Окраина

КАРЕЛ МИСАРЖ И ЕГО РОМАН «ОКРАИНА»

Чешского прозаика Карела Мисаржа долго числили в молодых. Обычно он писал о молодых людях, и молодость персонажей, часто повествовавших о себе от первого лица, невольно наводила на мысль о молодости автора. Да и в самом деле, первую свою книгу Мисарж издал тридцати лет, вторую — тридцати пяти. Потом наступил длительный перерыв. Третья его книга — роман «Окраина» — вышла через восемь лет. Такие интервалы — большой срок для читательской памяти, а Карел Мисарж при этом еще резко менял манеру повествования и всякий раз как бы дебютировал заново. Только при более пристальном рассмотрении в произведениях Мисаржа обнаруживается и верность однажды избранной теме, и единство авторской позиции.

Первая книга Мисаржа — сборник рассказов «У нас царит спокойствие» (1964) — напоминает мозаику. Из множества эпизодов и портретов возникает картина жизни провинциального чешского городка на протяжении доброй четверти века — от кануна второй мировой войны до начала 60-х годов. С сочувствием и даже любованием рисует автор колоритные фигуры простых людей, не склонивших голову перед сильными мира сего («Маленький бунт моего отца») и стоически переносивших жизненные испытания («Тетя и старая гвардия»). С едкой иронией, а порой и отвращением живописует он трусость, душевную черствость образованного и полуобразованного мещанства. Осуждение приспособленчества — лейтмотив всей книги. На этом фоне намечается и все сильнее начинает звучать главная тема всего творчества Мисаржа — тема поисков молодым человеком своего места в жизни.

Говоря о литературных истоках творческой манеры Мисаржа, следует назвать имя Яна Неруды. Знаменитые «Малостранские повести» этого классика чешской литературы XIX века, несомненно, послужили для Мисаржа и художественным образцом, и композиционным прототипом.

Об эстетической близости молодого писателя основоположнику чешского реализма свидетельствует то видение мира, которое характерно для книги «У нас царит спокойствие». Трагика и комизм, высокое и низменное присутствуют на ее страницах в тесном переплетении, отражаясь в органическом сплаве патетики, лирики, юмора, иронии и сарказма. А над всеми большими и малыми трагедиями и комедиями, героями которых становятся жители городка, господствует ощущение единого потока жизни, объединяющей всех высшей правды человеческой солидарности.

В романе «Окраина» (1977) писатель во многом возвращается и к творческим принципам, и к жизненному материалу своей первой книги. Есть несомненная связь между изображением многодетной бедняцкой семьи в рассказе «Маленький бунт моего отца» и изображением семьи главного героя романа Франтишка Шандера. Есть нечто сходное во внешнем облике и характере корпулентной и решительной героини рассказа «Тетя и старая гвардия» и французской тетки в «Окраине». Герой рассказа «Гвоздики» (его, кстати, тоже зовут Франтишек), подобно герою романа Мисаржа, помогает пожилым родителям строить семейный домик и потому не может часто встречаться с любимой девушкой. Фигурирует здесь и сестра героя, и муж ее, который не принимает участия в стройке, хотя они первыми намерены вселиться в новый дом. Во всем этом угадывается единая автобиографическая основа, подлинные жизненные наблюдения.

Биография Мисаржа подтверждает такое предположение. Сын кузнеца и подсобной работницы, родившийся 30 сентября 1934 года в пограничной деревне Плосковице, которая после принятия Чехословакией в 1938 году позорных условий Мюнхенского соглашения оказалась в зоне немецкой оккупации, переезжает вместе с семьей в Кладненский край. Впоследствии он поступает в столичную Реальную гимназию имени Бенеша (с описанием ее мы встретимся в романе), затем переходит в Педагогическую гимназию, а по окончании ее учительствует в провинциальных чешских городках. Здесь и возникает первый сборник его рассказов — «У нас царит спокойствие». В 1962 году молодой прозаик приезжает в Прагу и около года работает воспитателем в исправительном доме для малолетних правонарушителей. Приобретенный здесь жизненный опыт дает ему материал для повести «Пастяк» (1969).

Позднее Мисарж сотрудничал на радио, на киностудии, в газетных и журнальных редакциях. Писатель достиг жизненной и творческой зрелости, свидетельством которой и явился его роман «Окраина».

Незадолго до выхода романа в свет он сказал в одном из интервью: «Литературное произведение должно… сохранять определенную долю субъективного видения, но одновременно должно обобщать»[1]. Это стремление у автора «Окраины» проявилось прежде всего в масштабности изображаемого. И в плане «географическом», и в плане социальном, и в плане историческом.

Значительная часть жизни главного героя «Окраины» Франтишка Шандера, вынужденного ездить учиться из родной деревни в Прагу, а затем навещать родителей, приезжая сначала из Праги, а потом с места работы на химическом заводе в пограничном городке, проходит в поездах. Это, казалось бы, внешнее обстоятельство становится в романе Мисаржа важным идейным и сюжетным фактором. С одной стороны, писатель подчеркивает неустроенность своего героя, с другой, это дает ему возможность запечатлеть события и общественные процессы, происходившие в послевоенные годы в среднечешской деревне, в Праге и в северо-западных пограничных областях, то есть выбрать узловые опорные пункты для создания широкого социально-психологического полотна.

Книга Мисаржа — роман современный и вместе с тем роман исторический. В этом отношении примечательны сами обстоятельства возникновения художественного замысла. «Я знал парня, — рассказывает автор, — который, говоря образно, жил между Прагой и Кладно. В Кладно у него была девушка, в Праге он работал, а где-то посредине строил семейный домик. Это порождало множество проблем. Девушка сердилась, что он уделяет ей мало времени, на работе его упрекали в недостаточном рвении. Он был всегда усталый, сонный, и коллеги комментировали это так: «Уж эта нынешняя молодежь — только и думает что о музыке, пластинках да джинсах…» А он решал большую проблему своей жизни. Страшно хотелось парню помочь, но это было не в моих силах. И тогда я о нем написал»[2]. В «Окраине» современная жизненная ситуация перенесена на четверть века назад. Впрочем, она сама по себе настолько изменена и переосмыслена, что о жизненном факте можно говорить лишь как об импульсе, послужившем толчком к работе творческого воображения и памяти художника. Тем не менее роман о Чехословакии первого послевоенного пятнадцатилетия не только адресован современному читателю и ставит современные в смысле своей актуальности проблемы, но и повествует, собственно, о современном герое.

Говоря о времени, уже принадлежащем истории, об эпохе, уже завершенной, автор постоянно подчеркивает живую связь между прошлым и настоящим, подвижность и относительность границы между ними. Он смотрит в прошлое с позиций наших дней, не скрывая своего «исторического превосходства» над героями. (Такой принцип повествования был введен в чешскую историческую прозу замечательным мастером слова, писателем-коммунистом Владиславом Ванчурой, 1891—1942.)

Однако в романе Мисаржа возвращение в прошлое — это и возвращение к нравственным ценностям и идеалам, которые бесконечно дороги писателю и теперь. Сквозь призму этих идеалов оценивает он и нынешний день. Мисарж так объясняет эту свою тягу к 50-м годам: «Ведь у нас только в пятидесятые годы сотни тысяч и даже миллионы трудящихся стали людьми. Получили квартиры, начали приобщаться к образованию, повышать квалификацию, строили себе дома, учились жить так, как должны были бы жить уже давно. Именно о таких людях я написал свой роман»[3]. Ироническое начало и начало утверждающее образуют два полюса в авторском отношении к изображаемому жизненному материалу, и своеобразное поле напряжения, возникающее между ними, определяет стилистическое своеобразие книги.

