюсть.

– Сэр. так это – те самые пушки? Я всегда считал, что они только для красоты!

– Как видно, генерал Хтоба нашел им другое применение. – Маркус с мимолетной благодарностью помянул прозорливость, которую проявил Янус, решив не идти в сторону Западного моста. При одной мысли о том, что полк, ворвавшись на мост, напоролся бы на эти допотопные чудовища, Маркуса пробрала нешуточная дрожь. – Что думает Арчер? Сумеет их подавить?

– Он сказал, что постарается, сэр, но они уж очень далеко от берега. Большая дальность, сэр.

– Передай ему, чтобы постарался. И пускай опять подают боеприпасы по цепочке.

Новый выстрел одного из корабельных монстров пришелся уже заметно ближе к берегу. Громадное ядро пробило городок насквозь, точно папиросную бумагу, оставляя за собой ровный след из поднимающейся пыли. Посыльный судорожно сглотнул, снова отдал честь и бегом унесся прочь.

Пушки Арчера открыли огонь пару минут спустя. Как и предсказывал лейтенант, из-за дальности его ответные выстрелы оказались менее эффективными, чем прежде, однако мастерство заместителя Пастора не вызывало сомнений. Всего лишь через пару выстрелов его орудия уже методично били в точности по клубам порохового дыма, который окутывал большие корабельные пушки. Одно хорошо: эти музейные экспонаты было долго и муторно наводить на цель. Если бы они вступили в дуэль с Арчером, им понадобилась бы целая вечность, чтобы как следует пристреляться.

Именно потому корабельные монстры даже не попытались отстреливаться. Они продолжали бить по прибрежной полосе, без труда, словно спичечные домики, разнося баррикады из обломков дерева и глины. Между тем нарастающий вой пронзительно возвестил о появлении на сцене нового противника. Маркус увидел, как первый выстрел, оказавшийся недолетом, взметнул вихрем пыли и грязи изрядную часть берега. «Ховитцера».

Еще один подарок принцу от короля. Маркус от души сожалел, что его повелитель был так безмерно щедр – пускай даже он всего лишь очищал свои арсеналы от списанного хлама. По сравнению с корабельными пушками «ховитцеры» были сущими карликами – куцые и широкие, отчасти напоминавшие ванны на колесах. Стреляли они не ядрами, а снарядами – чугунными шарами с порохом и ударным взрывателем. Подобно корабельным гигантам, «ховитцеры» принадлежали к вооружению прежней эпохи – эпохи, когда войны велись без особой учтивости, а осады были обыденным явлением. В отличие от тридцатишестифунтовых громадин, созданных для защиты гавани от вражеских судов, прямым и единственным предназначением «ховитцеров» был обстрел окопавшегося противника и вражеских укреплений.

Арчер отступил не сразу. «Ховитцерам» понадобилось какое-то время, чтобы пристреляться, – они и в лучшие времена не отличались меткостью, так как вели стрельбу не по отлогой траектории, как обычные пушки, а по высокой дуге. Как только выстрелы «ховитцеров» стали раздаваться вблизи ворданайских позиций, все артиллерийское мастерство Арчера оказалось сведено на нет. Снаряды летели не прямо вперед, а сверху и с одинаковым успехом могли упасть как перед прикрытием, так и позади него. При взрыве они разлетались на множество чугунных осколков, не менее смертоносных, чем мушкетные пули.

Еще несколько минут ворданайские артиллеристы продолжали уже очевидно неравную дуэль, под огнем противника стойко посылая ядра в пелену порохового дыма. Вскоре, однако, они сдались, и пушки Первого колониального одна за другой смолкли. Теперь над полем боя слышен был только отдаленный раскатистый грохот выстрелов из-за реки.

Пару минут спустя явился сам Арчер – почерневший от копоти пуще прежнего, с длинной кровоточащей раной на плече. Лейтенант неловко отдал честь и покачал головой:

– Извините, сэр. Я приказал парням отойти. У нас было уже больше десятка раненых, а одна из новых пушек вышла из строя с разбитой осью, и…

Маркус взмахом руки призвал его к молчанию. Как только стало ясно, что ворданайские пушки прекратили стрельбу, «ховитцеры» перенесли огонь на прибрежную полосу. Снова по всему злосчастному городку вспыхнули пожары, и каждый разрыв снаряда сопровождался фонтаном обломков и клочьями горящего тростника. Маркус мельком глянул на небо. Солнце еще даже не достигло зенита, и горизонт на юге оставался все так же пуст.

– Арчер, – сказал он, – отводите свои пушки назад к храму и начинайте окапываться. Позаботьтесь о том, чтобы из-за бруствера просматривалось это направление.

– Есть, сэр! Но…

Маркус уже повернулся к нему спиной.

– Посыльный!

– Здесь, сэр! – выкрикнул, четко отдав честь, ждавший неподалеку солдат – молодой, со смышленым лицом.

– Спустись к лейтенанту Голдсуорту. – Это был заместитель Вала, который сейчас командовал силами, укрепившимися на берегу. – Скажи ему: пускай терпит, стиснув зубы, пока хандараи не подойдут на расстояние мушкетного выстрела, после этого даст залп – и отступает. Я буду ждать его с первым батальоном, и мы загоним аскеров в реку. Все понятно? Вперед. – Маркус жестом подозвал к себе другого солдата. – Найди капитана Ростона. В последний раз я видел его на крыше. Скажи, что он возглавит резерв до моего возвращения.

На другой стороне реки пришла в движение бурая масса вражеской пехоты. Стройные колонны аскеров потянулись между все так же громыхающими корабельными орудиями, перестроились и двинулись к переправе.

Городок был не настолько велик, чтобы его оборонять всеми силами, находившимися в распоряжении Маркуса. Он приказал второму батальону – вернее, трем ротам второго батальона, которые взял с собой, – удерживать прибрежную полосу, а три другие части оставил в резерве и разместил позади храма, где они были надежно прикрыты от огня вражеской артиллерии. Самой крупной из этих частей был его собственный, первый батальон – свыше четырех сотен человек в четырех ротах.

Командиры этих рот сейчас собрались тесной компанией, дожидаясь Маркуса. При виде их он опять остро пожалел об отсутствии Фица. Все эти люди были ветеранами Первого колониального, а значит, отбросами офицерского корпуса армии ее величества. Лейтенант Венс – бывший кавалерист, который свалился с лошади, повредив голову, следствием чего стати хрупкое здоровье и регулярные приступы лихорадки. Сержанта Дэвиса, толстяка, балагура и любителя поизмываться над младшими по званию, по слухам, сослали в Хан- дар за участие в избиении до смерти рядового. Лейтенант Торп был того же склада, что Адрехт, – любил кружевные рубашки и роскошь, но его характер не отличался достоинствами, присущими капитану. Что до Стрейча, он являлся, наверное, старейшим в армии лейтенантом – почти пятидесяти лет. Его преступление, насколько сумел выяснить Маркус, состояло в том, что он отказался уйти в отставку в положенный срок.

Никому из этих людей Маркус в другое время не поручил бы подобной задачи, но сейчас выбирать не приходилось. При его приближении все четверо вытянулись по стойке «смирно». Во всяком случае, двое из них – потому что лейтенант Стрейч двигался медленно, опасаясь повредить спину, а Дэвис замешкался, перемещая в уставное положение свою массивную тушу.

– Мы пойдем в атаку, – сказал им Маркус. – Ведите своих людей вверх по холму, к входу в храм. Я буду ждать вас там.

– Есть, сэр! – хором ответили все четверо и кто как мог заторопились прочь. Маркус опять глянул на юг, но там по-прежнему не было видно ни единого признака подмоги. Он поднял взгляд на громаду храма и заметил, что из-за края крыши выглядывает Адрехт. Маркус нарочито развязно помахал собрату по званию и быстрым шагом направился к месту встречи.

К тому времени, когда первый батальон занял намеченную позицию, аскеры уже почти преодолели переправу. Их артиллерия, как и надеялся Маркус, отошла. Ни корабельные орудия, ни «ховитцеры» не обладали такой точностью стрельбы, чтобы поддерживать огнем пехоту без серьезного риска нанести удар по своим. Тростник, подожженный снарядами, до сих пор еще горел по всему городку, наполняя улицы приторным черным дымом, который смешивался с едкой серой гарью орудийных выстрелов и взрывов. Больше всего пострадали дома, стоявшие на подходах к берегу, – там едва ли осталось хоть одно целое строение. Кое-где в глиняном крошеве виднелись неподвижные тела в синих мундирах; уцелевшие солдаты трудились над укреплением наспех сложенных баррикад.

Маркус повернулся к своим людям. Они являли собой пестрое зрелище – потрепанные армейские мундиры вперемешку с одеждой из хандарайской ткани всех оттенков синего. Увидел Маркус и множество взволнованных лиц, отчего ему стало не по себе. При всем своем боевом опыте ветераны Первого колониального не были привычны вести неравный бой.

– Я приказал Голдсуорту и второму батальону отступить, как только аскеры подойдут ближе, – сказал Маркус. – Чтобы подняться на берег, хандараям придется рассыпаться – вот тут-то мы их и перехватим. Примкнем штыки и вперед – опрокинем ублюдков в реку. И не отрывайтесь от них, если не хотите получить на голову снаряд «ховитцера». Готовы?

Солдаты отозвались дружным криком. В нем недоставало воодушевления, но все же лучше, чем ничего. Маркус снова обратил взгляд на поле боя. Головные шеренги приближавшегося батальона аскеров как раз добрались до ближнего берега, изрядно подрастеряв былую стройность рядов, поскольку солдатам приходилось брести чуть не по пояс в воде. Когда аскеры начали перестраиваться, из развалин, в которые превратились прибрежные дома, донеслись выстрелы, наглядно подтверждавшие, что «ховитцерам» не удалось уничтожить поголовно весь второй батальон. Грохот обстрела к тому времени смолк, и в относительной тишине боя каждый выстрел звучал как отдаленный хлопок, сопровождавшийся облачком дыма. Не обращая внимания на огонь, аскеры за считаные минуты организованно перестроились, скрывшись за берегом, а затем двинулись наверх. Маркус видел, как фигуры в синих мундирах бегут перед ними, пригибаясь и перемещаясь от одного укрытия к другому.

– За мной! – крикнул он, махнув рукой на подножие холма, и побежал вперед.

Вряд ли эта атака вошла бы в историю военной тактики. Три- четыре десятка человек последовали вниз по холму за Маркусом, сохраняя расчлененный строй, чтобы не наткнуться на обломки глины и досок, вырванные снарядами из разбитых домов. Остальным пехотинцам пришлось на свой страх и риск выбирать дорогу среди руин. Впрочем, и хандараи были в таком же положении, – преследуя отступающих солдат второго батальона, они поневоле рассыпались и потеряли всякое подобие строя.

Первый солдат в буром мундире, на которого наткнулся бегущий в атаку первый батальон, вскрикнул от неожиданности, выпалил наугад, ни в кого не попав, и бросился наутек. Следующие двое, застигнутые врасплох за углом, получили сразу десяток мушкетных выстрелов и рухнули замертво. Маркус не дал своим людям замешкаться. Повинуясь взмаху его руки, они перешли на бег, и солдаты армии Искупления в панике откатывались перед ними. Там и сям немногочисленные аскеры, закрепившись в выгодной позиции, пытались оказать ожесточенное сопротивление, но, поскольку они были разрознены, ворданаи без труда обходили их с тыла и приканчивали выстрелами мушкетов или штыками.

Маркус все это время высматривал лейтенанта Голдсуорта, но так его нигде и не увидел. Зато повсюду мелькали солдаты второго батальона, и некоторые из них решили, что примкнуть к Маркусу будет безопасней, чем следовать за своим командиром. Поток синих мундиров, разраставшийся с каждым шагом, неумолимо катился вперед, вынуждая аскеров бежать без оглядки, пока ворданаи не добрались наконец до прежней своей позиции на гребне берега.

Там как раз строились замыкающие части вражеского батальона – две или три роты свежих сил. Следующий батальон только начал переправляться. Вот он – шанс их сломить! Маркус преодолел последнюю преграду – кустарный вал, возведенный солдатами второго батальона, – и взмахом руки послал людей, бежавших за ним, вперед. Ярдах в двадцати перед ними четкий строй бурых мундиров полыхнул вспышками мушкетного огня.

Маркусу всегда казалось, что участие в атаке – на редкость странная штука. Словно перестаешь быть собой, становишься частью гигантского организма, который способен выжить или погибнуть, выстоять или побежать с позором, сам по себе, нисколько не завися от воли и желания людей, его составляющих. Порой этот воображаемый исполин гнал тебя вперед, навстречу, казалось бы, верной смерти, хотя все твое существо вопило: «Беги! Спасайся!» В другой раз ты явственно чувствовал, как он дает слабину, поворачивает вспять и, точно побитая собака, поджав хвост, бросается наутек.

Почти сразу стало ясно, что сейчас события будут развиваться именно по второму сценарию. Ворданаи выскакивали из укрытия маленькими группками, несясь со всех ног, кому насколько хватало сил, словно они не воинская часть, а беспорядочная толпа мятежников. Первый залп аскеров грянул, когда они перевалили гребень берега, и одни солдаты шарахнулись назад, а другие кубарем покатились в траншею. Второй залп, все еще целивший слишком высоко, прошел над головами тех, кто успел спуститься по склону, и скосил бежавших следом. Разрозненный ответный огонь ворданаев пробил кое-где бреши в рядах противника, но бурый строй тут же четко сомкнулся, и пока две шеренги перезаряжали мушкеты, третья была наготове и целилась. Острия вражеских штыков сверкали, словно стальные шипы колючей изгороди.

Атакующие почти единодушно решили, что не стоит находиться у подножия обрыва, когда обрушится третий залп. Те, кто еще спускался с холма, бросились в первое подвернувшееся укрытие и открыли пальбу, а солдаты, уже успевшие спуститься, лихорадочно вскарабкались наверх, в поисках спасения перемахивая через тела убитых и раненых.

Маркус не мог припомнить, в какой момент он, именно он лично повернул назад. Это ни в коем случае не было сознательным поступком – нельзя ожидать сознательности от коровы, которая сломя голову мчится невесть куда со всем топочущим стадом. Всепоглощающая потребность действовать как все проникла в самую глубину его сознания и, не спрашивая совета у рассудка, развернулась во всю ширь. В следующий миг Маркус осознал, что скорчился под прикрытием вала, возведенного вторым батальоном, и лихорадочно заряжает мушкет, не обращая внимания на опасно торчащий штык.

Полукруг огня и дыма, сосредоточенный на шеренгах аскеров, становился гуще, по мере того как все новые солдаты первого и отчасти второго батальона находили подходящее укрытие и пристреливались. Хандараи ответили новым залпом, но в отсутствие видимых целей лишь бессильно осыпали баррикаду дождем из свинцовых шариков. Затем, то ли по команде офицера, то ли повинуясь солдатскому здравому смыслу, они тоже рассыпались и побежали к берегу, представлявшему собой природный бруствер. Вскоре беспорядочный треск мушкетных выстрелов перешел в нескончаемый грохот.

– Дэвис! – Маркус углядел толстого сержанта и жестом подозвал его к себе. – Держитесь тут, ясно? Я найду Адрехта и вернусь с подкреплением!

Дэвис молча кивнул, бледный как смерть. Маркус бросил мушкет, вскочил и помчался вверх по холму, пригибаясь, чтобы не стать мишенью для хандарайских мушкетов. Отбежав на полсотни ярдов, он рискнул оглянуться. Переправу пересекал второй батальон аскеров – еще тысяча свежих солдат против четырех-пяти сотен, оставленных на берегу. Маркус бросился бежать.

– Карис Милосердный! – простонал Адрехт. – Поосторожнее не можешь? Все-таки не зубы рвешь.

– Хочешь, сбегаю за Живодером?

Адрехт вздохнул и уткнулся лицом в подушку:

– Ладно, я буду паинькой.

Солнце зашло около часу назад, и, когда погасли последние отблески дневного света, сражение наконец прекратилось, утихнув, словно по обоюдному согласию. По мнению Маркуса, темнота наступила как нельзя более кстати.

Он отправил третий батальон к месту боя – как раз вовремя, чтобы укрепить линию обороны, затрещавшую под натиском свежих сил противника. Вначале аскеры еще сохраняли боевой порядок, а потому атаковали напористо и мощно; однако воинская дисциплина быстро сошла на нет среди узких проулков и разбитых снарядами домов того, что некогда звалось Велта-эн-Тселика. Тактика ветеранов Маркуса была проста: перед первым рывком противника они отступали, а затем, едва хандараи теряли темп, наносили ожесточенный удар, почти всегда отбрасывая их к тому месту, откуда началась атака. Этот смертоносный маятник скосил немало жизней. Проулки усеяли трупы в бурых и синих мундирах, однако у аскеров было численное превосходство, и каждую атаку они начинали со свежими силами.

Сквернее всего стало перед самым закатом, когда третий хандарайский батальон переправился через реку и нанес массированный удар по главной улице городка. Аскеры прорвались через редеющий заслон ворданаев и едва не рассекли их надвое. По счастью для Маркуса, лейтенант Арчер и его уцелевшие расчеты окопались на вершине холма, и относительно чистый склон дороги предоставил нм превосходную полосу обстрела. Несколько залпов картечью раздробили головные силы хандараев, и Маркус наконец использовал резерв, выслав четвертый батальон во главе с Адрехтом в атаку, которая отшвырнула аскеров на самый берег.

Правда, Адрехт, в отличие от Маркуса, оказался не настолько отчаянным, чтобы прорываться к самой реке. Узкая полоса открытого пространства вдоль берега была уже занята войсками противника, а аскеры вдобавок ухитрились перетащить через переправу два своих «гестхемеля» и, установив их на позициях, принялись обстреливать баррикады Первого колониального. При таких обстоятельствах вытеснить противника на другой берег оказалось немыслимо. Вместо этого Адрехт закрепился на этом берегу и держался изо всех сил до самой темноты, даже когда хандарайский командир снова обрушил на городок залпы «ховитцеров».

Именно тогда командир четвертого батальона оказался в опасной близости от разорвавшегося снаряда. По счастью для Адрехта, большую часть взрыва приняла на себя загородившая его стена, но мундир капитана был изодран в лоскутья, а спина нафарширована осколками глины. Поскольку Адрехт разделял с Маркусом недоверие к полевым хирургам вообще и к хирургу четвертого батальона, метко прозванному Живодером, в частности, он великодушно заявил, что рана у него, дескать, не настолько серьезная, чтобы отвлекать медицинское светило от более тяжелых случаев, а Маркус согласился потрудиться над его спиной с иглой и пинцетом.

Тяжелых случаев и вправду было достаточно. Маркус удивлялся тому, как быстро привык к потерям и смерти. Он помнил, какое чувство вины испытывал, глядя на лазарет после боя на прибрежном тракте, однако сейчас чувствовал лишь безмерную усталость. Примерно четверть людей, которых он привел в городок, оказалась среди убитых или раненых. Голдсуорт погиб во время первой атаки – искупители подстрелили его в ногу и закололи штыками. Вместо него второй батальон возглавил сержант по имени Токсин, которого Маркус почти не знал. В его первом батальоне Венс был тяжело ранен осколком снаряда и взят в лазарет, а Дэвис отлеживался с «небольшой» раной, которая, как отчасти подозревал Маркус, была вымышленной.

Они с Адрехтом находились сейчас в одной из небольших комнаток на втором этаже храма, некогда жилом помещении для священников либо священнослужительниц – словом, тех, кто раньше здесь обитал. Теперь от прежних жителей почти не осталось следа. Искупители основательно разграбили храм еще до прибытия ворда- наев, а скудные остатки былой обстановки люди Маркуса варварски растащили на повязки и топливо. Адрехт лежал на своей походной койке, стянув мундир и окровавленную нижнюю рубаху и уткнувшись лицом в тощую армейскую подушку. Маркус, скрестив ноги, сидел рядом с ним, протирал влажной тряпкой кровь и старался подцепить пинцетом один из глиняных осколков.

– Уже скоро, – заверил он.

– Жду не дождусь, черт возьми. Если бы меня приложило спереди, я бы мог хотя бы заняться этим сам.

Маркус резким движением выдернул застрявший в спине осколок, и Адрехта передернуло от боли.

– Не ерзай.

– Хуже всего, – пробормотал Адрехт, – что я не взял с собой ни капли выпивки. Решил, видите ли, что она мне больше не понадобится. Что бы я сейчас не отдал за глоток того приторного герайского рома!

– Его бы, скорее всего, реквизировал Живодер, – заметил Маркус. – Он говорил, что у него не хватает бренди даже для тех, кто выживет, не говоря уж об умирающих.

Эти слова заставили Адрехта ненадолго прикусить язык. Маркус воспользовался случаем, крепко ухватил длинный глиняный осколок и резко дернул. Осколок, слава богу, вышел целиком, с его острого края капала кровь. Адрехт содрогнулся, но не издал ни звука, и Маркус приступил к последнему осколку.

– Ну вот, – промолвил он, бросив добычу в горку окровавленных осколков. – Внутри больше ничего, разве что мелкое крошево. Думаю, у тебя останутся шрамы.

– Шрамы на спине меня не волнуют, – проворчал Адрехт. – По правде говоря, я всегда считал, что мне необходим хотя бы один шрам на лице. Небольшой, конечно, почти царапина. Чтобы придать лицу некую таинственность, понимаешь?

– Шрамы на спине даже лучше. Скажешь девушке, что побывал на войне, а когда она захочет поглядеть на твои шрамы, просто задерешь рубашку – и готово, девушка уже наполовину твоя.

Адрехт засмеялся, сел и тут же скривился от боли. Маркус бережно, как мог, промокнул тряпкой свежие струйки крови.

– Нечестно все-таки, что ты вышел из этой передряги без единой царапины, – весело заметил Адрехт. И тут же на лице его отразилось раскаяние – словно он жалел, что позволил этим словам сорваться с губ. – Извини. Я имел в виду, что поскольку ты возглавлял ту атаку… не потому, что… я хотел сказать…

– Я знаю, что ты хотел сказать, – перебил Маркус.

Воцарилось долгое неловкое молчание. Адрехт поднял изодранную, покрытую кровью рубашку, тихо выругался и швырнул ее прочь.

– Пойдет на бинты. – Он вздохнул. – Эти рубашки сшил для меня на заказ портной в Эш-Катарионе. Они обошлись мне всего лишь в пол-орла за дюжину, представляешь? Хандараи всегда были без ума от наших денег.

– Вероятно, потому что в ворданайском орле до сих пор золота больше, чем свинца.

– А я‑то полагал, что их просто приводит в восторг царственный лик короля Фаруса. – Улыбнувшись, Адрехт натянул мундир на голое тело. – Ладно. Думаю, сейчас самое время посвятить меня в твой план.

– Какой еще план?

– Тот самый. Что, черт возьми, нам делать дальше. – Адрехт криво усмехнулся. – Или от твоего внимания ускользнуло, что помощь к нам так и не прибыла?

– Я это знаю. – Горизонт на юге весь день оставался удручающе пустым. Маркус выставил часовых, приказав следить только за этим направлением и, едва что-то обнаружится, немедленно доложить.

– Значит, нам придется отступить, – деловитым тоном продолжал Адрехт. – Как только мясники закончат возиться с ранеными – отойдем на равнину. Оставим заслоны, чтобы ввести аскеров в заблуждение, вынудим их развернуться для атаки и дадим деру прежде, чем они доберутся сюда. Если повезет, мы сумеем от них оторваться и двинемся на юг.

– Предоставив аскерам полную свободу действий, – сказал Маркус. – Если полковник все еще ведет бой и они ударят ему в спину – будет бойня.

– Ты хочешь остаться, верно? – ровным голосом осведомился Адрехт. – Остаться здесь и держаться до последнего?

– Янус… полковник обещал прийти к нам на помощь. Если он задержался, надо дать ему еще немного времени.

– А если он разбит? Или даже захвачен в плен?

Маркус стиснул зубы и промолчал.

– Ты же понимаешь, что утром здесь начнется резня, – безжалостно продолжал Адрехт. – Уже сейчас, в эту самую минуту, хандарайские ублюдки перетаскивают через переправу свои пушки. Если они доставят на ближний берег хоть одно из этих чудовищных орудий, мы не сможем подойти к берегу и на двести ярдов.

– Мы отойдем от берега, – сказал Маркус. – Окопаемся вокруг храма. Здесь сплошной камень. Даже тридцатишестифунтовым пушкам его с ходу не разнести.

– Верно. Да и холм – недурная позиция, материала для баррикад в достатке, так что идея хорошая. У нее только один недостаток: если мы отступим, ничто не помешает хандараям послать войска в обход городка и ударить нам в тыл.

– Стены храма достаточно прочны и с тыла.

– Меня беспокоит не прочность храмовых стен, – терпеливо проговорил Адрехт. – Как только аскеры доберутся сюда, у нас не останется пути к отходу. Они разнесут храм до основания, а потом возьмут нас тепленькими.

– Если прежде не подойдет полковник.

– Если не подойдет полковник, – повторил Адрехт. Помолчал с минуту и покачал головой. – Вот в чем, стало быть, суть? Ты хочешь поставить на то, что полковник Вальних примчится нас спасать?

– Вроде того, – отозвался Маркус. В горле у него стоял тугой комок.

– И ставкой будут наши жизни.

– Полковник, – заметил Маркус, – просил меня не дать этим хандараям ударить ему в спину. Я намерен исполнить эту просьбу. Пока мы здесь, они не рискнут двигаться дальше, и у них не хватит живой силы, чтобы оставить заслон.

– Согласен, – сказал Адрехт. – У них только один выход: прорваться сюда и перебить нас всех до единого.

– Если прежде…

– Знаю!

Адрехт отвернулся, прошелся по комнате из угла в угол – раз, другой. Маркус молча смотрел, как он завершает третий круг. Тяжесть сдавила ему грудь, мешая дышать.

Наконец Адрехт развернулся к нему и замер почти навытяжку.

– Я только хочу, чтобы ты уяснил одно, – сказал он. – Те, что с нами здесь и сейчас, – это наши люди. Ветераны Первого колониального. Ты хочешь рискнуть их жизнью ради полковника, с которым едва знаком, и кучки новобранцев?

– С ними Вал, – ответил Маркус. – А также Мор и Фиц. – И Джен Алхундт. Эта мысль застала его врасплох, и он поспешил загнать ее поглубже, чтобы разобраться потом.

– Но ты остался бы здесь, даже если бы их там не было. – Это был не вопрос, а утверждение.

Маркус кивнул.

Адрехт шумно, протяжно выдохнул.

– Что за черт! Я у тебя в долгу, Маркус. Можно сказать, я обязан тебе жизнью. Если ты решил выкинуть ее на ветер, кто я такой, чтобы тебе возражать? – Он расправил плечи и четко, по-уставному отдал честь. – Приказывайте, старший капитан!

Маркус ухмыльнулся. Адрехт еще несколько секунд сохранял серьезный вид, затем не выдержал и расхохотался. Напряжение схлынуло, точно вода из ванны, из которой выдернули затычку.

– Им это не понравится, – сказал Адрехт. – Я имею в виду солдат.

Маркус пожал плечами:

– Солдаты всегда найдут причину для недовольства.

Глава четырнадцатая

ВИНТЕР

Фолсом положил Бобби на пол в палатке Винтер, бережно расправил его руки и ноги, словно устраивал покойника в гробу. Капрал, мертвенно-бледный, уже становился похожим на труп, однако веки его едва заметно трепетали, а когда спина коснулась пола, он слабо застонал.

Графф, до сих пор черный от пороха и покрытый пылью, стянул мундир и швырнул в угол. Его рубашка поражала своей белизной, и только на манжетах, там, где они выступали из рукавов мундира, четко выделялась серая кайма грязи.

Винтер глянула на паренька и прикусила губу. Бобби сказал, что это должен сделать именно Графф, и никто другой.

– Капрал Фолсом!

Здоровяк сидел на корточках рядом с Бобби. Он поднял голову.

– Мне нужны сведения о состоянии роты. Узнай, какие у нас потери, потом отправляйся в лазарет и постарайся отыскать всех наших.

Фолсом снова посмотрел на Бобби, затем перевел взгляд на Винтер. Широкое лицо его окаменело, однако он поднялся на ноги и откозырял.

– По дороге, – прибавила Винтер, – найди пару солдат и прикажи им сесть перед палаткой. Без моего дозволения никого сюда не впускать, ясно?

Фолсом снова кивнул и, пригнувшись, вынырнул из палатки. Снаружи все еще было светло, и края полога на входе подсвечивало ослепительное солнце. Казалось, что в этом есть что-то неправильное. По всем ощущениям, уже должно смеркаться.

Графф расстегнул на Бобби мундир, осторожно раздвинув полы в том месте, где ткань пропиталась кровью. Он приподнял было плечо паренька, чтобы снять рукав, – но Бобби снова застонал, и капрал, оставив его лежать, повернулся к Винтер:

– Не хочу лишний раз двигать его с места. У вас не найдется ножа?

Винтер кивнула и, порывшись в заплечном мешке, извлекла нож для свежевания с массивной рукоятью, который купила целую вечность назад в Эш-Катарионе, поскольку ей приглянулись узоры, вышитые на кожаных ножнах. Она протянула этот нож Граффу:

– Что-нибудь еще нужно?

– Вода. – Капрал взглянул на месиво, которое представлял собой живот Бобби, и покачал головой. – Хотя предупреждаю вас: я не думаю, что…

– Вода, – повторила Винтер и выскочила из палатки.

В лагере царил хаос, и ей не сразу удалось отыскать котелки с водой. К тому времени, когда она вернулась, Графф уже избавил Бобби от мундира, разрезав вдоль рукавов и распластав их по полу, и теперь трудился над нижней рубахой – в тех местах, где она, пропитавшись потом и засохшей кровью, намертво пристала к телу. Винтер почувствовала неловкость при мысли о том, что это зрелище напоминает об охотнике, который свежует дичь, аккуратно, слой за слоем снимая шкуру и постепенно обнажая кровавую плоть.

Таким же неловким для нее было присутствие Феор, которая слезла со своей койки и теперь сидела, скрестив ноги, на полу неподалеку от Бобби. Ее поврежденная рука до сих пор оставалась перевязанной.

– Феор… – Винтер запнулась, прикусила губу. Выставить ее из палатки сейчас просто немыслимо. Даже хандараи из обозной прислуги наверняка не высунут носа наружу, пока в лагере не стихнет шумиха после боя. – Тебе… тебе незачем на это на это смотреть, – неуклюже закончила Винтер.

Феор словно и не услышала этих слов.

– Он выживет?

Винтер глянула, как Графф все так же терпеливо убирает клочки ткани с рваной раны на животе Бобби.

– Вряд ли, – ответила она по-хандарайски.

– Понимаю. – Феор сменила позу, подтянула колени к подбородку и плотно обхватила их здоровой рукой, но не отвела взгляда.

– Мне нужна вода, – бросил Графф, не поднимая глаз. – Полейте вот тут, где кровь, только очень осторожно. Тоненькой струйкой.

Схватив котелок, Винтер поспешила к нему. Вблизи рана выглядела так, что девушку замутило, и сквозь запах боя, запах пота и пороха, все отчетливей пробивалась гнилостная вонь. Стараясь унять дрожь в руках, Винтер наклонила котелок, и тонкая струйка воды полилась на живот Бобби. Розоватые ручейки побежали по бокам паренька, впитываясь в полы мундира.

Губы Граффа зашевелились, словно он пережевывал что-то жесткое.

– Хватит, – сказал он, по-прежнему не поднимая головы. – Хватит. Добудьте чистое полотно и разорвите его на полосы, а я сниму с него рубашку.

Винтер кивнула и направилась к своему чемодану. Из двух запасных рубашек она выбрала ту, что почище, и разорвала ткань с треском, похожим на отдаленный мушкетный залп. У Винтер были готовы уже с полдюжины неровных полос полотна, когда Графф отшатнулся от раненого, разразившись потоком ругательств.

– Мать вашу, зверя мне в задницу!

– Что такое? – Сердце Винтер мгновенно сжалось. Она обернулась. – В чем дело?

– Да сами гляньте! – пробормотал Графф. – Вот…

Вначале Винтер решила, что речь идет о ране, вокруг которой капрал тщательно вытер кровь, покуда не осталась лишь кровавая рваная дыра в правой части живота. Вслед за тем он расстегнул пуговицы, чтобы снять с Бобби остатки прилипшей к коже рубашки, и тогда…

– Вот оно как, – тихо проговорила Винтер. Взгляд ее скользнул по лицу Бобби – юному, неогрубевшему, не тронутому щетиной женственному лицу, – и сотни деталей в ее сознании со щелчком сложились в отчетливый узор.

– Чтоб меня!.. – выдавил Графф. – Да ведь он…

– Она, – поправила Винтер.

– Она, – тупо повторил капрал. – Я же не могу… то есть я не…

– Продолжай, – оборвала Винтер. – Можно подумать, ты впервые в жизни увидел женскую грудь.

– Продолжать?! Но…

– Потом, – жестко сказала Винтер. – Потом. А сейчас – делай все, что можешь.

Графф поглядел на нее, и девушка приложила все усилия, чтобы ее ответный взгляд выражал полное спокойствие. Капрал судорожно сглотнул, затем кивнул и снова склонился над своим пациентом.

Некоторое время спустя Графф выпрямился. Струйка пота стекала по его лбу, и капрал рассеянно стер ее, оставив на волосах красный след.

– Плохо, – сказал он. – Пуля так и сидит где-то там, внутри, но если стану копаться в ране – выйдет только хуже.

Винтер посмотрела на Бобби. Его, точнее, ее губы беззвучно шевелились, но глаза были плотно закрыты, словно ей снился сон и она никак не могла проснуться.

– Отнести бы ее в лазарет… – начал Графф.

– Это что-нибудь изменит?

– Нет, – признал он. – Скорее всего, нет. У него… у нее слишком сильное кровотечение, и уже началась лихорадка.

– Можешь прикинуть, сколько… сколько еще это продлится?

– Пару часов в лучшем случае, – сказал Графф.

– Она придет в сознание?

Графф устало пожал плечами:

– Я не врач, а всего лишь капрал, который научился кое-как резать и штопать. Хотя сомневаюсь, что даже врач мог бы вам ответить на этот вопрос.

Винтер кивнула:

– Тогда тебе лучше уйти.

– Уйти? – Графф поднял на нее взгляд. – Куда?

– Быть может, еще кому-то в роте нужна твоя помощь. Фолсому по крайней мере.

– Но… – Капрал беспомощно указал на девушку, лежавшую на полу.

– Я побуду с ней, – сказала Винтер. – Не оставлять же ее одну.

Графф отвернулся, но Винтер успела заметить, что на лице капрала промелькнуло облегчение. Она постаралась не винить его в этом.

– Я еще загляну, – произнес Графф, отступая на шаг. – Попозже. А вы можете найти меня и сообщить, если он… то есть когда она…

– Сообщу.

Винтер подтолкнула его к выходу. Когда за капралом опустился полог палатки, она с полминуты устало смотрела ему вслед, а потом повернулась и села около Бобби.

Хотя Графф и перевязал рану самодельными бинтами, на повязке уже проступала кровь. Винтер не сводила взгляда с лица девушки. Оно словно закаменело, исказившись от боли, коротко, по-мужски остриженные волосы слиплись от пота. Винтер отрешенно расправила их одной рукой.

– Только не к мясникам, – пробормотала она. – Ну да, конечно.

Ей самой подобная возможность даже в голову не пришла.

«Эта девочка оказалась куда предусмотрительней, – думала Винтер. Грудь, которая вызвала у Граффа такое потрясение, была совсем небольшая – только начала набухать, и Винтер задумалась, сколько же Бобби на самом деле лет. – Если б только она мне об этом рассказала… – Бредни, конечно. Все, в том числе и Винтер, прекрасно знают, что тайна, хоть раз произнесенная вслух, – уже не тайна. – Но я могла бы задать ей столько вопросов! Как она прошла через вербовочный пункт? Откуда она родом? Как попала в Хандар? Что за чудовищная несправедливость – узнать, что ты не одинока, и через пару часов опять оказаться в одиночестве».

Винтер с удивлением поняла, что плачет. Она крепко зажмурилась, борясь со слезами, но они неумолимо пробивались наружу, текли по щекам и капали на мундир Бобби. Одна слезинка закатилась в уголок рта, и Винтер бездумно слизнула ее – соленую, с едким привкусом пота и пороха.

– Винтер.

Феор сидела, подавшись вперед, неотрывно глядя на Бобби.

– Нечего на нее глазеть, – сказала Винтер.

– На нее, – повторила Феор вполголоса, словно пробуя это слово на вкус. – На женщину. – И совсем уже тихо, очень быстро добавила что-то непонятное.

– Кстати, – продолжала Винтер, – стоило бы ее прикрыть. Чего доброго, ввалится кто-нибудь без спроса, и будь я проклят, если…

– Я могу ей помочь, – выпалила Феор.

Винтер застыла. Искорка надежды, ничтожно малая, на миг вспыхнула в ее сердце, хоть девушка и осознавала, как глупо тешить себя этой надеждой. Но ведь священнослужительницы с Памятного холма известны тем, что хранят тайные знания! Возможно ли, что Феор известно некое таинственное снадобье, некий рецепт, нечто…

Она подавила внезапный восторг и сказала:

– Ты могла бы сообщить об этом раньше.

– Раньше я не знала, что капрал – женщина, – пояснила Феор. – Обв-скар-иот не соединится с мужчиной.

Этого слова из древнего хандарайского Винтер не знала.

– Что именно ты хочешь сделать?

– Я могу соединить ее с моим наатом, – едва слышно проговорила Феор.

– Понятно. – Искорка надежды замигала и бесследно погасла. – Магия. Ты имеешь в виду, что можешь помочь ей духовно.

Винтер старалась не выдать себя голосом – Феор говорила очень серьезно, и ей совсем не хотелось задеть чувства девушки, – но все же помимо воли последнее слово прозвучало натянуто.

– Это не…

– Послушай, – перебила Винтер. – Если ты хочешь помолиться за нее или как там у вас принято – я не против. Правда, не уверен, что она бы этого хотела. Она принадлежала… принадлежит, как и все мы, к Свободной церкви.

– Это не молитва, – терпеливо проговорила Феор. – Молитвы суть просьбы к богам, которые пребывают над нами и вокруг нас. Наат – это заклинание, изъявление воли. Ему нельзя не подчиниться.

– Ну ладно, – сказала Винтер. – Валяй, если думаешь, что от этого будет прок.

С минуту Феор сидела молча, обхватив здоровой рукой поврежденную. Она выглядела какой-то беззащитной, и Винтер стало стыдно за свой резкий тон. Она осторожно обогнула лежавшую на полу Бобби и положила руку на плечо хандарайки, надеясь втайне, что этот жест будет принят именно как ободрение.

– Извини, – проговорила она. – Я не хотел так… мне просто тяжело. – Винтер глянула на Бобби и тут же отвела глаза, но было уже поздно. Слезы хлынули с новой силой, и девушка резким движением вытерла лицо тыльной стороной ладони.

– Ты не понимаешь, – прошептала Феор.

Винтер зажмурилась:

– Ты права. Наверное, не понимаю.

– Это ересь, – сказала Феор. Винтер с удивлением ощутила, что девушка вся дрожит, как осенний лист на ветру. – Наистрашнейшая, самая непростительная ересь. Соединить обв-скар-иот с ней – не Избранницей Неба, даже не исповедующей истинную веру! Мать никогда не простит меня. Вся моя жизнь превратится в ничто, станет совершенно бесполезной.

Теперь Феор тоже плакала. Она прижалась к Винтер, и та, не задумываясь, что делает, обняла девушку за плечи. Худенькое тело хандарайки сотрясали рыдания.

– Извини, – повторила Винтер. – Я не понимал, что именно ты предлагаешь.

Каких-то сто лет миновало с тех пор, как в Вордане Черные священники предавали пыткам несогласных, и столетнее, терпимое к инакомыслию правление Свободной церкви стало сдержаннее в обвинениях в ереси. Костры Искупления, пылавшие в Эш-Катарионе, красноречиво свидетельствовали о том, что хандараи относятся к своей религии куда серьезней.

Феор подняла глаза, еще влажно блестевшие от слез, и сделала глубокий вдох. На лице ее появилась решимость.

– Конечно, не понимал. Откуда ты мог знать?

– Я уверен, что Бобби… – Винтер вынудила себя посмотреть на искаженное болью лицо капрала. – Я уверен, что она с благодарностью примет все, что бы ты ни сделала.

– Трудно сказать. Последствия единения непредсказуемы даже для тех, кто готовился к этому всю жизнь. Быть может, она потом проклянет нас обоих.

– Потом? – Винтер заглянула в серьезное личико Феор. – Ты в самом деле думаешь, что она выживет?

– О да. – По губам девушки скользнула едва заметная улыбка. Обв-скар-иот не остановить такой заурядной раной.

– Что это означает – «обв-скар-иот»? – По страдальческой гримасе Феор Винтер поняла, что произнесла это слово из рук вон плохо.

– Таково имя моего наата.

Это Винтер хотя бы понимала. «Наат» означало «заклинание» или «чары», а дословно – «то, что читается» или «чтение».

– Это значит, – продолжала Феор, – что-то вроде «магия для сотворения Хранителя». По крайней мере так меня учили.

– И оно… – Винтер запнулась. – Оно вылечит Бобби?

Феор кивнула:

– Но…

– Но?

Девушка опять глубоко вздохнула и вытерла глаза.

– Я – наатем. Мне дано соединить наат с человеком, но после того, как это произойдет, разорвать связь сможет только смерть. А до тех пор я не смогу соединить наат ни с кем другим. Быть может, мне за всю жизнь суждено свершить только одно соединение. – Она помолчала немного. – Вы спасли меня. Вас было несколько человек, но именно ты дал мне прибежище, хотя мог бы… – Феор осеклась, судорожно сглотнула и продолжила: – У меня нет иного способа отплатить за спасение.

– Феор, – произнесла Винтер, – ты не должна…

– Я так хочу. – Девушка поджала губы. – Вот только…

Она внезапно замолчала. Винтер завороженно смотрела не нее. После долгой паузы хандарайка договорила:

– …я приберегала это для тебя.

– Для меня? Но…

Несмотря на усталость и душевное смятение, Винтер почти мгновенно поняла, что к чему. Обв-скар-иот, сказала Феор, не соединится с мужчиной. Винтер собралась было все отрицать, но при одном взгляде на лицо Феор поняла, что в этом толку нет. Девушка с трудом сглотнула и медленно убрала руку с плеч хандарайки:

– И давно ты знаешь?

– С некоторых пор.

– Но как?..

Феор пожала плечами:

– Я наатем.

«Все дело в магии», – подумала Винтер и спросила:

– Но насчет Бобби ты не знала?

– Я провела с ней слишком мало времени. Рано или поздно я бы поняла.

– Почему же ты ничего не сказала?

– Зачем? – ответила Феор. – Тебе явно хотелось сохранить это в тайне. Ты бы места себе не находила, зная, что мне известен твой секрет. А я опасалась… – Девушка запнулась, покраснела. – Опасалась, что, если ты узнаешь о моем открытии, ни за что меня не отпустишь.

При этих словах Винтер невольно улыбнулась:

– В самом деле?

– Да, но только вначале, – заверила Феор. – Пока не узнала тебя ближе.

«Что ж, могло быть и хуже. Первый, кто меня разоблачил, не говорит по-ворданайски». Винтер покачала головой:

– Боже праведный, как же давно рядом не было человека, который знал бы, кто я такая!

Феор серьезно кивнула:

– Я думала, что, если тебя ранят в бою, я смогу сделать для тебя хотя бы это. Спасти твою жизнь, быть может, как ты спасла мою.

– Но если ты используешь этот свой наат сейчас, с Бобби, мне помочь уже не сможешь, – уточнила Винтер.

Феор вновь кивнула с несчастным видом.

– Действуй, – велела Винтер. – Мне просто придется уж как- нибудь выживать самой.

Она не могла бы сказать, когда именно начала принимать все это всерьез. Видимо, в тихой непреклонной вере Феор было что-то заразное. «Что ж, если это ее утешит, я подыграю ей», – думала Винтер. Непросто помнить, что, несмотря на серьезность, приобретенную за время служения в храме, Феор все еще оставалась ребенком.

– Хорошо, я сделаю это, – сказала Феор и с напором, словно споря с кем-то невидимым, повторила: – Сделаю! – В неярком свете, сочившемся сквозь брезент палатки, ее смугло-серое лицо казалось мраморным. Она обернулась к Винтер: – Мне нужна чаша с водой.

– Не уверена, что смогу добыть чашу, – отозвалась Винтер. – Котелок подойдет?

Феор сняла крышку с котелка, посмотрела внутрь и кивнула. Затем она обвела оценивающим взглядом палатку и повернулась к пологу, который прикрывал вход.

– Ты должна позаботиться о том, чтобы меня ни в коем случае не прервали. Не дай никому отвлечь меня от нее, понятно? Что бы ни случилось.

– Не думаю, что сюда кто-нибудь ворвется без спроса… – начала Винтер.

– Что бы ни случилось! – с нажимом повторила Феор. – Даже если… даже если сюда явится сам король Вордана. Этого нельзя допустить. Речь не только о ее жизни, но о моей тоже и… о многом другом.

– Ладно. Если сюда заявится его величество, я скажу ему подождать. – Винтер перехватила убийственный взгляд Феор и взмахнула руками. – Хорошо, понимаю!

– Когда все закончится, – продолжала девушка уже спокойней, – я, скорее всего, засну. И проснусь не сразу. Не пугайся.

– Усвоила, – сказала Винтер. – Что-нибудь еще?

Феор неловко поежилась:

– Это будет… в каком-то смысле все равно что зажечь маяк в темноте. Колдун, который следует с вашей армией, непременно заметит это. И возможно, станет выяснять, что происходит.

Винтер хотела было возразить, но убежденность девушки в том, что с ворданайским войском следует маг, казалась незыблемой. Потому она просто кивнула и села на полпути между убогим ложем Бобби и входом, готовая перехватить любого, кто бы ни явился, будь то король или колдун. Увидев это, Феор, похоже, успокоилась, с трудом подняла здоровой рукой котелок с водой и поставила его на пол, рядом с головой Бобби. Потом девушка закрыла глаза, погрузила пальцы в воду и замерла.

Не сразу Винтер осознала, что Феор заговорила. Губы хандарайки едва шевелились, и легчайший шепот, слетавший с них, почти не вызывал колебаний в сухом неподвижном воздухе. Тем не менее шелестящий приглушенный речитатив все звучал и звучал, едва доступный пониманию. Что-то шевельнулось в воздухе, словно откликаясь на этот звук. Брезентовые зыбкие стены палатки по-прежнему окружали их, но само место неуловимо менялось до тех пор, пока Винтер не показалось, будто она находится в просторном каменном чертоге. Ей представлялось, что стоит шевельнуться или произнести хоть слово – и гулкое эхо часами будет повторять этот звук.

Винтер и прежде доводилось видеть, как хандараи молятся, но то было вполне заурядное зрелище. Безусловно, обилие богов, их причудливые имена и раскрашенные изваяния придавали местным обрядам экзотический оттенок, но в основе своей они ничем не отличались от служб, которые можно увидеть в любой сельской церкви Вордана. «Убереги меня от болезни и увечья, защити мою семью, даруй мирную жизнь и процветание». Все то же самое, только просили об этом не одного бога, а многих. Проповеди священников различались, но наставления верующим в них были одинаковы: уважительно внемлите вышестоящим, живите праведно, почитайте богов. Единственное серьезное отличие, которое до сих пор удалось обнаружить Винтер, – среди хандарайских священнослужителей были женщины, и одевались они гораздо лучше.

То, что происходило сейчас, нисколько не походило на обычные службы. Архаичный диалект хандарайского языка, которым пользовались в религиозных обрядах, грамматически сложный и труднопроизносимый, все же был доступен пониманию. Когда голос Феор постепенно зазвучал громче, Винтер начала различать отдельные слова, но они не были похожи ни на один известный ей язык. Винтер даже сомневалась, что такие слова существуют на самом деле. Девушка говорила, не останавливаясь, даже не переводя дыхания. Каждый слог перетекал в следующий, струясь непрерывным потоком бессмыслицы, и все же…

И все же Винтер казалось, что она почти понимает сказанное. Слова Феор обладали смыслом настолько прозрачным, что он маячил совсем близко, почти постижимый, лишь самую малость ускользающий. Как будто – мелькнула нелепая, но, как ни странно, верная мысль – нечто, заключавшееся в этих словах, хотело, чтобы Винтер поняла их смысл, потянулась к нему разумом, погрузилась в него, как погружают руку в ледяной поток.

Феор вынула руку из котелка. Вода должна была капать с ее пальцев, но на деле прильнула к коже, облекла ее, словно прозрачная смола. Вокруг девушки сгустились тени, дневной свет, наполнявший палатку, потускнел, преобразившись в сумерки, и в этом полумраке стало видно, что вокруг пальцев Феор пляшут и мечутся искорки света.

Не прерывая напевной монотонной речи, девушка подалась вперед и кончиком указательного пальца поочередно коснулась сомкнутых век Бобби. Винтер едва не вскрикнула. В тех местах, где влажный палец Феор прикоснулся к коже Бобби, вспыхнуло свечение, изменчивая дымка, непрерывно менявшая оттенки – от ослепительно-голубого до тошнотворно-зеленого, словно краска, которую как следует взболтали в ведре. Феор остановилась, ни на миг не переставая бормотать, вгляделась в это свечение и принялась осторожно чертить пальцем по коже.

Всюду, где она прикасалась, возникало все то же причудливое свечение. Одна за другой, линии аккуратно складывались в узор, который, начиная с глаз Бобби, покрывал ее лицо, шею, расходился по плечам. То была внешне бессмысленная, сложная и асимметричная схема, которая наносилась на кожу девушки с геометрической точностью, словно принимая в расчет контуры ее тела. Светящиеся линии становились шире, истончались, завершались и начинались снова, но ни разу не пересеклись, даже не соприкоснулись, как бы близко друг к другу ни располагала их Феор.

Хандарайка провела ладонью вдоль рук Бобби, под подбородком и над ключицей, над небольшими округлостями груди. То ли полумрак в палатке сгустился еще сильнее, то ли ярче засиял начертанный на коже узор – но все прочее отступило, поблекло. Все, кроме этих светящихся линий и голоса Феор, становившегося громче. Каждый произнесенный слог отдавался эхом, словно хандарайка держала речь с кафедры громадного собора. Даже тело Бобби словно растаяло во мраке, остался лишь узор, паутина сияния, парившая в пустоте. Снова Винтер охватило странное чувство, что во всем этом есть должный порядок, некий смысл, который взывал к ее пониманию из самого хаоса.

Наконец Феор с необычайной торжественностью повернула ладонью вверх правую руку Бобби и прижала ее к своей. Между ними вспыхнул яркий свет, и, когда Феор отняла свою руку, в ослепительном сиянии, которое охватило ладонь Бобби, померкло даже свечение прочих линий узора. Монотонный речитатив Феор взмыл до пределов громкости, звук ее голоса обрушивался на них, как волны обрушиваются на скалистый берег, и в нарастающем реве едва не потонуло единственное слово, которое распознала Винтер:

– …обв-скар-иот!

Глаза Феор вспыхнули отраженным светом начертанного ею узора. Все звуки тотчас стихли, словно кто-то развернул по всей палатке мягкий ковер, и сияние на коже Бобби полыхнуло так ярко, что стало больно смотреть. Винтер ощутила во рту привкус крови – оказывается, она прикусила губу.

А потом стало ясно, что все кончилось. Слепящий свет погас, и напевный речитатив впервые за все время стих. Мгновение Винтер казалось, что в палатке еще царит темнота, но, когда глаза освоились, она поняла, что это всего лишь обычный, приглушенный брезентом палатки дневной свет. Бобби недвижно лежала на полу, и Феор так же недвижно сидела рядом с ней. На какое-то время в палатке все замерло.

Наконец Винтер не выдержала.

– Святые, мать вашу, угодники! – взорвалась она, и собственный крик показался ей чужим. – Яйца зверя, Карис Всемогущий, в зад долбанный! Святой… – на этом запас воздуха иссяк, и к тому времени, как Винтер перевела дух, она уже отчасти взяла себя в руки. – Феор! Что это было? Получилось у тебя или нет? Получилось?

Девушка не отвечала. Винтер на четвереньках подползла к ней:

– Феор!

Она осторожно тронула хандарайку за плечо. Феор повалилась набок, мягко и безжизненно, перекатилась через поврежденную руку и застыла на полу, распластавшись, точно брошенная ребенком кукла.

Винтер оттащила Феор к ее койке и уложила, стараясь не задеть сломанную руку. Глаза девушки были плотно закрыты, а дыхание настолько слабо, что Винтер пришлось нагнуться к самому ее лицу, дабы убедиться, что она все еще дышит.

Что касается Бобби, Винтер не могла определить, изменилось ли как-то ее состояние. Она попыталась заглянуть под повязку, но там собралось столько крови, что почти ничего нельзя было разглядеть, а на более подробное обследование девушка не решилась. По крайней мере, лицо капрала уже не было так искажено болью, и дыхание как будто стало ровнее. Винтер укрыла ее одеялом до подбородка и замерла, охваченная тревогой.

Ей вдруг показалось, что в палатке стало невыносимо душно. Бросив быстрый взгляд на спящих, она выскользнула наружу. И с изумлением обнаружила, что у входа в палатку навытяжку, точно часовой, стоит Фолсом. Он угрюмо откозырял и вопросительно взглянул на Винтер. Она вздохнула.

– Я не знаю, – сказала она чистую правду. – Графф говорит, что… что Бобби не выкарабкается. – У Винтер едва не вырвалось «она». – Я надеюсь, что у него хватит упрямства выжить. Мы сделали все, что могли.

Фолсом кивнул. И, откашлявшись, протянул Винтер сложенный листок бумаги. Девушка с любопытством взяла его, развернула – и лишь тогда вспомнила поручение, которое дала Фолсому, чтобы выставить его из палатки. На листке размашистым ровным почерком был начертан список имен, в основном Винтер незнакомых. Возле каждого имени стояла пометка: «убит», «пропал без вести» или «ранен». Последняя сопровождалась припиской – оправится от раны или нет. Винтер вновь сложила листок и заметила, что список продолжается с обратной стороны.

– Спасибо, капрал, – произнесла она. – Ты можешь идти. Отдыхай.

Фолсом опять кивнул и вперевалку пошел прочь. Винтер огляделась, ища, на что бы присесть, обнаружила пустой ящик из-под галет и подтащила его к входу в палатку. Она и сама предпочла бы поспать, но была чересчур взвинчена, обеспокоена и перевозбуждена, и завтра это могло аукнуться неприятными последствиями. Кроме того, день еще был в самом разгаре.

Сознание Винтер упорно возвращалось к тому, свидетелем чего она стала в палатке, но мысли только скользили по поверхности этого события, отскакивая, точно камушки от глади промерзшего насквозь озера. Закрывая глаза, она до сих пор видела эти голубовато-зеленые огненные линии, парившие в темноте, словно части непостижимо сложной схемы. Казалось почти противоестественным, что после такого зрелища можно просто выйти на солнечный свет и увидеть лагерь, как ни в чем не бывало раскинувшийся вокруг: стойки с оружием, ящики галет, услышать громкие голоса и отдаленное ржание коней. Винтер удивилась бы гораздо меньше, если бы, выйдя из палатки, оказалась в сказочном королевстве, среди драконов и говорящих животных.

Феор… Разум Винтер содрогнулся, трусливо отступая перед этим именем, но она одернула себя. Феор – настоящая колдунья, наатем, или как там еще это можно назвать. Не то чтобы девушка вовсе не верила в колдовство. В Писании часто порицались злодейства, творимые колдунами, и нечестивое якшанье с демонами. Черные священники – один из орденов Истинной церкви – некогда целиком посвятили себя тому, чтобы изничтожать с корнем любые проявления магии. Правда, было это сто с лишним лет тому назад. И тем не менее все знали, что магия где-то существует.

В том-то и соль, что где-то, а не здесь и сейчас. Колдуны и демоны обитают в каких-нибудь дальних странах. Или же в седой древности, где им самое место, вкупе со святыми и рыцарями в сияющих доспехах.

С другой стороны, возможно, для большинства людей Хандар и есть эта самая дальняя страна. Многие ворданаи ничуть не удивились бы, узнав, что в такой запредельной дали существует колдовство, так почему же она, оказавшись здесь, должна удивляться, что столкнулась с ним наяву?

В голову Винтер пришла еще одна мысль: по глубокому убеждению церкви, то, что произошло в палатке, есть не что иное, как дело рук демона, нечистого порождения чернейших бездн преисподней. Феор сама говорила, что ее замысел – ересь, хотя, вероятно, судила об этом с другой точки зрения. Винтер никогда не была особенно набожна, однако годы, проведенные под опекой миссис Уилмор, давали о себе знать, и при мысли о ереси ей становилось не по себе. Она с досадой отогнала это чувство.

«Если все получится… – Винтер едва смела думать об этом. – Если все получится, мне будет наплевать на то, что Феор – нечестивое порождение преисподней. Если только я смогу поговорить с Бобби…» Потребность в этом разговоре ныла в груди тугим мучительным комком. Все изменилось, думала Винтер. Капрал Бобби был для нее другом и товарищем по оружию. Девушка по имени Бобби станет чем-то большим – возможно, сообщницей, – и такая возможность выпустила на волю чувства, которые Винтер давно и прочно загнала в самый тайный уголок своего сердца. При одной только мысли о том, что кто-то, такой же как она, будет знать ее тайну, Винтер испытывала восторг и одновременно ужас.

– Обоз решено оставить.

От неожиданности Винтер едва не свалилась с ящика. Погруженная в свои мысли, она даже не заметила, что рядом кто-то есть. Подняв взгляд, она обнаружила, что на ящике рядом с ней примостилась молодая ворданайка в брюках и свободной шерстяной блузе. Волосы ее были стянуты на затылке тугим узлом, что придавало ей строгий вид, однако сейчас она, видя явное замешательство Винтер, улыбалась.

– Я застала вас врасплох. Извините.

– Я просто… – Винтер осеклась и лишь покачала головой, не вполне доверяя собственному голосу.

– Понимаю, – сказала женщина, и на краткий миг Винтер почудилось, что собеседница знает все: и о ее тайне, и о колдовстве, которое творилось в палатке, – словом, все. – Наверное, – продолжала она, – после боя каждый ведет себя по-другому. Кому-то хочется петь и плясать, пьянствовать или развлекаться со шлюхами, а кому- то просто посидеть. – Женщина тихонько вздохнула. – Даже внизу, у подножия холма, было очень страшно. Могу только представить, каково это было – подниматься наверх.

Винтер кивнула, немного сбитая с толку. Она лихорадочно искала, за что бы ухватиться.

– Вы что-то говорили про обоз?

– Его решили оставить. Видите?

Женщина сопроводила свои слова взмахом руки. Палатки первого батальона стояли недалеко от границы лагеря, и территория, которая вчера служила плацем для строевых занятий, была видна как на ладони. Сейчас там строились солдаты. Судя по увесистым заплечным мешкам, они явно собирались в долгий поход, однако все лошади оставались у коновязей, и обозные повозки тоже никто не спешил отцеплять.

Винтер озадаченно моргнула:

– Что происходит? Мы выступаем?

– Только второй и четвертый батальоны. Полковник сказал, что в минувшем сражении им досталось меньше всего, а потому они с ходу ринутся в новое.

– Новое сражение?

– Полковник спешит на помощь к капитану Д’Ивуару. Очень спешит. Очевидно, мы движемся медленнее, чем планировали.

С этим трудно было не согласиться, помня обо всех задержках, которые преследовали их по пути.

– А как же мы?

– Первый батальон? – уточнила женщина и, когда Винтер утвердительно кивнула, продолжила: – Думаю, вам предстоит заслуженный отдых. Первый и третий батальоны остаются здесь, с обозом и ранеными. – Она оглядела себя и невесело усмехнулась. – И прочим балластом.

Винтер из солидарности изобразила слабую улыбку, совершенно не зная, как себя вести. Женщина задумчиво разглядывала ее.

– Как вас зовут, сержант? – помолчав, спросила она.

– Винтер, мэм, – ответила девушка, вспомнив вдруг об этикете. – Винтер Игернгласс. И на самом деле я лейтенант. – Она так и не удосужилась отыскать лейтенантскую полоску, чтобы заменить ею сержантские звездочки.

– Лейтенант, – повторила женщина. – Прошу прощения. – Она протянула руку, и Винтер осторожно ее пожала. – А я – Дженнифер Алхундт.

Рукопожатие длилось на секунду дольше, чем следовало. И в этот момент Винтер почувствовала кое-что странное – будто из-под кожи собеседницы выскользнуло нечто, струйка невидимой жидкости или газа, которая пробежала вверх по руке, обвила ее, проникая через ткань мундира, затем сквозь кожу, – и впиталась в плоть. Винтер пробрал озноб, и она чуть поспешней, чем требовали приличия, отдернула руку.

– Это ваша? – осведомилась Джен, качнув головой.

Подавляя дрожь, Винтер вынудила себя сосредоточиться.

– Что, простите?

– Палатка, – терпеливо пояснила Джен. – Та, что позади нас.

– А! Да, моя. А что?

Джен пожала плечами.

– Просто любопытствую. Меня всегда изумляли условия, в которых вы, солдаты, ухитряетесь выживать. Четверо мужчин, годами живущих в одной крохотной палатке. У меня, к примеру, отдельная палатка, и признаюсь вам честно, что, когда придет время покинуть это жилище, я нисколько не буду об этом сожалеть.

– Когда мы стояли лагерем у столицы, нам жилось лучше, – сказала Винтер. – У нас было время, чтобы обустроиться.

– Стало быть, вы из ветеранов? – спросила Джен.

Винтер кивнула:

– Нас взяли с собой, чтобы кое-чему обучить новобранцев.

– Интересно. И как, получилось?

Винтер вспомнила сложенный листок бумаги, который вручил ей Фолсом.

– Нет, – произнесла она. – Не очень.

Почему-то эти слова вызвали у Джен улыбку. Она встала, тщательно отряхнула сзади брюки.

– Что ж, сержант Игернгласс… извините, лейтенант Игернгласс, прошу прощения, что отняла у вас время. Уверена, вам и так есть чем заняться.

– Вряд ли, мэм. Разве что поспать.

– Это крайне важное дело, – сказала Джен. – Я пойду, чтобы не мешать. Спасибо, что составили мне компанию.

Винтер кивнула, и Джен широкими шагами двинулась прочь.

«Кто же она такая? – подумала девушка. В столице при Первом колониальном женщин не было, значит, Джен явилась с полковником. – Гражданская служащая? Любовница?»

Винтер пожала плечами и вернулась в палатку. У нее были заботы поважнее.

Винтер развязала узлы, но бинты, пропитанные засохшей кровью, намертво пристали к коже Бобби.

Наверное, стоило бы позвать Граффа, но он, скорее всего, где-то спит. И Винтер еще не знала, что обнаружит, но чем меньше народу будет знать о Феор, тем лучше. Она оглянулась через плечо и убедилась, что хандарайка до сих пор спит.

Бобби тоже спала и выглядела заметно свежее, чем раньше, до того как Винтер ушла из палатки. То, что сотворила Феор, – что бы то ни было – явно произвело благотворное воздействие. Винтер принесла котелок и запас чистых бинтов, пристроила все это на полу рядом с Бобби и полила струйкой тепловатой воды заскорузлую, ярко-алую от обилия крови повязку. Немного размягчив ее, девушка слой за слоем сняла полоски окровавленной ткани, и под ними обнаружилось месиво запекшейся сукровицы. Винтер намочила чистый полотняный лоскут и принялась смывать кровь, стараясь не задеть рану.

Вот только… что-то было не так. С некоторым замешательством, а потом со все возрастающим волнением Винтер водила влажной тряпкой по тому месту, где была кровавая дыра, но пальцы ощущали только гладкую кожу. Полив еще немного из котелка, Винтер вытерла воду – и замерла, не в силах отвести глаз.

Рана на животе исчезла, однако не бесследно. Лоскут кожи неправильной формы, смутно напоминавший звезду, изменился. Он был белого цвета – не уродливо-бледным, как застарелый шрам, не тошнотворно-белесым, как рыбье брюхо, но той чистой ослепительной белизны, которая свойственна мрамору. Винтер даже почудилось, что в нем, как бывает в некоторых сортах мрамора, проскакивают кое-где крохотные искорки – словно кто-то заменил в этом месте кожу Бобби на ее безупречную копию, снятую с мраморной статуи. Винтер осторожно коснулась белого пятна, почти ожидая ощутить гладкий холод камня, – но кожа под пальцами слегка прогибалась, как положено самой обыкновенной коже.

Получилось! Винтер выпрямилась, медленно выдохнула, чувствуя дрожь в плечах от уходящего напряжения. Что бы там ни сделала Феор, у нее получилось. Необычного цвета кусочек кожи – плата более чем умеренная. Винтер, еще не вполне оправившись от потрясения, переводила взгляд с одной спящей девушки на другую. Получилось!

И вдруг на нее навалилась немыслимая усталость. Бросив окровавленные бинты на пол, Винтер достала одну из своих рубашек и кое-как, сражаясь с рукавами и пуговицами, надела ее на безвольно обмякшую девушку. По счастью, грудь Бобби была невелика даже по сравнению с грудью Винтер. Вполне вероятно, что и одной рубашки хватит, чтобы скрыть ее тайну от постороннего взгляда. Графф уже знает, но это не значит, что нужно ставить в известность остальных.

Винтер укрыла Бобби одеялом, еще раз глянула на Феор, а затем рухнула на свою койку. Она заснула мгновенно, и ей ничего не снилось. Ровным счетом ничего. Даже Джейн.

Глава пятнадцатая

МАРКУС

На рассвете аскеры начали осторожно наступать, россыпью, пробираясь через баррикады и развалины домов к вор данайским позициям.

Пытаясь выиграть как можно больше времени, Маркус заранее отправил Адрехта с четвертым батальоном на передовые позиции, стянув все прочие силы к храму на вершине холма. Люди Адрехта почти сразу открыли беспокоящий огонь, помешав осторожному продвижению хандараев. Аскеры перестроились, сомкнули ровные, как на параде, ряды и с воинственным кличем ринулись на завалы обломков.

Солдаты четвертого батальона не стали дожидаться приближения противника. Их было слишком мало, да и в любом случае они получили приказ отойти. Сделав выстрел, они отбегали вверх по холму, находили укрытие и перезаряжали мушкеты. Из растянутого строя хандараев загремели ответные выстрелы, но попытка достать назойливых стрелков успехом не увенчалась – люди в синих мундирах были неуловимы, как комары. Со своего наблюдательного пункта на вершине холма Маркус с удовлетворением следил за тем, как наступление аскеров сломалось и их стройные ряды рассыпались. Противник проявлял недюжинное рвение, стараясь нагнать и уничтожить отступающего по развалинам врага.

Этот момент мог бы стать идеальным для контратаки, подобно тем, которые Маркус, столько раз предпринимал вчера, но теперь обстоятельства изменились. На берегу канала ровно выстроились еще два готовых ввязаться в бой батальона. И что хуже всего, у них были еще и пушки – вся четверка «гестхемелей» и два корабельных исполина, наверняка заряженные двойной картечью в предвкушении именно такого хода. Поэтому ворданаи не двигались с места, только силами четвертого батальона продолжая вести беспокоящий огонь, пока хандарайские офицеры, вконец запыхавшись, восстанавливали строй, чтобы продолжить наступление.

В результате всех этих действий Маркус получил пару часов отсрочки, а на подступах к холму там и сям остались лежать мертвецы в бурых мундирах. Впрочем, окончательный итог был более чем предсказуем. Шаг за шагом наступающие цепи аскеров через развалины городка оттесняли солдат четвертого батальона к вершине холма, пока наконец не наткнулись на более серьезное сопротивление. Из обломков глины и дерева ворданаи соорудили оборонительную линию баррикад, за которой высились могучие стены каменного храма. Едва противник подошел ближе, эта линия разразилась огнем, и захваченные врасплох хандараи откатились за пределы обстрела.

Через несколько минут Маркус увидел, что два других батальона аскеров наконец пришли в движение. Как и предсказывал Адрехт, они разошлись влево и вправо, миновали уже опустевшие улицы городка и вышли на равнину, соединившись с флангами и тылом батальона, атаковавшего холм. Теперь эти цепи станут сжиматься, точно клешни скорпиона, и, как только они приблизятся к ворданайским укреплениям, люди Маркуса будут обречены. Им останется только погибнуть или сдаться в плен. А всем было хорошо известно, как искупители поступают с пленными.

К обоим исполинским корабельным орудиям была приставлена толпа обслуги, которая теснилась и суетилась вокруг своих подопечных, словно священнослужители вокруг алтаря. Несмотря на все эти старания, первое ядро пролетело мимо – оно просвистело над храмом и унеслось далеко в залитые водой поля. Второй выстрел, однако, попал прямо в цель, и скоро уже обе пушки обстреливали храм. Перезаряжались гиганты долго и муторно, а потому ядра летели с перерывом в три-четыре минуты.

Маркусу никогда прежде не случалось находиться в каменном здании во время артиллерийского обстрела. Учебный план военной академии подобной темы не предусматривал, поскольку считалось, что такое с будущим офицером в принципе не может произойти: громадные, сложенные из камня замки ушли в прошлое вслед за арбалетом и катапультой. Как бы ни были высоки или широки стены, против доброго осадного орудия не устоит даже самый прочный камень, а значит, обрушить эти стены – лишь вопрос времени. Настоящее современное укрепление больше смахивало на нору, прорытую громадными кротами с аналитическим складом ума, с перекрывающимися полосами обстрела для обороняющейся стороны и покатыми земляными валами, которые должны были отражать пушечные ядра либо поглощать их ударную силу безвредными фонтанами грязи.

Поэтому Маркус оказался совершенно не готов к тому, с каким звоном пушечные ядра бьются о стены – словно храм атаковала свора разъяренных колоколов. Едва раздавался отдаленный грохот очередного выстрела, как прилетевшее ядро ударялось о камень, и от каждого попадания стены сотрясались так, словно все здание раскачивал штормовой ветер. С потолка, из щелей между древними камнями после каждого выстрела сыпалась пыль, и время от времени слышался пугающий треск. Один из солдат принес Маркусу еще теплое пушечное ядро, которое срикошетило вверх и упало среди защитников храма. Ядро было размером с голову ребенка и смято в том месте, которым с чудовищной силой ударилось о камень. Железо вокруг этой вмятины пошло рябью, словно на краткий миг стало жидким.

Маркус вызвал Арчера, который за минувшую ночь успел привести себя в порядок. На груди у него поверх мундира красовался двойной серебряный круг – символ церкви.

– Сколько мы продержимся? – требовательно спросил Маркус.

– Что ж, сэр, – проговорил лейтенант, – я артиллерист, а не сапер, но…

– Не робейте, выкладывайте.

– Слушаюсь, сэр. Я осмотрел стены и уже обнаружил несколько треснувших плит. Положительный для нас момент – то, что эти орудия не отличаются точностью, а потому молотят по всей стене. Отрицательный – это здание изначально не строилось как крепость, и, насколько я могу судить, в нем нет ни распорок, ни внутренних креплений.

Маркус потер двумя пальцами виски:

– И что это значит?

– Как только часть стены рухнет, следом обвалится все остальное. Я бы сказал, что у нас в запасе пара часов. Возможно, что и больше, если повезет, но я бы на это не рассчитывал.

Пара часов. Сейчас никак не позже восьми утра. Маркус робко надеялся продержаться до темноты, но…

Снаружи донесся оглушительный грохот, стены храма содрогнулись, и с потолка опять посыпалась пыль. Маркус в панике глянул на Арчера. К его изумлению, лейтенант улыбался.

– Что это было, черт меня возьми?

– Это? То, чего я, признаться, ожидал, сэр. Конечно, надо бы проверить, но, по моему профессиональному мнению, одно из тридцатишестифунтовых орудий только что взорвалось. Это же старье, сэр, а хандараи обходились с ним не слишком бережно. Удивлен, что этого не произошло раньше.

– Надо отдать должное этим ублюдкам, – сказал Адрехт, – все- таки боевой дух у них на высоте.

Они с Маркусом стояли на втором этаже храма, у окна с давным- давно выбитым стеклом. Обзор отсюда был не так хорош, как со ступеней парадного входа, зато и риска угодить под пушечное ядро куда меньше.

Один отряд аскеров уже тащил с дороги разбитое орудие – вкупе с пушкарями, которых срезало осколками, когда лопнул перекалившийся ствол. По ту сторону реки другой отряд втаскивал второе орудие на переправу – десятка два человек налегали на канаты либо толкали сзади, а еще четверо со всеми предосторожностями двигались впереди всей процессии, ощупью выискивая заполненные илом промоины, в которых могла застрять тяжелая пушка.

Между тем снова открыли огонь «ховитцеры». Им приходилось труднее, нежели корабельным орудиям, поскольку их картечные снаряды были бессильны повредить каменные стены храма. Маркус слышал непрерывный перестук осколков, отлетавших от фасада, но они не наносили никакого урона. Однако просторная открытая площадка первого этажа могла вместить только пару сотен человек, и сейчас там располагались раненые, а также большинство солдат четвертого батальона, отдыхавших после перестрелки в арьергарде. Все прочие пехотинцы, не считая стрелков у окон второго этажа, засели на узкой полоске земли, с трех сторон опоясавшей вершину холма, и укрылись за наспех возведенными баррикадами либо в неглубоких, кое-как вырытых в каменистой почве траншеях. Именно по этой полоске и стреляли «ховитцеры» с переменным успехом.

– Хотя выкурить нас огнем у них вряд ли выйдет, – продолжал Адрехт. – Разве что они намерены устроить осаду по всем правилам.

– Нет, конечно, – согласился Маркус. – Это только подготовка. Погоди немного, и сам увидишь. Ага, вот они!

Цепь бурых мундиров выросла как из-под земли – это хандарайские пехотинцы двинулись в наступление. В грохоте заключительных взрывов Маркус даже издалека различал их воинственные крики. Аскеры благоразумно отказались от всякой попытки сохранить строй и бежали вперед беспорядочной, разъяренно орущей толпой. Маркусу невольно вспомнилось сражение на прибрежном тракте, пугающе тонкая цепь синих мундиров против необъятной орды недавних крестьян. «Ах, если б только у меня сейчас был надежный плотный строй пехоты и с десяток орудий для поддержки», – думал он.

Новые крики возвестили о том, что два других вражеских батальона, которые обошли храмовый холм слева и справа, тоже бросились вперед. «Общая атака – вот что они затеяли. Им наверняка известно, как мало нас тут осталось», – догадался Маркус. Осмотрительный командир сосредоточил бы удар на самом слабом месте в позиции противника, но с таким огромным численным превосходством аскерам оказалось выгоднее принудить защитников храма распылить силы.

Затрещали мушкетные выстрелы – сначала вблизи, когда открыли огонь ворданаи, потом в отдалении, когда аскеры начали стрелять в ответ. Вскоре к этому хору присоединился гулкий грохот пушек Арчера. Их расставили цепочкой вдоль баррикады и зарядили картечью, пополнив поредевшую орудийную обслугу наспех обученными добровольцами из пехоты. Хандарайские пушки – те, что поменьше, – тоже начали стрелять, беря выше, чтобы не зацепить собственную пехоту, а потому их ядра размером в кулак по большей части резво, с переливчатым визгом отскакивали от каменных стен храма.

Маркус был рад видеть, что атака противника захлебнулась почти так же быстро, как началась. Хандарайские офицеры обнаружили, что большинство их солдат, оказавшись перед выбором: бежать сломя голову на плюющуюся огнем, ощетиненную штыками баррикаду или нырнуть в укрытие и кое-как палить из мушкета, предпочли второе. А уж после того, как солдат заляжет в укрытии, выгнать его оттуда почти невозможно, хотя Маркус видел, как кое-где хандарайские офицеры и сержанты неистово жестикулируют, пытаясь справиться с этим нелегким делом. В учебнике тактики ничего подобного не было. Небольшой город, если уж вообще кому-то понадобилось его захватить, окружали и брали в осаду по всем правилам воинского искусства, а городу – после того как осаждающая сторона произведет все необходимые действия – полагалось покорно капитулировать.

– Ха! – воскликнул Адрехт, когда хандарайский офицер, вскочивший на ноги, чтобы отчитать своих солдат за трусость, вдруг завертелся волчком и рухнул наземь, словно его огрели дубиной. – Отличный выстрел! Интересно, кто стрелял – наш или один из них.

– Хочу глянуть, как дела справа, – сказал Маркус. – Проверишь слева, хорошо?

Не дожидаясь ответа, он развернулся и поспешил прочь. Пометавшись по бесчисленным клетушкам, из которых состоял второй этаж храма, Маркус наконец отыскал окно, откуда была хорошо видна правая сторона здания. Ситуация внизу выглядела не настолько оптимистично, как перед фасадом храма. На пологом склоне холма хандараям негде было укрыться, и это косвенным образом прибавило их атаке ожесточенности. Лишенные возможности нырнуть в относительно безопасное укрытие и оттуда перестреливаться с противником, аскеры волей-неволей вынуждены были бежать к баррикадам, пригнувшись на бегу, точно от сильного ветра. Мушкетные пули и картечь косили их десятками, и кое-где наступление захлебнулось, но в других местах хандараи добрались до баррикад и ввязались в отчаянный рукопашный бой.

Маркус выругался и бегом бросился назад, к главной лестнице, на полпути столкнувшись с Адрехтом, который возвращался с другой стороны.

– Слева мы держимся, – сообщил Адрехт, – хотя аскеры подобрались к нашим позициям ближе, чем хотелось бы.

– Справа нужна помощь, – отозвался Маркус. – Там… – Он попытался вспомнить, кто командует правым флангом обороны, и только после со стыдом сообразил, что это должен быть офицер его собственного, первого батальона. После гибели Венса старшим по званию стал Торп, а следующим за ним – Дэвис. – Торп, – закончил он. – Отправим ему подкрепление.

Он выделил полуроту из четвертого батальона и приказал солдатам бегом отправляться на правый фланг. Прибытие свежих сил вопреки численному превосходству противника разом переломило ход боя. Хандараи, которые успели пробиться за баррикаду, сдавались в плен или бежали, бросив на завалах, точно сломанные игрушки, десятки мертвых тел в синих и бурых мундирах. Другие хандарайские батальоны тоже отступали, и солдаты, нипочем не желавшие подняться в атаку, более чем охотно повскакивали на ноги, когда пришло время отступить. Маркус вернулся к своему окну, откуда было хорошо видно, как вражеская пехота перестраивается за пределами досягаемости мушкетных залпов.

Вдалеке поднялся клуб дыма, за которым последовал приглушенный расстоянием грохот, а затем, уже ближе, разорвался снаряд, и воздух наполнился смертоносным пением осколков. Следом громыхнули исполинские корабельные орудия, и на ворданайские позиции вновь обрушился плотный огонь.

Так продолжалось все утро до самого полудня, и солнце, повисшее высоко в небе, превратило поле боя в пылающий ад. Аскеры ровняли ряды, выслушивали крики и зажигательные речи своих офицеров, в то время как за спиной у них грохотали огромные пушки и «ховитцеры», обстреливая «форт» упрямых ворданаев. Затем должным образом воодушевленная пехота бросалась в атаку, и тотчас же все звуки заглушал треск мушкетных выстрелов.

Маркус расходовал свои резервы с бережливостью скупца, тратящего последний золотой, по мере надобности отправляя на позиции не больше полуроты. Эта тактика помогала упрочить линию обороны, но, чтобы закрепить достигнутый успех или же, наоборот, избежать катастрофы, свежая часть неизменно вынуждена была остаться на позиции, а потому три роты четвертого батальона постепенно сократились до двух, а потом и вовсе осталась одна – от силы восемьдесят бойцов. Между тем как здоровые солдаты покидали храм, на смену им прибывали раненые – все чаще и чаще, пока ими не оказался заполнен весь нижний этаж и санитарам не пришлось волочить носилки наверх. Полевые хирурги, прозванные «мясниками», трудились без передышки, и даже едкий густой запах пороха казался Маркусу предпочтительней, чем неизбежная вонь мертвечины. Тела умерших, а также ампутированные конечности тех, кто еще мог выжить или доживал последние минуты, без особых церемоний складывали грудой в углу, чтобы освободить место для новоприбывших.

Два часа, определил по солнцу Маркус. Два часа дня, а горизонт на юге по-прежнему совершенно пуст. Очередное ядро, выпущенное из корабельного орудия, с лязгом ударилось о фасад храма, и капитан явственно ощутил, как неприятно колыхнулись каменные стены. Сколько же ядер запасли хандараи для этих треклятых монстров?

Один из дозорных на крыше – опасная позиция, если помнить о свойстве «ховитцеров» стрелять с перелетом, – спустился доложить, что заметил какое-то движение на юге. Ему показалось, что это всадники. Маркус бросился к окну, выходившему на юг, но либо зрение у него было хуже, чем у дозорного, либо он опоздал. Или же там просто вообще ничего не было. Раздраженный неудачей, Маркус вернулся на свое обычное место. Снаружи одна за другой смолкли корабельные пушки, а это могло означать лишь одно: скоро начнется очередная атака.

У окна дожидался Адрехт. Он приложил все силы, чтобы сохранить невозмутимый вид, но Маркус все равно прочел на его лице упрек. «Или это выдумки моей нечистой совести?» – подумал капитан.

– Нам не продержаться до темноты, – сказал Адрехт. – Храм оказался прочнее, чем мы ожидали, но Арчер считает, что долго ему не выстоять. И если он рухнет…

Он мог не продолжать. Маркус и так чересчур ясно мог представить, как оседают стены и громадные каменные плиты падают прямиком на раненых, которыми битком набит зал первого этажа.

– Мы могли бы вырваться, – продолжал Адрехт. – Выждать, пока не начнется новый обстрел, постараться вывести всех наших с позиций прежде, чем аскеры успеют перестроиться, и пробиться через поля на юг. Там есть проход.

Маркус медленно кивнул. И на сей раз осталось несказанным самое важное. Даже если этот план сработает, пойти на прорыв означает бросить все, что нельзя унести на спине: орудия, припасы, раненых. И сумеют ли они при этом оторваться от противника – далеко не факт.

