Воликов Роман Владимирович

Возвращение крестоносцев

Роман Воликов

Возвращение крестоносцев

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

Иллюстратор Анна Воликова

© Роман Воликов, 2019

© Анна Воликова, иллюстрации, 2019

«И стал я на песке морском и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадем, а на головах его были имена богохульные. И дивилась вся земля, следя за зверем, и поклонились дракону, который дал власть зверю, и поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним?» Иоанн из Патмоса

18+

ISBN 978-5-4485-2623-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

Возвращение крестоносцев

Lux in Tenebris

Tertium non datur

Via domus

«С точки зрения исторических процессов единое человечество это пустой звук»

О. Шпенглер «Закат Европы»

Lux in Tenebris[1]

Людей стало слишком много. Этот простой факт в какой-то момент сделал жизнь невозможной. Развитие новых технологий превратило множество прежних профессий в бессмыслицу, там, где совсем недавно требовалась тысяча квалифицированных рабочих, оказывалось достаточно пятерых компьютерщиков, с улыбкой на лице обеспечивающих функционирование фабрики или завода.

Люди, благодаря невероятному рывку в фармацевтике и регулярному калорийному питанию, стали жить дольше. Первыми на это чутко отреагировали шлюхи. Раньше они писали в объявлениях: «Встречусь за вознаграждение с мужчиной до пятидесяти», затем планка поднялась до шестидесяти, и наконец — до восьмидесяти.

Те, кто имели работу, готовы были работать до гробовой доски, и возненавидели тех, кто её искал. Во всём цивилизованном мире главной задачей профсоюзов стало противодействие увольнению, даже если работник был очевидно непригоден.

Работа означала сносное существование, питание экологически чистыми продуктами, возможность поехать на курорт и носить модные вещи. Только имея постоянную работу, можно было рассчитывать на ипотеку и автомобиль в кредит.

О том, есть ли в данной конкретной работе хоть какой-нибудь смысл, давно никто не задумывался. Бизнес-тренеры, маркетологи и дизайнеры плодились как грибы после дождя, в этом креативном безумстве обычный плотник или токарь смотрелся реликтом из первобытных времен. Думать, читать и знать что-либо иное за пределами выбранной профессии и устоявшегося образа жизни превратилось в занятие странное и потому излишнее.

Безработным доставались синтетическая китайская лапша, заменители масла, мяса и молока, таблетки для поддержания иммунитета и койка в переполненных общественных домах, если они не хотели или не могли жить с родителями. Разного рода и толка психотерапевты, нанимаемые государственными чиновниками, пытались нарисовать для них перспективу, но эти попытки уж слишком сильно напоминали ковыляние калеки, убеждённого, что он участвует в марафонском беге.

В сельской местности, конечно, такой остроты не ощущалось. В деревнях по-прежнему сеяли хлеб и ухаживали за скотиной, крестьянский труд мало изменился за последние несколько тысяч лет, но, увы, безжалостный парадокс исторического развития, люди бежали от этой сытой и размеренной спокойности в чумные города, чтобы сидеть как проклятые в соцсетях, завидовать кино и телезвёздам и есть соевый эрзац вместо настоящего мяса, которое было им не по карману. Крестьяне оставались последними чудаками, понимавшими простые истины, вставали на заре и ложились на закате, не тревожились по поводу борьбы политических партий и грустили лишь от того, что натуральные продукты всё больше вытеснялись синтетическими. На них и смотрели как на чудаков, с уважением, но без желания разделить бытие.

Все эти процессы происходили в той части мира, где проживал миллиард, ещё недавно называемым «золотым». Остальная часть населения планеты пребывала в нищете, убогости, часто в голоде и гражданских войнах, проблема пенсионного возраста, столь взрывоопасная в западном мире, этих людей не волновала, поскольку редко кто доживал до пенсии. Золотой миллиард, почти растерявший весь свой блеск, смотрел на третий мир как на докучливых родственников, допекавших своей бестолковостью.

Когда-то, в силу самых разных причин, представители третьего мира заполнили в цивилизованных странах нишу «грязных профессий»: тех, которые белый человек считал ниже своего достоинства и культурного уровня. Они были грузчиками, чернорабочими, носильщиками, уборщиками и ассенизаторами, в лучшем случае — официантками в фастфудах и водителями такси. И разумеется, торговцами наркотиками, дешёвыми проститутками, мелкими таможенными контрабандистами и уличными ворами.

Этих чёрных и цветных не любили в западном мире, но воспринимали как неизбежную данность: немца или француза было трудно убедить работать мойщиком посуды в ресторане или прачкой, тем более за зарплату, которой едва хватало на синтетическую еду. Голландец, грек и испанец предпочитал требовать от правительства пособие по безработице, на которое тоже не получится каждый день заказывать настоящий бифштекс с кровью, но за это своё гражданское право бить баклуши и называть весь остальной мир дебилами белый человек готов был выходить на демонстрации и проклинать почём зря политиков.

Расовая проблема, дремавшая в подземельях старушки Европы с момента окончания Второй Мировой войны, взорвалась с невиданной силой во время ближневосточных событий. Миллионы арабских беженцев, хлынувшие через прозрачные границы от бесчинств фанатиков Исламского Государства[2], от бомбёжек запрещёнными вакуумными бомбами и химическими боеприпасами, чем отличались и соратники, и противники ооновской коалиции, от небывалого зверства противостояния, вызвавшего в памяти людей воспоминания о религиозных войнах Средневековья, опрокинули и так шаткий, качающийся на ветру добропорядочный и толерантный европейский мир.

Никто не оказался готов к этому переселению народов, ни государственные учреждения, ни общественные организации. Поэтому в каждой стране правительство пустилось, кто во что горазд.

Французская полиция закрывала беженцев в фильтрационных лагерях, очень напоминавших концентрационные. Итальянские патрульные сторожевики топили в море переполненные баркасы, а военный министр неуклюже объяснял журналистам, что видео, продемонстрированное в интернете, является фальшивкой Аль-Каиды[3]. В Будапеште в одном из пригородов выселили венгров и заполнили его, как сельдями в бочке, сирийскими иммигрантами. Гетто окружили бетонным забором и бронемашинами, любая попытка выйти без разрешения властей пресекалась стрельбой на поражение. В Германии, где чувство вины перед евреями стало национальным проклятием, пьяные немцы просто лупили всех, кто хоть чем-то напоминал выходцев из Азии. Полицейские равнодушно взирали на этот процесс, «Скорая помощь» получила негласную инструкцию сразу везти в морг, даже если было подозрение, что человек ещё жив.

Глубочайшее убеждение, что азиаты и негры, собственно, и не люди, а слуги людей, и даже не слуги, а скорей, жалкое подобие, до сих пор тщательно скрываемое, обрело полнейшую народную поддержку. Миллионы безработных Европы, переговариваясь в социальных сетях, возбуждали надежду: если их выгнать, нам сразу станет хорошо. Почти неслышные голоса интеллектуалов, как обычно, утонули в этом потоке ненависти, и оставался лишь вопрос времени: когда правительства признают состоявшийся факт. Теракты в крупных городах, которые с регулярной частотой устраивали мусульманские фанатики, только подливали масла в огонь.

Первыми решились тихие, медлительные и незлобные шведы. В двадцать четыре часа всех, кто не имел европейской внешности, погрузили на корабли. С подкупающей демократичностью не были учтены никакие заслуги, включая факт шведского гражданства. Белым жёнам и мужьям несчастных было предложено в течение двух часов развестись или отплыть на кораблях, сохранив семьи. Детей от смешанных браков тоже признали персонами non grata[4], хотя это решение и вызвало ожесточённые дискуссии в парламенте страны.

Корабли направились в Турцию. Турки отделяли тех, кто, по их мнению, являлся курдами, и отвозили в горы. В горах их травили слезоточивым газом и закапывали бульдозерами в общие могилы. Средства массовой информации прекрасно были об этом осведомлены, но упорно изображали глухонемых.

Остальные по коридору шириной в два километра, огороженным колючей проволокой под электротоком, побрели в сторону сирийской границы. Вертолётами с воздуха, как прокажённым, им сбрасывали воду и продукты. Что произошло с этими людьми в Сирии, точно не известно, Сирия давно была отключена от всех средств коммуникаций.

Шведский пример повторили прибалты и другие скандинавские страны. Затем Германия и вся остальная Европа. Последним к этому увлекательному геноциду присоединилось Соединённое Королевство, королева произнесла на Трафальгарской площади слезливую речь и попросила прощения у высылаемых.

Турция уже не справлялась с людским потоком, недочеловеков, по мнению европейских безработных, высаживали на пустынных берегах Ливии и предлагали уповать на волю Аллаха. Правительство США, занявшее во время этой вакханалии очень простую позицию: «Это не наше дело!», всё же разрешило частным организациям открыть в ливийской пустыне палаточные лагеря с врачами и хоть каким-нибудь запасом продовольствия.

Лагеря просуществовали недолго. Банды бедуинов их разграбили, врачей частью убили, а частью продали в рабство в экваториальную Африку. Выжившие репатрианты добрались до Египта и попытались начать новую жизнь, по законам шариата, забыв, что не так давно люди научились летать в космос.

Европейские безработные могли торжествовать: в Европе остались только европейцы.

Вот на таком историческом фоне стремящегося к звёздам двадцать первого века в городе Львове родился и рос молодой человек, которого звали Мирослав Янковский. Полуполяк по отцу, полулитовец по матери, он ощущал себя полноценным среднестатистическим европейцем.

Он родился в тот год, когда Украина наконец сочла себя независимой страной и вступила с Россией в драку: за нефть, газ и Донбасс. Впрочем, семью Янковских эти события интересовали мало: отец работал водителем грузового трейлера и неделями пропадал в рейсах, мать была домохозяйкой и иногда подрабатывала маляром. Семья жила не бедно, скорей, скудно и бережливо, родители надеялись дать детям, у Мирослава было две сестры, младше и старше его, приличное образование, оптимально в Германии, в крайнем случае, в Чехии или Польше.

Львов вместе со всей Украиной мог быть отнесен к западному миру весьма условно, это было глухо провинциальное захолустье, пережитки советского прошлого встречались на каждом шагу, в семье, в силу её этнического происхождения, к хохлам относились не столько пренебрежительно, сколь насмешливо.

«Честно говоря, — обычно повторял Янковский старший, выпив лишнего, — я бы предпочёл, что этот город снова назывался Лемберг, а в мэрии сидели австрийцы, а не чубатые ребята в косоворотках. Порядка точно было бы больше». «Хотя мне наплевать, — добавлял он, протрезвев. — Хохлы так хохлы, главное, чтобы квартплату не повышали».

К моменту описываемых событий Мирославу исполнилось восемнадцать лет, он окончил городскую общедоступную гимназию и пребывал в размышлениях о будущем жизненном пути. В гимназии у него было два любимых предмета — английский язык и карате. Английский, потому что интернет и телевидение ежечасно твердили, что без знания этого языка невозможно добиться никакой, самой ничтожной карьеры. То же, пусть и с меньшей уверенностью, утверждали родители. А карате сделало его выносливым и сильным.

Он был здоровенный детина, Мирослав Янковский, под метр девяносто, мощные плечи, широкие как грабли запястья, толстая как у ломового мерина жопа на крепких чуть кривоватых ногах, и не так глуп, как могло показаться на первый взгляд. Он не был умён, скорей, хитёр, отлично считал гроши, обожал торговаться на базаре и делал это страстно и с неподдельным артистизмом, иначе говоря, обладал природной способностью молниеносно выявлять, что выгодно, а что нет. Книги, естественно, он читать не любил и в этом мало отличался от сверстников. Целиком и полностью он относился к поколению, которое изучало историю и общественные процессы по компьютерным играм, и запросто мог разбить челюсть тому, кто осмелился бы утверждать, что Яков Прибой или генерал Ву Ксинг мультяшные придумки, а не реально существовавшие люди.

В какой-то мере это поколение следовало назвать живыми роботами — они жили по инструкциям, выхолощенными соответствующими умниками в скромный набор «что такое хорошо и что такое плохо», умеренно-консервативно-религиозный с базовым тезисом — «Omnis potestas a Deo»[5], полутона и оттенки мыслительного процесса считались уделом избранных, ограниченного круга семей англосаксов, тщательно следивших за чистотой рядов. Славяне Восточной и Южной Европы не то чтобы считались людьми второго сорта, они таковыми являлись в сложившейся экономической модели. Их жизнь, а тем более судьба, волновала правящие элиты исключительно с точки зрения наполняемости рынка сбыта вышедших из моды товаров.

У совершеннолетнего здоровяка Мирослава Янковского не было никакого шанса вырваться из привычного круга вещей. Тем более, что жизнь европейских безработных за годы, прошедшие после изгнания чужеземцев, не стала слаще.