Ироническая интонация пронизывает прежде всего авторский историко-документальный комментарий. Точно и тщательно отбирая приметы времени, писатель заново воскрешает атмосферу тех лет, когда решался вопрос, вернется ли Чехословакия в накатанную колею капиталистического развития или встанет на трудный путь строительства социализма.

В 30-е годы Чехословацкая буржуазная республика была своеобразным островком среди фашистских и профашистских государств Центральной и Восточной Европы. Но хотя здесь не строились баррикады, как на улицах Вены, не шла гражданская война, как в Испании, до «спокойствия и порядка», о котором говорил тогдашний президент Томаш Гарриг Масарик, было довольно-таки далеко. И в Чехословакии существовала массовая безработица, и здесь были голодные манифестации, забастовки, расстрелы демонстрантов, локауты. «Обувной король» Томаш Батя создал в городе Злин некое «государство в государстве», где по американскому образцу все было подчинено рационально продуманной системе выжимания пота. А в граничащих с Германией областях страны и на ее востоке поднимали голову немецкие и словацкие фашиствующие националисты и сепаратисты. Потом пришел Мюнхен. Англия и Франция, на которые возлагали все надежды Т. Г. Масарик и его преемник на посту президента Эдуард Бенеш, откупились от Гитлера и Муссолини западными пограничными районами Чехословакии. 5 октября 1938 года Бенеш, вопреки воле народа принявший мюнхенский диктат, подал в отставку. Так называемая вторая республика, при которой к власти пришли профашисты и капитулянты, просуществовала недолго. 15 марта 1939 года гитлеровские войска вступили в Прагу. Чехия и Моравия были объявлены протекторатом Германии, а в Словакии возникло клеро-фашистское прогитлеровское государство. После освобождения Чехословакии Советской Армией (крайний запад Чехии заняли американские войска) правительство Национального фронта, куда вошли все антифашистские партии и общественные организации, приняло программу широких социальных преобразований. Выборы 1946 года принесли большинство голосов Коммунистической партии Чехословакии. Главой правительства стал ее председатель Клемент Готвальд, президентом был вновь избран Бенеш. Ориентация на Москву или ориентация на Запад, Готвальд или Бенеш? — таков был неизбежный исторический выбор. Мелкобуржуазная национально-социалистическая и клерикальная народная партия в Чехии и демократическая партия в Словакии, куда проникли многие реакционные деятели распущенных профашистских партий, стали средоточием антисоциалистических сил в стране. К началу 1948 года обстановка накалилась до предела. Назревала решающая схватка.

Герою Мисаржа в это время тринадцать лет. Он многого не понимает и многого не знает. Поэтому за него повествует автор. Основной объект авторской иронии в первой части «Окраины» — идеология и поведение буржуазных кругов. Писатель «берет на мушку» псевдопатриотическую и псевдодемократическую фразеологию, всякого рода внешние аксессуары, утратившие былое содержание. Имена, которые в период борьбы чехов и словаков против иноземной династии Габсбургов, а затем и в период антифашистского Сопротивления были символом верности патриотическим и прогрессивным идеалам, в новой исторической ситуации становятся дымовой завесой, под прикрытием которой буржуазия ведет свою корыстную политическую игру. Особенно наглядно это проявилось в деятельности спортивной организации «Сокол». Именно из реакционеров в сокольской форме, группировавшихся вокруг видного национально-социалистического политика, старосты Чехословацкой сокольской общины д-ра Гржебика, состояли боевые отряды буржуазии, противостоявшие революционной рабочей милиции, созданной по инициативе коммунистической партии. На первой же странице романа Мисарж бросает иронический отсвет на фигуру одетого в сокольскую форму местного врача для богатых Студнички, в весьма неподходящей обстановке расточающего перед школьниками свое красноречие. Ту же псевдопатриотическую фразеологию слышит Франтишек и из уст директора пражской реальной гимназии, куда он попадает стараниями вечно испуганного приспособленца — заведующего начальной школой Заградничка. Фальшь социального поведения взрослых, обличая которую автор умело пользуется иронической внешней деталью (галстук-бабочка у директора гимназии — как у муравья Ферды, хорошо известного чешским ребятам по иллюстрированным книгам писателя и художника Ондржея Секоры), оттеняется конкретностью и непосредственностью детского восприятия. Недаром у Франтишка возникает впечатление, что взрослые все время во что-то играют. Сын железнодорожника и доярки попадает в школу, где учатся дети состоятельных и высокопоставленных родителей, и уже в первом классе получает уроки классовой морали. Дело может принять печальный оборот — этому «гадкому утенку» грозит исключение из гимназии. Но в его судьбу в буквальном смысле слова вмешивается история. На протяжении нескольких дней, с 20 по 25 февраля 1948 года, в жизни Чехословакии наступает коренной перелом (даже в стены гимназии проникает отзвук всеобщей одночасовой забастовки, которая была проведена по призыву коммунистов). Трудящиеся сказали свое решающее слово; реакция, перешедшая в наступление, встретила достойный отпор и сломала себе хребет. Развитие страны по социалистическому пути получило надежные гарантии. В эти дни должны были сделать свой выбор и многие персонажи романа.

Наиболее характерные черты группового социального поведения Мисаржу удается проиллюстрировать убедительными индивидуальными примерами, подчас не лишенными парадоксальной исключительности. Среди тех, кого «смоет» волной перемен, и директор гимназии, которому легче совместить со своим «научным» мировоззрением католический теизм, чем коммунизм, и учитель биологии, каждый урок начинавший и кончавший проклятиями в адрес буржуазии, но на поверку оказавшийся гестаповским доносчиком; и одноклассник Франтишка, известный под прозвищем Партизан, — наглец и трус, «записавшийся» в герои. В то время, как одни добровольно или недобровольно уходили со сцены, другие приспосабливались. Яркий пример тому — поведение молодой преподавательницы математики, классной руководительницы Франтишка, первоначально видевшей в нем «паршивую» коммунистическую «овцу», а затем, когда обстоятельства изменились, от него же потребовавшей письменного подтверждения об участии в первомайской демонстрации.

В Уезде с его пестрой социальной топографией коренной общественный сдвиг происходит с еще большим многообразием индивидуальных особенностей. Без огорчения расстается с прошлым настоятель францисканского монастыря патер Бартоломей, в глубине души давно считавший христианское вероучение красивой сказкой. А бедный крестьянин Франтишек Моравек, только благодаря советским солдатам ставший собственником лошадиной упряжки, не может смириться с тем, что ему пришлось отвести своих «мохнаток» на общественную конюшню. Не страшась обнажить «дно» людского несчастья, писатель показывает, как под воздействием исторических перемен в людях пробуждается человечность, стремление покончить со всем, что унижает человека.

С изображением Уезда, семьи Франтишка и семьи его французской тетки в роман входит стихия народной жизни. Это именно стихия. В поведении героев далеко не все можно рационально предугадать. Персонажи полнокровны, выхвачены из жизни, которая бурлит, придавая динамизм коллективным сценам, часто совмещающим комическое и трагическое. Эти сцены и персонажи составляют некий «шекспировский» фон повествования, а само оно льется здесь непринужденно, свободно, как живой устный рассказ, с отклонениями и отступлениями, выполняющими ту же роль, что и знаменитые швейковские анекдоты в романе Гашека. Сходную среду находит Франтишек и в пограничье, когда знакомится со своими избирателями. Именно здесь, в многочисленных Уездах и пограничных городках, — с точки зрения автора, средоточие жизни. Тем, как живет «окраина», определяется жизнь страны и в конечном счете судьбы мира.