– Или, – продолжал Адрехт, – мы могли бы сдаться. Надеяться, что аскеры окажутся цивилизованней рядовых искупителей. В конце концов, мы же занимались их обучением. Возможно, они и усвоили, как следует обращаться с пленными.

Маркусу вспомнились костры на улицах Эш-Катариона.

– Вполне вероятно, что у нас не останется выбора. Если я отдам приказ драться, трудно сказать, сколько человек пойдет в бой.

– Да уж. Они совсем измотаны. – Адрехт безрадостно усмехнулся. – На самом деле, хорошо, что у искупителей такая скверная репутация. Бьюсь об заклад, кое-кто из наших давно бы сложил оружие, если б мог быть уверен, что с ним обойдутся по-божески.

Снаружи донесся одинокий щелчок мушкетного выстрела, который очень скоро перешел в непрерывный треск. Минуту спустя в келью ворвался взбудораженный солдат.

– Сэр! – выпалил он. – Капитан, на правом фланге дело худо! Аскеры захватили одну из пушек и прорвались к самой стене. Весь фланг отрезан, сэр!

– В зад мне зверя!

Маркус заколебался, но лишь на долю секунды. Рота четвертого батальона, оставшаяся внизу, была его последним резервом, последним козырем. Пожертвовать ею – и больше ему ничего не останется, кроме как, стиснув зубы, драться до неизбежного конца. «Но если аскеры развернут эту пушку на наши позиции, люди на правом фланге будут обречены! Мои люди, – напомнил себе Маркус. – Первый батальон, Торп и Дэвис».

Адрехт был уже на полпути к двери. Маркус бросился за ним, сбежал, топая ногами, по ступенькам и проскочил через зал, стараясь не смотреть на растущую груду мертвых тел и бесчисленные ряды умирающих. Вместо этого он сосредоточил внимание на горстке солдат в синих мундирах, столпившихся вблизи от выхода. Адрехт добрался туда первым, и через минуту ротный сержант уже кричал, поднимая своих солдат.

Держать речи было некогда. Маркус остановился в дверном проеме, выхватил клинок и бросился вперед. Рота последовала за ним, грохоча сапогами по плитам двора. Их появление было встречено несколькими вялыми возгласами солдат, занимавших позиции в центре, но и эти возгласы стихли, как только стало ясно, что подкрепление спешит не к ним. Маркус, прижимаясь к стене храма, повернул направо. По левую руку от него располагалась баррикада, на которой было так мало защитников, что казалось непостижимым, как ханда- раи до сих пор не захватили ее. Кровавые лужи и полосы отмечали места, где кого-то убили либо ранили и оттащили прочь.

Две пушки Арчера все так же неукротимо грохотали по обе стороны от входа в храм, и Маркус мельком заметил самого лейтенанта – с окровавленным от очередной раны лицом. Всматриваться, однако, было некогда. Крики и пронзительные вопли рукопашной схватки слышались даже сквозь грохот канонады. То и дело спотыкаясь на каменистой почве, Маркус (Адрехт и вся резервная рота буквально наступали ему на пятки) свернул за угол – и оказался перед клубком ожесточенно дерущихся людей.

Хандараи прорвались к орудию, и с десяток аскеров принялись разворачивать его, чтобы вести огонь по ворданайским позициям вдоль стены храма. Солдаты Первого колониального, оказавшиеся поблизости, сразу осознали опасность; десятка два человек с правого фланга и почти столько же из центра уже набросились, работая штыками и прикладами, на аскеров, толпившихся вокруг пушки. Не осталось и намека на организованный бой, на атаки или контратаки – просто беспорядочная свалка, в которой люди колошматили друг друга всем, что подвернется под руку.

Маркусу не было нужды отдавать приказ. Он просто ткнул клинком в сторону свалки, и солдаты четвертого батальона с хриплым воплем ринулись мимо него в бой. С обеих сторон прозвучало два- три выстрела, а потом противники сошлись лицом к лицу, и схватка опять стала рукопашной.

Маркус видел, что это дает им преимущество. Его отряд при всей своей малочисленности превосходил количеством уцелевших ханда- раев, и они постепенно откатывались от захваченной пушки. Еще минута – и они бросятся наутек. И тогда ворданаи выиграют еще несколько минут…

Капитан не мог расслышать криков Адрехта и не сразу заметил, как тот отчаянно машет руками. Он обернулся, глянул на хандарайские позиции – и увидел, что оттуда к месту схватки движется еще одна бурая толпа.

«По меньшей мере рота, – успел отметить он. Очевидно, хандарайский командир разглядел ту же самую возможность, которой вознамерился помешать Маркус, и бросил в бой собственные резервы. – Черт, черт, черт!..»

Секунду спустя вновь прибывшие, выставив штыки, ринулись в драку сомкнутым строем, который, правда, в последний момент распался. поскольку им пришлось преодолевать неровности баррикады. Маркус увидал, как сверкнула в воздухе шпага, которую выхватил из ножен Адрехт. Изящная вещица, припомнил он, – золотая насечка на рукояти, ножны с разноцветным шитьем. Едва Маркус успел подумать, позаботился ли Адрехт о том, чтобы она окончательно не затупилась, как аскеры обрушились на них.

Маркус не мог бы назвать себя искусным фехтовальщиком. В военной академии были студенты, которые с упоением предавались этому занятию, изучая под руководством наставников его старинные разновидности и устраивая на плацу блистательные зрелищные поединки под вежливые аплодисменты зрителей. Маркус помнил отточенную красоту этих поединков, помнил, как соперники скрещивали клинки, нападали и уворачивались с таким изяществом, словно занимались не фехтованием, а танцами.

Весь фехтовальный опыт, которым обладал Маркус, был получен в глухих проулках и нападениях из засады, и все эти стычки не отличались даже подобием красоты. Впрочем, он усвоил пару важных уроков, и главный из них – никогда не сбрасывать со счетов действенность нешаблонного приема. Удар кулаком в живот или пинок в пах, может быть, и не столь изящен, как безупречно исполненный выпад, но так же успешно свалит противника с ног.

В любом случае Маркус сейчас был вооружен отнюдь не тонкой элегантной рапирой из числа тех, что так любили фехтовальные виртуозы академии. Его оружием стала кавалерийская сабля, выпрошенная у интенданта после того, как пару лет назад сломалась в одной стычке уставная офицерская шпага. Тяжелый изогнутый клинок на самом деле предназначался для того, чтобы сражаться в седле, но Маркусу нравилась именно его тяжесть. Эфесом можно было при умелом ударе проломить голову, а сам клинок представлял собой прочных три фута доброй стали.

Выучил он более-менее и еще один важный урок: что делать, когда на тебя нападают несколько человек, – двигаться. Будешь стоять на месте – окружат и зарежут, как цыпленка. Поэтому, когда сразу трое вражеских солдат перебрались через сломанный брус, венчавший самую вершину баррикады, Маркус не раздумывая рванулся вперед, увернулся от штыка застигнутого врасплох аскера и саблей рубанул его наискось по животу, отчего солдат завертелся волчком и рухнул. Прежде чем второй аскер успел опомниться от неожиданности и пустить в ход свое громоздкое оружие, Маркус с силой ударил его в лицо гардой сабли, и тот зашатался, зажимая рукой сломанный нос.

Теперь всюду, куда ни глянь, были бурые мундиры. Маркус рубил и колол наугад, схватил промелькнувшую мимо рукоять мушкета и вывернул его из рук хозяина, только по счастливой случайности блокировал выпад другого штыка и ответил неистовым взмахом сабли, который почти начисто снес хандараю лицо. Каждую секунду он ожидал, что в спину вот-вот вонзится штык. Оглянувшись по сторонам, Маркус разглядел в круговерти синее пятно и стал пробиваться к нему, но увесистый тычок в спину швырнул его практически в объятия еще одного аскера. Почти машинально Маркус направил саблю вниз, и острие клинка, войдя в живот противника, вышло наружу между лопаток. Лицо солдата исказилось в бессмысленном удивлении, и он обмяк, тяжестью своего тела вырвав саблю из руки Маркуса.

Еще один штык мелькнул, вспыхнув отраженным светом, над самым плечом, и капитан бросился в сторону. Удар ногой – видимо, не только Маркус постигал азы фехтования в уличных драках – сбил его на землю. Мир внезапно сузился до десятков пыльных, топчущихся сапог. Маркус увидал впереди просвет и пополз к нему, хватаясь, как за поручни, за чужие лодыжки. Кто-то из солдат глянул вниз, и в землю рядом с ногой Маркуса вонзился, задрожав, чей-то штык, но миг спустя капитану все же удалось выбраться на открытое пространство.

Он перекатился, поднял голову – и, остолбенев, уставился прямо в жерло двенадцатифунтового орудия. Маркусу повезло пробиться на пятачок, где аскеры, захватившие пушку Арчера, готовились воспользоваться своей добычей. Пушка была в паре шагов от него и наведена выше его головы, но Маркус не сомневался, что она заряжена картечью, а стало быть, не имеет особого значения, куда направлено дуло. Маркус припомнил, как выглядела в недавнем сражении полоса обстрела ворданайских орудий, вспомнил трупы, разорванные картечью на такие мелкие клочки, что их и трупами не назовешь. Несуразный аскер, торчавший у орудия, ухмыльнулся, показав полный рот гнилых зубов, поднес зажженную спичку к боку пушки… и замер, с озадаченным видом поскреб ствол. Орудие было целиком покрыто стихами из Писания, выгравированными со всем любовным тщанием, на какое способны добросовестные руки. «Крафворкс» девяносто восьмого года, вспомнил Маркус. Вытяжные трубки…

Он вскочил, подхваченный внезапным, неудержимым порывом, и изо всей силы ударил кулаком в лицо новоявленного артиллериста. У орудия, однако, было еще четверо солдат, и все с мушкетами. Они окружили Маркуса с трех сторон и осторожно двинулись на него. Маркус попытался схватить дуло одного из мушкетов, но солдат отдернул оружие так стремительно, что капитан едва не порезал пальцы о лезвие штыка, а другой аскер замахнулся, целя штыком ему в голову. Маркус сумел избежать верной смерти, только неуклюже отшатнувшись назад, упал навзничь и оцепенело воззрился на четыре сверкающих, неумолимо нацеленных на него острия.

Одно из них внезапно дернулось и отлетело прочь. Через кольцо хандараев прорвался Адрехт, и трое других аскеров развернулись к нему. Адрехт взмахнул шпагой, и… При других обстоятельствах Маркус, наверное, рассмеялся бы, увидев лицо своего товарища. Шпага Адрехта переломилась почти у самой рукояти.

Двое хандараев одновременно вскинули штыки. Третий хотел последовать их примеру, но Маркус схватил его сзади за лодыжку, дернул как следует – и солдат распластался на земле. Адрехт отпрыгнул, уворачиваясь сразу от двух противников. Один штык едва не воткнулся ему в спину, другой зацепил предплечье, прорезав глубокую кровавую рану. Адрехт пошатнулся, теряя равновесие, и привалился к стволу пушки.

Маркус подхватил мушкет сбитого с ног хандарая, попутно наступив на распластавшееся в пыли тело, и вонзил трехгранное лезвие в спину другого аскера. Четвертый противник развернулся было к нему, но Адрехт успел пнуть его ногой, и тот зашатался. Маркус ударом приклада разбил ему пальцы, а потом насадил на штык. И бросился к Адрехту, который зажимал рукой глубокую рану выше локтя.

– Чертова шпага! – простонал Адрехт. – Оружейник, прах его возьми, клялся, что это добрая сталь. Напомни мне прикончить его, если мы когда-нибудь вернемся в Эш-Катарион.

– Поделом, – согласился Маркус. Привалившись спиной к пушке, рядом с Адрехтом, он огляделся по сторонам. Бурых мундиров в поле зрения оказалось гораздо меньше, чем он ожидал, да и те, кто попался на глаза, стремительно удирали. «Неужели мы их и вправду отбросили? Не может быть! – Совсем рядом грохнул орудийный выстрел. Не рокочущий рев обычного залпа, а высокий пронзительный свист разорвавшегося снаряда. – „Ховитцеры“? Так рано?» Аскеры еще не успели отойти от оборонительного рубежа – неточная стрельба собственных артиллеристов нанесет им не меньше урона, чем вор- данаям. Маркус выпрямился, стараясь рассмотреть, что происходит.

Второй снаряд разорвался в отдалении от храма, посреди развалин, от которых двигались в атаку аскеры. Там, где, по всей вероятности, оставались их резервы, офицерский состав, раненые. «Не повезло паршивцам», – мельком подумал Маркус, но тут следующий снаряд лег почти в ту же точку, что предыдущий. И тогда его осенило.

– Маркус, – позвал Адрехт, крепко зажмурившись от нестерпимой боли. – Что там творится, а? Мы сейчас умрем?

– Вряд ли, – ответил Маркус. – Разве что Янус перестарается.

– Янус? – Адрехт осторожно приоткрыл один глаз.

– Полковник. – Маркус помахал рукой. – Он захватил пушки, а это значит, что он захватил переправу. Словом, захватил все.

По всей линии обороны вокруг храма аскеры в панике отступали, обескураженные огнем собственной артиллерии. В основном они хлынули туда, откуда явились, то есть к переправе, – не подозревая, что бегут прямиком в объятья свежих ворданайских сил. Те, что посмышленей, рассыпались, устремляясь в окрестные поля, но и там их, без сомнения, поджидали кавалеристы. Маркус знал, что полковник не склонен ограничиваться полумерами.

Часть третья

ГЕНЕРАЛ ХТОБА

«Мне и в голову бы не пришло, – размышлял генерал Хтоба, – сказать Длани Господней, чтобы он прекратил молиться». По правде говоря, вмешательство высших сил было бы сейчас как нельзя кстати. Тем не менее это непрерывное бормотанье начинало уже изрядно действовать на нервы.

Оттого что генерал много времени провел на ногах и еще больше в седле, у него сейчас ныли и ступни, и спина, однако он был так взвинчен, что не мог заставить себя сесть. Черный войлочный шатер был недостаточно просторен, чтобы расхаживать по нему из угла в угол, и в итоге Хтоба буквально вертелся на месте, раздраженно шлепая по витым кисточкам подушек своим щегольским черным стеком. Парадную форму он надел еще утром, и бурый, безупречно отглаженный мундир давно уже обвис, пропитавшись потом.

Половина шатра была занята Дланью и его свитой – толпой священников в черном, которые напоминали Хтобе стадо облачившихся в траур гусей. Большинство из них, следуя примеру своего предводителя, беззаветно предавалось молитвам, но один из священников постарше, бросив взгляд на набожно склоненную голову Длани, украдкой пробрался к генералу и гневно прошипел:

– Как смеет он заставлять нас ждать? Давно пора научить этих дикарей почтительности!

Хтоба, впрочем, заметил, что при всем своем возмущении старик говорил достаточно тихо, чтобы его не услышали двое десолтаев, праздно болтавшихся у откинутого полога шатра.

– Наш достойный соратник, вне сомнения, занят другими важными делами, – вкрадчиво отозвался генерал. Голос его источал иронию, которая напрочь ускользнула от внимания священника.

– Другими важными делами? Что может быть важнее, чем явиться по приказу самого Божественного Светоча?!

«Не столько по приказу, сколько по приглашению». Хтоба злорадствовал, наблюдая унижение заносчивого молокососа, однако эта приятная мелочь была слабым утешением в его собственных бедах. Жалкие остатки войска аскеров расположились снаружи, посреди десолтайского лагеря. Три-четыре сотни человек – вот и все, что он сумел спасти после сокрушительного разгрома на холме близ Туралина. Остальные – те, кто ускользнул от сабель расхемской кавалерии и не сдался тут же в плен, – вероятно, бегут до сих пор.

Что до второй половины его войска, донесения касательно ее участи до сих пор оставались неточными, однако генерал не питал особой надежды. Судя по тому, что до него дошло, ворданаи захватили эти три батальона со всеми потрохами, и если даже это преувеличение – уцелевшие вряд ли сейчас поголовно спешат вернуться в строй.

Возможно, со временем войско удастся переформировать. В распоряжении Хтобы осталось на удивление много офицеров. Те, кому было что терять, вместо того чтобы сбросить мундир, предпочли последовать за ним в беспорядочном бегстве в столицу. Однако же переформирование займет месяцы, если не годы, а между тем огни Искупления, похоже, того и гляди погаснут.

– Почему он не приходит? – Священник надулся, как обиженный ребенок. Хтоба припомнил имя, которое взял себе этот человек, – Тзиким дан-Рахкса, «ангел божественного возмездия»: «Божественному возмездию не пристало дуться от обиды».

Если реплика старца была в некотором роде мольбой, то ответ на нее последовал почти мгновенно. Стальной Призрак шагнул в шатер, ответил на приветственные кивки торчавших у входа десолтаев и едва заметно наклонил голову при виде Длани Господней. Хтобу он не удостоил ни малейшим вниманием.

Ладони генерала сжались, однако он промолчал. Разведчики сообщили, что Стальной Призрак отправился с конным отрядом десолтаев на юг – следить за продвижением ворданаев к столице. Всадник на быстром коне, скача галопом, мог добраться до него, с тем чтобы сам Стальной Призрак пустился вскачь и успел вовремя прибыть на зов Длани, однако Призрак вовсе не походил на человека, очертя голову скакавшего верхом до самой темноты. Он, как обычно, был облачен в опрятные черно-серые одежды, голова покрыта капюшоном, руки затянуты в перчатки – ни единого промелька обнаженной кожи. Стальная маска Призрака была настолько плотной, что даже его глаза почти невозможно было различить в небольших прорезях.

Одного этого хватало, чтобы увериться в правоте слухов, утверждавших, будто Призрак обладает неким нечеловеческим могуществом. После того как расхемы с помощью неведомо каких чар ввергли в смятение аскеров, генерала уже трудно было чем-то удивить.

Длань Господня на миг поднял голову, коротко кивнул Тзикиму и вернулся к молитве. Пожилой священник уверенно шагнул к Стальному Призраку, хотя Хтоба заметил, что он старается не смотреть в прорези бесстрастно неподвижной маски. И еще: старец ни единым словом не упомянул о том, что Призрак заставил Длань Господню ждать.

– Мой высокочтимый друг, – начал «ангел божественного возмездия», – ты, верно, уже знаешь о череде злосчастных поражений, которые постигли нас. Ныне, как никогда прежде, боги нуждаются в тебе. Настал час проявить истинность и твердость своей веры!

Хтоба рассмеялся. Он попросту не смог удержаться от смеха. Тзиким метнул на него убийственный взгляд, и безликая стальная маска медленно повернулась в его сторону. Генерал одарил Призрака ленивой усмешкой.

– Мой высокочтимый друг хочет сказать, что его собственные войска поголовно разбежались и он будет крайне обязан, если ты введешь своих людей в город, чтобы защитить его бесценную жизнь.

Священник скрипнул зубами:

– Как скажете, генерал. Стены Эш-Катариона высоки и прочны, однако же, для того чтобы их оборонять, нужны люди. Численность Небесных Клинков несколько… сократилась. Нам нужно время, дабы пополнить наши ряды. Что до наших соратников-аскеров, они проявили полную неспособность остановить расхемов. – Он одарил Хтобу торжествующей усмешкой. – Поэтому Длань Господня желает, чтобы ты ввел своих людей в город. Он клятвенно обещает, что Небеса щедро вознаградят тебя.

Прочность стен, по мнению Хтобы, вызывала сомнения. Они окружали только сложенный из камня центр города, в том числе дворец и священный холм, но все равно были настолько длинными, что для их защиты требовалось не меньше тысячи воинов. Древние, во многих местах давшие трещины стены Эш-Катариона отличались солидной толщиной, однако не были рассчитаны на то, чтобы выдержать осаду современными средствами. «Особенно когда расхемы захватили нашу тяжелую артиллерию». Хтоба в сотый раз мысленно проклял себя за то, что позволил вывезти пушки из города. Тогда эта идея казалась очень удачной.

Стальной Призрак вперил в священника тяжелый пристальный взгляд, под которым Тзиким скособочился, точно дом, выстроенный из дешевого кирпича. Побледневшее лицо его залоснилось от пота, и надменно-требовательное выражение мгновенно сменилось на подобострастно-просительное. Когда предводитель десолтаев отвел взгляд, «ангел божественного возмездия» разом обмяк от нескрываемого облегчения.

– Нет, – привычным глухим рокотом прозвучал голос Призрака. Столь дерзкое неповиновение на миг пробудило в старце угасший пыл.

– Как? Ты готов предать дело Искупления?

– Нет, – повторил Призрак, – но вы просите невозможного. Мои воины не станут сражаться на ваших стенах.

– Но ты же их предводитель, – вмешался Хтоба. – Неужели они не подчинятся твоему приказу?

– Я их предводитель до тех пор, пока не даю повода усомниться в моей мудрости, – проскрипел Призрак. – Мы не расхемы, чтобы бездумно бросаться на смерть по капризу какого-то там короля. Если мы засядем в городе, то лишимся пути к отступлению.

Тзиким вновь бессильно съежился. Хтоба презрительным взглядом велел ему убираться и устремил все свое внимание на вождя десолтаев.

– В таком случае что же ты предлагаешь? – осведомился он.

– Я ничего не предлагаю, – ответил Призрак. – Сейчас, в эту самую минуту, мои люди покидают лагерь. Мы вернемся в Рускдесол.

Хтоба достаточно долго общался с десолтаями, чтобы распознать это слово, на языке кочевников означавшее что-то вроде «отец-пустыня». Для десолтаев их безводная засушливая вотчина была подлинным центром мира. Порой они, кажется, даже видели там бога.

– И что потом? – продолжил он. – Снова будете устраивать налеты на мелкие городишки и грабить караваны?

– Когда расхемы последуют за нами, мы покажем им, что такое настоящая война.

Генерал хохотнул:

– Не сомневаюсь, что покажете, если им достанет глупости погнаться за вами в Большой Десол! Но что заставляет тебя думать, будто командир ворданаев и впрямь настолько глуп?

– Он не глуп, – ответил Призрак. – Тем не менее он последует за нами. В наших руках будет то, чего он нипочем не захочет упустить.

Хтоба оглянулся на Длань Господню, который по-прежнему молился, плотно зажмурив глаза, потом окинул взглядом себя. На губах его заиграла слабая усмешка:

– То есть нам, насколько я понимаю, надлежит отправиться с тобой?

Призрак медленно кивнул, и пламя светильников вспыхнуло, причудливо отражаясь на стальной глади маски.

Снаружи у Хтобы было три сотни пехотинцев, по большей части вооруженных, и пара всадников. Если он ответит Призраку отказом, можно будет устроить славную потасовку. Возможно, кто-то даже сумеет вырваться живым. С другой стороны, эти жалкие остатки армии изнурены и деморализованы недолгой, но провальной кампанией. Вполне вероятно, что они вообще не захотят сражаться.

Впрочем, так или иначе было ясно, что Хтобу, самого Хтобу, никто никуда не отпустит. Правда, он при оружии, но прекрасно понимает, насколько мизерны его шансы с боем вырваться из шатра. И от лизоблюдов Длани проку не будет. Значит, остается только одно – дать согласие.

Призрак по-прежнему не сводил с него взгляда. Странное это занятие – вести разговор с маской. Безликая гладь ее точно чистый холст, на котором собеседник волен изобразить все, что желает – или страшится – увидеть. То, что увидел Тзиким, едва не довело его до слез, но Хтоба полагал, что у него-то нервы покрепче. Он принял бесстрастный вид.

– Что ж, хорошо, – произнес он. – Кажется, в нынешних обстоятельствах это лучшее, что мы можем сделать.

ДЖАФФА

С гибелью Ятчика дан-Рахксы и крахом Небесных Клинков блюстители мало-помалу вернулись в кордегардию. По большей части они притворялись, будто вовсе никуда не уходили, как ни в чем не бывало являясь на службу в своих старых мундирах и старательно отводя глаза при встрече друг с другом. Гораздо медленнее возвращались другие – те, кто бросил службу, чтобы защищать свои дома или общины. Впрочем, с тех пор как разнеслась весть о том, что Длань покинул дворец, в городе воцарилось мертвенное оцепенение. Даже воры и уличные грабители затаились, надеясь пересидеть бурю. В тех, кто до бегства принца носил его цвета, теплилось робкое чувство – по меньшей мере надежда, – что если сейчас они вновь наденут эти цвета, дабы приветствовать возвращение монарха, то этим, быть может, подвигнут его к милосердию. Те, кто нашивал на грудь пламенный знак Искупления, сейчас торопливо спарывали нашивки; те, кто рисовал повсюду этот знак, теперь лихорадочно работали водой и мылом.

Джаффа дан-Ильи не питал иллюзий касательно своего положения. Он сотрудничал с Серафическим советом и аскерами; тому было изрядное количество свидетелей. Когда и Длань, и генерал бежали, он остался единственным представителем власти в истерзанном и запуганном городе, и это обстоятельство, казалось бы, означало, что власть в городе сейчас принадлежит ему. К несчастью, едва принц вернется на престол, это же обстоятельство, по всей вероятности, приведет Джаффу на плаху.

Наверное, Джаффе следовало бы бежать. Подобная мысль совершенно искренне не приходила ему в голову до тех пор, пока бежать не стало уже поздно. Джаффа был человеком долга. Кроме того, он верил, что его усердие будет вознаграждено: «В конце концов, разве я не выполняю волю Матери?»

Ниаф дан-Юнк, который одним из первых ушел с Клинками и одним из первых вернулся, робко постучал в открытую дверь кабинета Джаффы. Главный блюститель жестом пригласил его войти, однако юноша предпочел неловко переминаться на пороге.

– Эфенди, – проговорил он, – наш посланец вернулся.

– Наконец-то! – отозвался Джаффа. – И что же?

– Расхем… – Ниаф закашлялся, перехватив острый взгляд Джаффы. – Ворданайский полковник согласился выполнить вашу просьбу о встрече. Ровно через час он будет ждать вас на прибрежном тракте, в полумиле от ворот.

– Превосходно. Скажи, чтобы оседлали моего коня.

– Слушаюсь, эфенди. – Ниаф помялся. – Вы хотели бы взять с собой охрану?

Джаффа чуть не расхохотался. Мысли юноши огромными буквами отпечатались на его лице. Ниаф твердо был уверен, что всякий, кто отправится на встречу с этим демоном, полковником расхемов, живым не вернется. Вне сомнения, это чувство разделяли все блюстители.

– Нет, – сказал Джаффа. – Я отправлюсь один. – Он усмехнулся. – Полковник дал слово, что меня не тронут. К чему мне охрана?

Страх во взгляде Ниафа мгновенно сменился жалостью, пожалуй, даже с легким намеком на восхищение. Или, быть может, Джаффа обманывал себя.

Так точно, эфенди. Желаю удачи, эфенди.

Никогда еще Джаффа не видел, чтобы на городских улицах было так пустынно и тихо – особенно здесь, на пути подступающей армии. Вдоль прибрежного тракта тянулись чередой жилые дома, ветхие многоэтажные строения из кирпича, дерева и обломков краденого камня. Теперь они по большей части опустели, люди, обитавшие в них, бежали в противоположную часть города, полагая, что там безопасней, но те, кто не смог или не захотел бежать, сейчас затаились за лоскутными занавесками и дверными пологами, во все глаза следя за одиноким всадником. Джаффа чувствовал на себе их вопрошающие взгляды.

Различив впереди строй солдат, он спустился с коня и оставшуюся часть пути прошел пешком. Тракт перегородила рота ворданаев. Они стояли, пристроив мушкеты на плечах, синие мундиры их были припорошены пылью изнурительного перехода. Впереди строя ждали два пеших офицера. Джаффа испытал облегчение, увидев, что принца с ними нет, – впрочем, он и не ожидал, что сиятельный владыка снизойдет до личного присутствия на заурядных переговорах. И тут же блюстителя охватили смешанные чувства, потому что одним из офицеров оказался капитан Д’Ивуар. Джаффа был немного знаком с этим человеком еще до Искупления. Обычно они встречались после того, как блюстители разнимали очередную потасовку с участием вдрызг упившихся солдат Первого колониального полка, так что отношения между ними можно было назвать в лучшем случае прохладными.

Вперед, однако, выступил не капитан Д’Ивуар, а другой офицер. На плечах его безукоризненно чистого парадного мундира красовались полковничьи орлы, и манера держаться выдавала в нем аристократа. Глаза их встретились, и Джаффа едва устоял на ногах, пораженный силой этого взгляда. Все прочие черты лица словно стерлись вокруг этих выпуклых серых, горящих внутренним огнем глаз. Джаффа преодолел последние несколько шагов чеканной, как на параде, поступью, остановился и сдержанно поклонился.

– Господа, – проговорил он по-хандарайски. Джаффа знал с грехом пополам пару слов из языка расхемов, но для официального разговора этого было недостаточно. – Я – главный блюститель Джаффа дан-Ильи.

Он гадал, станет ли капитан переводить его слова своему командиру, но полковник то ли не нуждался в переводе, то ли не стремился его услышать. Капитан Д’Ивуар шагнул вперед, бегло поклонился в ответ и сказал:

– Приветствую вас, блюститель. Перед вами – полковник граф Янус бет Вальних-Миеран. – И когда полковник едва заметно кивнул в знак признательности, Д’Ивуар спросил: – Как обстоят дела в городе?

– Искупители бежали, – ответил Джаффа. – С ними ушли генерал Хтоба и остатки армии аскеров. Десолтаи, стоявшие лагерем к востоку от города, также снялись с места, но куда они направились – мне неизвестно.

– Кто же тогда правит городом?

Джаффа мельком подумал, не полагается ли ему сказать, что городом правит принц, однако решил не отходить от практической точки зрения.

– Сейчас – никто. Городские власти, насколько таковые имеются, представляю я. Мои блюстители стараются сохранить порядок в городе.

– Намерены ли вы оказать нам сопротивление? – осведомился Д’Ивуар с едва уловимой усмешкой.

– Разумеется, нет, – ответил Джаффа. – Мои люди не солдаты. Ворота Эш-Катариона открыты для вас. – Он поколебался, затем добавил: – Я умоляю вас по возможности проявить милосердие.

– Отчасти это, разумеется, зависит от принца. – Джаффе показалось, что в глазах Д’Ивуара промелькнуло отвращение. – Однако мы постараемся не допустить беспорядков с нашей стороны. Мы встанем лагерем на территории дворца, вокруг казарм Небесной Гвардии. Полковник хотел бы, чтобы вы подготовили доклад о состоянии города, о количестве тех, кого вы зовете блюстителями, и о том, кому из них можно доверять. – Капитан смолк, обнаружив на лице Джаффы удивление. – Что-то не так?

– Вовсе нет, что вы, – пробормотал Джаффа. Похоже, его вовсе не собираются с ходу заковать в кандалы.

Д’Ивуар понизил голос:

– Я сказал полковнику, что на вас можно положиться. Что вы исполняли свой долг и во время правления принца, и при искупителях. Можем ли мы рассчитывать на то, что вы и впредь будете выполнять свои обязанности?

– Да, конечно, – сказал Джаффа. – Я служу гражданам Эш-Катариона.

– Отлично.

Капитан расправил плечи и, казалось, уже готов был сообщить Джаффе, что он может идти, но тут неожиданно вмешался полковник. Он говорил по-хандарайски не только бегло, но и с безупречным произношением.

– Не могли бы вы, главный блюститель, сообщить мне, каково состояние священного холма?

Джаффа моргнул, опешив:

– Холма, господин мой? Что именно вы хотите знать?

– Насколько серьезный ущерб нанесли ему искупители? Остались ли священнослужительницы в своих храмах?

– Я… – На краткий ужасный миг Джаффе показалось, что этот расхем знает о существовании Матери, что ему известно все. Да нет, конечно же, это невозможно. Джаффа быстро овладел собой. – Остались, господин мой, но не все. Были грабежи, были варварские разрушения, однако искупители считают… считали, что возвращаются к древней вере, а не отвергают ее целиком. Иные священники бежали, а те, кто отказался принять новый канон, были наказаны. И все же повального разгрома и разорения не случилось.

– Превосходно! – Полковник одарил Джаффу ослепительной улыбкой. – Я много читал о величии храмов Эш-Катариона. Было бы жаль, если б они оказались уничтожены до того, как я получил возможность осмотреть их лично.

Выражение, промелькнувшее при этих словах во взгляде полковника Вальниха, очень не понравилось Джаффе, но сейчас он с этим ничего поделать не мог. И только склонил голову:

– Я уверен, господин мой, что священнослужительницы сочтут честь принять такого гостя.

Глава шестнадцатая

МАРКУС

Когда Первый колониальный полк водворился в Эш-Катарионе, Янус попросил Маркуса явиться к нему с командой из двадцати человек, которые, по его мнению, способны хранить тайну.

Маркуса подмывало ответить, что двадцать человек способны сохранить тайну, только если девятнадцать из них утопить в реке, да и то придется неусыпно присматривать за оставшимся. Кроме того, он испытывал сильнейший соблазн предложить Янусу лететь что есть мочи в Большой Десол. Адрехт по-прежнему валялся без сознания, охваченный жаром, в лазаретной палатке, а изрядно потрепанные ветераны Первого колониального едва закончили приводить себя в порядок и подсчитывать потери. Полковникам, однако, ничего подобного говорить не принято, а потому Маркус взял Фица, сержанта Арго и взвод солдат, которые, по его предположениям, не склонны были задавать лишних вопросов, и вместе с ними последовал за Янусом на Памятный холм.

Название было, естественно, ворданайское. Центр Эш-Катариона представлял собой возвышенность о двух вершинах, склон которой почти отвесно опускался к гавани. Одну из вершин занимал дворец, а другая, обнесенная второй стеной, пониже, с незапамятных времен принадлежала духовенству. Территорию площадью примерно с квадратную милю занимали старинные здания из выщербленного временем песчаника, внутренние дворики со множеством статуй и редкие сады. Над всем этим, осеняя длиннейшими мрачными тенями и стену, и лежавший за ней город, высились гигантские черные обелиски, которые Маркус втайне именовал «лесом божественных торчков».

Подойдя к изукрашенным резьбой священным вратам, Маркус с изумлением обнаружил, что храмовые постройки выглядят более- менее сохранившимися. Он ожидал увидеть сплошные развалины, представлял себе, как вывороченные с корнем «торчки», рухнув, погребли под своей тяжестью осененные ими храмы, как все, что могло гореть, поглотил огонь. Очевидно, предводители Искупления не настолько были уверены в поддержке местного населения, чтобы так открыто выступить против древней веры. Время близилось к полудню, и тени гигантских обелисков все так же ложились скрещенным узором на улицы раскинувшегося под холмом города. По ту сторону ворот внутренние дворы, некогда кишевшие людьми, были пусты и безмолвны. Массивный светильник перед храмом Вечного Пламени погас, и Маркус разглядел, что раскрашенные известняковые стены ближайших зданий во многих местах изуродованы огромными трещинами и покрыты неуместными надписями – по большей части вездесущим клиновидным символом Искупления.

Янус задержался в воротах. Не в силах стоять на месте, он неуемно расхаживал из стороны в сторону, и так же неуемно метался взгляд его серых глаз. Наконец он, явно придя к некоему решению, повернулся к Маркусу и сопровождавшим их солдатам.

– Вы хотели бы узнать, что мы здесь делаем, – проговорил он, подчеркнуто глядя только на Маркуса. – Я был бы рад просветить вас, однако долг обязывает меня хранить молчание. Могу сказать только то, что исполняю сейчас волю нашего монарха и почитаю за честь обязательство, которое возложил на меня его величество. Сегодня утром я намерен разделить это обязательство с вами. Я прошу только следовать за мной, выполнять мои приказы и молчать обо всем, что вам доведется увидеть. – Полковник помолчал немного и добавил: – Всякий, кто почитает себя недостойным доверия его величества, сейчас может уйти, и я никогда не стану ему это поминать.

Наступила долгая тишина. Наконец старший сержант Джеффери Арго поднял руку, точно школьник на уроке. Маркус почувствовал досаду, однако Янус как ни в чем не бывало кивнул:

– Да, сержант?

– Это обязательство, – проговорил здоровяк, – означает, что нам придется драться?

По команде пробежал шепоток. Солдаты вооружены, однако все они ветераны Первого колониального и прекрасно знают, что Памятный холм – это кошмарное нагромождение каменных построек и бесчисленных глухих проулков.

Янус улыбнулся:

– Нет, сержант. Сегодняшний наш противник – пара дряхлых старух, и самое страшное, что вас ждет, – толика физического труда.

Арго кивнул:

– Тогда ладно. Думаю, что смогу держать язык за зубами.

Кое-кто из солдат тоже закивал. Маркус окинул их оценивающим взглядом, но промолчал.

– Тогда следуйте за мной, – сказал Янус. – И ничего не предпринимайте, пока не услышите мой приказ.

С этими словами он уверенно вошел в ворота, а Маркус с солдатами двинулись следом. Вокруг стояла мертвая тишина. Неестественно тихо было во всем городе – жители забились по углам, наглухо заперли двери, прячась от небольшой, по сути, армии ворданаев, – однако же Маркус, идя по улицам, все-таки чувствовал на себе людские взгляды. Здесь, на холме, тишина была могильной.

Территория Памятного холма представляла собой запутанный лабиринт, но Янус шел уверенно, без колебаний пересекая узкие проходы и вымощенные плитами дворики. Они миновали основание одного из вездесущих обелисков, четырехгранного исполина, вздымавшегося вверх на добрую сотню футов. Кое-кто из солдат загляделся с открытым ртом на эту махину, и при других обстоятельствах Маркус не удивился бы, услышав пару-тройку грубых шуток, но сейчас обстановка явно не располагала к фривольности. Обезлюдев, Памятный холм обрел сокровенный дух, которым никогда не отличался в своем прежнем шумном существовании, и сейчас казалось, что ворданаи идут под сводами необъятной усыпальницы.

Они уже приближались к центру холма, когда Янус нашел то, что искал. И ускорил шаги, направляясь к небольшой, чуть просторней деревенского хлева, постройке со стенами из песчаника и шиферной кровлей. Дверной проем, такой крохотный, что взрослый человек едва мог протиснуться в него, наглухо перекрывала дощатая, выгоревшая на солнце дверь. По обе стороны от входа располагались два примитивных изваяния. Время сгладило и обточило их черты, оставив лишь самое отдаленное сходство с человеческими фигурами.

Маркус никогда прежде не видел таких построек. Он вопросительно глянул на Фица, но лейтенант лишь безмолвно вскинул бровь и покачал головой. У хандараев имелось великое множество богов, и Маркус не стал бы клясться, что знает их всех наперечет, однако основные божества были ему знакомы. Неказистое сооружение походило на часовню какого-нибудь мелкого – или же безмерно древнего – божка. «Что он рассчитывает найти в этом месте?» – подумал капитан.

Полковник подошел к двери и, к изумлению Маркуса, постучал. Долгое время было тихо.

– Что тебе нужно?

Голос из-за двери, скрипучий и древний, явно принадлежал женщине. Она говорила по-хандарайски. Маркус подозревал, что из всех спутников Януса понять ее могли только он и Фиц.

– Мы хотели бы войти, – ответил Янус. Полковник использовал самую учтивую формулировку, какая только имелась в языке, и выговор его, как всегда, был безупречен. – Я буду крайне благодарен, если вы откроете дверь.

Снова наступила тишина, и на сей раз она тянулась дольше. Наконец старуха сказала:

– Для тебя здесь ничего нет.

– И тем не менее, – отозвался Янус.

Не дождавшись ответа, он расправил плечи.

– Если вы не откроете дверь, – проговорил он все так же учтиво, – эти люди выломают ее.

Маркус различил за дверью невнятное бормотание – говорили по меньшей мере двое. Дверь распахнулась внутрь.

В маленькой часовне оказалась одна-единственная комната. В одном конце ее располагался алтарь – продолговатый плоский камень на двух подпорках, на котором стояла глиняная статуэтка женщины с большим животом. По обе стороны от идола горели светильники. Никакой обстановки в комнате не было, лишь на каменном полу лежала пара ветхих ковриков. Старуха, морщинистая и сгорбленная, стояла перед алтарем, словно прикрывая его своим телом; другая женщина, намного моложе, в простой коричневой хламиде, стояла на коленях сбоку от алтаря, как будто молилась.

Янус прошел через комнату все тем же упругим бодрым шагом, но рядовые при виде этой картины глухо зароптали. Маркус заметил, что кое-кто из них суеверно осенил себя знаком двойного круга, по поверью оберегающим от зла. Окон в помещении не было, дверной проем заслоняло соседнее, более крупное здание, и маленькую часовню наполнял тускло-желтый свет горящих у алтаря светильников.

– Добрый день, – обратился Янус к старухе. – Я – полковник граф Янус бет Вальних-Миеран.

– Для тебя здесь ничего нет, – повторила священнослужительница. – Теперь ты это видишь. Убирайся.

– Я хотел бы, чтобы вы показали мне вход, – сказал полковник, по-прежнему улыбаясь.

Старуха бросила на него ненавидящий взгляд, но смолчала.

– Упорствовать нет нужды, – продолжал он. – Я знаю, что йоднаат здесь. Покажите мне вход.

– Его нет, – твердо ответила старуха.

– Как вам будет угодно. – Янус повернулся к своим спутникам. – Взять женщин и сдвинуть алтарь.

Маркус четко козырнул и приказал двум солдатам оттащить обеих священнослужительниц к дальней стене часовни и держать покрепче. Еще четверо рядовых взялись за алтарный камень и, дружно пыхтя от натуги, подняли его с подпорок. Пламя светильников заколыхалось, когда они, осторожно ступая, оттащили камень от алтаря и опустили у стены. В последнюю секунду один из солдат не удержал свою ношу, и край тяжелого камня изо всей силы грохнулся о пол. Глиняная статуэтка накренилась, упала и разбилась вдребезги, выпустив из нутра облачко пыли, которое наполнило комнату пряным приторным ароматом.

Еще двое солдат сдвинули с места каменные подпорки, на которых лежал алтарь. Глаза молодой женщины были плотно зажмурены, губы беззвучно шевелились, но старуха следила за каждым движением Януса, точно змея. Полковник улыбнулся ей и прошел к тому месту, где был алтарь. Резко топнул – и каменная плита под его ногой отозвалась гулким эхом. Солдаты расплылись в улыбке.

– Как я и подозревал, – промолвил Янус, посторонившись. – Сержант, будьте так любезны…

Маркус махнул рукой Арго. Плита всеми гранями плотно прилегала к соседним, ухватиться на ней было не за что, а потому сержант пожал плечами и развернул мушкет прикладом вниз. Двух мощных ударов хватило, чтобы проломить тонкую плиту, и осколки сланца дождем посыпались в обнажившееся под ногами пространство.

Молодая женщина протяжно застонала, безуспешно пытаясь отбиться от солдат, крепко державших ее за руки. Старая священнослужительница не дрогнула, лишь сильнее засверкали злобой глаза. Не обратив внимания ни на ту ни на другую, Янус ступил на край образовавшегося углубления и пристально всмотрелся в темноту.

– Всего лишь короткий спуск, – заметил он. – Дальше я пойду один. Ждите здесь.

– Сэр, – сказал Маркус, – мы не знаем, что там внизу и насколько далеко тянется ход. Прошу вас, подождите, пока мы не удостоверимся, что там безопасно.

Янус натянуто усмехнулся:

– Капитан, я прекрасно знаю, что там внизу. Впрочем, если вы так беспокоитесь о моей безопасности, можете меня сопровождать. Вас это устроит?

Это Маркуса категорически не устраивало, но пойти на попятную он уже не мог. Капитан принял у сержанта мушкет, убедился, что оружие заряжено, и взял с алтаря один из масляных светильников. И между делом бросил Фицу:

– Если мы не вернемся через час, приведите сюда две роты и сравняйте эту халупу с землей.

Фиц едва уловимо кивнул. Маркус сунул мушкет под мышку, поставил светильник на край ямы и спрыгнул в темноту. Янус говорил правду – спуск действительно был коротким, и, когда Маркус выпрямился, глаза его оказались всего лишь на фут ниже пола часовни. Янус протянул вниз светильник, пляшущее пламя тотчас осветило контуры ямы, и Маркус приободрился, увидев, что это место больше напоминает подвал, нежели пещеру. Небольшой круглый проем выводил в коридор, тянувшийся далеко за пределы круга света.

Янус ловко соскочил в яму и приземлился рядом, подняв при этом облачко древней пыли. Маркус вручил ему светильник, чтобы освободить руки для мушкета.

– Сомневаюсь, что вам понадобится оружие, – заметил Янус.

– Надеюсь, что не понадобится, – отозвался Маркус. Воображение рисовало ему картины подземного храма и толпы фанатиков с ножами, готовых отстаивать свою святыню до последней капли крови. От одной пули в этом случае толку, конечно, не будет, но с заряженным мушкетом он чувствовал себя как-то спокойнее.

– Как пожелаете.

С этими словами Янус поднял лампу, выглянул в коридор и уверенно зашагал вперед. Маркус двинулся следом.

Идти пришлось дольше, чем он предполагал. Входное отверстие, из которого сочился слабый свет, очень скоро скрылось за пологим поворотом, и теперь виден был только узкий ореол вокруг светильника. Древний камень окружал их со всех сторон, ложился под ноги и исчезал за спиной. Пахло сухостью, пылью и могильным тленом.

– Вы, вероятно, так и не скажете мне, что хотите найти, – проговорил Маркус просто для того, чтобы нарушить тягостную тишину.

– В день своего прибытия, – отозвался Янус, – я поделился с вами своим подозрением, что у Орланко имеется некая причина интересоваться Хандаром и что он послал своего подручного отыскать то, что жаждет заполучить.

Маркус почти позабыл о том разговоре и сейчас неуверенно кивнул.

– И что же? – спросил он. – Думаете, то, что ему нужно, – здесь?

– Я не был в этом уверен, пока мы не обнаружили туннель, – сказал Янус, – но теперь… Да, здесь.

– Что же настолько важное может быть в этом туннеле?

Янус остановился, и светильник в его руке закачался. На стенах туннеля заплясали их искаженные тени.

– Вы приверженец Свободной церкви, верно, капитан?

Маркус кивнул:

– Правда, я никогда не был особенно набожен. Я имею в виду…

Янус вскинул руку, обрывая его на полуслове:

– Довелось ли вам слыхать историю Короля-демона?

Имя казалось смутно – крайне смутно – знакомым, но почему и откуда, Маркус вспомнить не мог. Он покачал головой.

– Это один из апокрифов ранней церкви, – продолжал Янус. – История гласит, что во времена святого Лигаменти, в эпоху Священных войн на востоке был один колдун, который захватил местные земли и создал там собственное королевство. Он называл себя Королем-демоном, – во всяком случае, только под этим именем упоминают его дошедшие до наших дней летописи. С помощью магии он уничтожал все армии, посланные против него, и держал все окрестные земли в страхе. В конце концов прочие короли обратились за помощью к церкви, и понтифик Черных объявил против него Священную войну.

– Кажется, я вспомнил, – перебил Маркус, роясь в давних, покрывшихся пылью воспоминаниях о том, как сидел вместе с родителями на дощатой занозистой скамье местной церкви. – Злой король был разбит, но сумел улизнуть от Черных священников и бежал со всеми своими сокровищами за море. Оттуда и получило свое название море Демона… – Он осекся. – Вы, наверное, шутите.

Янус улыбнулся.

– Но… – Маркус запнулся, лихорадочно подыскивая слова. – Это же было тысячу лет назад! И в любом случае это всего лишь сказка. Такая же, как «Грегор и сто разбойников» или «Хью и великан».

– В сказках зачастую скрывается больше правды, чем вы могли бы вообразить, – отозвался Янус. – Не в буквальном смысле слова, конечно, однако они в некотором роде представляют собой народную память, порой уходящую корнями в реальные события. Если совместить сказки с историческими фактами… – Он пожал плечами. – Не могу сказать, существовал ли на самом деле Король-демон, но в третьем веке нашей эры понтифик Черных действительно вел Священную войну на востоке, и осталось слишком много упоминаний о том, что его враги уплыли за море на юг, чтобы считать все это простым совпадением.

– Это не значит, что они приплыли именно сюда. Хандар и открыли-то всего двести лет назад!

– Двести двадцать четыре года назад, – педантично поправил Янус. – Однако же именно в этом и суть. Культурологические исследования первых экспедиций выявили мелкие совпадения, которых исследователи не смогли объяснить, – совпадения некоторых деталей хандарайской культуры с нашей. Элементы языка, символы… – Он перехватил взгляд Маркуса и снова пожал плечами. – Большинство ученых отвергает эту идею, но я лично изучил все факты. Кто-то с нашего континента побывал в этих краях задолго до того, как капитан Вакерсон совершил свое открытие.

– Так вот что, по-вашему, ищет Последний Герцог? Нечто вроде… сокровища?

Похоже на сюжет дешевой ярмарочной пьесы – громадное хранилище, битком набитое древними сокровищами, и неустрашимый герой откапывает его, попутно спасая свою возлюбленную. «Кто же я в таком случае – комический персонаж второго плана?» – подумал Маркус.

– В своем роде. – Янус двинулся дальше, и Маркус поспешил нагнать его. – Впрочем, если вы полагаете увидеть груду золота, вас ждет разочарование.

– Что же тогда здесь спрятано?

– Увидите. Ага! – Пламя светильника выхватило из темноты дощатую дверь, вставленную в камень. – Этого я и ожидал. Мы сейчас под самой вершиной священного холма. Прямо над нами – храм Соединенных Небес.

Это был самое крупное и внушительное строение Памятного холма – громадный дворец из песчаника, покрытый снаружи гротескными, изъеденными непогодой и временем статуями сотен богов. Маркус однажды, сопровождая принца, даже побывал внутри. Ничего примечательного там не было – опять же статуи и толпы истово молящихся хандараев, хотя сами размеры гигантского колонного чертога поневоле впечатляли.

– Туннель прорубили под храмом?

– Скорее храм поставили над туннелем. – Янус взялся за дверное кольцо и как следует дернул. Медленно, с надрывным стоном проржавевших от времени петель дверь распахнулась, и за ней открылась темнота.

Маркус хотел было напомнить об осторожности, но, прежде чем он успел открыть рот, Янус нетерпеливо ринулся вперед. Держа под рукой мушкет, Маркус последовал за ним. Масляный светильник озарил восьмиугольную камеру со сводчатым потолком и голыми каменными стенами. Не было ни мебели, ни какого-либо убранства. Маркус не обнаружил ничего, что отличало бы эту камеру от коридора, которым они пришли сюда. Он вопросительно взглянул на Януса.

Полковник застыл посреди камеры, и лицо у него вытянулось, словно ему влепили пощечину. Губы его беззвучно шевелились.

– Сэр? – переждав минуту, окликнул Маркус.

– Их здесь нет.

– Чего здесь нет? Что мы ищем?

– Их здесь нет! – уже не прошептал, а выкрикнул Янус. И, развернувшись на каблуках, выбежал в коридор. Маркус бросился следом.

В пляшущем свете лампы он успел разглядеть лицо своего командира. До сих пор Маркус ни разу не видел, чтобы полковник вышел из себя. Откровенно говоря, он уже начал сомневаться, что этот человек вообще способен разъяриться. Теперь сомнения отпали. Злобная гримаса исказила тонкие черты Януса почти до неузнаваемости, и казалось, что его серые выпуклые глаза горят в темноте зловещим огнем.

К тому времени, когда они пробежали через туннель и добрались до маленькой часовни, Маркус уже едва переводил дух. Он крикнул оставшимся наверху солдатам, чтобы помогли им подняться, но, прежде чем кто-то из рядовых успел хотя бы двинуться с места, полковник подпрыгнул, ухватился за край ямы и рывком подтянулся вверх. Арго поспешно свесился в яму, подал руку, Маркус сунул ему мушкет и, тяжело отдуваясь, выкарабкался наружу.

– Что вы с ними сделали?

Голос Януса вновь был холоден и ровен, однако в нем таились опасные нотки, которых Маркус никогда прежде не слышал, даже во время сражения. Подняв голову, он увидел, что полковник стоит перед престарелой священнослужительницей. Двое солдат крепко держали ее за плечи, и было видно, что им не по себе.

– Увезли туда, где тебе их не достать, – отвечала старуха, дерзко вскинув голову. И процедила сквозь зубы: – Расхем.

Мгновение Янус молчал, словно оцепенев. Затем, сжав кулаки, повернулся к молодой священнослужительнице, и та, как могла, попыталась сжаться в комочек в руках державших ее солдат.

– Говори, куда вы увезли Тысячу Имен, – процедил он.

Женщина что-то пролепетала по-хандарайски – слишком быстро, чтобы Маркус успел разобрать ее слова. Впрочем, понятно было, что ответ оказался не таким, какого ожидал Янус, потому что полковник шагнул вплотную к женщине и прорычал:

– Говори сейчас же, не то…

– Оставь ее, – вмешалась старуха. – Она ничего не знает.

– А ты знаешь?

– Знаю только, что таким, как ты, Мать не найти.

Янус плотно сжал губы. И перешел на ворданайский – впервые с той минуты, как выбрался из туннеля.

– Сержант Арго, – сказал он, – дайте мне свой нож, будьте добры.

Солдаты, не понимавшие ни слова по-хандарайски, следили за этой сценой с нарастающим недоумением. Услышав просьбу полковника, Арго вздрогнул:

– Мой нож?

– Да, сержант. – Янус сверлил взглядом старуху.

Арго искоса глянул на Маркуса, но голос полковника прозвучал, как удар хлыста:

– Живо!

– Есть, сэр!

Он достал из ножен на поясе большой охотничий нож и рукоятью вперед протянул его Янусу. Полковник взял нож, задумчиво взвесил его в руке и снова взглянул на старуху.

– Делай, что хочешь, – сказала священнослужительница. – Ты их не получишь.

Маркус наконец-то обрел дар речи.

– Сэр, – проговорил он. И, не получив никакого отклика, прибавил: – Янус.

Полковник моргнул, затем поглядел на Маркуса:

– Да, капитан?

– Я только… – Маркус вдруг осознал, что понятия не имеет, зачем подал голос, – просто предпочел бы не видеть, как его командир режет старуху на куски. – Я не думаю, сэр, что ей что-нибудь известно. Поглядите на нее.

Наступила долгая пауза.

– Да, – негромко проговорил Янус. – Полагаю, вы правы. Если бы она что-то знала, ее бы здесь не оставили. – Он ловко подбросил нож, развернув его рукоятью вперед, и отдал Арго. – Впрочем, у нее могут быть другие полезные сведения. Доставьте обеих женщин во дворец. У принца имеются мастера развязывать языки.

Маркус судорожно сглотнул, но приказ есть приказ. И даже если бы ему вздумалось возражать, полковник уже решительно направлялся к выходу.

ВИНТЕР

Плац перед казармами Небесной Гвардии был так велик, что горстка маршировавших по нему солдат в синих мундирах почти терялась на этом необъятном просторе. Строили плац с таким расчетом, чтобы на нем во время парадов умещался весь личный состав Небесной Гвардии – в те давние времена, когда она была настоящим воинским соединением, а не теплым местечком для безмозглых отпрысков знатных семей или потасканных придворных лизоблюдов. Винтер, сидевшая на каменной лестнице, которая вела от утрамбованного плаца к входу в казармы, видела полдюжины рот, поглощенных строевой подготовкой, однако они занимали от силы четверть всего свободного места. В этом зрелище было что-то странно непочтительное – все равно что начать прыгать в храме.

Седьмая рота тоже маршировала на плацу, выполняя предписанные уставом упражнения и кое-какие стандартные маневры. После всего, что довелось пережить солдатам, Винтер охотно позволила бы им отдыхать, но Графф настоял на том, что ежедневные, пускай даже непродолжительные, занятия нужны для укрепления боевого духа. Поразмыслив, Винтер признала его правоту: строевые упражнения требовали немалых усилий, а потому отвлекали солдат от постоянных мыслей о потерях, которые понесла рота.

Сегодня Винтер назначила командовать строевой подготовкой Бобби – отчасти потому, что сама могла посидеть в теньке, но в основном для того, чтобы наблюдать за капралом. По всем внешним признакам Бобби совершенно оправился, вернее, оправилась – Винтер до сих пор непривычно было даже мысленно, втайне от всех, думать о капрале в женском роде – от раны, которую получила в бою при Туралине. Тщательное наблюдение, однако, обнаруживало, что Бобби изменилась. Она явно не испытывала боли, не задыхалась, но иногда застывала, отрешенно глядя в пустоту, пока чей-нибудь оклик не возвращал ее к действительности.

– С ней что-то не так?

Винтер подняла голову, услышав голос Феор. Юная хандарайка накинула чистое покрывало и обмотала сломанную руку длинным куском белого полотна, прикрепив ее к боку. Волосы ее, прямые и темные, были заплетены в простую косу.

– Следи за своими словами, даже если говоришь по-хандарайски. – Винтер оглянулась по сторонам, но сейчас на лестнице, кроме них, не было ни души, а ворданаи, упражнявшиеся на плацу, на таком расстоянии не могли ничего услышать.

– Прошу прощения, – проговорила Феор. – Ты не сводила глаз с капрала. Что-то не так?

– Даже не знаю, – с сомнением отозвалась Винтер. – С виду он как будто в порядке, но ведет себя немного странно.

– Меня это не удивляет. Обв-скар-иот следовало бы соединить с одной из саль-ируск, с детских лет подготовленной к этому соединению. Я не знала, захочет ли обв-скар-иот принять… его. – Феор присела рядом с Винтер, осторожно опершись здоровой рукой о нагретый солнцем камень. – Нааты непредсказуемы. Мать сказала бы, что они с характером.

– То есть они все-таки живые?

– Не такие, как мы с тобой, но – да, безусловно, на свой лад.

– Если у них есть характер, значит они – мыслящие?

Феор покачала головой:

– Мыслей у них нет. Есть желания. Не вполне человеческие – скорее, они подобны дереву, которое вожделеет воду и пробивается к ней корнями сквозь каменные плиты. Такова часть их натуры. – Она вздохнула. – Или же это мы считаем, что такова. Мать говорит, что когда-то мы понимали их лучше. Многое было утеряно со временем.

Взгляд Винтер все так же неотступно следовал за Бобби. Она откинулась назад, привалившись спиной к верхней ступеньке.

– Просто не верится, что я веду такой разговор.

– Почему?

Винтер глянула на Феор, гадая, не было ли все услышанное шуткой, – но лицо девушки оставалось совершенно серьезно. Винтер помолчала, в уме составляя ответ.

– Если бы я рассказала кому-нибудь в Вордане о том, что ты тогда сделала для Бобби, – наконец произнесла она, – мне бы не поверили. Ни единому моему слову. – На самом деле Винтер в глубине души подозревала, что поверили бы, если б она сказала, что эта история случилась с одним другом ее друга в Хандаре. Люди, как правило, готовы проглотить любую байку, если только она из третьих рук и о том, что случилось за тридевять земель. – Видишь ли, они – хотя, наверное, правильнее будет сказать «мы» – не верят в колдовство, демонов, или как там ты их зовешь.

– Наат не демон, – терпеливо проговорила Феор.

– Не важно, – отозвалась Винтер, чувствуя себя слегка задетой. – Думается мне, большинство хандараев точно так же не верит в наатемов.

– Большинство хандараев, – сказала Феор, – не ожидает, что им когда-нибудь доведется увидеть наата воочию, но это совсем не значит, что они не верят в существование наатемов. Верим же мы в богов, хотя никогда их не видели! – Она нахмурилась. – И все же я не понимаю. Мне казалось, что в вашей Священной Книге говорится о колдовстве, демонах и прочем. Ваши Черные священники посвятили жизнь тому, чтобы с корнем выкорчевать все это. И как же ты можешь не верить в то, с чем они боролись?

Винтер хотела заметить, что Черные священники уже добрую сотню лет пребывают не у дел, но решила, что лучше будет начать с самых основ.

– Ты знаешь историю Кариса Спасителя?

– Нет. Ваш капитан Вакерсон дал мне почитать Писание, но я еще не настолько хорошо знаю ворданайский, чтобы разобраться в нем.

Феор взялась изучать ворданайский язык с той же тихой решимостью, с которой приступала ко всякому делу, и вид ее нахмуренного, сосредоточенно-серьезного личика неизменно вызывал у Винтер улыбку.

– История гласит, – начала Винтер, перенимая стиль полузабытых проповедей из далекого детства и не слишком умело перекладывая его на хандарайский, – что в давние, незапамятные времена люди были порочны, якшались с демонами и колдовали, так что Господь Вседержитель решил уничтожить их. Послал Он исполинское чудище, зверя Страшного суда, дабы тот покарал и истребил человечество. Когда началось уничтожение людей, многие из них молили Господа остановить погибель, однако души тех, кто молился о милосердии, были запятнаны грехом, и Он не стал им внимать. Услыхав, однако, молитву Кариса, познал Господь, что душа его чиста и непорочна, и согласился даровать человечеству возможность исправиться. Карис без тени страха подошел к зверю и одним-единственным словом изгнал его. Сказал он затем, что Господь пощадил человечество, однако лишь на время, если только люди сумеют раскаяться и обратиться на путь истинный. Те, кто внимал ему, основали Элизианскую церковь и, как ты говоришь, посвятили себя борьбе с демонами и колдунами.

На лице Феор, к некоторому изумлению Винтер, отразился неподдельный интерес.

– Но ведь ты говорила, что они не верят в существование демонов и колдунов.

– Карис жил больше тысячи лет тому назад. Сейчас у нас тысяча двести восьмой год Милости Господней, так что, с тех пор как Господь согласился пощадить человечество, времени прошло изрядно. Может быть, – осенило ее, – Черные священники выполнили свое дело и уничтожили всех демонов. В любом случае уже лет двести назад они больше были заняты тем, что преследовали еретиков и вмешивались в политику. Примерно как ваши искупители.

– Надеюсь, это было не столь ужасно, – пробормотала Феор.

– Трудно сказать. В конце концов королю Вордана надоело их терпеть, и он вышвырнул их из страны. С тех самых пор существуют Истинная церковь, управляемая из Элизиума, и Свободные церкви, которые не подчиняются никому. В Вордане главенствует Свободная церковь. Быть может, в Мурнске или Бореле принимают всерьез упоминания о колдовстве в Писании, но в Вордане… – Она покачала головой. – Наш священник объяснял мне, что все это только образ, фигура речи. Демоны, говорил он, воплощали собой зло, которое люди причиняют друг другу, и на самом деле Писание имело в виду, что все мы должны быть добры к ближнему своему. – Винтер искоса глянула на Феор. – Мне и подумалось тогда, что здесь что-то не так.

– Что такое Борель и Мурнск?

– Другие королевства, – ответила Винтер, остро сознавая ограниченность своих познаний. – То есть Мурнск – это империя… кажется. Есть еще Союз Шести Городов и…

Она осеклась и смолкла. Феор неотрывно смотрела на марширующих солдат, но в глазах ее влажно блестели непролитые слезы.

– Наверное, придется все это выучить, – тусклым голосом проговорила она. – Раз уж мне суждено там жить.

– Там? – в смятении отозвалась Винтер. – Ты же, помнится, хотела разыскать в Эш-Катарионе свою Мать.

– Она не примет меня, – очень тихо проговорила Феор. – Теперь уже не примет. Я соединила свой наат с расхемом. Это ересь.

– Думаешь, она тебя прогонит?

– Надеюсь на это. Возможно, она пожелает убить меня.

– Что это за мать, если она убивает своих детей?

– Моя жизнь изначально принадлежит ей, – просто ответила Феор. – Если Мать пожелает отнять ее – она в своем праве.

– Что ж, тебе всегда найдется место среди нас. – «И, – мысленно прибавила Винтер, – если эта „Мать“ решит, что Феор должна умереть, ей придется вначале разобраться со мной». – А как же Бобби?

– Ему ничего не грозит. Причинять вред уже соединенному наату – само по себе ересь.

Винтер мрачно кивнула и снова устремила взгляд на плац. Занятия подходили к концу, и Бобби перестраивала роту, чтобы двинуться в казармы. Лицо ее осунулось от усталости, и Винтер подозревала, что девушка провела бессонную ночь.

– Мы должны рассказать Бобби правду, – сказала она. – Не знаю, много ли она помнит, но ей известно, что произошло нечто из ряда вон выходящее. – Вряд ли Бобби не заметила, что участок ее кожи размером с ладонь стал больше похож на мрамор, чем на живую плоть.

Феор вздохнула:

– Ты должна рассказать ей правду. – Она смолкла и, сосредоточившись, перешла на ворданайский: – Я… не так хорошо… говорить… на ваш язык.

– И все же тебе потребуется быть рядом, – заметила Винтер. – Бобби может задать вопросы, на которые я не сумею ответить.

– Ты признаешься, что знаешь ее тайну?

– Думаю, без этого не обойтись, – ответила Винтер. – Графф тоже все знает, а стало быть, нельзя скрывать от Бобби, что правда вышла наружу. Думаю, на Граффа мы можем положиться, он не станет болтать, но…

– А свою тайну ты ей расскажешь?

Пришла очередь Винтер надолго замолчать. Вопрос был нешуточный, и она не знала, как на него ответить. Ей до сих пор трудно было освоиться с тем, что Феор знает, кто она такая, причем знает уже давно. Сколько бы девушка ни объясняла, что подлинный пол Винтер ей раскрыло некое сверхъестественное чутье наатема, Винтер неизменно терзало ощущение, что в ее маскировке есть изъян. Что, если все уже знают правду и за глаза смеются над ней? Глупости, конечно, – тот же Дэвис, к примеру, никогда не удовлетворился бы насмешками исподтишка, если б имел возможность втоптать кого-то в грязь и как следует попинать лежачего.

– Ты не доверяешь Бобби? – спросила Феор.

– Нет, дело не в этом, – сказала Винтер. – Господь свидетель, если я кому и могу доверять, так это ей. И тебе, конечно. Просто…

– Просто?

– Прошло целых два года. – Винтер подтянула колени к груди. – Мне кажется, я и сама уже почти поверила в то, что я – мужчина.

Глава семнадцатая

МАРКУС

Маркус распахнул дверь и обнаружил, что явился последним.

Вал, Мор и Фиц уже расселись в шатких плетеных креслах вокруг лакированной глыбы стола, который был сделан из цельного куска дерева, и потому даже искупителям оказалось не под силу утащить его. Мор виртуозно перетасовывал колоду карт.

– Наконец-то, – сказал он, когда Маркус вошел. – Мы уже собирались начать без тебя.

– Не говори за всех, – пробормотал Вал. – Если б я оказался один против тебя и Фица, мог бы с тем же успехом сразу отдать вам кошелек.

– Значит, я буду простаком номер два? – осведомился Маркус.

– Куда же в картах без простаков? – отозвался Мор.

Фиц кашлянул:

– Вы виделись с Адрехтом?

Все сразу сникли. Маркус кивнул. В тишине он выдвинул из-за стола свободное кресло и осторожно сел, проверяя, не рухнет ли хлипкая конструкция под его тяжестью.

– И что? – наконец ворчливо спросил Вал. – Как он там?

– Лучше, – кратко ответил Маркус. – Еще не пришел в себя, но хирург сказал, что жар спал и признаков нагноения нет.

– Я так и знал, что этот стервец выживет, – с наигранной веселостью заметил Мор.

– Вранье, – отозвался Вал. – Ты уже едва ли не поделил его личные вещи.

Маркус посмотрел на свои руки, лежавшие на столе. Медленно сомкнул в кулак пальцы левой руки и покачал головой.

– Это ужасно, – вдруг проговорил Фиц. Все три капитана удивленно глянули на него.

– Да, конечно, – сказал Вал.

– Это война, – отрезал Мор. – Или, если уж на то пошло, то, что случается на войне с остолопом, который суется под вражеский штык. Я еще понимаю – попасть под пули, но…

– Он спас мне жизнь, – тихо сказал Маркус.

После этих слов опять воцарилось неловкое молчание, и Маркус счел своим долгом его нарушить. Он хлопнул ладонями по столу и вопреки собственному настроению растянул губы в ухмылке.

– Ладно! – произнес он. – Сдавай уже карты, что ли.

Мор принялся ловко раскидывать карты по выщербленной поверхности старинного стола. Маркус и в лучшие времена не был заядлым картежником, а нынешний вечер обещал стать настоящим провалом. Монеты скользили по столу туда-сюда, то и дело цепляясь за какую- нибудь щербинку и подпрыгивая, точно лосось на нересте. Первая из них под всеобщий хохот шлепнулась на макушку Вала.

Во время паузы, пока Фиц собирал и тасовал карты после первого круга, Вал спросил:

– Маркус, ты ведь у нас теперь ближайший помощник полковника?

Маркус неловко пожал плечами:

– Не уверен, что у него вообще есть помощники.

– Лучше тебя ему не найти, – возразил Вал. – Так вот – ты хоть что-нибудь знаешь о том, что теперь с нами станется?

– Не понимаю, о чем ты.

– Да брось! – вмешался Мор. – Все только об этом и говорят. Что мы будем делать дальше – засядем здесь или двинемся в погоню за Дланью Господней и его мятежной шайкой?

За последние дни весть о бегстве Длани Господней разошлась по всему городу. Когда первое потрясение от появления ворданаев развеялось, жители Эш-Катариона осознали, что иноземных солдат на самом деле не так уж и много. Кроме того, тот факт, что вождь искупителей и Стальной Призрак остались на свободе и продолжают действовать, вызвал некоторый угрожающий ропот. Блюстители Джаффы разрывались на части, а Маркус не решался отправлять своих людей в город группами менее чем из десяти человек.

– Полковнику придется отыскать этого ублюдка и покончить с ним, – сказал Вал. – Пока мы не привезем его голову и не выставим ее на пике, хандараи не поверят, что мы обосновались здесь всерьез и надолго.

– И сколько хандараев знают, как выглядит этот ублюдок? – едко осведомился Мор. – Головы на пиках нам вряд ли помогут.

– С точки зрения тактики, – заговорил Фиц, – погоня за Дланью Господней может оказаться чрезвычайно опасным делом. Сейчас мы пользуемся местными источниками продовольствия, но, если нам придется покинуть долину, мы должны будем организовать полноценное снабжение полка, а головной склад неизбежно будет располагаться в Эш-Катарионе. И вряд ли мы сумеем обеспечить этому складу безопасность.

– Что же тогда? – спросил Вал. – Сидеть сиднем здесь, во дворце, и ждать, пока чернь разойдется настолько, чтобы пойти на штурм?

– Именно так, – подтвердил Фиц. – Хандарайские принцы всегда опасались бунтов, и центр города вполне недурно укреплен. Четыре батальона смогут удержать его даже против самого многочисленного ополчения.

– Не больно-то это помогло принцу в прошлый раз, – вставил Маркус.

Фиц учтиво кивнул.

– В прошлый раз у принца не было четырех батальонов. После того как генерал Хтоба переметнулся к искупителям, центр города остался беззащитен.

– Вот еще один ублюдок, чью голову я мечтал бы увидеть на пике, – пробормотал Вал. – Неблагодарный сукин сын.

– Если он еще жив, – заметил Мор. – Нам известно, что он был при Туралине, а войско аскеров понесло там огромные потери.

– Хтоба жив, – уверенно сказал Маркус, которому в прошлом довелось свести поверхностное знакомство с генералом. – Он не из тех, кто станет бессмысленно геройствовать, когда дела пойдут наперекосяк.

– Да уж, на сторону искупителей он перебежал не задумываясь, – согласился Вал. – Я же говорю: насадим головы на пики – и никаких хлопот.

– Если только выйдет заполучить эти головы, – вставил Мор.

Разговор прервался, когда Фиц начал раздавать карты. Мор глянул на свою раздачу, застонал и выудил из кармана еще пару монет. Вал вздохнул.

«Интересно, что бы они сказали, если б узнали, что на уме у полковника вовсе не Длань Господня? – думал Маркус. Что бы ни представляла собой таинственная Тысяча Имен, Янус жаждал заполучить их любой ценой. – Он утверждает, будто хочет всего лишь уберечь их от Орланко, но у него было такое лицо, когда…» Маркус содрогнулся при этом воспоминании. Чтобы получить нужные сведения, Янус был готов искромсать на куски беспомощную старуху, и его намерение отправить ее в пыточные казематы принца провалилось лишь потому, что все до единого мастера пыточных дел сбежали либо были сожжены искупителями. Сейчас обе священнослужительницы томились в подземной тюрьме дворца.

Во втором круге Маркус играл еще ужасней, чем в первом. Раздача ему в кои-то веки попалась приличная, но мыслями он неизменно блуждал далеко от стола. К тому времени, когда Вал собрал карты и перетасовал для третьего круга, Маркус решил, что сегодня у него душа не лежит к азартным играм. Он уже придумывал повод удалиться, когда в дверь постучали. Фиц, будучи младшим по званию из всей четверки, пошел открывать. Увидав на пороге Джен Алхундт, Маркус оцепенел.

– Мне сказали, что я смогу найти вас тут, – проговорила она. – Господа, вы не будете против, если я на пару минут отниму у вас старшего капитана?

– Черт! – ругнулся Вал, глядя на Фица и Мора, затем обреченно вздохнул. – Да, конечно.

– Прошу прощения, что отвлекла вас от игры, – сказала Джен, когда дверь за ними закрылась.

Маркус махнул рукой:

– Судя по ходу дел, вы, скорее всего, сберегли мне месячное жалованье.

Некоторое время они шли молча – Маркус чувствовал себя неловко, а Джен явно была погружена в какие-то невеселые размышления. С той самой ночи на переправе через Тсель они не обменялись ни единым словом. Тогда страх и неизбежность предстоящего сражения ненадолго сблизили их, но здесь, во дворе, между ними опять пролегла бездонная пропасть, грозившая поглотить всякую попытку завести непринужденный разговор.

Безнадежную тишину нарушила Джен:

– Полковник в последнее время держится немного… отстраненно. Маркус театрально вздохнул:

– Если вы спросите меня, что он помышляет делать дальше, – я, ей-богу, завизжу.

– В самом деле?

– Я только что отбился от очередного допроса, – пояснил Маркус, кивком указав в сторону гостиной. – Не понимаю, с какой стати все свято уверены, что полковник делится со мной своими секретными планами.

– Но вы же и вправду находитесь при нем почти неотлучно, – заметила Джен.

– Да, верно, но вы же знаете, какой он человек.

– Нет, не знаю. Я прочла его личное дело, но поговорить с ним не довелось.

Маркус помолчал, размышляя. Он проводил столько времени в обществе Януса и до сих пор не задумывался, что у всех остальных нет такой возможности, – но сейчас с запозданием сообразил, что не может припомнить, чтобы полковник разговаривал с Валом, Мором или другими офицерами, – разве что отдавал короткий приказ либо принимал доклад. Дольше всего, наверное, он беседовал с Пастором, разделявшим его интерес к артиллерии, да еще с Зададим Жару, который все больше преклонялся перед Янусом и готов был на него молиться.

– Он… – Маркус снова вздохнул. – Иногда мне кажется, что ему просто нравится быть таинственным, как злодей в дешевой ярмарочной пьеске. Я постоянно слышу: «Увидите, капитан» или «Скоро все станет ясно, капитан». – Он сумел правдиво изобразить высокоученую манеру Януса, и Джен засмеялась.

– Но наверняка же вы что-то знаете, – возразила она, – хотя бы потому, что постоянно находитесь при нем.

Маркус вздрогнул, застигнутый врасплох, и, чтобы скрыть смятение, усмехнулся:

– Если бы я что-то и знал, то все равно не смог бы вам этого сказать. Вы же, в конце концов, шпионка.

– Чиновница, – поправила она. – Просто мелкая чиновница. Однако мне и вправду нужно написать отчет. – Джен склонила голову к плечу и лукаво, искоса глянула на него. Прядки, выбившиеся из узла волос, соскользнули ей на глаза. – Мне действительно больше ничего не удастся из вас вытянуть?

– Это все, что я могу сказать, не нарушая своих обязательств, – с преувеличенно важным видом ответил Маркус.

– Ну и черт с ним!

С этими словами Джен сдвинула очки на лоб и потерла глаза, потом завела руки за голову, потеребила узел на затылке, и он рассыпался, высвобождая туго стянутые пряди. Маркус никогда прежде не видел ее с распущенными волосами. Они доходили до плеч, тускло-каштановые, слегка вьющиеся.

– Я сейчас официально не на службе. А вы?

Маркус окинул взглядом свой мундир.

– По правде говоря, у нас до сих пор нет расписания дежурств. Впрочем, здесь как будто все спокойно.

– Тогда идем, я хочу вам кое-что показать.

Комната, в которую Джен привела Маркуса, была обставлена в том же духе, что и весь дворец после владычества искупителей, представляя собой причудливую смесь старинной роскоши и дешевого хлама. Старинную роскошь представляла массивная кровать с бронзовыми столбиками, на которой без труда уместились бы шесть или семь человек, и старинным же, выцветшим постельным бельем, которое, несомненно, извлекли из самых недр пыльного чулана. Помимо этого, в комнате находились маленький стол, кресло и пара распахнутых чемоданов.

Обитатель комнаты явно не питал склонности к порядку, и пол возле чемодана был усеян одеждой. На глаза Маркусу попалось нижнее белье, явно принадлежавшее особе женского пола, и капитан почувствовал, что краснеет. Повернувшись, он обнаружил, что Джен с усилием закрывает тяжелую дверь.

– Так это ваша комната? – догадался он.

На губах Джен заиграла проказливая улыбка.

– Разумеется, моя. Где еще мне было бы так удобно потихоньку с вами расправиться? – Увидев лицо Маркуса, она тотчас перестала улыбаться. – Что-то не так?

– Вовсе нет. – Маркус осторожно кашлянул. – Просто мне уже давно не доводилось посещать дамскую спальню.

Джен выгнула бровь:

– Да бросьте! Такой галантный кавалер наверняка покорил сердце не одной впечатлительной местной красотки.

– Все хандарайки, которые соглашались иметь с нами дело, требовали плату за свои услуги, – признался Маркус. И добавил, поразмыслив: – Откровенно говоря, чаще всего они требовали, чтобы им заплатили вперед.

– Что ж, – сказала Джен, – думаю, сейчас я не стану звать третьего ради соблюдения приличий. Не хочу делиться.

– Делиться? Чем?

Джен проскользнула мимо него, направляясь к одному из чемоданов. Мимолетное касание ввергло Маркуса в еще большее смущение, чем прежде, но Джен словно и не заметила этого. Она отбросила прочь еще несколько предметов туалета, затем пару одеял и наконец извлекла наружу дощатый шестигранный ящик фута в два длиной. Надпись, выжженная на крышке, была исполнена таким замысловатым шрифтом, что Маркус не смог разобрать ни слова, но форму ящика он распознал мгновенно.

– Откуда у вас это? – спросил он.

– Подарок, – ответила Джен, благоговейно водружая ящик на стол. – Подарок от моих друзей по Паутине. – Она посмотрела на Маркуса. – Оглядываясь назад, я подозреваю, что они не надеялись дождаться моего возвращения.

– И вы до сих пор его не открыли?

– Понимаю, что глупо, – сказала она. – Если б меня и впрямь убили в одном из тех ужасных сражений, я бы, наверное, пожалела о несделанном. Просто сидеть с этим в одиночку казалось мне так… не знаю, право. – Джен пожала плечами. – Не могли бы вы одолжить мне нож?

Без единого слова Маркус снял с пояса нож и протянул его рукоятью вперед. Джен поддела острием одну из тонких планок, неплотно закрепленных гвоздями, и сняла с ящика крышку. Внутри в складках мягкой шерсти покоилась, как яйцо в гнезде, пузатая бутыль, лоснившаяся янтарным блеском от донышка до запечатанной воском пробки. Другая печать с искусно выдавленным на ней гербом Хамвелта – разъяренным быком – красовалась на самой бутылке.

– Мне всегда казалось, что это не слишком патриотично, – заметила Джен, бережно вынимая бутылку из гнезда. – Я имею в виду, что в Вордане тоже производят бренди. Отчего же все без ума от хамвелтайского?

– Потому что он лучше! – с жаром пояснил Маркус. – Вы ни разу его не пробовали?

– Я никогда не могла себе этого позволить. Канцелярская служба в тайной полиции оплачивается не так щедро, как вы могли бы вообразить.

Маркус улыбнулся. Один только вид пузатой бутыли вернул его в прошлое, в те дни, когда он учился в военной академии. У него и Адрехта были… нет, не друзья, скорее приятели, с которыми они вместе жили, учились и пили. В основном пили. Маркус иногда подозревал, что военная академия – не что иное, как плохо замаскированный вклад государства в процветание местных кабаков. Адрехт однажды добыл – неким необъяснимым, но, безусловно, преступным способом – полупустую бутыль хамвелтайского бренди, и его хватило на то, чтобы каждый сделал по глотку. Маркус до сих пор помнил этот вкус – по сравнению даже с лучшими местными сортами он был все равно что чистая родниковая вода против сточной жижи.

Джен аккуратно поддела воск кончиком ножа, снизу вверх рассекла печать и сняла ее с горлышка бутылки. Еще раньше она достала откуда-то пару стаканов, и теперь Маркус наблюдал за тем, как она со знанием дела наливает в каждый стакан на два пальца янтарной жидкости. Потом Джен протянула один стакан Маркусу, другой поднесла к губам, и взгляды их встретились.

– За полковника графа Януса бет Вальних-Миерана! – провозгласила она. – Дай бог, чтобы он точно знал, какого черта делает!

– Дай бог! – пылко согласился Маркус, и они отпили по крохотному глотку. Жгучий вкус на языке словно растаял, не успев дойти до нёба. Бренди оказался даже восхитительней, чем ему помнилось. Судя по глазам Джен, она испытывала такой же восторг. Медленным движением она отставила стакан на стол и воззрилась на него так, словно ожидала, что он сдвинется с места.

– Святые угодники! – пробормотала она. – Вот теперь я искренне рада, что не погибла в том сражении!

– Если б мы могли раздать по бутылке каждому человеку в полку, выжили бы все до единого, – отозвался Маркус.

Джен рассмеялась:

– Если бы у нас было столько бренди, мы, наверное, могли бы купить хандарайский трон.

– Могу вас удивить. Помните тяжеловесные повозки в самом хвосте обоза – воистину тяжеловесные? Те, что все время где-то застревали?

– Смутно.

– По всей вероятности, принц перед бегством из города доверху загрузил их золотом. Всеми богатствами Эксоптерайской династии. Или по крайней мере всеми, какие мог увезти с собой. Теперь он, скорее всего, уже благополучно вернул содержимое этих повозок в свои подземные сокровищницы.