Это была очередная несбывшаяся иллюзия — освободившиеся рабочие места, на одну вакансию претендовало пятьдесят человек, научно-технический прогресс никто не остановил, порой казалось, что он превратился в самостоятельный разум, производящий новые и новые устройства, заменяющие человека, исключительно в угоду собственным амбициям. Быстро выяснилась ещё одна неприглядная сторона медали: белый человек и не слишком-то жаждал трудиться в поте лица своего. Взять в руки лопату и копать яму это был пережиток далёкого прошлого, и никто не хотел возврата. Жизнь стала слишком комфортной, необходимость пахать от зари до заката никому не улыбалась.

Виртуальный мир интернета заполняли бесчисленные рассказы, как можно зарабатывать деньги, не снимая домашних тапочек, просто нажимая клавиши на компьютере. Это была ложь, но такая приятная для сердца, в этой лжи было изумительно купаться, зная, что у тебя нет дурака начальника, тебе не нужно ехать в переполненном транспорте в офис и выпрашивать лишний день к несчастному недельному отпуску.

Эта интернетовская болтовня не давала заработка, и государство было вынуждено вешать бремя на себя. Через три года после этнической зачистки Европы бюджет на пособия по безработице превысил средства, выделяемые на оборону и культуру. Ещё через два года демократические правительства рухнули в бездонную пропасть отрицательного сальдо.

Их сменили лидеры, которых с натяжкой можно было назвать новыми нацистами. С натяжкой, потому что им не хватало жестокости, исступлённости и планомерности горилл прошлого, расовые враги были изгнаны до них, коммунизм давно вышел из тренда. Антисемитскую карту никто даже и не попытался разыгрывать, настолько она пропахла нафталином.

В конечном итоге, усилия этих новых нацистов свелись к максимальной пропагандистской героизации славного европейского прошлого, ужесточению, вплоть до смертной казни, налогового контроля и тотальному компьютерному слежению за всеми, кто имел несчастье высказать собственное мнение. К обветшалой триаде: «Мир, прогресс, разум», добавилось существенное прибавление: «Все вокруг — враги. Надо быть начеку и держаться из последних сил». До какой поры надо держаться, не знал никто, включая самих лидеров нацистов.

За океаном кажущимся островом спокойствия и прежней блаженной жизни стояли Соединенные Штаты, превратившие из страны открытых возможностей в страну закрытых возможностей. Они отгородились от чиканос трёхметровой бетонной стеной по всей границе, с европейцами они по-прежнему дружили, но невзначай ввели визовый режим и право отказа на посещение страны без объяснения причин. Легко приехать могли только специалисты в своих отраслях, как правило, в сфере новых технологий, и, приехав однажды, обычно оставались навсегда. Те цветные, что жили в Америке, давно ассимилировались, и готовы были порвать глотку любому, кто сомневался в избранном пути Штатов. Этот избранный путь вполне рационально подвёл американцев к простому выводу: если континент Европа не успевает за нами, нам очень жаль, но мы ничем не можем помочь.

Были ещё, конечно, полумифические в сознании переставших путешествовать европейцев страны вроде Австралии и Новой Зеландии, где тоже жили белые и где вроде бы всё не так плохо, но проверить, так ли это на самом деле, почти ни у кого не было возможности, трансатлантические перелёты стали безумно дороги и требовали специального согласования с нацистскими властями.

На другом конце света многомиллиардным ульем копошился Китай, его желтолицые правители с непроницаемой улыбкой со скоростью света лепили великую индустриальную державу. Они невозмутимо смотрели на мир, изучали статистические отчёты об уровне ай кью населения и нисколько не сомневались, что Поднебесная на этой планете может быть только одна.

Привычный круг вещей ждал окончившего гимназию Мирослава Янковского, обычного жителя глухих задворок западного мира, перешедшего в неонацистский формат и предельно далёкого от наивных романтических мечт о гуманной и счастливой жизни: отец, по всей вероятности, сможет передать ему по наследству место водителя грузового трейлера, лет в двадцать пять, отгуляв положенное, он женится на приличной местной девушке, общими семейными усилиями им обеспечат скромную жилплощадь, и, наконец, пойдёт продолжение рода человеческого. Вопрос: «Зачем?» показался бы этим львовянам диким.

И, наверное, это было хорошо, этот уклад жизни был не так уж плох, особенно, если не иметь сравнительного опыта, на базаре натуральные продукты были представлены больше, чем синтетические, водка была дешева, а девки молоды и горячи. Наверное, так бы и произошло, но был один человек, который имел в отношении Мирослава Янковского совсем иные планы.

Этого человека звали Мирослав Ялуш, он был ненамного старше тёзки, ему исполнилось двадцать семь лет, он являлся ксендзом львовского костёла святого Юра. Ялуш происходил из канадских украинцев и считал родным языком английский. Попав несколько лет назад на службу во Львов, он в мгновенье ока выучил украинский, а заодно и русский. У этого человека присутствовал несомненный лингвистический дар.

И не только. Он очень быстро соображал, был склонен к авантюрным поступкам, и обладал поистине дьявольской способностью к перевоплощению. Если бы обстоятельства его жизни сложились по-другому, вполне вероятно, он мог стать одной из самых ярких звёзд Голливуда. Вместо Голливуда в двенадцать лет Мирослав Ялуш возглавил подростковую банду в Торонто, являясь одновременно хорошим мальчиком — сыном владельца небольшого бакалейного магазина, прилежным учеником в частном колледже и победителем ежегодного турнира по теннису.

Юный Ялуш пребывал в этих двух ипостасях в течение четырех лет, чем немало поразил видавших виды торонтских полицейских. Банда занималась обычным делом: грабила зазевавшихся прохожих, торговала наркотиками, брала на гоп-стоп гастролировавших проституток. Конец был ужасен — хороший мальчик со товарищи, наглотавшись на дискотеке экстази, зарезали парочку молодоженов, не пожелавших делиться десяткой долларов.

Мирослава Ялуша ждал конкретный срок, весьма немалый, а потом судьба обычного мафиози, с пулей в животе и похоронами на собачьей свалке. К его счастью, на любопытного мальца обратил внимание крупный полицейский чин, одновременно тайный член «Опус Деи», той самой малоизвестной широкой публике организации, которая с чрезвычайным тщанием отстаивает интересы католической церкви в бушующем мирском море.

«Невероятный лицедей, — сообщил он в приватной беседе архиепископу Торонто. — В какой-то момент я сам был готов поверить, что он оказался на месте убийства случайно. Такой мальчик-одуванчик с прихватами садиста. Будет жаль, если превратится в обыкновенного мобстера».

Церковь вступила в сделку со следствием и родителями Ялуша, почти нелегально его вывезли в горный монастырь в Испании и начали готовить верного воина Христова.

Католическая церковь в эти печальные годы профанации западной цивилизации переживала этап, который с полным правом можно назвать возрождение. Тридцать лет назад, на пороге миллениума, большинство населения было убеждено, что христианские обряды — красивая дань человеческому прошлому и учение, проповедуемое священниками, не более чем набор ярких, но бесполезных в жизни фраз. Когда же усталость от прогресса достигла своего предела, люди вновь стали обращаться к вечным истинам и искать в них если не ответы, то хотя бы долю милосердия.

Римская курия, к её чести, оказалась на высоте. Служители, от высшего пастыря до сельского ксендза, были тверды в своих убеждениях и отказывались поддаваться соблазнам материального мира. Христианская вера медленно, но последовательно начала вытеснять атеизм, при необходимости не гнушаясь методами.

Конкурентов у католиков не осталось. Церковь Лютера, когда-то благословившая научно-технический прогресс, при его конце оказалась символом зла и растеряла почти всех прихожан. Ортодоксы православия, мало представленные в Европе, увязли в распрях многолетней гражданской войны в России, которая началась сразу после скоропостижной смерти президента.

Папой Римским стал молодой человек тридцати двух лет, ирландец по национальности, он взял себе многозначительное имя Petrus Romanus. Его избрание произошло в нарушение всех вековых традиций, без конклава, группой кардиналов и архиепископов из разных стран, реально руководивших церковью. Это был переворот, это был заговор, но люди, его совершившие, понимали самое главное — без кардинальных перемен церковь умрёт. Для перемен требовал вождь, им и стал тридцатидвухлетний Пётр II, упрямством духа напоминавший Франциска Ассизского, а способностью к интригам Игнасио Лойолу. Лучшего руководителя паствы в это время и в этих обстоятельствах трудно было представить.

Нацистские лидеры, всецело занятые местными проблемами, проморгали революцию в Ватикане, а когда спохватились, было уже поздно. Церковь, возродившаяся из пепла забвения, всерьёз сочла, что может стоять над правителями и над экономическими моделями. Понтифик почти не скрывал, что стремится к следующему status quo ante bellum[6]: миропомазанников утверждает заместитель Апостола на земле. Или не утверждает.

Церковь уже невозможно было запретить, но и диктовать свою волю у неё тоже не хватало сил. Стороны разошлись по разным углам ринга и замерли в ожидании.

В лоне церкви кипела грандиозная работа. Помимо всего прочего, требовалось создать воинство Христово, напоминавшее средневековые рыцарские ордена, из людей, оторванных от корней, способных с оружием в руках защищать веру от врагов внешних и внутренних, с правом на индульгенцию, для которых Апостольский Престол являлся единственным благом и, при необходимости, карой. Как не трудно догадаться, юный бандит Мирослав Ялуш оказался среди адептов этого воинства.

В любой армии есть солдаты и есть офицеры. Способности Ялуша быстро оценили, он прошёл усиленный курс подготовки, закончил духовную академию в Риме и получил важный чин — вербовщик. В этом чине он работал несколько лет в Португалии, а затем направлен во Львов.

— Здравствуй, Мирослав! — окликнул Янковского ксендз Ялуш. — Как дела? Отец в рейсе?

— В Венгрии, — ответил Мирослав. — На следующей неделе вернётся. А мама с сестрой пошли за облатками.

Семья Янковских была набожной. Воскресную службу в костеле они посещали без пропусков, дети довольно подробно знали содержание Вульгаты, благодаря усилиям матери, литовки по национальности и верной католички.

— Ты уже окончил гимназию? — с самым простодушным видом спросил Ялуш. — Или в следующем году?

Подробное досье на Мирослава Янковского хранилось в верхнем ящике рабочего стола ксендза среди папок с литерой in primis stare[7].

— Получил аттестат, — сказал Мирослав. — Уверенный хорошист, как сказал директор на торжественном вечере.

— Пойдёшь по стопам отца? — осведомился ксендз.

— Скорей всего, — без восторга в голосе ответил Мирослав. — Старшая сестра учится в политехнической школе в Мюнхене, на моё обучение средств не хватает. Не в армию же идти, в Донбассе наших пачками кладут, хотя сколько лет война продолжается.

— А тебе нравится армия? — спросил ксендз.

— Если в хорошей стране, почему нет? В Германии или в Англии. Я даже запрос посылал, мне вежливо ответили: только при наличии гражданства. А так чего, круто, всё за тебя придумали, живи, не парься, особенно, если при складе устроиться.

— Мечтаешь о спокойной жизни? — спросил ксендз.

— Да нет. Я не из трусливых. Если надо, могу и повоевать, вопрос, только за какие шиши? В Донбасс добровольцев вербуют, но им там платят, курам на смех. Жадные они, хохлы.

— Не всё измеряется деньгами, — назидательно произнёс ксендз. — Но отчасти ты прав, если рисковать жизнью, надо точно понимать, зачем.

— Вот и я говорю, святой отец, — сказал Мирослав. — Предложили бы сотню баксов в день, тогда можно подумать. На войне, конечно, страшно, с непривычки, но не все же погибают.

Он посмотрел на ксендза с надеждой услышать ободряющий ответ.

— Не все, — сказал ксендз. — Зависит от подготовки, в первую очередь. От вооружения, от умения командиров, много разных факторов. А если будут платить три сотни, тогда завербуешься?

— В день? — уточнил Мирослав.

Ялуш посмотрел ему в глаза:

— Сейчас для церкви трудные времена. Меч в руке значит не меньше, чем слово священника. Как в старинные времена, ты же смотрел фильмы о крестоносцах?

— Смотрел, — сказал Мирослав. — Весёлая жизнь была у ребят.

— Я провожу набор в полевой лагерь. Четыре месяца в северной Италии. Послушники изучают святые книги и учатся воевать. В зависимости от их способностей, после завершения обучения могут последовать интересные предложения. Хочешь поехать? Расходы на дорогу и проживание церковь берёт на себя.

— Надо подумать, — сказал Мирослав.

— Думай, — пожал плечами ксендз. — Но быстро. У меня почти не осталось свободных вакансий. Из уважения к твоей семье я могу подождать два-три дня, но не больше.