Так раскрывается смысл названия книги. Если в прямом значении «окраина» — это Уезд, лежащий на полпути между Прагой и шахтерским городом Кладно, это далекое пограничье, то в переносном и более глубоком смысле речь идет не столько о топографическом, сколько о социальном понятии. То, что, казалось бы, происходит на окраине жизни, в действительности определяет ее течение. Ян Моравец, уезжая из пограничного городка в столицу, выбирает для себя путь «провинциального» прозябания, мещанского приспособленчества. Франтишек Шандер, отказавшийся от места ассистента при кафедре столичного вуза и решивший связать свое будущее с судьбой пограничного края, находит главное русло жизни, выполняет свой исторический и гражданский долг. В сущности, именно в отношении к этой «окраине жизни», к этому «малому миру» и проверяется современный герой, определяется его место в «большом мире».

При поверхностном чтении возникает впечатление, что ироническая тональность, характерная для первой части романа, во второй и третьей частях ослабевает. Действительно, ирония как средство обличения прямых носителей социального зла встречается здесь все реже. В главах, рисующих жизнь Франтишка после окончания гимназии, лишь два персонажа дают автору основание для такого сатирического использования иронии. Это бывший владелец лавки с колониальным товаром, а ныне спекулянт Ян Линдер, после Февраля выдающий себя за простого поденщика, фабричного рабочего, и отец Яна Моравца — крупнейший технический специалист, занимающий высокий министерский пост. Один из великих мастеров иронического повествования английский писатель XVIII века Генри Филдинг утверждал, что «единственный источник истинно Смешного есть… притворство»[4]. Ян Линдер — типичный притворщик, и разоблачение его вызывает смех братьев Шандер, равно как и улыбку читателя. Моравец-старший может проявить известную широту натуры, да и прогрессивные общественные взгляды для него, видимо, не только мимикрия. Но вместе с тем во многих внешних черточках его поведения чувствуется лицемерная фальшь, а поступки расходятся со словами. Однако авторская ирония не щадит и персонажей, заслуживающих сочувствия. Доля притворства есть и в тех уловках, к которым прибегает Франтишек, рассказывая о своем доме сначала в школьном сочинении, а затем и при встречах с нравящимися ему девушками. Отказаться от подобного обмана не может и его невеста Квета, выросшая в детском доме. Бедным и обездоленным нелегко расстаться со своего рода «комплексом неполноценности», питающим различные формы иллюзий, самообмана и обмана. Обнаружить несостоятельность ложных идеалов автору помогает «ирония судьбы», на которой строится сюжет. Все, кто слишком дешево хочет купить счастливый билет в лотерее жизни (первая избранница Франтишка Алена Лукешова, его друг Ян Моравец, стареющая учительница), проигрывают главное: любовь, дружбу, уважение к себе, счастье. Порой ироническое превосходство автора над персонажами сочетается со щемящим чувством жалости, ибо он иронизирует и над убогостью нищеты, над наивными и ограниченными представлениями бедняков. Впрочем, именно в сценах, рисующих быт пролетарских низов и перемены в нем, немало чистого комизма, доброго юмора, гротеска; здесь звучит здоровый смех народа, снисходительный смех чудаков, сознающих собственное чудачество.

Однако преобладает в романе ирония, и прежде всего ирония, которую можно было бы назвать философско-исторической. Это и ирония взрослого и зрелого человека над неискушенностью детства и юности (рассказывая о Франтишке, автор, вероятно, не раз вспоминает самого себя). Это также ирония над поступками, которые окажутся не оправданными в свете исторической перспективы (вся затея Шандеров со строительством семейного домика). Но главным образом это ирония над общественными предрассудками, над всякого рода стереотипами в мышлении и поведении людей, над «модой» в самом широком смысле слова. Повествователь постоянно «опережает» события: говоря о поведении персонажей в тот или иной момент, он заранее знает, как они будут вести себя в будущем. В исторической перспективе многое из того, что претендовало на пафос, выглядит фарсом. Но при прощании с прошлым комическое нередко соседствует с трогательным и патетическим (замечательные сцены прощания бедняков с их старыми жилищами в конце второй части романа). В свете луча прожектора, направленного из будущего, отчетливее видны фальшь в поведении людей, ограниченность (классовая или индивидуальная) их сознания. Вместе с тем отрицательные общественные явления, ставшие типическими лишь позже при контрастном сопоставлении с нравственными нормами и нравственным климатом прошлого, также выступают в ироническом свете. Историческая конкретность, иронический «историзм» не мешают автору выявлять комическое и в общечеловеческих привычках, смеяться над парадоксами жизненных ситуаций, над самим собой. Подлинная ирония всеобъемлюща. Она устремлена в будущее и не знает ни пристрастий, ни ограничений. Свободный, беспокойный дух, свойственный ей, во многом определяет и манеру повествования. Ирония — это некая скользящая, подвижная точка зрения, похожая на неуловимый солнечный зайчик. И автор то смотрит на мир глазами своего героя, то смотрит на самого героя как бы со стороны, то прибегает к объективному описанию, то выставляет наружу «рожки» своей субъективности. Он намеренно сближает явления разного масштаба и значимости (например, спор из-за Триеста между Италией и Югославией и… уроки математики, ставшие «яблоком раздора» между гимназистом Франтишком и его классной наставницей), соединяет несоединимое в человеческих характерах (неверующий священник Бартоломей, мясник-вегетарианец Корейс), подчеркивает комические контрасты действительности и создает контрастные, гротескные, карнавально-балаганные сцены (перевозка скарба Шандеров из монастыря, праздник «дожинки» и т. д.), пользуется для связи эпизодов и персонажей мгновенной ассоциацией.

Хотя писатель неоднократно уверяет, что не расположен к «игре словами», стилистический бурлеск, включающий в себя наряду с другими приемами речевой комики и такую игру, успешно выполняет в книге ироническую функцию. Особенно часто Мисарж прибегает к ироническому «цитированию» характерных для изображаемого времени словечек и выражений, а также к литературному цитированию (народных песен, характерных «шлягеров», стихотворений чешских классиков). В авторском комментарии мы постоянно встречаемся с различными аналогиями и ссылками из области искусства и литературы. Пародийное, или, точнее, пародийно-полемическое, начало не ограничивается пародированием различных форм «чужой речи», но присутствует и в самой жанровой и композиционно-сюжетной структуре произведения.

Первые же страницы «Окраины» обнаруживают многожанровую природу книги. Это и политическая сатира, и роман о социальных преобразованиях, и роман семейный, и роман воспитания. Если как «история нравов» и «история души», как роман семейный и роман воспитания книга Мисаржа так или иначе связана с традицией прозы XVIII—XIX веков, отдельные композиционные и повествовательные приемы которой здесь используются, а порой и нарочито утрируются (параллелизм в судьбах героев, «счастливая развязка»), то как роман об общественных преобразованиях она связана с традицией советского романа о социалистическом строительстве (50-е — начало 60-х годов).

Герои романов о коллективизации и социалистическом строительстве изображались преимущественно в общественно-производственной сфере. Если их личная жизнь в какой-то мере еще интересовала автора, то быт, условия жизни считались уж чем-то совсем третьестепенным, служили не более чем фоном. В романе Мисаржа большие общественные преобразования становятся фоном, а на первый план выдвигаются личные проблемы героев, и прежде всего проблема быта. Мисарж показал важность и значительность этой проблемы в обществе, где все должно служить человеку, рядовому труженику. В начале романа Франтишек пишет сочинение «Наш дом», и эта тема родного дома становится лейтмотивом книги. Даже в массовых, коллективных сценах все так или иначе подчинено ему. Основные черты Франтишка как положительного героя проявляются именно в строительстве семейного дома. Но парадокс заключается в том, что проблему эту нельзя решить только в частной сфере. Для многочисленной семьи Шандеров нужен не семейный коттедж, а небоскреб. Шутка французской тети очень верно определяет суть дела. Индивидуальные проблемы современного человека могут быть решены лишь в общественной перспективе. И все же ему нужен «родной дом», свой «укромный уголок». Один «общий дом» (примером такого является детский дом, в котором выросла Квета) не дает человеку полного счастья. Дилемму общего и частного можно разрешить через разумное подчинение частного общему. Выводом своей книги Мисарж не полемизирует с романами о социалистическом строительстве, а подтверждает правильность их общественного пафоса.