«Однако не все. Тысячи Имен в сокровищах принца не было. Но, видимо, кому-то другому пришла в голову та же мысль, что Эксоптеру. – Настроение Маркуса омрачилось. – Что бы это ни было, оно явно куда ценней нескольких набитых золотом мешков. Если бы только Янус рассказал мне правду, я мог бы что-нибудь придумать».

Джен, прихлебывая из стакана, не сводила глаз с его лица.

– Вас что-то беспокоит?

Маркус пожал плечами и отвел взгляд.

– Вовсе нет.

– Нет? – Женщина подалась ближе, и теперь они едва не касались друг друга. – Можете все мне рассказать. Я не стану писать об этом в отчете. Обещаю.

Она говорила все тем же беспечным тоном, но в голосе подспудно таилась неподдельная тревога. Маркус вздохнул:

– Мне просто подумалось – хорошо бы полковник побольше делился со мной своими планами. По крайней мере я мог бы хоть что- нибудь ответить, когда меня спрашивают, что будет с нами дальше.

Джен сочувственно кивнула:

– Полагаю, естественно, что люди хотят это знать.

– Конечно. И дело не только в офицерах. Вал и Мор – кадровые служаки, они к такому привыкли, но как же новобранцы? – Маркус покачал головой. – Большинство из нас, ветеранов, отправили в Хандар за то, что мы перед кем-то провинились, но новобранцы попросту выбрали неудачное время для поступления в армию, и им, можно сказать, не повезло. Сколько еще им придется здесь торчать? Пока мы не изловим Длань Господню и Стального Призрака? На это могут уйти годы, если вообще удастся их поймать.

– Вы спрашивали его об этом?

– Кого? Полковника?

Джен кивнула и взяла со стола бутылку. Поколебавшись, Маркус протянул свой стакан, и женщина плеснула им обоим по щедрой порции бренди.

– У меня не было возможности, – сказал Маркус. – В последнее время я с ним почти не вижусь.

– Почему же?

Маркус пожал плечами:

– Он проводит время у себя в комнате или в обществе принца.

– Он приказал вам держаться от него подальше?

– Нет, – ответил Маркус, вдруг замявшись, – но…

Ему вдруг захотелось рассказать Джен о подземной камере. О таинственных Именах, настолько важных, что их поиски поручил Янусу лично его величество. Возможно, Джен знает что-нибудь о намерениях полковника. Возможно, она сумеет помочь…

«Не будь дураком, – прошептал из глубин сознания внутренний голос. – Ее послал Конкордат. Все агенты Конкордата – убийцы и шпионы, глаза и уши, ножи во тьме. Она работает на Последнего Герцога, а не на короля и уж верно не на полковника. Поделись с ней чем угодно, и одному Богу известно, как она распорядится твоей откровенностью». И все же сейчас, когда Джен, склонив голову к плечу, сквозь тонкую завесу каштановых волос любовалась сияющим янтарем бренди, Маркус с трудом мог представить ее среди зловещих личностей в кожаных кителях, которыми изобиловали сюжеты грошовых пьес.

Он порывисто поднял стакан:

– За Адрехта!

– Вы имеете в виду капитана Ростона? – уточнила Джен.

– Когда-то давно, в юности, именно он угостил меня первым глотком этого бренди.

Джен помедлила.

– Он еще не…

– В Велте он заслонил меня собой от удара сабли. Тогда рана казалась не слишком опасной, но потом ему стало хуже. Прошлой ночью хирурги отняли у него руку. Сегодня утром он выглядел чуть получше, но… – Маркус сжал левую руку в кулак и уставился на него.

Джен кивнула и подняла стакан:

– Что ж, за Адрехта!

Они выпили. Выдержав минутную паузу – дань уважению, – Джен сказала:

– После сражения на тракте я хотела спросить вас об Адрехте, но…

– Но?

– Подумала, что вы решите, будто я вынюхиваю что-то для министерства, и откажетесь отвечать.

– Ясно. Что ж, наверное, вы были правы.

– Можно я спрошу сейчас? Клянусь, это не для отчета. Мне просто любопытно.

Маркус одарил ее долгим взглядом, затем пожал плечами:

– Валяйте.

– Когда полковник хотел арестовать Адрехта, вы пригрозили подать в отставку.

Это был не вопрос, а утверждение. Интересно, подумал Маркус, откуда Джен узнала об этом – от самого Януса? Или же история с отставкой уже стала достоянием всего полка?

– Да, это так, – сказал он.

– Но почему? Полковник мог отдать вас под расстрел.

– Адрехт – мой друг, – признался Маркус. – Мы вместе учились в академии.

– Даже ради друга такая жертва – уже чересчур.

Маркус помолчал, уставившись в опустевший стакан. «Какого черта? Даже если она вставит эту историю в свой отчет – велика важность!» Он протянул стакан, и Джен безмолвно налила новую порцию.

– Он спас мне жизнь, – сказал Маркус после минутного размышления.

– Понимаю. В каком-нибудь бою, наверное?

Маркус покачал головой:

– Задолго до всяких боев. Вы ведь читали мое личное дело?

– По пути в Хандар.

– Насколько подробно там описана моя жизнь?

Джен пожала плечами:

– Не слишком подробно. Даже министерство не в состоянии знать все обо всех. Там сказано, что вы сирота, что были в академии одним из лучших учеников вашего класса и что сами подали рапорт о назначении в Хандар.

– Сирота. – Маркус поставил стакан на стол, повертел его, глядя, как радужный свет преломляется в янтарной жидкости. – Да, можно сказать и так.

Джен промолчала, явно чувствуя, что проникла в опасную зону. Маркус сделал глубокой вдох.

– Когда мне было семнадцать, – начал он, – примерно через год после того, как я отправился в академию учиться на лейтенанта, в нашем доме случился пожар. Лето выдалось засушливое, очевидно, где- то на лужайке занялась сухая трава. Никто и заметить не успел, как огонь перекинулся на дом. Все запылало. Мать всегда твердила отцу, что наше ветхое жилище, случись пожар, превратится в смертельную ловушку, но он отвечал, что дом – памятник истории и перестраивать его было бы преступлением. – Маркус постучал пальцем по стакану с бренди и засмотрелся на переливы янтарной ряби. – Они оба погибли. Как и моя сестра Элли – ей было всего четыре, и почти все слуги – люди, среди которых я вырос.

Джен легонько, почти невесомо коснулась его руки:

– Господи. Сочувствую вам.

Маркус кивнул:

– Адрехт был со мной, когда пришло это известие. Я не выдержал, стал тайно выбираться из академии, часами болтался в барах для чужеземцев, слишком много пил, затевал драки. Я даже не подозревал, что Адрехт следит за мной, но однажды ночью он застиг меня в саду за домом, у одного из потайных лазов, которыми мы пользовались, чтобы обойти часовых. Он вручил мне пистолет и сказал… – Маркус слабо улыбнулся, погружаясь в воспоминания. – Он сказал, что, если уж я хочу убить себя, надо сделать это здесь и сейчас, потому что путь, который я избрал, слишком долгий и всем доставляет уйму хлопот. Я взбесился, кричал, что он ничего не понимает и понять не может, но Адрехт не отставал и называл меня трусом. Наконец я приставил пистолет к виску – просто чтобы показать ему, что я не трус. Уже не помню, хотел ли я впрямь нажать на спусковой крючок, или у меня тряслись руки. Зато до сих помню легкий щелчок, с которым опустился курок. Пистолет, конечно же, не был заряжен. Когда мое сердце вновь начало биться, я понял, что Адрехт прав. – Маркус поднял стакан и одним глотком осушил его. – Я вернулся к учебе, стал одним из первых учеников, получил серебряные нашивки. После моей лейтенантской стажировки Адрехт решил стать капитаном, и я последовал его примеру. Потом его отправили в Хандар, и я заявил, что отправлюсь с ним. Он пытался отговорить меня, но я сказал: «Чего ради мне здесь оставаться?» – Маркус с решительным стуком отставил стакан. – Вот и все.

Наступило долгое молчание. Затем Джен плеснула себе бренди и подняла стакан.

– За Адрехта! – произнесла она.

ВИНТЕР

Винтер положила руки перед собой на столешницу и сделала глубокий вдох.

– Так. Нам нужно поговорить.

– Я знаю, – ответила Бобби едва слышно. Она сидела, сжавшись, втянув голову в плечи, неотрывно глядя на лампу, которая стояла посреди стола. – Я думаю… – Наступила долгая пауза. Потом Бобби подняла голову, и Винтер с изумлением увидела, что в глазах ее блестят слезы. – Я думаю, что схожу с ума! – на одном дыхании выпалила она.

Лицо у девушки было изможденное, осунувшееся, и мешки под глазами недвусмысленно говорили о бессонных ночах. Феор сидела рядом с ней, уложив сломанную руку на груду подушек.

Они находились в верхней комнате хандарайской таверны – единственной разновидности предпринимательства, которая с живучестью тараканов выдержала и владычество искупителей, и возвращение ворданаев. Обстановка в комнате была, как в большинстве таких заведений, самая заурядная – несколько тощих подушек да низкий дощатый стол, – но Винтер хотела не столько уюта, сколько возможности уединиться. Она задобрила деньгами служанку, чтобы та никого больше не проводила на крохотный второй этаж таверны.

Винтер позволила себе осторожно усмехнуться:

– Почему ты так говоришь?

– В бою со мной что-то произошло, – сказала Бобби.

– Тебя подстрелили – ты это имеешь в виду?

– Вначале я так и думал. Тогда в самом деле было похоже на то, что меня подстрелили. – Бобби с несчастным видом помотала головой. – Помню, как мне подумалось: вот оно, случилось. Я всегда гадал, на что это будет похоже, и вроде бы оказалось не так уж страшно. Точно меня кто-то пнул ногой в живот. Я упал на спину и смотрел, как вы все уходите дальше, и попытался подняться, чтобы пойти следом, – вот тогда-то мне и стало больно. – Губы ее задрожали. – Так больно, что… даже не знаю, как описать словами. Тогда я снова лег на спину и подумал: «Ну вот, стало быть, и смерть». И закрыл глаза, а потом…

Бобби осеклась на полуслове, потому что в комнату вошла служанка, неся поднос с тремя глиняными кружками размером с полголовы каждая. Винтер, чтобы забрать свою порцию, пришлось пустить в ход обе руки. Хандарайское пиво было густое, темное и достаточно горькое, чтобы застать врасплох непосвященного. Винтер была не в восторге от этого напитка, но со временем притерпелась к нему. Бобби и Феор воззрились на содержимое своих кружек с таким видом, будто не знали, как с этим быть, и Винтер, чтобы подать им пример, сделала глоток. Никто ее примеру не последовал, и она мысленно вздохнула.

– Из того, что было после, я помню немного, – продолжала Бобби. – Одни обрывки. То и дело я просыпался и пытался понять, жив я или уже умер, потом открывал глаза, видел, как плывут надо мной клочья дыма, думал: «Нет, еще жив» – и снова закрывал глаза. В какой-то момент боль стала сильнее, настолько сильнее, что я решил – это и есть конец. Вот только потом я проснулся и обнаружил, что чувствую себя хорошо. Даже отлично. – Винтер, которая не спускала глаз с Бобби, заметила, как рука капрала невольно скользнула к тому месту на животе, где была рана. – И с тех пор мне все время что-то видится. Или слышится. Или… что-то еще. Трудно объяснить.

– Видится? – переспросила Винтер. Такого она не ожидала.

– Не то чтобы я именно вижу, – сказала Бобби. – Скорее чувствую. Как будто неподалеку что-то есть, и оно словно наседает на меня, но я не могу… не знаю. – Она уставилась в недра своей кружки. – Говорю же – я схожу с ума.

Винтер искоса глянула на Феор. Юная хандарайка пристально всматривалась в Бобби.

– Она говорит, что ей что-то видится, – перевела Винтер, и Феор кивнула:

– Она чует других, тех, кто обладает могуществом. Меня, например. И вполне вероятно, что в городе остался еще кто-то из детей Матери. Все, кого коснулась магия, способны чуять себе подобных – одни смутно, другие отчетливей, но… – Девушка вздохнула. – Как я тебе уже говорила, обв-скар-иот следовало бы соединить с той, которая с детских лет готова принять его дары. Что может обв-скар-иот сотворить с кем-то, настолько не готовым к соединению, – я не знаю.

Винтер снова повернулась к капралу, откашлялась и вдруг осознала, что не имеет ни малейшего понятия, с чего начать. Она заранее продумала этот разговор, но сейчас все старательно подготовленное в уединении комнаты напрочь улетучилось из головы. Винтер попыталась скрыть свою растерянность большим глотком пива, поперхнулась от горького привкуса и снова прочистила горло.

– Ладно, – наконец сказала она. – Дело в том, что…

И опять смолкла, оборвав себя на полуслове.

– В чем? – нетерпеливо спросила Бобби.

Винтер вздохнула:

– Ты не сходишь с ума. Хотя вполне можешь подумать, что с ума схожу… Просто выслушай, ладно?

Капрал покорно кивнула. Винтер набрала в грудь воздуха.

– Тебя ранило при атаке на холм, – продолжала Винтер. – Это ты знаешь. После боя мы разыскали тебя, и стало ясно, что дело плохо…

– Вы обещали, – очень тихо сказала Бобби.

– Никаких мясников, – подтвердила Винтер. – Фолсом отнес тебя в мою палатку, и Графф сделал все, что мог.

– А он… – Бобби наморщила лоб, силясь придумать, как бы половчее спросить, обнаружил ли Графф ее тайну, и при этом самой ее не выдать. Винтер сжалилась над ней и кивнула.

– Я все знаю, – призналась она.

– Ох! – Глаза Бобби округлились. – А еще кто?

– Графф, само собой. И Феор.

– Так вот почему вы взяли ее с собой, – сказала Бобби. – А я‑то ломала голову. – Она замялась. – И вы… вы не…

– Мы никому не скажем, если ты это имеешь в виду.

На лице Бобби отразилось неприкрытое облегчение. Она опустила глаза и, будто бы только заметив пиво, рискнула отхлебнуть из кружки. И скривилась, распробовав вкус.

– В первый раз никому не нравится, – машинально заметила Винтер.

– Зачем же тогда пробуют во второй раз?

– Может, из неукротимого любопытства. – Она покачала головой. – Как бы то ни было, это еще не все.

– Значит, Графф залатал меня?

– Графф сказал, что ты умираешь, – ответила Винтер, – и что он ничего не может сделать. Только после того, как он ушел, Феор…

Винтер остановилась. Все-таки это был критический момент, та самая часть ее рассказа, над которой от души посмеялся бы всякий современный, цивилизованный человек. Правда, Бобби вряд ли станет смеяться – в конце концов, она сама живое свидетельство того, что произошло, – но все равно Винтер помимо воли покраснела.

– Феор излечила тебя, – выдавила она. – Магией. Я даже не стану притворяться, будто понимаю, как она это сделала.

– Магией? – Бобби посмотрела на хандарайку, и та, не дрогнув, встретила ее взгляд. – Молилась или как? Она ведь, кажется, священнослужительница…

– Нет, не молилась. – Винтер закрыла глаза. – Понимаю, что это звучит дико, но я присутствовал при этом и видел все своими глазами. Магия была настоящая, и… – Она осеклась, не в силах подобрать нужные слова, затем вновь помотала головой и сердито глянула на Бобби. – Ты же видела пятно белой кожи на животе. Оно все такое же странное?

Бобби кивнула:

– Но ведь это просто шрам или вроде того? Разве нет?

– Это не шрам. И ты знаешь об этом.

Наступило долгое молчание. Винтер и Бобби уставились на Феор, но та и бровью не повела.

– Значит… – проговорила Бобби, – значит, она волшебница?

– Говорю же, я сам понимаю не больше твоего. Феор зовет себя наатемом, дословно это означает «тот, кто прочел». Заклинание, которое она использовала, – Феор сказала бы наат, «чтение», – называется, если я правильно понял, обв-скар-иот. Кроме этого… – Винтер развела руками. – Не знаю, насколько тебя это утешит, но Феор, прежде чем взяться за дело, испросила моего разрешения. Наверное, опасалась, что ты не захочешь такой жизни. Я приказал ей действовать. Так что если ты злишься – можешь злиться на меня.

Бобби молчала, только не сводила с нее глаз. Винтер отхлебнула пива.

– Я взял Феор с собой, потому что подумал, что у тебя могут быть вопросы, – сказала она. – Если нужно, я переведу.

Капрал медленно кивнула. Феор искоса глянула на Винтер.

– Я ей все рассказала, – сообщила Винтер по-хандарайски.

– Я догадалась об этом по ее лицу, – ответила Феор. – Спроси, как она чувствует себя сейчас – если не считать странных ощущений.

– Феор хочет знать, как ты себя чувствуешь, – перевела Винтер. – Она говорит, что твои видения – что-то вроде побочного действия заклинания.

– Я чувствую себя прекрасно, – сказала Бобби.

Винтер перевела этот ответ Феор.

– Она будет сильнее, – произнесла та, – и станет меньше нуждаться во сне. Раны ее начнут заживать чрезвычайно быстро.

Винтер моргнула:

– Ты мне об этом не говорила!

– У меня не было времени, – ответила Феор.

Винтер медленно кивнула и повторила ее слова по-ворданайски. На лице капрала отразилось потрясение.

– Так эта штука до сих пор во мне? – Бобби оглядела себя. – И надолго?

Выслушав этот вопрос по-хандарайски, Феор покачала головой:

– Это было не просто исцеление. Обв-скар-иот соединен с нею и не покинет ее до самой смерти.

– Навсегда, – ответила Винтер Бобби. – Или во всяком случае до тех пор, пока ты жива.

В глазах Феор мелькнуло замешательство – словно она хотела что-то сказать, но не могла. Бобби уставилась на свои ладони. Затянувшееся молчание стало невыносимым, и Винтер не выдержала.

– Раз уж речь о тайнах, – сказала она, – думаю, тебя стоит посвятить в мою. Это было бы справедливо.

Бобби подняла на нее озадаченный взгляд:

– Твою тайну?

Винтер кивнула. У нее вдруг перехватило дыхание, и ей пришлось выдавливать из себя слова.

– Да. Мою. – Она собралась с духом. – Дело в том, что я…

– А! – перебила Бобби. – Женщина. Я знаю.

Винтер разом обмякла, чувствуя, как закипает внутри бессмысленный гнев.

– Знаешь?! Откуда? Неужели это известно всем и каждому?

Бобби примирительно вскинула руки:

– Нет-нет, ты ничем себя не выдала! Я бы в жизни не догадалась об этом, если б не знала. То есть… – Бобби склонила голову к плечу, сообразив, что ляпнула очевидную бессмыслицу. – Если б я заранее не знала, что ты женщина, я бы, глядя на тебя, этого даже не заподозрила.

Винтер застыла с открытым ртом. Гнев, закипавший в ней, сменился безмерным потрясением.

– Ты знала заранее?

– Не то чтобы знала, – поправилась Бобби, – скорее, слышала. Но как только попала сюда и увидела тебя, сразу подумала: «Это же она, иначе и быть не может!»

– Так ты… – Винтер осеклась и жестко глянула на девушку. – Где ты обо мне слышала? От кого?

– Точно уже не припомню, – ответила Бобби, – но в «Тюрьме миссис Уилмор» все до единого знают историю о Солдате Винтер.

После долгого молчания Винтер произнесла дрожащим голосом:

– Мне нужно выпить.

– У тебя же есть выпивка, – заметила Бобби.

– Мне нужно что-нибудь покрепче.

Выйти в коридор, отыскать служанку, сделать заказ – на все это потребовалось время, и, занимаясь этим, Винтер приложила все усилия, чтобы овладеть собой. За столик она вернулась почти спокойной, и голос ее только самую малость подрагивал, когда она спросила:

– Так ты была в «Тюрьме миссис Уилмор»?

Бобби кивнула:

– С тех пор, как мне сравнялось десять.

– И там слышали обо мне?

– Ну да, – сказала Бобби. – Это все равно что школьная легенда. Каждая новенькая рано или поздно ее услышит.

Вошла служанка, уже с другим подносом, на котором красовались три чистых глиняных кубка и лишенная этикетки бутыль с мутной жидкостью. Винтер схватила бутылку, наполнила кубок и тут же залпом осушила его. Крепкое пойло обожгло горло и комом ухнуло в желудок.

– И что говорится в этой легенде? – осведомилась она.

– Я слышала по меньшей мере с десяток версий, – сказала Бобби, – но все они сходятся в одном: что была воспитанница по имени Винтер и она сбежала из «тюрьмы», что до нее никому не удавалось. Одни рассказывали, что она обосновалась в столице и стала воровкой, другие – что бежала в провинцию и сделалась любовницей атамана разбойников, но большинство сходилось на том, что Винтер переоделась мужчиной и поступила на армейскую службу.

«Должно быть, Анна и Лия кому-то все выболтали. – Подруги клялись и божились, что унесут в могилу тайну ее побега вкупе с робкой мыслью навсегда ускользнуть из когтей миссис Уилмор, укрывшись в рядах армии. Впрочем, оглядываясь назад, Винтер понимала, что слишком многого ожидала от девочек-подростков. – На их месте и я, скорее всего, не смогла бы держать язык за зубами».

– Никогда не помышляла о том, чтобы стать любовницей разбойника, – бесцветным голосом проговорила Винтер. – Может быть, и зря.

– Когда я попала в Хандар, – сказала Бобби, – и тебя назначили нашим сержантом, я сразу подумала, что ты – та самая Винтер. Имя не то чтобы редкое, но мне подумалось, что это судьба. – Лицо девушки отчасти обрело прежнее, восторженно-пылкое выражение.

– Но как же ты сбежала?

– Я украла кошелек с деньгами из кабинета миссис Уилмор, – с гордостью сообщила Бобби. – А еще свела знакомство с одним из возчиков, которые доставляли в «тюрьму» продовольствие. Вскорости я уговорила его тайком вывезти меня наружу.

– Похоже, тебе побег дался легче, чем мне, – пробормотала Винтер. Бобби вспыхнула до корней волос. Заметив это, Винтер поняла, каким образом она уговаривала возчика, и покачала головой. – Прости. Я не нарочно.

– Мне не верилось, что я и вправду повстречалась с тобой, – продолжала Бобби с таким видом, словно с ее плеч сняли непомерную тяжесть. – Долго, очень долго я раздумывала, не стоит ли сказать тебе правду, но потом решила, что это слишком опасно. Ты сумела одурачить всех, и мне не хотелось бы оказаться тем человеком, который все испортил. Так что я просто оставила все как есть.

– В этих легендах, – проговорила Винтер, – упоминается еще о ком-нибудь, кроме меня?

– Не помню, – призналась Бобби. – Святые угодники, если б только я могла рассказать девочкам в «тюрьме», что встретилась с тобой! Сара бы лопнула от зависти.

Винтер отгоняла тень, которая неотступно маячила на краю сознания, – длинные рыжие волосы, зеленые глаза… «Разве может являться призрак того, кто вовсе не умер? – Чувствуя, как подкатил к горлу тугой комок, Винтер снова наполнила свой кубок. – Они ее даже не помнят!»

– Так, – произнесла она. – На сегодня, наверное, хватит тайн?

Бобби с легким удивлением глянула на нее:

– Я хотела спросить, как ты…

– Потом. Сейчас я намерена хорошенько надраться. Вы двое можете присоединиться ко мне. – Вспомнив о вежливости, Винтер повторила свои слова по-хандарайски.

Феор заглянула в свою кружку с пивом:

– Когда я жила на Памятном холме, нам, саль-ируск, запрещалось употреблять спиртное. Зато экмали были до него весьма охочи, и мне всегда было любопытно узнать, что же их так привлекает.

– Ну так валяй! – Винтер повернулась к Бобби. – А ты? Тебе когда-нибудь случалось напиваться вдрызг?

Бобби покачала головой, снова краснея:

– В «тюрьме» некоторые девочки тайком попивали, но я так никогда не поступала.

– Тот не солдат, кто ни разу не надрался! – заявила Винтер. – Пойду закажу нам вторую бутылку.

«И может быть, тогда, – прибавила она мысленно, – мне ничего не приснится».

Глава восемнадцатая

МАРКУС

После того как выпили за Адрехта, правила хорошего тона потребовали поднять тост за всех прочих капитанов, затем – за его величество короля, наследную принцессу, Последнего Герцога и, само собой, принца Эксоптера, чьим августейшим гостеприимством пользовался полк. Дальнейшие события Маркус помнил смутно, хотя точно был уверен, что Джен, заливаясь смехом, предложила добыть полковой реестр и выпить по отдельности за каждое имя в списке личного состава.

До этого не дошло, но содержимого в бутылке изрядно поубавилось, и у Маркуса хватило сил только на то, чтобы к исходу ночи добраться до своей комнаты. Джен, по-приятельски обхватив его одной рукой за плечи, предложила без церемоний остаться у нее, но Маркус не сомневался, что она попросту чересчур пьяна, чтобы осознать истинный смысл своего предложения.

Проснувшись утром, он обнаружил, что на удивление бодр и свеж, и более того – вдруг точно понял, как надлежит действовать. Маркус сменил потрепанную полевую форму на парадный мундир, заботливо отстиранный и выглаженный Фицем. В комнате его имелось зеркало, чудом уцелевшее при разграблении дворца. Маркус на минуту задержался перед ним, оглядел себя и остался доволен. До блестящего лейтенанта, едва покинувшего академию, ему было далеко, но по крайней мере он выглядел так, как положено офицеру ворданайской армии.

Фиц, безукоризненно опрятный, как всегда, ожидал в приемной, держа под мышкой пачку бумаг. Когда Маркус вышел в приемную, лейтенант четко откозырял. То ли отменный слух подсказал ему, что начальство уже на ногах, то ли он с самого с утра торчал перед дверью, словно сторожевой пес.

– Доброе утро, сэр.

– Доброе утро. – Маркус мельком глянул на бумаги. – Там есть что-нибудь действительно важное?

– Ничего срочного, сэр.

– Отлично. Тогда сунь их куда-нибудь и ступай со мной.

Фиц снова козырнул, положил бумаги на разбитый приставной столик, который Маркус использовал в качестве письменного стола, и двинулся вслед за капитаном.

– Могу я осведомиться, куда мы направляемся? – спросил он, пока Маркус вел его по запутанным, как лабиринт, коридорам дворца.

– Повидаться с полковником.

– Вот как! – По тону Фица невозможно было сказать, что он думает об этой идее.

Маркус всеми силами старался сохранить настроение, в котором пробудился. Джен была совершенно права. Даже если полковник не в духе, существуют вопросы, на которые необходимо получить ответ. Маркус усердно гнал из мыслей образ Януса, раздраженный огонек в серых глазах, саркастически приподнятую бровь. «В самом деле, капитан? Что ж, если вы не в состоянии позаботиться о таких мелочах лично…»

Маркус мысленно встряхнулся, оглянулся, желая убедиться, что Фиц, которого он прихватил с собой ради моральной поддержки, следует за ним, и свернул в последний коридор, ведущий к покоям полковника. К его изумлению, лейтенант остановился как вкопанный.

– Что-то не так?

Фиц покачал головой:

– Не знаю, сэр, но полковник потребовал, чтобы в этом коридоре поставили двух часовых, и я совершенно точно помню, что добавил этот пост в расписание дежурств.

– Какая рота дежурит сегодня? – спросил Маркус. Фиц, судя по всему, хранил весь график работ первого батальона в голове, занося его на бумагу исключительно ради удобства простых смертных.

– Рота Дэвиса, сэр.

– Вот и ответ, – мрачно заключил Маркус. – Напомни мне, когда вернемся, перекинуться с ним парой слов.

– Есть, сэр.

Маркус двинулся дальше, чувствуя, как иссякает бодрое утреннее настроение. Они находились в самых недрах дворца, и единственным источником света, помимо редких потолочных люков, были светильники со свечами, расставленные в глубоких стенных нишах. Маркусу показалось, что на подходе к покоям полковника расстояние между светильниками увеличилось и он словно спускается в царство теней.

Или не показалось. Ниша, располагавшаяся чуть дальше дверей в комнаты Януса, была пуста. Светильник валялся на полу, воск растекся по плитам, свечи погасли, и в этом отрезке коридора царил полумрак.

– Сэр, – встревоженно сказал Фиц, – что-то определенно не так. Я точно знаю, что на входе в комнаты полковника должна стоять охрана.

– Ты прав. – По спине Маркуса пробежали мурашки, и он положил руку на рукоять сабли. – Может быть, он куда-то вышел и взял охрану с собой?

– Возможно… – Фиц осекся, принюхался и указал рукой: – Туда!

Они пробежали мимо дверей полковника. Коридор за ними был заброшен и большей частью погружен в темноту, но на скорченном теле, которое заметил Фиц, вне сомнения, был синий ворданайский мундир.

– Святые угодники! – пробормотал Маркус, останавливаясь. Часовой, безжизненно обмякнув, лежал у стены, из его уха и с затылка стекали струйки крови и скапливались лужицей на полу. Брызги темной крови были видны и на самой стене – как будто часового ударили об нее изо всех сил. Выпавший из рук мушкет валялся неподалеку.

Фиц опустился на колени, но тут же выпрямился.

– Он мертв, сэр.

– Вижу, – отозвался Маркус, лихорадочно соображая. – Вот что – беги в казармы, возьми всех, кого сможешь собрать за пять минут, и возвращайся сюда. Понял?

– Так точно, сэр, но…

– Я проверю, что с полковником. – Маркус обнажил саблю. – Бегом!

Дверь в покои полковника была приоткрыта, и в проеме блестело что-то металлическое. Маркус не сразу распознал засов, вместе со всем крепежом выдранный из глухой каменной стены.

«Что за дьявольщина здесь творится?» Маркус, выставив перед собой саблю, толкнул дверь ногой. За дверью находилась прихожая, которую Янус использовал как кабинет; другие двери вели из прихожей в спальню, столовую и комнату слуги. Большую часть кабинета занимал огромный шаткий стол, треснувший пополам оттого, что на него упало тело второго часового, лицо которого было искажено и почернело от удушья, горло превратилось в сплошной лиловый кровоподтек.

Маркус сделал глубокий вдох, острие его сабли подрагивало. Капитан подумал, не подать ли голос, но если убийцы – а кто еще это мог быть? – еще здесь, он только привлечет к себе внимание. А если они сделали свое дело и ушли? Такой исход казался немыслимым, но у Маркуса пересохло во рту.

Дверь в спальню была полуоткрыта. Маркус, стараясь ступать как можно бесшумнее, подобрался к ней – и застыл, услышав доносящиеся изнутри голоса. Первый, к его безмерному облегчению, принадлежал Янусу.

– Я ожидал чего-то подобного, – говорил полковник по-хандарайски.

Второй голос, незнакомый и молодой, отвечал со зловещей любезностью:

– В таком случае ты глупец, если не раздумывая отправился навстречу собственной смерти.

– Это ваша Мать глупа, если полагает, что, убив меня, что-то изменит.

Маркус так же бесшумно двинулся дальше. В проеме между дверью и косяком он различил синее пятно – по всей видимости, мундир Януса, стоявшего у дальней стены комнаты.

– Ты ничего не понимаешь. Еще один из длинной череды глупцов, которые полагали нас легкой добычей и обнаружили, что ошибались.

– Времена изменились. Искупители…

– Искупители ничего не изменили. Подобные им прихлынут, затем отхлынут, точно волны на морском берегу. Все они – ничто. Мать вечна.

– Последний Герцог с этим не согласен. Понтифик Черных, как я подозреваю, тоже.

– Гадж рахкса анн! – Маркус не знал, что это означает, но хандарай произнес эти слова с омерзением, точно сплюнул. – Если ты – лучший, кого он мог призвать, стало быть, его орден воистину измельчал.

Послышался звук шагов, и в поле зрения Маркуса появилась, перекрывая обзор, обтянутая бурой тканью спина человека, который двигался между ним и Янусом. Вряд ли ему подвернется лучший шанс, да и Маркус не выжил бы за эти пять лет в Хандаре, если б позволял себе исключительно честный бой. Он пинком распахнул дверь и сделал выпад, которым мог бы гордиться его старенький учитель фехтования. Лезвие сабли вошло меж лопаток молодого хандарая…

Вернее, должно было войти. В тот самый миг, когда Маркус начал двигаться, незнакомец немыслимо быстро крутнулся на месте. Маркус мельком увидел безволосую голову и тонкий рот, растянутый в безрадостной усмешке. Одна из рук незнакомца взметнулась с проворством змеи, и ребро ладони за долю секунды до удара обрушилось на плоскость сабли. Раздался резкий оглушительный звон о камень. Клинок обломился ровно на треть, и острый осколок ударился о стену с такой силой, что посыпались искры. Затем подпрыгнул и, неистово вращаясь, пролетел через всю комнату, между тем как Маркус остолбенело таращился на обломок клинка, торчавший из рукояти.

Глаза его еще отчаянно отказывались верить тому, что видели, но тело, подхлестнутое чутьем, само отпрянуло назад, когда рука незнакомца вновь пришла в движение, почти небрежно нанося удар слева, который прорезал воздух, словно пушечное ядро. Маркус попятился, зашатался, теряя равновесие, и налетел спиной на сломанный стол в прихожей. Незнакомец размытым пятном промелькнул перед ним, и только отчаянный нырок в сторону помог Маркусу увернуться с его пути. С оглушительным, как разрыв снаряда, грохотом край стола разлетелся фонтаном щепок.

Маркус упал на пол, перекатился и уткнулся в потрепанный диван. Обломок сабли он выронил еще раньше и сейчас попытался сдернуть с пояса нож, но не успел – хандарай уже прыгнул на него. Маркус вновь откатился, уходя от столкновения, но на сей раз незнакомец это предвидел, и движение Маркуса прекратила ловко подставленная нога.

– Прощай, расхем! – прошипел хандарай, но, прежде чем капитан успел хотя бы дрогнуть, безволосый убийца исчез из поля зрения, отскочив быстрее, чем мог уловить взгляд. Над головой Маркуса сверкнула сталь, а затем опять раздался сокрушительный грохот, с каким врезается в цель осадный таран.

Встряска придала капитану сил подняться на колени, хотя каждый вздох до сих пор давался с трудом. В прихожей был Янус, сжимавший в руке шпагу, – это его атака вынудила убийцу увернуться. Ответный удар хандарая должен был припечатать полковника к дверному косяку, но Янус отклонился вбок, и кулак убийцы врезался в косяк с такой силой, что старинный песчаник дал трещину. При этом полковник успел полоснуть шпагой по боку противника. Тонкий клинок рассек рубаху, и вокруг прорехи заалела яркая кровь.

«По крайней мере его можно ранить». Маркус, шатаясь, поднялся на ноги, а незнакомец меж тем снова, уже с большей осторожностью, атаковал Януса. Он стремился проделать со шпагой полковника то же, что проделал с саблей Маркуса, – переломить ее сильным ударом, но проворный клинок остался за пределами досягаемости и, очертив круг в воздухе, оцарапал до крови рукав противника. Третья неудачная попытка, судя по всему, разъярила хандарая, и он, схватив ближайший стул, швырнул его в полковника, точно мяч. Янус увернулся – и тут же вынужден был броситься на пол, спасая свою жизнь, потому что вслед за стулом уже несся в атаку сам убийца.

Маркус огляделся в поисках хоть какого-то оружия. Наиболее подходящим ему показалась украшенная причудливым узором лампа, и капитан уже потянулся к ней, когда кто-то прошептал ему на ухо:

– Быть может, вам пригодится вот это, сэр?

Маркус посмотрел через плечо и увидел, что рядом с ним примостился на корточках Огюстен. Он держал в каждой руке по пистолету. Это были изящные безделушки из отполированного дерева, с серебряной чеканкой, но, что гораздо важнее, – заряженные и со взведенными курками. Без лишнего слова он схватил пистолеты.

– Осторожней, сэр, – предупредил Огюстен. – Чувствительные курки.

Маркус уже разворачивался с пистолетами в обеих руках. Янус выиграл несколько секунд, нырнув под сломанный стол, но незнакомец отшвырнул этот стол без малейшей натуги, точно дешевую игрушку. Когда он зашагал вперед, Маркус тщательно прицелился и даже сумел усмехнуться.

– Прощай, демон! – проговорил он, но эти слова потонули в грохоте пистолетного выстрела, который в замкнутом пространстве комнаты прозвучал сокрушительно громко.

Хандарай развернулся так резко, словно его ударили кулаком в плечо, и пошатнулся. Маркус бросил разряженный пистолет, перекинул другой в правую руку… и тут у него отвисла челюсть, потому что он не верил собственным глазам. Убийца поднял сжатую в кулак руку. Из кулака медленно капала кровь. Когда хандарай разжал пальцы, Маркус услышал, как с едва слышным звоном отскочила пистолетная пуля. «Он поймал ее», – подумал капитан.

– Ложитесь, сэр!

Маркус успел узнать голос Фица. Ни секунды не раздумывая, он бросился на пол и зажал руками уши. Грохот выстрелов, намного оглушительней первого, разорвал воздух, и Маркус услышал оголтелый свист пуль и цоканье рикошетов. За ними последовал жуткий – словно раздирали что-то – звук, пронзительный вопль, и постепенно наступила тишина.

Маркус осторожно поднял голову. Больше десятка солдат стояли по обе стороны наружной двери, и мушкеты у них в руках еще дымились. В коридоре за самым порогом лежал в луже ярко-алой крови еще один солдат – его рука вместе с изрядным куском плеча была оторвана начисто. Позади него прижался спиной к стене Фиц, и глаза у него округлились, как плошки. Убийца исчез бесследно.

К немалому изумлению Маркуса, сам он оказался невредим – по крайней мере, на первый взгляд. Он обнаружил, что Янус тоже способен встать на ноги без посторонней помощи. Взгляд, который полковник вперил в капитана, выражал почти сожаление.

– Сэр, – проговорил Маркус, когда обрел дар речи, – вы не ранены?

– Не думаю, капитан. – Янус бросил шпагу на пол и дотошно ощупал себя. – Нет, не ранен.

– Фиц! – окликнул через плечо Маркус. – У тебя все в порядке?

– Так точно, сэр!

Обычно невозмутимому лейтенанту хватило двух-трех секунд, чтобы полностью взять себя в руки. «У него даже голос не дрожит», – с легкой завистью подумал Маркус.

– Кто-нибудь еще ранен?

– Боюсь, что капрал Дентроп мертв, сэр, – ответил Фиц. – Больше никто из нас не пострадал.

– Ладно. – Маркус едва не отшвырнул прочь второй пистолет, но в последний момент спохватился, что тот заряжен. Тогда капитан осторожно опустил курок и повернулся к дверному проему. – Нужно будет отправить посыльных во все дежурные роты. Запереть все ворота, выставить кордон у наружной стены и…

– Нет, – прозвучал у него за спиной голос Януса.

– Что?! – набросился Маркус на полковника. – Со всем уважением, сэр, но это было покушение на убийство. И оно едва не увенчалось успехом. Нельзя же просто дать этому негодяю уйти…

– Солдаты не смогут его задержать, – сказал Янус. – И я предпочту не терять тех, кто попытается это сделать.

Маркусу хотелось заорать во все горло. В глубине души он до сих пор был потрясен невероятностью случившегося и пониманием того, что Янус явно знал что-то и не помышлял этим знанием делиться. Маркус едва сдерживался, чтобы не схватить полковника за грудки и трясти до тех пор, пока тот не объяснит, что, черт возьми, происходит. Годы, проведенные в жестких рамках армейского этикета, схлестнулись с разнузданным порывом чувств, и Маркус стиснул кулаки с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

– Сэр, – услышал он напряженный голос Фица, – это еще не все. Нижний город горит.

– Горит?!

Эта весть остудила растущий гнев Маркуса, как ведро ледяной воды. Капитан достаточно долго прожил в Эш-Катарионе, чтобы проникнуться страхом, который жители столицы питали к пожарам. Построенный в основном из сухого дерева и глины, смешанной с камышом, город представлял собой идеальное огниво. Местные дома так тесно лепились друг к другу, что вспыхнувший огонь остановить было почти невозможно.

Запрет на применение огня в качестве оружия был единственным правилом, которое соблюдали все без исключения, даже уличные шайки. В большинстве своем хандараи обходились дома без свечей или ламп, а еду стряпали в выложенных камнем костровых ямах, так что опасность случайного возгорания была невелика. И все равно каждые два-три десятка лет целые кварталы Нижнего города выгорали дотла. Среди местных аристократов, живших за каменными стенами, которые служили действенной преградой огню, подобные происшествия именовались «алым цветением Эш-Катариона», и знатные горожане собирались на крышах домов, чтобы выпить и полюбоваться на красочное зрелище.

– Где горит? – быстро спросил Маркус. – Огонь сильный?

Пожарной службы как таковой в Хандаре не существовало, но, может быть, Первый колониальный сумеет что-то предпринять.

– Сильный, – ответил Фиц. – Наши часовые на стенах доложили, что на западной окраине города занялись почти одновременно четыре пожара. Ветра почти нет, но вы же знаете, как быстро в таких случаях распространяется огонь. Я отправил посыльных ко всем нашим патрулям в Нижнем городе.

– Хорошо. – Маркус повернулся к полковнику. – Сэр, четыре пожара одновременно – наверняка дело рук противника. Возможно, это прикрытие для мятежа, который…

К его изумлению, Янус улыбался. Не обычной своей улыбкой, которая возникала на крепко сжатых губах и тут же исчезала, а безудержной, почти безумной ухмылкой.

– Можете идти, лейтенант. Мы с капитаном скоро к вам присоединимся.

Взгляд Фица метнулся от полковника к Маркусу, и тот едва заметно кивнул. Лейтенант козырнул и погнал в коридор ошалелых солдат, в руках у которых до сих пор дымились мушкеты. Едва они скрылись из виду, Янус стремительно развернулся к Маркусу:

– Разве не ясно, капитан? Они еще здесь!

– Не понимаю, о чем вы.

– Имена! Когда мы нашли хранилище пустым, я решил было, что их вывезли из города еще несколько месяцев назад. При том что их могли спрятать в любом уголке Десола, нам пришлось бы потратить на поиски десятки лет. Но теперь…

Маркус нахмурился:

– Почему вы считаете, что их и впрямь не вывезли?

– Вспомните о пожарах! Дело рук противника, сказали вы – и проявили похвальную интуицию. Однако с чего бы искупителям поджигать город?

– Чтобы добраться до нас, полагаю… – Маркус осекся, увидев, как Янус нетерпеливо махнул рукой.

– Нет-нет! Они наверняка знают, что мы стоим во Внутреннем городе. Огонь причинил бы нам некоторые неудобства, но уж верно не погубил бы. Такое могло бы прийти в голову фанатику-одиночке, но четыре пожара одновременно? Не верю.

– Что же тогда?

– Прикрытие. Вы сами произнесли это слово. Пожар не даст нам выйти из-за стен, а они тем временем беспрепятственно вывезут сокровище. – Безумная ухмылка Януса таяла на глазах, лоб прорезали глубокие морщины.

– Но… – Маркус попытался следовать этой цепочке рассуждений, свято уверенный, что где-то в ней таится изъян. – С чего вы вообще взяли, что эти пожары имеют какое-то отношение к вашему древнему сокровищу?

Янус изогнул бровь.

– Странно, что вы, капитан, не пришли к тому же выводу. В конце концов, именно вы, и никто другой, спасли мою жизнь от подосланного ими убийцы.

– Возможно, – согласился Маркус, – но…

– Как по-вашему, обычный человек может двигаться с такой немыслимой скоростью или наносить такие мощные удары? Смог бы обычный человек поймать пулю на лету? – Развернувшись на каблуках, Янус ткнул пальцем в трещину на каменном косяке двери. – Вам известен хоть один обычный человек, который способен голыми руками ломать камень?

– Я не знаю, что я видел, – сказал Маркус, уклоняясь от прямого ответа.

– Все вы знаете, – бросил Янус с беглой усмешкой, – просто вы еще не готовы поверить доводам собственного разума. Я, капитан, верю своему разуму, и он говорит мне, что сокровище Короля-демона существует. Теперь мы должны действовать без промедлений, чтобы добыть его во исполнение воли нашего монарха. И, – прибавил он после минутного размышления, – уберечь это сокровище от рук Последнего Герцога.

ВИНТЕР

Проснувшись, Винтер поняла, что затылок у нее раскалывается от боли, во рту стоит вкус сточной воды, а тело требует немедленно посетить уборную.

Бобби лежала рядом, прильнув к Винтер и положив голову ей на плечо. Феор спала в углу напротив, как котенок, свернувшись клубком на груде подушек.

Винтер вывернулась из объятий Бобби – та пробормотала что-то, но не проснулась – и обнаружила, что у нее затекла нога. Винтер тихонько пошлепала по ней, стараясь хоть как-то пробудить к жизни упрямую конечность, и поковыляла в коридор. Обычай хандараев пользоваться большими общими ночными горшками в прошлом уже доставлял Винтер серьезные неприятности. По счастью, в этот ранний час глазеть на нее было некому. От души облегчившись, она ощупью добралась в полумраке коридора до комнатушки, в которой провела ночь со своими юными спутницами.

Кое-что ей все-таки приснилось, но эти сны были странные, бессвязные. В них, само собой, присутствовала Джейн, но, кроме нее, еще и капитан Д’Ивуар, сержант Дэвис и кто-то еще – Винтер уже не могла вспомнить. Что бы ни происходило в этих снах, память о них улетучивалась с каждой секундой.

Открыв Бобби свою тайну, Винтер хотела тем самым отвлечь девушку от мрачных размышлений о том, что с ней произошло, – и замысел удался даже слишком блестяще. Бобби и Феор с умеренным воодушевлением приступили к выпивке – и очень скоро все разговоры о магии и миссис Уилмор были забыты, по крайней мере на время. Винтер, несмотря на всю свою браваду, никогда не была завзятой выпивохой. Всегда оставалась опасность, что, захмелев, она нечаянно выдаст себя. Общество людей, которые уже все знали, удивительным образом раскрепостило Винтер, и, когда накатившая было хандра отступила, девушка с удовольствием ударилась в загул.

Сейчас-то, конечно, удовольствия изрядно поубавилось. Тщетно протирая глаза, Винтер гадала, возможно ли добыть в этом заведении холодной воды – кружку, а еще лучше ведро. Раздвинув тряпичную занавеску, она заглянула в комнату и обнаружила, что Бобби перевалилась на другой бок и мирно похрапывает у стены, а Феор…

Феор уже поднялась на ноги. Глаза ее были открыты, но смотрели как-то странно, как будто хандарайка вглядывалась в нечто далекое, находящееся за стенами таверны. Отрешенный взгляд скользнул по Винтер, но девушка словно не заметила ее.

– Феор! – позвала Винтер шепотом, стараясь не разбудить Бобби. – Что случилось?

Губы хандарайки беззвучно шевелились. Винтер шагнула в комнату, хотела взять Феор за плечо, но едва проход освободился, та сорвалась с места, оттолкнула протянутую руку Винтер и, взметнув занавеску, стремглав вылетела в коридор. От неожиданности Винтер на миг остолбенела, вслушиваясь в дробный топот удаляющихся шагов, а потом от души выругалась.

– Бобби! – рявкнула она. – Подъем!

Глаза капрала тотчас распахнулись, и она, зевнув, села.

– Что такое, сэр? Разве я не…

– Шевелись! – бросила Винтер. – Феор ушла. Надо догнать ее, пока она не попала в беду.

– Есть, сэр!

Бобби резво вскочила на ноги – армейская выучка взяла верх над похмельной вялостью – и вслед за Винтер выбежала в коридор. В соседних комнатах завозились разбуженные постояльцы, кое-где раздались возмущенные крики, но Винтер не обратила них внимания. В общем зале было темно и пусто, Феор ни следа, и Винтер, проскочив через него, вылетела на предрассветную улицу.

По счастью, хандарайка не свернула ни в один из запутанных проулков, которыми был источен весь Нижний город. Даже в этот ранний час народу на улице хватало – в основном торговцы и носильщики, доставляющие заказы. В хлопотливой суете, которая с каждой минутой приумножалась, Винтер разглядела Феор – та скорым шагом двигалась вперед, углубляясь в недра трущоб, все дальше от ворот во Внутренний город.

Только через три улицы Винтер и Бобби сумели нагнать ее, локтями прокладывая себе дорогу в предутренней толпе. Винтер, тяжело дыша, схватила Феор за здоровую руку и рванула к себе, вынуждая остановиться. С каждым вздохом голова раскалывалась от боли, а горло саднило так, словно его надраили наждачной бумагой. «Зверя мне в зад! И чья же это была блестящая идея?»

Феор обернулась, и миг спустя ее отрешенный взгляд обрел осмысленность.

– Что с тобой? – спросила Винтер. – Что случилось?

– Она здесь, – нетерпеливо проговорила Феор. – Пожалуйста, отпусти меня.

– Кто здесь? Куда ты идешь?

– Мать. Я должна ее отыскать. – Феор посмотрела в ту сторону, куда так поспешно направлялась. – Я чую ее.

– Мать? – Винтер все еще хватала ртом воздух. – Но я думала… ты же сказала…

– Я должна пойти к ней, – сказала Феор. Она оглянулась на Винтер, и стало видно, что глаза ее полны слез. – Прошу тебя. Ты не понимаешь.

– Что происходит, сэр? – окликнула Бобби.

Винтер глянула на капрала. Поразительно, но девушка явно куда меньше страдала от последствий ночного кутежа. Она даже не запыхалась.

– Она считает, что нашла свою Мать, – сказала Винтер по-ворданайски. – Не настоящую мать, конечно, а главу их ордена, или что-то в этом духе. И теперь хочет пойти к ней.

Феор снова дернула руку, пытаясь вырваться. Винтер прикусила губу, не зная, как поступить.

– Нам нельзя здесь стоять, – сказала Бобби.

Быстро оглядевшись по сторонам, Винтер убедилась, что девушка права. Троица оказалась в центре всеобщего внимания, взглядов, устремленных на нее, все прибывало, и выражение смугло-серых лиц никак нельзя было назвать дружелюбным. То ли местные жители решили, что два солдата пристают к их соотечественнице, то ли им хватало огульной нелюбви к чужеземцам – но в любом случае дело грозило принять неприятный оборот.

– Нельзя отпускать ее невесть куда одну, – решила Винтер. – Я пойду с ней, а ты…

– Я пойду с вами, – перебила Бобби и улыбнулась. – К тому же я считаю, что вместе нам будет безопасней.

Сил на споры у Винтер не было, да она и сомневалась, что так уж хочет спорить. Она вновь повернулась к Феор.

– Мы идем с тобой, – сказала Винтер. – И никаких возражений.

Феор озадаченно моргнула, затем покачала головой:

– Мать не станет…

– Я сказала – никаких возражений. И пошли уже, хватит тут торчать.

Хандарайка поколебалась, затем коротко кивнула и споро зашагала дальше, а Винтер с Бобби последовали за ней по пятам.

– Далеко нам идти? – окликнула Винтер.

– Недалеко, – ответила Феор. Брови ее были сосредоточенно сдвинуты. – Думаю, она движется. И с ней другие – там, вот за этой улицей…

Она осеклась, подняла голову. Винтер проследила за ее взглядом. Небо над городом едва заметно розовело. Вначале Винтер решила, что это заря. Потом разум, слегка затуманенный похмельем, напомнил ей, что они идут на запад, оставив Внутренний город за спиной. Зарево на глазах становилось ярче, и вот уже Винтер различила, как в предутренних, еще не развеявшихся сумерках поднимаются к небу струйки дыма.

«Пожар!» – сообразила она. Со всех сторон уже доносились тревожные крики. Пожар был извечным страхом всех без исключения жителей Нижнего города.

– Сэр!

Круто развернувшись, Винтер успела увидеть, как Феор целеустремленно двинулась дальше – прямо в сторону пожара. Размышлять было некогда. Бобби, топоча ногами, уже бросилась за Феор. Винтер стиснула зубы, борясь с болью в затылке, и побежала следом.

В первые минуты им пришлось пробиваться через нахлынувший внезапно людской поток. Гонимые первыми признаками пожара, обитатели Нижнего города высыпали из своих жилищ, словно тараканы, волоча кто детей, кто узлы с пожитками. Никто даже не пытался бороться с огнем, и в огромной толпе было на удивление мало смятения и испуганных криков. То была минута, к которой эти люди готовились всю свою жизнь, и сейчас они молча, с неумолимой решимостью спасались бегством.

Толкая со всех сторон, толпа отшвырнула Винтер на пару шагов назад и разделила с Бобби. В панике девушка озиралась по сторонам и наконец заметила, что капрал укрылась в проеме между двумя деревянными домами. Винтер пробивалась к ней, орудуя локтями с такой силой, что едва не сшибала людей с ног, и в конце концов сумела вырваться из основного потока.

– В такой толпе нам ее не найти! – прокричала она на ухо Бобби. – Может, на крышах…

И осеклась, потому что людское половодье схлынуло так же внезапно, как появилось. На опустевшей улице осталась лишь горстка народа – либо самые медлительные, либо те, кого в суматохе сбили с ног или оглушили. Винтер разглядела Феор, которая вопреки всему ухитрилась продвинуться против течения толпы и сейчас была уже в самом конце улицы. Винтер указала на нее Бобби, та кивнула, и девушки вновь побежали.

Огня еще не было видно, но зарево, безусловно, становилось ярче, и Винтер чуяла запах древесного дыма. Феор завернула за угол в нескольких ярдах от них. Винтер едва не столкнулась с двумя молодыми хандараями, которые вели под руки глубокого старика. В последнюю секунду она успела увернуться с их дороги и, не обращая внимания на косые взгляды, понеслась дальше. Бобби опередила ее на пару шагов, но, добежав до угла, остановилась так внезапно, что Винтер едва не врезалась и в нее.

Улица, на которую они свернули, оказалась короткой, всего двадцать или тридцать ярдов, и упиралась в перекресток. Судя по тому, сколько девушкам пришлось пробежать, сейчас они приблизились вплотную к самой окраине города. Зарево здесь было значительно сильнее, и Винтер разглядела пляшущие в небе языки пламени. Правда, все они были далеко, и Винтер сообразила, что видит два пожара – один пылает по правую руку от нее, другой слева. Прямо впереди, по направлению к выходу из города, ночь оставалась все такой же темной.

На улице стояли люди – больше десятка. Все в белых рубахах, грязно-белых штанах и в длинных черных плащах с капюшонами. Полы плащей особым, хитроумным способом были подвязаны к поясу, чтобы ничего не мешало двигаться. Все сжимали в руках обнаженные сабли, широкие и короткие, с расширяющимся к основанию клинком – типичное оружие десолтаев. Это были молодые мужчины, бородатые, с черными волосами и лицами заметно более темного оттенка, нежели у городских жителей. Лицо одного из них скрывала серая маска, совершенно гладкая, если не считать пары отверстий для глаз.

Винтер поняла, кто перед ней, хотя никогда не видела этого человека лично. Всякому, кто служил в Первом колониальном полку, довелось слышать о Малике дан-Белиале, Стальном Призраке Большого Десола. Еще задолго до Искупления он причинял немало хлопот принцу и его союзникам-ворданаям. Говорили, он то ли колдун, то ли заключил сделку с демонами. Винтер всегда пренебрежительно отмахивалась от этих баек – но сейчас, оказавшись прямо перед безликой зловещей маской, она припомнила колдовское сияние, возникшее под ладонями Феор, и усомнилась в своем отношении. Впрочем, сейчас Стальной Призрак и не нуждался в помощи демонов. При нем десяток вооруженных людей, а у них с Бобби только ножи. Винтер встала как вкопанная и с бьющимся сердцем огляделась в поисках Феор.

Одно из зданий, выходивших на улицу, представляло собой старинную, изрядно обветшавшую каменную постройку – просто стена вокруг внутреннего двора, позади которого виднелись более современные строения из дерева. Кустарные ворота этого памятника старины были распахнуты, и из них выходила небольшая процессия.

Первым шел огромный лысый человек, в котором Винтер распознала одного из экмалей, слугу-евнуха наподобие того, который когда-то сопровождал Феор. Вслед за великаном двигалась старуха, под потрепанным серым балахоном с ног до головы закутанная в белое полотно. Старуху поддерживал под локоть мальчик лет четырнадцати-пятнадцати, тоже совершенно лысый. Рядом с женщиной шагал еще один человек, похожий на телохранителя.

За этой троицей следовала повозка о четырех колесах, взамен оглобель – длинные деревянные шесты спереди и сзади. На шестах имелись поперечины, позволявшие вручную переносить груз, и именно этим были заняты восемь носильщиков – четверо впереди повозки, четверо сзади. Эти люди были одеты как обычные хандарайские рабочие, но размеренная ровная поступь выдавала в них давнюю привычку к слаженным действиям. За каждым из носильщиков тянулась, медленно рассеиваясь, тонкая струйка белого дыма – как будто все они разом что-то курили, – и Винтер уловила слабый запах жженого сахара.

При виде незваных гостей старуха и ее свита отступили в сторону, пропуская носильщиков. Повозка медленно проплыла мимо десолтаев и двинулась дальше по улице, направляясь к окраине города. Опираясь на своего юного спутника, женщина осторожно ступила к Феор. Пустынные разбойники неуверенно переглянулись.

Стальной Призрак что-то сказал, но так тихо, что Винтер не смогла различить ни слова. Старуха ответила, и ее хандарайская речь прозвучала скрипуче, но внятно:

– Ими мы займемся позднее. – Она не сводила глаз с Феор. – Вначале мне надобно приветствовать мою бедную заблудшую овечку.

– Мать! – Феор, всхлипывая, упала на колени и простерлась ниц в пыли перед старухой. – Мать, я молю о прощении!

– Ну-ну, успокойся, – хмыкнула старуха отнюдь не успокаивающим тоном. – Все будет хорошо, дитя мое. Тебя долго не было с нами.

Феор, все так же не поднимая головы, промолчала. Старуха посмотрела на двух ворданайских солдат. Лицо ее под низко опущенным капюшоном оставалось невидимо, но концы бинтов, свисавшие на грудь, колыхались при каждом движении.

– А это твои друзья? – проговорила она. – Приведите их сюда.

Эти слова положили конец колебаниям Винтер: «Пора сматываться! – Она не хотела бросать Феор, но им с Бобби вдвоем никак не спасти девушку от десятка вооруженных мужчин. – Может, я смогу привести взвод-другой и перехватить их…»

Она поймала Бобби за руку, развернулась к выходу с улицы… и оцепенела. Путь им преграждал тот самый юноша, которого Винтер сочла телохранителем, лысый, как и все прочие, но ладно сложенный и явно небезобидный. Винтер не слышала, как он подошел. Юноша поднял руки, с его ладоней медленно капала кровь.

– Нет, не надо! – услышала Винтер крик Феор. – Молю тебя, Мать, отпусти их! Они спасли меня!

– В самом деле?

– Сэр, – едва слышно сказала Бобби, – я рвану налево, вы направо, и кто-нибудь из нас сумеет ударить его сзади. Сабли у него нет.

Юноша улыбнулся, глядя на них. Винтер судорожно сглотнула.

– Не думаю, что это будет разумно, – ответила она Бобби.

– Но…

Шаги, раздавшиеся сзади, оборвали спор. Три десолтая неспешно подошли к ним и вместе с телохранителем повели девушек по улице. Повозка все так же уплывала вдаль, и прочие десолтаи, в том числе Стальной Призрак, ушли вместе с ней. Остались старуха и Феор, которая что-то быстро говорила вполголоса. Винтер уловила несколько слов – хандарайка рассказывала о том, что с ней приключилось, то и дело запинаясь и сбиваясь от спешки.

В какой-то момент старуха вдруг вперила пронзительный взгляд в Бобби. Винтер, державшая руку на плече капрала, почувствовала, что девушка оцепенела.

– Она… – Бобби прижала ладонь к виску. – В ней что-то есть, я чувствую… что-то неладное.

Феор закончила рассказ и снова простерлась ниц. Старуха словно не замечала ее, целиком сосредоточив внимание на ворданайках. Когда она наконец заговорила, голос ее звучал еще менее приязненно, чем прежде:

– Я полагала тебя более благоразумной, дитя мое.

– Я не видела иного пути. Я была у них в долгу.

– Нет и не может быть долга чести перед еретиками! – отрезала старуха. – Расхемы бесчестны.

– Мать, прости меня! – Феор уткнулась лбом в землю. – Умоляю! Будь милосердна!

– Милосердна, – почти задумчиво повторила старуха. И издала резкий харкающий звук. – Не могу. Обв-скар-иот должен быть вызволен для кого-то более достойного.

– Я принимаю твой суд, – проговорила Феор, – но эти двое…

– Расхемы. Если мы их отпустим, они угодят в силки интригана Орланко. Нет. – Она покачала головой. – Я дарую тебе милость быстрой смерти. Онвидаэр, займись этим. – Голова в капюшоне качнулась в сторону удалявшейся повозки. – Мы отстали. Акатаэр, со мной.

– Мать! – Феор вскинула голову, и голос ее зазвенел от боли, но старуха уже повернулась к ней спиной. Юноша по имени Онвидаэр встал на ее место, а трое десолтаев подступили ближе к Винтер и Бобби.

«Трое. – Мысли Винтер лихорадочно метались. Должен быть хоть какой-то выход. Наверняка. – Развернуться и перехватить руку того, что ближе всех?» Если он недостаточно бдителен, она даже могла бы вырвать у него саблю, да что толку – фехтовать она не умеет. А Бобби останется безоружной против двух других.

Тугой ком каменел в груди, мешая дышать. Едва старуха скрылась из виду, Феор медленно поднялась на ноги и встала перед Онвидаэром. Она была на голову ниже юноши, однако смотрела на него одновременно с вызовом и с чувством, которое Винтер не могла распознать. Словно этих двоих соединяло нечто невидимое и неосязаемое.

Феор схватила ладонь Онвидаэра и направила к своей шее. Приподняла подбородок, чтобы его пальцам проще было сомкнуться на ее горле. Наступила долгая оцепенелая тишина.

И Онвидаэр безвольно уронил руку.

– Не могу, – удивленно проговорил он.

– Ты должен это сделать, – сказала Феор. Горло ее было измазано кровью с ладоней Онвидаэра. – Она почует мою смерть. Она должна почуять мою смерть.

Онвидаэр покачал головой:

– Не могу.

Один из десолтаев выступил вперед.

– Я возьму это дело на себя, если пожелаешь, – сказал он. Тон его был учтив, однако юноша ожег его взглядом, словно ядовитое насекомое.

Теперь за Винтер следили только два десолтая. Она подобралась.

– Прошу тебя, Онви. – Феор закрыла глаза. – Так судила Мать. Я принимаю свою участь.

Онвидаэр на миг поджал губы, затем, похоже, решился. Десолтай, вызвавшийся убить Феор, открыл рот, но не успел сказать ни слова. Юноша сделал шаг вперед, и рука его прянула к виску кочевника. Раздался треск костей, и десолтай, оторвавшись от земли, рухнул бесформенной грудой в уличную пыль.

Два других десолтая закричали, вскинув сабли, но Онвидаэр двигался так стремительно, что превратился в размытый силуэт. Он схватил руку с саблей, вывернул без малейших усилий – снова затрещали кости – и нанес кулаком удар в грудь. Что-то хрустнуло, и десолтай пошатнулся. Он еще падал, когда Онвидаэр метнулся за спину третьему кочевнику, ухватил обеими руками его голову и одним рывком свернул ее.

Оба десолтая беззвучно осели наземь. Феор, до сих пор смотревшая туда, где только что стоял Онвидаэр, дрожала всем телом.

– Тогда отпусти их, – проговорила она, – но Мать должна почуять мою смерть.

– Нет! – вырвалось у Винтер.

– Должна! – настойчиво повторила Феор, повернувшись к Онвидаэру и глядя ему в лицо. – Иначе вместо меня умрешь ты.

Лицо юноши исказилось смятением. Он вяло поднял руку, но тут же уронил. Феор, раздосадованно покачав головой, наклонилась за саблей одного из убитых десолтаев.

– Подождите! – выпалила Винтер, торопливо соображая. – Просто подождите, хорошо?

Онвидаэр повернулся к ней, явно только сейчас осознав, что она говорит по-хандарайски.

– Появился ворданайский патруль, – сказала Винтер. – Десять человек… нет, двадцать, – поправилась она, вспомнив, с какой скоростью двигался Онвидаэр. – Ты еле вырвался.

В глазах Феор заблестели слезы. Онвидаэр склонил голову к плечу, обдумывая слова Винтер.

– Патруль, – произнес он. – Шел за вами.

Винтер горячо кивнула, но Феор вновь покачала головой:

– Тебя все равно накажут!

– Накажут, но не убьют, – сказал Онвидаэр. – Выдержу.

– Но я…

– Ступай, – произнес он, мягко отнимая у Феор десолтайскую саблю. – Забирай своих друзей и уходи. Уходи и больше не возвращайся. Никогда.

Феор упала на колени:

– Н-никогда…

Онвидаэр поднял взгляд на Винтер:

– Ты позаботишься о ней?

– Да, – ответила Винтер без тени колебаний.

– Хорошо. Не вынуждай меня пожалеть, что оставил тебя в живых.

С этими словами он повернулся и побежал вдогонку за своей госпожой большими плавными скачками, которые несли его куда быстрее, чем полагалось человеку. Винтер, Бобби и Феор остались одни с тремя убитыми десолтаями.

Языки огня в небе поднимались все выше. Винтер поборола бессознательное желание свернуться в комочек и спрятаться. Вместо этого она шагнула к Феор. Юная хандарайка обхватила голову руками, плечи ее сотрясались от рыданий. Винтер осторожно коснулась ее.

– Феор, – позвала она и, не получив отклика, повторила: – Феор!

Девушка подняла голову. Лицо ее, всегда бесстрастное, раскраснелось, по смугло-серым щекам текли слезы, смешиваясь с пятнами сажи. Винтер бесцеремонно схватила ее за руку и рывком подняла на ноги.

– Надо идти. Здесь нельзя оставаться. – Она жестом указала на огонь. – Пошли!

– Я… – Феор слабо покачала головой. – Нет. Оставьте меня здесь. Просто…

– Ты слышала, что он сказал? – жестко осведомилась Винтер. – Я должна о тебе позаботиться. А теперь пошли, не то мы с Бобби понесем тебя на руках!

Это подействовало, и Феор, пошатываясь, двинулась вперед. Винтер крепко держала ее за плечо. С другой стороны шла Бобби, завладевшая попутно одной из десолтайских сабель.

– Сэр, – сказала она поверх опущенной головы Феор, – что там, черт побери, произошло? Что все это значит?

Винтер покачала головой. Не зная хандарайского, Бобби пребывала в полном неведении, но Винтер и сама недалеко от нее ушла.

– Хотела бы я знать, – отозвалась она. – Позже объясню, что сумею, а сейчас… – Винтер оглянулась через плечо на растущую стену огня. – Сейчас, я думаю, пора сматываться.

Глава девятнадцатая

МАРКУС

По лицу Раззана дан-Ксопта Маркус понял, что встреча прошла не лучшим образом. Капитан поспешно вскочил, когда Янус вышел из августейших покоев, на воображаемой бечевке волоча за собой хандарайского министра, напоминавшего надутый до предела шелковый шарик.

– Полковник, – пролепетал Раззан, ломая руки, – быть может, я что-то неточно перевел. Прошу вас…

– Ваш перевод был абсолютно точным, – отрезал Янус. – К тому же, как вам хорошо известно, в нем не было ни малейшей необходимости. А теперь я, с вашего разрешения, удалюсь. Мне предстоит готовиться к походу.

– Но… принц запретил вам идти в поход!

– Я известил принца о своих намерениях. Он волен предпринять любые шаги, которые сочтет необходимыми.

С этими словами полковник отмахнулся от Раззана, как от назойливой мухи, и подал знак Маркусу следовать за ним. Они вышли, оставив растерянного министра беззвучно хватать воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба.

– Насколько я понимаю, принц не пришел в восторг от вашего решения, – пробормотал Маркус.

– Он назвал меня трусом и предателем, – отозвался Янус. – Не берусь понять, каким образом нежелание сидеть сиднем в стенах Эш- Катариона делает меня трусом, но головы венценосных особ, по всей видимости, работают не так, как у простых смертных.

– Его нельзя винить, – сказал Маркус. – Он напуган.

– Я его за это и не виню. Я только хочу, чтобы он смирился с реальным положением дел.

Реальное положение дел заключалось, само собой, в том, что полковник мог поступать, как ему вздумается. Принц имел в распоряжении горстку гвардейцев и Джаффу со своими блюстителями, причем надежность последних была более чем сомнительна. Янус мог свергнуть хандарайского монарха одним мановением руки, и они оба это знали. Тем не менее старые привычки живут долго, и трон Вермиллиона продолжал отдавать приказания своим ворданайским союзникам.

То, что в данном случае принц, по всей вероятности, мог быть прав, по мнению Маркуса, только ухудшало положение. Капитан кашлянул. Янус оглянулся, и серые глаза его заискрились.

– Вы не одобряете, – проговорил полковник.

– То, как вы обошлись с принцем? Нет, конечно же одобряю. Давно пора, чтобы кто-нибудь…

– Нет, – перебил Янус. – Вы не хотите идти в поход.

– Я пытался понять, насколько это разумно, – признался Маркус.

– Я ведь уже не раз говорил вам, что с глазу на глаз вы вольны свободно высказывать свое мнение. – Янус жестом обвел безлюдный коридор. – Говорите.

– Я следую вашей же логике, – сказал Маркус. – Я согласен с вами: пожары и покушение на убийство говорят, что десолтаи до сих пор где-то неподалеку, но, если мы двинемся в погоню, они отступят в Десол, а пойти за ними в Десол означает сыграть им на руку.

– Опасаетесь, что мы не сумеем их разбить?

– Опасаюсь, что они вовсе не станут драться, – ответил Маркус. – Десолтаи воюют не как обычные солдаты. Их можно не встречать неделями – и вдруг они сваливаются на голову, точно рой разъяренных ос. Они предоставляют грязную работу пустыне, и пытаться нанести им ответный удар – все равно что бить кулаками воздух. – Маркус спохватился, что говорит с недопустимой горячностью, и сделал паузу, чтобы вернуться в рамки приличий. – Я опасаюсь, что мы не сможем принудить их к активным действиям.

– У десолтаев есть города. Стойбища. Оазисы, где они пополняют припасы.

– Да, но все они надежно укрыты в недрах Десола. Не существует ни карт этой местности, ни дорог. Разыскать их… – Маркус пожал плечами, не закончив фразы.

Янус на миг задумался, но потом покачал головой:

– Этот случай особый, капитан. Десолтаи стремятся доставить Имена в безопасное место. Если мы сумеем не отставать от них, они сами рано или поздно приведут нас к нему.

– Имена, – ровным голосом повторил Маркус и подавил вздох. Янус по-прежнему не желал говорить об истинной природе своего таинственного сокровища. Капитан решил зайти с другой стороны. – А вам не приходило в голову, что опасения принца обоснованны? Без поддержки наших войск Эш-Катарион может взбунтоваться против него.

– Вряд ли. Если у искупителей еще и оставались сторонники, после этих пожаров их не стало.

– Это не значит, что горожане прониклись любовью к принцу. Если его вздернут на городских воротах, беспорядки охватят весь Хандар.

– Это допустимый риск, – сказал Янус. – Мы должны получить Имена.

– Даже если это будет стоить нам…

– Даже если это будет стоить нам всего Хандара. – Полковник строго взглянул на Маркуса. – Капитан, я готов услышать подобные возражения от людей с менее развитым воображением, но вы-то были там. Вы своими глазами видели, на что они способны. Мы не можем оставить такое могущество в руках шайки хандарайских ведьм.

– Я…

То страшное утро сейчас казалось Маркусу лишь началом нового кошмара – дня, наполненного огнем и летящим пеплом, который вычернил небо и покрыл серым саваном улицы. Покушение на жизнь Януса почти позабылось в хаосе, который последовал за этим событием. Пожары были ужасны – в точности таковыми, какими описывали их хандарайские предания: море огня безнаказанно поглотило тесно сбитые жилые постройки и крытые камышом дома Нижнего города и билось о прочные стены Внутреннего города, как морские волны о волнолом.

Искры, принесенные ветром, перемахнули через стену и породили множество возгораний помельче, но Верхний город был все же по большей части выстроен из камня. Маркус отправил ворданайских солдат по мере сил бороться с этими возгораниями, а также помогать блюстителям Джаффы на стенах. Толпы вопящих простолюдинов хлынули к воротам, ища спасения, и Маркус вопреки всем обычаям приказал впустить этих беженцев во Внутренний город. Пришлось выставлять охрану и сторожевые заставы, дабы уберечь от урона собственность аристократов.

Тысячи других хандараев прибегли к иному традиционному способу спасения, прыгая в канал или в гавань, пока мелководье не стало походить на гигантскую купальню под открытым небом. Это спасло их от огня, однако сотни людей захлебнулись, сбитые с ног обезумевшей толпой, либо оказались вынуждены плыть на глубину и утонули, когда у них закончились силы. Тысячи несчастных остались и в самом городе, не имея возможности или не желая спасаться бегством, и сгорели вместе со своими жилищами. Блюстители не могли сообщить даже приблизительное число погибших, но похоронные команды до сих пор трудились в три смены.

В Первом колониальном, по счастью, пострадавших было немного. Почти все патрули, едва начался пожар, поспешили вернуться к воротам. Первый батальон насчитывал менее десятка пропавших без вести, и Маркус надеялся, что большинство из них все-таки объявится.

Но еще до того, как успел остыть пепел пожаров, Янус объявил о намерении двинуться в поход.

– Я не знаю, – сказал наконец Маркус. – Я готов признать, что в то утро на вас напало нечто сверхъестественное, но связано ли это нападение с той самой Тысячей Имен?

Серые глаза полковника вспыхнули.

– Капитан, это был демон. Тварь не от мира сего в человеческом обличье.

«Он поймал пулю. – Маркус видел однажды, как фокусник на цирковом представлении проделал то же самое, но это был только фокус, ловкость рук. Та пуля была настоящая, из настоящего пистолета, и Маркус сам нажал на спусковой крючок. – А это невозможно. Человек может быть быстр или силен – не так быстр или силен, как та тварь, – но поймать на лету пулю…»

– И все равно, – упрямо произнес Маркус. – Даже если он был…

Они завернули за угол, и Маркус испытал облегчение, увидев, что к ним почти бегом спешит Фиц. Лейтенант остановился перед ними и отдал честь.

– Капитан, – сказал Янус, – ваши доводы приняты к сведению. Приказ остается в силе. К вечеру жду доклада.

– Есть, сэр! – Маркус замер по стойке «смирно» и четко козырнул. Обогнув Фица, полковник двинулся дальше по коридору, и Маркус не позволил себе расслабиться, пока Янус не скрылся за углом.

– Приказ, сэр? – спросил Фиц. – Полковник уже закончил разговор с принцем?

Маркус устало кивнул.

– Мы выступаем, – сказал он. – Завтра, на рассвете.

– Очень хорошо, сэр.

Лицо лейтенанта оставалось бесстрастно. Маркус окинул его пронизывающим взглядом.

– Тебя это не беспокоит? Еще недавно ты объяснял нам, насколько неблагоразумен был бы такой шаг.

– Очевидно, что полковник со мной не согласен, – мягко ответил Фиц. – Кроме того, обстоятельства изменились. В некоторых отношениях вне города мы будем в большей безопасности.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Сэр, запасы продовольствия среди беженцев уже на исходе. Я пришел рассказать вам о беспорядках. Несколько крестьян везли на рынок – рынок Внутреннего города, естественно, – продовольствие, и им преградила путь толпа, требуя, чтобы они немедля распродали свой товар по ценам, как до пожара. Крестьяне отказались, и тогда смутьяны набросились на повозки и забрали все, что смогли унести. Трое были убиты, больше десятка ранено.

– Если мы покинем город, станет только хуже.

– Безусловно, наше присутствие вносит свой вклад в поддержание порядка. – Фиц говорил тем размеренным спокойным тоном, каким обычно растолковывал что-то офицерам и маленьким детям. – С другой стороны, нехватка продовольствия с каждым днем будет обостряться, так что рано или поздно горожане обратят свой гнев на нас.

– Замечательно. – Маркус покачал головой. – Впрочем, это досужие рассуждения. Если только принц не попытается остановить нас силой, утром мы выступаем. Как идут приготовления?

– Мы конфисковали все средства передвижения, какие только можно было прибрать к рукам, – сообщил Фиц. – Вы по-прежнему хотите взять с собой весь лазарет?

– Еще бы! Если уж мы выступаем в поход, значит отправятся все до единого. Я не хочу оставлять здесь ни одного ворданая в армейской форме.

– Дело в том, что, имея больше места на повозках, мы могли бы прихватить с собой больше бочонков с водой или…

– Всех до единого, Фиц.

– Так точно, сэр. Будут трудности с продуктами, по крайней мере в начале пути. Мы почти извели припасы, доставленные флотом, а в городе мало что осталось. Разве что придется перетряхнуть дома местных аристократов.

– Чернь, я полагаю, будет в восторге, – заметил Маркус и вздохнул. – Я поговорю об этом с полковником. Хорошие новости есть?

– С боеприпасами никаких проблем, сэр. Аскеры оставили нам изрядный запас, а поскольку они используют ворданайское оружие, калибры подходят нам идеально.

– Какое счастье, что никому не пришло в голову бросить факел в пороховые склады, – сказал Маркус. Пожар сам по себе был нешуточным бедствием, но если бы вдобавок взлетел на воздух один из арсеналов…

– Так точно, сэр. Кроме того, капитан Ростон, судя по всему, пришел в сознание.

– Адрехт? Когда?

– Сегодня утром, как я понимаю.

– Что ж ты молчал? Пойду его навестить.

– Сэр, – начал Фиц, – касательно запаса бочек…

– Позже, – отрезал Маркус. – Или вот что: как бы там ни обстояло дело, займись этим сам. Я даю тебе полную свободу действий.

– Есть, сэр! – козырнул лейтенант. – Понял, сэр!

Лазарет устроили в оцепленном крыле дворца. Принц возражал против такого использования монаршей резиденции, но Маркус настоял на своем, а Янус его поддержал. Батальонные мясники, которые занимались сортировкой раненых во время боя и по большей части лечением повседневных недугов, закрепляли самые тяжелые случаи за полковыми хирургами. Маркус и прежде пару раз приходил повидать Адрехта, но тот всякий раз был в беспамятстве, а из-за стонов и криков раненых задерживаться капитану в лазарете не хотелось.

Теперь здесь стало заметно тише. Гнойные инфекции и заражение крови, неизменные спутники полевых ранений, собрали свой неизбежный урожай, и тела умерших давно вынесли. Те, кто был на пути к выздоровлению, тоже по большей части покинули лазарет, поскольку ни один солдат, будучи в здравом уме, не захочет задерживаться под опекой мясника дольше необходимого. Остались либо те, чье выздоровление затянулось, либо те, чьи тяжелые раны потребовали серьезного хирургического вмешательства и кто это вмешательство успешно пережил.

Маркуса встретил ассистент хирурга, который узнал капитана, козырнул и провел его в узкую спальню, где разместили Адрехта. Как и говорил Фиц, капитан сидел на низкой кровати и читал. Полевой формы на нем не было, лишь на плечи наброшен синий мундир. Левый рукав его болтался у бока, пустой и безжизненный.

– Адрехт! – воскликнул Маркус. – Прости, что не пришел раньше. Я все утро провел с полковником. Фиц только сейчас сказал мне, что ты пришел в себя.

– Ничего страшного, – отозвался Адрехт, – Раньше я все равно был не в том виде, чтобы принимать посетителей. В конце концов я закатил такой скандал, что мне сделали ванну и принесли из моей комнаты чистую одежду.

Маркус хихикнул. Ответная улыбка Адрехта была натянутой, и неловкое молчание воцарилось в спальне, когда Маркус осознал, что не имеет ни малейшего представления, о чем и как говорить. Он был обязан Адрехту жизнью, но любые слова благодарности казались ничтожными по сравнению с ценой, которую заплатил его друг. Выражать признательность за спасение невыносимо, но притворяться, будто ничего особенного не произошло, – попросту нелепо. Маркус открыл было рот, но тут же захлопнул его и стиснул зубы.

Неожиданно на помощь ему пришел Адрехт.

– Ты это видел? – осведомился он, помахав листком бумаги, который только что читал.

– Что это такое?

– Предписание. Полковник желает, чтобы четвертый батальон готовился выступать.

– Он послал предписание тебе?! – Маркус был потрясен. От злости у него на миг потемнело в глазах.

– Не совсем. Полковник извещает меня, что четвертый батальон отправится в поход со всем полком, и осведомляется, чувствую ли я себя в силах принять командование батальоном. Если нет, он меня поймет.

Адрехт вложил в последнюю фразу изрядную толику яда, но Маркус не мог не признать его правоты. Янус наверняка писал эти слова, когда Адрехт был еще без сознания, так что вряд ли мог ожидать, что получит утвердительный ответ.

– Ты ему что-нибудь ответил? – спросил он.

– Я хотел сначала поговорить с тобой. – Лицо Адрехта вдруг исказилось от боли, и он правой рукой вцепился в культю левой. Записка Януса, вспорхнув, опустилась на пол. – Карис долбаный! – прорычал Адрехт. – Вроде и отпилили эту дрянь, а она все болит и болит.

– Позвать кого-нибудь?

– Нет. – Адрехт закрыл глаза. Маркус заметил, как исхудало его лицо. Щеки ввалились, под глазами темнели круги. – Переживу. Послушай, ты уже говорил с ним об этом?

– О том, чтобы ты принял командование?

– О походе! – выпалил Адрехт. – Ты не хуже меня знаешь, что это безумие. Так вот, полковнику ты это объяснил?

– Я… – Маркус замялся. – Я не уверен, что это решение можно назвать безумием.

– Погнаться за десолтаями в Большой Десол? Как еще это можно назвать? Десол пожирает армии и выплевывает побелевшие кости. Черт возьми, да ты же прекрасно знаешь, как это будет! Ни воды, ни пищи, похищения дозорных, ночные атаки, засады… – Адрехт осекся на полуслове и зашелся кашлем, безудержным и пугающе влажным.

Маркус огляделся, увидел чашу с водой и кружку и налил ему попить.