«Согласится, — подумал Ялуш. — Куда же ты денешься, мой милый. Тебя вырастили и воспитали как пушечное мясо». Он вернулся в кабинет и зашифровал депешу в Рим: «Партия молодых людей в количестве пятьдесят шесть человек подготовлена для отправки. Жду дальнейших распоряжений».

Полгода назад ксендз участвовал в совещании, устроенном Ватиканом на греко-итальянском острове Капри. Ялуша приятно порадовало, что круг участников был ограничен, всего сорок священников из разных европейских стран. Проводил совещание кардинал Алессандро Канелли, правая рука Его Святейшества Петра II.

— Вы — самые надёжные и верные рыцари Церкви, — гордо и торжественно провозгласил кардинал. — Вам оказана великая честь приступить к воплощению плана «Новый крестовый поход». На настоящий момент план является секретным, нарушителям грозит пожизненное заключение в монастырской тюрьме.

Затем постулат за постулатом он изложил идею, придуманную Петром II.

Безработица среди молодёжи до двадцати пяти лет достигла предельного максимума — 72 процента. Остановить отток молодых людей в преступные группировки и ультра-революционные организации, особенно в странах Восточной Европы, не представляется возможным ни психологическими методами, ни полицейскими, что пытаются делать нацистские режимы.

В странах Ближнего Востока и Передней Азии антиевропейские настроения также достигли своего пика. Дети тех, кто был выдворен из Европы, выросли и мечтают о мести. Маловероятно, чтобы какое-то азиатское государство решилось на военную агрессию, но следует ожидать резкого всплеска террористических актов.

Те усилия, которые третий десяток лет в Сирии и Ираке прикладывает ооновская коалиция, не слишком эффективны. Военные занимаются точечными авиаударами по базам боевиков, этого недостаточно, поскольку подавляющая часть населения поддерживает исламистов. Непризнанный мировым сообществом Арабский Халифат становится реальной политической силой, причём силой, враждебной христианским ценностям.

— Уничтожить врага можно только в результате полномасштабной сухопутной войны, — убеждённо сказал кардинал. — В том числе, применяя тактику выжженной земли. Для такой войны нужна настоящая армия, новое воинство Христово, освящённое знаменем Церкви, не менее чем полмиллиона человек, вооруженных современным оружием и верующих в наши идеалы.

— Возможно, кому-то покажется, — сказал кардинал в кристальной тишине, сняв очки, делавшие его похожим на доктора Гиммлера, — что это не слишком гуманное и милосердное решение. Но, с точки зрения церкви, это решение более гуманно, чем применение в Азии ядерного оружия. Наступает время Lex talionis[8]: если мы не сокрушим азиатов, Европа провалится в хаос.

Разумеется, кардинал Канелли умолчал о том, что план «Новый крестовый поход» являлся первым серьёзным компромиссом церкви во взаимоотношениях с нацистскими режимами. Папские посланцы провели зондаж почвы и вполне убедились в готовности светских властей вооружить армию молодых безработных и спровадить её к чёртовой матери в Азию ради святых евангельских целей. Опасения, что у церкви впервые за историю появятся полноценные вооруженные силы, имели место, но показались новым нацистам отдалённой перспективой, не слишком пугающей на фоне бардака, который стремительно нарастал в их странах.

Единственным государством, которое напряглось по настоящему, был Израиль. Президент встретился с Папой, он слушал христианского первосвященника и мучительно пытался понять, кто он — враг или союзник. В конце аудиенции Пётр II сказал пророческие слова: «Если не мы, арабы раздавят вас. Мы вас тоже не любим, какое тысячелетие живём бок о бок, почти всё время в ссорах. Но мы точно знаем, вы не полезете обратно в Европу из своей земли обетованной, поэтому готовы вас терпеть. Арабы вас терпеть не желают».

Впрочем, собравшимся на совещании верным рыцарям церкви эти политические тонкости были не нужны и не интересны. Как оловянные солдатики, они были приучены исполнять приказ без рассуждений, оставляя за кадром свои эгоистические побуждения. Ксендз Ялуш сразу уловил тот невероятный шанс, который позволял подняться по церковной лестнице с поста нужного, но обычного вербовщика. И самым рьяным образом взялся исполнять полученные инструкции.

О начале нового крестового похода Папа намеревался объявить во время торжественной мессы на следующую пасху. Эта речь-призыв должна была стать своего рода вершиной айсберга, под тёмной водой происходила грандиозная организационная работа.

Полевой лагерь в северной Италии, куда приехал Мирослав Янковский, по существу являлся школой подготовки младшего командирского состава. Эти будущие капралы должны были составить костяк крестоносного войска. Руководство церкви отдавало себе отчёт в том, что создать в короткий срок полумиллионную профессиональную армию выше любых человеческих возможностей. Ради победы придётся жертвовать, никто не собирался воевать умением, только числом.

Пропагандистскую работу следовало наладить таким образом, это неустанно подчеркивал Пётр II, чтобы на место погибших пилигримов вставали новые солдаты, безработных в Европе хватит не на одну смену войск. Но капралов готовили грамотно, по-настоящему, на крепкий скелет нарастёт сколь угодно мяса, повторял Папа ближайшим соратникам, эти мальчики, став в ходе войны рыцарями церкви, окунут свои сапоги в Персидском заливе.

Тренировки были изнурительные, по двенадцать часов, короткий отдых раз в неделю в воскресенье, только до обеда, потом месса, и снова марш-бросок в полной выкладке. Инструкторы, которые во время крестового похода превращались в офицеров, были по большей части наёмники, разумеется, только белые. Этим профессиональным воякам было глубоко насрать на религиозные вопросы, но им платили, и платили хорошо, и, в соответствии с достигнутой договорённостью, они стояли с молчаливыми постными рожами на богослужениях и требовали от курсантов обязательного чтения священных книг за час до отбоя. Этим теоретическая подготовка и ограничивалась.

Мирославу Янковскому серая защитная форма с небольшим чёрным крестом, вышитом на левом нагрудном кармане, пришлась впору. Он проворно разбирался с разными видами стрелкового оружия, с искренним удовольствием работал боевыми ножами и разучивал грязные приёмчики единоборства, которые в секции карате им никогда не показывали. «Ваша боевая задача — жить, — повторяли им инструкторы, точнее, вдалбливали в головы, при необходимости кулаками. — Солдаты будут гибнуть сотнями и тысячами, а хороший капрал дорогого стоит. Резче, суки, поползли на холм, это цветочки по сравнению с тем, что бывает на войне».

Эта крестоносная армия намеревалась воевать по средневековым канонам igni et ferro[9]: минимум техники, максимум человеческого фактора. По-другому, собственно, и не представлялось возможным.

Святой Престол планировал собрать внушительные средства на новый крестовый поход, за счёт добровольно-принудительных займов населения и ненавязчивого рэкета финансовых и промышленных воротил, но этих средств, в любом случае, не хватало для закупки современных танков, самолётов и ракетных систем. Для управления техникой требовались специалисты, которых тоже не было ни сил, ни времени готовить. Нацистские режимы вздохнули с облегчением, когда стало понятно, что христианское воинство будет вооружено лёгким стрелковым оружием и броневичками из арсенала прошлого века.

В таком подходе, пожалуй, наиболее ярко проступал смысл наступившей эпохи: сплошного упрощения, отказа от сложных и требующих доказательств истин, слепой веры в то, что власть направляющая лучше знает, что делать. Уверенность в победе основывалась на странном, с точки зрения военных, взгляде, но имевшем право на существование. Азиатские враги ведь тоже были не регулярной армией, а сообществом банд, состоявших из кое-как вооруженных мирных жителей, в лучшем случае, боевиков, прошедших подготовку в террористических лагерях. Среди их вождей не было Клаузевицов и Наполеонов, в их штабах не сидели мудрые офицеры, впитавшие многовековой опыт военных действий. Это были шайки, часто ссорящиеся из-за наживы и сиюминутных интересов. За десятилетия войны на Ближнем Востоке они почти и не видели европейского солдата, только бомбы и ракеты, прилетавшие с неба.

И вот теперь они должны были столкнуться с разъярёнными юнцами, собранными по всей Европе, которым нечего было терять, у которых не осталось даже цепей, давно лишёнными культурного подспорья, осатаневшими от крови и гибели своих товарищей и не намеренными щадить никого, потому что им дали наконец хорошо оплачиваемую работу и пожизненную пенсию для семей каждого воина, погибшего за святое дело церкви.

Средства, которые планировал собрать Апостольский Престол, предназначались, в том числе, и для этого — авторитет Папы Петра II гарантировал выплаты. Крестоносное воинство должно было стать армией зверья, но в том жестоком мире, который наступил, воевать иначе было уже невозможно.

«Резче, суки, добавили темпа, азиаты не будут ждать, пока вы доковыляете до укрытия».

Благодаря ксендзу Ялушу Мирослав Янковский попал не в украинский, а польско-литовский легион. Подразделения крестоносной армии были названы легионами в честь древней римской традиции, пропагандистский приём рассчитывал использовать опыт этой самой долгой и самой успешной европейской империи. Герб каждого легиона состоял из римского орла, осенённого крестом, и исполнен в национальных цветах страны. Принцип набора в легионы был строго этнический, считалось, что земляческое братство укрепит боевой дух, а дух конкуренции, свойственный европейцам, усилит боеготовность частей. На случай возможных конфликтов между легионами была сформирована крестоносная жандармерия, состоящая только из профессионалов-наёмников.

В 22-ом польском легионе проходили обучение 350 будущих капралов, после мобилизационного развёртывания численность легиона возрастала до десяти тысяч человек. Поляки в нём были разные, из самой Польши, из Прибалтики, из Германии и Бельгии, немало сбежавших из охваченной гражданской войной России. Из Украины были только двое — львовянин Мирослав и пацан из Ужгородской области, маленький, худой и опасный как бритва дзюдоист Яцек. Официальным языком легиона был польский, но все разговаривали между собой на английском и, нередко, на русском.

Мирослава приняли хорошо, что немудрено, кулаки у него были крепкие, а характер нордический. С товарищами установились ровные дружеские отношения, вполне дистанционные, чтобы можно было поболтать о бабах и втихаря выпить ночью пива, но не более того, искренние разговоры о жизни не являлись стихией Янковского, откровенно говоря, с ровесниками ему было скучно, эти парни ничем не отличались от болванов, с которыми он приятельствовал во Львове.

Его тянуло к инструкторам-наёмникам, суровым, злым мужикам, быстро переходившим от слов к мордобою, давно насравшим на бога и на чёрта, не раз взвешивавших как пушинку человеческую жизнь и которым не надо было лишний раз объяснять, кто сколько стоит. За этими вояками стояла настоящая правда жизни, если и не правда, то, без сомнения, выгода. «Выгода на войне всегда одна, — объясняли им инструкторы. — Если остался цел, остальное прилагается».

Он хотел стать таким же, Мирослав Янковский, и это его стремление заметили и поддержали. Через месяц он командовал отделением, и также выкладываясь на тренировках и обливаясь семью потами, орал вслед за инструктором: «Резче, суки, для доходяг дополнительное занятие после отбоя». Инструктор, американский поляк Бартош, ехавший сзади колонны на квадроцикле, ухмылялся: если его взвод первым займёт гору, другие взводные в воскресенье выставляют кабак в Милане. Янковский снял с отставшего снаряжение и, привязав ремнём к себе, потащил вперёд. «Крепкий пшек, — подумал Бартош. — Привезу ему из Милана пузырь вискаря».

Так летели дни и недели, курсанты падали в ночной сон как в глубокий омут, некоторые, не выдержав напряжения, отсеивались, но таких было немного — человек двадцать пять. Раз в месяц для разрядки им привозили шлюх, из расчёта одну на пятерых. В эти воскресные вечера Янковского приглашали в инструкторскую палатку, он тихонько сидел в тёмном углу, пил палёный виски и ощущал принадлежность к огромному, цельному миру, который закружит его как песчинку, но и не даст помереть в нищете и безвестности. Тщеславием Мирослав Янковский не был обделен.

Примерно за месяц до завершения обучения инструктор Бартош дал ему почитать контракт, десяток страниц мелким шрифтом на польском, английском и латыни.

«Главное это, — инструктор ткнул пальцем в середину контракта. — Срок пять лет, с правом продления. В мирное время жалованье — две тысячи долларов ежемесячно плюс оплата питания и проживание в казарменных квартирах. В случае боевых действий — премия сто долларов в сутки и всякая хрень: за ночные бои, за участие в разведдозорах и так далее, сейчас это тебе не интересно. Дойдёт до дела, всё разъясню».

— Контракт предложат подписать через три недели, — сказал инструктор. — Потом торжественная присяга на верность Папе и церкви, целование креста и прочая лабуда. Ты, типа, можешь подумать, но я полагаю, что ты уже всё решил.