«Окраина» — серьезный шаг на пути исторического познания, книга, свидетельствующая об оригинальности художественного ви́дения мира, произведение, написанное собственным, неповторимым авторским почерком. Это роман примечательный и достойный внимания советского читателя.

Олег Малевич

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Франтишек словно деревце, пересаженное в бесплодную почву. От него ожидают многого — но это все равно как если бы ждали, что из макового зернышка, посеянного в цветочном горшке, распустится к самому сочельнику крупный цветок дикого мака. Франтишку еще только тринадцать лет, и говорят — у него способности. Большие, небывалые. Таких не обнаруживал никто за все время существования начальной школы имени Масарика{1}, что стоит позади длинного коровника государственного имения.

Надпись на школе новая, веселая, красными буквами, их еще не смыли дожди и прочие напасти вроде грозы, града или войны. Да и что удивительного — ведь и трех лет не прошло, как кончилась война.

Тогда-то школу и покрыли заново, восстановили тщательно замазанную надпись, и снова, как шесть лет назад{2}, доктор Студничка, в сокольской форме{3}и начищенных сапогах, держал речи о том, что мы — нация Гуса{4}, Жижки{5}, чешских братьев{6}, Коменского{7}, Масарика, Штефаника{8}, Тырша, Фюгнера{9}. Публика собралась жиденькая, хотя дети во все свои голосишки распевали наскоро разученные песенки: «Течет, течет речка», «Старенький батюшка» и «Ах, сынок, сынок». Несколько женских лиц появилось за маленькими пыльными окошками коровника. Возчики, проезжавшие мимо школы, придержали своих лошадей, коров или быков — вот и вся аудитория.

Франтишек не пел — по выражению заведующего школой пана Заградничка, он гудел, и это было единственным изъяном в его блистательных способностях. На доктора Студничку в сапогах и шляпе лодочкой, над тульей которой, подобно кормилу, возносилось большое птичье перо, Франтишек поглядывал довольно недоуменно.

Дело в том, что Франтишек, как и его сосед Йирка Чермак, никак не мог взять в толк, с чего это доктор Студничка так вырядился. Оба мальчика — позднее они сами это говорили — выросли в семьях, где мыслили рационалистически; в этих семьях никогда не возникало колебаний в вопросе о том, что когда надеть. На похороны ходили в черном, на работу — в чем похуже, что было под рукой, что легче было достать или еще в зависимости от погоды. Последнее было особенно важным обстоятельством. Сапоги же, высокие, начищенные, никак не вязались со школьным праздником. И доктор Студничка представлялся Франтишку в некотором роде участником игр в индейцев, устраиваемых на Старом шоссе, на Скалке, у Леска и на Малом стадионе. Можно сказать, что черная шляпа и большое перо доктора Студнички возбуждали во Франтишке нечто вроде зависти. Потому что у него самого не было ни тропического шлема, каковыми владели все вожаки мальчишеских ватаг, ни даже барреля, а уж баррели-то раздобыли себе почти все ребята в деревне.

Баррель! Нынче уже никто не знает, что такое баррель, и, если б не эти строки, так и унес бы Франтишек с собою в могилу тайну барреля (впрочем, как и десятки тогдашних мальчишек); ведь нынешние, пожалуй, и смотреть не стали бы на эту тару из-под горючего, которую в разное время и в разных местах вокруг деревни сбрасывали самолеты и немцев, и союзников. А между тем, срезав верхнюю часть, пострадавшую от падения, из барреля можно было изготовить лодку и превратиться на время в капитана дальнего плавания.

Тогда и решилась судьба Франтишка.

Заведующий начальной школой пан Заградничек не упустил возможности отправить на дальнейшую учебу величайшую надежду своей неудавшейся жизни — жизни верного прислужника аграрной элиты{10}времен первой республики{11}, затем лояльного гражданина протектората и, наконец, несколько старомодного патриота, подвизающегося на ниве просвещения. Пан Заградничек прекрасно знал, во имя чего уговаривал он тихих, недоверчивых родителей Франтишка — «эту скотницу» и «этого паровозника».

Но Франтишек этого не знает. Правда не знает. Ему невдомек, что существует теория относительности, деривация и интегральное исчисление. Ничего не слыхал он пока и о бинокулярном зрении рыб. И потому понятия не имеет, зачем ему учиться дальше. Может, затем, думает он даже, чтоб когда-нибудь носить черные сапоги, как доктор Студничка, черную шляпу с пером, как у доктора Студнички, и, как доктор Студничка, неустанно повторять, что мы — нация Гуса, Масарика, чешских братьев, Тырша и Фюгнера.

И вот в один прекрасный день наивный деревенский подросток является в Прагу, чтоб научиться всему этому. Является он туда с сознанием, что не имеет права обмануть ожиданий, предать, ибо ему уже известно, что «грудь предателя пронзит хладный клинок», как то говорится в одной сокольской песне.

Франтишек, конечно, еще ребенок, все представления его конкретны, и его разбирает смех, когда он воображает, как этим самым клинком пронзает грудь предателей трусоватый пан Заградничек или доктор Студничка, который, кроме медицинских инструментов, в руки ничего не берет: у него есть свой шофер, который его и бреет, а для работ по дому и в саду есть у него садовник. Представить же хладный клинок в руке пухленького пана Колинского, акционера мармеладной фабрики «Кольди-Петоса», и вовсе абсурдно. Но тут Франтишек, пожалуй, заблуждается — однако не будем требовать от него слишком многого. Со временем он сам поймет свое заблуждение, не надо облегчать ему путь к пониманию, которого у него пока все равно и быть не может.

На первых порах у Франтишка дел в Праге немного. Его записали в гимназию имени Бенеша{12}, но об этом он узнал только по печати на ученическом сезонном билете. Металлические буквы, которые через некоторое время — и на некоторое время — украсят школьный подъезд, еще никто не изготовил. У людей соответствующих профессий в те дни работы по горло.

Сколько вывесок, надписей для мелких предпринимателей, для всех этих портных, владельцев лавочек с колониальными товарами, трактирщиков, фабрикантов, национальных управляющих! Все они обновляют свои «фирмы», все хотят внушить ошеломленным прохожим, что о пошиве брюк, дамского белья, о продаже маринованных огурцов и о производстве мармелада цвета говядины уже нет нужды извещать на чужом языке. Директор гимназии появился на первом собрании, устроенном в зале соседнего кинотеатра, учеников набралось столько, что пришлось разбить их на две смены. Все хотят учиться, получать образование, приобретать знания. Директор — низенький, под подбородком у него галстук-бабочка в крапинку, чистый муравей Ферда из сказки! По залу прокатывается шепот: «Шериф пришел!» Франтишку стало ужасно смешно. Страстный читатель ковбойской литературы, он никак не возьмет в толк, с чего это все во что-то играют. Дома доктор Студничка — в солдата воображаемой армии, здесь этого «мотылька» называют шерифом… Впрочем, все, видимо, идет по правилам, все так и должно быть. Вон и этот трубач зовет под знамена… гуситов{13}, чешских братьев, будителей{14}. Будто сговорились, будто знакомы между собой. А ведь сердечку Франтишка следовало бы раздуваться от гордости, ибо здесь, на этом собрании, его назвали учеником гимназии, гордо несущей имя президента Бенеша, который — в сотнях километров от родины — сделал для нее так много{15}, так много… Как жаль, что наш юный читатель «Ранчо у Сломанной подковы» не в состоянии должным образом прочувствовать и оценить это обстоятельство! Может, это придет со временем, может, поймет он тогда все. Для этого у него есть все данные. Прага пока еще революционна, еще переполнена советскими воинами. Правда, в некотором отношении она, увы, с самого начала малость отстает. Например, нет у нее фотодокументов о высадке союзников в Нормандии, и она не может предъявить ничего касательно операций Монтгомери в Африке. Зато в классе все — великие стратеги, все знают кучу увлекательных эпизодов. Война — сплошное огромное приключение, и побеждает тот, у кого есть жевательная резинка и плитки шоколада от ЮНРРА. Никто не говорит «спасибо» — говорят «thank you», говорят «о’кэй». Все хотят быть похожими на славных веселых парней в хаки. Теперь или никогда. Начинается большая игра маленьких детей. Дорога в избранный лагерь лежит через «Типперери»[5]. В Прагу приезжает генерал Эйзенхауэр. По классу ходит листок. Пусть подпишутся те, кто пойдет встречать его; это будет поздно вечером. Франтишек прикидывает время — ничего у него не получается. Он не знает, когда отходят вечерние пригородные поезда — поезда теперь вообще плохо ходят. Юные энтузиасты передают список классной руководительнице — в списке нет фамилии Франтишка. В диалоге с классной руководительницей Франтишка охватывает паника.