– Маркус, ты должен его остановить, – отдышавшись, слабым голосом проговорил Адрехт. – Слышишь? Из Десола не возвращаются. Одно дело – искупители и генерал Хтоба, и совсем другое – Стальной Призрак. Говорят, его нельзя убить.

Маркус тоже слышал об этом. И всегда пренебрежительно отмахивался от слухов, но в свете того, что ему довелось увидеть совсем недавно… Он покачал головой:

– Полковнику известно обо всех возможных трудностях. Я изложил ему свое мнение. Фиц занимается проблемой снабжения…

– К чертям твое мнение! – просипел Адрехт. – Скажи ему «нет»! Откажись идти в этот растреклятый поход! Первый батальон тебя поддержит, Вал и Мор – тоже. Солдаты тебя знают. Если ты только объяснишь им, что…

Кто-то резко и шумно втянул воздух, и Маркус не сразу сообразил, что этот «кто-то» – он сам. Адрехт запнулся, сообразив, что зашел слишком далеко.

– Я думаю, – произнес Маркус, – что у тебя еще не спал жар.

– Я думаю, что ты прав, – тусклым голосом отозвался Адрехт.

– Сообщить полковнику, что ты еще не готов принять командование?

– Скажи ему то, что сочтешь нужным. Можете отправляться в Десол и там сдохнуть, если уж так приспичило, а я останусь здесь.

– Не останешься, – сказал Маркус. – С полком отправятся все без исключения, даже раненые. Отношения между полковником и принцем несколько подпортились. Тем, кто не уйдет вместе с полком, не поздоровится.

– Святые, мать их, угодники! – Адрехт схватился оставшейся рукой за голову, лицо перекосилось в новом приступе боли. Дыхание со свистом вырывалось сквозь стиснутые зубы.

– Может, я…

– Убирайся, – с трудом выдавил Адрехт. – Просто… уйди, ладно?

Маркус свернул за угол выщербленной стены дворца и увидел Фица, который отдавал приказания роте первого батальона, тащившей батальонное имущество к краю плаца, где в три ряда выстроились повозки и упряжки. Помимо обычных грузов – продовольствия, боеприпасов, пушек, – Маркус без малейшего удивления узрел штабеля винных бочонков.

– Готовитесь к званому ужину, лейтенант?

Фиц козырнул:

– Сэр, разрешите доложить…

Маркус махнул рукой:

– Думаю, я и так понял. Для воды, верно?

– Так точно, сэр. Большинство городских бондарей работало в Нижнем городе. Заготовить запас воды нужно было без промедлений, а потому я избрал самый целесообразный путь.

– Все утро меня осаждала, тыча в нос бумагами, шайка виноторговцев. Я так понимаю, ты, следуя инструкциям, выдал им в качестве компенсации наши долговые расписки?

– Так точно, сэр. Следуя инструкциям. – Лицо лейтенанта оставалось непроницаемо, но в голосе таилось едва уловимое веселье. – Уверен, что министерство возместит им ущерб.

– Безусловно, – сухо отозвался Маркус. – Как дела?

– Все по графику, сэр. Список больных немного длиннее обычного, но в остальном все в порядке.

– Что за болезни?

– Подозреваю, сэр, что по большей части похмелье.

– А-а. – Маркус понизил голос. – Ты был здесь все утро?

– Так точно, сэр, командовал приготовлениями.

– Что бы ты мог сказать о настроении людей? Я имею в виду – касательно этого похода.

– То есть, сэр?

Маркус вздохнул:

– Я разговаривал с Адрехтом. Он… – Капитан помолчал. – Ну да, он не в лучшем состоянии, но это как раз ожидаемо. Тем не менее он убежден, что наш поход закончится катастрофой. Я просто хотел понять, насколько распространено это мнение.

Фиц кивнул и задумался.

– Полагаю, сэр, – негромко сказал он, – что так считают немногие. Возможно, кое-кто из ветеранов – особенно те, кому в прошлом довелось побегать за десолтаями. Новобранцы, однако, безоговорочно верят в полковника, и я должен сказать, что в последнее время многие ветераны стали разделять эту веру. Боевой дух личного состава высок, сэр.

– Рад слышать. – Это означало, что заявление Адрехта – которое с формальной точки зрения попахивало изменой – можно смело сбросить со счетов как личное недовольство. – Приказ на марш уже получен?

– Так точно, сэр. Нам предписано двигаться к городку под названием Нанисех. Полковник хочет, чтобы мы прибыли туда до наступления темноты. Насколько я понимаю, он намерен пополнить там наши припасы.

«По крайней мере, он об этом подумал». Маркус не льстил себе мыслью, что Януса к этой идее подтолкнула его зажигательная речь, но робко надеялся, что она не прошла даром. Глядя на ряды повозок, на солдат, которые строились позади них на плацу, капитан ненадолго почувствовал себя успокоенным. Впрочем, именно ненадолго. К востоку отсюда простерся Большой Десол – пустыня, которая пожирала армии и насмехалась над картографами. И где-то там, в песках, затаился Стальной Призрак.

И снова длинная синяя змея выползала из ворот, следовала, извиваясь под каменными стенами Эш-Катариона, по выжженной пустоши, в которую превратился Нижний город.

Полковая колонна сильно изменилась с тех пор, как Маркус в последний раз, еще в Форте Доблести, наблюдал за подобным зрелищем. Прежде всего, она стала значительно короче. Сократились в численности сами батальоны – полк потерял почти пять сотен бойцов, большей частью в боях при Велте, – но и хвост из повозок тоже заметно уменьшился, избавленный от принца и его свиты, а также привычной галдящей толпы хандарайских маркитантов и шлюх. Маркус отдал приказ не брать с собой в поход того, без чего нельзя будет обойтись в пустыне, и до отказа использовать освободившееся место в повозках и на спинах вьючных животных. Сейчас мимо него одна за другой грохотали повозки с бочками, доверху груженные тяжелым бесценным сокровищем – водой.

Изменились и сами люди. Трудней стало различать новобранцев и ветеранов Первого колониального: лица новичков лишились прежней бледности, в мундиры намертво въелись пыль и пот, неизбежные спутники армии на марше, в то время как ветераны избавились от самых очевидных недостатков своего внешнего вида, чтобы перещеголять своих молодых сотоварищей. Вереницы запасных лошадей – еще одно новшество, на котором настоял Маркус, – брели с пустыми седлами позади повозок, а Зададим Жару и его бойцы растянулись тонким заслоном вокруг движущейся колонны.

Последними ехали лазаретные повозки. Вопреки тому, что он сказал Фицу, Маркус разрешил оставить в городе нескольких тяжелораненых – мясники по секрету заверили его, что эти люди и так долго не протянут. Обрекать умирающих на немилосердную тряску по ухабам в повозках без рессор показалось капитану чрезмерной жестокостью, и он лишь надеялся, что принц из мелочной мстительности не отыграется на несчастных за уход ворданаев. Всех прочих раненых, в том числе и Адрехта, разместили в повозках, выстланных изнутри реквизированными коврами. Время от времени, когда обоз трясся на очередной веренице ухабов, до Маркуса доносились их вскрики и стоны.

Он позаботился обо всем, что только пришло ему в голову. Более того – и, пожалуй, разумнее того, – он дал Фицу полную свободу позаботиться обо всем, что придет в голову ему и молодой лейтенант, как обычно, перечислил десяток мелочей, которые ускользнули от внимания командира. Несмотря на все это, Маркус никак не мог отделаться от дурных предчувствий. Проезжая верхом под каменными стенами, в разрыве между вторым и третьим батальонами, он оглядывался на прочные, из деревянных брусьев, ворота и гадал, застанут ли ворданаи их закрытыми, когда вернутся сюда.

«Если мы вообще вернемся», – подумал Маркус и нещадно выругал себя за такую мысль.

Пожар превратил Нижний город в руины, но путь полковой колонны через них напомнил капитану о том, что такого рода бедствия для Хандара самое обычное дело. Развалины не успели остыть, как на них уже набросились мародеры, и последние языки огня еще только догорали, когда началась охота за строительным материалом. Кое-где, самовольно провозглашая право на земельное владение, возводили новые постройки. На взгляд Маркуса, они могли рухнуть от дуновения ветра и были так же уязвимы для огня, как их предшественники, но все же росли тем быстрее, чем проворней ватаги строителей успевали таскать с пепелищ обугленные, но еще вполне пригодные балки. Увидел также Маркус и большие временные печи для обжига, которые возвели на берегу кирпичных дел мастера. Пройдет не так уж много времени – и город восстанет из пепла, как новая зеленая поросль на месте лесного пожара.

Внушительная толпа хандараев собралась поглазеть, как Первый колониальный покидает город. Молча провожали они взглядом колонну, и хотя никто не проявлял открытой враждебности, но приветственных криков слышно не было. Маркус заметил множество злых и мрачных лиц. Повсюду раздавалось тихое ворчание.

Он вздохнул с облегчением, когда колонна вышла за пределы старой границы Нижнего города. Здесь уцелели редкие дома, то ли лучше построенные, то ли более везучие, чем их соседи. Обветшалый лабиринт улиц сменился проселочными дорогами, которые прихот- либо вились между старинными, огороженными камнем полями и оросительными каналами. Здесь, в отличие от предыдущего похода, в распоряжении полка не оказалось широкого удобного тракта. Дороги уходили из Эш-Катариона на юг и на запад, но не на восток, поскольку в этом направлении не было ничего, кроме бескрайних песков Большого Десола. Колонна двигалась по вехам, поставленным конными разведчиками Зададим Жару, которые проезжали по любой тропе, внешне как будто ведущей в нужную сторону, и сверяли местность с не отличавшимися точностью хандарайскими картами.

Нанисех, ближайшая цель полка, был ярмарочным городком в двенадцати милях от Эш-Катариона. Маркус надеялся дойти до него к середине дня, но к тому времени, когда солнце поднялось высоко, понял, что им повезет, если доберутся в Нанисех до темноты. Узкие проселочные дороги вынудили колонну вытянуться в тонкую длинную линию, и всякое замешательство или препятствие, с которым столкнулись первые ряды, передавалось по всей длине «змеи», отчего шедшим сзади приходилось останавливаться и ждать, пока впереди разберутся с очередной помехой. Хуже всего, безусловно, как обычно, приходилось повозкам, с трудом тащившимся по каменистой почве.

Раздражение Маркуса росло с каждой вынужденной остановкой. Масла в огонь добавило падение с лошади, случившееся около полудня, когда Мидоу шарахнулась от особенно сильной вспышки ярости. На миг Маркус ужаснулся, решив, что кобыла сейчас растопчет его, но Мидоу изящно отступила в сторону, и на долю капитана достались только длинная ссадина на предплечье – там, где он, падая, зацепился за каменную стену, – да внушительный удар по самолюбию.

Полковника, разумеется, нигде не было. В самом начале дня Маркус видел, как он проехал к голове колонны – такой бодрой рысью, словно собрался поохотиться на лис. Фиц, Вал и Мор занимались поддержанием строя в своих батальонах, и Маркусу ничего не оставалось, кроме как отдышаться, встать и, шепотом кроя все на свете, двигаться дальше.

Он разбирал ссору между одним из пушкарей Пастора и незадачливым возчиком, который ухитрился устроить безнадежный затор, когда к ним рысью подъехал Фиц. Несмотря на дневной переход по пыльным дорогам, мундир лейтенанта каким-то чудом оставался безукоризнен. Артиллерист как раз произносил гневную тираду, угрожая затолкать возчика в ствол одной из двенадцатифунтовых пушек и обрубить все, что будет торчать наружу. Маркус дождался, пока он выпустит пар, а затем приказал возчику как можно скорей убрать свою колымагу с дороги, и плевать, что может сломаться ось.

Затем он повернулся к Фицу, который терпеливо ждал, стоя рядом с ним. Лицо молодого лейтенанта было, как всегда, бесстрастно, но что-то в его манере держаться тотчас пробудило в Маркусе тревогу.

– Что-нибудь случилось?

– Может случиться, сэр, – ответил Фиц. – Вам стоило бы взглянуть лично.

– Веди! – бросил Маркус и вопросительно глянул на лейтенанта, когда тот не двинулся с места.

– Лучше поехать верхом, сэр.

Маркус мысленно чертыхнулся, но делать было нечего. Ноги у него уже ныли после дня, проведенного в седле, отвратительно саднило ободранное предплечье. Но Фицу прекрасно известно о глубокой нелюбви Маркуса к лошадям, и если он при этом считает, что нужно ехать верхом, значит дело совсем дрянь.

Адъютант подвел Мидоу, и Маркус с Фицем поехали вдоль вынужденно остановившейся колонны.

– Что за бардак!.. – пробормотал Маркус, обращаясь больше к самому себе. Фиц, однако, тут же отозвался:

– Так точно, сэр! Дорога слишком узкая, а других пригодных маршрутов нет. Зададим Жару сказал, что за Нанисехом мы наконец избавимся от этих огороженных полей.

– Радуйся хотя бы, что на нас до сих пор не напали. Страшно подумать, что было бы, если б они устроили здесь засаду.

Маркус содрогнулся, представив, как полковая колонна пробивается между каменных стен, окутанных дымом выстрелов. С другой стороны, десолтаи обожают своих коней почти так же сильно, как ненавидят ворданаев, так что им наверняка тоже пришлось бы не по вкусу драться в этакой тесноте. И тут Маркуса обожгла страшная мысль.

– Ты ведь не это хочешь мне показать?

– Не совсем, сэр. Головные роты первого батальона дошли до Нанисеха, и там произошло столкновение.

– Столкновение?!

– Перебранка, если можно так выразиться. Местные жители недовольны.

– Восхитительно. Где полковник?

– Он уже проехал через город, сэр. Сказал, что заметил что-то на холме, сразу за городом, и направился туда, взяв охраной эскадрон кавалеристов.

– Хоть на это ума хватило. – С Януса сталось бы, если что-то привлекло его внимание, отправиться туда в одиночку. Обладая безусловным полководческим даром, он проявлял иногда поразительную недалекость. – Поехали! Доберемся до этой дыры, пока кто-нибудь не спалил ее дотла.

До поджога дело не еще дошло, но к тому близилось. Маркус обнаружил две роты первого батальона, стоявшие в ожидании на окраине городка, который в Вордане едва ли назвали бы и большой деревней. Нанисех представлял собой скопище запыленных лачуг, среди которых затесалась пара строений из кирпича и бревен, размерами не больше Велты. Изначально он служил стоянкой для крестьян, которые везли на продажу в город плоды своих трудов, да еще здесь устраивались ярмарки, где столичные купцы торговали с местными жителями, никогда не выбиравшимися в Эш-Катарион. Главной достопримечательностью Нанисеха был подземный источник с чистой пресной водой, который один из древних правителей Хандара преобразил в фонтан и пруд с изваянием неведомого божества.

Именно возле этого фонтана разворачивалось действо, которое Фиц назвал «перебранкой». Больше десятка ворданайских солдат, явно взвинченные, стояли, взяв мушкеты на плечо и примкнув штыки. Еще один человек в синем мундире лежал на земле, и над ним склонялся капрал. Перед этим строем Маркус с огорчением, но без малейшего удивления увидел старшего сержанта Дэвиса. Багровый, со вздувшимися от натуги жилами, Дэвис орал на хандарая с квадратным подбородком, совершенно бесстрастно внимавшего сержантской тираде. Позади хандарая собралась небольшая компания местных жителей. Они больше походили на любопытных зевак, чем на разъяренную толпу, но Маркус знал, что черта, отделяющая эти два понятия, может оказаться опасно тонкой.

– Эй ты, недоделанный серомордый ублюдок! – орал Дэвис. – Если ты и твои дружки сейчас же, сию минуту, мать вашу, не очистите улицу, я прикажу вот этим парням отправить всех вас скопом в ваш зачуханный рай! Вы этого хотите, да? Хотите, чтобы я взялся за штык и перелопатил вам кишки?

– Сержант Дэвис! – громыхнул Маркус гулким голосом, который приберегал для парадов и смотров.

Дэвис, пылая гневом, стремительно развернулся, и на миг Маркусу почудилось, что и ему сейчас достанется порция хлесткого красноречия. Затем здравый смысл все же взял верх, и толстяк-сержант, всколыхнувшись по стойке «смирно», со всей четкостью, на какую был способен, взял под козырек.

– Сэр! – отрывисто рявкнул он. – Прошу разрешения взять свою роту и подавить сопротивление, сэр!

– Разве они сопротивляются? – Маркус окинул взглядом собравшихся хандараев. – Они даже не вооружены.

– Они перекрыли дорогу, сэр! И один из них вырубил Втыка… то есть ударил рядового Нуненбаста, сэр!

– Это был вон тот человек? – уточнил Маркус, показав на рослого хандарая.

– Так точно, сэр! Его нужно наказать, сэр!

– Давайте-ка я с ним поговорю.

Маркус неуклюже спешился и в сопровождении Фица подошел к хандараю. Припоминая все знакомые ему вежливые обороты хандарайской речи, он проговорил:

– Я – капитан Д’Ивуар. К кому я имею честь обращаться?

Хандарай моргнул, слегка опешив, и ответил:

– Я – Даннин дан-Улук, староста этого города.

Маркус кивком указал на Втыка, который все еще театрально постанывал:

– Как это произошло?

– Он хотел взять воду из фонтана. Я объяснил, что он должен сделать пожертвование Владыке Вод, но он отказался. Когда он попытался оттолкнуть меня и пройти к фонтану, я вынужден был применить силу.

– Ясно. А он понял, что вы ему сказали?

Даннин пожал плечами. Маркус мысленно вздохнул.

– В таком случае я приношу за него извинения, – произнес он. – Многие мои люди не знают вашего языка. Я хочу, чтобы они получили дозволение пользоваться вашим фонтаном с сегодняшнего вечера и до завтрашнего утра. Какое пожертвование надлежит сделать для этого Владыки Вод?

– Сколько у вас людей?

– Чуть больше четырех тысяч, и еще лошади.

Староста покачал головой:

– Их слишком много. Фонтан иссякнет и не наполнится еще много недель. Между тем город будет страдать без воды.

Маркус поморщился: «Как бы мне все-таки не пришлось показать, что я ничем не лучше Дэвиса».

– Нам нужна вода, – сказал он тихо, так, чтобы его не услышали люди, столпившиеся позади старосты. – В обмен на воду я готов принести щедрые дары вашему городу и вашему богу, а также купить у вас продовольствие и прочие нужные товары. Если, однако, вы откажете, мы можем именем принца реквизировать все это, и тогда вы не получите ничего.

– У вас нет такого права.

«У меня есть армия. Это даже лучше всякого права», – подумал Маркус и произнес:

– Принц думает иначе. Вы можете обратиться к нему за возмещением.

– А если мы не подчинимся?

Маркус оглянулся через плечо на сержанта Дэвиса, который по- прежнему сверлил хандарая злобным взглядом. И пожал плечами с таким видом, словно ему это было безразлично.

– Вы заплатите, – после минутного размышления сказал староста. – И мы принесем вашим солдатам вино для питья, так что вода из фонтана понадобится только вашим лошадям. За вино вы, разумеется, тоже заплатите.

– Разумеется, – согласился Маркус.

В висках у него стучало в такт пульсирующей боли в предплечье. Интересно, как он будет объяснять все это Янусу? «Если он вообще станет требовать объяснений», – подумал капитан.

– А сказал он, куда мы двинемся дальше? – спросила Джен.

– Разумеется, нет, – ответил Маркус, одной рукой стаскивая с себя мундир и швыряя его в угол. – Только улыбается, словно думает, что тайны приводят меня в восторг. Клянусь Карисом Спасителем, этот человек ошибся в выборе призвания! Ему нужно было стать цирковым фокусником.

С этими словами Маркус схватил бурдюк с вином – приторным пойлом, которым щедро снабдили ворданаев жители Нанисеха, – и сделал очередной большой глоток.

Джен, сидевшая на его койке, сочувственно кивнула. Строго говоря, Маркус не приглашал ее зайти в только что поставленную палатку, но Джен дожидалась его снаружи, а он был так взбешен нежеланием Януса делиться своими планами, что сам не заметил, как излил ей душу. Теперь, стоя с бурдюком в руке, он смотрел в глаза женщины, блестевшие любопытством за толстыми стеклами очков, и пытался понять, не наговорил ли лишнего: «Как ни крути, она все-таки служит Конкордату, а Янус, как бы там ни было, мой командир». Предавать чье-то доверие было глубоко противно природе Маркуса. Он не упомянул Тысячу Имен, даже не намекнул, что Янус затеял этот поход не только для того, чтобы покончить с Дланью Господней, – однако теперь поневоле гадал, сколь много Джен могла извлечь из его гневной речи.

– Полковник не доверяет мне. Впрочем, это и неудивительно. Думаю, он на самом деле не доверяет никому. – Маркус криво усмехнулся. – Я не хотел вас обидеть.

– Я и не обиделась. Его светлость герцог, безусловно, не доверяет полковнику. – Джен протянула руку, и Маркус без единого слова отдал ей бурдюк. – Именно потому, собственно, меня и прислали сюда. Правда, что мне делать сейчас, я просто не представляю.

– Разве вам в министерстве не дали секретных инструкций? – поддразнил Маркус.

– Мне не дали вообще никаких инструкций. Мне было сказано лишь наблюдать и докладывать. – Джен покачала головой. – Думаю, даже Орланко не ожидал, что полковник так быстро свергнет искупителей.

– Ничего другого не оставалось. Если бы мы затеяли осаду, да еще во враждебном окружении, мы не продержались бы и месяца. Янус был прав. Единственным путем к победе был удар напролом.

– В лагере говорят, что он гений, – заметила Джен. – Второй Фарус Завоеватель. Это так?

Маркус неловко повел плечами:

– Фарус Завоеватель – это, пожалуй, уже чересчур, но он, безусловно, знает свое дело.

– Значит, вы согласны с его решением двинуться в Десол?

– Я этого не сказал. – Маркус подумал об Адрехте. – Соглашаться или возражать – не мое дело. Полковник отдает приказы, а я в меру своих сил их исполняю.

– Верный долгу солдат.

– Не забудьте упомянуть об этом в своем докладе. – Маркус нагнулся, чтобы расшнуровать сапоги, и поморщился от резкой боли в предплечье. – Святые угодники! Наверное, все же стоит показаться мяснику.

– Могу глянуть, если вы не против.

Маркус замялся, но все же решил, что, с другой стороны, это лучше, чем поход в лазаретную палатку. Он снял сапоги, вытащил рубашку из брюк и оглянулся на Джен, внезапно смутившись. Должно быть, смущение отразилось на его лице, потому что она рассмеялась и махнула рукой.

– Продолжайте, капитан. Не сомневайтесь, я буду благоразумна.

Маркус торопливо, стараясь скрыть полыхающее лицо, стянул через голову рубашку и нижнюю рубаху, потом принялся осторожно сдирать приставший к коже окровавленный рукав, морщась всякий раз, когда выдергивал прилипший к ткани волосок. Наконец он управился с этим делом и неуклюже пошевелил рукой, наблюдая за тем, как сквозь трещинки в запекшейся сукровице сочится свежая кровь. Джен подалась ближе.

– Неприглядное зрелище, – огорченно заметила она. – У вас есть чистое полотно?

– Вон там, у тазика.

Джен намочила в тепловатой воде кусок полотна и присела на койку рядом с Маркусом. Размеренными движениями она протирала и очищала рану, а Маркус стоически сносил эту процедуру, стараясь не морщиться, когда отрывались струпья. Когда Джен закончила свою работу, кусок полотна был измазан кровью.

– Всего лишь небольшой порез, – заключила она, промакивая тканью капельки свежей крови. – У вас останется шрам.

– Мне не привыкать.

– Вижу. – Джен окинула взглядом его торс, испещренный следами прошлых злоключений. Снова смутившись, Маркус отодвинулся от нее и кивком указал на чемодан.

– Там должны быть свежие бинты, – сказал он.

Джен поднялась, направилась к чемодану и вернулась с бинтами. На сей раз она уселась вплотную к Маркусу, так что их колени почти соприкасались. Умело наложив повязку, Джен затянула узел, подергала его для верности и отпустила руку Маркуса. Рука соскользнула вниз, по пути мимоходом задев бедро Джен, и Маркус почувствовал зуд в кончиках пальцев.

– Вам повезло, – заметила Джен. – Вы ведь могли сломать шею.

– Знаю, – вздохнул Маркус. – Фиц уже прочел мне нотацию. Что поделать, не мог же я все бросить и…

Наступила долгая тишина – насколько вообще может быть тихо в армейском лагере. Снаружи привычно доносился невнятный говор солдат, которые ставили палатки, готовили ужин и занимались сотнями других повседневных дел, составляющих жизнь солдата. Постепенно, однако, все эти звуки стихли, и Маркус отчетливо различил дыхание Джен. Внезапно он осознал, что не сводит глаз с ее груди, мерно вздымавшейся под отворотами жакета. Спохватившись, Маркус торопливо отвел взгляд, опять покраснел – и обнаружил, что Джен в упор смотрит на него. Он судорожно сглотнул, поколебался и открыл рот, хотя не имел ни малейшего представления, что говорить.

– Да, – сказала Джен.

Маркус моргнул:

– Что?

– Я знаю, что вы собираетесь сказать. Или, во всяком случае, что вы хотите сказать. Мой ответ – да.

– Да? Я не это… то есть я не знаю, что вы имеете в виду. Я не хотел…

– Вы чрезвычайно любезны, – произнесла Джен, – но, если не перестанете лопотать, я вас укушу.

Вместо этого Маркус поцеловал ее. Поцелуй вышел так себе. Маркус давно не упражнялся в этом занятии, и уголок очков Джен впился ему в скулу с такой силой, что оставил отметину. Тем не менее, когда он отстранился, Джен улыбалась и лицо у нее раскраснелось ничуть не меньше, чем у него. Одной рукой она сняла очки, сложила их со щелчком и аккуратно поместила у изголовья кровати.

– Простите мою развязность, – пробормотал Маркус. – Вы не должны… понимаете, я…

– Замолчи, – сказала Джен. – Пожалуйста, замолчи.

Он повиновался. Вскоре она задула лампу, и вокруг воцарился теплый сухой полумрак.

Маркус давно не был с женщиной, и еще дольше – с женщиной, которой не нужно было платить за услуги. Адрехту, может, и удавалось пробуждать пылкие чувства местных дам, но Маркус подобной сноровкой не обладал, а потому его личная жизнь ограничивалась парой более-менее чистых заведений в Нижнем городе. По сравнению с опытными ласками тамошних искусниц Джен была неловкой и робкой, но Маркус обнаружил, что его это ничуточки не волнует.

Потом они лежали рядом, и Джен прижималась грудью к его плечу. Походная койка была тесна для двоих, и перевязанная рука Маркуса свешивалась на пол. Другую руку придавила своим весом Джен, но у Маркуса не было ни малейшей охоты шевелиться. Джен дышала так тихо, что казалось, будто она спит, но, повернув голову, Маркус увидел, что глаза у нее открыты и она внимательно смотрит на него.

Маркус приподнял брови:

– Что-то не так?

– Просто кое о чем подумала. – Джен поджала губы. – Помнишь бутылку, которую мы откупорили в моей палатке?

– Еще бы!

Джен улыбнулась:

– Я подумала, что, если все мы умрем в той пустыне, мне по крайней мере не придется сожалеть о том, что не решилась на это.

– Мы не умрем, – сказал Маркус.

– Раньше ты не был в этом так уверен.

– Я был зол. – Маркус сделал долгий выдох. – Янус тем или иным образом выпутается. Он не скажет, куда мы направляемся, ничего не станет объяснять, но в конце концов выпутается и вытащит всех нас.

– Кажется, ты всецело веришь в него.

На мгновение память вернула Маркуса в Велту. Он увидел, как Адрехт убеждает его бежать, пока есть такая возможность. Маркус напрягся, вспоминая, как в его сознании вспыхнула уверенность, что Янус придет их спасти. «И он пришел. Только слишком поздно для Адрехта, – прибавил иной, предательский голос. – А для скольких еще?»

Маркус шевельнулся и свободной рукой легонько провел по боку Джен. Как бы невзначай прихватил ее сосок – и тут же ощутил, как он твердеет под пальцами. Дрожь пробежала по телу девушки, и она, теснее прижавшись к Маркусу, уткнулась губами в его щетинистую щеку.

До утра она, конечно же, не осталась. Походная койка не слишком удобна и для любовных утех, а уж заснуть на ней вдвоем и вовсе невозможно. Впрочем, Маркус, по всей вероятности, в какой-то момент задремал, потому что, когда он проснулся утром, по-прежнему нагой, Джен и ее одежда бесследно исчезли.

Можно было не сомневаться, что их связь не останется тайной, – в конце концов, стены палатки были всего лишь брезентовыми, а рядовых хлебом не корми, только дай посплетничать об офицерах. Правда, если эти сплетни и дошли до Фица либо Януса, ни один из них этого не показал, и чувство, что он совершил чудовищную глупость, стало понемногу блекнуть. Джен пришла к нему и на следующую ночь, когда он обменял походную койку на пару тюфяков, и на третью ночь тоже. На следующий день Первый колониальный полк вошел в пределы Большого Десола.

Несмотря на отсутствие хороших дорог, после Нанисеха продвижение полковой колонны по сельским угодьям Хандара проходило на удивление бодро. Как и обещал Зададим Жару, местность стала более ровной, а границы полей отмечались уже не каменными стенами, но прорытыми в земле канавками. Маркус отчасти воспрянул духом – и заботами Джен, и оттого, что воображаемые десолтайские засады так и остались воображаемыми.

На второй день возделанные земли стали понемногу уступать место полосам жесткой степной травы, а трава, в свою очередь, сменилась на песчаные, щедро усыпанные камнями пустоши. Ручьи, протекавшие в низинах, становились все уже и все дальше были расположены друг от друга, а затем от них и вовсе остались по большей части высохшие русла. Громадные скалы, похожие на плывущих по морю песка шершавых китов, заняли место пологих холмов, которые до тех пор сопровождали колонну. Нельзя было точно определить, где начинается пустыня, но на утро третьего дня Маркус, сколько ни всматривался вперед и ни оглядывался назад, так и не обнаружил ни единого пятнышка зелени.

Утром четвертого дня после ухода из Нанисеха Маркуса пробудил от беспокойного сна Фиц, деликатно, но твердо постучавший по палаточному шесту. На самом деле Маркус провел эту ночь в одиночестве. Лагерь взбудоражено готовился к нападению или иным действиям десолтаев, и Маркус полночи не сомкнул глаз, ожидая сигнала тревоги. То ли Джен почуяла это, то ли тоже была охвачена всеобщим волнением, но она так и не пришла, а Маркус в конце концов забылся тревожной дремой. Проснувшись, он обнаружил, что спал одетым, и кое-как, пошатываясь, поднялся на колени.

– Фиц? – окликнул он. – Что-то случилось?

Вряд ли уже наступило утро – снаружи было слишком темно.

– Боюсь, что так, сэр, – отозвался лейтенант. – Вам лучше пойти взглянуть.

Глава двадцатая

ВИНТЕР

– Их нашли на скалах? – спросила Винтер.

– Привязанными за руки и за ноги, – ответил Графф. Лицо его посерело. – Похоже, когда десолтаи затащили их туда, они были еще живы. И это еще не все, сэр.

– Вот как?

Взгляд Граффа метнулся в сторону Бобби.

– Пареньку об этом лучше бы не слышать, сэр.

Винтер поморщилась. Они стояли у входа в ее палатку, в самой середине расположения седьмой роты. К ее разговору с Граффом никто открыто не прислушивался, но Винтер не сомневалась, что не меньше десятка солдат, находившихся неподалеку, навострили уши, ловя каждое слово.

– Капрал Форестер такой же солдат, как все, – чуть громче, чем следовало, произнесла Винтер. – Независимо от его возраста.

– Слушаюсь, сэр! – Графф судорожно сглотнул. – Словом, с вашего разрешения, сэр, серомордые начисто отхватили им… э-э-э… хозяйство, затолкали в рот и бросили истекать кровью.

– Хозяйство? – переспросила Винтер. Ей представились седельные или поясные сумки.

– Половые органы, – равнодушно пояснила Бобби.

Графф, слегка покраснев, кивнул:

– Говорят, Зададим Жару в бешенстве. Сказал, что возьмет всех своих людей, найдет ублюдков, которые это сотворили, и отплатит им той же монетой.

– Могу поспорить, что десолтаи именно этого и добиваются, – заметила Винтер. – Будем надеяться, полковник или капитан Д’Ивуар проявят больше здравомыслия.

– Полковник уж верно проявит, – отозвался Графф. – Хладнокровный дьявол. Глянул на этих бедолаг и не произнес ни слова. Это капитан приказал, чтобы их сняли и обиходили, как подобает.

Подбежал Фолсом, вытянулся по струнке и козырнул Винтер. Как обычно, она сдержала порыв оглянуться, не стоит ли сзади офицер.

– Приказ капитана Д’Ивуара! – доложил здоровяк. – Свернуть лагерь и готовиться выступать.

Солдаты, исподтишка подслушивавшие разговор, дружно застонали. Новобранцы довольно быстро заразились от ветеранов некоторой долей цинизма и втайне лелеяли надежду, что изуверское убийство полудюжины человек окажется веским поводом отменить сегодняшний переход. Разочарованную брань перекрыл окрик Винтер:

– Все слышали? Шевелись!

Когда недовольные солдаты рассыпались по расположению. Винтер, понизив голос, обратилась к Фолсому:

– Проводишь Феор?

Рослый капрал кивнул. Винтер подкупила одного из возчиков, чтобы хандарайке позволили ехать в обозе, среди бочек с водой, и Фолсом каждое утро отводил ее туда, закутанную с ног до головы в запасную шинель. Выход был не из лучших, но, поскольку капитан распорядился не обременять колонну ни лишним грузом, ни обслугой, ничего другого Винтер придумать не удалось.

Сама Феор оставалась безучастной. С того самого дня, как сгорел Нижний город, она словно пребывала в полусне. Она шла, когда ее вели, ела и пила, когда перед ней ставили еду и питье, но, едва ее оставляли в покое, тут же сворачивалась клубком и так, не шевелясь, лежала часами. Как будто внутри нее после встречи с Матерью что- то сломалось, и Винтер, как ни билась, не могла до нее достучаться.

Фолсом вновь козырнул и двинулся в палатку Винтер, чтобы забрать оттуда Феор. Графф проводил его полными тревоги глазами и оглянулся на Винтер.

– Думаете, мы их поймаем? – спросил он.

Винтер моргнула, сбитая с толку:

– Кого?

– Десолтаев. – Графф понизил голос до шепота: – Просто некоторые ветераны говорят, будто их невозможно поймать, особенно в пустыне. Они знают здесь каждый камень и каждый потаенный родник, к тому же умеют колдовать. И с ними Стальной Призрак.

– Дай-ка угадаю, – проговорила Винтер. – Ты услышал это от Дэвиса?

Такого рода преувеличения были вполне в духе толстяка-сержанта.

– Нет, сэр, от какого-то солдата из четвертого батальона. И вроде бы капитан Ростон думает то же самое.

– От полковника им не уйти, – вмешалась Бобби. – Если кто и сможет поймать десолтаев, так это он.

На лице Граффа отразилось смятение.

– А если и он не сможет?

Винтер хлопнула его по плечу:

– Значит, наш поход затянется, только и всего.

Оскопленные разведчики стали первым свидетельством изуверской жестокости десолтаев. Первым – но далеко не последним.

Каждый день кавалеристы во главе с Зададим Жару выезжали прочесывать местность впереди колонны, и копыта выносливых лошадей хандарайской породы терпеливо месили песок и камни. Каждый вечер всадники возвращались в лагерь несолоно хлебавши и с потерями в личном составе. И каждое утро возле самого лагеря находили трупы пропавших кавалеристов, истерзанные пытками, которые уготовили для них изобретательные кочевники.

На четвертый день Зададим Жару дошел до того, что наорал на полковника, когда тот в очередной раз отклонил требование командира кавалеристов выдвинуться в полном составе, чтобы поймать «трусливых мерзавцев». Полковник Вальних хладнокровно выдержал эту филиппику на виду у доброй половины первого батальона, а затем объявил капитану, что он и его подчиненные освобождаются от разведывательных обязанностей и отныне должны будут ехать в середине колонны, защищая грузы.

Разведку возложили на пехотинцев, которым капитан Д’Ивуар предписал прочесывать местность не менее чем полуротами, чтобы предотвратить новые исчезновения. Это означало, что невезучей части, назначенной в дозор, надлежит встать задолго до рассвета и начать движение, создавая буферную зону между основной колонной и кочевниками, которые незримо затаились среди окружающих скал. Седьмой роте эта участь выпала на шестой день, и Винтер каждую минуту ждала, что вот-вот из ниоткуда возникнет орда конных десолтаев и перебьет их всех до единого. Нетрудно было, особенно в предрассветной тьме, наводнить каждую расселину, каждую тень десятками вражеских дозорных.

Действительность оказалась даже хуже ее воображаемых страхов, хотя то, чего опасалась Винтер, произошло не с ними. Одна из рот второго батальона, пройдя около мили перед плетущейся по маршруту колонной, заметила кучку десолтаев, которые поили коней из крохотного скального родника. Пылая местью, ворданайские солдаты ринулись на них – и тут из-за ближайших валунов высыпали вооруженные до зубов кочевники. Из сорока солдат уйти сумели только девять, а крики тех, кому не посчастливилось погибнуть на месте, доносились до лагеря почти всю ночь.

На следующий день капитан Д’Ивуар приказал, чтобы дозорные ни при каких обстоятельствах не вступали в бой с кочевниками, но отступали, избегая всякого соприкосновения с противником, покуда не подойдут основные силы. Этот приказ уберег пехотные дозоры от засад, зато обеспечил отменное развлечение десолтаям, которые по двое-трое выезжали верхом на видное место, делали несколько выстрелов и с интересом наблюдали, как вся колонна тяжеловесно замирает, а головной батальон развертывается к бою. Скорость продвижения резко снизилась, а это означало, что солдаты в середине и хвосте колонны вынуждены почти весь день праздно стоять под палящим солнцем. Апрель между тем закончился, наступил май, и жара с каждым днем становилась все ощутимей. Близилась адская топка раскаленного хандарайского лета.

Десять дней спустя после ухода из Нанисеха полк стал лагерем у подветренной стороны массивного скального отрога. Винтер заметила, что чем дальше продвигаются они на запад, тем ощутимей меняется пустыня. Скалы становились крупнее, но и расстояние между ними увеличивалось, каменистая почва под ногами была суше, и в ней прибавилось песка. Появились дюны, прилегавшие к пустынным скалам, точно исполинские серые сугробы, и, когда поднялся ветер, солдатам пришлось обвязать платками лица, чтобы рты не забило пригоршнями песка.

В седьмой роте, как и во всем полку, давно обходились без палаток. Забить колышки в землю было почти невозможно – то сплошные камни, то сыпучий песок, да и натягивать брезент людям, изнуренным ежедневными переходами, стало не под силу. Винтер несколько дней не меняла одежды, нижняя рубаха у нее покоробилась от засохшего пота и швами царапала кожу. В довершение худшего почти все солдаты обросли по меньшей мере недельной щетиной, поскольку скудный запас воды не был рассчитан на такую низменную потребность, как бритье, и Винтер начинала опасаться, что кто-нибудь обратит внимание на ее неуместно гладкое лицо. Бобби, по крайней мере, молода и еще может сойти за безбородого юнца.

Даже лагерных костров стало меньше. Все топливо – и те запасы, что везли на повозках, и жалкие крохи, собранные со скудной местной растительности, – предназначалось исключительно для нужд полковой кухни. Солдаты, чтобы согреться, вынуждены были жечь кизяк – сухой навоз, воловий и лошадиный, который теперь собирали и берегли, как сокровище. Кизяк горел неплохо, но Винтер обнаружила, что его смрад пробивается даже сквозь вонь ее немытого тела, и потому предпочла обойтись без костра.

Ровные ряды палаточного городка в Форте Доблести, не говоря уж о казармах в Эш-Катарионе, сейчас казались далеким сном. Винтер лежала на тюфяке, укрывшись тонким одеялом и вместо подушки сунув под голову заплечный мешок, в толчее изможденных людей, которые с каждым днем становились все изможденнее и сейчас попросту пошвыряли свои вещи там же, где закончили переход. Отдавая дань сержантскому званию Винтер, солдаты седьмой роты потеснились, и вокруг нее образовалось свободное место. Из-за этой непрошеной деликатности Винтер казалось, будто она осталась совершенно одна в море звездного света, искрившегося над головой. Винтер смотрела в небо, и шум лагеря словно отступал, стихал, заменяясь глубокой проникновенной тишиной, такой всеобъемлющей, словно во всем мире больше не осталось ни единой живой души. Помимо воли Винтер обеими руками вцепилась в края тюфяка, чтобы не упасть вверх, в бескрайнее и бесконечное звездное море.

Она вспомнила о Джейн. Сны в последнее время не преследовали девушку, словно чувствуя, что ей и так достается наяву. Или же, подсказало вероломное сознание, попросту наконец-то оставили ее. Винтер попыталась вызвать в памяти лицо Джейн, но увидела мысленным взором только ее глаза, зеленые глаза, сияющие собственным светом, как звезды над головой. Винтер помнила тепло ее тела, ее упоительно нежной и мягкой плоти – но от этого воспоминания холод стал еще нестерпимей. Дрожа, она плотней закуталась в одеяло. Днем нестерпимый зной, ночью холод – как такое возможно? Для нее это было непостижимо.

Рядом захрустели шаги, и сердце Винтер подпрыгнуло от страха. Полковник приказал окружить лагерь двойными заставами, но среди солдат все равно ходили слухи, что десолтаи могут пробраться через любой заслон, тенью проползти по камням, проскользнуть по песку с порывом ветра. Поговаривали, что каждое утро в лагере находят убитых одним-единственным ударом ножа в сердце, а те, кто находился рядом с покойниками, ничего не видели и не слышали. Винтер не сказала бы, что всецело верит этим россказням, – но и противоположного утверждать бы не стала.

– Винтер? – Голос принадлежал Бобби. Едва слышный шепот, словно на самом деле она и не стремилась, чтобы ее услышали. – Ты не спишь?

Винтер села. Силуэт Бобби смутно темнел на фоне звезд.

– Извини, – сказала капрал. – Я никак не могла заснуть и вот подумала…

– Ничего страшного. – Винтер заглянула в лицо Бобби, но различить его выражения не смогла. – Что-нибудь случилось?

– Не знаю. – Бобби неуклюже протянула вперед руку, ухватилась за нее другой рукой. – Сегодня днем, когда мы перебирались через скалы, я поранила руку.

– Сильно поранила? – спросила Винтер. – Позвать Граффа, чтобы осмотрел?

– Нет, не надо, – сказала Бобби. – В том-то и дело. Все уже… зажило. Когда я завернула рукав, чтобы глянуть на рану, там было немного крови, но рана уже затянулась. И пяти минут не прошло.

– Ого!

Винтер устремила взгляд в темноту, туда, где спала Феор. Ханда- райку тоже было не разглядеть – она сжалась в комочек, забившись под одеяло с головой.

– Я осмотрела руку при свете лампы, – продолжала Бобби. – Кожа на том месте цела, но стала другой. В точности как…

– Я помню, – быстро перебила Винтер, опасаясь, что кто-то может слышать их разговор. И прибавила, понизив голос до шепота: – Утром спросим у Феор. Должна же она хоть что-то знать.

Бобби уныло кивнула. Глядя на ее силуэт, темневший в сиянии звезд, Винтер подивилась тому, что с первой встречи не распознала в юном капрале женщину. Такую маленькую, с тонкой шеей и узкими хрупкими плечами. Сейчас она съежилась, горестно опустив голову, и оттого походила на ребенка, который безуспешно пытается сдержать слезы. Да она же вся дрожит, поняла вдруг Винтер.

– Бобби? – осторожно окликнула она.

– Б-боже, как х-холодно, – пробормотала капрал, крепко обхватив себя руками за плечи. – Днем было такое пекло, что я думала, свалюсь замертво. Почему же сейчас такой холод?

Винтер помотала головой. И вдруг, повинуясь порыву, взяла девушку за руку, притянула ближе. Бобби ошеломленно вскинула голову.

– Ну, не робей, – сказала Винтер. – Это же старый солдатский обычай – жаться друг к другу, чтобы согреться холодной ночью. Я читала, что, когда Фарус Пятый воевал с мурнскаями, его солдаты целыми ротами сбивались в кучу, чтобы не замерзнуть до смерти. – Она улыбнулась. – Мне всегда трудно было представить эту картину. Сотня здоровенных потных парней с нелепыми усами, какие носили тогда все мужчины, – видела старинные полотна? Могу представить, какая стояла вонь.

Бобби слабо хихикнула. Подобрав ноги, она уселась на землю рядом с тюфяком, и Винтер обняла ее за плечи.

– Заметь, – сказала она, – я вовсе не считаю, что от меня сейчас пахнет хоть чуточку приятней.

– И от меня, – прошептала Бобби. – Я бы душу продала, только бы принять ванну!

– Горячую ванну, о да! – мечтательно подхватила Винтер. – Тебе когда-нибудь доводилось дежурить в купальне «тюрьмы»?

Бобби скривилась:

– Постоянно. Мы терпеть не могли этого дежурства. Драишь плитки, драишь…

– Со временем я стала ждать его с нетерпением. – После того как Джейн посвятила ее в радости непослушания. – Понимаешь, никто не проверяет, чем ты там занимаешься, а дверь можно запереть изнутри. Я готовила горячую воду с мылом, для запаха, потом наполняла какую-нибудь ванну и отмокала в ней часами.

– Правда? – Бобби хихикнула. – И тебя ни разу не поймали?

– Ни разу. Директриса Дальгрен как-то похвалила меня за внимание к деталям. – Винтер сжала плечо девушки. – Ложись, я подвинусь.

Тюфяк был довольно узкий, и Винтер пришлось уступить большую его часть Бобби, но ее это устраивало. И так в самом деле было теплее, особенно когда Винтер укрыла их обеих тонким одеялом. Бобби лежала, напрягшись всем телом, как тетива, и до сих пор то и дело начинала дрожать. Винтер взяла ее ладони в свои – руки у Бобби были как ледышки.

Некоторое время они лежали молча. Мало-помалу Бобби, согретая чужим теплом, расслабилась, обмякла – так разжимается судорожно стиснутый кулак. Винтер позволила себе закрыть глаза и обнаружила, что начинает засыпать.

«Интересно, что скажут солдаты, когда обнаружат нас утром?» – Винтер попыталась ощутить беспокойство при этой мысли – не вышло.

– Винтер? – окликнула Бобби. – Можно тебя кое о чем спросить?

– Только если мне тоже можно будет кое о чем спросить тебя.

– Справедливо. Тогда ты первая.

– Как тебя зовут на самом деле? Мое настоящее имя ты знаешь.

Девушка помолчала.

– Меня всегда звали Бобби, – наконец сказала она, – только полное имя Ребекка, а не Роберт. Форестер – фамилия моей матери. Отца я не знала.

– Вот оно как. Это удобно. Меня в «тюрьме» звали Фаруссон, но это вымышленная фамилия, которую всегда дают сиротам. «Игерн- гласс» я взяла из одной книжки.

– Хорошая фамилия, – заметила Бобби. – Звучит вполне по- солдатски.

Снова наступило молчание.

– Ты хотела меня кое о чем спросить, – напомнила Винтер.

– Просто… – Бобби замялась. – Просто хотела узнать правду. О твоем побеге. Я слыхала добрую сотню разных историй, но все они какие-то ненастоящие.

– Ясно. – Винтер с трудом сглотнула. – Рассказ будет долгий.

Бобби поерзала, чуть теснее прижавшись к ней.

– А я и не собираюсь никуда уходить.

– Я не… – Винтер осеклась, и наступила зияющая тишина. Она почувствовала себя немного неловко, вновь прижавшись к Бобби.

– Если не хочешь рассказывать, то и не нужно, – негромко проговорила девушка.

Винтер сделала долгий выдох:

– Не то чтобы не хочу. Просто я никогда и никому об этом не рассказывала.

– Конечно! – отозвалась Бобби. – Кто еще мог бы тебя понять?

Так оно и есть, подумала Винтер. Вряд ли ей когда-нибудь довелось бы встретить другую воспитанницу жуткого заведения миссис Уилмор. Возвращаться туда она уж верно не собиралась. И все же заставить себя заговорить оказалось неимоверно трудно – все равно что встать беззащитной под вражеским огнем.

– В «тюрьме», – произнесла она, – была девушка по имени Джейн. Ее привезли, когда мне было лет четырнадцать или, может, пятнадцать – не помню. В то время я была… не то чтобы примерной узницей, но близко к тому. Когда я впервые увидела Джейн…

– Сколько времени ты провела в «тюрьме»? – перебила Бобби.

– Я жила там с тех пор, как себя помню. Наверное, лет с шести, не больше.

– Чем могла провиниться шестилетняя девочка?

– Маленьких девочек забирают в «тюрьму» за провинности родителей, – мрачно ответила Винтер. – Думаю, мой отец был преступником… или, возможно, мать.

– Понимаю. – Бобби шевельнулась, прижимаясь к ней. – Значит, ты познакомилась с девушкой по имени Джейн…

– Вначале мы не поладили. – Губы Винтер тронула невидимая в темноте улыбка. – Джейн была сущим дьяволенком. В первый же месяц она трижды пыталась бежать и в третий раз укусила одну из воспитательниц. За это миссис Уилмор исхлестала ее до крови. Одному Господу известно, как я ухитрилась с ней подружиться. – Винтер с трудом могла вспомнить, как это произошло. Некая таинственная сила притянула их с Джейн друг к другу, словно пару магнитов. – Однако же подружилась. Мы были… близки.

Наступило недолгое молчание. Винтер сглотнула.

– Знаешь, что происходит с девушками из «тюрьмы», когда они становятся взрослыми? – помолчав, спросила она.

– Если они достаточно исправились, их выдают замуж, – ответила Бобби. – Или отправляют в Мурнск, чтобы принять духовный сан.

– Замуж, – повторила Винтер, произнеся это слово с отвращением. – Да, можно сказать и так. Знаешь, как это выглядит на самом деле?

Бобби покачала головой, прижимаясь гладкой щекой к плечу Винтер.

– Когда какой-нибудь селянин хочет жениться сам или женить своего сына, а тратить время и силы на ухаживания за девушкой неохота, он посылает письмо миссис Уилмор. С ответом она отправляет альбом, полный список тех, кто пригоден к замужеству, с описанием характера каждой девушки, и мужчина выбирает себе невесту по нраву, как выбирают на рынке кусок говядины. Потом он приезжает в «тюрьму» и забирает девушку.

– О господи, – пробормотала Бобби и ненадолго смолкла. – А если девушка откажется?

– У нее нет выбора. «Тюрьма» – королевское учреждение, а это значит, что все мы считаемся подопечными короля. Пока мы не достигнем совершеннолетия, он волен распоряжаться нами, как ему заблагорассудится. Хотя, – с горечью добавила Винтер, – девушкам по большей части даже в голову не приходит возражать. Как правило, они ждут этого события с нетерпением.

И снова наступила пауза. Винтер кашлянула, прочищая горло.

– Ну да все это не важно. Джейн была на год старше меня, и некий соискатель, по имени Ганхайд, решил, что она подходит ему как нельзя лучше. Он был сущий скот, этот Ганхайд, здоровый, как Фолсом, и гнусный, как Дэвис, даже хуже. Узнав об этом, мы с Джейн решили бежать. Джейн, конечно, и раньше не раз пыталась сбежать из «тюрьмы». Выбраться на волю было как раз дело нехитрое, трудность заключалась в том, чтобы остаться на воле. Все местные жители на сто миль окрест знали, кто такая миссис Уилмор, и знали также, что она платит вознаграждение за поимку беглых. И даже если сбежавшая девушка сумела бы добраться до города, без надежных документов у нее было только два пути – стать воровкой или податься в шлюхи, а то и другое неизбежно привело бы ее обратно в «тюрьму», если не хуже. – Винтер сделала глубокий вдох. – Джейн придумала план, как нам выбраться из «тюрьмы» и удержаться на воле. Она всегда мастерски придумывала планы. Вот только миссис Уилмор на сей раз оказалась хитрее. Надзиратели знали, что Джейн попытается что-то предпринять, и ее заперли. Немало времени ушло у меня на то, чтобы вызнать, где держат Джейн, но я сумела снаружи добраться до окна ее комнаты. На задах старого здания, знаешь это место? Там все поросло ежевикой. – Винтер покачала головой. – Я изодрала платье едва не в клочки.

– Я однажды гонялась там за лисой, – отозвалась Бобби. – Потеряла башмак и так его и не нашла.

– У Джейн, – продолжала Винтер, – как обычно, был уже готов новый план. Она объяснила мне, как пробраться в кухню и где, по ее мнению, могут быть надзиратели. А еще… – у Винтер перехватило горло, – еще она сказала, чтобы я прихватила в кухне большой нож.

– Зачем?

– На случай, если столкнусь с Ганхайдом. Понимаешь, он должен был приехать как раз в тот вечер. Ходили слухи, будто миссис Уилмор пообещала ему «первую брачную ночь». Других девушек это смешило. – Винтер стиснула кулаки. – Я сказала Джейн, что если найду его, то…

Винтер вспомнилось: «Возьми нож, – произнесла Джейн, словно учила подругу нарезать жаркое. – Приставь кончик лезвия вот сюда, – она вскинула голову и прижала острие ножа к горлу, под самым подбородком, – надави как можно сильнее и веди вверх».

– Что было потом? – спросила Бобби.

– Шкаф с ножами оказался заперт, но я взломала его черенком половника. С наступлением темноты пробраться в главное здание оказалось нетрудно. Света почти нигде не было, лишь кое-где горели свечи, чтобы надзиратели, совершая ночной обход, не сломали себе шею. Все получилось почти что так, как говорила Джейн, вот только…

– Ганхайд был уже там? – сдавленно пискнула Бобби.

Винтер кивнула:

– Прямо у комнаты Джейн. Вероятно, только что приехал. Он пытался отпереть дверь. Думаю, он был пьян. Наверное, при виде Ганхайда я издала какой-то звук, потому что он обернулся. Он был совсем рядом, прямо передо мной, он шатался, едва держась на ногах, и почти ничего не видел в темноте. Он как будто подставлял мне горло, а мне оставалось только поднять нож и…

Пальцы Винтер со всей силы стиснули плечо Бобби. Наверняка это было больно, но девушка даже не пикнула.

– Я не смогла, – наконец после долгого молчания проговорила Винтер. Глаза ее были закрыты, но она чувствовала, как из-под век просачиваются слезы. – Попросту не смогла. С тех пор я тысячу раз вспоминала эту минуту. Мне не хватило духу убить человека, пьяного скота, который собирался увезти мою лучшую подругу и… – Винтер с трудом сглотнула. – А потом я прибыла сюда и с тех пор убила одному Господу ведомо сколько людей только потому, что они сражались на стороне противника, людей, у которых, вполне вероятно, были родные и дети, любившие их так, как никто в жизни не любил Ганхайда. Это же нелепо, черт возьми, попросту нелепо.

Снова наступило молчание, и на сей раз оно длилось дольше. Наконец Бобби, стряхнув оцепенение, шепотом спросила:

– Так что же все-таки произошло?

– Что? – Винтер моргнула, отгоняя слезы. – А, ну да. Я выронила нож, он ударился об пол и зазвенел, а я испугалась и бросилась бежать. Ганхайд не успел меня разглядеть, так что я вышла сухой из воды. Но на следующий день он забрал Джейн, и я больше никогда ее не видела. Я даже не в силах была смотреть, как ее выводят из здания. Просто забилась под одеяло и плакала.

– Это ужасно.

– Тогда я тоже так думала. – Винтер вновь закрыла глаза. – Хотя на самом деле ничего особенного не произошло. Я имею в виду, что в «тюрьме» сотни девушек и большинство из них рано или поздно отдают замуж. И у всех этих девушек есть подруги, которым больно и горько расставаться с ними навсегда.

В темноте под сомкнутыми веками на нее неотрывно смотрели два зеленых огонька.

«Разве может являться призрак того, кто вовсе не умер?»

Они еще какое-то время лежали в тишине. Наконец Винтер кашлянула.

– Извини, – сказала она. – Ты хотела услышать историю моего побега, а вышло не совсем то.

– Если не хочешь, можешь дальше не рассказывать.

– Собственно, и рассказывать особо нечего. Мы с Джейн продумали все заранее, а две мои подруги охотно мне помогли. Я собрала заплечный мешок, перелезла через ограду и две недели впроголодь брела по полям, воруя еду, где только удавалось. Наконец я добралась до Мьелля, где, как было мне известно, время от времени появлялись сержанты, набиравшие людей для службы в Хандаре. Я выдала себя за парня, нанялась работать в доки и подкопила деньжат. Когда в городе оказался сержант-вербовщик, я сказала ему, что сбежала от отца, потому что он горький пьяница, и отдала все деньги, какие у меня были, чтобы сержант записал меня в армию без документов. На пути в Хандар меня едва не застукали, но…

– Тсс! – шикнула Бобби.

Она перекатилась и вдруг оказалась лицом к лицу с Винтер – их разделяла от силы пара дюймов. На долю секунды девушке почудилось, будто Бобби хочет ее поцеловать. Она было возразила, но слова застряли в горле.

Капрал резко села, отбросив одеяло.

– Я слышала чьи-то шаги, – проговорила она.

– Кто-нибудь поднялся отлить, – выдавила Винтер, еще не вполне оправившись от потрясения. – Или может, десолтаи наконец-то явились нас перерезать?

– Феор, – произнесла Бобби. – Где Феор?

Винтер тоже перекатилась с боку на бок. Второй тюфяк был пуст. Она вскинула голову и едва успела заметить тонкую фигурку, которая осторожно пробиралась между спящих вповалку солдат. Винтер вскочила на ноги, пинком отшвырнула одеяло и от души выругалась. Затем она бросилась в погоню. Бобби неслась следом, не отставая ни на шаг.

– Не могла она здесь пройти, – сказала Бобби. – Ее остановили бы часовые.

– Если бы она повернула обратно, мы бы ее увидели, – возразила Винтер. Добравшись до границы лишь местами освещенного лагеря, они потеряли хандарайку из виду. Рыхлый песок под ногами не доставлял Феор ни малейших затруднений, и между спящими солдатами она пробиралась с ловкостью, какой Винтер от нее не ожидала. – К тому же часовые стоят спиной к лагерю и лицом к пустыне.

– Но там же некуда идти! – воскликнула Бобби. – Одни только скалы и песок.

– Господь знает, что задумала эта девчонка, но лучше ее найти. Чего доброго, часовые подстрелят ее, если попытается вернуться.

С уверенностью, которой на самом деле не было и в помине, Винтер пересекла полосу незанятой земли, которая отделяла лагерь от кольца охранения. Можно было, конечно, и проскользнуть между постами, как, вне всякого сомнения, поступила Феор, но Винтер предпочитала не рисковать. Тайком пробираться через посты – верный способ получить пулю в спину. Вместо этого Винтер выбрала ближайшего к ним часового и открыто направилась к нему. Подойдя ближе и оказавшись, по ее расчетам, в пределах слышимости, она окликнула:

– Эгей! Выходим!

Часовой, солдат из четвертого батальона, которым командовал капитан Ростон, с воинственным видом развернулся на крик, однако воинственность его улетучилась, когда он разглядел Винтер. После неприятного случая в столичных казармах она позаботилась о том, чтобы нашить на мундир лейтенантские знаки отличия. Часовой сухо отдал честь.

– Сэр, – сказал он, – прошу прощенья, но согласно приказу никто не должен покидать лагерь.

– Молодец! – похвалила Винтер, стараясь, чтобы голос звучал грозно. – В этом, собственно, и дело. Один из моих парней ушел в эту сторону и не вернулся. Ты его не видел?

– Я? Никак нет, сэр. Мимо меня никто не проходил.

– Мы только хотим отойти от лагеря и поискать его в округе, – сказала Винтер.

Часовой замялся. Видно было, что он почти отстоял долгую смену и теперь мечтает только о том, как бы рухнуть на тюфяк и проспать до утра. Тем не менее приказ есть приказ.

– Со всем почтением, сэр, но вы наверняка ошибаетесь. Если б он пошел сюда, я бы его заметил, и…

– Он мог обойти твой участок стороной, – перебила Винтер, стремясь избавить солдата от опасений за возможную промашку.

– Но мне приказано никого не…

– Ну так пропусти лейтенанта, – вмешалась Бобби, – и не забудь отметить это в рапорте.

Часовой смягчился, явно удовлетворенный таким компромиссом.

– Так точно, сэр! – отчеканил он. – Будьте осторожны, сэр. Вокруг полно десолтаев.

– Благодарю. Мы далеко не пойдем.

«Надеюсь», – мысленно добавила она.

Только когда кольцо охранения осталось позади, Винтер рискнула с улыбкой взглянуть на Бобби:

– Спасибо. Тебе когда-нибудь говорили, что из тебя выйдет отличный сержант?

Капрал похлопала себя по животу:

– Жирку маловато, сэр. Сержант, как я понимаю, должен уметь перепить всю свою роту.

Винтер рассмеялась, но через несколько шагов веселье угасло. Глаза мало-помалу привыкали к темноте, да и сверкающие россыпи звезд над головой служили источником хоть и скудного, но света – и все же местность вокруг безнадежно тонула в глубокой тени, над которой угрюмо вздымались глыбы скал.

– Здесь мы ее никогда не найдем, – пробормотала Винтер. – Если она забилась в какую-нибудь щель…

Бобби указала на скальный отрог, проступавший из темноты футов за двести впереди.

– Заберемся наверх. Оттуда все будет видно как на ладони.

– Точно.

Они двинулись дальше.

– Как по-твоему, здесь и вправду рыщут десолтаи?

– Вполне вероятно, сэр. Известно же, что они следят за каждым нашим шагом.

– У тебя есть оружие?

Бобби ответила не сразу, – похоже, мысль об оружии до сих пор не приходила ей в голову.

– Нет, сэр.

Винтер скривилась. Она не сообразила даже прихватить поясной нож. Сейчас Винтер на миг пожалела о том, что чересчур резво бросилась в погоню и не удосужилась взять с собой Граффа и пару надежных ребят. Ну да теперь уже ничего не изменишь.

– Тогда постараемся обойтись без лишнего шума, – прошептала она, и Бобби согласно кивнула.

К тому времени, когда они достигли гребня небольшого каменистого холма, Винтер с удивлением обнаружила, что может разглядеть окрестности. Вдалеке от факелов и чадящих лагерных костров ослепительное сияние звезд заполняло весь мир, искрилось бликами на скалах и окрашивало песок холодным голубовато-белым светом. Подтянувшись, Винтер забралась на низкий валун и медленно, высматривая любые признаки движения, огляделась по сторонам.

– Что-нибудь есть? – шепотом спросила Бобби.

– Не уверена. – Винтер моргнула – что-то вдалеке привлекло ее внимание. Она сползла с валуна и ткнула пальцем: – Погляди туда.

Бобби послушно всмотрелась. На другом холме, в доброй полумиле от них, чернел на фоне неба отчетливый силуэт. Капрал хотела что- то сказать, но Винтер жестом остановила ее и замерла в ожидании. И опять, лишь на долю секунды, вспыхнул свет. Проблеск изжелта- оранжевого огня, блик костра, на таком расстоянии больше похожий на светлячка. Свет мигнул единожды, затем дважды, после краткой паузы последовала еще одна вспышка – и все погасло.

– Чем-то похоже на мушкетный огонь, – заметила Бобби.

– Нет, – сказала Винтер. – Мы уже услышали бы выстрелы. К тому же вспышки мушкетов с розоватым отливом.

– Думаешь, это десолтаи?

– Кто же еще! Наверное, чем-то загородили костры, чтобы не выдать себя. – Пресловутая хитрость пустынных кочевников. – Благодарение Господу, они далеко отсюда.

– Не так уж и далеко, – отозвалась Бобби. Она напряженно вглядывалась в темноту. – В той стороне, чуть дальше, небольшой холм. Бьюсь об заклад, что они там.

Винтер сощурилась, но во мраке ничего не сумела разглядеть.

– У тебя хорошее зрение.

– Не очень, – сказала Бобби. – Я всегда…

Она замолкла и оцепенела.

– Там кто-то идет. Прямиком к десолтаям.

– Значит, они и вправду по ночам следят за нашим лагерем?

– Не думаю, – медленно проговорила Бобби. – Десолтай ехал бы верхом, верно?

– Пожалуй. – Винтер с тревогой глянула на капрала. – Тебе не кажется, что это… Зверя мне в зад, да конечно же, это она! Скорей!

Винтер торопливо, рискуя переломать ноги в темноте, съехала со склона. Бобби чуть замешкалась, но нагнала ее у подножия и побежала рядом по рыхлому песку.

– Какого черта она задумала? – поравнявшись с Винтер, выдохнула капрал.

Винтер скривилась:

– Кажется, я догадываюсь.

Она сорвалась с места бессознательно, не имея никакого плана – разве что смутно надеясь перехватить Феор прежде, чем девушка дойдет до холма. Почти сразу стало ясно, что им не успеть. К тому времени, когда девушки пересекли ровный участок земли между двумя возвышенностями, Феор – даже Винтер теперь различала ее силуэт, движущийся в непроглядной мгле, – начала подниматься по пологому склону к тому месту, где они видели вспышку света. Винтер приложила было руки чашечкой ко рту, чтобы окликнуть девушку, но передумала и продолжала бежать.

Они были уже ярдах в двадцати, когда от подветренной стороны валуна отделилась черная тень и, схватив Феор за поврежденную руку, рывком повалила девушку наземь. В тишине ночи резкий крик хандарайки прозвучал вдвое пронзительнее, и даже десолтай, на миг опешив, выпустил ее и потянулся к оружию.

Винтер сумасшедшим рывком преодолела последние пару ярдов, врезалась плечом в десолтая и сбила его с ног. Она втайне надеялась, что он при падении разобьет голову о камень, да где там! Десолтай схватил ее за плечи, увлекая за собой, и Винтер повалилась на него. Упершись локтями ему в ребра, она отчаянно пыталась извернуться, чтобы ударить противника коленом в пах. Что угодно, только бы не дать ему прийти в себя, только бы он не сообразил, что дерется с женщиной, которая вполовину легче его весом. Десолтай, однако, знал толк в драке; вывернувшись из-под Винтер, он обхватил ее, пригнул, придавив ей руки к бокам. Перед глазами девушки мелькнуло бородатое, искаженное злобой лицо, неистово сверкнули в звездном свете глаза, а затем десолтай врезался лбом в ее лоб с тем характерным треском, с каким сталкиваются бильярдные шары. Боль пронзила голову Винтер, из глаз брызнули искры, и желудок наполнился желчью. На долю секунды мир перед глазами сузился в черную щель.

Бобби, зашедшей к кочевнику со спины, не хватало техники, зато разгона было с избытком. Тяжелый армейский сапог впечатался в висок десолтая, словно в мяч на игровом поле, и Винтер ощутила, как руки противника дернулись и разом обмякли, выпустили ее. Она бессильно повалилась на бок, голова раскалывалась от боли. Только неимоверным усилием ей удалось сдержать приступ рвоты. Позади нее послышался глухой стук нового удара, а затем наступила тишина.

Мучительно долгий миг, который показался Винтер вечностью, она ждала, что сейчас десолтайский нож перережет ей горло. Наконец она услышала – глухо, как сквозь ватные затычки, – голос, который звал ее по имени. Винтер перекатилась на спину, поборов новый приступ тошноты, и увидела, что звезды над ней заслонил силуэт Бобби.

– Винтер! Сэр! Вы меня слышите?

– Слышу, – просипела она. – Все… все в порядке.

То была неприкрытая ложь, но Винтер сочла своим долгом сказать именно так. Ощупав обеими руками лицо, она с изумлением обнаружила полное отсутствие повреждений. Голова кочевника при столкновении слегка отклонилась от цели, иначе Винтер неминуемо осталась бы со сломанным носом. Правый глаз уже был припухшим на ощупь.

– Где десолтай? – через силу выдавила она.

– Мертв, – ответила Бобби, – а Феор жива и невредима.

Винтер села.

Кочевник и правда безжизненно валялся чуть поодаль. В горле его, почти над самой ключицей, торчала рукоять длинного ножа, по всей вероятности, его собственного. Рядом сидела Феор, согнувшись и бережно прижимая к себе поврежденную руку.

– Надо убираться отсюда, – сказала Винтер. Она ухватилась за протянутую руку Бобби и с помощью капрала кое-как поднялась на ноги. – Этот вопль был слышен на милю вокруг.

Бобби покосилась на Феор:

– Сэр, я не уверена, что она согласится идти.

– Значит, мать твою, мы ее понесем. – В висках до сих пор стучала боль, и правый глаз упорно не желал открываться. – Пошли.

Феор при их приближении даже не подняла головы. Бобби осторожно подергала ее за плечо, но ответа не получила.

– Зачем ее вообще понесло сюда? – спросила Бобби, оглянувшись на Винтер. – Решила переметнуться к хандараям? По-моему, они собирались ее убить.

– И убили бы. Чего она, думается мне, и добивалась. – Винтер перешла на хандарайский: – Вставай.

– Нет, – едва слышно ответила Феор. – Оставьте меня.

– Встать, я сказала!

Когда хандарайка не подчинилась, Винтер кивнула Бобби, и они рывком подняли Феор на ноги. Девушка безвольно повисла между ними, словно тряпичная кукла.

– Не понимаю, – пробормотала Бобби. – Ты думаешь, она хочет…

– Умереть, – процедила Винтер. – Как повелела ее драгоценная Мать.

– Вот как?.. – Бобби на мгновение смолкла. – Если она собирается покончить с собой…

– Она не может покончить с собой, – зло хмыкнула Винтер. – Самоубийство, с точки зрения хандараев, – тяжкий грех. Зато она может постараться, чтобы с ней покончил кто-то другой.

– Прошу вас, оставьте меня здесь, – прошептала Феор. – Если не вернутся десолтай, мою жизнь заберет пустыня. Ждать придется недолго.

– Не дождешься! – отрезала Винтер по-хандарайски. – Ты нужна мне. Мы должны знать, что происходит с Бобби. – Она помолчала и добавила уже мягче: – И дело не только в этом. Ты забыла, что брат подарил тебе жизнь? Хочешь растоптать его дар?

– Я не… – Феор сдавленно всхлипнула. – Онвидаэр не должен был так поступать. Это неправильно.

– Да плевать, что правильно, а что неправильно! Неужели ты впрямь готова сложить лапки и испустить дух только потому, что так велела какая-то старуха?

– Она – наша Мать, – проговорила Феор. – Мы, саль-ируск, живы только ее милостью. Она даровала нам все: нашу жизнь и смысл нашей жизни. Мы обязаны ей всем.

– Если она дала вам крышу над головой, это не означает, что вы – ее собственность!

– Дело не только в этом, – покачала головой Феор. – Ты ворданайка. Тебе этого не понять.

Винтер едва не плюнула ей в лицо.

– Да, я ворданайка, а все ворданаи – варвары и дикари, но я дала слово, что буду о тебе заботиться! А теперь намерена волоком вернуть тебя в лагерь. Или пойдешь сама?

Феор, пошатываясь, с трудом поднялась на ноги.

– Пойду сама.

– Вот и хорошо. – Винтер повернулась к Бобби, которая, не понимая ни слова, молча наблюдала за этой сценой. – Она пойдет сама. Давайте…

Ее оборвал раздавшийся совсем близко грохот пистолетного выстрела. Винтер бессознательно, хотя и бессмысленно, отпрянула вбок и услышала свист пролетевшей мимо пули. Стреляли со склона, но яркая вспышка почти ослепила Винтер, и в далеком сиянии звезд она смогла различить только две нечеткие тени, бегущие вниз с холма. Одно не подлежало сомнению: в звездном свете на мгновение блеснула сталь обнаженных клинков.

– Смерть расхемам!

Кричал первый десолтай, бежавший к Феор. Он проскочил мимо Бобби, не заметив ее, и Винтер сообразила, что кочевник, подобно ей, почти ослеп от вспышки. Капрал прыгнула на бегущего десолтая и толчком сбила его с ног. Девушке удалось обеими руками обхватить его за пояс, не давая ударить саблей, но десолтай сгреб ее за плечо и, дернув вниз, ударил коленом в живот. Бобби замычала от боли, но рук не разжала.

Между тем глаза Винтер оправились от последствий пистолетной вспышки, и она метнулась туда, где валялся труп их предыдущего противника. У этого десолтая на поясе тоже была сабля, и Винтер после секундной панической заминки все же сумела выдернуть ее из ножен. Второй десолтай бросился на Бобби, взмахнул саблей, но поостерегся задеть своего соплеменника. Вместо этого он свободной рукой ухватил капрала за шиворот, оторвал ее от противника и с силой швырнул наземь.

От рывка первый кочевник пошатнулся, теряя равновесие, и Винтер, вскочив на ноги, кинулась к нему. В последний момент десолтай заметил ее и вскинул саблю, безуспешно пытаясь отбиться, но Винтер вложила в выпад всю тяжесть своего тела, использовав десолтайский кривой клинок как копье. Сабля вонзилась в грудь кочевника, уйдя на полфута стали вглубь, и он рухнул без единого звука. Клинок его вывалился из мертвых пальцев, и Винтер, выпустив свою саблю, подхватила его.

Оглянувшись, она увидела, что Бобби сумела вскочить на ноги и теперь пятится под натиском второго десолтая. Кочевник наступал, озираясь, поскольку был обременен увесистым кожаным мешком, однако в конце концов сообразил, что противник безоружен, и ринулся в атаку. Бобби притворно качнулась в одну сторону и тут же метнулась в другую, но десолтай с ловкостью опытного фехтовальщика повторил ее маневр и нанес страшный удар наискось сверху вниз. Девушка рухнула на землю, обливаясь кровью.

Винтер хотела закричать во все горло, но не хватило дыхания. Рывок – и она оказалась позади десолтая. Мешок заслонял его спину, не давая ударить меж лопаток, и потому Винтер, перехватив саблю обеими руками, рубанула снизу, по ногам. Утяжеленный десолтайский клинок глубоко вошел в мякоть ноги и, увлекаемый силой удара, начисто рассек кость. Кочевник со сдавленным криком рухнул ниц, и сабля, выскользнув из его руки, отлетела прочь. Выдернув свое оружие, Винтер обошла поверженного врага, тщательно нацелилась на полоску шеи под самым затылком – и изо всех сил вонзила саблю. Клинок ушел глубоко и напрочь застрял, а потому Винтер выпустила рукоять и отступила на шаг, глядя, как десолтай содрогается в предсмертных конвульсиях.

– Черт! – произнесла она, когда вновь обрела возможность говорить. – Черт!

И, обогнув труп кочевника, бросилась к Бобби.

Девушка лежала на животе, и под ней по песку расплылось темное пятно. Винтер упала на колени, перевернула ее, заранее холодея от того, что увидит. Мощный удар сверху вниз рассек тело Бобби от ключицы до пупка, и разрубленные саблей края мундира болтались, уже насквозь промокшие от крови.

Но под кровью, залившей Бобби, происходило нечто непостижимое. Из тела по всей длине раны сочилось нежно-белое, чуть тронутое голубизной сияние. Оно увеличивалось на глазах, словно в жилах Бобби вместо крови тек звездный свет. Вначале неяркое, это свечение быстро стало настолько ослепительным, что было больно смотреть, – а потом начало спадать. Бобби дернулась, выгнув спину, скребя пальцами окровавленный песок, потом глубоко вдохнула, сделала долгий выдох и обмякла. На долю секунды сердце Винтер мучительно сжалось. Однако дыхание девушки было медленным и ровным, и кровь больше не текла.

– Обв-скар-иот. – Винтер не слышала, как Феор подошла к ней, но голос хандарайки прозвучал над самым ее плечом. – Она воистину стала Хранителем. Я и подумать не могла…

Феор осеклась, смолкла. Винтер оторвала кусок ткани от рубашки Бобби и принялась бережно стирать кровь, покуда не показалось тело. Отчего-то Винтер уже не сомневалась в том, что ей предстоит увидеть. Там, где оставила смертоносный след десолтайская сабля, страшной раны не оказалось, однако плоть отливала мерцающей мраморной белизной.

– Она выживет? – спросила Винтер, обращаясь к Феор. Когда та кивнула, Винтер позволила себе неуверенно выдохнуть. – Когда она придет в себя?

– Не знаю. – Феор озадаченно сдвинула брови. – Она не служит нашим богам. Я думала, что заклинание в конце концов отторгнет ее, но теперь…

Внимание Винтер отвлек новый звук, прокатившийся по равнине. Он напоминал отдаленные раскаты грома или же беспорядочную дробь роты барабанщиков, которые едва прикасаются к инструментам. Винтер повернулась в ту сторону, где остались огни ворданайского лагеря, – и увидела в ночи множество мелких вспышек. К белизне их примешивался розоватый отлив, и уже различимы были струйки дыма, поднимавшиеся в звездное небо.

– Видите? – проговорила Винтер, ни к кому особо не обращаясь. – Вот это уже мушкетный огонь.

Глава двадцать первая

МАРКУС

Маркус проснулся. Снаружи сочился серый предутренний свет, рядом спала, тесно прижавшись к нему, Джен, и кто-то немилосердно стучал по палаточному шесту.

– Войдите! – машинально крикнул Маркус, уже сев и безуспешно пытаясь нашарить мундир. К тому времени, когда он вспомнил, что не один, полог палатки взметнулся, пропуская раннего гостя. По счастью, в проеме возник Фиц, который наверняка не станет болтать лишнего.

– Сэр, – воскликнул он, – вставайте сейчас же!

Тон, которым это было сказано, прогнал остатки сна верней, чем чашка обжигающего кофе. Фиц никогда не повышал голоса, если только не нужно было перекричать шум сражения, но в эту минуту Маркус не мог отделаться от ощущения, что человек менее сдержанный уже вопил бы в полный голос.

– Встаю, – произнес Маркус и скатился с койки. Обнаружив, что гол, как младенец, он приступил к лихорадочным поискам нижнего белья. – Что случилось?

– Десолтаи. Засада.

Маркус на мгновение замер, прислушиваясь, – но треск мушкетных выстрелов не нарушал предрассветную тишину. Фиц, явно прочитав его мысли, покачал головой:

– Не здесь. Примерно в миле к востоку от лагеря.

– За каким чертом кого-то понесло за милю от лагеря?

– Капитан Ростон, – сказал Фиц, – повел свой батальон…

– Да разрази его гром, этого чертова Адрехта! – взревел Маркус. – Он что же… ладно, потом расскажешь. Скажи барабанщикам, чтобы били сбор. Полковника разбудил?

– Полковника нет в лагере, сэр.

Маркус оторопело моргнул, но затем вспомнил разговор с Янусом, который состоялся прошлым вечером. Полковник собрался в очередную свою вылазку. В последнее время он обзавелся привычкой проводить каждую ночь за пределами лагеря, устроившись на вершине какой-нибудь скалы в сопровождении более чем скромной охраны. Маркус протестовал, но полковник остался непреклонен. Пара надежных парней из охраны сообщила, что Янус ночь напролет только всматривается в темноту и время от времени делает заметки в маленькой записной книжке.

Почти весь следующий день после такой вылазки полковник дремал в одной из повозок, но и это не спасало его от бледности и запавших глаз – спутников постоянного недосыпания. Ими же обзавелся и Маркус, поскольку ответственность за продвижение колонны целиком легла на его плечи, при том что запасы воды и продовольствия таяли на глазах, а вездесущие десолтаи становились все наглее. Жалкие обрывки сна, которые удавалось выкроить Маркусу, неизменно были омрачены кошмарами, и он просыпался мокрый от пота, несмотря на холод пустынных ночей.

– Святые угодники и, мать его, Карис, – богохульно пробормотал Маркус. – Ладно. Прикажи сбор первому батальону и разыщи Вала, Мора и Зададим Жару. Я буду через пять минут.

– Есть, сэр!

Фиц браво откозырял и выскочил из палатки, опустив за собой полог. Едва он скрылся, Джен села, и тонкая простыня соскользнула с ее нагой груди. Судя по всему, она тоже была совершенно обнажена, хотя, насколько мог припомнить Маркус, между ними прошлой ночью не произошло ничего примечательного. Последнее, что сохранилось в памяти, – как он сбросил одежду, плашмя рухнул в койку, и накопившаяся усталость тут же накрыла его с головой.

– Оставайся здесь, – сказал он Джен. – Я пришлю кого-нибудь, когда наконец выясню, что за чертовщина здесь творится.

Джен кивнула, наполовину сонно, наполовину встревоженно. Маркус ожесточенно натянул рубашку, кое-как застегнул пуговицы и набросил на плечи мундир. В последнюю минуту он вспомнил про портупею, сунул ее под мышку и вышел наружу.

Солнце еще не показалось над горизонтом, и зной предыдущего дня давно сменился гнетущим пронизывающим холодом. Палатка Маркуса одиноко торчала посреди моря людей в синих мундирах, которые в большинстве своем попросту рухнули на землю там, где закончили переход, не тратя времени на то, чтобы натянуть брезент или развернуть постельную скатку. Полковой барабанщик отбивал размеренную дробь, и лагерь наполнялся движением, точно улей, в котором потревожили пчел. Изнуренные маршем солдаты кое-как поднимались на ноги, хватали оружие и озирались в поисках сержантов, чьи зычные крики перекрывали рокот барабанов.

Фиц, в безукоризненно чистом, как всегда, мундире, ожидал у палатки. Увидев Маркуса, он снова козырнул.

– Я отправил посыльных к капитану Солвену и капитану Кааносу, – сообщил он. – Капитан Стоукс будет здесь с минуты на минуту.

– Хорошо. А теперь рассказывай, что же стряслось.

– Насколько я понимаю, сэр, капитан Ростон угодил в засаду. – Фиц сделал паузу, поскольку Маркус снова выругался, и продолжил: – Донесения немного отрывочны, но, судя по всему, не более часа назад крупный отряд десолтаев атаковал наши заставы на северной границе лагеря. Капитан Ростон услышал выстрелы и взял, сколько подвернулось, людей из четвертого батальона, чтобы «отплатить мерзавцам той же монетой». Не совсем понятно, что произошло после, но, насколько я могу судить, капитан обратил десолтаев в бегство и бросился в погоню.