— Решил, — сказал Мирослав. — Это моё. Когда идём на войну, господин инструктор?

— Когда скажут, — сказал Бартош. — Не ссы, не опоздаешь. На зимние квартиры, надеюсь, встанем в Неаполе, там, блядь, такие тёлки.

После принятия присяги 22-ой польский легион, точнее, костяк будущего легиона, расквартировали в пригороде Рима. Бартоша назначили ротным командиром, Мирослава одним из его взводных. Легионерам выдали штатскую одежду и рекомендовали воздержаться от посещения увеселительных заведений. После нескольких месяцев в полевом лагере такое времяпровождение показалось скучным, унылым и противным.

В казарме, точнее, неказистого вида общежитии, Мирослав Янковский делил комнату с Яцеком, тем пацаном из Ужгорода, тоже назначенным взводным. Целыми днями они валялись на койках и плевали в потолок, из развлечений были только телевизор и ноутбук, и пьянка по вечерам, умеренная, потому что сигнал боевой тревоги мог поступить в любую секунду. Было ощущение подступающей грозы, перелома, ради готовности к которому их гоняли несколько месяцев как сидоровых коз, иногда гуляя по городским улицам, они с интересом проницательного биолога смотрели на весёлых итальянцев, вполне вероятно, в самом ближайшем будущем их подчинённых. Вышколенные, натренированные организмы легионеров требовали бури, в этой буре обретался смысл происходящего, иначе зачем было нужно уезжать из родного дома и готовиться к войне. Яцек подал рапорт с просьбой о коротком отпуске, съездить к своим, повидать родителей, рапорт отклонили без объяснения, и это только подогрело ожидания.

Первого апреля ранним утром их разбудил ординарец Бартоша: «Бегом к командиру, капралы!». Ротный пребывал в радостном возбуждении.

— Похоже, начинается, — капралы были построены в две шеренги в гимнастическом зале. Бартош расхаживал перед строем. — Ночью в лондонском Тауэре боевики Аль-Нусры[10] взорвали бомбу. Жертв почти нет, разрушения незначительные, тупая символическая выходка азиатских ублюдков, мы, мол, знаем, что вы задумали.

Подготовка к необъявленному пока крестовому походу велась столь масштабно, что скрыть это в современном мире было невозможно.

— Думаю, что наши, — командир Бартош выразительно посмотрел в сторону распятия, висевшего на стене, — воспользуются этим поводом. Запрещаю покидать место дислокации без моего личного распоряжения. Весна предстоит горячая, парни.

Через неделю легионерам выдали парадную форму: белоснежные галифе и китель, чёрные лакированные сапоги, портупею. Левый нагрудный карман кителя украшал герб легиона и надпись золотом «Deus mecum»[11]. Теперь уже никто не сомневался, что до начала войны остались считанные дни.

Легионы стояли по левой и правой стороне площади святого Петра, все сорок шесть, с развёрнутыми национальными знамёнами, под ослепительным солнцем первого пасхального дня. Людям, заполнившим площадь, эти каре из крепких молодых людей казались символом единой и непобедимой Европы. Паломники и прихожане с восторгом смотрели на мощь, воочию олицетворявшую безусловное право церкви на окончательное решение вопросов земного мироустройства. Ближе к балкону Папской резиденции разместились кардиналы и архиепископы, среди них выделялась оливковым цветом одеяний группа «censor morum» — блюстителей нравов.

Это была новая должность в иерархии церкви, буквально на днях введённая распоряжением Петра II. Цензоры крестоносного войска, всего восемнадцать человек, никто не старше тридцати, подотчётные только Папе, обладавшие властью смещать командира любого ранга и отменять любой приказ. Безжалостные псы церкви, живое воплощение поговорки «Non progredi est regredi»[12], они были закреплены за направлениями ударов будущей войны и должны были обеспечить победу, только победу и ничего, кроме победы, любыми средствами, любыми усилиями, любыми жертвами. Поражение означало для них смерть. Мирослав Ялуш был одним из этих цензоров.

Он запомнил на всю жизнь слова, которые сказал понтифик, вручая символический меч, подтверждавший его полномочия: «Наступившая эпоха не признаёт проигравших. Под небесами остаются только победители».

Мирослав Янковский стоял в первой шеренге своего легиона. Их подняли на заре и в автобусах с затемнёнными окнами привезли на площадь святого Петра. Толпа на площади взорвалась радостными криками — на балконе резиденции появился Папа Римский Пётр II.

Папа приветственно провёл рукой, толпа затихла как по мановению волшебной палочки. Пётр II прочёл молитву «Requiem Eternam»[13], у восторженно слушающего Мирослава Янковского было абсолютное убеждение, что эти простые слова просьбы к богу об освобождении души от чистилища относятся лично к нему, что это первая забота отца о сыне, которого он никогда не видел и вряд ли когда-нибудь увидит.

Пётр II выключил микрофон и отодвинул его в сторону.

— Я оглашу энциклику «Nil iniltum remanebit», — громко сказал Папа. — «Ничто не остаётся безнаказанным». Как в старые времена, когда не было технических устройств и слово пастыря слышали сердцем и передавали из сердца в сердце. Я буду произносить не на латыни, а на английском, потому что этот язык понимает подавляющее большинство христиан нашего мира.

— Возлюбленные братья! Сегодня наш мир стоит на краю пропасти. Иноземные племена, чуждые богу, опустошают его огнём и террором. Эти племена, упорные и мятежные, исполнены духом ненависти и презрения к Христу. Кому выпадает труд отомстить за всё это, исправить содеянное, кому как не вам? Вы — люди, которых Бог превознёс перед всеми силой оружия и величием духа, ловкостью и доблестью сокрушать головы врагов своих, вам противодействующих. Поднимайтесь и помните деяния ваших предков, которые разрушили царства язычников и раздвинули пределы святой церкви. Не посрамите их! И если вас удерживает нежная привязанность к детям, и родителям, и жёнам, поразмыслите снова над тем, что говорит Господь в Евангелии: «Кто оставит домы, или братьев, или сестёр, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во стократ и наследует жизнь вечную». Не позволяйте собственности или семейным делам отвлечь вас…

Через полчаса полный текст папской буллы узнали во всем мире. Мир вздрогнул. Новый крестовый поход был объявлен.

[1] Свет во тьме (лат.)

[2] Террористическая организация, запрещённая на территории РФ

[3] Террористическая организация, запрещённая на территории РФ

[4] Нежелательная персона (лат.)

[5] Всякая власть от Бога (лат.)

[6] Положение, бывшее до войны (лат.)

[7] В первых рядах (лат.)

[8] Око за око (лат.)

[9] Огнём и мечом (лат.)

[10] Террористическая организация, запрещённая на территории РФ

[11] Бог со мной (лат.)

[12] Не идти вперёд, значит идти назад (лат.)

[13] «Покой вечный» (лат.)

Tertium non datur[1]

Песок скрипел на зубах. Песок был здесь повсюду, укрыться от него было невозможно, он проникал в поры, отыскивая малейшие лазейки в обмундировании, лез через защитную повязку в нос, глаза и уши. Песок забивал ствол автомата и всегда был риск, что оружие подведёт в самый неподходящий момент. У Мирослава Янковского был «Узи» — наиболее успешная модификация советского «калаша», самим израильским богом предназначенная для войны в пустыне, но и это безотказное дуло приходилось чистить шомполом несколько раз в день.

Янковский посмотрел в бинокль на арабскую деревушку километрах в трёх от холма, где он занял позицию. Перевёл бинокль на темнеющее небо. «Опять душ», — устало подумал он. «Душем» в крестоносной армии называли песчаные бури. Капрал скатился к подножию холма, где отдыхал его взвод: «Набросить плащ-палатки. Головы не высовывать». 22-ой польский легион вёл успешные наступательные бои в районе бывшей сирийско-иракской границы.

Призыв Папы вызвал невероятный энтузиазм в Европе. У вербовочных пунктов построились сотни и тысячи желающих парней, которым казалось, что это потрясающая работа — пройтись с автоматом по Ближнему Востоку. Они все были увлечёнными поклонниками компьютерных игр. Мобилизационные лагеря расположились в Италии, Хорватии и на Кипре, на подготовку вторжения отвели месяц.

За этот месяц капрал Янковский ухайдакался как чёрт. Солдаты из крестоносцев получались аховые, его ничтожного командирского опыта едва хватало, чтобы поддерживать надлежащую дисциплину и хоть как-то обучать военному делу. Он пожаловался Бартошу, тот хмыкнул в ответ: «На третьем составе станет легче. Когда шишки набьём».

Он вернулся в палатку, где спал в полной отключке замученный им на тренировках взвод. Нацедил из фляжки, привилегия капрала, в пластмассовый стаканчик виски, выпил: «Эти точно будут среди первых павших героев». Сентиментально подумал, не написать ли прощальное письмо родителям, ротный капеллан предлагал эту услугу всем желающим и завалился на койку: «На хрен! Я помирать не собираюсь!»

1 июня крестоносное воинство вышло в поход. План подразумевал основное направление удара на Сирию и дальше на Ирак, и вспомогательное — на Египет, на основном направлении два корпуса по двести тридцать тысяч человек, в Египте высаживалась сорокатысячная бригада.

Первый корпус десантировался с кораблей на сирийский берег, ооновская авиация, в соответствии с достигнутым со Святым Престолом соглашением, провела разведывательные полёты и ликвидировала на побережье всё, напоминавшее пограничные отряды и береговые батареи.

Второй корпус шёл через Турцию. Турки, официально отказавшиеся участвовать в антимусульманской войне, предоставили необходимый коридор и согласились разместить на своей территории базы снабжения. Они очень надеялись, что крестоносцы наконец-то решат курдский вопрос.

Задача египетской бригады была скромнее: она блокировала Суэцкий Канал и совместно с израильтянами контролировала нейтралитет Египта. Действующий египетский президент готов был сидеть в хате с краю, но президенты в этой стране уж слишком часто менялись.

К Рождеству крестоносцы должны были достичь Кувейта и, как был уверен Папа Пётр II, омочить сапоги в Персидском заливе. Потери среди мирного арабского населения могли составить 80 процентов, эти операционные документы были самыми секретными и хранились за семью печатями, точная картина предполагаемых событий была известна только папским цензорам. Потери среди крестоносцев собирались учитывать только исходя из соображений новой вербовки безработных в Европе.

Этот план очень напоминал нацистский «Drang nach Osten», и сроками проведения, и методами военных действий. После победы, в которой никто не сомневался, оставалось много неясных вопросов: что делать с захваченными территориями с почти истреблённым населением, Папа рассчитывал, что они перейдут в юрисдикцию Ватикана и станут основой будущего Святого Государства и надеялся на поддержку американского президента. Как воевать с Ираном, который, скорей всего, не простит бесчинств, учинённых с единоверцами? Вопросов, которые оставались без ответов, хватало, но сама суть военной компании была блистательна: дерзким, жестоким блиц-кригом показать азиатам, кто в доме хозяин.

Мирослав Янковский был среди тех, кто высаживался в сирийском порту Тартус. Населения в городке почти не осталось, после объявления Папой крестового похода длинные колонны беженцев потянулись в сторону Ливана и Иордании. Отдельные жители боязливо пробегали по улицам, стараясь не попадать на глаза крестоносцам. Слух о том, что воины Христовы получили приказ «пленных не брать, оказавших сопротивление уничтожать на месте» покатился по средиземноморскому побережью. Этот слух был сущей правдой, пропаганда настраивала легионеров перещеголять жестокостью фанатиков Исламского Государства[2].

Пока 22-ой польский легион выгружался на набережной, Мирослав расположился в кофейне под тенью больших акаций. Здесь ещё дышала прежняя довоенная жизнь, на стеллажах над барной стойкой стояли банки с кофе и чаем, множество разного размера кофейников из меди. Мирослав из любопытства порыскал под стойкой, бутылок со спиртным нигде не было. «Они же не пьют, — подумал он. — Гашиш курят в кальяне». Кальяны были свалены в кучу в углу кофейни. Он сварил в турке душистый кофе и с удовольствием затянулся сигаретой с марихуаной, второй привилегией капральского состава. Из Тартуса предстоял рывок на Эр-Ракку — столицу непризнанного Халифата.

— Логика азиатов понятна, — объяснял ротный Бартош, когда легион плыл из Неаполя на шикарном круизном лайнере, зафрахтованным церковью. — Генерального сражения не давать, заманивать вглубь своей территории, измотать в мелких стычках, в надежде, что мы скоро выдохнемся в этой жаре и в этой пыли. Они так всю свою историю воюют. Жаль, что не будет поддержки с воздуха.

— А ооновская авиация? — спросил капрал Яцек.