— Я… я не знаю, как тогда доберусь домой…

— Но вы не один живете за городом.

(За городом живут еще: Вытасил — сын владельца пекарни, Веселый — сын управляющего государственным имением, Зима — сын генштабиста.)

— Что ж, отлично, больше времени останется вам на приготовление уроков…

Класс корчится от смеха. До чего запутанная ситуация, а ведь сначала все было так просто… Франтишек стоит как дурачок. В отличие от других, от всех этих славных, веселых мальчишек и девчонок, он воспринимает выканье учительницы в лучшем случае как дикую нелепость, в худшем — как особо рафинированную форму насмешки. Еще немного, и у него — для спасения ситуации, для успокоения класса — сорвалось бы: ладно, чего там, я не взрослый, чтоб со мной на вы… Но он не совсем уверен, что это самый верный способ пресечь насмешки, а заодно подтвердить свою принадлежность к нации Хельчицкого{16}и верность Бенешу, который — как Франтишек узнал недавно на собрании в кинотеатре — сделал для него так много, так много, что он, Франтишек, становится все бо́льшим и бо́льшим должником сего великого кредитора. И он предпочитает молча сесть на место и сложить книги в портфель, тем более что как раз звонок. И думает Франтишек теперь только о том, как через два-три часа будет плавать в лодке из барреля, которую даст ему Йирка Чермак, по мирной глади лягушачьего пруда в своей деревне. Но прежде ему, конечно, придется пройти сквозь строй одноклассников, готовых встречать генерала Эйзенхауэра, и чувствовать на спине взгляды «правильных» учеников и классной руководительницы, которая скоро, очень скоро потребует от него справку о том, что он участвовал в праздновании Первого мая у себя в деревне. Впрочем, легко сказать «скоро», говоря о прошлом. Быть может, это рассуждение справедливо и в отношении классной руководительницы, но она действительно довольно быстро сориентировалась в то сложное время.

Возможно, ее любовь к музыке была причиной того, что позднее она стала начинать свои уроки математики хоровым пением «Сулико» вместо прежних песенок о том, как «далек путь до Типперери» и что «мой милый далеко за океаном». Очень «современная» учительница, умеет увлечь учеников. Впрочем, это решительно не распространяется на Франтишка, который интересует нас в первую очередь и который, помимо математики и физики, очень любит, например, географию. Здесь, вероятно, сказывается влияние приключенческих книжонок; он владеет ими совместно с Йиркой Чермаком, их у него полный отцовский чемодан, хранящийся на чердаке. Возможно, именно поэтому Франтишек так замечательно описывает Африку (в те поры она еще делилась на шесть частей: Атласские земли, Берберия, Французская Экваториальная…) и столь увлекательно рассказывает про Анды, словно прожил там всю свою коротенькую жизнь. В этом он немножко походит на живописца пана Шкаха из их деревни: рисуя Старое шоссе, тот никогда не помещает на картине кучи старых кастрюль, банок, прогоревших дымовых труб, заменяя эти детали пейзажа овечками. Франтишек прекрасно изучил Анды по Скалке — единственной возвышенности в окрестностях деревни, поднимающейся на несколько метров над уровнем свекловичных, ячменных, пшеничных и ржаных полей; а сколько ей присваивалось названий! Уаскаран, Невада, Гуандон, Чахрараян… Любовь к географии вскоре ввергла Франтишка в весьма неприятную историю. Тут, конечно, сыграли роль и те книжонки, что он читает и, одержимый духом авантюризма, по маршрутам которых непрестанно странствует. Разбудите его в полночь и попросите начертить путь от их церквушки с низенькой башенкой к золотым приискам возле Кейптауна — он, не колеблясь, моментально изобразит вам все на карте. Или просто вынет ее из своего портфеля, где хранятся если не сотни, то десятки подобных чертежей. Однако ничего такого не случалось, а случилось нечто совершенно другое, абсурдное и неожиданное. Прежде, в дешевых романах, в таких случаях употреблялось выражение «как гром среди ясного неба». У его соседа по парте (часовой и ювелирный магазин) пропали деньги, несколько сотен — сумма по тем времена огромная, невероятная в руках мальчишки. Следствие, ведомое классной руководительницей, ни к чему не привело. Как ни странно, у нее не возникло, в сущности, единственно логичного вопроса: откуда у мальчика столько денег? На такие деньги можно купить часы — но для сына торговца часами в этом, пожалуй, нет надобности, или костюм — но ребятам такого возраста костюмы покупаются обычно родителями или по крайней мере в присутствии родителей. Когда детективные способности классной руководительницы казались уже исчерпанными до дна, с парты поднялся Зима (генеральный штаб), подошел к кафедре и что-то шепнул на ухо любимому и столь «современному» педагогу.

— Говорят, вы любите путешествовать? — тотчас обратилась учительница к удивленному Франтишку.

Если б он не ощущал вокруг себя холодную, тихую, подстерегающую и выжидающую враждебность, то, вероятно, весело улыбнулся бы. (После этого случая он стал скуп на веселые улыбки.)

— Пока что вы путешествовали только пальцем по карте, но, может, хотите попробовать и по-настоящему?

«Что-то ничего не понимаю», — ответил бы Франтишек, если б прочитал к тому времени столь прелестные в своей топорности переводы русских классиков, с какими он ознакомился впоследствии по серо-розовым томикам «Русской библиотеки»{17}.

— Быть может, вам понадобились деньги для небольшой прогулки в ваши Кордильеры?

Но так как и эта тонкая ирония не подвигла Франтишка на полное признание — ему, к сожалению, даже не разъяснили, что признание является смягчающим обстоятельством, — то в конце концов учительница — о ужас! — привлекла себе в помощь законоучителя.

Рослый господин в черном прямо-таки гипнотизирует класс, придав событию неожиданно трагический тон. Священник, не правда ли, появляется ведь и на похоронах… Неторопливо, тихим голосом он проводит тест, без сомнения свидетельствующий о его познаниях в области психологии. К несчастью, он тоже допускает просчет.

— Все закройте глаза. Один из вас похитил деньги. Тот, кто это сделал, пусть откроет глаза.

Полное фиаско. Священник понял это в ту же секунду. С широко раскрытыми глазами стоит рядом с ним классная руководительница. Законоучитель шепотом попросил ее удалиться. И как-то сразу стало видно, что вся эта комедия перестала ему нравиться. Он подозвал Франтишка. Сам сел за кафедру — близорукие глаза безмерно увеличены стеклами очков, — шепотом сказал:

— Представьте, что вы у меня в исповедальне.