– После чего десолтай дождались, пока он отойдет на приличное расстояние от лагеря, а затем окружили и отрезали его, – заключил Маркус. – И о чем он только думал, болван несчастный? Не мог послать ко мне нарочного и сообщить, что происходит?

Маркус ночью слышал стрельбу, по крайней мере сквозь сон, но тогда эти звуки его не особенно встревожили. Теперь небольшие стычки случались каждую ночь, да и взвинченные до предела часовые постоянно палили по движущимся теням и пустынному зверью, а иногда, случалось, и друг в друга.

– Очевидно, не мог, сэр, – сказал Фиц. – Как бы то ни было, капитан Стоукс отправил ему вдогонку кавалерийский разъезд. Разъезд наткнулся на конных десолтаев, и в лагерь вернулись живыми только трое, однако они сообщили, что капитан Ростон и его люди укрылись на каменистой полосе между скалами и удерживают позиции, но скованы плотным огнем, который ведется со всех сторон.

– Черт, черт, черт… – Мысли Маркуса лихорадочно метались. Все зависит от того, сколько там десолтаев. В ночное время небольшой отряд способен сковать превосходящего численностью противника, но с наступлением дня соотношение сил станет очевидным, и люди Адрехта с боем пробьются из окружения. С другой стороны, если численное преимущество на стороне десолтаев, четвертый батальон не сможет до бесконечности отбивать натиск врага. Рано или поздно иссякнет боезапас, и батальон будет вынужден либо сдаться, либо принять смерть. И упаси господи, чтобы у десолтаев не оказалось в запасе пары пушек.

– Это все плохие новости или есть что-то еще?

– Только одно, сэр. Кавалеристы доложили, что десолтаев возглавляет сам Стальной Призрак. Сержант божится, будто видел его лично.

– Восхитительно. – Если боем и вправду командует Призрак, стало быть, это не отвлекающий удар. И это, в свою очередь, означает, что на выручку Адрехту нужно отправлять серьезные силы.

Маркус обернулся и увидел, что к ним торопливо шагает Вал, а за ним по пятам следует Мор. Первый раскраснелся и запыхался, второй, судя по его виду, кипел от злости.

– Вас уже ввели в курс дела? – спросил Маркус.

– Более-менее, – проворчал Мор. – Тебе еще не надоело таскать для Адрехта каштаны из огня?

– Такие мысли посещали меня, – признался Маркус, – но там вместе с ним по меньшей мере шесть сотен солдат.

– Верно, – вздохнул Мор. – Тогда что будем делать?

– Я возьму первый батальон и третий в качестве поддержки. Между тем ты, Вал, со вторым батальоном и артиллерией укрепишься здесь, в лагере. Как только мы пробьемся к Адрехту, отойдем все вместе сюда и посмотрим, как понравятся десолтаям картечные снаряды.

Вал скривился:

– Тебе не приходило в голову, что это ловушка?

– Это и была ловушка, – вмешался Мор, – и Адрехт угодил прямиком в нее.

– Мы имеем дело со Стальным Призраком, – напомнил Вал. – Кто поручится, что за ловушкой для Адрехта не кроется что-то еще?

Маркус поднял руку, прерывая спор:

– Мне это тоже приходило в голову, но выбора у нас нет. Мы не можем бросить четвертый батальон на произвол судьбы.

– Знаю, черт побери, – отозвался Вал. И провел пальцами по своим тонким усикам, разглаживая их концы. – Просто здесь что-то не так. Не могу точно сказать, что именно, но не так.

– Как и весь этот трижды проклятый поход, – буркнул Мор. – И если уж на то пошло, куда, ко всем дьяволам, подевался полковник?

– Занимается своими обычными ночными делами, – отозвался Маркус, даже не пытаясь скрыть досаду. – Кстати, Вал, – отыщи его и доставь в лагерь. При нем охрана, но мы же не хотим, чтобы на него случайно наткнулись десолтаи?

– Верно. Что насчет Зададим Жару?

– Держи его при себе на случай, если вас попытаются обойти с флангов.

Хотя вряд ли в этом случае будет много проку от изрядно поредевшей горстки кавалеристов. У него засосало под ложечкой. Слишком много переменных величин, слишком многое может пойти наперекосяк, слишком многого он просто не знает. Перед мысленным взором Маркуса неотступно маячило лицо полковника – выгнутая бровь, бесстрастные серые глаза. «Значит, таково было ваше решение, капитан? Любопытно…»

«Пропади он пропадом. – Маркус стиснул зубы. – Почему его нет здесь именно сейчас, когда он так нужен?»

– Ну? – обратился он к Мору и Валу. – Чего вы ждете?

Треск мушкетов, разносившийся впереди, звучал успокоительно, так как означал, что бой еще продолжается. Маркус извелся от злости и взмок от пота, пока первый батальон строился к востоку от лагеря – гораздо быстрее, чем когда-либо в Форте Доблести, но, с точки зрения Маркуса, все же чересчур медленно. Третий батальон еще завершал построение, когда колонна первого уже тронулась в путь, между тем как второй батальон и орудийные расчеты Пастора приступили к созданию оборонительных позиций на краю лагеря.

Идти предстояло по бездорожью, однако и так, даже без доклада разведчиков, которых расспросил Фиц, было видно, в какую сторону ушел Адрехт. Песок был истоптан бесчисленными следами тяжелых солдатских сапог, повсюду валялись трупы и ворданаев, и кочевников – словно указующие путь хлебные крошки из старинной сказки. Раненых, впрочем, не оказалось, что Маркус счел недобрым знаком. Отсутствие раненых говорило о том, что десолтай, заперев Адрехта в западне, прочесали окрестности до самого места изначальной засады.

Когда в поле зрения показались скалы, Маркус обнаружил, что уцелевшие разведчики в своем докладе Фицу упустили некоторые детали. Он представлял себе одну-единственную гряду валунов, за которой засели, укрывшись среди пологих дюн, десолтай. Вместо этого над обширной полосой каменных осколков, утонувшей в предрассветных сумерках и окутанной пороховым дымом, нависали три высоких крутых скалы. Выстрелы раздавались разрозненно, а не слитными залпами, и, кроме того, слух Маркуса различил отдаленные крики и вопли рукопашной.

«Святые угодники! – Сердце Маркуса сжалось. Каменистая полоса представляла собой кошмарный сон полевого командира – с видимостью на пару ярдов в любом направлении и невозможностью управлять действиями своих солдат. Маркуса охватил гнев. – Какого дьявола Адрехт допустил, чтобы его загнали именно сюда?»

Он повернулся к Фицу, который, как всегда, безмолвно ждал рядом.

– Есть идеи?

– Дело будет не из легких, сэр.

– Это еще мягко сказано. – Маркус оглянулся через плечо. Уже видна была туча пыли, поднятой третьим батальоном, который отстал от первого на каких-то десять минут. – Отправь кого-нибудь к Мору, скажи, чтобы строил батальон на краю этого безобразия – будет нас прикрывать. Мы двинемся вперед. По две роты, резервные сразу за головными.

– Есть, сэр! – Фиц козырнул и поспешил прочь.

В кои-то веки события разворачивались так, как предписывал учебник тактики. После того как солдаты скрылись за скалами, Маркус потерял возможность вплотную следить за ходом боя, однако различал клубы порохового дыма и неумолчный треск пальбы. Вспышки выстрелов отмечали продвижение первого батальона, и вдали, в центре каменистой полосы, стрельба стала живей и чаще – это четвертый батальон воспрял, обнаружив, что к нему идет подмога.

Головные роты продвигались медленно, ломая строй и рассыпаясь для рукопашной схватки с засевшими меж камней десолтаями. Наконец движение прекращалось вовсе, солдаты, выдохшись или потеряв боевой задор, отступали в укрытие – и тогда резервные роты, хлынув мимо них, со свежими силами бросались в бой. При ожесточенном сопротивлении врага подобная тактика сулила немалые потери с обеих сторон, но кочевники, судя по ходу продвижения, отступали прежде, чем рукопашная схватка становилась чересчур жаркой.

Третий батальон Мора уже строился за спиной Маркуса, который как раз двинул в бой две последние роты первого батальона. Сам Мор, ехавший на крупном кауром мерине, неуклюже спешился и, подбежав к Маркусу, воззрился на царящую впереди неразбериху. В завесе порохового дыма, клубившегося между скал, изредка вспыхивали выстрелы и мелькали призрачные силуэты солдат в синих мундирах.

– Почти справились, – помолчав, заметил Мор.

Маркус кивнул:

– Пока что да, но…

Крики, раздавшиеся позади них, почти сразу потонули в гулкой дроби батальонных барабанов, сигналивших построение в каре. Обернувшись, Маркус увидел всего в трехстах ярдах конных десолтаев, которые во весь опор скакали в тыл ворданайского строя: «Черт, откуда они взялись?»

Батальон Мора, даже застигнутый врасплох, проявил себя лучшим образом. Построение в каре было совершено если и не с парадной четкостью, но достаточно быстро, чтобы навстречу врагу вовремя ощетинилась стена штыков. При виде нее десолтаи круто развернулись, не доскакав до цели, и все же мушкетный залп, грянувший от ближайшей стороны каре, выбил нескольких всадников из седла. Десолтаев оказалось меньше, чем предполагал Маркус, – пара сотен, не более.

«Что-то здесь не так», – подумал Маркус. Сил, окруживших Адрехта, хватило, чтобы сковать батальон на несколько часов, однако сопротивление, с которым столкнулись люди Маркуса, оказалось чрезмерно слабым для такого количества врагов.

Мор, явно рассуждавший в том же духе, спросил:

– Думаешь, они обнаружили наше приближение и ударились в бегство?

– Возможно. – Маркус нахмурился, сосредоточенно размышляя. – Или надеются вымотать нас на обратном пути.

– Вот черт! Если они не отстанут, наше возвращение затянется надолго.

Маркус кивнул. И сорвался с места, увидев, что к батальонному каре приближается знакомая фигура.

Солдаты первого и четвертого батальонов выходили из скал небольшими группами, вперемешку, и офицеры уже приступили к утомительной процедуре сортировки. Одним из первых шел Адрехт, за которым следовал Фиц. Капитан четвертого батальона широко улыбался, мундир его был изодран о камни и почернел от пороховой копоти, пустой рукав свернут и подколот серебряной заколкой для волос. Маркус сам не знал, чего ему больше хочется – заключить Адрехта в объятья или отмутузить как следует. В итоге он просто кивнул, будто они случайно повстречались в какой-нибудь кофейне.

– Да уж, – сказал Адрехт, – утро выдалось на славу!

– Сколько у тебя осталось людей?

– Да в общем-то, почти все. Эти паршивцы морочили нам голову. Стоило пойти на прорыв, они точно растворились в воздухе.

– Потому что хотят опробовать ту же ловушку на более крупной дичи. – Маркус жестом указал на восток. – Они послали к нам в тыл всадников.

– Но вы, я вижу, отбились.

– На этот раз – да. Здесь нельзя оставаться.

– Согласен. Что тогда?

Маркус ненадолго прикрыл глаза, размышляя, а затем покачал головой:

– У нас нет кавалерии, так что быстро продвигаться не выйдет. Перестроимся под прикрытием каре и отправимся назад в лагерь. Скачками, если придется, – один батальон стоит в каре, другой движется. – До лагеря миля с лишним, и таким манером на возвращение у них может уйти весь день, но без прикрытия собственной кавалерии либо пушек, которые могли бы отогнать вражеских всадников, ничего другого не остается.

– Разумно. – Адрехт, судя по всему, почти предвкушал предстоящий переход. И неудивительно – все лучше, чем торчать среди груды скал, гадая, придет ли кто на помощь. – Тогда я, пожалуй, вернусь к своим парням.

– Много у вас потерь?

– Думаю, что немного. – Адрехт поджал губы, задумался. – Пара небольших групп оказалась отрезана в самой первой стычке, когда мы еще полагали, что преследуем одиночный отряд. Добравшись сюда, мы успешно отбивали все атаки.

Маркуса так и подмывало осведомиться, чем, черт побери, думал Адрехт, когда в одиночку погнался за десолтаями, однако сейчас было явно неподходящее время для таких вопросов. Поэтому он лишь коротко кивнул и, отвернувшись от Адрехта, занялся приготовлениями к переходу.

«Может, мне и не придется устраивать ему головомойку. В конце концов, когда мы выберемся отсюда – если выберемся, – он должен будет держать ответ перед полковником». Маркус вдруг осознал, что, сам того не заметив, пересек некую границу. Больше он не станет лезть на рожон ради Адрехта Ростона.

Первые же раскаты пушек Пастора обратили назойливую десолтайскую конницу в бегство, и Маркус с безмерным облегчением приказал батальонам перестраиваться в общую колонну. Путь от скал до полкового лагеря длиной в милю растянулся, казалось, на целую вечность, и большую часть этого расстояния три ворданайских батальона играли с кочевниками в смертельно опасные кошки-мышки. Стоило десолтаям решить, что подвернулся удачный момент, когда одна из батальонных колонн теряла строй или отставала от соседних, оказавшись тем самым вне их огневого прикрытия, – кочевники хищными птицами бросались в атаку.

Тем не менее ворданаи выстояли, а десолтаям опасная игра обошлась дорого. Завидев батальонные каре, слишком прочные, чтобы их можно было сокрушить с наскока, войско противника тут же поворачивало назад, однако при этом не раз и не два оказывалось в пределах мушкетного выстрела, и залп выбивал из седел двух-трех всадников. После нескольких повторений ретивости у кочевников заметно поубавилось, и весь остаток пути в лагерь они довольствовались тем, что просто сопровождали ворданаев.

И вот теперь скакали прочь без оглядки. Маркус заметил, что один отряд держится позади всех прочих конников. Рослый человек, скакавший во главе его, сдвинул назад капюшон своего балахона и помахал Маркусу, словно поздравляя его с победой. Солнце, теперь уже поднявшееся высоко, сверкнуло на гладкой металлической маске. Маркус уставился на Стального Призрака, подавляя нелепый порыв помахать в ответ. Интересно, сумел бы Пастор на таком расстоянии снять его с седла? Мысль промелькнула и исчезла, а предводитель кочевников, помахав, тут же развернул коня и во весь опор поскакал вглубь Десола.

Маркус тоже повернулся и лишь тогда обнаружил, что позади него возникло какое-то замешательство. Вал в мундире, покрытом пороховой копотью, бежал к ним, а следом спешили несколько солдат из второго батальона. Увидев Маркуса, все остановились как вкопанные. Рядовые отдали честь, но Вал явно был слишком возбужден, чтобы уделять внимание формальностям. Одной рукой он дергал кончик уса с такой силой, словно пытался его оторвать.

– Хорошая работа, – сказал Маркус. – Похоже, Стальной Призрак не нашел в себе смелости атаковать орудийные позиции. – Он запнулся, смолк, внезапно почуяв недоброе. Вал не мог так закоптиться от нескольких орудийных выстрелов, разве что стоял совсем рядом с пушкарями. – Что случилось?

– Извини, – проговорил Вал. – Я не знал, что еще можно сделать. Я не…

Маркус повысил голос, сознавая, что к ним прислушиваются со всех сторон.

– Капитан Солвен!

– Есть, сэр! – механически отозвался Вал, замерев по стойке «смирно». Руки его мгновенно вытянулись вдоль боков, и взгляд прояснился. – Сэр, вам лучше взглянуть самому.

– Извини, – повторил Вал, когда они оказались более-менее с глазу на глаз. – Они явились так быстро, что мы едва успели построиться в каре.

Маркус медленно кивнул, оглядывая картину разрушений. Восстановить последовательность событий было довольно просто. Второй батальон стал строем на краю лагеря, лицом к востоку, именно так, как приказал Маркус. Его задачей было перехватить десолтаев. которые станут преследовать отходящие к лагерю первый и третий батальоны. Когда тысяча конных кочевников, кровожадно вопя, обрушилась на батальон с запада, разведчики Зададим Жару успели предупредить об этом лишь за несколько минут.

При таких обстоятельствах Вал справился как надо. Он успел построить второй батальон в каре и даже ухитрился до появления десолтаев загнать внутрь большую часть нестроевой обслуги и раненых. Стороны каре ощетинились штыками, готовые отразить атаку врага, если у того достанет глупости атаковать.

Кочевники глупцами не были. И, кроме того, как сейчас понимал Маркус, с самого начала не собирались идти в атаку. Подлинная цель десолтаев была сейчас перед ним.

За много недель, проведенных под жарким пустынным солнцем, дерево, из которого были сколочены повозки, стало сухим, как хворост, но кочевники действовали наверняка. На дно каждой повозки полетели бутылки с ламповым маслом, а вслед за ними – горящие ветки. Другие отряды налетели на загон с вьючным скотом, выпустили животных, которые, испугавшись огня, бросились врассыпную. Затем десолтаи перерезали всех, кого смогли догнать. Главный удар, однако, был нанесен особой группой, вооружившейся по этому случаю тесаками и тяжелыми топорами. Эти направились прямиком к бочкам, которые Фиц добыл у столичных виноторговцев.

Они действовали основательно. Огонь, разумеется, неверное оружие, и на пожарище наверняка что-то уцелело, однако большая часть припасов Первого колониального была уничтожена подчистую, в то время как полный батальон солдат в синих мундирах вынужден был стоять и бессильно смотреть на это чудовищное действо.

– Зададим Жару рвался в атаку, – тусклым голосом говорил Вал. – Я едва не послушал его, но знал, чем это закончится. Это был сам Стальной Призрак. Если бы мы покинули строй, десолтаи просто ускакали бы прочь, а потом зашли с тыла и изрубили бы нас на куски. Их было так много! Может, ты, Маркус, что-нибудь и придумал бы, а я… я мог только стоять и смотреть.

– Не представляю, что я мог бы придумать, – сказал Маркус. И это была чистая правда: помимо того, чтобы оттащить припасы внутрь каре, на что у Вала попросту не оставалось времени, пехотный батальон ничего не мог предпринять против куда более подвижной конницы. Маркус искоса глянул на Вала. – Ты думаешь, Стальной Призрак был тут собственной персоной?

– Я видел его своими глазами, – ответил Вал. – Он был верхом на громадном вороном жеребце, командовал теми, кто разбивал бочки с водой.

«Может быть, до того как я его увидел, он покинул лагерь и, сделав круг, присоединился к тем, кто нас преследовал? – Вряд ли стоило бы так рисковать только для того, чтобы подразнить Маркуса. Кроме того, во всех засадах и ложных маневрах, которые десолтай устраивали в скалах, явно чувствовалась рука Призрака. – Говорят, он может быть одновременно повсюду и в мгновенно преодолевать многие мили…»

Над подожженными повозками до сих пор поднимался дым, зависнув столбом в неподвижном воздухе пустыни. Кое-где стонали и бились в судорогах умирающие животные, но только эти звуки и нарушали стоявшую вокруг тишину. Небольшая группа солдат второго батальона безмолвно стояла на почтительном расстоянии, но Маркус чувствовал, что они не сводят с него глаз. Большинство личного состава собралось сейчас к востоку от лагеря, и подчиненные Вала, без сомнения, извещали всех остальных о случившейся беде. Маркус уже почти явственно слышал тревожные перешептывания.

«Дело плохо». Он ощутил горечь в горле, судорожно сглотнул и повернулся к Валу.

– Ладно. Первым делом надо спасти все, что еще можно спасти. Отправь людей искать разбежавшихся животных, оставшийся провиант и особенно воду. Нам пригодится все, что могло уцелеть.

Вал кивнул. Он, несомненно, почувствовал облегчение от того, что снова получает, а не отдает приказ.

– Сейчас же займусь.

«Кстати, о приказах…» – подумал Маркус и произнес:

– Что там с полковником? Где он?

– Жив и здоров, – сказал Вал. – Будет здесь через несколько минут. Я послал нескольких человек сопроводить его в лагерь, но, когда напали десолтай, они решили, что будет безопасней переждать. Только что прибыл с сообщением посыльный.

Маркус не знал, как реагировать на это известие – радоваться или тревожиться.

– Я, пожалуй, сам разыщу его. Найдется для меня лошадь?

Офицерские лошади разделили участь прочих животных. Бедняжка Мидоу сейчас, скорее всего, валяется где-нибудь обугленной тушей с перерезанным горлом.

Вал подобрал для Маркуса лошадь из тех, что пережили резню, – здоровенную злобную зверюгу, которая, казалось, нутром чуяла его нелюбовь ко всему лошадиному роду. Маркус выехал на поиски Януса, следуя расплывчатым указаниям, полученным от Вала, и очень скоро стал всерьез подумывать о том, чтобы спешиться и идти на своих двоих. Он вцепился в вожжи, следя за тем, чтобы безмозглая скотина двигалась в нужную сторону, и был так поглощен этим занятием, что едва не затоптал маленький отряд Януса, пробиравшийся по каменистой осыпи у подножия небольшого холма. Полковник проворно отступил вбок, а Маркус, кое-как усмирив вздорное животное, сполз на землю и с неописуемым облегчением передал поводья стоявшему рядом солдату.

Облегчение, впрочем, тотчас испарилось, когда капитан, повернувшись, наткнулся на холодный взгляд серых глаз Януса. Маркус замер по стойке «смирно» и четко, по-уставному, козырнул. Ответом ему был короткий кивок.

– Сэр! – произнес Маркус. – Вас уже известили о последних событиях?

– Большую часть из них я наблюдал собственными глазами, – ответил Янус, подняв руку, в которой держал подзорную трубу. – Так вышло, что у меня был хороший обзор, хотя я так и не смог разглядеть ваших действий по спасению капитана Ростона. Впрочем, судя по вернувшимся частям, операция увенчалась успехом?

– Так точно, сэр, – сказал Маркус. – Десолтай пытались отрезать нас с тыла, но мы сумели прорваться.

– Рад, что из вашей ошибки так или иначе вышло хоть что-то путное, – заметил Янус. – Хотя в ближайшее время это обстоятельство изрядно усложнит наше дело.

Тон полковника был так любезен, что Маркус засомневался, все ли он верно расслышал.

– Сэр?

– Не то чтобы ваша вина так уж велика, – продолжал Янус. – Кто бы ни командовал десолтаями, он, очевидно, сведущ в основах тактики и явно знает, как наилучшим образом использовать подвижность своих войск и особенности местности. Неудивительно, что он переиграл вас. Нет, львиная доля вины, безусловно, должна быть возложена на капитана Ростона, который попался на столь очевидную уловку врага.

Чуть ранее Маркус пришел к такому же мнению, но сейчас мгновенно ощетинился.

– Я уверен, что капитан Ростон принял наилучшее решение, какое мог принять в сложившихся обстоятельствах.

– Капитан Ростон – безмозглый трус, – сказал Янус. В этой реплике не прозвучало ни толики злости – всего лишь констатация факта. – Я полагал, что смогу терпеть его ради вас, однако это была очевидная ошибка, из разряда тех, что вынуждают усомниться в моем собственном здравомыслии.

Словно не замечая ошеломленной физиономии Маркуса, полковник отступил от него и окинул взглядом еще дымящийся лагерь.

– Впрочем, – продолжал он, – обо всем этом можно и нужно будет подумать потом. Сейчас нам прежде всего надлежит найти выход из этого малоприятного положения. По счастью, у нас имеются кое-какие возможности. Вы уже закончили сбор и учет уцелевших припасов?

– Э-э… еще нет, сэр. – Маркус все пытался переварить услышанное: Янус, очевидно, обвинял во всем случившемся его и Адрехта и все же ничего не собирался предпринять по этому поводу. По крайней мере сейчас. Усилием воли Маркус заставил себя думать о более насущных делах.

– Люди капитана Солвена еще обследуют остатки имущества. Предположительно нам удастся спасти значительную часть продовольствия, но вот вода…

– Вода, вне сомнений, гораздо важней продовольствия. Без пищи человек может пройти неделю, но пара дней без воды убьет его так же верно, как мушкетная пуля. Я хочу, чтобы вы немедля организовали команду из надежных людей и собрали у личного состава фляги и бурдюки.

– Сэр?

– Каждая капля воды, капитан, будет для нас на вес золота, и ее потребление придется ограничить. Оставлять воду в руках рядовых означает растратить ее попусту.

– Почти все эти люди весь день вели бой, – сказал Маркус. – Они будут недовольны.

– Полагаю, они предпочтут быть недовольными, но живыми, чем наоборот. Выполняйте. Другая команда должна будет собрать туши верховых и вьючных лошадей. Спустить кровь и срезать как можно больше мяса.

– Спустить кровь?!

– Лошадиная кровь, капитан, – это спасение от жажды. Мурнскай, оказавшись в пути без припасов, может больше недели питаться только мясом и кровью лошадей.

– Сэр, люди возмутятся, если…

Янус едва слышно вздохнул – так вздыхает учитель, уже уставший возиться с особенно несмышленым учеником.

– Капитан Д’Ивуар! Уж не знаю, в полной ли мере вы осознаете, в какую беду завели всех нас вы и ваш друг капитан Ростон.

– Я понимаю, что…

– Мы в Большом Десоле, – безжалостно перебил Янус. – Отсюда до ближайшего известного нам источника пресной воды по меньшей мере неделя пути, даже если рассчитывать на марш-броски, а воды у нас, по моим расчетам, осталось менее чем на двое суток половинного рациона. Мы окружены вражескими войсками под командованием чрезвычайно талантливого полководца, который намеренно создал нынешнюю ситуацию и, вне всяких сомнений, только и ждет случая воспользоваться нашей растущей слабостью. Если мы не предпримем решительных действий, от всего этого полка останется только кучка побелевших костей.

Маркус скрипнул зубами.

– Что я должен был сделать?

– То есть?

– Когда Ад… когда капитан Ростон погнался с четвертым батальоном за десолтаями. Что я должен был сделать, если пойти ему на выручку оказалось такой ошибкой?

Янус озадаченно моргнул – словно ответ был для него настолько очевиден, что он поразился, услышав от Маркуса подобный вопрос.

– Вы должны были предоставить его собственной участи. Не отходить от лагеря, прикрывать обоз и продолжать переход.

– Иными словами – пожертвовать всем четвертым батальоном, – заключил Маркус.

– Да, – сказал полковник. – Жертвы иногда необходимы, для того чтобы обеспечить успех всей кампании. – Серые глаза его заискрились. – К тому же, если бы вам и впрямь была небезразлична судьба этого батальона, вы изначально позволили бы мне заменить капитана Ростона на более компетентного командира.

Никогда в жизни Маркусу так не хотелось ударить собеседника. Вместо этого он медленно отдал честь:

– Так точно, сэр!

Кровавый труд по разделке лошадиных туш занял весь остаток дня и продолжился глубокой ночью: команды, выделенные для этой задачи, работали при свете самодельных факелов, которые смастерили из уцелевших досок. Бочки, во время налета получившие лишь небольшие повреждения, конопатили и наполняли дымящейся лошадиной кровью. Другие команды со всем возможным тщанием извлекали из разбитых в щепки бочек жалкие остатки влаги и добавляли свою добычу к воде из фляг и бурдюков, реквизированных у личного состава. Точные подсчеты до сих пор не производились, но Маркус и так уже видел, что результат будет чудовищно ничтожен.

А теперь еще и это. Маркус уставился на ослепительно-белый, аккуратно сложенный листок бумаги с печатью полковника, который вручил ему Фиц. Один край был оторван – в том месте, где Маркус, охваченный нетерпением, распечатал послание.

– Он, наверное, шутит, – тусклым голосом проговорил капитан.

– По моему опыту, – отозвался Фиц, – полковник никогда не шутит.

– Знаю. – Маркус впился в листок горящим взглядом, словно надеялся одной силой мысли изменить убористые четкие строчки: «Завтра утром Первый колониальный полк возобновит марш в направлении северо-восток…»

Он посмотрел на Фица:

– Это добром не кончится.

– Из-за нехватки воды?

– Не только. Когда это известие разойдется в полку…

Лейтенант кивнул:

– Я уже получил сообщения от капитана Солвена и капитана Кааноса. Они хотят вас видеть.

– Еще бы! Ступай к ним, скажи, чтобы пришли сюда, и передай то же самое Адрехту. Потом… – Маркус замялся, внезапно смутившись.

– Да, сэр?

– Постарайся разыскать Джен. – Маркус понимал, что не вправе отягощать Фица своими личными делами, но ничего не мог с собой поделать. Когда он вернулся из злосчастной спасательной вылазки, Джен в палатке уже не было, и, хотя Маркус тревожился о ее участи, на него с тех пор навалилось столько дел, что выкроить время на поиски было невозможно. – Я просто хочу убедиться, что с ней ничего не случилось.

– Конечно, сэр, – отозвался Фиц. И, козырнув, бесшумно выскользнул наружу.

Вскоре прибыли Вал и Мор. Первый успел переодеться в чистое и натереть воском щегольские усики, второй до сих пор был в том же покрытом грязью и копотью мундире, который носил в бою. У обоих в руках были знакомые листки с приказом Януса. Мор помахал своим экземпляром перед лицом Маркуса, и скомканная бумага затрепетала, словно перебитое птичье крыло.

– Что это за дьявольщина? – громко осведомился Мор.

– Приказ, – процедил сквозь зубы Маркус и жестом предложил капитанам сесть. Вал устроился на подушке у низкого столика, но Мор остался стоять, и Маркусу, вопреки его желанию, пришлось остановиться между ними.

– Какой еще, в задницу, приказ? – вскипел Мор. – «Возобновит марш»? Мы что же, двинемся дальше как ни в чем не бывало?

– Не совсем, – сказал Маркус. – Мы меняем направление…

– Нет, мы все так же идем вглубь Десола! Запасов воды нам хватит от силы на два дня, потом примемся за кровь и конскую мочу, а когда иссякнет и это – сдохнем все до единого!

– Он прав, – проговорил Вал. Капитан второго батальона не поднимал глаз, словно стыдился того, что согласен с Мором. – Я знаю, что полковник не склонен отступать, но это безумие. Он должен отказаться от продолжения кампании.

– Даже если мы сейчас повернем назад, никто не поручится, что дойдем живыми, – заметил Маркус.

– Можно двинуться к побережью, – возразил Мор. – Там есть ручьи, и пути – всего четыре дневных перехода. Будем мучиться от жажды, но если урежем водный рацион, то выживем.

– Не все, – сказал Маркус.

– Лучше, чем никто! – отпарировал Мор.

Вал разгладил пальцем ус.

– Более того, углубившись в Десол, мы неминуемо снова столкнемся с десолтаями. После нескольких дней без воды люди будут не в состоянии драться. Если мы отступим, то сможем по крайней мере перегруппироваться и пополнить припасы.

– При условии, что десолтаи позволят нам это сделать, – отозвался Маркус. – Ты и правда думаешь, будто Стальной Призрак упустит такую прекрасную возможность с нами расправиться?

– То есть, по-твоему, выходит, что, куда бы мы ни сунулись, нас ждет верная смерть и с тем же успехом можно сразу прыгнуть головой вниз со скалы? – язвительно осведомился Мор. – Это тебе сказал полковник?

– Ничего он мне не говорил! – огрызнулся Маркус. – Я уже объяснял вам, что он никогда мне ничего не говорит. Кроме тех случаев, когда я совершаю ошибки.

– Почему же тогда ты принимаешь его сторону? – не отступал Мор.

– Я не принимаю его сторону! – Маркус помолчал. – Предположим, что я соглашусь с вами по всем пунктам. И что мне тогда делать с этим? – Он жестом указал на сложенный листок бумаги. – Приказ есть приказ.

– Только если его выполнять, – сказал Мор.

Маркус вперил в него тяжелый взгляд.

– Надеюсь, ты шутишь.

Мор скривил губы, но вместо него заговорил Вал:

– Для подобных случаев существуют свои порядки. Я имею в виду, что они предусмотрены уставом. Если командир войсковой части признается сумасшедшим, следующий по званию офицер вправе сместить его с должности до расследования военным трибуналом.

– До ближайшего трибунала три тысячи миль, – отрезал Маркус. – Не виляй. То, что ты предлагаешь, называется бунтом.

– У меня есть обязанности перед солдатами этого полка, – чопорно произнес Мор. – Мой долг офицера – не допустить, чтобы они погибли зря.

– Твой долг офицера – подчиняться приказам. Ты давал присягу!

– Я присягал королю в том, что буду защищать Вордан. Каким, черт возьми, образом защитит Вордан бессмысленная гибель моих солдат в пустыне?

– Нам не положено выбирать, – сказал Маркус. – Полковник отдает приказы, которые, по его мнению, защищают интересы короля, а мы эти приказы выполняем. Вот и все.

– Отлично, – процедил Мор. – Пусть тогда соизволит объяснить мне, что он задумал.

– Он не обязан с нами объясняться.

– Кое-чем он нам все-таки обязан!

Вал откашлялся:

– Маркус, нам нет необходимости заходить так далеко. Что, если ты просто попробуешь поговорить с полковником? Он прислушается к тебе. Такое уже случалось. Объясни ему, что…

– Боюсь, что сейчас мое мнение для полковника мало что значит, – перебил Маркус и вздохнул. – Я поговорю с ним. Я в любом случае собирался с ним поговорить. Но оспаривать приказ я не стану. Понятно? Даже если полковник, по вашему мнению, сумасшедший. И если вы попытаетесь выступить против него, я первый арестую вас за измену.

– Вот и хорошо, – буркнул Мор. – Уж лучше быть расстрелянным, чем медленно сдохнуть от жажды.

– Просто поговори с ним, – примирительно сказал Вал. – Это все, чего мы хотели.

– Поговорю. – Маркус поджал губы. – Вы беседовали с Адрехтом?

– После боя – ни разу, – ответил Мор. – А что?

– Полковник был крайне недоволен его безрассудной выходкой, – пояснил Маркус. – Лучше бы Адрехту все-таки самому подать в отставку, и сделать это именно сейчас.

– По-твоему, это так важно?

– Для Адрехта – да. Если полковник приказом сместит его с должности и мы выберемся из этой передряги, Адрехту будут предъявлены обвинения.

– Я попробую с ним потолковать, – сказал Вал, – а твоя забота – полковник.

Маркус снова пообещал поговорить с Янусом, и наконец-то ему удалось спровадить друзей. Вскоре после того вернулся Фиц и сообщил, что Джен, живая и здоровая, пребывает в своей палатке, а Адрехт ушел в расположение четвертого батальона и не принимает посетителей. Хандрит, наверное, решил Маркус. Он отправил лейтенанта с новым поручением – на сей раз к Янусу с просьбой принять его – и приготовился ждать ответа.

– Занят, – с каменным лицом проговорил Маркус.

– Занят, – подтвердил Фиц.

– И чем же он, черт его побери, занимается?

– Не могу знать, сэр. Господин Огюстен сказал, что полковник занят и запретил его беспокоить.

Маркус покачал головой, не зная, что и думать. Поведение полковника сильно смахивало на панику. Многие старшие офицеры в отчаянной ситуации могли намеренно отказаться от встреч со своими подчиненными, но представить Януса в таком паническом состоянии было сложно. Если не считать одной-единственной вспышки в восьмигранной камере под Памятным холмом, полковник ни разу не проявлял сильных эмоций, за исключением легкого неодобрения.

«Может быть, это какой-то хитрый план? – Маркус нахмурился. – Или же испытание? Или… нет. – От таких мыслей недолго и самому свихнуться. – Может быть, Мор все-таки прав?»

– Я получил еще одну записку от капитана Ростона, – сказал Фиц. – Он хочет, чтобы вы пришли с ним поговорить.

– Я – старший капитан, – брюзгливо заметил Маркус. – Если он хочет поговорить, ему следует прийти сюда.

– Так точно, сэр. Я сообщу ему, что…

– Не надо.

Маркус поднялся с подушки, и тут же протестующе заныли ноги. Губы потрескались в пустынном зное, в горле пересохло от жажды. Ничего нового в этом, конечно, не было, но при одной мысли обо всех разбитых и опустошенных бочках сознанием Маркуса неумолимо завладевала жажда. Он, как мог, старался не замечать ее.

Стол перед ним был усыпан наспех нацарапанными донесениями, по которым капитан не так давно пытался составить более-менее внятную картину того, сколько припасов осталось в распоряжении полка. Карта с подложкой из кожи была карандашом расчерчена кругами, отмечавшими, какое расстояние пройдет полк, пока не закончится вода, и приблизительными наметками, насколько далеко сможет продвинуться после, но Маркус первым признал бы, что это лишь догадки. Мор прав в одном: даже если они сейчас повернут к побережью, им придется несладко. «А уж если двинемся дальше на восток…» Торопливо отогнав эту мысль, Маркус взял мундир и впервые за весь этот день вышел из палатки. Лагерь, раскинувшийся снаружи, мало напоминал обычный, опрятный и упорядоченный армейский палаточный городок. Большинство палаток сгинуло в огне вместе с прочим имуществом, а порядок после достопамятного утреннего боя сменился хаосом. Батальоны расположились неровными кругами и разводили костры в преддверии ночного холода. Солнце неуклонно опускалось к краю земли, и в багряном свете заката каменистая почва обрела красновато-ржавый оттенок.

Сотни взглядов провожали Маркуса, покуда он пробирался через расположение первого батальона, направляясь туда, где разместился со своими солдатами Адрехт. Маркус старательно делал вид, что не замечает ропота, возникавшего за спиной, но не мог не отметить, что новобранцы и ветераны снова держатся особняком, отделившись друг от друга, как вода и масло. Новобранцы сидели вокруг костров, но ветераны переместились в тень, куда не доходил свет огня, и, сбившись небольшими группками, о чем-то напряженно шептались. Маркус старался внушить себе, что это ничего особенного не значит.

Почти ту же картину он обнаружил в четвертом батальоне. Палатка Адрехта была одной из немногих уцелевших, и Маркус пробирался к ней между сидевших у костров и в темноте солдат. Взгляды, которыми провожали его здесь, были ощутимо враждебней. Четвертый батальон явно знал, что именно на него и на его командира Янус возложил всю вину за утренние события, и так же явно считал Маркуса причастным к этому решению. «Может быть, стоит сказать им, что я тоже получил нагоняй от полковника?»

Адрехт появился, едва услышав стук по палаточному шесту. Он был в форменных брюках и шелковой белой рубашке, левый рукав которой болтался пустым. Увидев Маркуса, он изобразил улыбку, но в глазах осталась тревога.

– Ты хотел меня видеть? – спросил Маркус.

– Да-да, конечно. Заходи.

Маркус без особой охоты шагнул в палатку. Свечи здесь не горели, и закатный свет почти не проникал сквозь брезентовые стены, отчего почти вся палатка изнутри была погружена в темноту. Адрехт устроился на горке подушек и жестом пригласил друга последовать его примеру. На низком столике Маркус увидел листок с приказом Януса и рядом с ним бутылку хандарайского вина. Восковая печать на горлышке была уже сломана.

Адрехт указал на бутылку:

– Налей себе, если хочешь. Мы нашли ее, когда собирали уцелевшие припасы. Верно, какой-нибудь рядовой хранил ее для особого случая, бедняга.

– Нет, спасибо. – Маркус скрестил руки на коленях и сдержанно присел на подушки. – Что тебе нужно, Адрехт?

– Просто поговорить. – Гримаса боли промелькнула на лице Адрехта, и он здоровой рукой потянулся к культе. – Господи, до сих пор кажется, что моя рука на месте, представляешь? Как будто я стиснул ее в кулак с такой силой, что ноют костяшки, но все никак не могу разжать пальцы. Она до сих пор болит. Нелепо, правда?

– Сочувствую, – негромко произнес Маркус. – Когда все это закончится, можно будет послать тебя в университет. Уверен, там сумеют…

– Отрастить мне новую руку? – Адрехт безрадостно оскалился.

– Как-нибудь облегчить боль, – договорил Маркус.

– Возможно. Я вот думаю: что происходит с теми, кому отрубили голову? Неужели у них точно так же ноет все тело?

Маркус посмотрел на винную бутылку. Адрехт, проследив за его взглядом, невесело хмыкнул.

– Я не пьян, если тебе это пришло в голову. Просто задумался. Извини.

– Ничего страшного.

– Завтра утром, – сказал Адрехт, – мы двинемся дальше вглубь Десола.

– Таков приказ полковника, – подтвердил Маркус.

– Еще дальше от любых источников пищи или воды.

– В Десоле есть оазисы, – заметил Маркус, прекрасно сознавая слабость этого довода.

– Потаенные родники, – кивнул Адрехт. – И ведь в самом деле потаенные. Одни только десолтаи и знают, как их отыскать. Впрочем, мы всегда можем у них спросить.

– Что ты хочешь от меня услышать? – спросил Маркус. – Полковник не совещается со мной, когда составляет планы.

– Ты говорил с ним?

– Сегодня? – Маркус покачал головой. – Он не захотел меня видеть.

– Он объяснил почему?

– Слуга сказал, что полковник занят. – Маркус не сумел скрыть обиду.

– Занят. Что ж, буду надеяться, что он действительно занят. – Адрехт взял бутылку, внимательно оглядел ее и сделал большой глоток. – Ситуация, безусловно, требует, чтобы ею занялись.

– Ты говорил с Мором и Валом.

– Говорил, – признал Адрехт. – А также с Зададим Жару и Пастором. С лейтенантами и сержантами. Со всеми ветеранами.

– Изучаешь боевой дух полка?

– Можно и так сказать. – Адрехт нехорошо усмехнулся и отставил бутылку. – В лагере считают, что полковник спятил.

– Мор говорил то же самое. Что ж, поживем – увидим.

– Многие из нас предпочли бы просто пожить.

– Знаешь, – отозвался Маркус, тщательно выбирая слова, – все из нас предпочли бы пожить, а не наоборот. К сожалению, выбора у нас нет.

– У кого есть оружие – есть и выбор, – сказал Адрехт. – Я ведь с самого начала говорил, что нам не следует так углубляться в пустыню. Теперь ты готов согласиться, что я был прав?

– Не знаю, – ответил Маркус. – И не понимаю, какое это имеет значение.

Адрехт скривил губы:

– Когда же ты поймешь, Маркус? Что для этого требуется? Насколько далеко он должен зайти, чтобы ты понял?

– Он командует этим полком, – сказал Маркус. – Его назначили король и военный министр.

– Наше непогрешимое Военное министерство, – ядовито проговорил Адрехт. – То, которое изначально загнало нас сюда.

– Переходи к делу.

И снова гримаса боли исказила лицо Адрехта. Он закрыл глаза и стал глубоко дышать, пока приступ не миновал. Затем сказал:

– Завтра утром полк никуда не двинется. Во всяком случае, не на восток.

– Это бунт.

– Это здравый смысл. Пойми. Ты должен понять.

– Не делай этого. – Маркус постарался не выдать голосом своего отчаяния. – Прошу тебя.

– Скажи это полковнику. – Адрехт снова потянулся к вину. – Я надеялся, что ты внемлешь голосу разума. Мор говорил, что я только зря трачу время.

– Я возвращаюсь к себе в палатку, – сказал Маркус. – Завтра утром четвертый батальон должен собраться и быть готовым к выступлению. У тебя еще есть возможность отказаться от своих замыслов.

– Что ж, иди. – Адрехт хлебнул из бутылки и криво усмехнулся. – И не лезь на рожон.

Маркус повернулся и, ни слова больше не говоря, вышел наружу. Солдаты четвертого батальона все так же беспорядочно сидели или вповалку лежали на земле, но сейчас Маркус, торопливо проходя мимо, чувствовал исходившую от них угрозу. Интересно, все ли они поддержат Адрехта? Все ли поддержат Адрехта, Мора и Вала, вместе взятых, против этого нового полковника, который в конечном счете привел их на край гибели?

«Надо известить Януса. – Он дал Адрехту время до утра, но на самом деле ждать так долго нельзя. Настоящий бунт разорвет полк на враждующие стороны, а в их положении, и без того рискованном, это означает смертный приговор для всех без исключения. – Мы должны их остановить, – понял Маркус, и у него неприятно засосало под ложечкой. – Надо арестовать Адрехта и еще, вероятно, Мора и Вала. А Зададим Жару? А Пастор?» Нет, это наверняка был блеф. Маркус представить не мог, чтобы кто-нибудь из этих двоих стал участвовать в тайном сговоре.

Погруженный в свои мысли, Маркус вернулся в расположение первого батальона и направился к своей палатке. У входа его ждали трое – все ветераны. Они дружно откозыряли.

– Лейтенант Варус в палатке, сэр, – сказал один из них, с нашивками капрала. – У него для вас сообщение. Говорит, срочное.

«Может быть, ему наконец-то удалось повидать Януса?» Маркус кивнул и, отведя полог, проскользнул в палатку. Внутри было почти так же темно, как у Адрехта, – лишь горела пара свечей, да сочился снаружи скудный свет заходящего солнца. В полутьме у дальней стены стояли двое – оба явно более крупного сложения, чем Фиц. Тот, что покрупнее, шагнул вперед, и Маркус узнал объемистую фигуру сержанта Дэвиса.

– Сэр, – проговорил Дэвис, небрежно отдавая честь.

– Сержант, – кивнул в ответ Маркус. – Где лейтенант Варус?

– Задержали неотложные дела, сэр.

– Мне сказали, что…

Шорох брезента и недоброе предчувствие побудили Маркуса обернуться. В палатку вошли двое из тех, кто ждал снаружи, – люди из роты Дэвиса, только сейчас вспомнил Маркус. Оба держали у плеча мушкеты с примкнутыми штыками и целились в Маркуса.

За спиной раздался щелчок оттянутого затвора. Капитан повернулся к Дэвису. Второй человек встал рядом с толстым сержантом, держа в руке пистолет с взведенным курком.

– Сержант, – произнес Маркус с напускным спокойствием. – В чем дело?

Дэвис широко ухмыльнулся:

– Боюсь, вы арестованы, сэр. По приказу старшего капитана Ростона.

– Старшего капитана Ростона? – Маркус смерил толстяка твердым взглядом. – Советую вам обсудить это с полковником.

– К сожалению, полковник отстранен от командования по причине умственного расстройства.

– Без глупостей, Дэвис!

– Извините, сэр, – пожал плечами сержант. – Ничего личного. Я только исполняю приказ. Действуйте, парни.

Солдаты, стоявшие позади Маркуса, крепко взяли его за руки, и человек с пистолетом опустил оружие. Дэвис резво шагнул вперед – и его громадный кулак с убийственным проворством врезался Маркусу под дых.

– А вот это… – сержант нагнулся к уху Маркуса, скрючившегося от боли, – это, сэр, уже личное.

Глава двадцать вторая

ВИНТЕР

– Возьми нож, – произнесла Джейн, словно учила подругу нарезать жаркое. – Приставь кончик лезвия вот сюда, – она вскинула голову и прижала острие ножа к горлу, под самым подбородком, – надави как можно сильнее и веди вверх.

Нож держала Винтер. Джейн была обнажена, рыжие шелковистые волосы ниспадали волнами на ее плечи, изумрудно-зеленые глаза озорно поблескивали.

– Я не могу этого сделать, – жалко пробормотала Винтер. – Не могу.

– Тогда же смогла, – проговорила Джейн, – стало быть, сможешь и сейчас. Ну же!

Винтер неуверенно подняла руку с ножом. Длинное узкое лезвие из посеребренной стали сияло в бледном свете. Рукоять холодила пальцы, словно кусок льда.

– Сделай это ради меня, – сказала Джейн. – Только это, и больше ничего.

Казалось, что острие ножа движется по собственной воле. Оно прижалось к впадинке на горле Джейн, надавило, сминая нежную кожу, и в месте прокола выступила одна-единственная капля крови.

– Я не хотела, – сдавленно прошептала Винтер. – Я бы ни за что…

– Тсс. Помолчи.

Теплые ладони Джейн легли поверх заледеневших пальцев Винтер. Бережно, почти с нежностью Джейн нажала на рукоять ножа, и лезвие ушло глубже, еще глубже, пока соединенные руки девушек не прикоснулись к ее горлу. Затем Джейн убрала руки, и, когда Винтер разжала пальцы, нож исчез.

Кровь забила из раны, потоком хлынула вниз по телу Джейн. Кровь собиралась лужицей в ямке ключицы и струилась между грудей. Алый ручеек, прихотливо извиваясь, сбежал по гладкому животу и скрылся между ног, в курчавой поросли на лобке.

– Прости меня, – пролепетала Винтер, сдерживая всхлип. – Прости.

– Тсс, – повторила Джейн. – Все хорошо.

Всюду, где пробежали ручейки крови, кожа Джейн преобразилась. Бледно-серая, полупрозрачная, в черных прожилках вен, лоснящаяся, точно отполированный мрамор. Преображенные участки сливались в единое целое, и превращение вершилось все быстрее, захлестывая тело Джейн, как захлестывает берег приливная волна. Волосы Джейн засеребрились искрящимся водопадом, зелень радужки растеклась, заполнив глаза целиком, превратив в ослепительно блистающие изумруды.

– Обв-скар-иот, – промолвила Джейн не своим, удивительно мелодичным голосом. – Видишь?

Винтер слабо улыбнулась:

– Ты прекрасна.

Джейн шагнула вперед и поцеловала ее. Винтер с готовностью подалась к ней, приникла всем телом к сияющей плоти. У поцелуя Джейн был привкус древней пыли, Винтер словно прикоснулась губами к статуе, но кожа подруги оставалась теплой, податливой, и волосы мягкой волной упали на нагие плечи Винтер. Рука Джейн скользнула по ее боку, очертила, спускаясь ниже, изгиб бедра, и вновь поднялась, лаская холмик лобка. Винтер затрепетала, тесней прижимаясь к подруге, вопреки неумолимо подступающему холоду.

Вначале застыли пальцы, отозвались мгновенной протестующей болью и тут же онемели, потеряв чувствительность. Леденящая волна двинулась от пальцев к рукам, начала подниматься вверх от ступней и пальцев ног. Джейн игриво покусывала шею Винтер; за ее склоненной головой Винтер подняла руку и увидела, что ее собственная плоть тоже превращается в ослепительно гладкий камень, но если тело Джейн оставалось живым и теплым, то Винтер мертвенно каменела, словно самое обычное изваяние.

«Все хорошо». Винтер смотрела, как мраморный блеск расходится по ее телу, покрывает локти, захватывает плечи. Волосы завились, превращаясь в застывшее серебро. Джейн покрывала теплыми влажными поцелуями шею подруги, касалась губами ключицы, опускалась к груди – и вслед за перемещением ее губ плоть Винтер обращалась в безжизненный камень. Вот заблистали незримыми бриллиантами глаза – и Винтер ослепла.

«Все хорошо». Она хотела произнести эти слова вслух, но застывшие губы не повиновались. Стылый холод неумолимо проникал все дальше вглубь нее и наконец коснулся сердца.

Винтер открыла глаза.

Холод никуда не делся. Так сильно девушка не замерзала даже в «тюрьме», в самые суровые зимы, когда гасли печи и жаровни и девушки, продрогнув до костей, спали по трое-четверо в одной кровати, чтобы хоть как-то согреться. Сейчас, когда действительность постепенно восстанавливала свои позиции, Винтер чудилось, будто она оттаивает снаружи и сотни иголок покалывают онемевшую кожу. До сих пор она ощущала, как прикасаются к груди губы Джейн, как проворные пальцы, рождая сладостную истому, умело ласкают ее естество.

«Святые, мать их, угодники! – Сердце колотилось так, словно отбивало сигнал к атаке. – Ей-богу, уж лучше прежние кошмары!»

Бобби спала рядом, свернувшись калачиком и положив голову на плечо Винтер. Помнится, засыпали они на разных тюфяках, – наверное, девушка перекатилась поближе к ней во сне. Брезентовый полог палатки над головой был непроглядно темен. До рассвета еще далеко.

Недавние события вспоминались смутно, как в тумане, что и неудивительно на вторые сутки без сна. С холма, у подножия которого произошел бой с тремя кочевниками, ворданайский лагерь был виден как на ладони, и Винтер наблюдала за тем, как мушкетная перестрелка вскоре переросла в нешуточное сражение, а потом все заволок густой дым.

Только на исходе дня, когда перестрелка стихла, а Бобби отчасти пришла в себя, хотя и нетвердо держалась на ногах, Винтер наконец решилась вернуться в лагерь. И испытала безмерное облегчение, обнаружив, что им есть куда возвращаться, – лагерь уцелел, хотя ему явно был нанесен значительный ущерб. В общей суматохе, кажется, никто и не заметил ее отсутствия.

Вернувшийся первый батальон наконец поставил палатки, уцелевшие после пожара, в том числе и ее собственную. Винтер увела туда Бобби и Феор и приказала Граффу, чтобы ее не беспокоили по меньшей мере до Страшного суда. Из того, что было дальше, в памяти остались только блекнущие видения сна.

Винтер осторожно села, высвободив руку из-под тяжести Бобби. Капрал беспокойно шевельнулась, задвигала губами, словно продолжая некий беззвучный спор, но не проснулась. Пробравшись мимо нее, Винтер ощупью отыскала свой чемодан и, порывшись в нем, наконец извлекла коробок спичек и свечу.

Мундир на Бобби был тот же, что вчера, грязный и пропитанный потом. В дальнем углу палатки свернулась жалком комочком Феор, бережно прижимая к себе поврежденную руку.

«И что же мне теперь с ней делать? – Винтер привалилась к дорожному сундуку, покусывая нижнюю губу. Она не могла не чувствовать себя ответственной за Феор – точно так же, как чувствовала себя ответственной за Бобби, за все, что та и другая совершали по собственной воле. В случае Бобби ее оправдывал хотя бы армейский долг командира перед подчиненным. Ответственность за Феор Винтер взяла на себя волей-неволей, как ребенок, который приносит с улицы бродячую кошку, не задумываясь, кому предстоит о ней заботиться. – Да, но как же еще я должна поступить? Позволить ей убить себя?»

Рядом с сундуком лежал мешок, который таскал на себе убитый кочевник. Винтер прихватила увесистый мешок с собой, надеясь, что там окажется пища или вода, однако в нем оказался лишь какой-то диковинный фонарь. Девушка решила, что передаст его капитану, – вдруг он, в отличие от нее, обнаружит в этом фонаре что-то важное. «Хотя сейчас, наверное, у него совсем другие заботы», – подумала она.

Бобби снова пошевелилась, что-то невнятно пробормотала во сне. Рубашка ее выбилась из форменных брюк, и Винтер заметила полоску бледной кожи, которая в пламени свечи гладко лоснилась, словно отполированный камень. Винтер на коленях подползла к тюфяку, чтобы заправить рубашку, но остановилась. И осторожно приподняла ее чуть выше, обнажив место первой раны, которая едва не стоила девушке жизни.

Мраморное пятно было все там же, по-прежнему теплое и мягкое на ощупь, но на вид гладкое, как камень. Оно увеличилось, подумала Винтер. Во всяком случае, так ей показалось в неверном свете свечи, хоть она и сомневалась, что может безоговорочно доверять своим воспоминаниям о той ночи.

«Надо добиться хоть каких-нибудь объяснений от Феор. Разойдется ли это изменение по всему телу Бобби? И что будет, когда оно достигнет лица? – Винтер неприязненно глянула на спящую хандарайку. – Она знает. Не может не знать».

По палаточному шесту постучали, и тут же снаружи донесся хриплый взволнованный шепот:

– Лейтенант! Это я, Графф.

Винтер торопливо оправила форму Бобби. Граффу было известно, что капрал – девушка, но, кто такая на самом деле Винтер, он не подозревал. Можно представить, что он заподозрил бы, если бы увидел, как его лейтенант шарит под рубашкой у Бобби.

– Входи.

Графф нырнул в палатку, искоса глянул на Бобби и тут же заметно смутился. Винтер выразительно закатила глаза.

– Если ты будешь так себя вести, эта тайна скоро перестанет быть тайной.

– Так точно, сэр, – уныло отозвался Графф. – Просто… как посмотришь на нее, вот такую… – Он кашлянул. – Не пойму, как я сразу не догадался.

Винтер была того же мнения. Когда Бобби спала, черты ее смягчались, обретали женственность, которая выдавала девушку с головой. «Впрочем, я этого тоже не заметила». Винтер откашлялась, прочищая горло.

– Что случилось, капрал?

– Ну да, конечно. Прошу прощенья, сэр. Я не хотел вас будить, но когда увидел свет…

– Я не спал. В чем дело?

– В Фолсоме, сэр, – сказал Графф. – Он пропал вместе со всем своим караулом.

– Пропал? С каким еще караулом?

– Пока вы спали, сэр, лейтенант Варус запросил наряд для охраны капитанской палатки. Фолсом взял пару ребят из тех, кто нуждался в отдыхе, поскольку все остальные занимались сбором уцелевших припасов. Сейчас он должен был уже смениться с дежурства, потому я пошел за ним к палатке – а Фолсома там и не было.

– Наверное, капитан ушел куда-то и взял его с собой.

– Дело в том, сэр, – сказал Графф, – что на посту у палатки был караул, только не Фолсомов.

– Значит, капитан отпустил его пораньше. В лагере искал?

– Так точно, сэр. Нигде не нашел, сэр.

– Странно. – Винтер зевнула. – Думаю, можно будет расспросить командира наряда. Ты узнал этих новых караульных?

– С виду незнакомые, сэр. Сказали, что они из второй роты.

Винтер застыла.

– Из второй роты?!

Рота Дэвиса. Капитан ни за что не поставил бы людей Дэвиса охранять свою палатку.

– Именно так, сэр, – подтвердил Графф. – Насколько я знаю, капитан и старший сержант не шибко ладят. Мне это тоже показалось странным, сэр.

– Может быть, это дисциплинарный наряд. – Винтер поднялась и натянула мундир.

– Сэр, вы хотите поговорить с сержантом Дэвисом?

– Нет, это бессмысленно. – (Дэвис только осыплет ее оскорблениями.) – Спрошу у капитана, не отослал ли он Фолсома с каким- нибудь поручением.

– Я пойду с вами, – сказал Графф.

– Не нужно. Останься при Бобби. У нее выдался нелегкий день. – Винтер помедлила, затем перевела взгляд в другой угол палатки. – И проследи за тем, чтобы Феор никуда не уходила. Я скоро вернусь.

Палатка капитана Д’Ивуара была окружена своеобразной полосой отчуждения: ни солдат, устроившихся на отдых, ни брошенного на землю снаряжения, как будто все старались держаться от нее подальше. Подходя ближе, Винтер замедлила шаг. Ее охватили сомнения: «Может, там, у него в палатке, полковник?» Снаружи виден был только один часовой – его скрытая тенью фигура маячила около входа.

Подойдя к палатке, Винтер обнаружила, что это Бугай, один из тех подручных Дэвиса, которые вызывали у нее наибольшее омерзение. Девушка ощетинилась. Всем своим видом Бугай меньше всего походил на солдата, стоящего в карауле. Часовой в лагере, как правило, вытягивается в струнку при виде офицеров, но в их отсутствие тут же принимает расслабленную позу скучающего бездельника – но Бугай все время озирался по сторонам, словно и впрямь ожидал каких-то происшествий. Он явно нервничал. Бугай всегда отчасти походил на хорька, но сейчас это сходство бросалось в глаза больше обычного.

Винтер укрылась в тени, которую отбрасывал штабель ящиков с уцелевшим продовольствием, дождалась, пока Бугай повернется в другую сторону, и неспешно, стараясь держаться как можно уверенней, направилась к палатке. Бугай оглянулся, лишь когда до входа оставалось несколько шагов, и так дернулся от неожиданности, что Винтер окончательно убедилась: что-то неладно. Узнав ее, Бугай тотчас успокоился, и его заостренная физиономия расплылась в привычной ухмылке.

– Привет, Святоша, – бросил он.

– Рядовой, – с подчеркнутой холодностью отозвалась Винтер, – мне нужно видеть капитана Д’Ивуара.

– Капитан Д’Ивуар занят.

– Дело срочное.

Бугай напряженно наморщил лоб.

– То, чем он сейчас занят, тоже срочное. Приходи утром.

– Если я приду утром, срочное дело перестанет быть срочным, верно?

Логика такого уровня была явно выше умственных способностей этого уродца. Прибегнув к испытанному способу, Бугай вскинул мушкет на изготовку.

– Проваливай, говорю тебе! Никого не велено пускать. Приказ капитана.

– Бугай! – прошипели из палатки.

– Заткнись! – бросил он, оглянувшись через плечо.

И вновь повернулся, чтобы дать отпор Винтер, но она уже шагала прочь. Поравнявшись со штабелем, девушка проворно метнулась за ящики и затаилась там, надеясь, что темнота скроет ее маневр. Осторожно выглянув наружу, она убедилась, что беспокоиться не о чем. Бугай жарко шептался с кем-то, находившимся в палатке, и был целиком поглощен этим занятием. Судя по исступленной жестикуляции, разговор не доставлял ему особой радости.

Что же теперь? Не мог же Фолсом со своим нарядом взять и раствориться в воздухе. Если капитан недоступен, она могла бы пойти к полковнику, но…

Вспышка света у входа в палатку оборвала размышления Винтер. Наружу вышли двое, и свет лампы очертил их силуэты. В одном из этих людей Винтер узнала лейтенанта Варуса, адъютанта капитана. Правда, половину его лица покрывал внушительный лиловеющий кровоподтек. Лейтенант ступал неловко, держа руки за спиной, и, когда споткнулся на выходе, Винтер сообразила, что он связан.

Третьим был Уилл, тоже из роты Дэвиса. Нервничал он явно не меньше, чем Бугай. Солдаты о чем-то пошептались и втроем направились к наружной границе лагеря. Палатка у них за спиной была темной и пустой.

«Зверя мне в зад!» – пронеслось в голове девушки. Всякие заурядные объяснения происходящего развеялись бесследно. Еще мгновение Винтер, терзаясь нерешительностью, вжималась в ящики, а затем покинула укрытие и двинулась вслед за троицей.

Один из людей Дэвиса шел впереди лейтенанта, второй позади него – так сопровождают арестованных. Винтер держалась на почтительном расстоянии, чтобы в случае чего правдоподобно опровергнуть всякие обвинения в слежке, однако Бугай и Уилл, хотя и были на взводе, бдительностью не отличались, так что они даже ни разу не глянули в ее сторону.

На краю лагеря Уилл остановился, зажег лампу и передал ее Бугаю, чтобы тот освещал дорогу. Когда троица миновала последних спящих солдат и двинулась вглубь Десола, Винтер заколебалась. Отправляться за ними в одиночку было чистейшей воды безрассудством, и сейчас она запоздало пожалела, что отвергла предложение Граффа пойти с ней. С другой стороны, если сейчас прервать слежку, потом она этих троих нипочем не сыщет. Винтер беззвучно выругалась и двинулась дальше.

Так они шли долго, ни разу не услышав оклика часовых. Наконец, когда линия охранения осталась далеко позади, люди Дэвиса и их подопечный остановились. Винтер терпеливо выждала минуту и подобралась ближе.

– … мне это не нравится, – услышала она голос Уилла.

– А мне не нравится вся эта хрень! – огрызнулся Бугай и смачно сплюнул. – Мне обрыдло торчать в этой растреклятой пустыне, а чтоб пить конскую кровь – так и вовсе с души воротит! И уж верно я не мечтаю, чтоб какой-нибудь козлом дранный десолтайский ублюдок отчикал мне петушка! Чем скорей мы отсюда уберемся, тем лучше, а грохнуть при том Живчика и вовсе праздник сердца.

– Тише ты! – не выдержал Уилл. – Вдруг услышат.

– Да нет здесь никого, – буркнул Бугай. – Сегодня наша смена, забыл, что ли? И вообще, кому какое, к свиньям, дело, нравится тебе или нет? Приказано – выполняй, а нет, так ответишь перед сержантом.

– Да знаю я, просто говорю, что мне это не нравится, вот и все.

– Вот же мученики драные! Давай сюда эту распроклятую штуковину. – Винтер услышала глухой мягкий хлопок. – А ну, на колени, сэр!

К тому времени она была уже в нескольких ярдах. Бугай поставил фонарь на плоский камень, и свет падал на всех троих сзади, отчего на песке извивались длинные тени. Уилл стоял ближе всех, в двух шагах от Винтер, Бугай налег на связанного лейтенанта, вынуждая его опуститься на колени. В левой руке он держал пистолет, а правой тянулся к ножу на поясе.

«Боже Всевышний, они хотят его убить!» Винтер больно, до крови закусила губу и принялась шарить вокруг себя в темноте. Наконец ей удалось нащупать камень величиной чуть больше ее кулака, и, когда Уилл повернулся спиной, девушка бросилась на него.

Ростом он был ненамного выше, и потому Винтер нанесла удар сверху, мощным взмахом обеих рук обрушив камень на висок Уилла. Раздался тошнотворный треск кости. Уилл повалился как подкошенный, без единого звука, и Винтер, перескочив через его тело, ринулась к Бугаю. Тот, застигнутый врасплох, непроизвольно шагнул назад, и удар, в который Винтер вложила всю свою силу, разминулся на фут с его лицом. Прежде чем она успела выпрямиться. Бугай поспешно перебросил пистолет в правую руку и, вскинув его на уровень глаз, попятился еще дальше.

– Что за дьявол!.. Святоша?! Ты, что ли, сукин сынок?

Винтер хотела швырнуть в него камень, но усомнилась, что успеет сделать это прежде, чем Бугай спустит курок. Поэтому она лишь медленно кивнула.

– Ты что это натворил, а? – Бугай, морща лоб, вгляделся в валявшегося на земле товарища. – Уилл, ты живой? Скажи хоть словечко, если живой. – Он помолчал, вслушиваясь, затем едва слышно выругался и с ненавистью глянул на Винтер. – Ты его прикончил, ублюдок!

– Бугай…

– Надо бы оставить тебя сержанту, – проговорил Бугай. – Уж он-то знает, как разобраться с такой вот пронырливой мразью. Да только некогда нам сегодня отвлекаться, так что передай привет Господу!

С этими словами он нажал на спусковой крючок. Лязгнув, упал курок, кремень брызнул на затравочную полку искрами, но они зашипели и погасли, не произведя выстрела. Бугай опустил пистолет, озадаченно уставился на него и поднял голову в тот самый миг, когда Винтер замахнулась камнем. Вскинув руку над ее головой, Бугай успел отразить идущий сверху удар, но Винтер с разгона врезала ему коленом в пах и, когда здоровяк от боли сложился вдвое, резко ударила локтем по затылку. Бугай застонал и повалился наземь, выронив пистолет.

– Спаситель всепроклятый, кочергой в зад долбанный! – выругалась Винтер, хватая ртом воздух. Закрывая глаза, она до сих пор видела тлеющий в темноте под веками отблеск пистолетной искры. Дыхание вырывалось из груди частыми судорожными толчками.

Бугай снова застонал. Винтер развернулась и изо всей силы пнула его в бок. После второго пинка он уяснил, чем пахнет, и перекатился, не открывая крепко зажмуренных глаз. Винтер сняла с его пояса длинный нож, затем отыскала упавший на землю пистолет. Осторожно обследовав его, девушка обнаружила, что заряд в стволе был, а вот порох на полке отсутствовал: Бугай попросту забыл его насыпать.

– Как был ленивой скотиной, так и остался, – прошептала Винтер. И, отложив пистолет, наклонилась к лейтенанту Варусу, чтобы освободить его.

Ему не только связали руки, но завязали глаза и заткнули кляпом рот – это объясняло, почему во время схватки он не издал ни звука. Когда Винтер сняла с глаз лейтенанта грязную повязку, он с любопытством огляделся по сторонам, затем поднял взгляд на Винтер:

– Лейтенант… Игернгласс, верно?

– Так точно, сэр, – ответила Винтер и едва не козырнула, но вовремя вспомнила, что не обязана этого делать. – Командир седьмой роты.

– Я, конечно же, благодарен судьбе за такое везение, но все же – откуда вы здесь взялись?

– Шел за этими ублю… этими двумя от палатки капитана Д'Ивуара.

– А что привело вас к палатке?

– Я искал капитана или вас. Один из моих капралов был назначен охранять палатку, но, похоже, пропал.

– Понятно. – Он снова посмотрел на нее. – Стало быть, вам неизвестно, что происходит?

Винтер окинула испытующим взглядом его лицо.

– А что происходит, сэр?

– Бунт, – сказал лейтенант Варус, потрогал распухшую от побоев половину лица и поморщился. – Бунтовщики захватили капитана и полковника, а также, по всей вероятности, ваших людей.

– Бунт? – Винтер многому могла поверить, когда дело касалось Дэвиса, но представить его бунтовщиком? «Только не на свой страх и риск. Он для этого недостаточно смышлен». – И кто взбунтовался?

– Как минимум капитан Ростон. Его, судя по всему, поддерживает часть четвертого батальона и, как видите, кое-кто из первого. – Он поглядел на обезвреженную Винтер парочку. – Вы знаете этих людей?

Винтер кивнула:

– Уилл и Бугай. Вторая рота старшего сержанта Дэвиса.

– Дэвиса. – Фиц вздохнул с легким разочарованием, словно ему сообщили, что он опоздал в оперу. – Я должен был сам догадаться.

– Как мы с ними поступим?

– Мы? – Лейтенант вопросительно посмотрел на Винтер. – Насколько я помню, вы раньше служили под командованием Дэвиса.

– Да, и точно знаю: если он на одной стороне, мое место на другой, – пробормотала Винтер.

– Понятно. – Фиц с видимым усилием поднялся, растирая онемевшие руки, чтобы восстановить чувствительность пальцев. Наклонившись к Уиллу, лейтенант наскоро осмотрел его и заключил: – Этот мертв. Второго я бы хотел взять с собой, но не уверен, что мы вдвоем его донесем. У вас есть люди, которым можно доверять?

«Мертв?» Винтер посмотрела на Уилла. Он был, наверное, самым безобидным из прихлебателей Дэвиса. Не то чтобы он хорошо относился к Винтер, но изводил ее скорее, чтобы не отстать от остальных. Винтер не хотела его убивать.

– Лейтенант?

Она встряхнулась и глубоко вдохнула:

– Да, есть.

Бобби уже проснулась к тому времени, когда Винтер, Графф и Фиц вернулись, неся полуобморочного Бугая. Графф велел двум недоумевающим солдатам постеречь пленника, а затем Винтер увела и обоих капралов в свою палатку. Она заметила, как Фиц мельком глянул на Феор, которая все так же лежала, свернувшись калачиком в углу, то ли спала, то ли притворялась, что спит, – но ничего не сказал.

– Плохо дело, – пробормотал Графф. – Очень плохо.

– Боюсь, что это в некотором роде преуменьшение, – заметил Фиц. – Мы не знаем, сколько у капитана Ростона сторонников, но в настоящий момент он, судя по всему, является хозяином положения.

– Что стало с Фолсомом и его людьми? – спросила Бобби.

– В лучшем случае, – ответил Фиц, – они пленники. Вскоре после того, как капитан ушел на встречу с капитаном Ростоном, к палатке подошли солдаты второй роты с заряженными мушкетами. Полагаю, они арестовали ваших товарищей и увели в неизвестном направлении, а затем поставили у палатки свой караул, чтобы перехватить капитана Д’Ивуара, когда он вернется. Судя по тому, что я подслушал, бунтовщики замышляют держать капитана и полковника под стражей, а капитан Ростон между тем примет командование полком.

– Но вас-то они хотели убить, – заметила Винтер.

Лейтенант вновь ощупал внушительный кровоподтек, лиловевший на его лице.

– Я не вполне уверен, но предполагаю, что старший сержант Дэвис имеет ко мне некоторые личные счеты. Его обращение со мной, безусловно, было резким.

– Но… – Графф развел руками, насупившись под буйными зарослями бороды. – Почему они взбунтовались? Зачем?

Фиц понизил голос:

– Сегодня во второй половине дня полковник разослал капитанам новый приказ. Мы продолжим идти на восток, вглубь Десола. Насколько я понимаю, капитан Ростон выступил против этого приказа на том основании, что у нас недостаточно припасов.

Винтер вспомнились столбы черного дыма над горящими повозками, вспомнилось, как день напролет трудились спасательные команды. До сих пор она не задумывалась о том, чего стоила полку эта катастрофа.

– А их недостаточно? – спросила она.

– По моим подсчетам, воды у нас осталось примерно на два дня, и это при условии крайне жестких норм. Продовольствия хватит на более долгий срок, если брать в расчет туши вьючных животных, убитых при нападении на лагерь.

– На два дня?! – ошеломленно повторил Графф. – Да за два дня мы нипочем не доберемся до Нанисеха, даже если выступим прямо сию минуту!

– И полковник хочет продолжать поход? – Винтер покачала головой. – Это же бессмысленно.

– Должен признать, что мне тоже непонятны причины такого решения, – сказал Фиц. – Вполне вероятно, впрочем, что полковник обладает некими сведениями, которые представляют ему ситуацию в ином свете.

– Твою мать! – пробормотал Графф и свистнул сквозь стиснутые зубы.

Винтер кивнула, безмолвно разделяя его чувства. Она видела своими глазами и пожарище, и трупы вьючных лошадей, но пелена дыма и хаос, царивший вокруг, мешали оценить истинные размеры ущерба. Ей показалось тогда, что десолтай в итоге потерпели неудачу, поскольку почти все солдаты благополучно вырвались из расставленной кочевниками западни.

– И все же это не оправдание для бунта, – сказала она с убежденностью, которой на самом деле не испытывала. – Если у нас начнутся беспорядки, десолтай нас перережут.

– Ясное дело, не оправдание, – торопливо согласился Графф. – Я ничего такого и не хотел сказать. Просто у меня и в мыслях не было, что все так скверно.

– У полковника наверняка есть какой-нибудь план, – подала голос Бобби.

– Сколько людей знает о бунте? – спросила Винтер, обращаясь к Фицу.

– Точно не могу сказать, – отозвался лейтенант, – но, похоже, эта новость еще не стала достоянием всего лагеря. Знают, само собой, люди Дэвиса и, подозреваю, кто-то из четвертого батальона – те, кому доверяет капитан Ростон.

– А капитан Солвен и капитан Каанос? Если обратиться к ним, могут они положить конец бунту?

Фиц нахмурился:

– Вполне вероятно. С другой стороны, капитан Ростон наверняка понимает, что не сможет действовать, не добившись от них хотя бы негласного одобрения.

– А стало быть, он вполне уже мог перетянуть их на свою сторону, – вставил Графф. – И если мы сунемся к ним, то запросто угодим под арест.

– Но нельзя же сидеть сложа руки! – воскликнула Бобби.

Винтер поморщилась. Чутье, которое развилось в ней за два года службы под началом Дэвиса, твердило ей, что надо затаиться, выждать, пока все кончится, и присоединиться к победившей стороне. И не лезть на рожон, чтобы не привлечь излишнего внимания.

Вот только сейчас об этом и речи быть не может. Она в ответе за седьмую роту, и несколько ее солдат уже в плену у бунтовщиков, если вообще живы. «Больше того, если мы сейчас примем неверное решение, нам неминуемо уготована смерть. Кто вернее всего найдет путь к спасению – полковник и капитан Д’Ивуар или Ростов и Дэвис?» – рассуждала девушка. Если ставить вопрос таким образом, то и выбора, собственно, нет.

– Солдатам пока еще ничего не сообщили, – произнесла Винтер. – Не хотят признавать, что это бунт. Ветераны, может, и поддержат бунтовщиков, но вот новобранцы… – Она искоса глянула на Бобби, – новобранцы – вряд ли. Поэтому они стараются обстряпать все по-тихому. Захватить капитана Д’Ивуара, полковника, еще кого-то, кто может помешать, а утром выступить с какими-нибудь оправданиями – и командиром полка станет капитан Ростон.

– Я пришел примерно к таким же выводам, – сказал Фиц, – что, в свою очередь, подсказывает, как надо действовать. Если, разумеется, вы готовы ко мне присоединиться.

Графф кивнул.

– Они схватили Фолсома, – мрачно проговорил он.

Бобби тоже согласно закивала. Глаза ее горели почти лихорадочным огнем. Может, она еще не до конца оправилась после того, что произошло на пустынном холме? «Черт возьми, да по всем правилам ей и вовсе полагалось умереть!» – пришло в голову Винтер.

– Вы считаете, что нам нужно освободить пленных, – сказала она. – Полковника, капитана Д’Ивуара и, будем надеяться, Фолсома с его ребятами.

– Именно, – подтвердил лейтенант. – Капитан Ростон, судя по его действиям, явно не уверен, что сможет перетянуть солдат на свою сторону в присутствии полковника.

– Верно. – Винтер нахмурилась. – Если только все они еще живы.

– Да, – произнес Фиц. – Подозреваю, это зависит от того, насколько широкие полномочия получил у бунтовщиков сержант Дэвис.

– Чертов Дэвис, – пробормотала Винтер. – Почему замешанным в бунте оказался именно он?

Впрочем, чего еще можно было ожидать? Всякий раз, когда затевается что-то нечистоплотное и отталкивающее, можно дать голову на отсечение, что в этом будет замешан Дэвис.

– Нам известно, где держат пленников? – спросил Графф.

Фиц покачал головой, но Винтер задумчиво улыбнулась.

– Могу поспорить, что знаю, кому это известно, – сказала она. – Просто оставьте меня с ним ненадолго с глазу на глаз.

Винтер пришла к выводу, что четвертый батальон ничего не знает. Во всяком случае, не знает наверняка. В расположении батальона царило беспокойство, многие солдаты, несмотря на дневную усталость и поздний час, не спали, и одно это яснее слов говорило: они чувствуют, что что-то назревает. Впрочем, Винтер и Графф прошли через расположение в мундирах первого батальона, и никто их не окликнул, не остановил. Они выбрали удобный наблюдательный пункт за костром, расположенным перед двойной палаткой Адрехта, устроились поудобней и стали ждать.

Допрос Бугая оказался обескураживающе коротким. Все время, пока шел разговор в палатке Винтер, он изнемогал от страха, и напускная бравада его истощилась, при первом же нажиме лопнув, точно мыльный пузырь. Не то чтобы Винтер предвкушала возможность подвергнуть его пыткам, но было, безусловно, приятно внушить Бугаю, что именно это она и замышляет. В глазах его стоял безмерный ужас мучителя, который неожиданно для себя оказался в роли жертвы.

К сожалению, известно ему было немногое. Пленников совершенно точно нет в расположении четвертого батальона – и это логично, поскольку сохранить их пребывание в тайне среди стольких людей было бы невозможно, но где их держат – Бугай понятия не имел. Впрочем, большинство солдат второй роты до сих пор оставалось в ее расположении, в то время как Дэвис и еще несколько человек находились рядом с капитаном Ростоном. Это подсказало Фицу новую идею. Винтер эта идея не понравилась с самого начала, но ничего лучшего она предложить не могла.

Графф отобрал среди солдат седьмой роты десятка два человек, на которых, по его мнению, можно было положиться. Вооруженные мушкетами, ножами и штыками, они сейчас направлялись с другой стороны к палатке капитана Ростона, и во главе их шагал Фиц. Любопытные шепотки сопровождали их проход через расположение четвертого батальона, как пенный след на воде сопровождает проход корабля. К тому времени, когда вся процессия добралась до палаток, капитан Ростон уже вышел наружу. Со своего места Винтер видела только его силуэт, подсвеченный сзади фонарями.

Фиц, наоборот, был виден до мельчайших подробностей. Несмотря на огромную гематому, уже превратившую правый глаз в щелочку, на губах лейтенанта играла обычная улыбка, и откозырял он четко, как на параде.

– Капитан Ростон!

– Лейтенант, – отозвался Ростон. Если он и не ожидал увидеть Фица живым, то не выдал голосом удивления. – Вижу, вы ушиблись.

– Упал и ударился, сэр. Ничего страшного, – беспечно отозвался Фиц. – Я только что от полковника. Он и капитан Д’Ивуар просят вас явиться на военный совет.

Молчание, наступившее после этих слов, оказалось чрезмерно долгим. Винтер усмехнулась в темноте: «В яблочко!»

– В такое позднее время? – наконец проговорил капитан.

– Поступили новые сведения, сэр, – сказал Фиц. – Во всяком случае, я так понял. Полковник особо отметил, что дело не терпит отлагательств.

Ростону не понадобилось много времени, чтобы взять себя в руки.

– Что ж, приказ есть приказ. Подождете минутку?

– Конечно, сэр.

Ростон скрылся в палатке. Винтер могла только представлять, как напряженно шепчутся внутри. Насколько знали Ростон и Дэвис, полковник с капитаном Д’Ивуаром сидят где-то связанные и, уж верно, не проводят никакого военного совета. С другой стороны, Фица тоже держали в плену и к этому времени уже должны были с ним расправиться. Винтер расплылась в улыбке, вообразив, как багровеет от злости жирная физиономия Дэвиса.

Снова схватить Фица они не могут: при нем два десятка человек, и за происходящим наблюдает добрая половина четвертого батальона. Выбор у бунтовщиков невелик: либо прямо сейчас открыто проявить неповиновение, либо капитану Ростону придется продолжать спектакль.

Когда Ростон вновь вышел из палатки, Винтер медленно выдохнула сквозь стиснутые зубы. Она была почти уверена, что он решит подыграть Фицу, но когда в деле замешан Дэвис…

– После вас, лейтенант, – проговорил Ростон с преувеличенной учтивостью.

Фиц снова козырнул:

– Прошу за мной, сэр!

Винтер напряглась, когда они двинулись в глубину лагеря, туда, где стояла пустая палатка полковника. Ждать придется недолго – Дэвис никогда не отличался терпеливостью.

– Вот он! – прошипел Графф.

Тучный силуэт отделился от погруженной в темноту дальней стены капитанской палатки и торопливо пустился прочь. Винтер с Граффом выждали для верности десять секунд и двинулись следом.

Две палатки, размерами больше обычных армейских, стояли на пожарище, среди обгоревших и разбитых повозок. Днем здесь отчитывались о добыче команды сборщиков и укрывались от палящего солнца капралы, которым вменялось в обязанность вести учет этой добычи, чтобы потом предоставить полковнику новые данные о запасах провианта. Наступление ночи прервало эти труды, палатки опустели и теперь представляли собой идеальное место для тайного содержания пленников. Поскольку они стояли на отшибе от остального лагеря, никто не мог услышать, что здесь происходит, и уж тем более никому бы не взбрело в голову праздно бродить среди отвратительных следов десолтайского налета.

Дэвис направился прямиком в сторону этих палаток и, едва покинув расположение четвертого батальона, пустился трусцой. Винтер и Граффу пришлось прибавить ходу, чтобы не отстать. Когда Дэвис добежал до палаток и нырнул внутрь, они укрылись за разбитой повозкой и стали ждать. Через несколько минут Винтер удовлетворенно кивнула и повернулась к Граффу.