— На этих можно не рассчитывать, — отмахнулся ротный. — Насколько мне известно, они такую тягомотину затеяли: каждый случай поддержки крестоносцев рассматривается отдельно, согласуется на уровне генштабов. Пока письмами будут обмениваться, передохнем все. Поэтому, парни, приказ простой для вас и ваших вояк: любое двигающееся существо это цель, а не человек. Мы на той войне, где разницы между гражданским и военным нет никакой, боеприпасов у нас, слава яйцам, достаточно.

За несколько часов до высадки пришла плохая новость из Египта, там первоначальный план сразу дал сбой.

Египетский президент поменял своё мнение в последнюю секунду и на подходе к Суэцкому каналу крестоносные транспорты встретили египетские сторожевики. Вся сорокатысячная бригада пошла бы на дно морское, но ситуацию спасли израильские торпедные катера. Они налетели как гнев Божий на не ожидавших такой бяки египтян, в течение нескольких часов Египет лишился флота, а бригада в полном составе высадилась в Александрии и устроила там откровенную бойню. Четыре легиона, которые должны были десантироваться в Сирии, перенаправили в Египет с задачей взять Каир и мочить предателей налево и направо. Война с самого начала непредвиденно началась на два фронта.

Легионеры погрузились на грузовики и колоннами в сопровождении бронетранспортёров двинулись вглубь Сирии. В кузове грузовика был установлен пулемёт, Янковский ошалело прошил очередью стену дома в первой встретившейся деревне. Ему послышалось, что оттуда раздались стоны.

Так они продвигались несколько дней, не встречая никаких вооруженных людей, только изредка группы беженцев. Беженцев останавливали и обыскивали, если находили оружие, даже нож, сразу расстреливали. Смерть старика, которого застрелил Янковский, не показалась ему такой уж шокирующей. Старик размахивал кинжалом, неумело, и яростно защищал детскую коляску, в которой лежали его пожитки.

Мирослав выстрелил, не задумываясь, в толпе раздались возмущенные крики, оттуда выскочил мальчишка с гранатой и бросил её в ближайший грузовик. Взрывной волной капрала швырнуло на землю, капут второму отделению, с необычным равнодушием подумал он. Ротный Бартош из пулемёта на командирском джипе изрешетил беженцев.

Янковский с трудом поднялся на ноги. Голова болела, будто по ней треснули дубиной.

— С боевым крещением! — сказал Бартош. — Убитых сжечь. Раненых в лазаретную машину.

Ночью на привале они подсчитали потери: двадцать семь человек, десять убито, семнадцать ранено. Для раненых вызвали вертолёт, везти их обратно на автомашине в Тартус, на тыловую базу, было слишком опасно. В темноте ярко горели два костра, на первом сжигали тела крестоносцев, на другом — беженцев. В соответствии с приказом, чтобы не допустить эпидемий. Ротный капеллан произнёс молитву над урнами с прахом крестоносцев, к каждой урне прикрепили солдатский жетон и погрузили в прилетевший вертолёт.

Утром обнаружилось ещё двое погибших — тела постовых с отрезанными головами лежали друг на друге, создавая подобие креста, в сердце одного был воткнут маленький зелёный флажок. Бартош выругался и приказал роте построиться.

— Война началась, — он показал на два трупа, которые приволокли и бросили перед строем. — Тот, кто этого не понял, может не дожить до рассвета. Больше ничего объяснять не буду. По машинам!

Грузовики тронулись с места, тела постовых горели, облитые бензином, собирать прах в урну и читать молитву не было времени. Первую встретившуюся арабскую деревню легионеры сожгли дотла из огнемётов, окружив её по периметру и не выпустив никого живого.

В эти дни цензор Ялуш был далеко от 22-го легиона, в составе войсковой группы, наступавшей на Дамаск. С командиром группы, отставным полковником бундесвера Хайнцом Кеплером, произведённым в крестоносной армии в генерал-майоры, у него сложились вежливо-натянутые отношения.

Новоиспечённый генерал был не в восторге от методов ведения боевых действий, которые ему навязали, но, как человек дисциплинированный, предпочитал выполнять приказы, а не дискутировать. Ялуш не вполне отчётливо понимал, зачем этот пятидесятичетырёхлетний отставник нанялся в крестоносную армию, может быть, потому что хорошо платили, а, может быть, сыграли амбиции потомка тех, древних, крестоносцев, Кеплер однажды в беседе, напоминавшей доверительную, обмолвился, что его предки участвовали в покорении Прибалтики Тевтонским Орденом. Хорошая версия для самоуспокоения, подумал тогда Ялуш, во всяком случае, командир Кеплер азиатов на дух не переносил и не скрывал этого.

Дамаск взяли с марша, по согласованию с ооновским командованием город подвергся интенсивным авианалётам. Свою лепту внесли и израильские ракетчики. Ялуш был в бронемашине 3-го французского легиона и оказался одним из первых, ворвавшихся в президентский дворец. Президент Асад с женой успели бежать, сразу распространился слух, что их вертолёт сбили ооновцы уже над территорией Ливана. Оставшихся родственников и охранный батальон перебили сразу, солдат правительственной армии, не успевших снять форму, расстреливали без жалости, в городе начались погромы и мародерство.

Цензор Ялуш в соответствии со своими полномочиями начал вносить в этот хаос элементы регулирования. По его распоряжению крестоносная жандармерия заняла помещения банков и других финансовых учреждений. Деньги и ценности загружались в самолёты, которые улетали в Рим. Все мечети были заминированы и взорваны, погибло несколько пьяных легионеров и бессчётное количество мирных жителей, пытавших там укрыться. На второй день погромов группа сирийцев захватила полуразрушенный телевизионный центр и попыталась выйти в эфир. Ялуш действовал оперативно, реактивные миномёты, захваченные в качестве трофея у правительственной армии, разнесли телецентр в пыль.

Через три дня над Дамаском из громкоговорителей был объявлен приказ генерала Кеплера: легионам сгруппироваться на трассе М-5. Неявившиеся считаются пропавшими без вести или перешедшими на сторону врага, что каралось расстрелом. Озверевшие от крови и пьянства легионеры потянулись к месту сбора.

Для командования войсковой группы и для цензора Ялуша это был момент dictum est factum[3]: банду надлежало превратить обратно в армию. Он проехал на бронетранспортёре по Дамаску, большая часть города лежала в руинах, специальные команды сжигали трупы, не разбираясь, свои это или чужие, панический страх эпидемий стал навязчивой манией крестоносцев. В христианском квартале было безлюдно, на тротуаре лежали трупы женщин с явными следами насилия. «Ничто не ново, — подумал Ялуш. — Тысячу лет назад в Иерусалиме было то же самое».

Он вернулся на пункт сбора легионов. Легионеры неохотно сваливали награбленное в кучу, некоторые возмущались и требовали специального транспорта для трофеев.

— Крикунов арестовать, — приказал он. — Легионам построиться.

Он стоял перед строем крестоносцев на деревянном помосте, один перед многотысячными шеренгами и говорил, будто ударял стальным молотом по наковальне:

— Вам дали три дня побыть извергами. Это воинская традиция, но не привычка. Тех, кто решил, что это привычка, ждёт это.

Ялуш махнул рукой, группу крикунов человек из восьмидесяти, сидевших связанными на земле в окружении бронетранспортёров, подожгли из огнемётов.

По шеренгам прокатилось нервное волнение.

— Так будет с каждым, — истерично крикнул Ялуш. — Кто откажется выполнять приказ командования. Вы — пилигримы церкви и вам слишком хорошо платят, чтобы быть ворами.

— Командуйте, генерал, — он повернулся к Кеплеру, наблюдавшему из люка бронемашины за происходящим.

22-ой польский легион был в авангарде войск, наступавших на Эр-Ракку. Продвижение крестоносцев с каждым днём становилось всё труднее и медленнее. Как и предрекал ротный Бартош, исламисты действовали методами партизанской войны, обычно нападали по ночам, сон превратился для легионеров в кошмар. Каждую арабскую деревню приходилось брать с боем, в конце концов, было принято решение накрывать населённые пункты залпом из реактивных миномётов или огнемётов и только после этого входить личному составу. Но всё равно потери были страшные, Мирославу Янковскому казалось теперь, что в них стреляет каждый дом, каждый камень, каждый ночной силуэт.

Треть легиона уже полегла, прибыли новобранцы, с деланным весельем они расходовали боезапас по холмам, где иногда мелькали люди в чалмах, и с такой же безмятежной улыбкой падали на землю или днище грузовика, получив ответную пулю. Беженцев, которые ещё встречались, теперь никто не обыскивал, шедшие впереди дозорные бронетранспортёры расстреливали их в упор.

Наступление крестоносной армии, так триумфально начавшееся, явно захлебывалось. Но это пока не была катастрофа, катастрофа ждала впереди. За семьдесят километров до столицы Халифата, шоссе, по которому двигались колонны 14 немецкого легиона, взорвали управляемые радиомины. От бравого легиона осталось воспоминание.

Армия встала, дороги больше были непригодны для наступления. Легионеры перешли в степь, грузовики буксовали, крестоносцы спешились, в буквальном виде превратившись в пилигримов. Они продвигались вперёд по несколько километров в день, под постоянными обстрелами, на дикой жаре, из Европы срочно доставили минные тральщики, но эти неуклюжие машины очень медленно делали своё дело и были отличной мишенью для боевиков Исламского Государства[4]. По всем правилам военного искусства требовалось окапываться и приступать к маневренной войне.

Цензора Ялуша вызвали в штаб крестоносной армии, находившийся в городе Хама. Войсковая группа генерала Кеплера наступала на Эр-Ракку с юга. Легионеры также медленно шли по голой степи, уничтожая всё живое перед собой. Войсковой группе особенно не повезло с минными тральщиками, три машины исламисты сразу уничтожили наземными ракетами, оставшийся расчищал дорогу далеко позади крестоносцев. В одном из боёв исламисты впервые применили снаряды с ипритом, испанский легион в панике побежал, Ялуш лично возглавил заградительный отряд.

Цензор сел в вертолёт, грязный, в несвежем обмундировании, противогаз, с которым он за последние несколько часов сроднился, болтался на поясе. Он невероятно устал за эти недели и не раз в глубине души проклинал тот день, когда связался с этой войной и с этой церковью. О том, что десять лет назад ему грозил длительный тюремный срок, он почти забыл.

Конечно, за годы, проведенные в рядах служителей церкви, Ялуш изменился, он стал умнее, точнее, до мозга костей впитал необходимость и благожелательность иерархии, но никакая система не могла изменить в нём самого главного — он предпочитал делать только то, что считал нужным. В зависимости от цели, порой можно было пойти и на жертвы, за всё надо платить, но agere sequitur esse[5] — до конца этой войны можно и не дожить, мрачно думал цензор, лавры погибшего героя пусть достанутся кому-нибудь другому, в моих интересах, чтобы Папа придумал как можно быстрее, как завершить эту авантюру, сохранив красивую рожу при бездарно просранных козырях.

Взвод под командованием Мирослава Янковского не шёл в атаку, он полз по горячей от зноя степи, от холма к холму, от деревни к деревне, брюхом отмеряя тяготы и доблести войны. Также и жрали, полулёжа, консервированное мясо с галетами, запивая провонявшей водой из фляг и напряжённо вглядываясь в каждую точку на горизонте. Если хотя бы час проходил без обстрела с противной стороны, этот час казался вечностью.

От бронетранспортёров толк был лишь в том, что они выжигали огнемётами и расстреливали из скорострельных пушек дома, хибары и лачуги, что встречались по пути. Крестоносцы, чёрные от пыли и гари, больше походили на прислужников шайтана, чем на Христовых воинов.

Капралу Янковскому некогда было размышлять, какого чёрта он отправился на святую войну, всё его время было посвящено единственному занятию — выжить, поэтому он полз по-пластунски, забыв про всякое геройство, почти не спал по ночам, проверяя караульных, разъясняя прибывающим новобранцам простые азы войны, он точно выполнял сухие и короткие приказы ротного Бартоша и, наверное, поэтому до сих пор оставался живым. Зарываясь в землю и в дерьмо, он нутром понимал: если в этой войне должен наступить момент истины, он наступает сейчас.

Это было действительно так, и вожди исламистов понимали это не хуже папских генералов. Исход того, что впоследствии назвали битвой за Эр-Ракку, определял практически всё, позорное отступление крестоносной армии обратно к побережью раз и навсегда снимало вопрос: быть или не быть Великому Арабскому Халифату. К городу были стянуты около восьмидесяти тысяч человек, профессиональных боевиков и мирных жителей, получивших оружие, эта армия значительно уступала в численности крестоносной, но, пожалуй, впервые за время ближневосточных войн она ощущала себя не сборищем шаек, а народным воинством, защищавшим родную землю и родную веру. Кутузовская тактика на втягивание вглубь своей территории давала плоды, горькие для крестоносцев и радостные для исламистов.