Никакого эффекта.

— Вы ведь… гм… из бедной семьи, у вас нет многого, что есть у ваших товарищей. Быть может, вам хочется, ну, не знаю — например, сходить с ними в кино. Я могу вас понять…

Он умолк, молчит и Франтишек; они долго смотрят друг другу в глаза, и обоим отчего-то вдруг становится стыдно. Дурацкий фарс был продуман детально, но тут — мы опять могли бы привести выражение дешевой литературы — обоих, как гром среди ясного неба, поразила догадка. Священник-то взывал к чувствам деревенского мальчишки, а в деревне набожность уже не в моде. Оба тотчас это поняли.

— Простите, — пробормотал законоучитель. — Прошу вас, простите.

Но, конечно, это было сказано слишком поздно. Франтишек садится на место, опыт не удался. Нет худа без добра. Воровство не раскрыто, а детям сатисфакций не дают…

Забегая вперед, мы могли бы сообщить, что вскоре совершенно серьезно будет обсуждаться вопрос об исключении Франтишка из гимназии имени Бенеша, — этим мы дали бы материал для рассуждений наивным последователям Фрейда: в этой маленькой несправедливости, связанной с похищением денег, они усмотрели бы первоначальную деформацию, которая может и должна породить последующие деформации, и так вплоть до какого-нибудь печального конца. Однако мы с этого конца начинать не намерены, и вскоре станет ясно, что если б мы так поступили, то попали бы пальцем в небо.

После этого случая Франтишек ничуть не ожесточился; в хорошую погоду он плавал по пруду в чермаковском барреле, в плохую путешествовал по карте. Его, правда, уже куда меньше волновал его долг, вытекавший из того факта, что он — наследник идей будителей, принадлежит к нации чешских братьев и учится в гимназии, носящей имя президента. Будем снисходительны и не поставим ему в вину даже его совершенно безразличное отношение к тому, что директор — «мотылек» или, если угодно, «шериф» — тоже, в конце концов, наследник земли Чешской, как то говорится в Сватовацлавском хорале{18}, — что этот директор преспокойно терпит в коридоре третьего этажа, где его кабинет и старшие классы, огромный плакат, повешенный там учениками после съезда национально-социалистической партии:{19}«Еще два съезда — и не поздно поставить к стенке краснозвездных!» Тут никакого следствия не ведется, что, в общем-то, жаль, поскольку среди педагогов этой гимназии так много талантливых детективов. Им стоило бы только сказать: «Все закройте глаза…» Может, на сей раз это и дало бы результаты. Но не задумываются об этом другие, не задумывается и Франтишек. Да и с чего бы? Он едет на экскурсию в горы, и у него полно других забот. Сборный пункт на вокзале, поезд отходит еще затемно. Мальчики отдельно, девочки отдельно. Вагон звенит веселыми, пускающими петуха голосами подростков. Сегодня мы были бы вправе сказать: и откуда только у нас в Чехии взялась такая страсть к униформированности? Почти все мальчики в так называемых battledress’ах[6] — светло-зеленых брюках и того же цвета куртках, все — военного покроя. Оно и понятно. Производится распродажа имущества западных армий, а чтоб никто никак не усомнился, чья это была форма, мальчишки прицепили к отворотам курток маленькие металлические флажки — британские или американские. В дороге произошло только два эпизода, и в обоих, естественно, определенную роль играл Франтишек. В первом случае роль его, скажем, была пассивной, во втором — чрезмерно активной. Однако не будем забегать вперед.

Поезд шел, шел и где-то уже совсем недалеко от цели путешествия остановился на какой-то довольно большой станции. И стоял долго, очень долго. Кто из подростков мог знать, кто дал себе труд прочитать надпись, что во время стоянки поезда пользоваться клозетом запрещено? И вот один из них — безразлично кто — воспользовался клозетом во время стоянки, и начальник станции предпринял расследование. Виновник сознался; покраснев, стоял он перед возмущенным преподавателем физкультуры и несколько уже поостывшим начальником станции.

— Садитесь, — с серьезным видом произносит физкультурник. — Вы опозорили школу. — Тут он повышает голос. — И это тем печальнее, что наша школа носит столь выдающееся имя.

В абсолютной тишине раздался смех. Ну конечно, вы не ошиблись. Да и можно ли ошибиться? Франтишку на роду было написано что-нибудь да отмочить. Это он, конечно, засмеялся. Просто ему показалось смешным сопоставление этих двух фактов. Выходка сошла ему с рук — вероятно, потому, что и начальник станции расплылся в улыбке. Поехали дальше. Если б игра в слова была у нас самоцелью, мы сказали бы, что дальше ехали уже с некой зарубкой в памяти, причем зарубку эту сделал себе физкультурник относительно Франтишка. Пройдет немного времени, и эта последняя зарубка будет причтена к прежним, сделанным классной руководительницей. Юные адепты лыжного спорта беспрестанно менялись местами, к окнам подсаживались то одни, то другие, и случилось так, что у одного из окон место «правильного» ученика занял ученик «неправильный». В каждом классе есть свой «правильный» и свой «неправильный» малый. В данном случае «правильный» — загорелый здоровяк в battledress’е с американским флажком на отвороте. Он прославился тем, что открыл классу существование жевательной резинки, презервативов и нескольких английских слов. «Неправильный» — это классный шут. Он знаменит тем, что умеет, скрутив в трубочку ушные раковины, засовывать их в слуховой проход. Или, скажем, на уроке истории зажечь под партой цветную елочную свечку. Со временем он будет писать вполне приличные стихи. Сейчас он писать их еще не умеет, однако, и зажигая под партой свечку, он словно пишет стихи. Но вот «правильный» ученик вернулся и пожелал сесть на свое место у окна.

— Отваливай!

А «неправильному» не хотелось отваливать. И вообще это вопрос престижа. Он не только не отвалил, но — вот обезьяна! — продемонстрировал свой номер с ушами. Вагон притих, только тут и там раздавалось хихиканье. Над перегородками, ограничивающими купе, где происходило представление, вырос целый забор из мальчишеских голов. «Правильный» ученик размахнулся и съездил «обезьяне» по роже. «Обезьяна» ощупала лицо, из глаз брызнули слезы — но что это? Она собирается защищаться? «Правильный», вызвав бурю восторга, принимает вызов и становится в позу боксера на ринге. Он запрыгал перед «обезьяной» (бедняга забыл про свои уши, они так и остались засунутыми в слуховой проход), его кулаки молниеносно обрушились на лицо противника. Публика рычит в восхищении, скандирует: «Прямым, прямым, хук слева!» «Неправильный» вслепую размахивает руками, ревет и размазывает кровь под носом. Чем это может кончиться? «Обезьяна» освобождает место и уходит в клозет умыться и выплакаться. И вдруг — да как же это произошло? — перед «правильным» возник Франтишек. Ударит, нет? Вот в чем вопрос! Не ударил. Запрокинул голову и плюнул. Плевок описал дугу и шлепнулся на отворот куртки «правильного», медленно потек вниз. От неожиданности ли, от испуга или шока, только «правильный» драться не стал. Может, он вдруг зауважал этого искателя приключений Франтишка, который в ту минуту как бы олицетворял собой положительных героев тех дешевых романов, что сохранились у него на чердаке. Но тут встрял, выражаясь сегодняшним языком, идеолог класса. Парнишка, голова которого набита идеями и самыми неожиданными соображениями. Это именно он первым придумал, как сорвать предвыборную агитацию коммунистов. На плакаты с призывами «Выбирайте список № 1!» и «Выбирайте коммунистов!» он попросту прилепил две буковки: «Н» и «Е». И призывы читались теперь так: «НЕ выбирайте коммунистов!» Просто и эффективно. Даже классная руководительница, когда он показал ей свой трюк, вознаградила его признательной улыбкой. Теперь этот идеолог остановил руку, которая поднялась было стереть плевок с куртки, и бросил роковое:

— Оплеван флаг союзного государства!