– Они здесь, – сказала она.

– Место выбрано с умом, – согласился капрал. – Ничего не скажешь, капитан Ростон – сообразительный малый.

– В таком случае отправляйся. – Винтер не сводила глаз с палаток. Света внутри видно не было.

Графф замялся:

– Может, не стоит вам оставаться здесь одному?

– Ничего со мной не случится. Спрячусь тут и буду следить за палатками – на случай, если пленников решат перевести в другое место.

– Ладно. – Графф поднялся и отряхнул грязь с коленей. – Вы только не трогайтесь с места. Я вернусь, как только смогу собрать людей.

– Лучше поторопись, – сказала Винтер. – Фиц, конечно, постарается задержать Ростона подольше, но капитан наверняка сообразил, что дело нечисто. Нужно вызволить пленников раньше, чем он перейдет к решительным действиям.

Графф кивнул и отправился обратно. Отойдя на безопасное расстояние, он пустился бегом. Винтер снова устремила внимание на палатки, высматривая любые признаки того, что Дэвис собирается вывести пленников.

По крайней мере, думала она, там есть пленники. Бугай сказал, что убивать никого, кроме Фица, не собирались, но Винтер не была в этом до конца уверена, пока не увидела, как Дэвис тишком выбрался из палатки капитана Ростона. То, что он немедля отправился проверять, на месте ли полковник и капитан Д’Ивуар, говорило, что оба они живы, и внушало надежду, что с Фолсомом и его парнями не случилось ничего непоправимого. И все же Винтер не покидала тревога: «Что, если Дэвис решит избавиться от пленников раз и навсегда?» Мысленным взором она увидела блеск ножа, кровь, вырвавшуюся из перерезанного горла, и напряглась, готовая вскочить, едва раздастся крик. Она обещала Граффу и Бобби не предпринимать ничего безрассудного, но если Дэвис собирается убить пленников…

Криков не было. В палатках стояла кромешная тьма, даже слабый свет свечи не проникал сквозь щели пологов.

Сколько времени понадобится Граффу, чтобы вернуться со взводом надежных солдат седьмой роты? Как долго сумеет Фиц удерживать Адрехта? Винтер беспокойно поерзала и передвинулась чуточку ближе. «Что, черт побери, Дэвис делает там в темноте?»

Едва слышный шорох за спиной прозвучал как сигнал тревоги. Винтер вскочила, хватаясь за нож на поясе, но было поздно. Громадная рука сжала ее запястье, дернула вперед, и она пошатнулась, теряя равновесие. Что-то больно ударило пониже спины, швырнуло ничком на землю. Острая щепка от разбитой повозки вонзилась в щеку и, хрустнув, разодрала ее до крови. Винтер попыталась вскочить, но напавший уже наступил сапогом ей на спину между лопаток, и даже часть его веса давила так, что трудно было дышать.

– Ну и ну, – проговорил Дэвис. – Чтоб мне лопнуть, если это не сам Святоша! Ах нет, теперь – лейтенант Святоша, верно? Прошу прощенья, что не взял под козырек. – Он надавил сапогом чуть сильнее, и Винтер застонала. – Думаешь, старина-сержант совсем из ума выжил? Думаешь, не заметит, что за ним следят? Думаешь, ему ума не хватит прошмыгнуть в обход? – Дэвис презрительно фыркнул. Сапог еще сильней вжался в спину, но потом давление, хвала небесам, ослабло. Дэвис вновь ухватил ее за запястья. – А ну вставай! – велел он. – Сэр!

Винтер слишком хорошо знала, что под слоем сержантского жира прячутся стальные мускулы. Все ее существо съежилось от этого глумливого голоса. На долю секунды ей остро захотелось сжаться в комок, затаиться и свято надеяться, что Дэвис уйдет.

«Нельзя. – Винтер с трудом поднялась на ноги и, повинуясь тычку Дэвиса, побрела вперед. – Теперь он убьет меня. Ему просто ничего другого не остается». Ноги ее дрожали, и не только от боли. Винтер дралась с хандараями, шла под барабанную дробь в огонь и свинцовый град, но это отчего-то оказалось страшнее. Это личное. Она пошевелила запястьями, прикидывая, не удастся ли вырваться, но пальцы Дэвиса были точно стальные клещи.

В палатке сержант перехватил ее руки одной мясистой лапищей, другой чиркнул спичку и зажег масляную лампу. Груды щепы, поврежденных мешков и ящиков с припасами тянулись вдоль стен палатки, оставляя только узкий проход посередине. У палаточного шеста, привалившись к одной такой груде, сидел полковник Вальних. Он был связан по рукам и ногам, рот заткнут кляпом, изготовленным, судя по всему, из запасной рубашки. Глянув на полковника, Дэвис презрительно фыркнул.

– Знаешь, Святоша, вы с этим типом отменно бы поладили. Уж такой говорун, в точности как ты. Представь только, в первый раз. оставил присматривать за ним Втыка, а когда вернулся, он почти уговорил парня его отпустить. Правда, Втык и без того козел безмозглый, но мне все-таки больше по душе, когда этот красавчик помалкивает.

Винтер встретилась взглядом с полковником. Серые глаза его были глубоки и непроницаемы. Девушку это потрясло. Она ожидала увидеть гнев или, может, страх, но во взгляде полковника был только холодный взвешенный расчет.

– Ладно. – Дэвис свободной рукой провел по талии Винтер. Она оцепенела, не смея шелохнуться, а сержант бесцеремонно обшарил ее, нашел пистолет, отобранный у Бугая, и поясной нож. Он швырнул находки в угол, затем выпустил запястья Винтер и оттолкнул ее от себя. – А теперь тебе нужно будет ответить на пару вопросов.

– Где Фолсом? – Винтер набросилась на Дэвиса, стараясь подражать невозмутимости полковника. – Где капитан Д’Ивуар и все остальные?

– Я сказал, что ты будешь отвечать на вопросы, а не спрашивать, – отрезал Дэвис. – Твои дружки уже на пути сюда?

– Нет, – сказала Винтер. – Я один.

Дэвис изо всех сил ударил ее в солнечное сплетение. Винтер ожидала этого и успела качнуться вбок, так что удар пришелся вскользь. И все равно она сложилась пополам от боли.

– Не ври мне, мать твою! – процедил Дэвис. – Ты же столько прослужил со мной, забыл, что я вранье нутром чую? Где Бугай и Уилл? Ты их прикончил?

Винтер наконец сумела сделать вдох и распрямилась:

– Уилл мертв. Бугая мы задержали.

– Вот дерьмо! – Дэвис поджал губы. – Объясни, ради бога, на кой? Прикончить Бугая и оставить в живых Уилла – это я бы еще понял. Бугай тот еще поганец, но Уилл-то что плохого тебе сделал?

– Это был несчастный случай.

Дэвис расхохотался.

– Ладно. Неплохая, кстати, была выдумка – отправить к нам Вируса. Капитан тут же ударился в панику. Ступай, говорит, и проверь, все ли на месте. Я ему твержу, что беспокоиться не о чем, а он и слышать не хочет. Офицерье! – Дэвис чуть не сплюнул себе под ноги. – Эй, послушай, ты ведь у нас теперь офицер, верно? Это правда, что у вас, офицеров, в голове вместо мозгов кусок вяленой говядины?

– Сдавайся, Дэвис. Вы с Ростоном проиграли. Лейтенант Варус нам все рассказал. Скоро весь полк узнает, что вы затеяли.

– Да ну? А рассказал он вам, что этот паршивец, – Дэвис ткнул пальцем в полковника, – замышлял погнать нас в пустыню без воды и без всякого плана? Думаешь, когда парни об этом узнают, они запрыгают от радости?

Винтер прикусила губу: «Хуже всего то, что он может оказаться прав».

– Капитан прикинул, что, если дать полковнику с ними потолковать, он нам, чего доброго, попортит все дело, – продолжал Дэвис. – Вот мы и решили – пускай все идет своим чередом. Естественным, так сказать.

– Когда Графф со своими людьми доберется сюда…

– Не доберется, – перебил Дэвис. Его толстые губы скривились в ухмылке. – Потому что я отправил Втыка с верными ребятами присмотреть за тем, чтоб никто не мутил воду.

Винтер покачала головой в притворном восхищении:

– Да ты прирожденный бунтовщик!

– Сержант! – рявкнул Дэвис.

– Что?

– Для тебя я – сержант Дэвис! – прорычал он, хищно оскалившись. – Думаешь, если тебе всучили лейтенантские нашивки, ты стал лучше меня? На колени, дерьма кусок, и моли о пощаде! Тогда, может, я и не вобью тебе физиономию в затылок. Обращаться ко мне «сержант», ясно?

– Ты лжешь и сам прекрасно это знаешь, – ответила Винтер, стараясь не выдать голосом страха. – После того, что наговорил, живым ты меня отсюда выпустить не можешь.

– Да уж конечно! – Рот Дэвиса растянулся в деланой ухмылке. – Признаю, тут ты меня поймал. Ну да все равно – можешь просить о пощаде, если хочется.

«Черт! – Винтер смотрела на бычью фигуру сержанта и подавляла желание сжаться в комок. – Черт, черт, черт! – На поясе у Дэвиса висел нож, но он не особо в нем нуждался. Громадные, покрытые шрамами кулаки сами по себе были смертоносным оружием. Груды обломков и отбросов преграждали все пути наружу, кроме узкого прохода к пологу, и как раз этот проход перекрывал своей тушей Дэвис. – Если бы только мне удалось оттолкнуть его, проскочить мимо… – Снаружи у нее появится шанс на спасение. Дэвис силен как бык, но медлителен. – Я смогу от него убежать».

Винтер выдохнула сквозь зубы и пригнулась в бойцовской стойке. И медленно, смехотворно угрожающим жестом подняла кулаки.

Дэвис отрывисто хохотнул:

– Что это ты задумал, Святоша? Поединок? Сойдемся один на один, как мужчина с мужчиной?

– Один из нас уж точно мужчина, – огрызнулась Винтер, подавив истерический смешок.

– Не пытайся меня разозлить, не пытайся. Тебе же хуже будет.

– Что может быть хуже смерти?

– Ну-у, – протянул Дэвис, почесывая нос, – смерть, знаешь ли, тоже бывает… – И, не закончив фразы, молниеносно выбросил вперед кулак. Удар в лицо откинул голову Винтер назад прежде, чем у нее даже мелькнула мысль уклониться. Ослепительно-белый свет полыхнул внутри черепа, и рот мгновенно наполнился кровью. Винтер даже не осознала, что падает, – лишь почувствовала боль, когда в спину впились острые щепки и гвозди, торчавшие из груды отбросов, на которую отшвырнул ее удар Дэвиса. – …разная, – договорил сержант, потирая костяшки пальцев о мундир. – Черт возьми, Святоша, кого ты хочешь обмануть?

Он приближался, но ступал осторожно. Винтер, втягивая воздух разбитыми губами, помутневшим взглядом пыталась определить расстояние между ними. Когда ей показалось, что Дэвис подошел достаточно близко, она резко вздернула колено, метя ему в живот, но сержант огромной лапищей хлопнул по колену с такой силой, что внутри что-то хрустнуло. Слезы брызнули из глаз, и Винтер едва подавила крик.

– А ты все ни в грош не ставишь старину-сержанта? – свирепо ухмыльнулся Дэвис. – Я, конечно, старый и толстый, но навряд ли успел бы стать таким, если б не выучился драться.

Он оттолкнул бессильно выставленную вперед руку Винтер, ухватил ее за ворот, скручивая ткань рубашки толстыми, как сардельки, пальцами, и рывком оторвал от пола, подняв на уровень глаз. Винтер болталась в его руке, словно тряпичная кукла.

– Ну, лейтенант? – с издевкой проговорил Дэвис. – Что еще скажете?

Винтер плюнула кровавой слюной ему в глаз. Дэвис шарахнулся, взревев от бешенства, но пальцев не разжал. Ноги Винтер болтались в полудюйме от земли, безуспешно пытаясь обрести опору. За спиной Дэвиса, над самым его плечом, торчал один из палаточных шестов. Винтер кое-как исхитрилась дотянуться до него, вцепилась и как следует дернула. От неожиданного толчка Дэвис развернулся, и ступни девушки коснулись земли. Она с силой оттолкнулась обеими ногами, отчаянно пытаясь вырваться из стальной хватки Дэвиса. Шею туго сдавил перекрученный ворот рубашки.

Что-то затрещало, и вдруг Винтер оказалась на свободе. Упав на четвереньки, она поспешно поползла к выходу из палатки, но добраться до него не успела. Рука Дэвиса стиснула ее лодыжку. Рывок – и Винтер плашмя, лицом вниз упала наземь. Беспощадный удар ногой по ребрам перевернул ее на спину.

Каждый вздох отзывался мучительной болью. От удара, должно быть, сломалось ребро, потому что в груди с каждым стуком сердца что-то неприятно проворачивалось; горло словно опоясал огонь. Винтер слабо кашлянула и попыталась приподнять голову.

– Глазам не верю, – услышала она голос Дэвиса. – Мать твою растак, я не верю собственным глазам. Этого просто быть не может!

Винтер кое-как ухитрилась приподняться на локтях. Дэвис уставился на нее, разинув рот. В одной руке он сжимал окровавленный лоскут от нижней рубашки Винтер. Пуговицы отлетели, не выдержав рывка, и полы рубашки распахнулись, оголив ее до пояса.

– Святые и, мать их, мученики! – пробормотал Дэвис. – Что за черт? Ты ярмарочный уродец, что ли?

Винтер попыталась ответить, но рот был полон крови. Кровь текла по ее подбородку и капала на обнажившуюся грудь. Винтер обессиленно сплюнула, забрызгав кровью весь рукав мундира.

– То есть все то время, когда мы торчали в дозорах, когда мерзли, как собаки, в палатках, совсем рядом была теплая баба – и я об этом не знал? Черт возьми, Святоша, могла бы мне и довериться. Может, я обходился бы с тобой полюбезней.

Дэвис смотрел на Винтер, и понемногу изумление на его лице сменялось острой неприязнью.

– Теперь ясно, отчего ты вечно нос перед нами задирала. Скрытная сучка! Небось потешалась втихую над глупым старым сержантом! – Он скривил губы. – Надо бы оттрахать тебя как следует за все время, которое я по твоей милости упустил.

Позади Дэвиса что-то шевельнулось. Винтер взглянула туда и в зыбком мерцании лампы различила полковника. Руки у него были по-прежнему связаны, но он каким-то образом высвободил ноги и сейчас одной из них наступил на нож, который отнял у нее Дэвис.

Взгляды их встретились. В серых глазах полковника не было ни тени удивления, ни малейшего отвращения или страха, только тихая сосредоточенность и – не сразу сообразила Винтер – молчаливый вопрос.

Она кивнула, и полковник едва заметным движением показал, что видел и понял ее ответ.

Дэвис взялся за пояс форменных брюк, но медлил, явно терзаясь сомнениями. Наконец он покачал головой:

– Прости, Святоша. Нет у нас сейчас времени на…

Полковник пришел в движение. Он поддал ногой по ножу, и тот, легко и быстро пронесшись между расставленных ног Дэвиса, остановился рядом с Винтер. В тот же миг полковник извернулся и, выбросив вперед ногу, метко пнул старшего сержанта под колено.

Дэвис опять взревел. От пинка нога сама собой согнулась, он потерял равновесие и, неистово замахав руками, повалился ничком. За долю секунды до падения сержант успел собраться и приземлился на четвереньки, почти над девушкой.

Превозмогая боль в избитом теле, Винтер с усилием нашарила нож и выдернула его из ножен. Лезвие оказалось коротким, совсем не предназначенным для боя, но Дэвис был так близко, таращился на нее, нелепо дергая кадыком…

«Возьми нож, – произнесла Джейн, словно учила подругу нарезать жаркое. – Приставь кончик лезвия вот сюда, – она вскинула голову и прижала острие ножа к горлу, под самым подбородком, – надави как можно сильнее и веди вверх».

Винтер повиновалась.

Она не помнила, как разрезала путы полковника, но, кроме нее, сделать это было некому. А когда пришла в себя, поняла, что сидит на полу, скорчившись, обхватив руками колени и притянув их к груди, а полковник заботливо склоняется над ней.

– Лейтенант! – позвал он и, не получив ответа, наклонился ближе. – Винтер!

Она вздрогнула, подняла голову. Полковник Вальних бегло улыбнулся и протянул ей фляжку.

– Воды?

Винтер трясущейся рукой взяла фляжку и принялась возиться с крышкой. Открыв ее наконец, она сделала долгий глоток, скривилась от боли в челюсти и выплюнула на землю струйку розоватой влаги. Во рту по-прежнему стоял вкус крови, но Винтер большим жадным глотком осушила фляжку.

– Вид у вас ужасный, – заметил полковник. – Вам сильно досталось?

Рассудок, впавший в оцепенение, понемногу пробуждался.

– Я… – начала Винтер, и с верхней губы опять закапала кровь. Она провела рукой по лицу – и вся ладонь оказалась густо измазана кровью. – Кажется, он сломал мне нос.

– Простите, что я не сразу сумел вмешаться. Как вы и сами видели, сержант Дэвис создал мне не самые удобные условия содержания.

– А где все остальные? – спросила Винтер, вдруг похолодев. – Где Фолсом?

– Фолсом? – Полковник склонил голову к плечу. – А, капрал, который командовал охраной капитана Д’Ивуара. Полагаю, он со своими люди в другой палатке, вместе с капитаном Д’Ивуаром, а также мисс Алхундт. В сущности, с нами обращались недурно – для подобных обстоятельств, разумеется. Правда, капитан беспокоился о лейтенанте Варусе.

– И не зря, – заметила Винтер. – Лейтенанта собирались убить, но я подоспел вовремя.

– Замечательно, – сказал полковник. – Должен заметить, что вы – чрезвычайно многообещающий офицер.

Винтер с трудом поднялась на ноги. Полы разорванной рубашки болтались, как сломанные крылья, – в тех местах, где не прилипли к коже вместе с кровью.

– Надо поскорей их освободить.

– Они подождут еще немного. – В серых глазах промелькнули едва заметные искорки веселья. – Я бы рекомендовал вам прежде всего застегнуть мундир.

«Ох!» Винтер окинула себя взглядом. У нее даже не было сил, чтобы смутиться. Она застегнулась – медленно, потому что пальцы вдруг стали неуклюжими и вялыми. Лишь покончив с этим занятием, девушка снова взглянула на полковника. Он приподнял бровь:

– Разумеется, я знал.

– Разумеется, – невыразительно повторила Винтер. – Знали, конечно. Все знают. – Она не удержалась и нервно хихикнула, хотя смешок отозвался ноющей болью в ребрах, – Все вы только притворяетесь, что не знаете, исключительно ради моего спокойствия. Так ведь? Этакий грандиозный розыгрыш. С тем же успехом я могла бы пройтись по лагерю нагишом, потому что каждая собака уже знает…

– Сомневаюсь, что это здравая идея, – отозвался полковник. – Я, видите ли, пристально изучал вас, лейтенант, и не думаю, что польщу себе, если замечу, что я гораздо наблюдательнее среднего солдата. Насколько мне известно, ваша тайна пока что остается тайной.

– Если не считать того, что о ней знает командир полка, – едко заметила Винтер. – Восхитительно.

– Я не намерен делиться вашей тайной ни с кем другим, – сказал полковник, – если вас беспокоит именно это.

Винтер помолчала, всматриваясь в его непроницаемое лицо. Мысли ее ворочались, словно снулые рыбы, голова раскалывалась от боли, но она стиснула зубы и заставила себя сосредоточиться: «Что он говорит, черт возьми? Ладно бы еще Бобби, но ведь это же полковник…»

– Я не… – Винтер помотала головой. – Почему?

– Прежде всего потому, что это было бы черной неблагодарностью, поскольку вы спасли мне жизнь. – Он указал на валявшийся ничком труп Дэвиса. – Хотя капитан Ростон был озабочен тем, чтобы сохранить видимость законности своих действий, я уверен: рано или поздно старший сержант убедил бы его, что пленники слишком опасны, чтобы оставлять их в живых.

– Я пришла сюда не для того, чтобы вас спасать, – сказала Винтер. – Я искала своих людей.

– Я так и предполагал, – отозвался полковник, – но тем не менее вы меня спасли. И во-вторых, я хранил молчание так долго, поскольку считаю, что вы показали себя хорошим офицером. Число таких, как вы, в армии надо увеличивать, а не уменьшать, причем независимо от пола. Бой, проведенный вами на причалах у реки, был великолепен. – И вновь на его губах промелькнула беглая улыбка. – Впрочем, подозреваю, что среди офицерского состава таких прагматиков, как я, немного, и поэтому лучше, если ваша тайна останется тайной. В особенности, – добавил он с усмешкой, – я бы советовал вам не посвящать в нее капитана Д’Ивуара. Он отличается старомодным отношением к прекрасному полу и, чего доброго, сочтет себя обязанным удалить вас из армии ради вашей собственной безопасности.

– Значит, вы не собираетесь никому об этом рассказывать? – Винтер до сих пор нелегко было освоиться с этой мыслью.

– Я собираюсь, – сказал он, – поблагодарить вас за предотвращение попытки бунта и помимо прочего повысить в звании, как только мы благополучно избавимся от нынешних наших проблем.

– Мы еще ничего не предотвратили, – возразила Винтер. – Капитан Ростон…

– Предоставьте капитана Ростона мне, – ответил полковник. – Мы освободим капитана Д’Ивуара и ваших людей, а потом, думаю, вам надлежит как следует отдохнуть.

Винтер слишком выбилась из сил, даже чтобы расспрашивать, а тем более возражать. Приятно, когда приказы отдаешь не ты, а кто- то другой. И надо признать, что полковник идеально подходил для этого. По его манере держаться Винтер нипочем бы не догадалась, что еще несколько минут назад он был связан, а его рот заткнут кляпом. Тонкое лицо было оживленно, и по выражению, таившемуся в глубине серых глаз, казалось, что он ежеминутно готов улыбнуться, хотя на самом деле улыбался крайне редко. А ведь он счастлив, подумала Винтер. Интересно, с чего бы?

Полковник направился к выходу и приподнял полог:

– Прошу, лейтенант!

Винтер, несмотря на боль, вытянулась по струнке и козырнула:

– Есть, сэр!

Глава двадцать третья

МАРКУС

Немилосердно ныли ободранные запястья. Пленников связали обычной походной веревкой, прочной и грубой, и, как ни старался Маркус не шевелить руками, жесткие путы болезненно впивались в кожу. Что ж, по крайней мере, ему не заткнули кляпом рот.

Джен, будучи женщиной, избежала этого унижения: Адрехт, даже став бунтовщиком, сохранил учтивость в обращении со слабым полом, в отличие от солдата из второй роты, которого сержант Дэвис оставил присматривать за пленниками. Он с неумеренной настырностью, – почти не отрываясь глазел на посланницу Конкордата.

Пленники находились в большой палатке, почти пустой, если не считать нескольких самодельных письменных столов. Один угол занимали Маркус и Джен, в другом сидели, тесно сбившись, капрал и несколько рядовых, которых захватили вместе с полковником.

У самого Адрехта не хватило духу встретиться лицом к лицу с пленниками, и это обстоятельство дало Маркусу некоторую надежду. «Он сознает, что не должен так поступать. Если б только мне удалось поговорить с ним, я бы его наверняка переубедил. – К сожалению, Адрехт оставил пленников целиком и полностью в распоряжении сержанта Дэвиса, а касательно его здравомыслия Маркус не питал ни малейших иллюзий. – Чертов Дэвис! Давно надо было его вздернуть». Маркус прекрасно знал, что это гнусный тип, знал еще в то время, когда полком командовал Бен Варус, вот только тогда нравственный облик Дэвиса его совершенно не касался. Кроме того, мелкое тиранство и измывательство над рядовыми считались в некотором роде традиционной чертой сержантов. Но не бунт.

Солдат второй роты опять ухмылялся. Он был коренаст, уродлив, с густой черной бородой и пунцовыми прыщами на щеках. Он сидел у входа в палатку, на ящике из-под галет, держа мушкет под рукой, и развлекал себя тем, что фальшиво насвистывал песенки либо, когда думал, что никто на него не смотрит, пожирал глазами пленницу.

– Маркус! – прошептала Джен.

Маркус обернулся, и она указала взглядом на прыщавого охранника.

– Если он посмеет хоть пальцем тебя тронуть, я…

– Никаких глупостей! – шепотом отрезала она. – Слушай. Если до такого и впрямь дойдет, просто не вмешивайся и не лезь на рожон. Обещаешь?

Маркус фыркнул:

– Если ты полагаешь, что я стану сидеть, как мышь, когда он вытащит тебя из палатки и…

– У него ничего не выйдет, – перебила Джен.

– Почем тебе знать?

Лицо Джен стало каменным:

– Потому что я ему этого не позволю.

– Но…

– Просто поверь, хорошо?

Маркус умолк. Со связанными за спиной руками он вряд ли сумел бы справиться с кряжистым солдатом, но другого выхода не видел. Впрочем, что проку спорить? Полог палатки с шорохом колыхнулся, и Маркус поднял голову, надеясь увидеть Адрехта, но понимая, что, скорее всего, войдет Дэвис. Чернобородый охранник тоже вскинул голову и потянулся к мушкету.

Пистолетный выстрел на таком близком расстоянии прозвучал оглушительно громко. Солдат второй роты, изумленно выпучив глаза, медленно повалился навзничь с пробитым пулей лбом. В палатку, пригнувшись, шагнул Янус и отшвырнул прочь еще дымящийся пистолет.

– Доброе утро, капитан, – сказал он. – Мисс Алхундт, капрал. Мне подумалось, что нам стоит переместиться в более приятное место.

Полковник нагнулся к убитому, снял с его пояса нож, развернул рукоятью вперед и вручил Джен. Она принялась разрезать веревку, которой были связаны руки Маркуса. Вслед за полковником вошел еще один человек, и Маркус не сразу сумел распознать молодого лейтенанта Игернгласса, который выглядел так, словно над ним потрудился взвод головорезов с дубинками. Лицо его было вымазано кровью, кровяная струйка сочилась из носа, губы распухли и полиловели, под глазом вздувался синяк. Он едва глянул на Маркуса и тут же поспешил к капралу с солдатами.

– Дайте угадаю, – сказал Маркус, высвободив руки. – Вы уговорили Дэвиса самому перерезать себе горло?

– Поразительно точная догадка, – отозвался Янус, – но не совсем. Старший сержант вряд ли мог равняться со мной в умственном развитии, однако оказался на редкость устойчив к убеждению. Должен признать, что мы обязаны свободой лейтенанту Игернглассу.

– Игернглассу? Но как он нас нашел?

– Если хотите узнать всю историю целиком, вам придется расспросить его лично. Насколько я понимаю, он наткнулся на лейтенанта Варуса и они вместе составили план действий.

– Значит, Фиц жив и здоров? – Тревога о судьбе адъютанта все это время не давала Маркусу покоя.

– Полагаю, что да. Лейтенант Игернгласс говорит, что оставил его в своей роте.

– Ладно. – Маркус неуклюже поднялся на ноги, осторожно разминая ноющие запястья. Он позволил себе потратить секунду на то, чтобы улыбнуться Джен, и снова повернулся к полковнику. – Так что же с Дэвисом? Когда я до него доберусь…

– Боюсь, старший сержант уже недосягаем для вашего справедливого возмездия.

– Он мертв?

Янус кивком указал на Игернгласса:

– Произошла небольшая стычка.

Маркус припомнил покрытую шрамами тушу Дэвиса, его увесистые кулаки, сравнил их с худощавой, почти мальчишеской фигурой Игернгласса – и негромко присвистнул, покачав головой.

– Чересчур легко он отделался. Что известно про Адрехта?

– По словам лейтенанта, капитан Ростон находится сейчас в основном лагере. Лейтенант Варус старается отвлечь его внимание.

– Стало быть, это еще не закончилось, – пробормотал Маркус. – Мы должны немедля отправиться туда и…

Янус поднял руку, прерывая его на полуслове:

– Разумеется. Всему свое время. Однако, прежде чем мы куда- либо отправимся, я хотел бы поговорить с вами наедине.

Маркус моргнул, опешив, и оглянулся на Джен. Она ободряюще кивнула, и по губам Януса вновь скользнула знакомая беглая улыбка. Маркус вслед за полковником вышел из палатки на равнину, усеянную обломками погибшего обоза. Небо на востоке только начинало светлеть, и в воздухе по-прежнему стоял запах гари.

– Джен не… – начал Маркус.

– Вы ей доверяете, – мягко проговорил Янус.

– Не знаю, – сказал капитан. – Она служит Конкордату. Просто она совсем не… – Он беспомощно смолк, не зная, как выразить свою мысль.

– Даже среди приспешников и слуг герцога Орланко неизбежно есть хорошие люди, преданные его величеству. Поскольку ваше знакомство с этой молодой дамой гораздо теснее моего, – веселые искорки в глазах Януса недвусмысленно сообщили Маркусу, что полковник прекрасно осведомлен, насколько тесно их с Джен «знакомство», – я охотно полагаюсь на ваше суждение. Тем не менее вы неверно истолковали мою просьбу. Я намеревался не утаивать секреты от мисс Алхундт, а скорее побеседовать о деле, которое касается только нас с вами.

Маркус выпрямился, оторопев от неожиданности:

– Нас с вами, сэр?

– Если говорить напрямую, капитан, я хочу принести извинения. Я позволил себе поддаться давней пагубной привычке и в результате подверг опасности весь полк, а также нанес оскорбление вам лично.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду.

Янус вздохнул:

– Такова моя слабость: столкнувшись с мыслительной задачей любой сложности, я с трудом удерживаюсь от того, чтобы бросить на ее решение все свои творческие силы, оставляя ничтожно мало или вовсе не оставляя ничего для других дел. Именно это произошло со мной в последние дни, и поэтому мы оказались в таком положении.

– Не уверен, сэр, что вы смогли бы что-нибудь сделать.

– Чепуха! Мне следовало предвидеть, как поведет себя капитан Ростон и в бою, и после боя. И уж вовсе непростительно было срываться на вас в том разговоре на холме. Если бы я оставил должные указания, а лучше того, взял бы командование на себя, вам не пришлось бы делать мучительный выбор между спасением друга и защитой лагеря.

Маркус впился взглядом в полковника, выискивая на его бесстрастном лице хоть какой-то намек, который поможет ему составить ответ. Он уже почти позабыл, как злился на Януса, – эту злость затмил куда более насущный гнев на Адрехта, Дэвиса и собственную глупость. Выговор, мимоходом сделанный полковником тогда на холме, прозвучал, казалось, добрую тысячу лет назад. Янус тем не менее помнил о нем и в глубине души явно переживал случившееся, и это мешало Маркусу отделаться отговорками. В конце концов он остановился на официальном – наиболее безопасном – тоне.

– Извинения приняты, сэр, – сказал он, – хотя вы как мой командир были, безусловно, вправе так поступить.

Янус кивнул:

– Однако же я когда-то сам захотел, чтобы наши отношения выходили за рамки обычных уставных отношений между командиром и подчиненным, а стало быть, обязан вести себя соответственно.

– Да, конечно. Спасибо, сэр. – Маркус неуверенно почесал прикрытый бородой подбородок. – И какую же задачу вы решали?

– Выяснял, что кроется за тактическим превосходством десолтаев. За время марша мне стало очевидно, что наши враги весьма оперативно обмениваются информацией – гораздо оперативней, чем позволяет даже естественная подвижность конного войска. Координация совместных действий на больших расстояниях – непосильная задача для большинства регулярных армий, владеющих современными средствами соблюдения графика, что уж тут говорить о пустынных кочевниках, узнающих время по солнцу!

– Стальной Призрак славится необыкновенными способностями, – заметил Маркус, втайне радуясь перемене темы. – О нем рассказывают всякое… – Он осекся и продолжал, понизив голос: – Как по-вашему, это правда? Может, Призрак и в самом деле обладает какой-то сверхъестественной силой, как тот убийца, с которым мы сражались в Эш-Катарионе?

По губам Януса скользнула улыбка:

– Все возможно, капитан, но, полагаю я, не в этом случае. Безупречная согласованность десолтайских ударов, безусловно, имеет более приземленное объяснение.

– Какое?

– Я сейчас к этому перейду.

Позади послышался шорох полога, и Янус оглянулся. Из палатки вышел лейтенант Игернгласс, тяжело опираясь на могучее плечо капрала Фолсома; за ними нерешительно следовали несколько рядовых. При виде полковника все застыли как вкопанные.

– Собратья по плену не нуждаются в формальностях, – сказал Янус, глядя, как Фолсом безуспешно пытается выпрямить Игернгласса, чтобы тот мог встать по стойке «смирно». – Лейтенант, прежде чем вы отправитесь на, безусловно, заслуженный отдых, могу я задать вам один вопрос?

– Конечно, сэр, – невнятно ответил Игернгласс, кое-как шевеля чудовищно распухшими губами.

– Вы говорили, что вернулись в лагерь после стычки с небольшой группой десолтаев. Не было ли среди них кочевника с необычайно громоздким мешком?

Лейтенант кивнул.

– Превосходно. Если вы укажете, где именно произошла стычка, капитан Д’Ивуар отправит за этим мешком поисковую группу.

– Не нужно, сэр, – сказал Игернгласс. – Я принес мешок с собой в лагерь. Мы надеялись, что в нем может оказаться продовольствие, но там был только… – он махнул свободной рукой, – фонарь или что-то в этом роде.

– В самом деле? – Знакомая улыбка промелькнула на губах Януса и тут же исчезла. – Если вы не возражаете, я был бы не прочь на него взглянуть.

К тому времени, когда они вернулись к палаткам и забрали загадочный предмет, солнце уже высоко поднялось и лагерь гудел, словно растревоженный улей. Никто в точности не знал, что происходит, однако людские ручейки постепенно стекались к пустому пятачку между расположениями батальонов, где явно происходило нечто интересное. Пока Янус возился со своим приобретением, Маркус наскреб десятка два человек из ветеранов первого батальона, проследил за тем, чтобы они были вооружены, и приставил их к полковнику в качестве личной охраны. Что бы ни предпринял Адрехт, Маркус больше не даст застать себя врасплох.

После этого небольшой отряд направился прямиком к месту, которое привлекло всеобщее внимание. Солдаты, широким кольцом окружив пятачок, вытягивали шеи и поднимались на цыпочки, стараясь разглядеть, что происходит. Вначале отряду Маркуса пришлось локтями прокладывать себе дорогу, но, едва солдаты узнали капитана и полковника, дорога пролегла перед ними сама собой, и взволнованный гул множества голосов охватил толпу, как пламя мгновенно охватывает сухой хворост.

В центре толпы, на пятачке стояли две группы солдат, те и другие со значками первого батальона. Одна группа, тесно сбившаяся, принадлежала к седьмой роте лейтенанта Игернгласса. Ее окружили кольцом, вскинув на изготовку мушкеты с примкнутыми штыками, солдаты из второй роты Дэвиса.

Вне этого кольца развивалось еще одно противостояние. С одной стороны – Адрехт в сопровождении десятка с лишним солдат четвертого батальона, с другой – Фиц и два капрала седьмой роты. В стороне переминались Мор и Вал – первый выглядел так, словно вот-вот взорвется, второй жалко сутулился, скрестив руки на груди.

Едва Маркус с Янусом прошли через толпу, все тотчас оглянулись на них. Маркус не сводил глаз с Адрехта. Неуверенность и страх на мгновение отразились на лице бунтовщика, однако он почти сразу взял себя в руки. У Вала при виде полковника с капитаном загорелись глаза, а Фиц одарил Маркуса быстрым заговорщическим взглядом. Выглядел он немногим лучше, чем Игернгласс.

Янус остановился лицом к лицу с Адрехтом и невозмутимо ждал. Мало-помалу разговоры и перешептывания стихли – вся огромная толпа затаила дыхание, не желая упустить ни единого слова. Солдаты за спиной Адрехта заволновались, беспокойно переминаясь, но сам капитан уверенно шагнул вперед, встал навытяжку и сдержанно отдал честь.

– Капитан Ростон, – проговорил Янус.

– Полковник Вальних, – отозвался Адрехт. – Не ожидал увидеть вас здесь.

– Могу представить. – Янус оглянулся. – Вынужден просить вас немедленно отвести этих людей.

Адрехт бросил взгляд за спину:

– Лейтенант Гиббонс!

Упомянутый офицер козырнул:

– Слушаю, сэр!

– Арестуйте полковника Вальниха.

Гиббонс судорожно сглотнул:

– Есть, сэр!

Маркус шагнул вперед и встал рядом с Янусом. Отряд, сопровождавший его, повторил этот маневр. Солдаты Адрехта рассредоточились, развернулись к ним, держа наготове мушкеты. Маркус стиснул кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. «Если дойдет до драки, начнется сущий ад. И люди Адрехта, и солдаты второй роты взвинчены до предела. Если хоть один из них выстрелит…»

Янус поднял руку, и голос его, обретая силу, перекрыл ропот толпы:

– Могу я узнать, в чем меня обвиняют?

– В том, что вконец свихнулся! – бросил Мор, но, перехватив взгляд Маркуса, вздрогнул и отвел глаза.

– Капитан Каанос в целом прав, – сказал Адрехт. – Последние ваши приказы наглядно показали, что у вас психическое расстройство, а значит, вы не способны командовать полком.

– Какие именно приказы?

Адрехт замялся. Янус, как всегда, был совершенно невозмутим, но в его голосе едва уловимо проскальзывала уверенность. То был голос опытного картежника, уже знающего, что на руках у него последний козырь.

– Прошлым вечером я получил приказ с вашей печатью, – сказал Адрехт. – Приказ готовиться к маршу на северо-восток. – Он отвел взгляд от Януса, обращаясь к толпе солдат: – Поскольку налет десолтаев уничтожил почти все наши запасы продовольствия и воды, продолжать преследование врага для нас равносильно самоубийству. Если мы сейчас же не повернем назад, никто из нас не выберется из Десола живым!

По толпе пробежал согласный ропот. Солдаты, стоявшие на виду у Януса, не посмели открыто выражать свое мнение, но в задних рядах люди вели себя менее сдержанно. Слов было не различить, но ворчание и выкрики недвусмысленно говорили сами за себя.

Адрехта явно ободрила эта поддержка.

– Я выразил свои сомнения капитану Д’Ивуару, и тот сообщил, что беседовал с вами о том же, но не добился успеха. Поскольку другого выхода нет, долг перед подчиненными велит мне скрепя сердце предпринять шаги, необходимые для спасения полка.

– Полагаю, не имеет значения, что налет десолтаев увенчался успехом главным образом по вашей вине?

Адрехт чуть заметно качнулся, словно получил оплеуху. Правая рука его непроизвольно стиснула культю левой.

– Не имеет, – отрезал он. – Правда это или нет, но я не считаю, что моя вина может как-то повлиять на наше нынешнее положение.

Янус долго молчал. Постепенно гул толпы стал громче, и солдаты в задних рядах, чувствуя свою безнаказанность, разразились насмешливыми выкриками. Маркус снова глянул на Мора и Вала, но оба старательно избегали смотреть ему в глаза.

– Как вы и сказали, – начал Янус, – полк испытывает острую нехватку припасов. Именно исходя из этого я счел необходимым двинуться к ближайшему источнику воды.

– Ближайший источник воды – на побережье, – отрезал Адрехт, – да и то неизвестно, успеем ли мы туда добраться.

– Напротив. К северо-востоку отсюда, всего в одном дне пути, находится оазис.

Янус говорил тихо, но солдаты в первых рядах, которые расслышали полковника, повторили его слова соседям. Выкрики и грубый хохот стихли, как по волшебству, и слова Януса разошлись по толпе, как мелкая рябь по поверхности пруда. Наконец гул стих, и воцарилась мертвая тишина – весь полк, как один человек, затаил дыхание.

– Вы этого не знаете, – бросил Адрехт. – Да и откуда вам знать?

– Десолтаи должны где-то пополнять припасы, – сказал Янус. – Они, точно так же как мы, не могут питаться песком.

– Всем известно, что у кочевников есть тайные хранилища, – согласился Адрехт. – Проблема в том, что они именно тайные. Углуб- литься в пустыню в надежде их отыскать – все равно что заранее подписать себе смертный приговор.

– По счастью, мне известно точное местоположение именно этого хранилища. То, что попутно мы получим возможность уничтожить значительные силы десолтаев, можно считать дополнительным вознаграждением.

– Так вы утверждаете. – Голос Адрехта раздраженно задребезжал. – Как вы могли узнать это наверняка?

Янус обернулся к одному из стоявших рядом с ним солдат, и тот вручил полковнику мешок, который лейтенант Игернгласс снял с убитого кочевника. Янус извлек из мешка деревянный ящик со сторонами около фута длиной. Из одного угла торчал небольшой рычажок. Адрехт озадаченно наблюдал за этой сценой, а по толпе снова прокатился шепоток. И стих, едва полковник начал говорить.

– Этот предмет, – сказал он, – был захвачен у десолтайских разведчиков. Устройство и впрямь довольно остроумное. – Янус надавил двумя пальцами на рычажок – и в передней стенке ящика сдвинулась круглая панель. За ней, в глубине, что-то ярко блеснуло. – Внутренность ящика представляет собой круг зеркал, которые собирают весь свет помещенной в середине свечи и направляют его в отверстие. Похоже на прожекторы, какие применяют в театрах, хотя свет более слабый.

С этими словами Янус отпустил рычажок, и панель тотчас вернулась на место.

– Управляя этим устройством, можно создать необычайно яркий направленный луч. В чистом воздухе Десола он будет виден на огромном расстоянии. – Янус оглянулся на солдат. – Рискну предположить, что некоторые из вас, будучи в охранении, наблюдали эти вспышки.

Из толпы донеслись утвердительные возгласы. Адрехт нахмурился.

– Остроумный трюк, – проговорил он, – но…

– Пока что ничего особенно остроумного, – небрежно отозвался Янус, отдав ящик солдату. – Подобные приборы используются во многих случаях – к примеру, в ночное время на судах. Обычно с их помощью передается скромный набор заранее условленных сигналов. Одна вспышка – просьба подойти, две – одобрение, четыре – признаки непогоды и так далее. Наши десолтайские друзья явно пошли гораздо дальше. Они создали настоящий световой язык, посредством которого можно передать любые необходимые для них сведения. Более того, они довели до совершенства процесс повторения этих сигналов между постами, так что эти сведения передаются на огромные расстояния практически со скоростью света.

Маркус медленно кивнул. Простого сигнала может быть достаточно для начала согласованной атаки, но, чтобы действовать соответственно изменившимся условиям, нужно нечто большее. Это многое объясняет.

– Этот прибор, – продолжал Янус, – секретное оружие кочевников, и неудивительно, что они всецело полагаются на него. Они убеждены, что сообщения, передаваемые таким образом, невозможно перехватить, поскольку придуманный ими световой язык – тайна, которой они ни с кем не делятся. Они ошибаются. Имея достаточное количество перехваченных сообщений и зная действия, которые последовали за ними, достаточно умный человек способен изучить этот язык самостоятельно.

Адрехт побледнел:

– И вы утверждаете, что изучили его?

Янус скромно пожал плечами:

– Я умный человек.

Тишина наступала постепенно. Один за другим люди в толпе прекращали переговариваться с соседями или кричать друг на друга и затихали, ожидая, чем все обернется. Янус невозмутимо разглядывал Адрехта, который воззрился на него с безнадежным отчаянием загнанного в угол зверя.

Маркус наблюдал за толпой. Он сомневался, что хотя бы один солдат из сотни понял объяснения Януса, даже в первых рядах, где хорошо было слышно каждое его слово. И однако же они видели, что Адрехт сдает позиции. Маркус чувствовал, как заколебались чаши незримых весов.

– Я вам не верю! – выпалил Адрехт. Его голос сорвался на визг. – Вы блефуете!

– Я могу показать вам записи, – дружелюбно ответил Янус. – Впрочем, должен признать, что конечные расчеты я проделал в голове, пока сидел под стражей. Вы оказали мне неоценимую услугу. Тишина великолепно помогает сосредоточиться.

– Заткнитесь! – рявкнул Адрехт. – Вы завели нас сюда и готовы скорее послать нас на смерть, чем взвалить на себя вину! – Он развернулся к толпе. – Неужели вы не понимаете? Он погубит нас всех, только бы не признавать своих ошибок!

На лице Януса появилось озадаченное выражение. В толпе снова зашептались, удачный момент неотвратимо ускользал. Маркус шагнул вперед.

– До побережья нам не добраться! – произнес он так громко, чтобы его слышали все. – А если и добраться, то не всем. И что будет с теми, кто уцелеет? Неужели десолтай так просто дадут нам уйти?

– Это наш единственный шанс! – прошипел Адрехт. – Единственный!

Маркус смерил взглядом друга, закипая от злости. В глазах у него потемнело от острого желания врезать Адрехту по физиономии – прямо здесь, на глазах у всех. «После всего, что я для него сделал! После того, как я ради него едва не подал в отставку! После того, как я ради него уехал в Хандар!»

И все же из этой злости причудливым образом пробивался жалкий росток сострадания. Маркус знал Адрехта, знал, пожалуй, как никого другого в жизни. Он способен был шаг за шагом проследить все решения, которые привели командира четвертого батальона к его нынешним поступкам. Усилием воли Маркус заставил себя не смотреть на пустой левый рукав Адрехта. «Повел бы я себя так же, если бы оказался на его месте?»

– Почему, Маркус? – прошептал Адрехт. – За что? Я всегда мог рассчитывать на твою поддержку…

Маркус скрипнул зубами:

– Я как раз хотел спросить то же самое у тебя. – Он отступил на шаг и повысил голос до крика: – Если полковник предлагает нам вдобавок надрать задницу десолтаям, я первый пойду за ним куда угодно!

Адрехт ожег его уничтожающим взглядом, но смолчал. Маркус оглянулся туда, где стояли Мор и Вал, встретился глазами с одним, затем с другим.

Первым не выдержал Мор. Он шагнул вперед и, к изумлению Маркуса, встал рядом с ним.

– Черт подери! – прорычал он. – Я готов хоть неделю идти без капли воды, если мне скажут, что в конце пути мы вздернем этого стального подонка!

Вал согласно кивнул.

– Сдается мне, – сказал он, обращаясь к Адрехту, – что полковник кто угодно, только не сумасшедший. Он принял здравое решение, опираясь на доступные ему сведения. Думаю, у тебя нет оснований объявлять его недееспособным.

– Но… – начал Адрехт.

Впрочем, было уже поздно. Чаши незримых весов сместились, толпа разразилась ликующими криками. Даже солдаты второй роты примкнули к ликованию и, опустив мушкеты, помогали подняться рядовым седьмой. Что бы ни пытался высказать Адрехт, слова его безнадежно тонули в этом шуме, и в конце концов он смолк, стискивая правой рукой культю левой и с ненавистью глядя на полковника.

– Капитан, – проговорил Янус едва различимо в радостном галдеже толпы, – не будете ли вы так любезны сопроводить капитана Ростона в мою палатку?

Маркус мрачно усмехнулся:

– Охотно, сэр!

Бумаги. Казалось бы, в пустыне, перед лицом вероятной гибели Маркус мог надеяться, что наконец-то освободится от власти своего личного проклятия. К несчастью, Янус желал, чтобы все было сделано как должно, а это означало – оформить документы на каждого.

– Сэр?

Маркус поднял голову и, глянув на Фица, поморщился:

– Ты показывал свой глаз мясникам?

Фиц потрогал лиловый кровоподтек, занимавший почти половину его лица.

– На самом деле, сэр, все не так страшно, как кажется. Скоро заживет. Сэр, пришел капитан Солвен и просит разрешения с вами поговорить.

Маркус нахмурился. Вал обычно не склонен был прибегать к формальному обращению.

– Тогда позови его.

Фиц откинул полог, пропуская Вала в палатку. Маркус с облегчением поднялся из-за письменного стола, разминая затекшие ноги и спину. Он и сам не заметил, как долго просидел за столом, а стопка бумаг между тем как будто ничуть не уменьшилась.

– Вал… – начал Маркус и осекся. Друг замер по стойке «смирно», по-уставному глядя перед собой. Мундир его за время пребывания в пустыне заметно поистрепался, но щегольские усики были натерты воском и безупречно закручены.

– Старший капитан, – проговорил Вал тоном не менее официальным, нежели его поза. – Я хотел бы… то есть… – Вал осекся, и плечи его на миг ослабли, но тут же он молодцевато выпрямился и сказал: – Я хотел бы посоветоваться с вами по одному неотложному делу.

Маркус оглянулся на Фица, но лейтенант уже выскользнул из палатки. «Смышленый парнишка», – подумал Маркус и неопределенно махнул рукой Валу:

– Да, конечно. Располагайся. Хочешь выпить? Фиц ухитрился сберечь пару бутылок.

– Никак нет, сэр.

Маркус вздохнул:

– Вал, мы знаем друг друга уже пять лет. Если ты начнешь величать меня «сэром», можешь сразу засунуть свое неотложное дело сам знаешь куда.

– Прошу прощенья, сэр. – Вал заметно ссутулился. – То есть… извини, Маркус. Я… я просто не знаю, что мне делать.

– Для начала присесть. – Маркус устроился возле ненавистного стола, с наслаждением вытянул ноги и жестом указал Валу на другую подушку. – А потом рассказать, в чем дело.

– Дело… – Вал выдохнул так протяжно, что тонкие усики затрепетали. И на одном дыхании выпалил: – Дело в том, что я должен подать в отставку.

– В отставку? – Маркус озадаченно моргнул. – Почему?

– Из-за того что с самого начала не раскусил Адрехта, – с несчастным видом пояснил Вал. – Он, по сути, похитил тебя и полковника, а я был готов безоглядно последовать за ним. Какой позор!

– В то время ты еще не знал, что он нас похитил, – заметил Маркус.

– Следовало догадаться! – вспыхнул Вал. – К тому же было очевидно, что он задумал поднять бунт. Моим долгом было остановить его.

Маркус неловко поерзал:

– В мое отсутствие старшим капитаном должен был стать Адрехт. Ты ничуть не нарушил свой долг, подчиняясь его приказам.

– Проклятье, ты сам знаешь, что дело не в этом! – Вал взволнованно скомкал свой ус, но тут же разгладил. – Я пошел за ним, потому что считал, что он прав!

– Многие так считали, – заметил Маркус, подумав: «На самом деле – все, кроме Фица и лейтенанта Игернгласса».

– Но они не командовали батальоном! – упрямо возразил Вал. – Они не могли пресечь все это на корню!

– И что бы ты сделал? Приказал второму батальону стрелять по четвертому?

– В случае необходимости, – чопорно ответил Вал.

– Это было бы гораздо хуже, чем то, что произошло на самом деле, – сказал Маркус. – Поверь мне.

– Но… – Вал замялся. – Разве после всего, что случилось, полковник сможет мне доверять?

Вот она, суть, подумал Маркус. Одно дело – принять ошибочное решение, и совсем другое – думать, что твой командир не простил этой ошибки. Он заговорил, тщательно подбирая слова:

– Полковник не дал мне ни малейшего основания полагать, будто он утратил доверие к кому-либо из офицеров. Если уж на то пошло, он винит в случившемся себя. – И мысленно добавил: «И разве это не удивительно?»

– Ты так думаешь?

Маркус пожал плечами:

– Если полковник с кем и говорит откровенно, так это со мной, а я до сих пор не слышал от него ни слова о недоверии. Притом неужели ты думаешь, что сейчас ему на руку твоя отставка? В ближайшие дни у нас каждый человек будет на счету.

– Если понадобится, я могу взять мушкет.

Маркус представил себе, как Вал с его щегольским мундиром и ухоженными усиками идет в атаку вместе с рядовыми солдатами, – и, не выдержав, прыснул. Вал крепился, но в конце концов тоже слабо улыбнулся:

– Ты же меня понимаешь, правда? Я просто счел, что должен как-то загладить вину.

– Знаю. Наилучший способ это сделать – позаботиться о том, чтобы второй батальон находился в полной боевой готовности. Завтра будет битва.

– Ты так думаешь?

– Полковник прозрачно намекнул мне на это, а он впустую намекать не станет.

Вал кивнул:

– Самое время. Вода уже на исходе. Да и парням не терпится начинить свинцом пустынных ублюдков.

– Как и всем нам. – Маркус жестом указал на письменный стол. – Все лучше, чем эта тягомотина.

– Что это за бумаги, кстати?

– Увольнения. Для солдат второй роты, которые были замешаны в бунте, и для кое-кого из четвертого батальона.

Вал непонимающе сдвинул брови:

– Увольнения? Разве их не возьмут под стражу до трибунала?

– Полковник сказал, что у нас нет ни времени, ни людей на содержание арестованных. Он намерен выдать им столько воды и пищи, сколько они смогут унести, и отпустить. Пускай добираются до побережья, если смогут.

– Через Большой Десол? – Вал втянул щеки. – Незавидная участь.

– Если мы когда-нибудь вернемся в цивилизованный мир, им всем будет уготована виселица, – заметил Маркус. – Министерство не одобряет бунтов.

– И все же… – Вал замялся, посмотрев на него. – Адрехт отправляется с ними?

Маркус кивнул. Вал покачал головой:

– Бедняга Адрехт. Нужно было ему остаться в Эш-Катарионе. Как чудовищно может подействовать на человека потеря руки или ноги.

– Может быть, он и доберется до Эш-Катариона.

– Может быть.

Несколько минут они сидели молча. Затем Вал проговорил:

– Мне кажется, Мор чувствует то же, что и я.

– Касательно Адрехта?

– Касательно отставки. Он считает себя виновным.

– Днем по его лицу это было не слишком заметно.

– Ты же знаешь Мора, – сказал Вал. – Он либо злится, либо притворяется, что зол. Однако в глубине души…

– Ты поговоришь с ним? Или же можешь прислать его сюда, если так проще.

– Я поговорю с ним, – решил Вал. – Боюсь, переубедить его получится не сразу.

И они снова замолчали.

– Ну что ж… – Вал хлопнул себя по коленям и поднялся на ноги. – Мне, пожалуй, и самому следовало бы отдохнуть. Завтра бой, говоришь?

– Почти наверняка.

В палатке стояла непроглядная темнота, но сон все не шел. Маркус лежал в койке, скомкав и сбив на сторону тонкое одеяло, и неотрывно смотрел в брезентовый потолок. Всякий раз, закрывая глаза, он видел Адрехта. Пока полковник произносил приговор, они не обменялись ни единым словом, но Адрехт ни на миг не сводил с Маркуса глаз.

«Как может он утверждать, что я предал его? Он, а не я поднял этот чертов бунт».

И все же, закрывая глаза, Маркус видел Адрехта – не мрачного однорукого капитана Ростона, а смеющегося азартного юнца, каким он был в академии. Вот он поднимает тост на дружеской пирушке, вот целует хорошенькую блондинку с нежной кожей и подведенными черным глазами… А вот протягивает Маркусу пистолет, и глаза его полны боли. «Если уж решил убить себя, Маркус, так по крайней мере сделай это как мужчина…»

«Ему было не место здесь, при всем его пристрастии к узорчатым тканям и хандарайским красавицам. Это было мое назначение». Маркус отправился в Хандар вслед за изгнанным Адрехтом из солидарности, но оказалось, что это место службы подходит ему куда лучше, чем его другу. Хандар находился далеко от Вордана, от пепелища родного дома и пожара, в котором сгинули все, кто был ему дорог.

Зашуршал полог палатки. Взгляд капитана метнулся в сторону звука и различил на фоне скудных огней лагеря женский силуэт. Маркус расслабился.

Полог упал на место, и палатка вновь погрузилась в темноту. Маркус различил шаги, затем шорох сброшенной одежды. Секунду спустя Джен скользнула в койку и прижалась к нему нагим теплым телом. Маркус просунул под нее руку, повернул голову, чтобы поцеловать девушку, – и уткнулся носом в нечто холодное и твердое.

– Извини, – сказала Джен. – Очки.

Она сняла очки, аккуратно пристроила поодаль, затем вновь подалась к Маркусу и, легонько тронув губами его губы, положила голову ему на плечо.

Долгое время они лежали молча. Маркус вслушивался в дыхание Джен, чувствовал, как оно щекочет волоски на шее, ощущал всем существом податливую мягкость ее тела.

– Тебе плохо? – спросила Джен.

– Мм?

– Адрехт. Он был твоим другом.

– Был. – Маркус сделал долгий выдох. – Да. Мне плохо. Я просто не понимаю.

– Под давлением обстоятельств люди порой ведут себя непостижимо.

– Это профессиональное мнение?

Маркус хотел пошутить, но по тому, как мгновенно напряглась Джен, понял, что шутка вышла неудачной. Он успокаивающе сжал ее плечо, и через минуту женщина расслабилась.

– Извини, – пробормотала она. – Никак не могу забыть…

Маркус молчал. Пальцы Джен, легко касавшиеся его груди, сжались.

– Я не сомневалась, что меня убьют, – шепотом сказала она. – Им ведь ничего другого не оставалось, правда? Тот, кто затеял бунт, не станет оставлять в живых свидетеля, который потом опишет все в докладе. Адрехт, может быть, и стремился не пачкать рук, но Дэвис – иное дело. Я все ждала, когда за мной вернутся и… – Джен не договорила и чуть тесней прижалась к Маркусу.

– Я бы этого не допустил.

– Тогда убили бы и тебя.

– Поэтому ты и велела мне не вмешиваться?

В темноте он почувствовал, как Джен кивнула.

– Будем логичны, – проговорила она, и только острый слух мог бы уловить дрожь в ее голосе. – Если бы меня в любом случае изнасиловали и убили, рисковать еще и твоей жизнью было бессмысленно – ведь это ничего бы не изменило.

– Тебе легко говорить. – Маркус помолчал, задумавшись над собственными словами. – Ну ладно, не легко. И все же если бы то, о чем ты говоришь, случилось, а я так и сидел бы сложа руки… не думаю, что после такого я смог бы жить в мире с собой.

– По крайней мере у тебя осталась бы возможность просто выжить.

И вновь наступила пауза. Маркус осторожно кашлянул:

– Хорошо, что до этого не дошло.

– Хорошо, – согласилась Джен.

Теперь они замолчали надолго. Близость Джен, тепло ее тела действовали умиротворяюще, и у Маркуса наконец-то начали слипаться глаза.

– Я больше так не могу. – Голос Джен звучал настолько тихо, что казался частью подступающего сна. – Не могу. Если и впрямь дойдет до того, что…

Маркус хотел спросить, что она имеет в виду, но заснул прежде, чем успел это сделать.

Казалось, солнце намертво приколотили гвоздями к небу. Сколько Маркус ни поглядывал на него, как ни умолял, оно не двигалось с места, полыхая в зените, словно пламя в исполинской печи.

Будь у Маркуса карманные часы, он бы уже раз сто взглянул на циферблат. Увы, насколько ему известно, единственный во всем Хандаре подобный предмет мирно покоился в нагрудном кармане Януса, а Маркус решительно не хотел выдавать своего беспокойства, интересуясь у полковника, который час.

Впрочем, пытаться скрыть что-то от Януса было делом безнадежным. Мельком взглянув на Маркуса, он ободряюще заметил:

– До полудня еще пара минут, капитан.

– Так точно, сэр, – отозвался Маркус. – К тому же я сомневаюсь, что десолтаи будут настолько пунктуальны.

– Напротив. Я полагаю, что они явятся в намеченное нами место ровно в полдень. Собственно… – Янус прикрыл глаза козырьком ладони. – Да, верно. Думаю, это их авангард.

Маркус вгляделся, но вначале не увидел ровным счетом ничего. Постепенно, однако, сплошная бурая полоса, почти слившаяся с окружающим пейзажем, превратилась в поток всадников в бурых балахонах, которые на конях бурой или рыжей масти ехали среди бурых камней и избороздивших пустыню дюн. Поскольку солнце висело прямо над головой, их не могли выдать даже собственные тени. «Неудивительно, что нам никогда не удается вовремя обнаружить этих ублюдков», – подумал Маркус.

Он повернулся к паре посыльных, которые были отобраны из самых выносливых новобранцев. По его жесту оба откозыряли и поспешили прочь, поскольку заранее заучили сообщение, которое полагается передать Валу и Мору, если все пойдет согласно плану. Удостоверившись, что посыльные бегом пустились вниз с холма, Маркус вновь повернулся к Янусу.

Они укрывались в расселине громадного валуна, за долгие годы почти утонувшего в песке и каменных россыпях. Внутри расселины без труда могли поместиться пять-шесть человек, а каменный выступ, нависавший над ней, надежно укрыл бы их от случайного взгляда. Это был идеальный наблюдательный пункт.

– Теряет осмотрительность, – пробормотал Янус.

– Кто?

– Наш друг Стальной Призрак. Смотрите – кочевники идут сплошной колонной. Ни боковых дозоров, ни разведчиков.

Маркус нахмурился. На десолтаев это было совсем не похоже.

– Думаете, они знают, что мы здесь? Возможно, это ловушка.

– Вряд ли, – сказал Янус. – Подозреваю, они попросту стали чересчур полагаться на свое тайное преимущество. Не забудьте: Стальному Призраку уже известно, куда движется армия расхемов.

На то, чтобы обеспечить Призрака этими сведениями, ушло добрых полночи. По указанию Януса полевые караулы проследили местонахождение и порядок вспышек, мелькавших в темноте вокруг лагеря. Специально отобранный отряд незаметно окружил одно из таких мест и без лишнего шума расправился с тремя десолтайскими разведчиками. Сообщения, переданные затем, были составлены полковником и представляли собой внешне бессмысленную последовательность световых вспышек и пауз; Янус, впрочем, заверил Маркуса, что Стальной Призрак все поймет. Между тем кавалеристы Зададим Жару, отправленные на шумную вылазку, разогнали других сигнальщиков, чтобы никто не смог послать опровержения.

Надо признать, все было проделано весьма гладко, особенно для полка, который за день до того находился на грани бунта. Впрочем, это и естественно. Кошмарный сон всякого солдата – иметь дело с противником, которому невозможно нанести ответный удар. Когда Первому колониальному предоставили такую возможность, полк ухватился за нее не раздумывая, и личный состав заметно воспрял духом. Воодушевились даже солдаты четвертого батальона.

– Они движутся сюда, – сказал Янус. – Теперь все зависит от нашей дисциплины.

Маркус мрачно кивнул. Мысли его сейчас были устремлены к Валу и Мору, ко всем солдатам, которые находились у них в подчинении, – как будто он одним лишь усилием воли мог внушить им, чтобы сохраняли хладнокровие: «Не стрелять… не стрелять… ждите сигнала…»

Десолтаев было очень много. Тут Янус оказался прав, как, впрочем, и во многом другом. Кочевники ехали по пять-шесть человек в ряд, нестройной колонной, которая, извиваясь, точно змея, тянулась меж двух песчаных каньонов. Казалось, длина ее составляет не одну милю. Маркус мысленно произвел приблизительный подсчет и заключил, что в колонне от двух до трех тысяч всадников. Должно быть, это почти все их силы. Интересно, прав ли Янус и действительно ли в колонне едет сам Стальной Призрак. Нигде в рядах всадников не было заметно проблеска металлической маски, а впрочем, под этими бурыми балахонами могло скрываться что угодно.

– Скоро начнется, – заметил Янус с таким спокойствием, словно наблюдал за игрой в теннис. – По крайней мере, капитан Вакерсон проявил выдержку.

– Как обычно, – отозвался капитан. Пастор обладал над своими канонирами властью, которая граничила с всемогуществом пророка.

Взгляд Маркуса был прикован к голубовато-серой скале, которую они определили вехой для начала действий, – одинокой, торчавшей из песка, словно каменный языческий столб. В тот момент, когда всадники во главе колонны уже приближались к скале, уже могли бы, казалось, протянуть руку и коснуться ее, один из кочевников осадил коня. Позади них остановилась, заколыхавшись, вся колонна, растеклась по плоскому дну долины, по песчаным склонам.

– Недостаточно близко, – проговорил Янус. – Придется подавать сигнал отсюда.

– Сейчас? – спросил Маркус.

– Сейчас.

Маркус схватил мушкет, прислоненный к каменному выступу, направил, не целясь, в сторону десолтаев и нажал спусковой крючок. Отдача знакомым увесистым толчком ударила в плечо, и грохот выстрела, разорвав пустынный воздух, эхом заметался между склонами долины.

Поразить какую-либо цель на таком расстоянии невозможно, зато выстрел увидят и услышат издалека. Вал и Мор сейчас во все глаза следят за долиной. Одинокий выстрел с холма был условным сигналом к началу атаки.

Томительно долгое мгновение ничего не происходило. Десолтаи рассыпались, кружились на месте, крича и указывая в сторону выстрела. На долю секунды Маркусу представилось, будто что-то пошло наперекосяк и они с Янусом остались вдвоем, лицом к лицу с двумя тысячами пустынных кочевников и Стальным Призраком.

Затем из-за песчаных склонов с обеих сторон вытянувшейся колонны сверкнули штыки. Ровные ряды запыленных синих мундиров взбежали на гребни каньонов – в три шеренги, что хорошо было видно на таком расстоянии, – резко остановились и по-уставному четко вскинули мушкеты. Кое-кто из десолтаев заметил их, но едва успел развернуть коней, когда зычные голоса сержантов по всей длине цепи выкрикнули: «Пли!»

Слитный хор мушкетного залпа прокатился по долине сокрушительным раскатом грома. Сотни дул окутались беловатыми облачками дыма. Издалека не было слышно зловещего свиста пуль и шлепков, с которыми они вонзались в живую плоть, но Маркус в прошлом так часто слышал эти звуки, что они и сейчас наполнили его слух. На колонну десолтаев обрушилось смятение. Люди падали замертво, кони спотыкались, валились всей тяжестью на всадников либо оседали безжизненной тушей в пыль. Тем кочевникам, что удержались в седле, стоило немалого труда обуздать своих скакунов, потому что нервы животных, даже приученных к шуму боя, не выдержали внезапности атаки.

Маркус шепотом вел отсчет, сверяясь с ударами собственного сердца. Кое-где в колонне виднелись вспышки и пороховые облачка винтовочных выстрелов, но то была разрозненная пальба, а не слаженные залпы. Некоторые кочевники выбрались из-под убитых или умирающих лошадей и пешими бросились в атаку, лихорадочно карабкаясь вверх по склонам. Маркус досчитал до тридцати пяти, когда слева от него третий батальон Мора дал новый залп, не такой слаженный, как первый, но не менее сокрушительный. Десолтаи, бежавшие к ворданайской цепи, полегли разом, словно сметенные рукой великана, и бойня на дне долины ознаменовалась новыми жертвами. Несколько секунд спустя грянули мушкеты второго батальона, внося свою лепту в кровавый хаос.

– Темп недурной, тем более с примкнутыми штыками, – пробормотал Янус, – и все же второму залпу недостает слаженности. Думаю, занятия по боевой подготовке будут отнюдь не лишними.

Маркус не потрудился ответить. Синие мундиры стремительно заволакивала пелена порохового дыма, но десолтаи по-прежнему были видны как на ладони. Второй залп убедительно доказал им, что оставаться на месте не стоит, и большинство кочевников, судя по всему, сочли наиболее безопасным повернуть обратно. Лишь немногие из них, охваченные то ли безумием, то ли фанатическим рвением, ринулись в атаку на ряды синих мундиров. Третий залп скосил их почти подчистую, а горстку тех, кто добрался до вершины, встретила сплошная стена штыков. Маркус видел, как один из десолтаев бросил своего коня в пелену дыма, но перепуганное до смерти животное тут же вывалилось наружу, волоча повисшего в стременах незадачливого героя.

Орда кочевников отступала, подгоняемая мушкетным огнем со склонов, хотя стоило им оторваться – и пули уже не долетали до цели. Бурой рекой текли они по дну долины, устремляясь туда, где их ждало спасение. Вскоре десолтай достигли того места, где долина поворачивала налево, и авангард обуянной паническим страхом орды скрылся из виду.

Маркус стиснул зубы. Он сознавал необходимость этой части плана, однако не мог побороть тревоги: «Если кочевники ринутся в атаку, на пути у них окажутся мои ребята. – Первый батальон, заранее выбежав из укрытия, перекрыл цепью путь отступления, но солдаты Маркуса, в отличие от второго и третьего батальонов, занимали позицию на открытой местности, где кочевники могли без труда разогнаться для атаки. – Что ж, по крайней мере, они не одни».

Гулкий рокот прокатился над низкими холмами, затем еще и еще. Треск мушкетного огня был почти неразличим в оглушительном грохоте пушек, которые вначале обрушили на тесно сбившихся кочевников монолитные снаряды, а когда обезумевшие десолтай приблизились, перешли на картечь. Страшно было даже представить себе последствия этих залпов, и Маркус втайне порадовался, что с их наблюдательного пункта нельзя разглядеть, что творится впереди.

– Урок, который необходимо запомнить, – проговорил Янус. – Используй свои преимущества, но не полагайся на них всецело, поскольку не знаешь и знать не можешь, когда их лишишься.

Маркус не был уверен, что эти слова предназначались ему, тем не менее козырнул:

– Так точно, сэр!

– Сотни две в целом все же унесли ноги, – сообщил Зададим Жару. Коротышка-капитан был так возбужден, что дрожал без преувеличения всем телом. – Прошу прощенья, что так вышло, сэр!

– Вы тут ни при чем, капитан, – ответил Янус. – У вас не хватало людей на то, чтобы устроить погоню по всем правилам. Кочевники проявляли какие бы то ни было попытки перестроиться?

– Никак нет, сэр. Извините за выражение, но они драпали так, словно по пятам за ними гналась вся свора преисподней.

– Прекрасно. Передайте людям мою признательность и скажите, чтобы отправились отдохнуть. Завтра утром вам нужно будет разведывать маршрут.

– Есть, сэр!

Зададим Жару отдал честь и, звеня шпорами, покинул палатку.

– Жаль, что у нас нет под рукой полка гусар, – заметил Янус. – Мы бы довели дело до конца. Впрочем, надо работать с тем, что есть.

– Так точно, сэр. – Маркус помахал клочком бумаги. – Донесения от капитана Солвена и капитана Кааноса. Наши потери составляют менее десятка человек, и из них убито только трое.

– А пленные есть? Мне было бы интересно послушать, что они скажут.

– Немного, сэр, да и те все тяжело ранены. Несколько человек докладывали мне, что кочевники бросались наутек, когда легко могли сдаться, либо ввязывались в рукопашную и вынуждали нас стрелять.

– Понятно. – Судя по голосу Януса, он не был удивлен. – Мне думается, что…

Взволнованный стук по палаточному шесту прервал его на полуслове. Полковник поднял голову:

– Что случилось?

– Сэр, – донесся снаружи голос Фица, – вам надо увидеть это собственными глазами.

– Тогда входите.

Лейтенант вошел в палатку и четко откозырял. Его мундир, всегда безукоризненно чистый, был слегка запылен, кровоподтек на лице по-прежнему выглядел чудовищно, но Фиц и виду не подавал, что чувствует боль. Когда он поймал взгляд Маркуса, на лице юноши блеснула мимолетная улыбка. Фиц командовал первым батальоном, перекрывшим выход из долины, и, согласно его первичному донесению, ни один из врагов не подошел к цепи ближе, чем на пятьдесят ярдов.

– Что вы нам принесли, лейтенант? – осведомился Янус.

– Взгляните, сэр.

Фиц извлек из подсумка увесистый предмет и положил его на письменный стол полковника. Это была гладкая безликая маска с двумя отверстиями для глаз. Сбоку болтался изодранный кожаный ремешок, и в верхней части маски виднелась вмятина, словно по предмету ударили изо всех сил. Маркус наклонился к столу и взвесил маску в руке. Судя по тяжести, она была из чистой стали.

– Любопытно, – заметил полковник. – Сняли с убитого?

– Нет, сэр. Она валялась на земле среди нескольких трупов, но поодаль от всех. – Лейтенант потрогал ремешок. – Он порван, видите? Возможно, маска просто свалилась.

– Думаешь, он мертв? – спросил Маркус.

Фиц пожал плечами:

– Живым ушел один человек из десяти. Если он жив, стало быть, везуч как дьявол.

– Если, – повторил Янус. – Лейтенант, вы кому-нибудь рассказали об этой находке?

– Никак нет, сэр. О ней знают только двое – я и сержант, который нашел маску, но в нем я уверен – он умеет держать язык за зубами.

– Отлично. В таком случае продолжайте хранить молчание. – Наткнувшись на вопросительный взгляд Маркуса, полковник пожал плечами. – Я бы предпочел не вселять в людей преждевременные надежды. Слухи о сверхъестественных способностях Стального Призрака и так зашли уже слишком далеко.

– Полагаете, мы его еще увидим?

Полковник сверкнул мимолетной, как всегда, улыбкой.

– Даже не сомневаюсь в этом, капитан. Завтра мы атакуем оазис.

Глава двадцать четвертая

ВИНТЕР

Винтер просыпалась медленно, вплывая в реальность, подобно трупу утопленника, который поднимается со дна на поверхность глубокого стоячего пруда, оплетенная, точно водорослями, обрывками сновидений. На долю секунды она попыталась уловить, осмыслить эти обрывки – во сне было нечто важное, по-настоящему важное, а Винтер чувствовала, что уже забывает его. Как обычно, ей снилась Джейн, но на сей раз все было иначе. «Она предупреждала меня. Джейн меня о чем-то предупреждала».

С тем же успехом можно было ловить руками клочья дыма. Сон поблек, рассеялся, и Винтер, открыв глаза, увидела над собой знакомую синеву армейского брезента, сквозь которую проникал слабый свет, – это означало, что солнце поднялось уже высоко.

«Что-то здесь не так». Винтер попыталась сообразить, сколько же прошло времени. Когда она спасла полковника и других пленных, была середина ночи, а потом… Память не могла дать внятного ответа. Винтер смутно помнила, как ее привели в палатку и чуть позже заставили выпить несколько глотков воды. Кто-то озабоченно склонялся над ней. Но кто?

– Бобби! – хрипло позвала она.

– Да, сэр? – тут же откликнулся рядом знакомый голос. – Винтер? Ты проснулась?

– Да, наверное. – Винтер моргнула слипшимися веками.

– Как ты себя чувствуешь?

Винтер ответила не сразу. Боль, проснувшаяся вместе с телом, все отчетливей давала о себе знать. Нос распух и стал вдвое больше, а каждый вдох болезненно отзывался в левом боку. Она попыталась шевельнуться – и избитое тело тут же откликнулось новыми приступами боли.

– Паршиво, – сказала она наконец, снова закрывая глаза. – Точно меня перепутали с боксерской грушей.

– Можешь сесть?

Винтер слабо кивнула и, опершись на руки, попыталась приподняться. Тут же нахлынуло тошнотворное головокружение. Руки Бобби легли ей на плечи, поддерживая. Вновь открыв глаза, Винтер обнаружила, что капрал обеспокоенно смотрит на нее.

– Тебя осматривал полковник, – сообщила Бобби. – Нос на самом деле не сломан, но голове изрядно досталось. Полковник сказал, что ты можешь почувствовать дурноту, но это пройдет.

«Полковник. – В памяти тотчас же вспыхнул их последний разговор. – Неужели он и вправду… то есть… он знает, кто я, но никому не скажет?» Это противоречило всему, что Винтер знала об окружающем мире.

– Все будет хорошо, – произнесла она, обращаясь не столько к Бобби, сколько к себе самой. Осторожно потрогала нос и скривилась от боли. – Зверя мне в зад! Он точно сказал, что не сломан?

Бобби кивнула:

– Если сможешь подняться на ноги, надо будет привести тебя в порядок. Графф хотел осмотреть твои ребра, но полковник сказал, что тебя лучше не беспокоить. – Капрал запнулась. – А он… он видел, что?..

– Он все знает. – Винтер издала невеселый смешок, отозвавшийся острой болью в боку. – Обещал никому не рассказывать, так как я спасла ему жизнь и все такое прочее.

– Хорошо, – сказала Бобби. – Это хорошо.

Винтер окинула взглядом свою одежду. На ней был тот же мундир, в котором она дралась с Дэвисом, под мундиром та же разодранная рубашка – все заскорузлое от грязи и крови. На плече осталось большое кровавое пятно. Содрогнувшись от омерзения, Винтер принялась лихорадочно расстегивать мундир. Онемевшие пальцы не слушались ее, и после второй неудачной попытки вмешалась Бобби.

– Позволь мне, – придвигаясь ближе, мягко сказала она. Ловко управившись с пуговицами, распахнула мундир и отвернулась, краснея, когда Винтер стянула и брезгливо отшвырнула его, словно обнаружила там паучье гнездо. Бобби указала на ведро, стоявшее у койки. Рядом с ведром лежал кусок чистого полотна.

– Искупаться как следует вряд ли выйдет, но хотя бы можно смыть кровь. Если ты, конечно, не…

Винтер медленно выдохнула и тут же ощутила, как заныли ребра.

– Я не против, – сказала она.

Больше двух лет миновало с тех пор, как Винтер раздевалась донага в чьем-то присутствии, и сейчас одна мысль об этом изрядно выбила ее из колеи. До Искупления, когда солдаты Первого колониального пользовались неограниченным доступом в Эш-Катарион, Винтер крайне редко наскребала денег на то, чтобы снять номер в одной из частных бань, которые обслуживали состоятельные кварталы. Большой чан с теплой водой, предоставленный в ее единоличное пользование, казался верхом невообразимой роскоши, однако она ни разу не смогла сполна насладиться этой роскошью. Как бы искренне ни заверяли банщики, что ее никто не побеспокоит, как бы далеко ни находилась сама баня от тех мест, где обычно бывали ворданаи, Винтер никак не могла отделаться от мысли, что кто-нибудь воспользуется случаем подглядеть за бледнокожим посетителем. Затем ее тайна каким-либо образом дойдет до Дэвиса, капитана, полковника, и тогда…

Винтер так и не сумела подробно вообразить, что произойдет тогда, но сама эта мысль приводила ее в такой ужас, что она торопливо завершала омовение и вновь натягивала искусно перешитый по ее меркам мундир. Теперь, когда наихудшие опасения стали явью, Винтер уже и не знала, стоит ли так бояться. Тем не менее избавиться от многолетней привычки нелегко, и, даже если полковник был готов благосклонно отнестись к тому, что в его полку служит женщина, Винтер не ожидала того же ни от солдат своей роты, ни от других офицеров.

Разодранная нижняя рубашка так пропиталась кровью Дэвиса, что спереди стояла коробом, точно накрахмаленная. Винтер, передернувшись от отвращения, швырнула ее прочь и, стараясь не глядеть на Бобби, принялась возиться с поясным ремнем. Спустив с ног форменные брюки и подштанники, она пинком отправила их подальше и присела на койку.

Бобби присвистнула сквозь зубы. Винтер оглядела себя и содрогнулась. За прошедшее время кровоподтеки и синяки чуть поблекли, но все же почти сплошь покрывали тело иссиня-черными пятнами – как будто она подхватила некую чудовищную заразу. Левый бок, по которому пришелся пинок Дэвиса, заметно распух и болезненно отзывался на любое прикосновение.

– Вот же сукин сын! – пробормотала Бобби. – Даже жалко, что ты прикончила этого ублюдка. Уж я бы поучила его хорошим манерам.

Винтер слабо усмехнулась:

– Для этого тебе пришлось бы встать в очередь.

– Я должна была быть там, с тобой.

– Ты однажды уже спасла мне жизнь, и тебя при этом едва не разрубили пополам. Ничего страшного, переживу. – Винтер потрогала левый бок и опять скривилась от боли. – Наверное.

– Ссадины на спине надо промыть. – Бобби повелительно указала на койку. – Ложись на живот.

Винтер оперлась подбородком о подушку, чтобы не касаться ее избитым лицом, и замерла. Сухой теплый воздух щекотал обнаженную кожу. От первого прикосновения влажной тряпки она вздрогнула. Бобби остановилась.

– Извини, – проговорила она. – Я буду осторожна.

На самом деле процедура оказалась даже приятной. Правда, синяки ныли всякий раз, когда влажная тряпка задевала их, но Бобби действовала крайне бережно, размачивала присохшую кровь и лишь затем аккуратно протирала. Там, где кожа была содрана, боль обжигала так, что Винтер пришлось закусить губу, чтобы удержаться от крика.

– Долго я спала? – спросила она, пытаясь отвлечься.

– Два дня с лишним, – ответила Бобби.

– Два дня?! – Винтер помимо воли дернулась, и палец Бобби воткнулся в избитые ребра. Винтер вжалась лицом в подушку, заглушая мучительный вскрик.

– Ой, прости! – пискнула Бобби, выронив тряпку. Повернув голову, Винтер взглянула на капрала. И в который раз удивилась, как могла до недавних пор считать Бобби парнем.

– Я сама виновата, – выдавила она сквозь зубы. И со свистом задышала, стараясь расслабиться. – Но неужели вправду два дня?

Капрал кивнула:

– Тебя доставили на повозке. Так приказал полковник.

Этого Винтер не помнила вовсе. Впрочем, учитывая, как безрессорные повозки трясет на каждом камешке, наверное, и к лучшему, что она была без сознания.

– Два дня, – повторила Винтер. – И что же за это время произошло?

И стала слушать, как Бобби, вдвойне осторожнее орудуя тряпкой, рассказывает о засаде, о том, как почти поголовно было уничтожено десолтайское воинство, и о последующем захвате оазиса. Когда пришло время перевернуться на спину, Винтер закрыла глаза, чтобы не глядеть на пунцовое от смущения лицо Бобби.

– Кочевники попытались оказать сопротивление, – говорила Бобби, – но боевого духа у них явно поубавилось. Большинство из них ударилось в бегство при первой же нашей атаке, а потом мы весь день избавлялись от оставшихся. Говорят, Зададим Жару так и рвался в погоню за теми, кто успел сбежать, но полковник приказал не трогаться с места. Мы стоим лагерем на самом краю оазиса. На самом деле это жалкая деревушка – горстка лачуг, не более, – зато тут и в самом деле есть родник и пруд – в точности как сказал полковник.

– А ты? – спросила Винтер.

– То есть?

– Ну, это твое… – Не желая говорить вслух, Винтер выразительно прочертила на себе пальцем косую линию – там, где Бобби рассекла десолтайская сабля. – Понимаешь?

– А, да. Хорошо. Все то же самое. – Бобби едва слышно хихикнула. – С тех пор как… с первого раза… меня донимали разве что заусеницы.