Об этом говорил на совещании в штабе крестоносной армии кардинал Канелли. Говорил он и другом: поражение крестоносцев спровоцирует такой передел власти на Ближнем Востоке, что применение ядерного оружия станет неминуемым.

— В Египте ситуация лучше, — сказал кардинал. — Каир занят крестоносцами, среди местной элиты удалось найти людей, составивших временное правительство до прояснения обстановки. Но мы должны трезво понимать, этот успех покоится на зыбкой почве и в случае провала на основном фронте нашим легионам несдобровать — египетская армия почти в двадцать раз превышает их по численности. На помощь иудеев особо рассчитывать не стоит.

На совещании присутствовали четырнадцать цензоров из восемнадцати, все, кто были в Сирии.

— Вопрос не в том, гуманно или нет, применение ядерного оружия, — сказал кардинал. — Поражение в крестовом походе означает, что церковь будет вынуждена отказаться от лидирующей роли в белой расе, ради чего мы трудились в поте лица своего последние десятилетия. Мы должны будем признать, что церковь — пережиток прошлого, а вслед за церковью уйдёт с исторической арены и Европа, вместе со всеми нашими ценностями, культурой и расовыми приоритетами. Лично для меня это смерти подобно.

«Тебя бы на передовую», — подумал Ялуш, слушая патетическую речь кардинала. Дух озлобления всё больше расцветал в нём.

— Ваша задача предельно проста, — неожиданно мягко закончил доклад кардинал. — Не дать легионам побежать, когда исламисты начнут активные контратаки, сведения, что они готовятся, нам передала ооновская разведка. Апостольский Престол проводит определенные действия в дипломатическом плане, чтобы развернуть ситуацию в нашу пользу. Требуется выиграть время, примерно две недели. Со мной прибыли дополнительные подразделения крестоносной жандармерии, они создадут заградительную полосу по всей линии фронта. Каждый цензор отвечает за каждого дезертира лично, не жалеть никого и ничего.

«Какой коварный план задуман? — подумал Ялуш. — Неужели полномасштабная поддержка ооновских войск?»

После совещания Ялушу было приказано остаться.

— Ваши действия в Дамаске получили высокую оценку Его Святейшества, — сказал кардинал Канелли. — Это равнозначно ордену в светской армии.

— Служу вере и церкви! — ответил цензор.

— Мне предстоит трудная миссия, — сказал кардинал. — Я беру с собой ограниченное число помощников, вы в их числе. Самолёт вылетает через час. Отдохните и приведите себя в порядок. Ваши обязанности разъяснят во время полёта. Есть какие-нибудь вопросы?

Ялуш отрицательно покачал головой.

— Вероятно, вы хотите знать, — спросил кардинал, — куда предстоит полёт? Эрбиль — столица автономного иракского Курдистана.

«Вот это разворот, — подумал цензор. — Не зря Папа имеет славу достойного ученика святого Лойолы».

План игры, в лучших традициях общества иезуитов, был задуман и разработан вчерне ещё до начала крестового похода. Пётр II, прислушивающийся не без осторожности к мнению аналитиков различных спецслужб, тем не менее, воспринял их базовую доктрину: из всех этнических групп Передней Азии, курды наименее подвержены исламскому фундаментализму и наиболее восприимчивы к европейскому менталитету. Народ, как и евреи, гонимый веками, мечтал иметь собственное государство, и ради этой цели его лидеры готовы были на всё. В момент высшей точки противостояния на подступах к Эр-Ракке план из резервного превратился в главный.

В теории комбинация выглядела сносной, но на практике таила в себе множество с трудом разрешимых противоречий, сегодня и в самом ближайшем будущем. Союз крестоносцев с курдами означал нож в спину туркам, вернее, саперную лопатку в самый хребет, туркам оставалось унизительно проглотить смертельную обиду или навсегда отказаться от попыток войти в европейское сообщество. Об этом Папа намерен был ультимативно объявить в случае успеха переговоров кардинала Канелли в Эрбиле.

В иракском Курдистане стояла почти двухсоттысячная армия, закалённая в боях, непрерывно воевавшая последние полвека. Бросок этой армии на Эр-Ракку означал, что Халифат из государства превратится в фантом. Но где гарантия, что очень скоро вместо Великого Арабского Халифата мы не получим Великий Курдистан? Об этом мрачно размышлял на борту самолёта кардинал Канелли, все они одним миром мазаны, эти азиаты, начиная с царя Ксеркса, который напал на Древнюю Элладу.

Мысли цензора Ялуша имели значительно меньший масштаб. В его подчинение был передан отряд из тридцати головорезов, они летели в соседнем самолёте. Если курды согласятся выступить, ваша задача — ворваться в Эр-Ракку первыми, инструктировал кардинал Канелли, захватить телерадиоцентр и оттуда возвестить на весь мир, что столица Халифата освобождена крестоносцами. Для информирования местного населения в составе отряда пять человек, которые говорят по-арабски. Вы должны вести вещание, даже если бои в городе будут продолжаться, сказал кардинал, даже если исламисты выбьют курдов из Эр-Ракки, пока останется хотя бы один живой. Отряд не имеет права покинуть телерадиоцентр ни при каких обстоятельствах. Впрочем, я почти не сомневаюсь, добавил Канелли, что после первого же вашего выхода в эфир шайки, противостоящие легионам, побегут.

— От наёмников трудно требовать исступлённого фанатизма, — возразил Ялуш.

— Мы не первый раз имеем дело с этими людьми, — сказал кардинал. — Для них рисковать жизнью за большие деньги обыденная вещь. Они знают — «Abyssus abyssum invocat»[6]: потеряв наше доверие, они не смогут скрыться нигде.

Это шанс, думал цензор Ялуш, другого такого не будет, если дело пройдёт удачно, открываются любые пути, включая… А что, на душе стало приятно от захватывающих перспектив, Папа не вечен, наступает эпоха совсем других людей, для которых мерилом ценностей является власть, только власть и ничего, кроме власти.

Предполагать возможную смерть не хотелось, за него уже всё решили, приказы не обсуждаются, приказы выполняются. Удивительным образом его личные цели и цели крестового похода сошлись в одной точке, слились в одно неразрывное целое. Если бог существует, подумал Ялуш, я не погибну в Эр-Ракке.

В это утро Мирослав Янковский не успел подумать о боге. Рота отсыпалась в очередной арабской деревне. Бой был жестокий, зачистку закончили в темноте, был некоторый шанс, что завтра удастся передохнуть. Стояла лёгкая дымка, как обычно на рассвете в этой полустепи-полупустыне, температура ночью и днём могла различаться в двадцать градусов, Янковский проверил караульных и привычно навёл бинокль на горизонт.

Они шли небольшими группками, короткими перебежками, залегали, по неслышной команде поднимались и, скрючившись, двигались вперёд, несколько сотен, в чёрных повязках с белой арабской вязью — смертники. Зрелище напомнило Мирославу старенький фильм о давней гражданской войне в России, где шли в психическую атаку шеренги офицеров под барабанный бой с развёрнутыми полковыми знаменами. Здесь, у безвестной арабской деревни, барабанов и знамён не было, в полнейшем тишине силуэты на горизонте больше напоминали мертвецов-зомби из фильмов ужасов.

Янковский набрал на карманном радиопередатчике ротного Бартоша: «Командир, контратака! Смертники, человек триста!»

«Понял! — крикнул Бартош вмиг проснувшимся голосом. — Я свяжусь с другими ротами. Все пулемёты на переднюю линию».

В это утро польский, чешский, хорватский и украинский легионы были атакованы во весь фронт. Почему-то вожди исламистов не сомневались, что славяне побегут первыми.

В кровавом месиве, растянувшемся в длину на два десятка километров, сошлись в рукопашную почти тридцать тысяч крестоносцев и около двадцати тысяч исламистов, бронетранспортёры потеряли значение, они палили вперед из огнемётов в надежде, что там только враги. С обеих сторон позади стояли заградительные отряды, не давая никому шанса на ничью.

Янковский стрелял из пулемета, когда закончились патроны, подобрал ручной огнемёт и, засев с несколькими легионерами в лачуге, прикрывал остатки роты, которую перегруппировывал командир Бартош. Араб, возникший перед ним, показался ростом с небо, Мирослав сделал выпад ножом, араб медленно осел у дверного проёма, что-то бормоча и рассматривая собственные ладони в крови.

Он видел ужгородского Яцека, которому взрывом гранаты разворотило кишки, Яцек плакал, засовывал кишки обратно в живот и просил цемент, пока его не пристрелил ротный Бартош. К полдню от роты осталось двенадцать человек, славянские легионы едва ли можно было свести в одну центурию, но они не побежали, заградительный отряд остался без дела.

Перед ними валялись трупы, свои и исламистов, в сторону дышащего зноем горизонта брёл свихнувшийся легионер и пел «Yesterday». Так он брёл, казалось, целую вечность, ни у кого не было сил выстрелить в певца, пока он не упал сам.

— Второй атаки не выдержим, — буднично сказал Бартош. — Сдаваться не рекомендую, сами всё знаете, они тоже пленных не берут, они их на кресте распинают.

— А что штаб? — равнодушно спросил Янковский. Он смотрел на окровавленную ногу, может, ножом полоснуло, а может, пуля, боли не было, просто какое-то тревожное чувство, он достал ампулу с дезинфицирующим средством и воткнул выше колена.

— Штаб сказал — ждите помощь, — ответил ротный. — Санта-Клаус обязательно прилетит. Наверное.

На земле валялся разбитый радиопередатчик.

— Вот в той карете, — Бартош показал на дымившийся недалеко бронетранспортёр, — должна быть бутылка виски, я сам клал рядом со снарядным ящиком. Кто тут самый молодой?

— Я самый молодой, — раздался голос долговязого легионера, кажется, из Вильнюса, насколько помнил Янковский.

— Так сходи — принеси пойла усталым путникам, — сказал ротный. — Заведение угощает.

Долговязый поднялся и, опираясь на автомат как костыль, пошёл к бронетранспортёру.

— Может, не будет второй атаки? — сказал кто-то.

— Будет, — скучным голосом ответил Бартош. — Просто они, также и мы, лежат на земле. Полежат и пойдут, у них сзади заградительный отряд. И у нас сзади заградительный отряд. Мы тут все в один футбол играем.

— И что делать? — снова спросил кто-то.

— Сейчас выпьем, — сказал Бартош. — Потом построим бруствер из трупов и будем ждать.

— Чего ждать, конца света? — захихикал кто-то.

— Конец света уже наступил, — сказал Бартош. — Кому не нравится, я его маму в рот ебал.

Как странно, думал Мирослав Янковский, лёжа на спине и рассматривая голубое, без единого облачка небо, как странно, умирать в восемнадцать лет, не успев толком пожить. Подмога не придёт, сил у него почти не осталось, вонючий араб отрежет ему ухо и получит за это ухо награду. Дома будут плакать, отец стоит у пустого гроба с растерянным лицом, у матери стеклянные отсутствующие глаза, ксендз Ялуш читает молитву. Ему стало очень жалко себя, он потрогал мокрые глаза и услышал слова: «Gratiam tuam, quaesumus, Domine, mentibus nostris infunde: ut qui, Angelo nuntiante, Christi Filii tui incarnationem cognovimus, per passionem eius et crucem, ad resurrectionis gloriam perducamur. Per eumdem Christum Dominum nostrum. Amen.»[7]

Янковский сел на землю и посмотрел в ту сторону, откуда раздавалась молитва. Из люка дымившегося бронетранспортёра торчал долговязый легионер, в одной руке он держал бутылку виски, в другой портативную радиостанцию. Сквозь помехи эфира над усеянной трупами степью раздавался голос цензора Ялуша:

— Говорит свободная Эр-Ракка! Совместными силами воинов Христовых и курдских повстанцев город полностью очищен от врагов церкви. Pater noster, qui et in coelis, Sanctificetur nomen Tuum, Ad veniat regnum Tuum, Fiat voluntas Tua, Sicut in coelo et in terra…[8]

[1] Третьего не дано (лат.)

[2] Террористическая организация, запрещённая на территории РФ

[3] Сказано — сделано (лат.)

[4] Террористическая организация, запрещённая на территории РФ

[5] Действие вытекает из бытия (лат.)

[6] Бездна взывает к бездне (лат.)

[7] Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё. Да прийдёт царствие Твоё. Да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день. И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого, ибо Твоё есть Царство, и сила и слава во веки. Аминь. (лат.)

[8] Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё; Да прийдёт царствие Твоё; Да будет воля Твоя и на земле, как на небе… (лат.)