И потащил оплеванного героя к классной руководительнице. Коса нашла на камень.

— Ну, знаете, это уж чересчур, — леденящим тоном сказала Франтишку учительница. — О вашем поведении я поставлю в известность директора школы.

Не скоро, очень не скоро опомнился вагон от испуга. И тогда все начали уверять Франтишка, что за такое исключают.

По возвращении из экскурсии Франтишку остается, таким образом, только замирать душой и постепенно привыкать к мысли, что не суждено ему осуществить идеалы славных предков, не натянет он на худые свои ноги начищенные сапоги, а шляпа с пером, равно как тропический шлем и баррель навеки останутся только мечтой. И не будет он единственной надеждой неудавшейся жизни пана Заградничка, ибо, брошенный на чашу весов, окажется наверху. Когда в класс вошел директор, все обернулись и стали смотреть на Франтишка.

— Коммунисты объявили одночасовую генеральную забастовку, — сухо произнес с кафедры «мотылек», директор и «шериф» в одном лице. — Я, конечно, ни на кого давления не оказываю, но жду, что вы примете решение, достойное учеников гимназии, носящей такое имя.

На перемене главное слово принадлежало идеологу. Этот маленький кудрявый мальчик внес предложение — не бастовать. Посланный гонец привел классную руководительницу. Большая игра с малыми детьми близилась к концу.

— Ваше решение похвально, — с некоторой нерешительностью вывинчивает из себя слова «современная» учительница. — Затруднения лишь в том, что с одиннадцати до двенадцати у вас урок биологии, а пан учитель Малы принял другое решение. Все же, думаю, мы найдем выход.

Она удаляется, но тут же — переменка еще не кончилась — возвращается, подталкивая впереди себя законоучителя.

— Я прочитаю вам лекцию о достоверности Евангелия, — говорит господин в черном. — Материал интересный, и я уверен, вы прослушаете лекцию со вниманием.

Классная руководительница глянула на Франтишка:

— А вы, я полагаю, будете бастовать…

Большая кошка играет с маленькой мышью.

Это последний шанс для Франтишка спасти то, что еще можно спасти. Он чувствует на себе взгляды всего класса — в который раз! — нагибается достать портфель, укладывает в него книги и выходит. Он не знает, выиграл он или проиграл, и не знает, что никто никогда больше не станет возвращаться к тому эпизоду в поезде.

2

Не желая осложнять свое и без того достаточно сложное положение отсутствием без уважительной причины, Франтишек решил добыть оправдательный документ, ибо недалек день, когда дома будут резать свинью. Франтишек предполагал — и, как мы увидим в дальнейшем, совершенно справедливо, — что доктор Фрёлих пойдет ему навстречу. Предположение его основывалось на том, что, во-первых, доктор в таких делах дока, а во-вторых, что он не забыл деликатной услуги, которую недавно оказал ему Франтишек. Первое предположение — как раз наименее оправданное — сбылось на все сто процентов, но расчет на благодарность доктора за самоотверженность и скромность Франтишка оказался неверным.

Если доктор Студничка был патриот, «сокол» и приверженец Масарика, то его коллега доктор Эмиль Фрёлих был циник. Разница между ними сказывалась даже в том, как их величали пациенты. Доктор Фрёлих имел свою резиденцию в деревне Гостоуни, и никто никогда не называл его иначе как Гостоунец. Доктор же Студничка жил и принимал больных в Птицах и всегда оставался только доктором Студничкой. Обе деревни находились примерно на равном расстоянии от Уезда: Птицы — в направлении к Праге, точнее, к Белой горе, Гостоунь — в сторону Кладно. Любопытно, до чего такое незначительное обстоятельство, как названное географическое положение, определяет общественное мнение. Над Гостоунью еженощно разливалось мутно-багровое зарево доменных печей комбината «Польди»; по этой причине доктора Фрёлиха считали врачом похуже, и обращались к нему лишь те пациенты из Уезда, которые в жизни не осмелились бы потревожить доктора Студничку. Деревня Птицы, по сокольской терминологии, относилась к «Побелогорской жупе», а так как белые массивные строения Птиц были украшены одни — статуями святых, причем особой популярностью пользовался святой Вацлав, другие — скульптурными изображениями Козины{20}или братьев Веверковых{21}, а то и бюстами знаменитых земляков, старост, основателей часовен, меценатов, то отблеск их былой славы падал и на доктора Студничку, который считался врачом получше. Из Уезда в Птицы ездили в колясках, на худой конец в плетеных бричках; в Гостоунь добирались пешком, в лучшем случае на велосипеде. Ни та ни другая из названных деревень не отличалась благочестием, но когда в Уезде умирал кто-либо из пациентов доктора Фрёлиха, то во главе похоронной процессии ковылял с большим деревянным крестом старенький фратер Северин в рваном и грязном одеянии «меньших братьев», ordo fratres minores, а за гробом шагал аскетического вида патер Бартоломей из соседнего францисканского монастыря, причем его ряса была, правда, целой, однако в смысле чистоты ничуть не уступала одежде старенького фратера Северина. На похоронах же пациентов доктора Студнички сиял неземным спокойствием и величием декан Поспишил, сопровождаемый целой свитой министрантов.

Пациентов нашего времени, возможно, отпугнула бы переполненная приемная врача, однако у доктора Фрёлиха был заведен совершенно своеобразный порядок. Доктор, правда, не потрудился озаботиться тем, чтобы приемную хоть как-то отапливали — желание, впрочем, беспредметное, так как в приемной не было печки, — но больных не угнетало опасение простудиться. Сколько бы ни набиралось пациентов — иной раз они даже не помещались в приемной и часть их торчала на улице, — но стоило появиться в дверях растрепанной голове черноволосой докторши, которая была мужу женой, секретарем и медсестрой, как все уже знали, что в тот же миг половина ожидающих схлынет. Ибо у доктора Фрёлиха был свой метод: в своем просторном кабинете он осматривал сначала всех женщин, потом всех мужчин разом. Благодаря этому приемная пустела ровно к двенадцати часам дня: женщины, мужчины, снова женщины и так далее. Нет нужды добавлять, что дети мужского пола автоматически присоединялись к мужчинам, женского пола — к женщинам. Настаивать на соблюдении врачебной тайны было бы столь же смехотворно, сколь и излишне. Обо всех абортах, беременностях или половых заболеваниях знали в пекарнях, мясных лавках и трактирах больше, чем сам доктор. То же самое касалось ярмарочных драк с их последствиями, а гриппа, дизентерии, ревматизма и параличей никто не стыдился. Поэтому, когда в одном из амбаров Уезда нашли спрятанный в ворохе зерна трупик новорожденного младенца, доктор Фрёлих, будучи призван на место происшествия, без лишней волокиты, расспросов и расследований заявил:

— Красная Корова. Приведите-ка ее!

Красная Корова было прозвищем создания лет тридцати, лицо ее было обезображено рожей; эта женщина работала в коровнике государственного имения. Она родила четверых детей и примерно столько же сделала выкидышей. Никто не признавал себя отцом, хотя кое-какие подозрения и высказывались. Красная Корова явилась со смущенной улыбкой и в ужасе попятилась перед низеньким, в дорогой шубе доктором, который с наигранной строгостью принялся размахивать кулаком перед ее изуродованным пылающим лицом:

— Анка, еще раз это сделаешь — сама знаешь, что тебе будет! В последний раз предупреждаю!