– Это хорошо. – Винтер постаралась не думать о преображенной коже под мундиром Бобби – теплой и податливой на ощупь, но гладкой и блестящей, точно мрамор: «И ее становится все больше…» Винтер вновь стиснула зубы.

Бобби в последний раз провела тряпкой по коже и выпрямилась.

– Готово. Так-то лучше. Может быть, нужно перевязать эти ссадины? Как ты считаешь?

Винтер открыла глаза, села и потыкала пальцем содранную кожу.

– Пожалуй, нет. Они больше не кровоточат, и…

По шесту снаружи постучали. Девушки разом окаменели. Затем Винтер перехватила взгляд Бобби и кивком указала на полог палатки. Капрал кивнула.

– Кто там? – окликнула она.

– Феор.

Винтер облегченно вздохнула.

– Погоди немного, – бросила она по-хандарайски и поднялась за одеждой. Чистая рубашка у нее осталась только одна, а запасных брюк нет вовсе – придется надеть грязные. К мундиру Винтер не притронулась. Его нужно будет выстирать как следует, прежде чем она решится хотя бы подумать о том, чтобы его надеть. Приведя себя в более-менее приличный вид, девушка махнула рукой Бобби, и та подняла полог. В палатку проскользнула Феор.

Хандарайка каким-то образом изменилась. И дело было не только в том, что она наконец сняла с руки шину, которую носила с самой первой перевязки. Тусклое безразличие в глазах Феор сменилось твердой решимостью. Тяготы похода в пустыню отразились и на ней – девушка осунулась и болезненно исхудала.

– Винтер, – проговорила Феор, глядя на нее, – ты оправилась?

– Да, вполне. Как твоя рука?

Феор подняла руку, проверяя, как она двигается.

– Пока еще слаба, – ответила она, – но капрал Графф говорит, что кость срослась как надо. По крайней мере, – добавила она, склонив голову к плечу, – я так полагаю. Я уже лучше знаю ворданайский язык, но капрал все-таки говорит слишком быстро.

Винтер невесело хохотнула:

– Хорошо. Это хорошо.

Наступила неловкая тишина. Винтер искоса глянула на Бобби, но та лишь едва заметно пожала плечами, и этот жест напомнил Винтер, что капрал ни слова не поняла в разговоре, который велся по-хандарайски.

– Я хотела извиниться, – сказала Феор.

Винтер вздрогнула от неожиданности.

– Извиниться?

– За то, как вела себя в ночь десолтайского налета и все время с тех пор, как мы покинули город.

– Понятно. – «Да уж, давно пора!» Винтер неловко повела плечами и постаралась, чтобы ее голос звучал миролюбиво. Феор явно стоило немалого труда произнести эти слова. – Даже не знаю. Я хочу сказать, что тебе пришлось нелегко и…

– Это не оправдание. – Феор судорожно сглотнула. – И уж вовсе нет оправдания тому, что я попыталась совершить под конец. Думая только о себе, я подвергла тебя и Бобби смертельной опасности.

– Но… – Винтер осеклась, покачала головой. – Ладно. Извинения приняты. Если для тебя это важно, знай: я понимаю, почему ты так себя вела. После Эш-Катариона…

– Но ведь ты с самого начала была права, – серьезно перебила Феор. – Онвидаэр подарил мне жизнь. Растратить сей дар попусту означало бы презреть его душевные муки, равно как и мои.

Если задуматься, Винтер и впрямь говорила нечто подобное, но тогда она несла все, что в голову придет, только бы заставить Феор двигаться. Она пожала плечами.

– Что ж, я рада, что ты это поняла.

– Мне стало ясно, – продолжала Феор, – что по воле богов я встретила вас и совершила то, что совершила. Даже приговор Матери перед этим ничто, и Бобби – веское тому доказательство.

– Доказательство? – эхом отозвалась Винтер. – О чем ты?

– Мой наат… – Феор замялась, – священная сущность. Обв-скар- иот. По-хандарайски это означает… – Она на миг смолкла, беззвучно шевеля губами. – «Молитва Небесного Хранителя» – наверное, так. Более точно я не могу передать. Язык магии не поддается переводу.

– Я помню. И что же это означает?

– Он дарует силу и могущество Неба, дабы защищать верных и дело Небес в этом мире. Соединив с ним расхема, неверную, я полагала, что он не достигнет полного расцвета. Могущество Небес не снизойдет на недостойного.

– Полного расцвета? – повторила Винтер.

– Да. – Феор вновь замялась. – Осматривала ли ты место, куда была нанесена самая первая рана?

– Осматривала. – Винтер опять искоса глянула на Бобби, но продолжала по-хандарайски: – Оно разрастается, верно?

– Полагаю, что да.

Винтер прикусила губу.

– Что происходит с Бобби?

– Небеса благоволят ей. Не знаю почему, но они одарили ее своим могуществом. Она воистину становится Небесным Хранителем. – Феор выдохнула с такой силой, словно долго задерживала дыхание. – Вот почему я знаю, что встретилась с вами по воле Небес.

– Но что будет с Бобби? Эта штука распространится по всему ее телу?

– Не знаю. Подлинный Хранитель не появлялся уже много поколений, а изучать древнейшие знания мне не было дозволено. – Феор покачала головой. – Возможно, преображение остановится, когда она достигнет цели, которую уготовили для нее Небеса.

– Возможно?! – Винтер, как могла, постаралась сдержать гнев. «Если бы не этот наат, Бобби была бы уже дважды мертва, да и я, скорее всего, тоже». – Хорошо. Стало быть, ты на самом деле не знаешь. А кто может знать?

– Мать. Но вполне вероятно, что не знает даже она. Слишком многие знания древнейших дней нами ныне утрачены.

– Ладно. – Винтер потерла двумя пальцами лоб, борясь с пробуждающейся головной болью. – Ладно. Стало быть, когда мы захватим в плен эту вашу Мать, я просто попрошу полковника разрешить нам поболтать с ней с глазу на глаз.

– Ее не захватят в плен. – Страх промелькнул в глазах Феор, и она крепко обхватила себя руками. – Она скорее умрет. Все умрут.

– Они могут сбежать и на этот раз, – заметила Винтер.

– Нет. – Феор подняла взгляд. – Именно это я и пришла сказать. Мать близко. Я чую ее. И Онвидаэра тоже.

– Думаешь, они здесь? В оазисе?

– Да.

– Но… – Винтер повернулась к Бобби и перешла на ворданайский: – Ты сказала, что оазис захвачен, верно?

Капрал кивнула.

– А в чем дело?

– Феор утверждает, что там еще кое-кто остался. Те самые люди, которых мы видели в Эш-Катарионе в ночь пожара. Могли они где- нибудь спрятаться?

Бобби ответила не сразу.

– Я знаю, что полковник приказал обшарить весь оазис в поисках припасов, но не слышала, чтобы кто-то обнаружил что-то подобное. Правда, поиски еще продолжаются. – Она пожала плечами. – Графф и все ребята из нашей роты сейчас как раз заняты этим под началом капитана Д’Ивуара.

Винтер надолго замолчала. Словно тугой комок стянулся в груди, и заговорить ей удалось не сразу.

– А ты осталась? – тихо вымолвила она.

– Мы хотели, чтобы кто-то был при тебе, когда ты проснешься, – пояснила Бобби. – Я решила, что лучше всего остаться мне. Потому что… словом, ты знаешь.

Винтер медленно выдохнула. Заныло в боку.

– Что ж, – сказала она, – теперь я проснулась, и мне пора возвращаться к своим обязанностям. Пойдем разыщем наших.

– Но в этом же нет никакой нужды, – возразила Бобби. – Графф может справиться…

– Нет уж, я сама, – процедила Винтер сквозь зубы. Перед мысленным взором ее неотступно стояли картины той жуткой ночи в Эш-Катарионе, когда юноша по имени Онвидаэр прикончил трех вооруженных мужчин легко, словно повар, который сворачивает голову обреченной на суп курице. Она повернулась к Феор и спросила по-хандарайски:

– Ты сумеешь отыскать Онвидаэра?

– Не… не совсем. Я могу почуять его, когда он где-то рядом, но не более.

– Если мы найдем его… – Винтер заколебалась. – Однажды он уже не подчинился приказу вашей Матери. Поступит ли он так снова? Если у тебя будет возможность с ним поговорить?

– Я не знаю. – Выражение, мелькнувшее в глазах Феор, подсказало Винтер, что хандарайка думала о том же. – Однако хотела бы попытаться.

МАРКУС

Вблизи пушка всегда казалась Маркусу на удивление крохотной по сравнению с ужасающим грохотом ее выстрела.

По крайней мере так было с обычными полевыми пушками. Маркусу доводилось видеть осадные орудия – вначале в академии, потом на причалах Эш-Катариона. Эти чугунные исполины были так огромны, что казалось невозможным представить, как люди ухитряются их заряжать, не говоря уж о том, как осмеливаются стоять рядом, когда подожжен запал.

На фоне такого мастодонта двенадцатифунтовое орудие показалось бы сущим карликом – металлический, шести футов длиной цилиндр с дулом, которое было в диаметре немногим крупнее головы Маркуса. Малый размер пушки лишь подчеркивали колеса – высокие ободья из дерева, обитого железом. Сама пушка – одна из трех, изначально имевшихся в распоряжении Пастора, – была целиком, от дула до основания, покрыта искусно выгравированными цитатами из Писания, а сейчас еще и усеяна пятнами порохового нагара.

Сам Пастор стоял возле орудия и вел разговор с полковником. Позади них застыла в ожидании седьмая рота первого батальона. Маркус узнал богатыря-капрала, который вместе с ними находился в плену у Адрехта, и едва удержался от соблазна помахать ему рукой.

– Выстрел прямой наводкой будет обладать большей пробивной силой, – говорил Янус. – Да и двери не могут быть из сплошного камня, иначе створки было бы невозможно сдвинуть с места. И противовес там пристроить негде.

– Со всем почтением, сэр, но мне доводилось видеть весьма хитроумные противовесы, – отозвался Пастор. – Притом же, если двери легкие, не имеет значения, под каким углом в них стрелять, а если случится рикошет, я уж верно не хочу, чтобы ядро отлетело прямо в нас. – Он с отеческой нежностью похлопал по стволу пушки. – Опять же, милостью Господа и Военного министерства, мы не испытываем недостатка в ядрах. Не получится разбить двери с первого раза – повторим попытку, только и всего.

– Что ж, это ваше дело, и вы, полагаю, в нем разбираетесь. – Полковник оглянулся на Маркуса. – Вы предупредили людей, капитан?

– Поручил лейтенанту Варусу, сэр.

Внезапный грохот пушечного выстрела был чреват непредсказуемыми последствиями, а поскольку личный состав Первого колониального был рассеян по всему небольшому оазису, Маркус не хотел рисковать, что кто-то по незнанию ударится в панику.

– Превосходно. – Янус отступил от пушки на два длинных шага. – Капитан Вакерсон, можете стрелять, как считаете нужным.

Пастор глянул на трех канониров, стоявших около орудия, и те подняли большие пальцы – утвердительный сигнал «все в порядке». Он кивнул, и все трое попятились от пушки. Один из них держал конец спускового шнура.

Янус тоже отступил и, к некоторому удивлению Маркуса, зажал ладонями уши. Этот не слишком достойный, но благоразумный жест полковника тотчас был подхвачен его подчиненными – сначала Маркус, а затем вся седьмая рота проделали то же самое. Капитан не слышал, как Пастор отдал приказ стрелять, но увидел, что канонир резко дернул спусковой шнур, и мгновение спустя весь мир заволокло белым дымом.

Оазис на деле представлял собою не более чем родник, бивший из расселины в склоне холма, который вздымался над бескрайними песчаными волнами Большого Десола, словно величавый каменный кит. В том месте, где ручеек воды некогда праздно впитывался в алчный песок, десолтай обустроили выложенный камнем пруд, укрыв его от палящего солнца навесом из лошадиных шкур. Вокруг родника выросла деревня, если только можно так назвать горстку лачуг, сложенных из камня и обломков дерева и крытых все теми же шкурами. Впрочем, даже эти лачуги, по десолтайским меркам, обошлись их хозяевам недешево: деревьев в Большом Десоле не было вовсе, и каждую щепку приходилось везти в седельных вьюках из самой долины Тсели.

О приближении ворданаев в деревне узнали загодя, и Первый колониальный встретили пустые дома, очищенные от всего, что можно было унести с собой. В просторном загоне обильно пахло свежим лошадиным навозом, но самих лошадей не было и в помине. Маркус, честно говоря, этому лишь обрадовался. Учитывая скудность полковых припасов, сотни полторы пленных гражданских лиц обременили бы полк необходимостью принимать решение, о котором Маркусу не хотелось даже думать.

Возле родника, где осыпавшийся холм переходил в некое подобие скальной стены, в камне был высечен барельеф, некогда, по всей вероятности, представлявший собой внушительное зрелище. Время и пустынный ветер с песком обошлись с ним настолько немилосердно, что в его древности не оставалось сомнений. Человеческие фигуры превратились в безликие манекены с руками, воздетыми для молитвы или удара, а то и вовсе без рук. Десятки таких изображений протянулись на много шагов по обе стороны от расселины, из которой бил родник. Между ними до сих пор можно было различить остатки колонн, а в тех местах, где расселина прикрывала камень от ветра, виднелся искусно вырезанный орнамент из ветвей и листьев.

В центре этого древнего шедевра располагались двустворчатые двери высотой в два человеческих роста, из того же буро-желтого камня, что и сам холм. Створки дверей тоже были когда-то покрыты резьбой, но столетия пустынных бурь почти начисто уничтожили ее следы. Гораздо важнее – во всяком случае для Януса – были пропаханные в песке борозды, недвусмысленно говорившие о том, что двери совсем недавно открывались. И потому, пока весь полк таскал воду из пруда и обыскивал деревню, роте пехотинцев и одному из орудийных расчетов Пастора было втайне приказано заняться таинственным входом. Битый час солдаты пытались открыть двери с помощью веревок и самодельных ломов, и, когда окончательно стало ясно, что они потерпели неудачу, Янус решил прибегнуть к более решительным мерам.

Даже зажав уши, Маркус едва не оглох от пушечного выстрела. Вблизи это был не привычный басовитый рев, а сокрушительный нарастающий грохот, сотрясавший зубы и внутренности. Маркус сделал вдох – и захлебнулся зловонной пороховой гарью. Решившись наконец осторожно открыть глаза, он увидел, как из жерла пушки подымается рваный клуб дыма. За ним, шагах едва ли в двадцати, смутно маячили двери храма. Маркус представить не мог, что могло бы выдержать выстрел на таком близком расстоянии. Казалось, что ядро вполне способно пробить дыру в самом холме.

И уж конечно, дверям храма от него досталось нешуточно. Пастор целился в зазор между створками, и прицел его оказался безупречен, как логика Януса. Камень, из которого были сделаны двери, оказался на поверку тонким – не более дюйма толщиной – пластом, посаженным на дощатый каркас. Ядро, посланное Пастором, насквозь пробило дверь, оставив в камне неровную дыру, от которой во все стороны разбежались паутинки трещин. На глазах у Маркуса отколотый кусок створки вспучился и рухнул с таким звуком, словно уронили поднос с фаянсовой посудой. Та же участь постигла другие куски, и в конце концов остались только нижние половины створок да несколько фрагментов вокруг дверных петель. Облако пыли поднималось от груды каменных осколков, громоздившихся у подножия двери.

– Отличный выстрел, капитан, – сказал Янус, когда шум разрушения стих. – Полагаю, больше стрелять не понадобится.

– Всегда к вашим услугам, полковник, – отозвался Пастор и козырнул. – Мне послать за бригадой?

– Да, пожалуй.

Янус задумчиво посмотрел на темную дыру. Солнечный свет, проникая сквозь облако пыли, освещал лишь узкий участок выложенного плитами пола, над которым огненной мошкарой плясали пылинки. Далее стояла непроглядная темнота. Полковник повернулся к пехотинцам, которые только сейчас осторожно опускали руки.

– Капрал! Не будете ли вы так любезны убрать с дороги этот хлам?

– Есть, сэр! – рявкнул капрал, браво откозыряв. Скоро группа рядовых уже сноровисто отбрасывала в сторону куски камня, в то время как другие снимали и убирали прочь покореженный каркас. Когда прибыла артиллерийская бригада, чтобы оттащить орудие Пастора в лагерь, Янус повернулся к Маркусу.

– Капитан, – сказал он, – вы похожи на человека, которого что- то гложет.

– Мне просто подумалось, сэр, – ответил Маркус, – что, если там внутри кто-то прячется, этот выстрел был все равно что звонок в дверь. Нас будут ждать.

– Вы правы, однако без доступа к роднику они вряд ли могли спрятать в храме большой отряд.

Маркус понизил голос:

– А помните того… то существо, которое напало на вас в Эш-Катарионе?

– Демон, возможно, попытается нас остановить, – признал Янус, – но ведь мы уже показали, что он вовсе не всемогущ. Как наемный убийца он, безусловно, идеален, но целая рота солдат сможет с ним справиться.

– И вы думаете, что найдете там эту вашу Тысячу Имен?

– Я в этом уверен, – сказал Янус. – Мы знаем, что ее доставили сюда, а увезти еще дальше возможности не было. Мы обыскали весь оазис – там и спрятаться-то особо негде. Следовательно, она должна быть здесь.

Маркус кивнул. При виде темного проема у него засосало под ложечкой от дурного предчувствия, но, с другой стороны, то же самое происходило с ним в Эш-Катарионе, когда поиски закончились ничем. «Нервы, – успокоил себя Маркус. – Просто нервы, и ничего более».

«Святые угодники, вот это громада!» – подумал капитан.

После того как капралы седьмой роты добыли фонари, чтобы освещать дорогу, Маркус с Янусом вошли в недра холма. Впереди них ступал взвод пехотинцев. За дверями начинался пологий, с низким сводом туннель, кропотливо вырубленный в камне. Впрочем, шагов через двадцать туннель оборвался, и они очутились в куда более просторном месте.

– Эта пещера наверняка естественного происхождения, – задумчиво проговорил Янус. – Поверить не могу, чтобы кто-то взялся вытащить столько камня.

Маркус кивнул. Необъятный сводчатый зал, простиравшийся по обе стороны от входа, напомнил ему кафедральный собор. В дальних углах горели два огромных костра, но света от них едва хватало, чтобы охватить очертания пещеры и наполнить ее мечущимися тенями. В зыбком свете фонарей и отблесках пламени проступали причудливые очертания множества человекоподобных фигур, и Маркуса едва не хватил удар, прежде чем он сообразил, что это статуи. Десятки подобных изваяний ему довелось видеть на Памятном холме в Эш- Катарионе – искусные изображения сонма хандарайских богов, все в диковинном ритуальном облачении и с чертами различных животных. Ближайшая пара статуй представляла собой крылатого человека с лошадиной головой и змею с ногами кузнечика, по какой-то причине снабженную внушительным детородным органом.

– Проклятые священники, – пробормотал Маркус. Он никогда не был религиозен, однако безыскусный двойной круг в золотой оправе, подвешенный над алтарем, выглядел, по его мнению, все же более… пристойно, что ли. – Вы были правы, – произнес он, повернувшись к Янусу. – Это действительно храм.

– Где-то должна находиться вытяжная труба, – вполголоса заметил полковник, – иначе здесь было бы черным-черно от чада. Хотя, возможно, костры разожгли только после того, как мы вошли в храм?

– Так или иначе, нас явно ждут.

– Как вы указали ранее, капитан, это стало неизбежно, после того как мы позвонили в дверь с помощью пушки. – Янус повысил голос: – Что ж, капрал, вперед! Это всего лишь статуи. И будьте добры, попросите своих людей, чтобы постарались к ним не прикасаться. Они весьма древние, а иные, судя по виду, еще и довольно хрупкие.

Здоровяк-капрал отрывисто отдал приказ, и солдаты, разорвав цепь, двинулись через исполинский зал. Статуи были расставлены не ровными рядами, но в некоем приблизительном порядке, шагах в десяти-двадцати друг от друга. Казалось, они заполняют всю пещеру, в призрачном свете пламени жуткой армией надвигаясь со всех сторон на чужаков. Маркус услышал, как солдаты, сопровождавшие их, перешептываются, и не один из них при этом суеверно чертит на груди знак двойного круга, отгоняющий зло. Маркус не в силах был ставить им это в укор.

Прямо впереди вспыхнул новый костер, и рядовые дружно вскинули мушкеты. Небольшое пламя едва освещало выложенный плитами кружок. С двух сторон его лежали, раскинув руки и ноги, две человеческие фигуры, а между ними стояла деревянная шкатулка. Маркус глянул на полковника и заметил, что уголок его рта подрагивает в беззвучном веселье.

– Сэр? – осторожно проговорил Маркус.

– Это дары, капитан. Кое-кто пытается откупиться от нас.

– Не понимаю.

Янус жестом указал вперед, и Маркус неохотно подошел ближе к огню. И содрогнулся, узнав распростертых на полу мертвецов. Тучное тело генерала Хтобы и сейчас было облачено в парадный, забрызганный грязью мундир, а на лице его застыла гримаса крайнего изумления. Молодой мужчина в черном одеянии – Длань Господня – выглядел более торжественно. В глазу у каждого торчал всаженный по рукоять узкий кинжал.

Полковник шагнул к шкатулке и, прежде чем Маркус успел возразить, носком сапога откинул крышку. Секунду он рассматривал содержимое шкатулки, затем поднял взгляд, и на губах его мелькнула знакомая быстрая усмешка.

– Посмотрите, капитан. Вам это понравится.

Блики огня плясали на стальной гладкой маске – точной копии той, которая была найдена после разгрома десолтаев. Янус наклонился и достал маску из шкатулки. Под ней обнаружилась другая такая же, а ниже Маркус разглядел еще одну.

– Что это? – спросил он. – Запасной гардероб Стального Призрака?

– Скорее, источник его таинственного могущества, – ответил Янус.

– То есть как? Эти маски действительно обладали каким-то особым свойством?

– Скорее значением, которое им приписывали. – Янус провел пальцем по гладкому металлу. – Воистину гениальный замысел. Удивительно, как им удавалось так долго сохранять эту тайну.

– Так вот каким образом Стальной Призрак умудрялся быть сразу в нескольких местах, – проговорил Маркус. – Он использовал двойников.

– В известном смысле. Я полагаю, что на самом деле никакого Стального Призрака просто не существовало. Он был мифом, в который верили все, кроме самих десолтаев. Воображаю, как они потешались над всеми на привалах.

– Но кто-то же носил эти маски!

– Да кто под руку подвернулся, тот и носил. Сотворив легенду, не забывай подкреплять ее делом. Достанешь маску из-под плаща – и заурядный налет кочевников превращается в кровавый поход самого Стального Призрака. Снимешь ее, когда никто не видит, – и Призрак растворяется в пустыне, словно бесплотная тень. Сочетая эти уловки с преимуществом, которое давал обмен световыми сигналами, десолтаи создали призрачную марионетку, которая наводила ужас на всю страну.

Маркус поглядел на маску, которую держал в руках полковник.

– Вы знали. Вот почему вы приказали не объявлять публично, что мы убили Призрака, – вы знали, что он может появиться и здесь.

– Скажем так – я это подозревал. Имея дело с человеком, чья единственная примета – нечто, прячущее его лицо, разве можно быть уверенным в том, что это один и тот же человек? С тем же успехом можно заявить, будто понтифик Белых жил на свете добрую тысячу лет – только потому, что разные люди из поколения в поколение надевали его шляпу.

– Вы могли бы и рассказать мне об этом.

– Я и рассказал бы, если б когда-нибудь в том возникла серьезная необходимость. Пока что все это просто курьез. – Он с презрением посмотрел на трупы и, возвысив голос, крикнул так громко, что эхо заметалось между стен зала: – Поразительная щедрость! Благодарю!

Маркус открыл было рот, но полковник поднял палец, знаком призывая его молчать. Минуту спустя исполинскую пещеру наполнил другой голос, отдаленный, сухо шипящий звук, который доносился, казалось, отовсюду:

– Расхем, ты получил то, за чем пришел. Полагай это нашим выкупом.

– Спокойно! – бросил Маркус, видя, что солдаты начали озираться по сторонам. Меньше всего им сейчас было нужно, чтобы чей-то неосторожный выстрел вызвал общую панику. – Капрал, прикажите людям сомкнуться.

– Я – полковник граф Янус бет Вальних-Миеран, – проговорил Янус по-хандарайски. – Могу я узнать, с кем имею честь беседовать?

– Ты можешь звать меня Матерью. – Слово заметалось странным эхом, раз за разом отдаваясь под сводами пещеры. Гораздо дольше, чем следовало бы любому эху. – И мне хорошо известно, кто ты такой.

– В таком случае вы знаете, что я пришел не за этим.

– Разве? – Голос Матери был свистящим шорохом песка, гонимого ветром по камню. Огонь, освещавший двух мертвецов, замерцал и погас. – Перед тобою предводители Искупления. Забирай их, доставь, торжествуя, к любимому своему принцу. Десолтаи более не станут бунтовать, и Стальной Призрак канет в небытие, станет лишь преданием Большого Десола. Чего же еще тебе надобно?

– Я пришел за сокровищем Короля-демона, – сказал Янус. – Отдайте мне Тысячу Имен.

– Стало быть, это именно то, чего я опасалась. Вы прислужники Орланко и Черных священников.

Маркус искоса глянул на полковника, но лицо Януса осталось совершенно непроницаемо. Никто из рядовых не мог понять разговора, который велся по-хандарайски, да и сам Маркус уже сомневался, верно ли все понял: «Черных священников? Если она имеет в виду наших Черных священников, то опоздала на сотню лет…»

– Нет, – сказал Янус, – они и мои враги.

– Ты лжешь, – отрезала Мать, – или же сбит с толку – не суть. В последний раз говорю тебе, расхем, – забирай свою добычу и уходи.

– Мне нужны Имена.

Древний сухой голос перешел в удаляющийся шепот:

– Как пожелаешь…

Пещеру заполнил новый звук. Из темноты, со всех сторон одновременно хлынуло шипение – такой звук издает закипающий чайник, перед тем как разразиться пронзительным свистом. То ли сотня, то ли целая тысяча чайников шипела одновременно, и эхо бесконечно вторило этим звукам до тех пор, пока они не пронизали весь исполинский храм.

В темноте вдоль стен зала, там, куда не проникал свет, вспыхнули зеленые огоньки. Маркус вдруг осознал, что это глаза – море глаз, источавших зловещее бледно-зеленое свечение, которое напомнило ему лесных светляков. В этом тусклом свечении стали видны шеренги колышущихся тел и ряды безжизненных отупелых лиц, обрамленных струйками белесых испарений. Точно такие же белесые струйки сочились прямо перед ним, смешиваясь с темным древесным дымом угасшего огня. Маркус опустил взгляд.

У генерала Хтобы остался только один глаз, и сейчас он широко распахнулся, до краев наполненный зеленым огнем. Рот генерала зашевелился, и всякий раз, когда толстые губы раздвигались, из них вырывалась струйка текучего дыма. Судорожно дернувшись, труп перевалился набок и стал неуклюже подниматься на ноги. Мертвый Длань Господня рядом с ним приподнялся, сел и, вперив в Маркуса пылающий зеленью взгляд, на четвереньках пополз вперед.

– Убейте их! – повелел голос Матери, и эхо, вторя ее словам, с каждым разом усиливалось, пока громовые его раскаты не заглушили шипение дыма. – Убейте их всех!

– Долбаные мученики! – пробормотал Маркус. Во всяком случае, ему показалось, что эти слова произнес именно он, хотя сразу несколько человек воскликнули то же самое вкупе с другой отборной руганью. Впрочем, по меньшей мере один из рядовых словами не ограничился, и выстрел его мушкета раскатился по гулкой пещере таким сокрушительным громом, что Маркус невольно пригнулся. За первым выстрелом последовал второй, третий, и вот уже вся рота палила из мушкетов, но не слитным залпом, а разрозненно, и прерывистый грохот пальбы, смешиваясь с собственным эхом, разрывал в клочья воздух, точно бесконечная взбесившаяся молния. Вспышки выстрелов заслонили далекий отсвет огней по углам зала, и все превратилось в безумное чередование света и темноты, в котором метались, размахивали руками, дергались фигуры солдат.

В одной из таких вспышек Маркус заметил, как Хтоба. исхитрившийся наконец поднять свою массивную тушу на колени, выпрямился во весь рост. Один из солдат выстрелил в него с расстояния буквально в пару шагов. Маркус видел, как толстый генерал передернулся, как из отверстия на спине мундира, в том месте, где пуля прошла навылет, брызнули ошметки хрящей и сукровицы. Свежей крови, однако, не было – вместо нее из раны пыхнула струйка белесого дыма, словно от задутой свечи. А сам Хтоба словно и не заметил выстрела. Дыра в груди не причинила ему ни малейшего беспокойства, равно как и торчавший в глазу кинжал. С пугающим проворством он бросился на рядового. Солдат пронзительно закричал, вскинул мушкет, пытаясь отбиться прикладом, но мертвая тварь, которая была Хтобой, схватила оружие обеими руками, вырвала, отшвырнула прочь и повалила солдата на пол.

Душераздирающие крики раздавались по всей пещере. Из-за вспышек выстрелов Маркус почти ничего не мог разглядеть. Он различал лишь отдаленное свечение огней и бесчисленный рой надвигающихся отовсюду глаз. Слух наполнили испуганные возгласы:

– Уходим, мать вашу так! Уходим!

– В зад мне долбаного зверя!..

– Уберите от меня эту тварь!

– Сдохни, сукин…

– Они на входе…

– Стройся! – Маркусу показалось, что он узнал зычный рев рослого капрала. – Седьмая рота, в каре вокруг меня – стройся!

«Умно придумано, – мелькнула у Маркуса немного истеричная мысль, – только не сработает. Срочное построение в каре – нелегкая задача и на открытом пространстве, а уж тем более в окружении демонов. Демоны…»

– Капитан!

Окрик полковника вырвал Маркуса из оцепенения. Капитан вскинул голову – и обнаружил, что Длань Господня почти навис над ним, отведя руку, чтобы заключить его в жуткие объятья. Не раздумывая, Маркус ударил рукой по лицу твари – и вскрикнул, когда мертвец алчно впился зубами в ладонь.

Грохот пистолетного выстрела, грянувший совсем рядом, заглушил этот вскрик. Пуля, выпущенная твердой рукой, ударила повыше уха, и голова твари рассеялась, брызнула осколками черепа и кусками мозга. Струя жуткого белесого дыма ударила наружу, смешиваясь с розовато-серым пороховым дымом. Мертвец пошатнулся, и Маркус, воспользовавшись этой заминкой, выдернул руку из обмякших челюстей и отскочил. Миг спустя перед ним встал полковник, выставив между собой и тварью, устоявшей на ногах, блистающий стальной клинок.

– Капитан, вы целы?

– Сэр, я… да, наверное. – Маркус поднял левую руку и содрогнулся, увидев четкий полукруг укуса. Другая рука его уже метнулась к рукояти сабли.

Прежде чем он успел выхватить оружие, тварь опять метнулась вперед, явно ничуть не ослабев оттого, что у нее снесло полголовы. Тем не менее двигалась она неуклюже, и Янус, на которого бросился мертвец, успел отскочить в сторону. Взмахом клинка он рассек сухожилие на ноге мертвеца, и существо, не в силах больше держаться прямо, рухнуло на пол, тем не менее продолжая ползти к полковнику. Тот вынужден был отступить.

Маркус наконец обнажил саблю и присоединился к Янусу. Что-то задело плечо, и он в ужасе оглянулся, но это была лишь вытянутая рука одной из древних статуй. Большинство демонов последовало за бегущими к выходу солдатами, но десятка два, прямо перед ними, остались и медленно, полукругом, наступали. Другие сгрудились вокруг упавших солдат, набросились на них, терзая зубами и скрюченными пальцами, пока ужасные крики окончательно не стихли.

Все твари, как успел заметить Маркус, были в бурых аскерских мундирах. Среди них, судя по золотому шитью и разноцветным нашивкам, было немало офицеров, однако они явно забыли о том, что вооружены саблями. Тем не менее в мертвых мозгах сохранилась крупица разума, достаточная, чтобы чуять опасность и даже прибегать к некоему подобию тактики. При виде двух обнаженных клинков мертвецы остановились за пределами досягаемости удара и начали расходиться, окружая двоих офицеров.

– Сэр? – окликнул Маркус, прижавшись спиной к статуе и стараясь смотреть одновременно во все стороны. – Что будем делать?

– Убегать, – ответил Янус.

– Убегать?

– На счет «три». – Янус кивком указал направление. – Там их, судя по всему, не так много.

– Но мы же окажемся еще дальше от выхода!

– Всему свое время, – хладнокровно ответил полковник. – Раз. Два. Три!

И они разом рванули прочь от статуи. Один из демонов заступил путь Маркусу, и капитан ударил саблей по вытянутым рукам твари, да так, что отрубленная кисть отлетела в темноту. Второй удар, снизу, рассек колено, и обезноженный мертвец повалился на пол. За ним уже подступал другой. Маркус воткнул клинок ему между ребер и, крутнувшись изо всей силы, с разгона ударил о статую. Он успел мысленно поблагодарить Господа за то, что оставил себе тяжелую кавалерийскую саблю взамен узкой и легкой офицерской шпаги, и помолился еще раз, когда клинок вышел без малейших усилий, не застряв в кости. Теперь Маркус пятился, отступая от десятков алчно горящих зеленых огней, и к нему присоединился Янус. Маркус перехватил взгляд полковника. Оба одновременно развернулись спиной к своре демонов и стремглав помчались по лабиринту статуй.

ВИНТЕР

– Сэр, – пропыхтела Бобби, вынужденная чуть ли не бегом поспевать за стремительным шагом Винтер, – сэр, ей-богу, не стоит этого делать!

– Я здорова, – на ходу солгала Винтер. Впрочем, она и в самом деле почувствовала себя лучше, встав на ноги и начав двигаться. Вот только по-прежнему ныл разбитый нос, и любое резкое движение отзывалось острой болью в боку.

– Даже если и так, – не сдавалась Бобби, – полковник строго- настрого приказал, чтоб никто за ним туда не ходил.

– Нас с тобой это уж точно не касается! – отрезала Винтер. – Полковник взял с собой седьмую роту, а мы тоже из седьмой роты, стало быть, запрет не про нас, и точка.

– А она как же? – Бобби ткнула пальцем в Феор. Хандарайка была в мешковатом буром балахоне, низко надвинутый капюшон скрывал ее лицо, но все равно встречные солдаты провожали ее любопытными взглядами.

– Она… она обладает ценными сведениями, – нашлась Винтер. – Я сама объясню все полковнику.

– Но…

– Хватит препираться, капрал!

– Есть, сэр!

Крохотное селение оказалось именно таким, как описывала Бобби. Полковник приказал обыскать его, но тут и обыскивать особо было нечего. Несколько рядовых деловито рассматривали брошенную местными жителями утварь, следуя освященной веками армейской традиции: все, что можно унести на себе из вражеского лагеря, – законная добыча, хотя и добычи в оазисе оказалось всего ничего. Что ж, по крайней мере, здесь была вода. Они миновали выложенный камнем водоем, к которому тянулась длинная очередь обливающихся потом солдат с ведрами, спешивших кто наполнить фляги, кто напоить измученных жаждой лошадей.

Бобби еще раньше без особой охоты показала, куда им нужно идти – к скальной стене на краю селения, сплошь покрытой древними барельефами. Дверной проем зиял в рыжеватом песчанике, точно дырка от выбитого зуба, окруженный кучками щепок и каменных обломков. В неподвижном пустынном воздухе до сих пор стоял запах пороха.

Винтер в нерешительности остановилась у самого входа. Солнце поднялось уже высоко, и тень холма понемногу смещалась в сторону деревни. Внутри туннеля, буквально через десяток шагов, начиналась непроглядная тьма. Винтер искоса глянула на Феор, которая, сбросив на плечи капюшон, с интересом рассматривала высеченные в камне фигуры.

– Это место тебе знакомо? – спросила она.

Феор покачала головой:

– Это храм, и весьма древний. Мать, однако, никогда не ладила с десолтаями, и они неохотно делились своими секретами. Только прибытие ваших войск и начало Искупления принудили их заключить союз.

– Думаешь, они там, внутри?

– Да, – сказала Феор. – Я чую их. – На лице девушки отразилась неуверенность. – И не только их.

– Сэр, – вмешалась Бобби, – здесь что-то не так.

– То есть?

– Полковник запретил даже приближаться к этому месту.

– Да, ты говорила.

Бобби нахмурилась:

– Тебе не кажется, что он должен был оставить снаружи часовых? Винтер задумалась, помолчала, покусывая губу.

– Может быть, они стоят дальше от входа?

– Может быть, – кивнула Бобби.

– Пошли, – сказала Винтер. – Надо найти наших.

Винтер пробиралась вперед, одной рукой упираясь в сухой на ощупь камень стены. Дверной проем – ослепительно-яркий квадрат дневного света – остался позади и скрывался из виду по мере того, как туннель полого уходил вглубь холма. Впереди тоже был различим какой-то свет – судя по мерцанию, открытый огонь. Чуть раньше, едва ступив в туннель, они услышали гулкий треск, раскатившийся вдали, словно рокот грома.

– Это был выстрел? – спросила Бобби.

Винтер поджата губы. Сказать было сложно – эхо, запертое в каменных стенах, причудливо преображало знакомые звуки. Она осторожно, шаг за шагом, пробиралась дальше. И застыла как вкопанная, когда впереди вновь раздался грохот, сопровождавшийся отдаленной вспышкой.

– А вот это уж точно выстрел, – сказала Бобби. – В кого они там стреляют, черт возьми?

Они прибавили шагу. Впереди все отчетливей разливался жутковатый мерцающий свет. Теперь Винтер была точно уверена, что это огонь, и его багровые отсветы то и дело разрывают изжелта-белые вспышки мушкетных выстрелов. Уже можно было различить очертания окружающих предметов, и только благодаря этому Винтер не споткнулась о валявшийся поперек дороги труп.

Она вскинула руку, подав Бобби знак остановиться. Впереди, в туннеле, было больше десятка мертвецов – одни распростерлись на полу, другие сидели, привалившись к стенам, в таких позах, как будто их рассадили там нарочно. В отсветах огня невозможно было разглядеть подробности, и Винтер торопливо выудила из кармана коробок спичек.

– Это… – начала Бобби и смолкла.

Винтер чиркнула спичкой о каменную стену. Тусклое багровое мерцание смешивало все цвета, но в более ровном и ярком огоньке спички она разглядела бурый мундир аскера. Бобби выдохнула с облегчением.

– Откуда они здесь взялись? – пробормотала Винтер себе под нос.

– Может быть, Хтоба шел за нами по пустыне? – предположила Бобби.

– Или мы шли за ним. – Винтер оглянулась на Феор, которая озадаченно всматривалась в трупы. – Что с тобой?

– Не видно крови, – отозвалась хандарайка.

Ни у одного мертвеца не было видимых ран. Винтер непонимающе нахмурилась.

Бобби уже решительно шла вперед. Феор, обойдя мертвых аскеров, присоединилась к ней, и Винтер нехотя двинулась за ними. У последнего трупа она остановилась.

– Если там идет бой… – вполголоса начала Бобби.

– Погоди минутку.

Винтер носком сапога потыкала валявшегося ничком покойника. Судя по галунам и ножнам на поясе, при жизни он был офицером. От толчка труп едва заметно всколыхнулся, и Винтер после минутного колебания нагнулась, ухватила его за плечи и перекатила на спину. Спереди раны тоже не оказалось. Искусно расшитый золотом мундир был безупречно чист – ни единого пятнышка.

Что-то зашипело. Винтер зачарованно смотрела, как тонкий белесый дымок засочился из слегка раздвинутых губ мертвеца, невесомо поднимаясь к потолку.

– Сифатс! – крикнула Феор и повторила на своем ломаном вор- данайском: – Бежать!

– Что за…

Мертвец распахнул глаза. Зелень наполняла их до краев, источая призрачный свет, от которого на потолке заплясала, извиваясь, громадная тень Винтер. Мертвые руки сомкнулись на запястье девушки, рывком дернули ее вперед. Потеряв равновесие, она взвизгнула и повалилась на труп. Падение отдалось жгучей болью в боку. Тварь тотчас выпустила запястье Винтер и обеими руками обхватила ее в омерзительном подобии любовного объятья. Рот мертвеца открылся, исторгнув струю белесого дыма, который накрыл лицо Винтер, ударил в ноздри запахом жженого сахара.

Винтер с ужасом осознала, что тварь собирается вцепиться зубами в ее горло, точно хищный зверь. Одна рука ее оказалась прижата к телу, но другую она успела вскинуть и ударила локтем под нижнюю челюсть мертвеца, отчего оскаленный рот со стуком захлопнулся. Почти не раздумывая, Винтер со всей силы ударила согнутым коленом в пах, но мертвец точно и не заметил этого удара, лишь сильнее прижал к себе Винтер, точно пылкий любовник. Лицо его было так близко, что Винтер различала черную россыпь щетины – след небрежного бритья. Зеленые дыры глаз сверлили ее алчным взглядом.

Шаря левой рукой в поисках опоры, Винтер наткнулась на рукоять сабли, висевшей на поясе мертвеца, но выдернуть ее из ножен в таком положении было невозможно, а хватка твари становилась между тем все сильнее. Винтер ловила ртом воздух, сдавленные легкие саднило от натуги. В отчаянии она выгнула спину, пытаясь вырваться, но добилась лишь того, что локоть, упиравшийся в горло мертвеца, соскользнул. Существо опять оскалило окутанные белесым дымом зубы и подалось ближе, норовя впиться в лицо.

Винтер задыхалась, борясь за каждый глоток воздуха, но руки мертвеца так неумолимо стискивали ее, что, казалось, вот-вот треснет позвоночник. Легкие раздирала боль. Девушка смутно сознавала, что молотит противника ногами, однако с тем же успехом можно было пинать стену.

И вдруг неумолимая хватка ослабла. Кольцо мертвых рук разомкнулось, и Винтер, пользуясь этим, рванулась изо всех оставшихся сил. Скрюченные пальцы твари прошлись по спине, процарапав насквозь мундир, но удержать Винтер не сумели, и она, обретя свободу, откатилась в сторону. И тут же врезалась в Феор, которая обеими руками ухватилась за запястье мертвого существа. От толчка хандарайка упала на Винтер, и это падение отчего-то сопровождалось металлическим лязгом.

Воздух хлынул в легкие, и вместе с дыханием Винтер вновь обрела возможность видеть и слышать, что творится вокруг. Она услышала отчаянные крики Бобби и увидела, что капрал отбивается от другой твари в буром мундире. Позади них поднимались другие мертвецы, дергаясь рывками, точно марионетки на ниточках. Два десятка горящих глаз заливали туннель жутким зеленым свечением.

Мертвец, с которым сражалась Винтер, перекатился на четвереньки и вновь потянулся к ней. Винтер неуклюже отползла и ощутила, как Феор последовала ее примеру. Рука девушки наткнулась на нечто твердое – рукоять офицерской сабли, которую Винтер сжимала, вырываясь из смертельных объятий. Пальцы ее сомкнулись на рукояти сабли, и когда мертвец снова потянулся к ней, неистово взмахнула клинком. Сабля была легкая, гибкая, как прут, – не боевое оружие, а скорее нарядная игрушка для бахвальства на званых вечерах, – но по крайней мере острая. Удар обрушился на руку твари, тянувшуюся к лодыжке Винтер, и рассек пополам ладонь. Ни капли крови не вытекло из раны – лишь все тот же белесый дым. Отсеченные пальцы бессильно заскребли по сапогу Винтер, и она поспешила отодвинуться еще дальше.

Бобби удалось добиться некоего подобия ничьей: схватив валявшийся рядом с одним из мертвецов мушкет, она упиралась им в своего противника, не давая ему приблизиться. К ней, однако, уже подбирались другие твари. Винтер наконец-то сумела подняться на ноги и перебросила саблю в правую руку. Когда мертвец, распластавшийся на полу, вновь потянулся к ее лодыжке, она с силой наступила армейским сапогом на его предплечье и услышала хруст костей.

– Бобби! – гаркнула она во все горло. – К нам!

Капрал выпустила мушкет и отпрыгнула назад, когда ее противник, выронив оружие, неуклюже качнулся вперед. Винтер классическим выпадом вогнала саблю в торс существа, прямо между ребрами, однако это не произвело на мертвеца ни малейшего впечатления. Винтер едва успела выдернуть клинок, чтобы увернуться от его хищно протянутых рук. Бобби добежала до нее и остановилась рядом, и слышно было, как позади них возится, пытаясь подняться, Феор.

Винтер сунула в руки Бобби аскерскую саблю и обнажила свой лейтенантский палаш – тоже не слишком серьезное оружие, но хотя бы из хорошей стали. Три ходячих мертвеца перекрывали туннель, еще несколько теснились сзади. Теперь, когда жертвы обзавелись стальными клинками, твари как будто стали проявлять осторожность, хотя Винтер не понимала почему. Тот, кого она проткнула саблей, даже бровью не повел…

– Демоны! – выдохнула она. – В зад мне зверя, да ведь это же демоны!

Бобби нервно кивнула. Винтер искоса глянула на капрала. Девушка была бледна как смерть, но острие сабли, которую она направляла на тварей, ни разу даже не шелохнулось.

– Что теперь? – спросила она.

– А теперь, думаю, нам придется побегать. – Винтер полоснула по плечу тварь, которая подобралась чересчур близко. Из длинной раны не вытекло ни единой капли крови. – На счет «три». Раз, два, три!

Нанеся последний удар, она отступила на пару шагов, развернулась и опрометью кинулась бежать. На бегу Винтер схватила за руку Феор и волокла ее за собой до тех пор, пока хандарайка не смогла бежать сама. Скоро они неслись сломя голову по туннелю, а за ними ковыляющей походкой следовали ходячие мертвецы.

Зловещее свечение двух десятков зеленых глаз только-только исчезло за поворотом, когда туннель вдруг оборвался, и девушки очутились на открытом пространстве. Винтер показалось, что это исполинская пещера с высоким сводом, но ее внимание тотчас целиком поглотило иное зрелище. В центре пещеры, между рядами причудливых хандарайских статуй стояла в каре седьмая рота. Винтер различала сверкающие ряды штыков, из-за которых время от времени рявкал выстрел, гулким грохотом отдававшийся от стен пещеры. Каре окружало почти сплошное, в две-три твари шириной кольцо мертвецов в бурых мундирах. Белесый дым, который источали существа, смешавшись с розовато-серым пороховым дымом, заполнил всю пещеру запахом селитры и жженого сахара.

Вокруг этого противостояния беспорядочно бродили другие мертвецы, и по крайней мере двое-трое из них уставились на Винтер, когда она резко остановилась на пороге пещеры. Твари тотчас двинулись к ней, словно железные опилки, притянутые мощным магнитом. Шарканье ног из туннеля, оставшегося за спиной, с каждым мгновением становилось все громче.

Винтер перехватила взгляд Бобби.

– Побежим к каре. Я пойду первой; ты поведешь Феор.

Бобби судорожно кивнула, но возражать не стала. Винтер тоже многое не устраивало, но другого выхода у них, похоже, не было. Она собралась с духом и, превозмогая острую боль в боку, бросилась вперед.

Как бы ни были сильны демоны, им явно недоставало и проворства, и сообразительности. Винтер бежала прямо на одного из них, и он широко раскинул руки, словно приготовившись ее обнять. В последнее мгновение Винтер метнулась вбок и, свернув направо, оказалась за спиной у твари. Крутнувшись на одной ноге, она взмахнула палашом и навершием рукояти огрела мертвеца по затылку. Пускай тот и не чувствовал боли, но удар вывел его из равновесия. Демон беспомощно зашатался, и Бобби с Феор успели проскочить мимо него.

Теперь они бежали между статуй. Со всех сторон горели зеленые огоньки глаз, но Винтер заставила себя сосредоточиться на том, что видит прямо перед собой. Из-за змееголовой статуи ей навстречу вывалился еще один мертвый аскер, и Винтер врезалась в него плечом, сбив с ног. Тварь, падая, попыталась схватить ее, но Винтер ловко увернулась и рубанула клинком по рукам мертвеца. Глянув назад, она увидела, что Феор бежит за ней, а Бобби неистовыми взмахами сабли отбивается от двух других тварей.

Впереди было почти сплошное кольцо демонов. В разрывах его Винтер различала синие фигуры своих солдат, но не была уверена, что они сумеют пробиться к ней через толпу. Она всем сердцем надеялась, что никому из них не придет в голову пальнуть в этой суматохе. Сжав обеими руками палаш, Винтер обрушила на первого демона низкий, с замахом удар, и тварь рухнула с подрубленными ногами. Прочие, источая белесый дым, двинулись на Винтер, пробивавшуюся к шеренге синих мундиров. Хотя клинок не мог причинить им особого вреда, они все же старались избегать его ударов, и на миг Винтер даже показалось, что она достигнет цели.

И тут одна из тварей не сумела вовремя увернуться с дороги. Взлетевший в неистовом взмахе палаш глубоко рассек ей шею, выпустив наружу клубок белесого дыма, и застрял в ключице. Винтер рванула что есть силы, но высвободить клинок не сумела, а демон меж тем, дернувшись, отпрянул прочь, и от этого движения рукоять вывернулась из пальцев Винтер. Демоны вмиг окружили ее, хватаясь скрюченными пальцами всюду, где только можно было ухватиться. Винтер попыталась отступить, но тварь, вцепившаяся в ее колено, дернула, словно играя, ногу – и Винтер осознала, что заваливается на спину, и прежде, чем падение завершилось, другие демоны ухватили ее за руки.

Она, как могла, брыкалась свободной ногой, но потом и ею завладела какая-то тварь. Все новые руки тянулись к ней, стискивали и комкали ткань мундира вместе с кожей. Демоны, ухватившись за руки и ноги, тянули свою добычу в разные стороны. Что-то щелкнуло в плече, и тут же его пронзила адская боль. Винтер страшно закричала.

Прогремел одинокий выстрел, а за ним последовал оглушительный рев, в котором Винтер распознала зычный голос Фолсома, гремевший так только на поле боя:

– Не стрелять, ублюдки, заденете лейтенанта! Штыками их! Штыками!

Сразу из доброго десятка глоток вырвался хриплый боевой клич. В тот самый миг, когда Винтер казалось, что сейчас ей и впрямь оторвут руку, демон выпустил ее. То же самое сделали и другие, и Винтер бессильно сползла на пол и сжалась в комок. Над ней развернулся бой. Она слышала крики и стоны ворданаев, злобное шипение демонов. Наконец другой, тоже знакомый голос окликнул Винтер, и кто-то легонько тряхнул ее за ноющее плечо:

– Лейтенант Игернгласс! Сэр!

Винтер разлепила один глаз и воззрилась на бородатое, искаженное тревогой лицо.

– Графф?

– Жив! – заорал Графф. – Эй, кто-нибудь, ко мне!

– Всем вернуться в каре! – громыхнул высоко над головой голос Фолсома.

И опять Винтер оторвали от земли. На сей раз она сдержала мучительный крик. Впереди сверкала сплошная стена штыков. Она расступилась, пропуская Винтер и ее спутников, и тут же сомкнулась за ними, преградив дорогу подступающим демонам.

Глава двадцать пятая

ВИНТЕР

Винтер никогда в жизни не теряла сознания, но сейчас была близка к этому. Весь окружающий мир отступил, поблек, и осталось только одно – боль. Саднящая боль многочисленных царапин и ссадин, колющая боль в боку, ноющая боль в конечностях, едва не выдернутых из суставов демонами. Нечестно ждать, что после всего этого она встанет и начнет действовать. Нечестно и необоснованно. Пускай ее оставят в покое, дадут свернуться клубком, зажмуриться и просто ждать, пока все не закончится.

Это состояние длилось до тех пор, пока Винтер не вспомнила о Бобби и Феор. Они были рядом до той минуты, когда она ворвалась в кольцо демонов, а потом пропали из виду. Графф и Фолсом пробились к ней с подмогой, но Винтер не видела, чтобы они обнаружили Бобби. Сердце от испуга болезненно сжалось в груди. Винтер с усилием развернулась, подняла голову и огляделась, смаргивая слезы.

Бобби сидела рядом на каменном полу, а возле нее была Феор. Хандарайка подняла юбку повыше, обнажив располосованную ногтями ногу, и капрал накладывала ей повязку. Теперь Винтер знала, что обе девушки живы, но, начав двигаться, уже не могла позволить себе вновь улечься как ни в чем не бывало. Винтер с трудом села и попыталась заговорить, но из горла вырвался только слабый хрип.

Тут же к ней поспешил Графф. Он протянул Винтер флягу, и она стала жадно пить, чувствуя, как чуть теплая вода течет по подбородку и пропитывает ворот мундира.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Графф, когда она напилась. «Прекрасно, мать твою! – захотелось выкрикнуть Винтер. – Шайка демонов чуть не разорвала меня на части. Как, по-твоему, я себя чувствую?» Однако она видела, что Графф и сам держится из последних сил, и в любом случае было бы некрасиво огрызаться на человека, который спас тебе жизнь. Поэтому Винтер выдавила слабую улыбку и ответила:

– Прилично.

– Хвала Господу! Фолсом вроде бы и видел, как вы вбежали в пещеру, но, что ему не почудилось, мы смогли убедиться, только когда вы подошли поближе. Броситься очертя голову на толпу мертвяков… это был геройский поступок, сэр. – Графф умолк, и по лицу его было видно, что под «геройским поступком» он подразумевает «чистое безумие».

– За нами гнались другие, – пояснила Винтер. – Я прикинул, что наш единственный шанс – пробиться к каре.

– Ах, вот оно что, – сказал Графф. – Тогда ладно.

– Спасибо за помощь, – искренне поблагодарила Винтер.

Капрал на миг смутился, но тут же лицо его помрачнело.

– Может, вы еще передумаете нас благодарить. Здесь немногим лучше, чем там, снаружи.

Винтер впервые за все время огляделась как следует. Ротное каре было невелико, со стороной всего в десять ярдов, и внутри него оставался совсем крохотный пятачок каменных плит, на котором размещались три капрала, сама Винтер, Феор и несколько раненых. Этот пятачок с четырех сторон ограждали двойные шеренги солдат, они стояли сомкнутым строем, образовав непроходимую полосу острых штыков. За стеной синих мундиров ничего нельзя было различить, но Винтер отчетливо слышала шипенье демонов.

– Навались они как следует, и нам пришел бы конец, – тихо сказал Графф. – Хвала Господу, они опасаются стали, не знаю уж почему. Хоть проткни их насквозь, им на это наплевать. Однако же всякий раз, как мы ослабим строй, даже самую малость, они тут же бросаются вперед, точно им подали сигнал к ужину. Когда мы с Фолсомом двинулись вам навстречу, они нас едва не смели.

– Почему мы в них не стреляем?

– Во-первых, – ответил Графф, – у меня не хватает людей, чтобы перезаряжать мушкеты. Во-вторых, толку в стрельбе никакого. Господом клянусь, я видел собственными глазами, как выстрел проделал в одной из этих тварей дыру размером в кулак, а она продолжала двигаться как ни в чем не бывало. Они не мрут, как положено людям, так зачем же тратить на них пули и порох?

Винтер впервые осознала, что Графф напуган до смерти. Никогда прежде она не видела, чтобы бородатый капрал выказывал страх, по крайней мере в бою. Одна лишь армейская выучка и помогает ему держаться. А ведь он ветеран. Винтер, вновь зауважав своих солдат, оглядела непоколебимые ряды седьмой роты.

– Здесь нельзя оставаться, – сказала она. – Демоны просто выжидают, когда у нас закончатся силы.

– Похоже на то, – согласился Графф. – Только ведь в этом и загвоздка, понимаете? Ближе всего до выхода мы добрались в последнюю вылазку, да и то я потерял двоих людей. Если мы станем пробиваться наружу с боем, нас раздавят, как блох.

Двоих. На мгновенье у Винтер перехватило дыхание. Два человека погибли только ради того, чтобы спасти ее, Бобби и Феор. Она даже не знает, кто погиб, – это просто люди, рядовые, расходные боевые единицы из донесения о численности личного состава. Винтер подавила порыв спросить у Граффа имена погибших. «Потом. Если мы выберемся отсюда живыми».

– Святые недоноски, долбать их в рот! – шепотом выругалась она. Легче ей от этого не стало. – Подожди минутку.

Она отползла туда, где сидели Бобби и Феор. Капрал заканчивала перевязку. Винтер с удивлением обнаружила, что лицо хандарайки залито слезами. Бобби, перехватив ее взгляд, покачала головой.

– Вряд ли это от боли, сэр, она почти не пострадала. Может, просто перепугалась? Когда та тварь схватила тебя, я завопила так, что чуть потолок не рухнул.

– Не ты одна, – мрачно заметила Винтер. – Тебе сильно досталось?

– Да нет, только царапины.

Винтер кивнула и присела с другой стороны от Феор. Девушка подняла на нее взгляд. Темные глаза ее были наполнены слезами.

– Сильно болит? – спросила Винтер по-хандарайски.

– Нет, – ответила Феор. – У Бобби легкая рука. Все заживет.

– Тогда почему…

– Акатаэр. Мой брат. – Она слабо шевельнула рукой, указав за пределы каре. – Это его создания, дело его наата. Я чувствую его муки.

– Прости, но я не способна его пожалеть, – бросила Винтер резче, чем намеревалась. – Его демоны хотят нас прикончить.

– Они не демоны, – возразила Феор. – Они мертвые духи, привязанные к своим телам и принужденные служить.

– По мне, так это и есть демон, – отрезала Винтер. – Как нам убить их?

– Никак. Они уже умерли. Теперь их тела лишь сосуды для духа. Они будут существовать до тех пор, пока… – Феор осеклась, но все же договорила: – Пока сам Акатаэр не освободит их или не умрет.

– Замечательно. Есть что-нибудь, что поможет избавиться от них? – Винтер перебирала в памяти услышанные когда-то сказки. – Святая вода? Серебряные пули? Впрочем, у нас нет ни того ни другого. Может, почитать вслух Священное Писание?

– Ты не понимаешь, – вздохнула Феор. – Эти существа – не демоны, не отдельные сущности. Они – часть Акатаэра, часть его наата. Они мало-помалу пожирают его. Я видела, как он был изнурен и слаб после того, как за день поднял полдесятка таких существ… но чтобы столько? – Феор покачала головой. – От такого ему не оправиться.

– Вот как… – пробормотала Винтер. Феор перестала плакать, и теперь на лице ее была только безмерная усталость. Винтер почувствовала, что краснеет, и изо всех сил постаралась не замечать этого. Открыла рот – и тут же закрыла, обнаружив, что сказать ей, собственно, нечего. Феор улеглась на каменные плиты и закрыла глаза.

Фолсом похлопал Винтер по плечу. Она обернулась и неуклюже поднялась на ноги, которые тут же отозвались протестующей болью. Фолсом рукоятью вперед протянул Винтер ее офицерскую шпагу.

– Один из парней подобрал, – объяснил он.

– Спасибо. – Винтер сунула шпагу в ножны. Даже ладони у нее болезненно ныли. – И благодарю за то, что вышли мне навстречу.

Фолсом пожал плечами. Теперь, когда опасность отступила, здоровяк-капрал снова обрел обычную свою неразговорчивость.

– У тебя, наверное, нет блестящих идей насчет того, как нам отсюда выбраться?

Фолсом покачал головой. Винтер вздохнула и в поисках вдохновения принялась, хромая, прохаживаться вдоль сторон каре.

Солдаты не могли отдать честь и не смели даже на миг отвести глаз от чудовищ, которые подстерегали их за стеной штыков. Тем не менее Винтер даже сквозь безумолчное шипение белесого дыма слышала, как они перешептываются друг с другом. Чуть ли не каждый второй спешил заверить своих товарищей, что теперь, когда с ними лейтенант…

– Лейтенант Игернгласс нас вытащит.

– Он привел подкрепление. Наверняка привел.

– Лейтенант всегда что-нибудь придумает…

Чем больше ободряло солдат присутствие Винтер, тем меньше уверенности оставалось у нее самой. Она явственно ощущала, как на ее плечи ложится бремя ответственности за их надежду и веру, поминутно становясь все тяжелее, пока наконец девушке не захотелось рухнуть под этой ношей и попросту умереть. Неужели то же самое испытывают каждый день капитан Д’Ивуар или полковник Вальних? Может быть, в военной академии учат какой-нибудь магической формуле, которая помогает справляться с этим чувством? Или к нему просто со временем привыкаешь? И ведь это всего-навсего одна рота. Трудно даже представить, каково это, когда на тебя возлагает надежды весь полк.

«Да пропади оно пропадом! Сосредоточься! – Винтер казалось, будто голова у нее набита ватой. – Должен же быть хоть какой- то способ… – С того места, где стояла Винтер, проем выхода был виден как на ладони – всего в каких-то пятидесяти-шестидесяти футах. Невероятно близко и немыслимо далеко. – Если сможем добраться туда – мы спасены. – Сам туннель шириной в три-четыре человека. Седьмая рота могла бы хоть целый день успешно оборонять его от демонов. Все дело в этих шестидесяти футах. – Если мы нарушим каре, твари нас сомнут. Правда, они не слишком-то проворны. – Винтер без труда убежала от них в туннеле. – На самом-то деле нам нужна всего пара секунд. Этого достаточно, чтобы проскочить мимо них. А что у нас есть под рукой? Да, в общем, немного. Шестьдесят с чем-то солдат, и никаких припасов. Только порох в картузах, мундиры на плечах да сапоги на ногах. А еще три капрала и хандарайка-наатем, которая того и гляди расплачется. И я. – Взгляд Винтер остановился на предмете, валявшемся на пятачке внутри каре. Это был фонарь в металлической раме, снятый с разбитой повозки. – Должно быть, прихватили его с собой, когда собирались сюда. – Оглядевшись, Винтер заметила еще несколько таких фонарей, видимо брошенных солдатами в панике где попало. – Итак, добавляем в наш список полдюжины фонарей. Ну что, поможет?»

Пара секунд…

Труднее всего было проделать все это, не ослабляя каре, чтобы его не прорвали ходячие мертвецы. Приказы пришлось передавать по цепочке, от человека к человеку, поскольку Винтер не смела отвлекать солдат громкими криками. Опять же, кто знает, насколько эти твари понимают их речь? Вся процедура смахивала на игру «передай другому» с большим количеством участников: каждый солдат сообщал приказы своему соседу, а Винтер шла вдоль строя, устраняя неизбежную путаницу.

Наконец посреди каре выросла изрядная груда мундиров. Свой Винтер снимать не стала: она так взмокла от пота, что пропитанная влагой нижняя рубашка могла подпортить ей маскировку; но все прочие щеголяли в одних рубахах. Была у них и другая груда, поменьше – кожаных подсумков, в которых рядовые хранили по двадцать штук готовых зарядов. Над содержимым подсумков трудились Бобби с Фолсомом, а Графф помогал Винтер возиться с фонарями.

Казалось, миновал не один час, прежде чем работа была закончена. Все это время Винтер ждала нападения, ждала, что демоны с горящими зелеными глазами не выдержат и просто хлынут толпой на каре, прорвутся через штыки и докончат то, что начали. Мертвецы, однако, оставались на месте, то ли из-за уверенности в своей победе, то ли из-за полнейшего безразличия.

Наконец, когда все было готово, Винтер встала рядом с Фолсомом, лицом к выходу. Подбежал Графф, неся в каждой руке по самодельному факелу, и Винтер зажгла их последней спичкой из своего коробка. Потом Графф поджег этими факелами факел Бобби и еще один, который отдал Винтер.

– Ну ладно. – Винтер шумно выдохнула и посмотрела на Фолсома. – Если из-за этой идеи всех нас прикончат, позвольте заранее попросить у вас прощения.

Здоровяк капрал буркнул что-то неразборчивое и взвесил в руке туго набитый подсумок. Тряпичный жгут, пропитанный ламповым маслом, служил самодельным фитилем. Винтер осторожно коснулась факелом самого кончика и мысленно возблагодарила Господа, когда кустарная штуковина не рванула тут же на месте. Едва кончик жгута занялся огнем, Фолсом не стал мешкать. Размахнувшись, он с силой швырнул увесистый подсумок, и тот, пролетев над головами солдат в каре, шлепнулся в гуще демонов.

За этим подсумком последовали еще два, тоже с горящими фитилями. Секунда прошла в мучительном ожидании, и Винтер успела представить, как подсумки лопнули от удара о каменный пол или погасли фитили.

Первый взрыв прозвучал не слишком эффектно – раздался скорее глухой тяжелый хлопок, нежели мощный грохот пушки. Этот звук сопровождался игривым посвистываньем свинцовых пуль, которые рикошетом отскакивали от каменного пола. Наполнив почти весь подсумок порохом из разорванных картузов, Винтер затем до отказа набила его мушкетными пулями. Идея состояла в том, чтобы пули, как при взрыве картечного снаряда, разлетелись во все стороны. Конечно, не будучи пущены из мушкетных стволов, они полетят недалеко и с меньшей убойной силой, но все же, надеялась Винтер, нанесут хоть какой-то урон.

Еще два хлопка, прозвучавшие почти одновременно, возвестили о взрыве других подсумков. Море зеленых огней, колыхавшихся между Винтер и вожделенным выходом из зала, заметно поредело – мертвецы либо повернулись в сторону, с которой донесся шум, либо были сбиты с ног взрывами. Винтер услышала, как пронзительно вскрикнул кто-то из солдат, – в него угодила шальная пуля. Девушка опасалась чего-то подобного, но сейчас сокрушаться об этом было уже поздно.

Прошла еще пара секунд.

– Первая шеренга, в оборону! – прокричала Винтер, до боли надсаживая горло. – Вторая шеренга, мимо меня, в атаку марш!

Солдаты получили инструкции тем же методом, по цепочке от человека к человеку, и сейчас Винтер искренне поразилась тому, что все они действовали именно так, как она хотела. Одна сторона каре – та, которая располагалась ближе всего к выходу, – взорвалась воинственным кличем и выкриками «Ура!», и рядовые, выставив перед собой штыки, ринулись вперед. Позади них вторые шеренги всех внутренних сторон каре отшвырнули мушкеты, бросились к сваленным грудой мундирам и схватили по одному в каждую руку. Проскочив мимо Винтер, в полном составе они ринулись в брешь позади головной шеренги – туда, где ходячие мертвецы уже разворачивались к удирающей добыче.

Совсем рядом с Винтер какой-то солдат швырнул мундир, который нес в руке. Бросок был удачным, и мундир накрыл лицо одного из демонов. Тот обеими руками вцепился в помеху, но, прежде чем он успел сорвать ее, Винтер ткнула факелом в рукав. Обрызганная маслом ткань мгновенно занялась пламенем. Треск горящей плоти смешался с шипением твари, и вездесущую струйку белесого дыма затмили черные клубы.

Бобби, Фолсом и Графф тыкали факелами в мундиры, которые солдаты швыряли в подвернувшихся мертвецов. Существа, которых охватил огонь, отступали, шатаясь, либо же их ударами сбивали с ног. Солдаты, освободившиеся от ноши, что есть духу мчались к выходу, который прикрывали штыки авангарда.

– Первая шеренга, бегом! – гаркнула Винтер.

Остатки каре отступили на пару шагов и, сжимая мушкеты, бросились бежать. В мертвецов, которые гнались за ними по пятам, тоже полетели мундиры, и объятые огнем ходячие трупы загородили дорогу своим чудовищным собратьям. Винтер заметила, что два-три солдата упали – то ли споткнулись на бегу, то ли их нагнали и схватили, – но все остальные благополучно проскочили мимо нее. Толпа мертвецов приближалась к девушке; Винтер попятилась, развернулась и побежала к выходу.

Феор была в первой волне беглецов, но солдаты бросились вглубь туннеля, чтобы оттеснить тварей, которые могли затаиться там, а хандарайка осталась стоять у порога. Винтер остановилась рядом с ней. Мимо бежали ее солдаты – в истрепанных форменных брюках и белых нижних рубахах, с мушкетами, с промасленными мундирами и вовсе безоружные.

– Скорей, скорей! – подгоняла их Винтер, махая рукой.

Фолсом ушел с авангардом. Винтер заметила Бобби, которая пыталась пробиться к ней через поток солдат, и жестом велела ей уходить со всеми. Наконец мимо пробежали последние солдаты, а за ними замыкающим появился Графф.

– Что-то с этой поганью не так, – проговорил он, отдуваясь. – Вон, гляньте.

Пропитанные маслом мундиры догорали, и пещера вновь погружалась в полумрак. В отсветах огня ходячие мертвецы казались смутными тенями, и только зеленое свечение их глаз то здесь, то там пробивалось сквозь пелену дыма. Твари больше не пытались преследовать беглецов. Более того, они застыли на месте, словно неведомая сила, двигавшая ими, внезапно сгинула.

– Наших там не осталось? – спросила Винтер. – Я видел, как кто-то упал.

– Мы их подобрали, – ответил Графф. – Все, кто не погиб еще раньше, ушли. Кроме капитана и полковника. Бедолаги!

«Капитан и полковник!» – спохватилась Винтер.

– Ладно. – Девушка махнула рукой. – Иди. Я скоро приду.

Графф козырнул и поспешил вслед за остальными. Винтер и Феор остались у входа в зал.

Зеленые огоньки вдруг разом погасли. Мертвецы валились на пол и бесформенными грудами застывали на каменных плитах. На некоторых трупах еще плясали язычки пламени, наполняя воздух смрадом горящей ткани и плоти.

«Капитан и полковник! – Винтер почти позабыла про них. – Но ведь они наверняка уже мертвы. В каре их не было, так что вряд ли им удалось выжить».

– Черт! – выругалась Винтер. – Черт, черт, черт!

Она долго молчала, кусая губы, затем яростно повернулась к Феор:

– Шла бы ты лучше за…

– Я пойду с тобой, – перебила Феор.

– Нет, ты не… – Винтер глянула на ее лицо и осеклась, вдруг осознав, что у нее не осталось сил препираться. – Ладно. Только не отставай.

Феор шагнула к девушке и взяла ее за руку. Винтер подняла над головой факел, собралась. духом и решительно двинулась назад, в сумрак пещеры.

МАРКУС

Надсадно ухнув, Маркус выдернул шпагу и попятился от мертвых пальцев, еще хватавших пустоту. Следующим ударом он, тщательно прицелившись, расколол череп твари, и наружу хлынула струя белесого дыма. Довершив дело, Маркус отступил в тень причудливо раскоряченной статуи, где дожидался его Янус. Оставшийся за спиной мертвец все так же неистово извивался, но без головы он был слеп и бессилен.

– Мы почти пришли, – сообщил Янус, острием своей шпаги постукивая по краю постамента статуи. – Думаю, еще пара изваяний – и мы у цели.

– Святые, мать их, угодники! – пробормотал Маркус. – Сколько же людей оставалось у Хтобы?

Умом он понимал, что им еще повезло. Седьмая рота все-таки исхитрилась построить каре и этим отвлекла на себя почти всех чудовищ. Маркусу и Янусу, пробиравшимся по краю исполинской пещеры, пришлось иметь дело лишь с разрозненными останками мертвого воинства, и капитан лично разделался с десятком или чуть более тварей. И все же казалось, что этот путь длится целую вечность. Маркус давно уже расстегнул мундир, нижняя рубаха насквозь пропиталась потом, а в саблю точно вогнали несколько тонн свинца. Нестерпимо ныло плечо, в которое отдавались удары клинка о кость, и острая боль пульсировала в укушенной ладони.

Но по крайней мере, полковник знал, куда идет. Или, во всяком случае, говорил, что знает. Они пробирались между статуями, огибая их то слева, то справа, но Янус придерживался более-менее постоянного направления. Маркус не спрашивал, куда они идут, поскольку, откровенно говоря, и не хотел этого знать. Он только всем сердцем надеялся, что у полковника есть какой-то план.

– Двое, – сказал Маркус через минуту. – Ладно…

– Правый мой, левый ваш, – отозвался Янус. Он, кажется, даже нисколько не запыхался. – Готовы?

– Готов, – солгал Маркус.

– Начали!

И они с двух сторон выскочили из-за статуи. Два мертвеца праздно, словно часовые, торчали в проходе между следующей парой статуй. При виде офицеров они разинули рты, источая белесый дымок.

Изначальная догадка Януса оказалась верной. Впрочем, как обычно. Маркус ничем не мог положить конец извращенному подобию жизни, которое двигало тварями, но искалечить их было так же просто, как живых людей. С поврежденными ногами мертвецы могли передвигаться только ползком. Он прыгнул вбок и сделал низкий выпад, обеими руками ухватив тяжелую кавалерийскую саблю и взмахнув ею, точно кувалдой. Вытянутые руки существа, задев его лицо, ушли в пустоту над плечом, и удар сабли сокрушил коленную чашечку. Брызнули куски плоти и кости, бескровные, как гнилая древесина, Маркус увернулся от скрюченных пальцев – и мертвец, потеряв равновесие, рухнул на пол.

Полковник действовал, как всегда, с непринужденным изяществом. Ловко уйдя от неуклюжего броска твари, он почти танцевальным па зашел ей за спину и своей легкой шпагой начисто рассек мышцы бедер. Мертвец повалился ничком, как подкошенный, но, прежде чем он упал, Маркус наискось разрубил клинком его лицо. Обезноженные и ослепшие, твари теперь представляли опасность только для того, кто ухитрится на них наступить.

– Туда! – бросил Янус, указав направление шпагой. Впереди, у самого основания одной из статуй, почти невидимый издалека, горел крохотный костерок. – Скорее – мешкать нельзя!

С этими словами он побежал к костру, и Маркус, тяжело переводя дух, заковылял следом. Казалось, что полковник обладает неистощимым запасом сил, и Маркус, стараясь угнаться за ним, чувствовал себя дойной коровой, которую заставили состязаться в беге с боевым жеребцом.

Небольшой полукруг света, падавшего от костра, оставлял впечатление, что кто-то разбил здесь лагерь. К постаменту статуи были аккуратно прислонены маленький дорожный мешок и бурдюк с водой, на каменных плитах расстелено толстое одеяло. На этом импровизированном ложе покоился…

Вначале Маркус решил, что это труп. Во всяком случае, лежавший здесь походил на труп куда больше, чем мертвецы с зеленым огнем в глазах. Плоть юноши иссохла и опала, с торчащих костей складками свисала кожа. Ребра и бедренные кости медленно шевелились под этой серой кожей, словно щенята в завязанном наглухо мешке, и Маркус вздрогнул, лишь сейчас осознав, что юноша все же дышит – рывками, судорожно и часто. Глаза парня были плотно закрыты, но распахнулись, когда раздался звук приближающихся шагов.

Янус быстро пересек каменные плиты и, остановившись возле иссохшего, как труп, юноши, приставил острие шпаги к его горлу.

– Отзови своих мертвецов, – сказал он по-хандарайски, громко и так четко, что даже Маркус без труда разобрал его слова. – Сейчас же.

Десяток мертвых голов повернулся в их сторону, два десятка горящих зеленью глаз уставились на них. Маркус поднял саблю. Ближайший из демонов пожирал его взглядом сквозь пелену белесого дыма, сочившегося из его рта.

– Отзови своих мертвецов, – повторил Янус. – Всех до единого, иначе я перережу тебе горло.

Юноша медленно раздвинул губы. Голос его был едва слышным сухим шипением.

– Я уже мертв, – ответил он.

Гулкий грохот прокатился эхом по пещере, за ним почти одновременно последовали еще два. Маркус попытался разглядеть, что происходит, но все загораживал лес бесчисленных статуй. Только слышно было, как взметнулись крики, заглушая непрерывное шипение демонов.

– Отзови их, – сказал Янус.

– Он этого не сделает, – проговорил, тоже по-хандарайски, женский голос. – Могли бы и догадаться, полковник, что фанатикам несвойственно внимать голосу разума.

Джен Алхундт прошла между двумя застывшими демонами с таким видом, словно и не заметила их существования. Блики костра отражались в ее очках. В одной руке она держала пистолет, другую просунула за пояс.

– Джен… – Маркус медленно опустил саблю. – Джен! Какого черта…

– Мисс Алхундт, – перебил его Янус. – Полагаю, у вас есть другое предложение?

– Только то, что напрашивается само собой, – ответила Джен. И, стремительно вскинув пистолет, нажала спусковой крючок. Кровь брызнула из груди юноши; тело его дернулось, застыло на краткий миг – и безжизненно обмякло.

По всей исполинской пещере разом погасли зеленые огни глаз. Мертвецы с последним выдохом белесого дыма падали на пол, валились, точно пьяные, друг на друга, оседали на постаменты. Нечеловеческое шипение демонов наконец-то стихло, и в пещере воцарилась глубокая тишина. Криков солдат Маркус тоже больше не слышал. Он судорожно сглотнул.

– Джен, – проговорил он, стараясь придать голосу спокойствие, – Джен, что ты здесь делаешь?

– Исполняет обязанности агента Конкордата, – ответил за нее Янус. Взгляд серых глаз полковника был прикован к Джен. – Завершает поручение, данное Последним Герцогом.

– Ей поручили только наблюдать! – возразил Маркус. И, еще не договорив, ощутил, как неубедительно прозвучали эти слова.

– Совершенно верно, – сказала Джен, – наблюдать. До тех пор, пока обстоятельства не потребуют иных действий.

– А они требуют? – осведомился Янус.

– Думаю, что да. – Джен отбросила прочь разряженный пистолет, выхватила из-за пояса другой и оттянула курок. – Полковник Вальних, именем его величества короля и министерства информации – вы арестованы.

– Любопытно, – промолвил Янус после долгого молчания.

– Будьте добры бросить шпагу. – Джен навела пистолет ему в грудь.

Полковник пожал плечами и, разжав пальцы, уронил клинок на пол.

– Могу я узнать, в чем меня обвиняют?

– В ереси, – ответила Джен, – а также в заговоре против короны.

– Понятно. – На лице Януса появилось задумчивое выражение. – У его светлости могут возникнуть затруднения с передачей этого дела в военный трибунал.

– Это уж не моя забота, – сказала Джен. – Вы можете лично обсудить с ним эту тему, когда вернетесь в Вордан.

– Если вернусь. Для всех заинтересованных лиц было бы куда удобнее, если бы со мной на обратном пути случилось какое-нибудь досадное происшествие. Скажем, смыло за борт во время шторма. Я совершенно уверен, что подходящий шторм не заставит себя ждать. Морские путешествия так опасны.

Джен молчала, не сводя с него неморгающих глаз. Полковник вздохнул:

– Наверное, было бы грубо с моей стороны напоминать о том, что снаружи этого храма находятся четыре с лишним тысячи человек, которые подчиняются моим приказам? Наверняка у вас где-то припрятан соответствующий ордер со всеми полномочиями, но ведь вполне вероятно, что они не будут его изучать.

– Люди, о которых вы говорите, подчинятся приказам своих командиров. – Джен искоса поглядела на Маркуса. – Старший капитан Д’Ивуар, я располагаю разрешением короля и министерства принять полное командование данной кампанией, если сочту таковое необходимым. В силу этого я вручаю вам командование Первым колониальным полком. Вам надлежит взять под стражу полковника Вальниха и вернуть полк в Эш-Катарион, куда в скором времени прибудет транспортный флот.

Это официальное обращение вынудило Маркуса помимо воли выпрямиться, забыв об усталости и боли. Он стиснул зубы.

– Джен, ты шутишь? Ересь?

– Полагаю, тебе известно о стремлении полковника завладеть хандарайскими реликвиями. Если ты желаешь записаться в соучастники, я охотно увеличу число обвиняемых. Могу поспорить, что тот же капитан Каанос не откажется принять командование полком.

– Святые, мать их, угодники! – Маркус протяжно выдохнул. – Ты называла себя чиновницей, всего лишь мелкой чиновницей. Все это время ты лгала мне.

– Просто кое о чем умолчала. – Джен едва заметно пожала плечами. – Такая работа.

– Разумеется, она лгала вам, капитан, – вставил Янус. – Она служит Конкордату. Лгать для нее так же естественно, как дышать.

– Будьте так любезны, заткнитесь, – процедила Джен.

– Вы намерены застрелить меня? – На губах Януса мелькнула знакомая быстрая улыбка. – По зрелом размышлении я сомневаюсь, что вы это сделаете. Последнему Герцогу необходимо узнать то, что известно мне. Не так ли?

– Я намерена предать вас суду, – сказала Джен, едва заметно приподнимая пистолет. – Насколько это будет возможно.

И вновь наступила тишина.

– Джен… – начал Маркус.

– Только без глупостей, – предостерегла она. – Прошу тебя, будь разумен. Ты сам не понимаешь, с кем связался.

– Напротив, – вставил Янус. – Я думаю, теперь он это наконец понял.

– Я не позволю тебе застрелить его, – продолжал Маркус. – Мы вместе вернемся в лагерь и все обсудим. Я уверен, что…

Что-то промелькнуло над плечом женщины, и больше Маркус ничего не успел заметить. Он нырнул вперед, врезался в Джен, и оба они, проехавшись по пыльным каменным плитам, уткнулись в постамент одной из статуй. Рядом с металлическим лязгом упал пистолет. Узкая серебристая тень просвистела в пустоте, где только что стояла Джен, ударилась о ближайшую статую и, коротко звякнув, отскочила. Брызнуло каменное крошево. Кинжал с длинным изогнутым лезвием еще дважды подпрыгнул на плитах, словно выброшенная на берег рыба, зазвенел и наконец стих.

В проеме между двумя статуями возник молодой убийца – тот самый, которого Маркус видел в гостиной полковника. У него был еще один кинжал, который юноша небрежно перебрасывал из одной руки в другую. Из всей одежды на нем были только просторные короткие штаны, обритая голова лоснилась от масла. На обнаженной груди вспухали ярко-красные полосы, как от ударов хлыстом.

Не тратя времени на размышления, Маркус схватил пистолет, вскинул его и выстрелил. Убийца даже не замедлил шага – лишь изящным, почти танцевальным движением качнулся вбок, и Маркус услышал, как где-то в темноте бесполезно тренькнула пролетевшая мимо пуля. Он уже поднимался на ноги, ощупью нашаривая выпавшую из рук саблю, а юный убийца надвигался на него и Джен.

– Болван! – прошипела Джен. – С дороги!