Via domus[1]

В Эр-Ракке крестоносная армия встала на передышку. Каждый легионер, участвовавший в сражении, получил нарукавный знак, изображавший архангела Михаила, и неофициальный титул — ветеран. Новобранцы, даже те, кто были значительно старше по возрасту, смотрели на капрала Янковского с почтением, они полагали, что прибыли к шапочному разбору. Ужас поражения, ещё недавно витавший в воздухе, рассеялся как мираж.

С начала операции в Сирии крестоносная армия потеряла почти сто пятьдесят тысяч человек, убитыми и ранеными, но по сравнению с достигнутым успехом это были мелочи, тем более, заранее запланированные. Египетские легионы передислоцировали на основной фронт, никто теперь не сомневался, что Египет сохранит нейтралитет. Отдохнувшая и пополнившаяся новыми пилигримами армия двинулась на Ирак.

Приобретённый тяжёлый опыт не остался забытым, крестоносцы наступали по принципу «Festina lente»[2], высылая вперёд разведку, накрывая огнём любые стационарные цели, взаимодействие с ооновской авиацией стало обычной вещью.

Началась рутинная военная работа, в ходе этой работы старые солдатские истины о взаимовыручке и нежелании класть попусту голову на плаху вышли на первый план, рассказы ветеранов о заградительных отрядах перешли в разряд мифологии, километр за километром разношёрстное воинство Христово превращалось в закалённую, с формирующимися традициями армию, ей не хватало разве что командующего, которому можно было проорать: «Ave, Caesar!»[3], и тогда эта армия совершит чудеса.

Эти перемены в настроении крестоносцев, и рядовых легионеров, и их командиров чутко уловил цензор Ялуш. Он был неподдельно возмущен тем плохо скрываемым высокомерием, с которым говорил с ним генерал Кеплер.

Ялуш прибыл в войсковую группу согласовать операцию по уничтожению Мосула. В городе скопилось около четырехсот тысяч человек: остатки исламистской армии, мирные жители, беженцы, в основном шииты. Предполагалось выпустить вперёд суннитов-курдов, обещанный геноцид являлся одной из разменных монет на переговорах кардинала Канелли в Эрбиле. Крестоносцы входили в город через несколько дней, когда воевать уже было не с кем.

Ялуш смотрел на Кеплера и не узнавал бывшего бундесверовского полковника, размазню во время дамасской резни, который нёс полную чушь про правила военных действий, его личном нежелании попустительствовать азиатским разборкам и так далее и всё в том же духе. Генерал охолонился лишь тогда, когда цензор резко указал на полномочия, позволяющие отрешить его от командования. «В руководстве армии начинается вольнодумство, — написал он в тот же день специальным шифром кардиналу Канелли. — Ситуация пока под контролем, но тенденция настораживающая».

После блистательно проведённой операции по захвату телерадиоцентра в Эр-Ракке Ялуш был назначен личным легатом Папы в крестоносной армии. Это была особая должность, с неограниченными правами, сродни Великому Инквизитору Средневековья. Ялуша боялись, ненавидели и уважали одновременно, ни его личность, ни его должность никак не вписывались в складывающееся понятие боевого братства.

Пожалуй, впервые за время военной компании цензор задался вопросом о будущем крестоносной армии. В операционных планах, которыми он руководствовался, об этом ничего написано не было, вероятно, воины Христовы должны вернуться в родные страны и заняться… Чем заняться, подумал Ялуш, за время войны они неплохо научились убивать, вот только кого убивать в Европе?

Цензор встретился с группой наиболее отличившихся капралов и вручил каждому чек на десять тысяч долларов. Среди прочих он отметил Мирослава Янковского, львовский здоровяк возмужал, черты лица ожесточились, приобрели грубые формы и ухмылку профессионального наёмника. Выжил, подумал Ялуш, в некотором смысле мой крестник, надо взять на заметку, может пригодиться в каком-нибудь особо опасном деле. Куда же вы будете тратить деньги, победители в этой приближающейся к завершению войне?

Крестоносная армия наступала, не слишком быстро, но уверенно и методично как хорошая европейская машина. Багдад обошли, обложив кольцом, по предварительной договорённости в городе была установлена ооновская администрация, после победы над Исламским Государством[4] бывшая столица Ирака получала статус вольного города под международной опекой, подобно Гонконгу и Гиблартару во времена «холодной войны».

Бои по-прежнему были упорные, исламисты сопротивлялись с фанатизмом обречённых, но сейчас даже самый «зелёный» новобранец понимал: у них не осталось ни одного шанса, вопрос только времени, когда хабиби загонят окончательно в воды Персидского залива.

О будущем начал задумываться и капрал Янковский. Не то чтобы у него появилось время для пустых мыслей, дни и ночи также были заняты изнурительным трудом наступающих, против которых воюют партизаны, но его действия приобрели автоматизм и отточенность настоящего вояки. За время войны его взвод пятикратно сменил состав, но самому Мирославу везло невероятно, не считая лёгкого ножевого ранения, полученного под Эр-Раккой, хотя за спинами он не прятался и научился рисковать жизнью ровно в той мере, какой требовали обстоятельства.

— Что будешь делать после войны? — спросил ротный Бартош. Они доедали свежий хербель[5] из котла в очередной арабской деревне. Деревню взяли с ходу, исламисты не удосужились выставить постовых, и теперь с удовольствием обедали предназначавшейся для других и не успевшей остыть кашей.

— А ты? — с ротным у Янковского давно установились товарищеские отношения. — Контракт же на пять лет.

— Содержать постоянно такую большую армию церковь не в состоянии, — сказал Бартош. — Кроме того, армия должна воевать, иначе она превращается в сброд.

— Думаешь, пойдём вглубь Азии? — спросил Янковский, в детстве он смотрел фильм про Александра Македонского.

— Вряд ли, — ротный разлил по стаканчикам виски. — У Папы духа не хватит, да и зачем? Здесь бы удержаться, мы, как говорится, прошлись огнём и мечом, а что дальше? Оставят полицейские силы, тысяч пятьдесят, начнут заигрывать с местным населением, в общем, нормальное администрирование на завоёванной территории. Мы азиатам такой урок преподали, что они теперь долго не рыпнутся.

— Пятьдесят тысяч, — переспросил Янковский. — А что с остальными?

— А остальные — «гуляй Вася», — захохотал ротный, ему очень нравилось это русское выражение, он его вставлял в речь при каждом удобном случае. — Получат компенсацию за досрочное прекращение контракта и по домам.

— Я во Львов не вернусь, — твёрдо сказал Мирослав. — В гробу я видал это захолустье. В мире «горячих точек» хватает, наймусь к какому-нибудь вождю или эмиру, стану гвардейцем местного кардинала.

— А я бы где-нибудь приземлился, — лениво произнёс Бартош. — Мне, между прочим, тридцать пять. В тихом месте, с видом на горы, женюсь на толстушке с миловидной рожей и гладкой жопой. А, может, вернусь в Кукурузный штат[6], куплю ранчо, буду кобылам хвосты крутить.

— Ковбой из тебя ещё тот, — рассмеялся Мирослав. — Если только на нигеров лассо набрасывать.

— Нигеров у нас теперь нет, — сказал ротный. — Одни афрожопые. Я поэтому десять лет домой и не приезжаю. Вот что жалко, пшек, с такой-то армией, был бы достойный командующий, захватить островок среднего размера — Мальту или Кипр, и жить припеваючи, хоть под началом Папы, хоть мамы, кто дёрнется, по ебальнику настучали, в нынешнем бардачном мире никто не будет возражать против нового государственного образования.

— Ну, это я не знаю, — сказал Мирослав. — Не моего ума дело, мне платят, я воюю.

— Это я так, — сказал Бартош. — Мечты вслух. Строй роту, выдвигаться пора.

К ноябрю курды заняли всю иранскую границу. «Стражи исламской революции» в полной боевой готовности расположились напротив, но так и не получили приказ о наступлении. Призрак атомной бомбы, сыгравший не последнюю роль на переговорах кардинала Канелли и курдских вождей, довлел и над воображением шиитских лидеров в Тегеране. Корпус «стражей» через две недели безмолвного противостояния развернулся и ушёл вглубь страны, уступив место пограничникам. Курды остались, они резонно полагали, что эта территория отныне их новая родина.

Отступающие исламисты подожгли нефтяные промыслы, горела вся земля — от Басры до кувейтского Эль-Ахмади, дней больше не было, только ночи с изредка проявляющимся солнцем, и в этих клубах чёрного дыма взвод Мирослава Янковского вышел к морю. На пляже люди торопливо грузились на катера, рыбацкие судёнышки, резиновые лодки, большие грузовые шины, любые подручные средства, среди которых кошмарной экзотикой смотрелись туристские гидроциклы.

Командование крестоносной армии милосердно запретило стрелять по отплывающим, судьба их была предрешена — мало кому удастся добраться до побережья Ирана или Аравийского полуострова, большинство вынесет течением в открытый океан на радость белобрюхим акулам и другим обитателям подводного мира.

Янковский уселся на песок и закурил дудку. В последнее время он пристрастился к гашишу, эти тёмно-коричневые кусочки были самым ценным военным трофеем, Мирослав мастерски научился набивать трубочку, за месяцы войны виски и ганджа[7] стали единственным удовольствием.

Впереди, метрах в сорока, бородатый азиат в растрёпанной чалме безуспешно пытался завести подвесной мотор. В резиновой лодке сидели женщина, замотанная по глаза в разноцветное тряпьё, и двое детей. Азиат, почувствовав взгляд, обернулся и навёл на Мирослава автомат.

Они смотрели друг на друга какое-то время, усталость, убаюканная ганджой, сделала Янковского равнодушным к смерти, ему было лень схватить «узи» и выстрелить первым, азиат выкрикнул что-то на своем гортанном наречии, бросил автомат в воду, сел в лодку и взялся за весла. «Может, и выживут, — подумал Янковский. — Война окончена, лично я ничего против них не имею».

«Война окончена!» — цензор Ялуш, стоя по колено в Персидском заливе, передал шифровку кардиналу Канелли и умыл лицо солёной водой.

«Ante victoriam ne canas triumhum![8] — ответил кардинал. — Жду вас завтра в Дамаске».

Город заметно прибрали, строительные фирмы со всей Европы получили заказы, здания, которые не подлежали восстановлению, сносили, на их месте возводили новые.

— Вопрос не решен окончательно, — сказал кардинал Канелли. — Идут активные переговоры с ООН и правительством США, но с большой долей вероятности Дамаск станет столицей.

— Святого Государства? — спросил Ялуш.

— Не совсем, — кардинал лично встретил на военном аэродроме, этот жест убедил цензора, что он вошёл в число высших иерархов церкви.

Они едут в джипе в сторону Ливанских гор.

— Не совсем, — повторил кардинал. — Апостольским Престолом учреждён военно-монашеский орден Святого Петра, его воины будут называться петровиты. А сейчас я покажу их будущий дом, и ваш, цензор Ялуш, тоже.

Джип остановился на холме, взгляду открылась грандиозная стройка в долине.

— Главная резиденция ордена Святого Петра, — сказал кардинал. — Замковый комплекс, способный разместить десять тысяч петровитов, склады, арсеналы, все необходимое для военной и хозяйственной деятельности. Здесь же аэродромная полоса. Архитектура комплекса выдержана в строгом соответствии с готическими канонами, Его Святейшество лично утверждал план строительства.

— Какова задача Ордена? — спросил Ялуш.

— Осуществление всей полноты власти на завоеванных землях, за исключением территорий, которые войдут в создаваемое курдское государство. Орден — щит церкви на Востоке, вечное напоминание азиатам о том, что зло не остаётся безнаказанным. Орден возглавит триумвират из трёх магистров, неофициально сообщаю вам, цензор, официально это сделает понтифик во время личной аудиенции, вы назначены одним из магистров.

— Для меня великая честь… — начал говорить Ялуш.

— Не продолжайте, — остановил его кардинал Канелли. — Никто не сомневается в искренности вашей веры и глубине благодарности. Предстоит решение множества практических задач, из которых самая ближайшая — на Богоявление Папа примет парад победителей в Дамаске.

— Парад состоится не на площади Святого Петра? — спросил Ялуш.

— Парад состоится в Дамаске, — ответил кардинал. — Для этого есть много причин, вы узнаете о них лично от Его Святейшества. Сейчас мы возвращаемся на аэродром и вылетаем в Рим.

Автоколонны 22-го польского легиона двигались обратно к сирийскому побережью. Места, не слишком людные во время наступления, казались совсем вымершими, над разрушенными и сожжёнными деревнями в непривычной для легионеров тишине кружилось вороньё. Эта тишина давила, никто не хотел разговаривать или шутить. Мысль о том, что пора домой, где никто не стреляет и не ждёт внезапного нападения посреди ночи, постепенно овладевала тысячами людей, наверное, не таких плохих, пока они не получили в руки оружие. Голая выжженная степь прощалась с ними в надежде, что больше они никогда не увидятся.