Она толчком отшвырнула Маркуса вбок, и он, зашатавшись, как пьяный, навалился на статую. Убийца метнул в Джен другой кинжал, и сверкающее лезвие прочертило воздух с такой скоростью, что почти исчезло из виду. Джен вскинула левую руку, растопырив пальцы, и перед ними словно заискрилась пойманная молния. Кинжал отлетел прочь, как будто ударившись о стену, и со звоном канул вглубь пещеры.

Лицо юноши помрачнело.

– Ты – абх-наатем, – проговорил он по-хандарайски. – Слуга Орланко. Мы ждали твоего появления.

Джен сделала долгий выдох. И расплылась в ухмылке, ликующей и безудержно злобной. Маркус никогда прежде не видел ее такой. Руки женщины, вытянутые вдоль тела, расслабленно покачивались, пальцы сплетали в воздухе сложный узор – так разминается перед игрой скрипач.

– Вонючие козолюбы, – процедила она на безупречном хандарайском. – Вы не представляете, с кем имеете дело.

– Думаешь, ты первая, кто явился сюда в поисках Имен? Мы хранили их четыре тысячи лет.

– До сегодняшнего дня. – Джен подняла руку и очертила над грудью двойной круг – традиционный знак, охраняющий от зла. – Адонн иваннт ви, игнатта семприа.

Юноша сорвался с места, преодолев разделявшее их расстояние с той же пугающей, нечеловеческой скоростью, которая запомнилась Маркусу по встрече в Эш-Катарионе. Джен взметнула руку ладонью вперед, и хандарай, уже почти настигший ее, врезался в стену сверкающих ослепительным серебром искр. Он двигался столь стремительно, что от удара подпрыгнул, как мячик, проворно перевернулся в воздухе и приземлился на ноги. Теперь он действовал более осмотрительно, обходя Джен по кругу и совершая обманные выпады, чтобы проверить пределы ее защиты. Джен попятилась, поднимая над головой правую руку.

То ли юноша догадался, что за этим последует, то ли обладал иными, недоступными Маркусу чувствами, но едва Джен резко опустила руку, он отпрянул в сторону. Раздался оглушительный треск, будто неведомая сила разорвала воздух, и от Джен хлынула слепящая вертикальная волна. Она ударила в статую, за которой прятался хандарай, изображающую змееголовую тварь с древесными стволами вместо конечностей, и рассекла ее сверху донизу ровно пополам. Взметнулись клубы пыли. Половинки статуи с беспорядочным грохотом рухнули на пол.

«Демон!» Теперь у Маркуса не осталось ни малейших сомнений на этот счет. Янус рассказывал, что Конкордат охотится за Тысячей Имен, но о таком он не упоминал ни словом.

Маркус поднялся на ноги и огляделся в поисках полковника. Янус завороженно смотрел вслед Джен, которая двинулась к отступающему противнику. На лице его отражалось не столько удивление, сколько благоговейный трепет. Впрочем, это определение было не совсем точным. Маркусу припомнилась первая их встреча, когда полковник, держа в руке ядовитого скорпиона, разглядывал его с тем неподдельным восторгом, с каким поклонник изящных искусств любуется гениальной картиной или внимает божественно прекрасной симфонии.

– Незримый Доспех, – пробормотал Янус. – Бораччо сообщал, что им завладела церковь, но… – Он медленно покачал головой. – Представить не мог, что когда-нибудь увижу подобное своими глазами.

– Сэр, – окликнул Маркус. Полковник и ухом не повел, и тогда Маркус схватил его за руку. – Сэр! Нам нужно выбраться отсюда!

– Что? – Серые глубоко посаженные глаза моргнули и, казалось, вновь обрели осмысленное выражение. Новый фонтан искр озарил клубы пыли, разлетавшиеся от места схватки, и одновременно раздался терзающий уши визг – словно мастер-стеклодув провел ножом по стеклу.

– Идем! – выдохнул Маркус, дернув полковника за руку.

Ковыляя, они бок о бок двинулись прочь от крохотного лагеря к центру пещеры, туда, где отбивалась от ходячих мертвецов седьмая рота. Вскоре Янус оправился настолько, что стал задавать темп, зато Маркус начал задыхаться. Знакомый оглушительный треск вынудил обоих беглецов броситься на пол в поисках укрытия, а позади них с грохотом рушились все новые статуи.

– Что она такое? – пропыхтел Маркус, перекатившись и прижавшись спиной к каменному постаменту.

– Агент Конкордата, – мрачно ответил Янус. – Впрочем, дело зашло дальше, чем я предполагал. Я недооценил союзников Орланко.

– Она в самом деле демон?

– Да. Человек, который вызвал демона и заключил его в себе. Иг- натта семприа, Окаянный Инок. Она работает на понтифика Черных.

– Но понтифика Черных не было вот уже сотню лет!

Янус сумрачно глянул на него, но ничего не сказал. Маркус рискнул выглянуть из-за угла постамента. Пыль обрушенных статуй, белесые испарения ходячих трупов и пороховой дым, смешавшись, заволокли пещеру омерзительной пеленой, в которой мало что можно было разглядеть. Воздух густо пропах селитрой и кровью, сухой взвесью раскрошившегося камня. Вначале Маркус не увидел ни одного из участников сверхъестественной схватки. Затем слева от него густая завеса дыма колыхнулась, исторгнув Джен, которая с недовольным видом озиралась по сторонам. Она заметила Маркуса в тот же миг, прежде чем он сумел отпрянуть назад, и лицо ее исказила недобрая ухмылка.

– А я‑то гадала, куда ты подевался, – проговорила она. – Маркус, если ты просто сядешь и без лишнего шума подождешь, пока все это закончится, я обещаю, что тебе будет обеспечено прекрасное будущее. Я позабочусь об этом хотя бы ради того, что было между нами.

– Между нами? – Маркус оперся о постамент и, тяжело дыша, поднялся на ноги. – Ты даже не человек!

– Это как посмотреть, – ответила она. – Впрочем, я избавлю тебя от метафизических рассуждений. Просто отойди в сторону.

Маркус стиснул зубы:

– Не отойду.

– Болван, – вздохнула Джен и подняла правую руку.

Юный убийца вынырнул из завесы дыма, словно акула из недр морских, словно снаряд, летящий на немыслимой скорости. Джен едва успела развернуться, чтобы встретить его лицом к лицу, и между ними полыхнула искрящаяся стена. Упираясь босыми ногами в каменный пол, юноша всей своей нечеловеческой силой навалился на Джен, и пальцы его сгибались, лихорадочно выискивая брешь в ее незримом щите.

Маркус опять схватил Януса за руку, рывком поднял на ноги и поволок прочь от статуи. Он уже неуклюже бежал, когда Джен заметила их. Разъяренный вопль ее причудливо смешался с раздирающим слух стеклянным скрежетом магии.

Джен стремительно взмахнула правой рукой. Воздух всколыхнулся, и Маркус бросился на пол, увлекая за собой Януса. Он услышал позади грохот осыпающегося камня, а затем – пугающий стон и скрип огромной статуи, на которую обрушилась волна магии. Ведомый слепым чутьем, Маркус откатился в сторону, и миг спустя вокруг хлынул град осколков, каменная крошка забарабанила по мундиру и с глухим стуком осыпалась на пол.

Когда все стихло, Маркус поднял голову. Синий мундир его был покрыт толстым слоем беловатой пыли, и, когда капитан поднялся, эта пыль потоками хлынула на пол. Повсюду валялись куски камня: и крупные обломки, и мелкое крошево. Туловище статуи – человекоподобной фигуры в доспехах и с обезьяньей головой – рухнуло возле того места, где лежали они с Янусом. Маркус в панике обежал упавшего исполина и обнаружил, что Янус успел выскочить из-под удара. Почти успел. Вытянутая рука каменной обезьяны обрушилась на ногу полковника, своей тяжестью пригвоздив его к полу.

– Янус!

Маркус упал на колени, попытался просунуть ладони под статую, потом в отчаянии налег на нее всем своим весом. Каменная громада даже не дрогнула.

– Оставьте, – сказал Янус. Голос его был по-прежнему спокоен, но в глубине серых глаз таилось напряжение. – Все равно у меня, похоже, сломана нога. – Он рывком подтянулся на локтях, содрогнулся всем телом и снова лег. – Да, определенно сломана. Выбирайтесь отсюда, капитан.

– Но…

Янус повернул голову и вперил в него непреклонный взгляд:

– А что же вы собираетесь делать? Вам не остановить ее. Весь полк не смог бы остановить ее. – Янус закашлялся – мимо проплыло, крутясь, облако пыли. – Советую подчиниться ее требованиям. Ради спасения вашей карьеры, не говоря уж о жизни.

– Не могу же я бросить вас с ней!

– Уходите, Маркус! – жестко бросил полковник. – Сейчас же. Это приказ.

– Маркус, черт тебя подери! – пробился сквозь завесу дыма голос Джен.

Снова брызнули искры. Маркус повернулся и бросился бежать.

ВИНТЕР

Феор рухнула так внезапно, словно из нее разом выдернули все кости. Секунду назад она торопливо семенила рядом с Винтер – и вдруг безжизненно повисла на ее руке, точно труп.

В то же самое мгновение вдалеке, рассекая белесые испарения и взвесь порохового дыма, которыми была заполнена пещера, полыхнул ослепительный свет. От звука, сопровождавшего эту вспышку, у Винтер мгновенно заныли зубы. Казалось, нестерпимо высокий скрежещущий визг, минуя уши, ввинчивается в самое нутро. Винтер пошатнулась под тяжестью обвисшего тела Феор, но потом все же сумела протащить девушку еще несколько шагов и прислонить ее к основанию ближайшей статуи.

– Феор! – Винтер встревоженно склонилась над хандарайкой. Веки девушки затрепетали, глаза открылись, но взгляду недоставало осмысленности. – Феор! Ты меня слышишь?

– Я… да, слышу. – Девушка моргнула.

– Что случилось? Что с тобой?

– Я почуяла… – Феор судорожно втянула воздух и закашлялась. – Я почуяла силу. Такую силу…

– Это Онвидаэр?

– Нет, – уверенно сказала хандарайка. – Мне хорошо знакомо ощущение его наата. Онвидаэр здесь, но это нечто другое. – Она подняла голову, и в глазах ее промелькнул страх. – Я думаю, это ваш предводитель. Абх-наатем, колдун. Он наконец проявил себя.

– Полковник? – Винтер нахмурилась. «Может быть, он и вовсе не нуждается в спасении?» – Пойдем. Нужно выяснить, что происходит.

Они двинулись кружным путем, издалека обходя груды некогда оживших трупов в том месте, где стояло каре седьмой роты. То и дело вдалеке опять вспыхивал свет, и всегда ему сопутствовал невыносимый треск – словно великан раздирал голыми руками кусок просмоленного брезента. Каждый раз Феор вздрагивала, но все же оставалась на ногах.

Торопясь обогнуть очередную уродливую статую, Винтер заметила, как в отсветах далекой вспышки тускло блеснул металл. Феор вдруг застыла как вкопанная, вынудив остановиться и Винтер. Они добрались до одной из стен пещеры, и здесь к тесаному камню были прислонены в ряд громадные стальные плиты, возвышавшиеся над Винтер, в несколько дюймов толщиной. Поверхность плит покрывали убористые завитки неведомого письма, глубоко прорезанные в металле.

Феор ошеломленно вздохнула.

– Тысяча Имен, – едва слышно прошептала она. – Мы хранили их с тех давних времен, когда в Хандаре еще правили короли. Здесь начертаны нааты, дабы истинно верующие могли прочесть их, когда Мать сочтет, что они того достойны. – Голос девушки благоговейно дрогнул. – Лишь единожды в жизни я видела Тысячу Имен – когда прочла свой наат.

– И где это было?

– В другой пещере, в Эш-Катарионе. Даже среди священства лишь немногие знали, где хранятся эти плиты. Искупители усердно искали их, но так и не нашли. Наверное, – добавила Феор, заколебавшись, – наверное, Мать привезла их сюда из столицы.

Винтер вспомнила день, когда Эш-Катарион охватили пожары, тяжело груженную повозку, которая, грохоча по булыжнику, катилась к городским воротам, – и угрюмо кивнула.

– Мать говорила, что церковь не остановится ни перед чем, чтобы заполучить Тысячу Имен, – сказала Феор. – Прислужники Орланко охотились за ними десятилетиями, Черные священники – веками. Они стремились завладеть силой Имен ради собственных целей.

– Я думала, Черных священников больше нет, – пробормотала Винтер.

– Они затаились, – ответила Феор с непреклонной уверенностью фанатика, – однако по-прежнему сильны.

Впереди снова полыхнуло и тут же нестерпимо заскрежетало – как невидимым ножом по стеклу. Феор порывисто обернулась:

– Онви!

Она бросилась в гущу дыма, и Винтер пришлось прибавить ходу, чтобы поспеть за ней. Громадные статуи нависали над ними с двух сторон, нечеловеческие и жуткие. Впереди полыхнул свет, и, когда пелена испарений расступилась, Винтер едва успела схватить Феор за шиворот, чтобы та не выскочила на открытое пространство.

Онвидаэр, пригнувшийся в боевой стойке, чуть заметно покачивался, готовясь к прыжку. Напротив него стояла молодая женщина, которую Винтер сумела узнать не сразу, – Джен Алхундт, послании- ца Министерства информации. «Господи, она-то что здесь делает?» Все, что Винтер довелось слышать об этой женщине, говорило, что вопреки своему чину она не представляет собой ничего особенного. Ну разве что спит с капитаном Д’Ивуаром, хотя это вряд ли входило в ее обязанности. Но сейчас…

Джен Алхундт улыбалась, вернее, скалилась по-волчьи. И Онвидаэр явно был настороже. Он сделал одно обманное движение, другое – и вдруг с почти кошачьей ловкостью подпрыгнул, взлетев над головой Алхундт. Она резко вскинула вверх правую руку, и странная вертикальная волна хлынула из нее, рассекая пространство, как рябь рассекает поверхность стоячего пруда, – но все с тем же скрежещущим звуком, словно рвался в клочья самый воздух. Онвидаэр непостижимым образом извернулся в прыжке, и волна прошла буквально в дюйме от него. Он почти дотянулся до Алхундт, но тут она выставила ладонью вперед левую руку. В том месте, где почти соприкоснулись эти двое, выросла стена шипящих, ослепительно-белых искр.

На краткий миг противники по прихоти инерции застыли живой картиной в изменчивых сполохах бурлящих искр. Затем Онвидаэра отшвырнуло прочь. Он с размаху ударился об одну из статуй, и каменный исполин, не выдержав силы этого столкновения, начал медленно, но неуклонно падать. Онвидаэр отскочил в сторону за миг до того, как статуя рухнула на пол, и исчез в клубах пыли и сокрушительном треске дробящегося камня.

Внимание Алхундт уже переключилось. Проследив за ее взглядом, Винтер заметила капитана Д’Ивуара, который высунулся из-за другой статуи.

– А я‑то гадала, куда ты подевался, – проговорила Алхундт, поворачиваясь к нему.

Винтер удалось оттащить Феор в укрытие прежде, чем их успели заметить. Девушка оцепенела, руки ее с такой силой сжались в кулаки, что костяшки под смугло-серой кожей побелели.

– Это она, – прошептала Феор. – С самого начала это была она, а не ваш полковник. Слуга Орланко. – Девушка зажмурилась. – Как ей удавалось скрывать свою суть?

– Агенты Конкордата умеют пустить пыль в глаза, – бросила Винтер. – Послушай, я видела там, впереди, капитана, и полковник, должно быть, тоже с ним. Наверняка мы им чем-то можем помочь. Онвидаэр сумеет с ней справиться?

– Нет. – В глазах Феор блеснули слезы. – Безумием было даже начать этот бой. Она обладает силой одного из Высших. Мы веками не осмеливались провести подобный ритуал. Даже Мать.

– А как же… – Винтер махнула рукой, пытаясь напомнить Феор о стальных плитах с загадочными Именами, о пещере, полной древних тайн. – Наверняка там есть то, что нам нужно!

– Я не могу. Я…

Стеклянный скрежет и фонтан искр снова привлекли внимание Винтер к схватке. Онвидаэр опять атаковал Алхундт, так же безуспешно, как прежде, но капитан, воспользовавшись его вмешательством, бросился бежать. Винтер различила рядом с ним другого человека в синем мундире: «Полковник?»

Алхундт круто развернулась. Волна искажений разорвала воздух, подрубив колени статуи с головой обезьяны. Статуя накренилась прямо над беглецами, рухнула, рассыпаясь на куски, где-то между ними, и все заволокли густые клубы пыли.

– Маркус, черт тебя подери! – прорычала Алхундт.

Она вновь развернулась, ища взглядом Онвидаэра, но тот прыгнул прежде, чем они оказались лицом к лицу, пролетев над плитами пола с такой немыслимой скоростью, что превратился в размытый силуэт. Он схватил Алхундт за руку за долю секунды до того, как между ними возникла искрящаяся стена. Раскаленные добела искры дождем обрушились на него, но он не разжал пальцев, зависнув в сверхъестественных объятьях магии, точно вымпел на крепком ветру. Алхундт пронзительно взвизгнула и свободной рукой прочертила в воздухе неистовый полукруг. Чудовищный треск разорвал пространство, и на каменные плиты широкой дугой хлестнула кровь. Онвидаэр пролетел через пещеру и рухнул в клубах тумана. Алхундт обессиленно опустилась на колени, прижимая к груди раненую руку.

На сей раз Винтер ничего не успела предпринять. Феор вскочила, увернувшись от нее, и стремглав бросилась в ту сторону, где упал Онвидаэр. Крепко выругавшись, Винтер побежала за ней.

Они нашли Онвидаэра возле еще одной статуи, рассеченной им во время полета. Это изваяние обладало скорпионьими клешнями, а больше о нем сказать было, по сути, нечего, поскольку Онвидаэр врезался в него с такой силой, что разнес камень на мелкие осколки. Винтер, не веря собственным глазам, потрясенно смотрела, как юный хандарай с трудом, но поднялся на ноги. Любой нормальный человек после такого удара превратился бы в месиво, а на Онвидаэре не было заметно ни единого ушиба.

И все же он не остался цел и невредим. Волна, сотворенная Алхундт, снесла ему левую руку чуть ниже плеча, так чисто и аккуратно, как не смог бы и хирург. Онвидаэр зажимал обрубок другой рукой, но ярко-алая кровь все равно просачивалась между пальцев и непрерывно капала на пол.

– Онви! – Феор застыла на месте, осознав, что произошло. – Силы небесные… Что ты делаешь?

Онвидаэр выбрался из-за постамента, шатаясь, как пьяный, – все былое изящество его движений бесследно исчезло. Винтер остановилась позади Феор, которая неотрывно смотрела на брата округлившимися в ужасе глазами.

– Иду драться с ней, – ответил Онвидаэр. Дыхание его было хриплым и прерывистым. Вблизи Винтер увидела, что столкновение со статуей не прошло для юноши бесследно. Кожа его покрылась крохотными ранками, из сотни порезов каплями сочилась кровь. – Мать желает ее смерти.

– Мать и моей смерти желала, – возразила Феор. – Ты и так уже сделал все, что мог. Разве нет?

– Ты не понимаешь. Она одна из них. – Онвидаэр закашлялся. – Одна из Черных священников, прислужников Орланко. Мы не можем допустить, чтобы она заполучила Имена.

– Но тебе ее не остановить! – выкрикнула Феор. Она плакала уже не скрываясь. – Ты просто умрешь, Онви! Не ходи, не надо!

Короткая усмешка тронула его губы:

– Так велела Мать.

– Тогда почему ты пощадил меня? – всхлипнула Феор. – Зачем… К чему все это?

– У меня не было выбора. – Онвидаэр, волоча ноги, подошел ближе, и Винтер напряглась, но он лишь неловко наклонился и поцеловал Феор в лоб. На лбу девушки остался кровавый след. – Тогда Мать заблуждалась. Но сейчас она права.

– Но…

– Феор, послушай. – Онвидаэр шевельнул пальцами, зажимавшими культю левой руки, и ливнем хлынула кровь. – Я не могу остановить ее. Может быть, ранить. Отвлечь ее ненадолго. Но ты – можешь. – Взгляды их встретились, и Винтер почудилось, будто между этими двумя происходит безмолвный разговор. – Понимаешь?

– Но… – Феор оглянулась через плечо на Винтер, затем снова перевела взгляд на Онвидаэра. – Понимаю.

– Хорошо. – Он опять закашлялся. – Удачи тебе, сестренка!

И сорвался с места, побежав вслед за Алхундт, так стремительно, что между каплями крови, падавшими на пол, оставалось по несколько шагов. Винтер неловко стояла позади Феор, не зная, что сказать. Девушка обхватила себя руками за плечи, опустила голову, словно пытаясь съежиться и исчезнуть бесследно. Винтер осторожно тронула ее за плечо, и Феор вздрогнула, как от удара. Через минуту она обмякла и опустила руки.

– Феор, – сказала Винтер, – я, кажется, не все поняла.

– Он хочет выиграть нам время, – сказала Феор. – Голос ее, сдерживаемый силой воли, лишь едва заметно дрожал.

– Время? Для чего?

– Я могу помочь. Мы можем помочь. – Феор устремила взгляд на Винтер, глаза ее до сих пор влажно блестели. Слезы оставили светлые полоски на лице девушки, покрытом грязью и пороховой пылью. – Ты ведь хотела спасти своего полковника, верно? Ты доверяешь ему?

Винтер неуверенно кивнула. Феор сделала глубокий вдох.

– Даже если это опасно?

Винтер снова кивнула. Феор тыльной стороной ладони вытерла глаза, размазав грязь по лицу, и медленно выдохнула.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда пойдем со мной.

Они вернулись туда, где стояли, прислоненные к стене пещеры, громадные стальные плиты. Прежде Феор взирала на них со священным трепетом, не решаясь подойти ближе. Теперь она бежала вдоль плит, то и дело останавливаясь и напряженно всматриваясь в убористые завитки надписей. Вставала на цыпочки, щурилась в полумраке, затем качала головой и двигалась дальше.

Наконец почти в самом конце ряда стальных плит Феор остановилась. Тонкий палец ее скользил по длинной вязи букв, губы беззвучно шевелились. Дойдя до конца надписи, Феор подняла взгляд на Винтер.

– Кое-что здесь сможет остановить абх-наатема. Я так думаю. Этим перестали пользоваться давно, задолго до того, как я появилась на свет.

– Ты сумеешь это прочесть? – спросила Винтер.

– Все не так просто, – проговорила Феор. – Нааты ревнивы. Мой наат не потерпит вселения в мое тело иной силы, а если я предприму такую попытку, неизбежно убьет меня.

– Но тогда… – Винтер осеклась, лишь сейчас поняв, к чему она клонит. – Ты ведь не шутишь?

Феор мрачно кивнула.

– Но почему я? – Винтер помотала головой. – Я же не маг, не волшебник или как там еще. Да я даже прочитать все это не смогу!

– Прочесть наат может только тот, кто обучен и подготовлен к этому, – согласилась Феор. – Ну да тебе и не придется читать все. Ты должна будешь только в точности повторять каждое мое слово. Затем, когда мы дойдем до конца… – Пальцы Феор пробежались вдоль убористой надписи. – Заключительные слова заклинания звучат так: виир-эн-талет. Это тебе нужно запомнить. До этих слов я тебя доведу, а затем ты закончишь наат сама.

– И что потом?

– Потом ты сможешь противостоять ей на равных. – Феор отвела взгляд. – Если выживешь.

– Если?!

– Наат не для слабых. Сила обвивает душу, точно змея, и тех, кто недостаточно силен, может задушить в смертельном объятии. Я полагаю, что ты окажешься достаточно сильной, но…

– Ты в этом не уверена.

Феор кивнула, по-прежнему избегая смотреть Винтер в глаза.

Наступило долгое молчание. Из дымных недр пещеры донеслись пронзительный крик и душераздирающий треск магии.

– Виир-эн-талет, – повторила Винтер. – Я правильно произнесла?

– Сядь, – повелела Феор, – и закрой глаза.

Винтер подчинилась и привалилась спиной к прохладной поверхности металла, откинула голову назад и постаралась ни о чем не думать.

– Повторяй то, что я буду говорить. Не открывай глаз. И что бы ни происходило, не останавливайся, пока не произнесешь последние слова. Понятно?

– Понятно. – У Винтер вдруг пересохло в горле.

– Вот и хорошо.

Феор помолчала немного, затем начала нараспев произносить странные слова магического наречия. Она говорила медленно, выделяя каждый слог. Ни перерывов, ни пауз – один только монотонный непрекращающийся поток звука. Винтер повторяла вслед за ней:

– Ибх джал ят фен лот сее…

Внезапно она почувствовала себя ужасно глупо. Происходящее смахивало на устроенный с размахом розыгрыш: хандарайская девочка совершенно серьезным голосом твердит нагромождение бессмысленных словес, врезанных в металл каким-то древним шутником. Сама Винтер при этом не чувствовала ровным счетом ничего – так же, как много лет назад, в «тюрьме», когда тараторила наизусть церковные гимны и молитвы.

«Если это не сработает… Я понятия не имею, что делать, если не сработает. Черт, я даже не знаю, что произойдет, если это сработает. Никакого плана у меня нет. Я просто бегу в тумане, ощупью выставив перед собой руку и смутно надеясь ни во что не врезаться». Мысли разбрелись, как ленивые овцы. Феор продолжала речитатив, и Винтер на долю секунды заколебалась: «Что она сказала – „шии“ или, „су“»?

Боль пронзила ее насквозь. Не тупая ноющая боль ушибов, не жгучая острая боль в боку, не иной невнятный сигнал, подаваемый скопищем мяса, костей, хрящей и жил, которое Винтер привыкла именовать своим телом. Такой боли – острой, ослепляющей, Винтер никогда прежде не знала, даже не подозревала о ее существовании. Незримые иглы вонзались в самое ее существо. Боль была одновременно повсюду: раздирала желудок, впивалась в сердце, просверливала затылок, но Винтер откуда-то непостижимым образом знала, что на самом деле болит вовсе не там.

Ее затошнило. Невероятным усилием воли Винтер подавила позыв к рвоте и выдохнула:

– Шии. – Боль едва ощутимо отступила. Память выдавала последующие слова только с боем. – Нан. Суул. Мав. Рит.

Винтер слышала, как где-то, в невообразимой дали, монотонный речитатив Феор начал постепенно замедляться. Она не могла даже обрадоваться этому обстоятельству, ничего не могла, только произносить слово за словом.

И сейчас, как будто иглы немыслимой боли обострили восприятие, Винтер чувствовала наат. Словно исполинская черная цепь обвивала ее, стягиваясь все туже с каждым произнесенным слогом. Наат был внутри нее, под кожей, в костях, вплетался во внутреннюю, сокровенную сущность – Винтер даже и не подозревала прежде, что обладает таковой. В этот миг она осознала, что это останется с ней навсегда. Да и как бы она могла от него избавиться? Цепи стягивались, погружались в девушку до тех пор, пока не стали частью ее самой, такой же, как руки, ноги, язык. При этой мысли Винтер вдруг охватила паника, но на сей раз она говорила без запинки. Девушка отчетливо понимала, что произойдет, если она умолкнет: цепи вырвутся наружу, унося с собой громадные куски ее естества. Выбора не осталось. Либо дойти до конца, либо умереть.

Голос Феор дрожал все заметней. Устала, наверное, подумала Винтер. Ей самой казалось, что чтение наата длится уже целую вечность. И лишь когда слова стали срываться с губ хандарайки судорожными всхлипами, Винтер поняла, что ее терзает та же боль. Наат не делал различий между ученицей и наставницей.

Дело близилось к концу. Теперь Винтер понимала, что древние слова выстраиваются особым образом и звучание их неумолимо нарастает. Слоги отдавались эхом в каждой жилке и побуждали их звучать в унисон. Мучение преобразилось в нечто среднее между болью и наслаждением, цепи заклинания оплетали Винтер все туже, чтобы с последним слогом, который произнесет ее голос, сплавиться в единое целое. Давление наата было чудовищно. Произнося слог, который станет последним звеном цепи, Винтер не была уверена, что сумеет выдержать финал. Казалось, душа ее вот-вот взорвется, разрядившись невыносимо сладостной, почти любовной вспышкой, и плети высвобожденной силы, взбесившись, точно разорванные штормом снасти, разнесут Винтер в прах.

Ужас охватывал девушку при этой мысли, но пути назад уже не было. Остановись она – и наат точно так же разорвет ее в клочья. Феор смолкла, и Винтер уже одна произнесла последние слова. Наступила пауза, которая, казалось, длилась не один век – так снаряд, достигнув высшей точки траектории, на миг замирает, прежде чем начать смертоносный спуск. В смятенной круговерти своего сознания Винтер ясно увидела зеленые глаза, рыжие шелковистые волосы, лукавую улыбку.

– Виир. Эн. Талет, – проговорила она.

Феор захлебнулась криком, словно ее ударили в живот. Винтер ощутила, как последнее звено заклинания легло на место, почувствовала дрожь напряжения, когда наат заструился по ее телу, выискивая малейшие признаки слабости. Иногда возникали и тут же исчезали крохотные вспышки боли, оставляя после себя след заполонившей тело силы. Затем, как по мановению, все закончилось, и Винтер вновь стала ощущать собственное тело. Сердце колотилось так неистово, что, казалось, лопнет, ноги дрожали и подкашивались. Во рту стоял привкус крови от прокушенной губы, ныли стиснутые до боли зубы. В поисках опоры Винтер оперлась рукой о стальную плиту, и прикосновение металла к ее разгоряченному телу показалось нестерпимо ледяным.

Винтер открыла глаза.

Феор лежала, бессильно скорчившись, у подножия стальной плиты и неглубоко, часто дышала. Винтер, повинуясь порыву, опустилась на колени рядом с ней – и от этого движения сама едва не упала. Мышцы ее одеревенели, как наутро после изнурительного марша. Она облизала прокушенную губу и тронула Феор за плечо. Глаза девушки тотчас распахнулись.

– Как ты? – с тревогой спросила Винтер. Феор была чудовищно бледна. Кожа ее, всегда смугловато-серая, сейчас точно выцвела и поблекла.

– У тебя получилось.

– Как бы то ни было, я жива. Думаю, что сработало. – Винтер действительно ощущала себя иной. Наат, пробравшись в нее, внедрился в самую сердцевину ее существа и залег в глубине, как жаба залегает в тине на дне пруда. Сейчас он пока что был смирен, но Винтер чуяла его с каждым вздохом.

– Сработало, – повторила Феор. – Ты жива. – Она поморщилась, выгнув спину, и дыхание ее стало прерывистым.

– Но ты-то как?

– Не знаю, – сказала хандарайка. – Никогда прежде такого не делала. Слушай. Просто коснись ее. Коснись абх-наатема. И призови силу.

– Как ее призвать?

– Волей. Желанием. – Феор вновь выгнулась, ладони ее судорожно сжимались и разжимались. – Просто повели ей явиться.

Воздух со свистом вырвался сквозь ее стиснутые зубы, и она обмякла. Винтер успела подхватить девушку прежде, чем та соскользнула с плиты и ударилась о каменный пол. Кожа Феор была обжигающе горячей на ощупь, лихорадочно бился пульс. Глаза хандарайки оставались плотно зажмуренными.

«Драного зверя мне в зад! И что же, спрашивается, теперь делать?»

Глава двадцать шестая

МАРКУС

Маркус с первого взгляда понял, что положение безвыходное.

Джен стояла неподалеку от того места, где ворданаи вошли в подземный зал, между двумя статуями, откуда она могла увидеть как на ладони всякого, кто попытается выбраться наружу. Она не хотела, чтобы Маркус сбежал и поднял против нее солдат, но и отправиться на поиски не решалась, так как в густом дыму капитан мог незаметно проскользнуть мимо нее. Поэтому она выжидала, и Маркус выжидал вместе с ней.

«При других обстоятельствах меня бы это вполне устроило, – думал он. – Рано или поздно уцелевшие солдаты седьмой роты предпримут спасательную вылазку. Либо ее затеют Мор или Вал, как только станет известно о случившемся». Правда, как скоро это произойдет, известно одному Господу, а между тем полковник лежит один-одинешенек среди окончательно мертвых аскеров, и его сломанная нога придавлена грудой камней весом в полтонны. Маркусу отчаянно хотелось вернуться к нему и вместе дожидаться спасения, но поступить так он не смел. Оттуда он не сможет видеть Джен, а если она подберется слишком близко…

Вместо этого он крался сквозь туман, ощупывая разбросанное по полу снаряжение в поисках того, чем можно было бы убить женщину, в которую он уже начинал влюбляться. Среди мертвых аскеров в изобилии валялись мушкеты, и Маркус набил карманы пороховыми картузами. Теперь он методично, один за другим, заряжал мушкеты, прислоняя их к одной из статуй.

– Выходи, Маркус! – окликнула Джен. Эхо ее голоса разошлось по заполненной дымом пещере, диковинным образом доносясь сразу отовсюду. – Мы оба прекрасно знаем, чем все это закончится. Не оттягивай неизбежное.

– Почему? – бросил он через плечо, рассчитывая, что дым и отголоски эха скроют его истинное местоположение. – Неужели ты собираешься оставить меня в живых?

– Если будешь хорошо себя вести.

– В таком случае прости, что я оттягиваю неизбежное. – Теперь в распоряжении Маркуса были четыре заряженных мушкета. Сунув их под мышки – по два с каждой стороны, – он перебежал к другой груде трупов и продолжил собирать оружие. – Раз уж мы оба заняты выжиданием, может быть, не откажешься удовлетворить мое любопытство?

Джен проникновенно вздохнула:

– И тогда ты скорее выйдешь ко мне?

– Возможно.

– Ты пытаешься выиграть время. Знаешь, у твоего обожаемого полковника был не очень-то цветущий вид.

– А ты все же сделай одолжение, – проворчал Маркус, забивая шомполом еще один заряд. – Ты называла себя обыкновенной чиновницей.

– Я лгала, – проговорила Джен. Почти лукавая нотка в ее голосе прозвучала так знакомо, что Маркуса затошнило. – Я часто лгу. Это часть моей работы.

– А как насчет остального?

– Чего именно?

Маркус разорвал зубами очередной картуз и ощутил на губах солоноватый привкус пороха. Он выплюнул свинцовый шарик в дуло мушкета.

– Ты сама знаешь. Насчет нас с тобой. Тебе же с самого начала было на меня наплевать, верно?

Джен опять вздохнула:

– Какого ответа ты ждешь? «Вначале это была лишь работа, но после всего, что мы пережили вместе…» – Она презрительно фыркнула. – Честно говоря, Маркус, ты сам напросился. Завоевать твое доверие было совсем не трудно. Капелька страха, капелька беззащитности – и ты примчался спасать меня, как рыцарь на белом коне из детской сказки.

– Я верил тебе, – бросил Маркус.

– Разумеется, верил. Я знала, что ты поверишь. Все это есть в твоем личном деле. Кстати, местами это весьма занятное чтение. – Джен сделала паузу. – Ну же, Маркус? Хочешь узнать правду о том пожаре?

– Я и так знаю правду, – отозвался Маркус и, забив пулю на место, отшвырнул шомпол.

– Ты уверен? – Маркус, и не видя Джен, точно знал, какая улыбка играет сейчас на ее губах. – Это и в самом деле крайне занятное чтение.

Семь мушкетов. Этого, пожалуй, хватит. «Она не даст мне сделать семь выстрелов». Маркус взял первый мушкет, сделал глубокий выдох и выступил из-за статуи. В неверных отсветах далеких огней смутный силуэт Джен был едва различим.

– Я думал, что полюбил тебя, – сказал капитан.

– Бедненький Маркус, – ядовито отозвалась Джен. – Все, чего он хотел…

Маркус нажал на спусковой крючок. Оглушительно грохнул выстрел, привычно ударила по плечу отдача. Водопад ослепительнобелых искр окутал Джен, но Маркус, схватив оставшиеся мушкеты, уже перебегал под прикрытие другой статуи.

– Чего, собственно, ты хочешь добиться? – осведомилась Джен, когда вторая пуля отскочила от ее невидимого щита и с визгом канула в темноту. – Или это пресловутый «последний рубеж» – из тех, на которых вы, военные, так любите стоять насмерть? – Маркус сделал третий выстрел и промахнулся на несколько ярдов. Джен рассмеялась. – Что ж, это я могу тебе устроить.

Маркус, задыхаясь, бросился на пол. Знакомый скрежещущий визг разорвал воздух, и статуя, от которой он только отбежал, разлетелась на сотни осколков. Джен неторопливо сделала пару шагов вперед, вытянула шею, всматриваясь в клубы дыма и пыли. Маркус перекатился, вскочил, навел заряженный мушкет и выстрелил. Теперь выстрел попал прямо в цель, и долю секунды он наблюдал, как свинцовая пуля застыла, уткнувшись в стену слепящих искр. Затем ее отшвырнуло обратно, почти в него, и Маркус, нырнув вбок, услышал за спиной звонкое цоканье пули, отскочившей от камня. Джен хохотала.

Осталось три выстрела. Джен наверняка полагает, что он опять перебежит в другое место, и потому Маркус, схватив один из оставшихся мушкетов, выстрелил оттуда же, что и прежде. Пуля ушла слишком высоко, но Маркус не стал мешкать, дожидаясь результата. Сжимая в руках два последних мушкета, он откатился в сторону и неуклюже вскочил на ноги в тот самый миг, когда Джен ленивым взмахом правой руки проделала в полу воронку каменного крошева.

Прямо перед Маркусом высилась очередная статуя – гигантский омар, державший в клешнях высоко над головой две человеческие фигурки. Интересно, мелькнула праздная мысль, превозносит он людей или собирается перекусить пополам? Маркус вскинул мушкет к плечу, прицелился в смутный, едва различимый силуэт Джен и нажал на спуск. Знакомо клацнул затвор, что-то зашипело, но выстрела не произошло. То ли негодный порох, то ли затравочное отверстие забилось грязью. «Мы же вечно сплавляли аскерам всякий хлам», – подумал Маркус. Впрочем, теперь уже было поздно сожалеть об этом решении Военного министерства. Маркус схватил последний мушкет и бросился в атаку.

Джен стояла у одной из статуй, ограждавших выход. Руки ее были широко раскинуты, и она по-прежнему улыбалась. Маркус резко остановился в двадцати ярдах и вскинул мушкет к плечу. Почти сожаление отразилось на лице Джен, когда она подняла руку…

И круто развернулась на хруст камня. Статуя рядом с ней, изображавшая грудастого кузнечика, зловеще медленно валилась набок. На верху ее, обхватив ногами камень, восседал юный убийца, залитый кровью, и скалился в дерзкой ухмылке.

Джен подняла левую руку, растопырив пальцы. Полыхнула стена искр, и скрежет невидимого ножа по невидимому стеклу превратился в надсадный визг, нараставший до тех пор, пока у Маркуса не заныли зубы. Ослепительно-белые искры налились багрянцем, затем стали кроваво-алыми, неистово заполыхали от напряжения, удерживая в воздухе добрую тонну камня.

Маркус повел дуло мушкета вниз. Двадцать ярдов. Трудно попасть в цель с такого расстояния, тем более из заряженного впопыхах дрянного аскерского мушкета, трудно – но не невозможно. Впрочем, лучшего случая ему больше не подвернется, уж это наверняка. Маркус нажал на спуск и почувствовал привычный толчок отдачи.

В этот краткий миг он увидел Джен – не эту чудовищную пародию на нее, а женщину, которая робко положила голову ему на плечо, когда они ночью переправлялись через Тсель. Мысленным взором Маркус увидел, как выстрел попадает в цель, как мушкетная пуля разрывает ей живот и, пройдя насквозь, оставляет на спине рану величиной с его кулак. Кровь на ее губах, последние судорожные вздохи. Стекленеющие глаза неотрывно смотрят на него…

Пуля прошла мимо. Маркус заметил, как она высекла искры о камень и с воем унеслась в пустоту. Ухмылка Джен превратилась в звериный оскал, и она бешено наискось взмахнула правой рукой. Искажающая волна, полоснув с ревом воздух, ударила в исполинского кузнечика. Мгновение ничего не происходило; затем Джен повернула руку, как поворачивают в ране нож. Статуя и хандарай, оседлавший ее, взорвались одновременно и с невероятной силой. Осколки камня засвистели вокруг Маркуса, быстрые и смертоносные, как картечь.

Капитан отшвырнул ставший бесполезным мушкет и бросился бежать. До ближайшей статуи было шагов десять-двенадцать, но Маркусу показалось, что он бежал целую вечность и каждую секунду ждал, что чудовищная волна обрушится на него и превратит в кровавое месиво. Он благополучно проскочил мимо этой статуи и бежал бы дальше, но что-то дернуло его за рукав мундира. Маркус резко развернулся и оказался лицом к лицу с молодым ворданаем, который двумя руками вцепился в его рукав. Маркус медленно моргнул.

– Лейтенант… лейтенант Игернгласс?

Игернгласс кивнул.

– Капитан, – сказал он, – мне нужна ваша помощь.

ВИНТЕР

Решение оставить Феор далось Винтер тяжело, как никогда в жизни. С трудом верилось, что хандарайка жива; она была бледна и бесчувственна, дышала неглубоко, и сердце ее билось глухо, едва различимо. Как ни пыталась Винтер привести ее в чувство, все усилия оказались тщетны. В конце концов она смочила губы Феор тонкой струйкой воды, укрыла девушку своим мундиром и оставила лежать среди древних стальных пластин. Этот поступок казался Винтер предательством, но иного выхода она не видела.

Винтер все время ощущала свернувшийся внутри нее наат. Он более-менее успокоился, словно человек, наконец-то со вздохом облегчения опустившийся в любимое кресло, но время от времени неприятно перемещался внутри нее, и тогда у Винтер все плыло перед глазами. Она с трудом сглотнула, преодолевая тошноту, и бесшумно, насколько хватало сил, двинулась через лабиринт статуй.

Впереди завесу испарений разорвал ослепительно-яркий свет вкупе с более знакомой розовато-желтой вспышкой мушкетного выстрела. Следом грянул другой выстрел, за ним третий, и тут же раздались надрывный треск и стук осыпавшегося камня. Винтер резко остановилась при виде капитана, который поднимал к плечу мушкет. Он выстрелил в дымную пелену, и миг спустя в том направлении снова надрывно затрещало и посыпались камни. Каковы бы ни были намерения капитана, эти звуки явно не отвечали им, потому что он развернулся и побежал. Винтер нагнала его и схватила за рукав. Капитан рывком развернулся, лицо его на миг исказилось страхом, но затем он наконец узнал Винтер.

– Лейтенант… лейтенант Игернгласс?

– Капитан, – сказала Винтер, – мне нужна ваша помощь.

Она оглянулась через плечо туда, где совсем недавно полыхал свет. Теперь там ничего нельзя было различить, кроме разрастающегося на глазах облака пыли.

– Это Алхундт?

– Да, – кивнул капитан, – или демон в ее обличии.

– Что с полковником? Он?..

– Придавлен одной из этих статуй. Думаю, пока что ему ничего не угрожает… Но это лишь пока Джен до него не добралась.

– Святые всевышние! – пробормотала Винтер и прикусила губу. «Коснись ее», – сказала Феор. Неужели нельзя было выразиться яснее? Где коснуться ее? Что делать после? Сколько времени все это займет?

– Как вы здесь оказались? – спросил капитан. – Я думал, что…

– Некогда углубляться в подробности. – С некоторых пор Винтер преследовала еще одна мысль. Бобби, Фолсом и Графф очень скоро сообразят, что она осталась в подземелье, и уж Бобби наверняка будет настаивать на том, чтобы вернуться на поиски. С ее-то безрассудной ребяческой отвагой. Графф, может, и выступит на стороне здравого смысла, но и он не станет ждать вечно. Они соберут что-то вроде спасательной команды и отправятся на поиски. И тогда прямиком наткнутся на Алхундт. – Мы должны ее остановить.

– Готов выслушать ваши предложения. – Капитан устало привалился к постаменту статуи, провел пятерней по покрытым пылью волосам. – Лично я подозреваю, что здесь могло бы помочь разве что осадное орудие.

– Возможно, я сумею это сделать, – сказала Винтер. – Это трудно объяснить. Мне нужно подобраться к ней вплотную.

– Подобраться к ней вплотную? И что – перерезать горло? – Капитан помрачнел. – Думаю, наш хандарайский друг уже очень убедительно доказал, что такая тактика не сработает.

– Нет, ничего подобного. – «Надеюсь». – Это… – Винтер собралась с духом. – С помощью магии.

– Магии, – бесцветным голосом повторил капитан. – Вы – и магия?

– Я понимаю, что это похоже на безумие, – проговорила Винтер, – но…

Капитан махнул рукой:

– Я сегодня насмотрелся такого, что, пожалуй, готов изменить свои взгляды на безумие. Но вы… вы и вправду считаете, что способны ее остановить?

Наат беспокойно дернулся, словно чуял, что разговор касается его.

– Да.

Капитан откинулся на постамент, прикрыл глаза и надолго смолк. Когда он наконец поднял голову, в глазах его сверкнула решимость.

– Хорошо. Что от меня требуется?

– Спасибо, капитан.

– Маркус. Зовите меня просто Маркус. По крайней мере до тех пор, пока мы отсюда не выберемся.

Винтер укрылась в тени одной из статуй и ждала, прислушиваясь к звуку шагов.

Статуя изображала ящера с жуткой пастью, оскалившейся множеством клыков. На каждый клык была насажена крохотная, беззвучно вопящая человеческая фигурка. Неведомое божество явно не отличалось милосердием и кротостью нрава. «Наверное, судит людские грехи или что-то в этом духе. Похоже, эта тема в почете не только у нас», – подумала девушка. В церкви заведения миссис Уилмор были фрески, изображавшие грешников, которые корчатся в адских муках, и на это зрелище взирает компания святых. Винтер всегда казалось, что художник придал физиономиям блаженных отцов в высшей степени лицемерное выражение.

Если верить усталому старенькому отцу Джеллико, то, что совершила Винтер в окружении древних стальных пластин, было грехом куда более страшным, нежели пролитие крови или плотская невоздержанность. За пределами земной жизни ее ждет такое, что она позавидует грешникам, изображенным на фреске. Плети и раскаленная кочерга по сравнению с этим покажутся праздником. По крайней мере так предполагала Винтер. Она вечно клевала носом во время проповедей, да и в любом случае близорукий священник не особо вдавался в подробности. Однако якшанье с демонами и магией, с какой стороны ни посмотри, – ересь, за которую в час Господнего суда воздастся сполна.

«Тем больше причин сделать все, чтобы этот час настал как можно позже». У Винтер пересохло во рту. С того места, где она сидела, видна, была статуя, разнесенная Алхундт. Крупные обломки и каменное крошево разлетелись во все стороны на много шагов, словно статую набили до отказа порохом и подожгли фитиль. Что сталось бы в том же случае с человеком, Винтер не могла вообразить. Или, точней говоря, могла вообразить слишком хорошо.

– Джен!

Это был голос капитана… то есть Маркуса, доносившийся откуда-то слева.

– Джен, я здесь. Я больше не убегаю.

– В самом деле?

Вдалеке из пелены дымных испарений выступила Алхундт. Она избавилась от очков, обожженные волосы прядями выбивались из туго стянутого на затылке узла. На жакете и брюках виднелись прогары, следы копоти, а кое-где и редкие брызги крови. Левую руку она поддерживала правой, словно пытаясь унять боль.

– Я устал, – сказал Маркус. Он стоял между двумя статуями, на значительном расстоянии от той, за которой укрылась Винтер. – Все кончено. Всякий болван мог бы это понять.

– Всякий болван мог бы это понять с самого начала, – отозвалась Алхундт. – Полагаю, тебе понадобилось немного больше времени.

Маркус поднял пустые руки:

– Как скажешь. Я сдаюсь.

Агент Конкордата в упор глянула на него, сузив глаза:

– Мне бы следовало прикончить тебя на месте.

– Я тебе пригожусь. Ты сама это сказала.

– Ты мог бы мне пригодиться. – Алхундт снова двинулась вперед. – Если бы действительно этого хотел. Только я не верю тебе, Маркус. Я тебя знаю. Триста лет назад из тебя бы вышел идеальный странствующий рыцарь. Тот, кто всегда защитит даму, поддержит друга и никогда не предаст своего сюзерена. – Она тяжело вздохнула. – Впрочем, ты умело скрываешь свою суть. Должна признать, что при первой нашей встрече я сочла тебя более практичным человеком.

– Ну так прикончи меня, – бросил он.

– Вот это – настоящий Маркус, – сказала Алхундт. – Тот, кто всегда готов принять пулю за правое дело. – Она остановилась в десяти шагах от Маркуса и прямо перед статуей, за которой пряталась Винтер, и окинула капитана долгим взглядом. – Итак, что же ты задумал на этот раз? Припрятал пистолет в заднице?

Маркуса передернуло:

– Я не знаю, что сказать.

– Что бы это ни было, оно не сработает. Это тебе не карточная партия с другими капитанами. Твой противник – воля Господня.

– Джен… – Маркус замялся.

Алхундт двинулась дальше:

– Не стесняйся, Маркус. Пусти в ход свой гениальный замысел. Может быть, хоть этот раз тебя наконец-то убедит.

Она прошла мимо статуи ящера, буквально в шаге от Винтер. Девушка напряглась.

«Сейчас или никогда», – решила она.

Когда Алхундт сделала следующий шаг, девушка вскочила и, вытянув перед собой руку, выбежала из-за постамента. Время невыносимо замедлилось, как будто она перебирала ногами в вязкой патоке. Пальцы ее уже почти коснулись спины Алхундт, когда агент Конкордата грациозно, словно в танце, развернулась и вскинула левую руку. Тотчас перед ней выросла стена сверкающих искр, и Винтер вдруг поняла, что ее ноги оторвались от пола. Секунду спустя ее ударило о брюхо каменного ящера, прижало к нему с такой силой, что трудно было даже дышать. Сквозь искристую, исходящую надрывным скрежетом завесу Винтер видела, как Алхундт, не опуская руки, подошла ближе и склонила голову к плечу, словно разглядывала некое занятное насекомое.

– Так это и есть твой план? Отвлечь меня болтовней, чтобы какой-то безмозглый сопляк воткнул мне нож в спину? – Алхундт фыркнула. – Право, Маркус, даже от тебя можно было бы ожидать чего-то более остроумного. – Она пристальнее всмотрелась в Винтер. – Да у него и ножа-то нет! Что ты собирался сделать, мальчик? Задушить меня?

Сквозь пронзительный визг искрящейся стены Винтер различила голос Маркуса:

– Это был отвлекающий маневр.

Мушкетный выстрел с нескольких шагов прозвучал как гром. Сила, придавившая Винтер к камню, разом ослабла, едва Алхундт отвернулась, и Винтер рухнула на когтистые стопы каменного ящера. Теперь агент Конкордата, с нечеловеческим проворством отразив мушкетную пулю, смотрела на Маркуса. Правая рука ее взвилась, готовясь обрушить смертоносную волну, которая разорвет капитана в клочья.

Винтер казалось, что ее грудь сейчас разорвется. Бок, еще помнивший побои Дэвиса, терзала невыносимая боль, как будто в него воткнули нож, и каждый вдох требовал неимоверного напряжения. Винтер пришлось собрать все оставшиеся силы, чтобы вытянуть перед собой руку. Кончики пальцев задели рубашку Алхундт. Рванувшись изо всех сил, Винтер метнулась вперед и припечатала ладонь к спине подручной Орланко.

«Давай! – мысленно обратилась она к наату. – Действуй! Что бы там тебе ни полагалось сделать – вперед!»

Словно незримый поток хлынул наружу из недр ее существа. Винтер чувствовала, как наат заполняет грудь, стекает в протянутую руку и сквозь распластанную ладонь втягивается в спину Алхундт. Одновременно она ощущала силу самой Алхундт, бесконечную вязь шипастых колец, терновой стеной облекавших ее внутреннюю суть. В тот миг, когда наат Винтер преодолел расстояние между двумя человеческими душами, кольца эти неистово полыхнули и непорочно-чистая сила вскипела, беспощадно искрясь, на том уровне существования, который был бесконечно далек от мира плоти и крови.

Алхундт пронзительно закричала. Винтер сделала бы то же самое, но ей не хватало воздуха.

Две сущности столкнулись или, вернее сказать, сошлись, смешавшись, но при этом пребывая отдельно, словно масло и вода. Везде, где бы они ни соприкасались, вспыхивала и искрилась грозная сила. Винтер вспомнила слова Феор о том, что нааты ревнивы, и вдруг поняла, что за боль терзала юную хандарайку. Во время ритуала точно такое же сражение происходило внутри нее, и незавершенное заклинание билось с тем, которое уже обитало в Феор. «Может быть, именно так и действует наат – разрывает человека на части силой его собственной магии. – Но ведь какую бы боль сейчас ни испытывала Алхундт, Винтер, соединенная с ней, чувствовала то же самое. – Значит, он разорвет на части и меня?» Эта мысль странным образом оставила Винтер равнодушной. Как будто она пересекла черту и оказалась по ту сторону страха.

Что-то менялось. Там, где, рассыпая искры, схлестывались в смертельной схватке две магические силы, одна из них постепенно уступала другой. Наат Винтер расширялся, масло растекалось, а вода испарялась. Одна сущность преображала другую в подобие себя, мяла, скручивала и перестраивала до тех пор, пока не обрела возможность включить инородную ткань в свою собственную. Это воздействие началось медленно, затем ускорилось, и вот уже изменения распространялись по магии Алхундт со скоростью мысли. И наконец там, где только что бились две враждебные сущности, осталась всего одна. Наат Винтер хлынул назад, погрузился в глубины ее души, словно хищник, который, насытившись добычей, возвращается в свое логово.

Связь распалась. Казалось, прошли долгие часы, но в окружающем мире время вовсе не двинулось с места. Рука Винтер опала, безвольно шлепнувшись на постамент. Надсадный визг магии Алхундт оборвался, и только эхо его дребезжащим гулом отдавалось в ушах Винтер. Агент Конкордата осела на пол, сложившись пополам, точно пустой мешок, и безжизненно распростерлась на каменных плитах.

Топот бегущих ног Маркуса был неимоверно далеким, не имевшим ни малейшего значения рядом с болью, которая раздирала тело Винтер. Тьма сомкнулась вокруг нее. Винтер закрыла глаза и благодарно погрузилась в небытие.

Глава двадцать седьмая

«Ты уверен?»

Джен лежала на походной койке, вытянув руки вдоль тела. Рану на левой руке перевязали бинтами. Девушку переодели в то, что удалось наскрести на складах, и одежда оказалась ей чересчур велика. Рукава белой рубашки прикрывали пальцы, а синие форменные брюки были подвернуты, как у мальчишки. Маркус отыскал ее очки – одно стеклышко разбилось – и положил в изголовье.

Он не мог отвести взгляда от Джен. Теперь, когда ее черты обрели умиротворенность, она вновь стала женщиной, которая делила с ним ложе и плакала у него на плече, женщиной, а не сатанинским порождением, явившим ее истинную суть. Грудь девушки вздымалась и опускалась так невесомо, дыхание, вырывавшееся из приоткрытых губ, было так беззвучно, что Маркусу казалось: отведи он глаза хоть на миг, и Джен вовсе перестанет дышать. Он весь день ехал с ней в повозке, а ночь провел возле нее в своей палатке. Иногда ему удавалось заснуть, но сон его был тревожен и краток.

Наверняка бумаг накопилось невпроворот, но Фиц с этим справится. Маркус ел в одиночестве, не отходя от своей безмолвной подопечной, и терпеливо ждал. Ни у кого не хватало духу побеспокоить его.

«Ты уверен?» Джен словно намекала, что в его личном деле есть нечто, о чем он даже не подозревает…

Зашуршал полог, по наружному шесту постучали.

– Кто там? – просипел Маркус. Голос его до сих пор оставался сиплым с того страшного дня.

– Янус.

«Ну да, конечно!» Маркус долго молчал, колеблясь.

– Можно войти?

– Валяйте.

Полог откинулся. Левая нога Януса была уложена в шины, и он опирался на костыль, который держал слева под мышкой. С неожиданной ловкостью он скользнул в палатку и проковылял к походному стулу на котором сидел Маркус.

– Вы не будете против, если я присяду? – осведомился он. Маркус молча кивнул, и полковник, усевшись, тут же вытянул перед собой сломанную ногу. – Все могло быть гораздо хуже, так что сетовать, наверное, грех. И тем не менее это чертовски неудобно.

– Хуже? – переспросил Маркус.

– Я имею в виду ногу.

– А-а.

Маркус вновь погрузился в молчание. Янус задумчиво взирал на него, поблескивая серыми глазами.

– Послезавтра, – продолжал полковник, – мы будем в Эш-Катарионе. Через день после этого должен прибыть флот.

– Это хорошо.

– С первым же курьерским рейсом я отправлюсь в Вордан.

– И прихватите эту свою бесценную Тысячу Имен, – произнес Маркус с едва уловимой горечью в голосе.

– Совершенно верно. – Янус подался вперед. – Вас это задевает, капитан?

– Вам ведь с самого начала было наплевать на все остальное. Так ведь? Наша кампания, искупители и прочее – все это было только средством для достижения цели.

Наступила пауза. Янус склонил голову к плечу.

– Не могу отрицать, что все, перечисленное вами, было частью моих личных замыслов, – сказал он, – и все-таки вы ко мне несправедливы. Мне было приказано разбить мятежников и вернуть власть принцу, и я по мере своих сил исполнил приказ.

– Только потому, что это способствовало вашей личной борьбе с Последним Герцогом. – Маркус отвернулся и воззрился на Джен. – И что теперь будет с Первым колониальным?

– Военное министерство, вне сомнения, подберет нового командира полка. Очень скоро, уверен, какой-нибудь полковник провинится настолько, что станет достойным этой должности.

– Ясно.

– С другой стороны… – Янус помедлил. – Если только захотите, она будет ваша.

– Моя? – Маркус опешил. – Нет, это невозможно. Я же не…

– Не дворянского происхождения. Знаю. Тем не менее в истории армии были случаи, когда чин полковника вручался простолюдину. Я, безусловно, выскажусь в вашу пользу, а мое слово после возвращения в Вордан обретет, думается мне, существенную значимость. При условии, что вы согласитесь до конца своей службы остаться здесь, вне поля зрения всех, кого может не устроить такое решение, Военное министерство наверняка сочтет возможным утвердить ваше производство в чин.

– А… – Маркус запнулся, не в силах заставить себя выразить благодарность.

– Это меньшее, что я могу для вас сделать, – сказал Янус. – Если, конечно, вы хотите именно этого.

– Я вас не понимаю.

Янус вздохнул:

– Капитан, вы позволите мне говорить откровенно?

– Конечно, сэр.

– Вы должны вернуться в Вордан. Вы слишком хороший офицер, чтобы до конца своих дней бездельничать в захолустье. Нам нужны такие люди, как вы. – Янус сделал паузу. – Мне нужны такие люди, как вы.

– Что?! – Жаркая кровь бросилась Маркусу в лицо. – Я вам нужен?! Вы почти до самого конца держали меня в неведении…

– Я рассказывал вам ровно столько, сколько вы способны были принять. – Губы Януса дрогнули в мимолетной усмешке. – Признайтесь, капитан, если бы я в первый же день рассказал вам всю правду, вы решили бы, что я спятил.

– По-моему, вы и сейчас не в своем уме. – Маркус стиснул зубы. – Пока мы гонялись по всей пустыне за этой вашей реликвией, гибли мои люди! Я должен был молча стоять и смотреть, как вы подписываете моему лучшему другу смертный приговор! С какой стати вы решили, что я вообще захочу иметь с вами дело?

– Потому что я думаю, капитан, что вы – патриот, преданный своему отечеству и королю.

Маркус молчал, остолбенело глядя на полковника.

– Нравится вам это или нет, – продолжал Янус, – но вы не можете отрицать того, что мы видели собственными глазами. Окаянные Иноки, элитные слуги понтифика Черных, действуют в сговоре с Конкордатом герцога Орланко. Очевидно, связь Последнего Герцога с Истинной церковью вышла далеко за пределы заурядного политического союза. Если мы ничего не предпримем, Орланко захватит власть и Вордан как на блюдечке преподнесут Элизиуму. – Он кивком указал на Джен. – В руки таких, как она. В кафедральном соборе опять воцарятся Черные священники, ножами и раскаленными кочергами выкорчевывая ересь. Будет новый Великий Раскол.

И опять наступила долгая пауза.

– Даже если бы я… – Маркус запнулся. – Даже если бы я хоть на миг поверил, что это правда, – кто поручится, что вы не окажетесь еще хуже?

Янус вновь усмехнулся:

– Тем больше причин у вас присоединиться ко мне, капитан. Если когда-нибудь вы удостоверитесь, что я больше не предан душой и телом интересам королевства, у вас будет больше возможностей что-то предпринять.

Маркус ничего не сказал. Взгляд его снова переместился к Джен. Янус заметил выражение его лица и нахмурился.

– Вы знаете, кто она. Что она такое.

– Знаю, – сказал Маркус. И добавил, чуть помолчав: – Лекари не могут понять, что с ней.

– Неудивительно. Этот случай, можно сказать, за рамками их компетенции.

– Она придет в себя?

Янус сделал долгий выдох.

– Честно говоря, капитан, – не знаю. С ней произошло что-то необыкновенное. Поразительно уже то, что она вообще осталась жива. При таких обстоятельствах она может очнуться завтра, через месяц или вообще никогда. И даже если очнется… – Он запнулся. – Я даже не представляю, сколько осталось от ее собственной личности.

– Стало быть, не знаете.

– Нет, капитан. К сожалению.

– Перед тем как приехать сюда, вы изучали мое личное дело? – спросил Маркус.

Янус кивнул:

– Разумеется.

– Тогда вам известно, что произошло с моими родными.

Полковник склонил голову.

– Трагическая история.

– Все они погибли. Так мне сказали потом. Понимаете, меня там не было. Когда это случилось, я еще учился в академии. К тому времени, когда я вернулся, их уже похоронили. Все, что я мог, – навестить их могилы на кладбище. Да и в любом случае от них мало что осталось. Дом сгорел дотла.

Янус кивнул.

– Все погибли, – повторил Маркус. – Но Джен… там, в подземном храме, она спросила: «Ты уверен?»

Долгое время оба молчали.

– Капитан, – произнес наконец Янус, – мне бы не хотелось поддерживать в вас ложную надежду. Орланко и его подручные – мастера обмана и лжи. Быть может, в этом намеке не больше правды, чем в ее нежных чувствах к вам.

– Я понимаю. Но…

– Вы хотите знать наверняка.

Маркус промолчал.

– Если правда об этом деле где-то и существует, – сказал Янус, – она погребена в логове Орланко в Паутине.

– Я вытащу ее наружу, – проговорил Маркус. Ярость, прозвеневшая в голосе, стала неожиданностью для него самого. – Голыми руками, если понадобится.

– Пойдемте со мной, – предложил Янус. – Даю слово, я помогу вам, если только это будет в моих силах.

После долгого молчания Маркус кивнул.

ВИНТЕР

Винтер осторожно раздвинула полог палатки и зажмурилась от бьющего в глаза утреннего солнца. Жесткая трава под ногами яснее слов говорила о том, что они больше не в Десоле. Впереди возвышался величественный скальный утес, а за ним до самого горизонта протянулось море. Под безоблачным хандарайским небом вода отливала глубокой синевой, и вдалеке виднелись крохотные белые гребни волн. У воздуха был свежий солоноватый привкус – куда более живой, чем в бесплодном, прокаленном солнцем Десоле. Даже вечная жара отступала, смягченная прохладой дующего с моря ветерка.

Винтер проснулась в свежей, безукоризненно чистой постели и осознала, к своему удивлению, что почти не чувствует боли. Одни ее раны были перевязаны, другие стянуты тончайшими шелковыми стежками, которые уже скрывались под слоем здоровой ткани. Потрогав бок, девушка убедилась, что он еще болит, но боль стала заметно слабее. Откинув простыни и оглядев себя, она обнаружила, что скопище ушибов и кровоподтеков обрело причудливый изжел- та-зеленый оттенок.

В изножье койки лежала армейская форма Винтер – выстиранная, аккуратно заштопанная, вся в свежих заплатках, а рядом с ней – новенький, с иголочки мундир, на плечах которого красовались пришитые по всем правилам лейтенантские нашивки.

Перед палаткой был натянут белый холщовый тент, и в тени его стояли деревянный столик и пара кресел, выложенных подушками. В одном из кресел восседал полковник Вальних и читал книгу, уложив вытянутые ноги на мягкую скамеечку. Он оглянулся на шорох палаточного полога, захлопнул книгу и одарил Винтер знакомой беглой улыбкой.

Винтер откозыряла, сдвинув каблуки и не без труда вытянувшись по предписанной уставом стойке «смирно». Полковник сочувственно поморщился и гостеприимным жестом указал на свободное кресло.

– Прошу вас, лейтенант. Присаживайтесь без церемоний.

Винтер осторожно расслабила напряженные мышцы и опустилась в кресло. Серые глаза полковника задумчиво всматривались в нее.

– Я поднялся бы, чтобы приветствовать вас, но… – Он жестом указал на свои ноги, и Винтер только сейчас заметила, что одна из них стянута дощечками шин. – Я с огромным нетерпением ждал, когда вы придете в себя.

– Я…

Полковник предостерегающе поднял палец.

– Предвосхищая ваши первые вопросы, скажу сразу: мы на побережье, в четырех милях от Эш-Катариона. Ваши капралы и вся седьмая рота – те, кто выбрался из пещеры, – живы и невредимы и все это время настырно выспрашивают о вашем здоровье. И вы пробыли без сознания около двенадцати дней.

Винтер моргнула, пытаясь уместить в голове все эти сведения.

– Двенадцать дней?!

– Совершенно верно. Мы вернулись из Десола в пыли, но без каких-либо неприятностей. Чего нельзя, к сожалению, сказать о ваших ранах. Какое-то время вы были в серьезной опасности.

Винтер вспомнила, как ей чудилось, что легкие с каждым вздохом рвутся в клочья. Сейчас это ощущение казалось невероятно далеким, словно из прошлой жизни.

– А своим выздоровлением я обязана вам?

– Мне, – как ни в чем не бывало, подтвердил он. – Без малейшего желания бросить тень на скромных тружеников армейской медицины, все же замечу, что их познания больше связаны с повседневной практикой, а подход к пациенту несколько прямолинеен. Если проблему нельзя решить с помощью медицинской пилы, они зачастую попадают в тупик. По счастью, мне в свое время довелось изучать медицину.

– Значит, вы опять спасли мне жизнь.

Полковник кивнул.

– После того как вы спасли жизнь мне. – Он поднял руку и принялся загибать пальцы. – Точнее говоря, было так: вы пришли спасти меня, я спас вас, вы вернулись, чтобы снова спасти меня, а позднее я вновь сумел вам пригодиться. В качестве ответной любезности, – добавил он, приподняв бровь.

– А что стало с теми, кто был тогда в пещере? – Винтер осеклась, резко втянула воздух. – Феор! Что с Феор?

– Вы имеете в виду хандарайскую священнослужительницу, которая все это время сопровождала вас? – Винтер неуверенно кивнула, и по губам Януса вновь скользнула мимолетная усмешка. – Полагаю, она уже полностью оправилась. Ее забрал Фолсом, ваш капрал, когда привел в храм спасательный отряд. Увы, в то время я не был в состоянии осмотреть ее и дать консультацию, но этого, по счастью, и не понадобилось. Раны, нанесенные магией духу, весьма болезненны и могут даже оказаться смертельными, однако затягиваются они гораздо быстрее, чем ранения физического свойства.

«Феор жива. – Винтер показалось, что с души ее скатился даже не камень – огромная гора. В то время она была уверена, что Феор умирает, что, читая наат, она добровольно жертвовала собой. – Черт, вполне может быть, что и сама Феор так думала».

– Я не мог позволить им всем навещать вас, – продолжал полковник, – поскольку не знал, кто из них посвящен в вашу тайну.

– Ясно. Крайне предупредительно с вашей стороны.

– Как я уже сказал, это лишь ответная любезность.

Наступила пауза. Внимание Винтер привлекло звяканье стекла, и она, подняв голову, с удивлением увидела слугу в черной ливрее, который наливал из стеклянного графина вино. Он с суровым видом вручил Винтер бокал, и она вежливо отпила глоток. Охлажденная влага приятно омыла губы.

– Спасибо, Огюстен. Оставьте графин и можете быть свободны.

– Милорд, – пробормотал Огюстен и испарился, точно привидение.

– А теперь, – сказал полковник, протянув руку к своему бокалу, – поговорим о самом главном.

– Вот как? – отозвалась Винтер, изо всех сил стараясь подражать его небрежному светскому тону.

– Как много вы поняли из того, что произошло в храме?

Лицо Винтер вспыхнуло. Чтобы скрыть смущение, она отхлебнула вина и нашла, что вкус у него на удивление приятный.

– Не очень много. Алхундт пыталась убить всех нас, а мы с капитаном Д’Ивуаром остановили ее.

Полковник искоса, с непроницаемым видом глянул на нее.

– Меня нисколько не удивляет, что вы изображаете незнание. В конце концов, быть осведомленным в каком-то деле означает неизбежно оказаться в него замешанным, а уж вы, как никто другой, знаете, насколько это опасно. Тем не менее, полагаю, мы уже перешли грань, до которой можно было оставаться в стороне. Сколько бы вам ни было известно, вы уже вовлечены в это дело, и расспрашиваю я не для того, чтобы обманом вынудить вас раскрыть карты, а просто чтобы избежать лишних объяснений.

– Ну, если вы так говорите… – пробормотала Винтер.

– Доверьтесь мне. – Полковник подался к ней. – Что именно вы знаете о том, что произошло с вами?

Винтер пожала плечами:

– Только то, что сказала мне Феор. Она прочла наат, какую-то надпись, которая была вырезана на одной из тех стальных пластин, и я повторяла за ней каждое слово. Последние слова я произнесла одна.

Полковник содрогнулся:

– Неудивительно, что она была без сознания. Говорила она что- нибудь о природе этого наата?

– Нет. Сказала только, что с его помощью я смогу остановить Алхундт.

– И как же вы ее остановили?

– Это было… – Винтер запнулась, не в силах подобрать подходящих слов. – Как будто что-то внутри меня потянулось наружу, к ней. Отыскало в ней магию и… не знаю…

– Поглотило, – подсказал полковник.

– Да, наверное, так.

– Поразительно. – Полковник с интересом всмотрелся в Винтер. – И как вы чувствуете себя сейчас?

– Пожалуй, неплохо. – Винтер окинула себя взглядом. – Гораздо лучше, чем ожидала.

– Точно так же был бы удивлен и я, если б знал, что именно предприняли вы с Феор. – Полковник помолчал, как будто и ему пришлось подыскивать подходящие слова. – Сущность внутри вас – предположительно назовем ее наатом – известна нам давно, правда, только по старинным источникам. Ее обнаружили в диких безлюдных местах более тысячи лет тому назад. Тогдашние церковники назвали ее Инфернивор, поскольку, с их точки зрения, это был демон, который питался другими демонами. Сущность сопротивлялась всем попыткам вызнать ее имя, и в конце концов носитель ее испустил дух под натиском религиозного рвения священников Черного. Со временем, однако, до церкви дошли слухи, что Инфернивор или подобное ему существо обнаружено в Хандаре, в величайшем хранилище знаний, которое мы называем Тысячей Имен.

В речи полковника было так много непонятного, что Винтер не знала, с чего начать расспросы. Она ухватилась за то, что показалось ей знакомым.

– Феор упоминала Черных священников. Я думала, их разогнали еще сотню с лишним лет назад.

– Формально – да, – сказал Янус. – Историки считают, что Черные священники, не ограничиваясь борьбой со сверхъестественными силами, вмешались в область политики, светской и церковной, и это, по моим сведениям, чистая правда. После Великого Раскола понтифик Черного потерял значительную часть своего влияния, и в конце концов Обсидиановый орден был распущен.

– Но?.. – подсказала Винтер.

– Элизиум воспользовался случаем, чтобы очистить мир от скверны и вернуть священников Черного на подобающее им место. Они действуют тайно, выискивая демонов и магию во всех их проявлениях. Только потому, что их существование не признается публично, они не стали менее опасны.

– Я думала, что Алхундт работала на Конкордат.

– Интересы его светлости Последнего Герцога, – мрачно проговорил полковник, – весьма тесно смыкаются с интересами понтифика Черных. Я нисколько не удивлюсь, обнаружив, что эта парочка действует в тесном альянсе.

– Но…

– Все это к делу не относится, – перебил полковник. – По крайней мере, сейчас, когда речь идет о вас.

– Что тогда относится к делу?

– Я тоже знал, что Инфернивор здесь, в Хандаре. Я прибыл сюда, чтобы добыть его вместе со всеми остальными Именами.

– Вы?!

– Конечно. Знаете, я ведь изучал магию.

Он сказал это так обыденно, что Винтер едва не поперхнулась вином. Она вытерла губы тыльной стороной ладони и спросила:

– Значит, вы получили то, что хотели?

– Не совсем. Первый приз достался вам с Феор.

От этих слов Винтер резко выпрямилась в кресле, закашлялась и тут же натолкнулась на прямой взгляд полковника.

– Разве вы не можете просто еще раз прочитать наат? У вас же есть пластины.

– Могу, только если прежде убью вас. Произнесенное Имя неразрывно связывается с тем, кто его произнес. Всякая другая попытка совершить ритуал ни к чему не приведет.

– Значит… – Взгляд Винтер метнулся к бокалу с вином и вновь переместился на полковника. – Вы хотите убить меня?

К ее изумлению, он громко расхохотался:

– Лейтенант, у вас в высшей степени мрачные представления о начальстве. Впрочем, полагаю, не без оснований.

– Мне показалось, что вы именно к этому и вели, – сказала Винтер. – Убить меня и самому завладеть этим Инфернивором.

– Во-первых, чтение имени Инфернивора само по себе чрезвычайно опасно. Я помышлял принять его в себя, только если не будет другого выхода. Учитывая силу этой сущности, я оценивал шансы выжить при этом в лучшем случае как один к семи. То, что вы сумели проделать это, будучи совершенно неподготовленной, – само по себе величайшее чудо. Помня о том, на какой риск вы решились, было бы непозволительно пустить ваши усилия прахом.

– О!.. – У Винтер вдруг пересохло во рту. Она неловко вертела в руках бокал с вином.

– Кроме того, вы мне нравитесь. Вы отважны и изобретательны в бою, преданны своим подчиненным и верны тем, кто завоевал ваше доверие. Кроме того, вы, похоже, усвоили привычку спасать мне жизнь, и уж этого я, безусловно, не могу не одобрить. Откровенно говоря, лейтенант, я хочу предложить вам должность.

– Должность? Вы имеете в виду – в своем штабе?

– Да, что-то в этом роде. Подробности можно будет обсудить потом. Через пару дней я возвращаюсь в Вордан и подозреваю, что сразу по прибытии дел там будет невпроворот. Я надеялся, что вы сможете мне пригодиться.

– Я польщена, – пробормотала Винтер. – А разве у меня есть выбор?

– Безусловно. По возвращении нам придется предпринимать весьма тонкие и сложные ходы, и мне не хотелось бы иметь среди своих соратников того, кто присоединился к нам не по доброй воле. Если вы откажетесь, я оставлю вас в покое. – Улыбка вновь промелькнула на его губах и тут же исчезла. – Разумеется, я не обещаю, что точно так же поступят Последний Герцог и церковь.

– Разумеется, – повторила Винтер. Значит, выбора у нее все-таки нет. Разве только… – Что я получу взамен?

– Все, что будет в моей власти и в пределах разумного, – тотчас ответил полковник. – Чего вы хотите, лейтенант Игернгласс?

Винтер закрыла глаза. И, как всегда, перед мысленным взором возникло знакомое лицо – рыжие волосы, зеленые глаза, дерзкая лукавая улыбка.

– Найти одного человека, – проговорила она. Собственный голос казался ей чужим и далеким. – Старого друга, точнее, подругу.

– Я не могу обещать успеха, – сказал полковник, – но мы, безусловно, постараемся это сделать.

– И еще я хочу, чтобы с нами отправились мои капралы.

– Обязательно. Честно говоря, в свете последних новостей я подозреваю, что с нами может отправиться весь полк.

– И Феор. Здесь у нее ничего больше не осталось.

– Как пожелаете. – Полковник склонил голову к плечу. – Что- нибудь еще?

– Я дам вам знать, когда придумаю.

Он опять улыбнулся:

– Конечно.

Винтер поколебалась.

– А что означает «в свете последних новостей»?

Полковник вскинул брови:

– Бог ты мой! Я и позабыл, что вы еще ничего не знаете. Во время нашего отсутствия здесь был курьер из Вордана.

– Что-нибудь случилось?

Янус сцепил пальцы.

– Король умирает.

Эпилог

Печать главного блюстителя Эш-Катариона была увесиста и неподъемна на вид, вырезана из мрамора и украшена золотыми листьями. Чаще всего она покоилась в стальном ящике у дальней стены кабинета Джаффы, а повседневную переписку он запечатывал обыкновенной, вырезанной из дерева печатью. Обычай, однако, предписывал в избранных случаях пользоваться именно должностной печатью, и одним из таких случаев было прошение об отставке главного блюстителя. Джаффа накапал на бумагу серого воска, выждал несколько секунд и неуклюже приложил массивную печать. На воске остался поднявшийся на дыбы скорпион – герб принца, окруженный узорной каймой из глаз, которая знаменовала блюстителей.

Вот и все. Работа, которой он посвятил почти всю свою взрослую жизнь, окончена. Джаффа дан-Ильн снова опустился в мягкое кресло с разболтавшимся скрипучим подлокотником, который он так и не удосужился починить, и медленно выдохнул.

Вокруг него, по всей кордегардии, бурлила невиданная прежде суматоха. Посланники принца трудились без устали, нанимая новых служащих и повышая в должности тех, кто остался верен трону во времена Искупления. Тех, кто переметнулся к искупителям, а затем вернулся, безжалостно выставили за порог. Разумеется, без лишней огласки. Командир ворданаев подчеркнул, что доверяет блюстителям, и, возможно, именно благодаря этому Джаффу не казнили публично, как только принц почувствовал себя в безопасности. И однако последнее послание из дворца не оставляло сомнений в том, какого поступка от него ожидают.

Впрочем, Джаффе это было уже безразлично. Мать ушла, сгинула в песках Десола, а с нею и дело Небес, которому он причастился так поздно и служил так рьяно. Сгинула бесследно его вновь обретенная уверенность в смысле бытия.

«Мне будет знак. Непременно должен быть знак».

Джаффа уже решил, что попытается ее разыскать. Бессмысленно, конечно, ждать успеха, помня о необъятных просторах Десола, но по крайней мере он знает, в какой стороне искать. Он возьмет с собою столько еды и питья, сколько может вынести добрый конь, и отправится в пустыню. Либо Небеса укажут ему верный путь, либо его кости, высушенные добела, поглотят вечные дюны Десола.

Джаффа отодвинул кресло и встал, и тогда под сапогами скрипнул песок. Он нахмурился, бросил на стол запечатанное письмо и прошел через комнату к выходу. На колышке за дверью висели казенный пояс с мечом и дубинка, и Джаффа уже привычно коснулся пальцами кожи, когда осознал, что все это ему теперь не понадобится. Меч и дубинка, в конце концов, были собственностью принца.

Словно шепот пронесся по небольшому кабинету. Помещение находилось в глубине кордегардии, вдалеке от всех дверей и окон, но Джаффе тем не менее почудился слабый порыв ветра. Громадная учетная книга блюстителей, которая лежала раскрытой на боковом столике, медленно всплеснула страницами, словно ленивая птица крыльями. Джаффа вдохнул – и ощутил на губах жаркий безводный ветер пустыни.

Песок был повсюду. Не только на полу, куда его могли по недосмотру занести чьи-то сапоги, но и на столе, и на книжных полках. Песок двигался, и крупица за крупицей взмывали, крутясь, словно подхваченные ветром. Серовато-бурое пятно песка скопилось посреди комнаты, поднялось крохотной пирамидкой, а затем стало расти.

Джаффа упал на колени и опустил голову. Груда песка росла, и ее движение сопровождалось заунывным свистом пустынного ветра. Увеличиваясь, она приняла форму, которая вначале отдаленно напоминала грубый портновский манекен, но затем обрела бесспорное человекоподобие. Оказалось, что это молодая женщина, нагая и прекрасная, с гладкой кожей, на которой, однако, остались пестрые россыпи песчаных узоров. Глаза женщины были словно обсидиановые осколки, черные и такие гладкие, что блики свечей, горевших в кабинете, засияли в их глубинах, словно далекие звезды.

– Джаффа, – сказала женщина. Голос ее, а вернее, сухой и скрипучий свист исходил из недр самого Десола.

– Мать, – пробормотал Джаффа и склонился еще ниже, пока не коснулся лбом пола.

– Они оставили меня, – промолвила она. – Все до единого. Все, кроме тебя.

– Я тебя никогда не оставлю.

– Знаю. Встань, Джаффа.

Он поднялся. Женщина подошла ближе, крапчатые узоры перемещались, как живые, под ее кожей. Джаффа гадал, что произойдет, если он коснется ее, – окажется ли ее кожа гладкой, как стекло, или же рука его пройдет насквозь, словно весло через воду? Полные губы женщины дрогнули в подобии того, что могло называться улыбкой.

– У меня есть подарок для тебя, – промолвила она своим древним сухим голосом. Прижала ладонь к животу, и текучий песок ее пальцев проник глубоко под кожу, словно она шарила в собственных внутренностях. Она извлекла наружу некий предмет, и песчинки рябью разбежались вкруг него, точно вода. Поверхность его лоснилась, как будто ее смазали маслом.

Джаффа принял предмет из протянутой руки женщины. То была гладкая маска из чистой стали с двумя прямоугольными отверстиями для глаз. Джаффа взвесил маску на ладони и ощутил ее тяжесть.

– Что я должен сделать?

Зыбкая дрожь пробежала по лицу Матери, словно гребень песчаной дюны колыхнулся, поддаваясь порыву ветра.

– Прежде всего, – проговорила она, – ты должен найти нам корабль.

Content

Джанго Векслер
Тысяча Имен

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть вторая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Часть третья

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Эпилог