В той безвестной деревушке под Эр-Раккой, где Мирослав Янковский приготовился умирать, легион сделал остановку. Крестоносцы вкопали в землю скромный крест с надписью «Actum est ilicet»[9], отсалютовали и молча выпили по чарке. Произносить слащавые патетические речи ни у кого не возникло желания. Предчувствие цензора Ялуша сбывалось: полгода назад в Сирии высадилось сборище сопливых и кровожадных юнцов, теперь же возвращалась армия, которая не находила больше ничего героического в убийстве женщин, детей и стариков. Теперь это была армия, которую не так легко было сбросить со счетов.

«Это проблема!» — сказал Пётр II. Он принял магистра Ялуша в частных покоях, что говорило о высочайшей степени доверия и крайней деликатности предстоящих задач.

— Точнее, это неизбежное следствие выигранной войны, — продолжил Папа. — Для того чтобы победить, крестоносное воинство должно было эволюционировать в современную армию. Или погибнуть. К счастью, командующий генерал Родригес не имеет амбиций Наполеона или Цезаря. Он воспитан в добропорядочной испанской семье и верен церкви.

— Пока не имеет, — заметил кардинал Канелли. — Но нам неизвестно, какие разговоры происходят сейчас среди офицеров крестоносной армии. Они все профессионалы-наёмники, наши моральные ценности для них пустой звук. Я не сомневаюсь в верности данной генералом Родригесом присяги, однако церковь должна была готова к появлению в их среде военного вождя, который предложит крестоносцам иную альтернативу, чем разоружение и возврат к прежним занятиям, особенно, учитывая тот факт, что большинство легионеров были безработными.

— Если я правильно понимаю, — сказал Ялуш. — Крестоносная армия, вернувшаяся в Европу, становится слишком опасной для церкви.

— Вы правильно понимаете, магистр, — сказал Папа. — Нами рассматривался вариант по реформированию армии или хотя бы её части в орден петровитов, этот вариант признан ошибочным. Членами ордена станут люди совсем иной породы, чем крестоносцы, способные не только воевать, но и проводить необходимые дипломатические и административные мероприятия, и, самое главное, всецело преданные церкви. Мы готовим таких людей давно, вы — один из них, в крестоносной войне почти никто из них не участвовал. Сразу после торжественного парада в Дамаске и эвакуации крестоносной армии петровиты начнут прибывать в Сирию. Под началом триумвирата магистров окажутся сравнительно небольшие силы — около двадцати тысяч, но это действительно по духу и по букве будут воины Христовы.

— Азиатам преподан жестокий урок, — сказал Ялуш. — Но вырастет новое поколение и они, скорей всего, захотят отомстить. Так уже было в истории, вспомните Саладина. Таких ничтожных сил не хватит для отпора.

— Тогда ничто не мешает объявить новый крестовый поход, — сказал Папа. — Так тоже было в истории, экономическая и демографическая ситуация в Европе только способствует этому. Вы должны полностью отдавать себе отчёт, магистр Ялуш, мир стремительно меняется у нас на глазах. Из лоскутного и многоцветного он превращается в резко контрастный: жёлтый и белый. Военное столкновение между расами неизбежно, я почти не сомневаюсь, что оно произойдёт в наступившем десятилетии. Можно сколь угодно скорбеть о культурной деградации человечества, наступившей в двадцать первом веке, но мы должны признать, что это объективный и, к сожаленью, неизбежный исторический процесс: венцом научно-технического прогресса станет впадение человека в скотское состояние. В этой новой мировой войне численное значение армий теряет смысл, китайских обезьян всегда больше, чем белых, это будет война роботов, боевых машин, и когда стороны убедятся в неэффективности изощрённой компьютерной техники, начнётся неконтролируемое применение ядерного оружия.

— Это Судный день, — сказал Ялуш.

— Дата Судного дня неизвестна никому, — сказал кардинал Канелли. — Простите, что напоминаю. Если белая раса проиграет в будущей войне, это действительно станет концом света, поскольку в мире под Всевышним нет места для абсолютного торжества ложных идолов. Мы молимся и надеемся, что белая раса победит и в наступившем мраке появится надежда на лучшие времена.

— Люди могут вернуться к вере, только пройдя через страдания, — сказал Папа. — Это горько осознавать на третьем тысячелетии христианства, но мы, пастыри, обязаны смотреть правде в лицо: белую и желтую расу разделяют непримиримые противоречия, свет Христа так и не смог рассеять ледяную мглу Будды. Мир стремительно катится к войне, поэтому единственное мудрое решение: церковь должна отойти в сторону и, когда тигры пожрут друг друга, стать тем, кем она является по определению Господа нашего — единственным столпом порядка в наступившем хаосе. Мы должны быть терпеливы, ждать и готовиться к этому моменту.

— Крестовый поход был регосценировкой будущей роли церкви, — сказал кардинал Канелли. — Задачи, поставленные перед этой войной, полностью решены. Апостольский Престол не имеет права поддаться мирским соблазнам и объявить себя новым государством Европы с собственной армией и политическими амбициями. Это слишком мелко по сравнению с той целью, о которой мы говорим. Но и допустить возврат в Европу полумиллионного полчища вкусивших крови и лёгких денег солдат церковь тоже не может. Крестоносная армия станет жертвой на алтарь того миропорядка, который нам всем предстоит строить в скором будущем.

— Поэтому парад победы, магистр Ялуш, состоится в Дамаске, — сказал Папа. — Легионы в полном боевом снаряжении пройдут торжественным маршем, погрузятся на лайнеры, которые будут потоплены в Средиземном море на пути к родным берегам. Миру будет объявлено, что это злодеяние осуществили китайские подводные лодки.

— Разумеется, найдутся сомневающиеся, — сказал кардинал Канелли. — Возможно, их будет много. Последуют прямые обвинения Святого Престола. Но в интересах нацистских правительств и тех людей в Соединённых Штатах, которые обеспечат морскую операцию, заглушить на корню эти сомнения и эти обвинения. Гибель крестоносной армии, вне всякого сомнения, станет очень весовым поводом для будущей мировой войны, но чему быть, того не избежать.

— Среди крестоносцев, которым суждено погибнуть, — сказал Папа, — немало достойных людей. Среди них ваши боевые товарищи, магистр Ялуш, с которыми вы вместе воевали. Но вы должны подняться выше своих человеческих чувств, потому что только так и никак иначе может выковаться новая порода белой расы.

— Церковь для меня родина и семья, — сказал Ялуш. — По-другому я не представляю.

— Возвращайтесь в Сирию, магистр, — приказал Папа. — Мы увидимся на параде в день Богоявления. Ваша задача — пресекать тревожные настроения среди крестоносцев и убеждать, что в Европе их ждут как триумфаторов.

В штабе крестоносной армии в Хаме из состава 22-го польского легиона сформировали сводную центурию для участия в торжественном параде. Возглавил центурию командир легиона полковник Збигнев Къеслевский, Бартоша назначили его заместителем, капрала Янковского знаменосцем. Вместе со сводными центуриями других легионов они направились в Дамаск.

Остальные крестоносцы постепенно сосредотачивались в районе порта Тартус, где их ждали восточные бани, палатки с шикарной жратвой, выпивкой и другими радостями заслуживших победу солдат. Армия отмывалась, наедалась и напивалась, на рейде один за другим вставали круизные лайнеры и арендованные у нацистских правителей транспортные суда. Было объявлено, что погрузка начнётся сразу после возвращения сводных центурий и произойдёт единовременно.

В этом заключается глубокий смысл, тараторили церковные пропагандисты, армия уходит сразу, не боясь предательских ударов в спину и восстаний на покорённых территориях, она уходит всей своей мощью и такой же мощью вернётся обратно, если азиаты посмеют оторвать голову от земли. Переставшее трезветь крестоносное воинство охотно повторяло этот откровенный бред и ликовало, каждый легионер отмечал свой второй день рождения — он выжил в этой мясорубке. Войскам выдали деньги, в пьяном и весёлом разгуле крестоносцы ощущали себя представителями единой Европы, такой, какой она никогда не была.

— Ох, как мне всё это не нравится, пшек, — сказал ротный Бартош. Он притащил Янковского в полуподвальный и потому не пострадавший от разрушений бар в центре Дамаска с трогательно тупым названием «Parisienne». Они пили тёплый самопальный виски и заедали прокопчённым шелалом[10]. Пили в меру, завтра парад, с раннего утра надо быть в форме.

— Очень я не люблю, когда меня держат за дурака, — сказал ротный. — И попам я не доверяю, с самого детства. Не знаю, что они задумали, но что-то задумали точно.

— Наверное, — у Мирослава не было ни малейшего желания спорить, он выпивал и поддакивал командиру. — Хотя мне тоже странно, почему парад в Дамаске, а не в Риме. Боятся нашу армию? Но ведь приказа о разоружении не было.

— Папа сильно рискует, прилетая в Дамаск, — сказал Бартош. — От шальной арабской пули никто не застрахован. Нутром чувствую, пшек, запахло жареным, а в такой ситуации выход только один: делай ноги, пока не поздно. Я с двадцати лет воюю, меня нутро никогда не подводило, иначе бы уже сто раз похоронили.

— Предлагаешь дезертировать? — сказал Янковский. — По закону военного времени за это расстрел. А мы официально пока на войне.

— Плевать я хотел на закон, — сказал Бартош. — Тут Ливан рядом, я в Бейруте ребят знаю, слепят новые документы. Бабло у нас есть, отсидимся в каком-нибудь местечке с красивыми тёлками, а потом решим, что делать.

— Нет, командир, извини, без меня, — сказал Мирослав. — Я не верю, что Папа нас кинет. Где он потом такую армию наберёт?

— Ну, смотри. Каждому, как говорится, своё. А я завтра пройду чеканным шагом мимо лика Его Святейшества и скажу в душе «Ciao, ragazzo!»[11]. Подумай, у тебя до утра время есть.

После торжественного парада ротный Бартош исчез. Сводная центурия 22-го польского легиона прождала его несколько часов, полковник Кьеслевский выругался на всех известных ему языках и отдал приказ к маршу. По прибытию в Тартус крестоносная жандармерия арестовала капрала Янковского. Его избивали и допрашивали, требуя сознаться и сообщить, куда направился Бартош, Мирослав выплёвывал окровавленные зубы и посылал следователя в направлении матки боски Ченстоховски. Полуживого, его бросили на грязный пол камеры в бывшем здании сирийской безопасности.

На следующее утро легионы приступили к погрузке на суда. Крестоносная жандармерия передала прибывшему в город отряду петровитов всех арестантов, полсотни бедолаг, проштрафившихся за время сосредоточения армии, и отплыла на катерах к своему лайнеру.

— Что с ними делать? — спросил магистра Ялуша командир отряда. — Отправить на последнее судно?

— Вернутся героями, — сказал Ялуш. — А они дерьмо, которое не заслуживает славы и почестей. Принесите мне список арестованных.

Он прошёлся глазами по перечню, на секунду задержал внимание на фамилии Янковский. Тот? Скорей всего, тот. Спасти, забрать с собой в Орден? Нельзя, он не относится к числу избранных, не может быть к ним отнесён по определению. В каком-то смысле для него лучше умереть на земле, чем утонуть в подорванном транспорте. Магистр Ялуш написал сверху списка: «РАССТРЕЛЯТЬ».

Штафирок построили в тюремном дворе. Сквозь проёмы полуразрушенной стены хорошо просматривалось ночное море, всё в корабельных огнях. Суда дали прощальный гудок, Мирослав раскрыл рот, хотел что-то крикнуть и получил пулю в затылок.

Магистр Ялуш смотрел в проём стены на уходящую крестоносную армию. «Этих похоронить по церковному обряду, — приказал он. — Сжигать трупы больше нет необходимости. Родным сообщить, что воины погибли в боях за святое дело».

Через два дня мир ужаснулся от новости:

«Транспорты с крестоносной армией потоплены неизвестными подводными лодками. Выживших нет. ООН и европейские правительства приступили к расследованию трагедии. Папа Римский Пётр II обратился к христианам мира с речью: «Зло не останется безнаказанным…»

[1] Дорога домой (лат.)

[2] Спеши, не торопясь (лат.)

[3] Да здравствует Цезарь! (лат.)

[4] Террористическая организация, запрещённая на территории РФ

[5] Арабская каша

[6] Штат Айова

[7] Арабское название гашиша

[8] До победы триумфа не поёт (лат.)

[9] Кончено! (лат.)

[10] Национальный сирийский сыр

[11] Пока, мальчик! (итал.)

Content

Воликов Роман Владимирович Возвращение крестоносцев