Своеобразная трактовка законности доктором Фрёлихом сегодня показалась бы нам до некоторой степени сомнительной, но людям она нравилась, и они долго комментировали и обсуждали всякий его поступок, всякое высказывание — до тех пор, пока опять кто-нибудь не повесится в сарае или не устроит себе выкидыш.

По каким-то непонятным причинам доктор Фрёлих оставил Франтишка последним в очереди, хотя на призыв докторши: «Мужчины!» — тот вошел в кабинет во главе группы человек в пятнадцать: скотников, возчиков из Уезда, прокатчиков, шахтеров, кузнецов, каменщиков, землекопов и поденщиков — частью из самой Гостоуни, частью из других поселков в окрестностях Кладно. Доктор со всеми на ты, и об их недомоганиях он отзывается с грубоватыми шуточками, по большей части невероятно глупыми. Ощупывая мускулистый живот какого-то рабочего с кирпичного завода Задака — рабочий лежал на обыкновенной кушетке, которая, несомненно, служила местом послеобеденного отдыха доктора (под ней валялось не меньше тридцати литровых пивных бутылок[7]), — доктор, фальшивя, напевал песенку собственного сочинения: «У кого монеты — дома тот филонит, у кого их нету — у Задака ломит». Молодого вальцовщика, жалующегося на загадочное колотье в груди, доктор выгнал, примолвив, что, если б это было еще во время войны, ладно, дал бы ему дней десять поваляться в постели, но на четвертом году мира — «сыпь, сыпь отсюда и больше ко мне не лезь!». Вальцовщик попятился в испуге, и всем было ужасно смешно, все казались самим себе важными персонами, словно их связывали с доктором узы суровой мужской дружбы, словно и они принимали участие в изгнании молодого лодыря, и начали вспоминать разные истории о великодушии доктора в период войны; но доктору все это почему-то вдруг перестало нравиться, он торопил пациентов раздеваться, все крепче прижимал пресс-папье к выписанным рецептам, все резче пристукивал латунной поковкой, которой придавливает огромную кучу бумажек. Франтишек, с восхищением разглядывавший большой диплом под стеклом, на котором из всей массы латинских слов ему были понятны только «доктор медицины Эмиль Фрёлих», не успел и оглянуться, как остался в кабинете последним.

— Ну-с, что новенького в Праге? — равнодушно спросил доктор, и Франтишку вдруг стало смешно.

Еще и недели не прошло, как он, после школьного спектакля «Два года каникул» по мотивам Жюля Верна, приехал домой последним поездом, из которого вышли только два пассажира: он сам и доктор Фрёлих. Доктор был пьян и ничем не отличался от уездского пропойцы Воячека. Он мотался по кругу, шлепая в грязной снежной каше, спотыкался о вонючие кучи прошлогодних обрезков свеклы и с явным облегчением углядел Франтишка. «Отведи меня домой», — приказал он парнишке авторитетным тоном.

Отказаться было неудобно, и Франтишек пожалел, что нет поблизости Йирки Чермака с тачкой. Ведь развозить по домам пьяных составляло одно из их любимых развлечений. Летом они вытаскивали упившихся из сплетения ножек железных столов и стульев, расставленных под каштанами, акациями и вязами в саду ресторана пана Гинека, зимой выволакивали их из романтической распивочной того же заведения с черного хода. А теперь надо было тащить доктора одному, без транспортных средств в Гостоунь, до которой час ходу. Доктор Фрёлих время от времени предпринимал подобные вылазки в столицу. Являясь источником всякого рода домыслов и некоторого восхищения, экскурсии эти способствовали его популярности. Обитатели Уезда, Гостоуни и Птиц все еще располагались по ступенькам старой социальной лестницы, и если доктор посещал пражские бордели, где, несомненно, платил крупными купюрами, то это незримыми нитями связывало его с холостильщиком Беранком, платившим мешком пшеницы за подобного же рода услуги, оказываемые в одной из бесчисленных заплесневелых каморок заведения пана Гинека, или с общепризнанным эротоманом, сидельцем табачного киоска Хоцем, валютой которому служил, естественно, табак, точнее, сотня сигарет марки «Зорка» в мягкой упаковке кубической формы.

Сейчас Франтишек не знает, что ответить; он не знает, что имеет в виду доктор, спросив, что новенького в Праге: дела в гимназии, события Февраля{22}или открывшуюся недавно, на праздник св. Матфея, ярмарку. Что его интересует: ярмарочное «чертово колесо», экзотические пресмыкающиеся, напавшие на чернокожих у палатки белого путешественника капитана Гринта Мэча, позиция президента Бенеша в современной ситуации? Но доктор по свойственному ему обычаю никакого ответа не ждет; склонив голову, он рассуждает как бы про себя:

— Игру-то они выиграли. В этом уже никто не сомневается. Коммунисты. Гм. Но они перережут друг друга. В этом уж не сомневаюсь я. Это закон всех революций. Он не знает ни исключений, ни пощады. Дантон, Робеспьер, Французская революция…

Тем самым доктор заронил в душу Франтишка вопрос, на который долго-долго не было ответа. До тех пор, пока Франтишек не узнал, что за время, когда во Франции совершалась революция, в Англии и Соединенных Штатах за самые обыкновенные преступления против собственности было казнено куда больше людей, чем приговорил к смерти за измену французский революционный трибунал. До тех пор, пока ему не стало известно, что за один-единственный день наступления на Сомме в июле 1916 года английские генералы обрекли на истребление больше человеческих жизней, чем их погибло за всю Французскую революцию.

Помолчав, доктор Фрёлих вручил Франтишку справку, в которой было написано по-латыни: «Confectio porci», что в переводе означает «убой свиньи».

С этим курьезным оправдательным документом в кармане Франтишек волен теперь двинуться домой, в Уезд, по весьма-весьма унылой дороге, прямой, как линейка, по дороге, которую замыкает на горизонте невысокий холм с тонким шпилем на башенке францисканского монастыря; позади монастыря — силуэты копров, терриконов и срезанные конусы доменных печей, а направо и налево — только пашни да вороны, нечленораздельно спорящие о том, как давно проложили эту дорогу. Впоследствии Франтишек часто будет вспоминать ее — конечно, отнюдь не с сегодняшним добрым чувством, что так легко получил справку от врача. Такие настроения недолговечны. Нет, он будет вспоминать, как бежал по этой дороге «язык на плечо», если воспользоваться современным выражением, бежал звать доктора Фрёлиха, чтоб тот сделал матери укол; и как он, все так же, язык на плечо, подобно травленому зайцу, подобно гончей, несся в обратном направлении, следом за доктором, катившим на велосипеде. Если сейчас Франтишек, радуясь оправдательному документу, может на ходу решать проблему, как ему за эти свободные дни написать домашнее сочинение на тему «Наш дом (описание)», то для родителей его в это же время тема «Наш дом» приобретает куда более конкретную форму. Беглое упоминание о семье Франтишка далеко не исчерпало ее характеристику. И если Франтишек в своем сочинении соврет довольно некрасиво, описав лишь незначительную часть того нелепого конгломерата «квартир», причудливо соединенных сараями, курятниками, голубятнями, свиными закутами, погребами и сточными канавами, — ту часть, в которой живет его семья, то, да будет сказано в его оправдание, что, имея уже трехлетний опыт учебы в Реальной гимназии имени Бенеша, он, упрощая описание, стремился сделать его более правдоподобным и понятным для других; мы же не имеем на это права. Ибо семья Франтишка, состоящая из семи человек, занимала две комнатушки в бывшем амбаре Жидова имения, который со всем, что в нем когда-то находилось, переделали под жилье. Фантазия тех, кто перестраивал амбар, не знала удержу, ничто их не смущало. Мы не в состоянии описать все эти чудеса, достаточно сказать, что в упомянутом амбаре разместилось шесть семей, насчитывающих в общей сложности двадцать пять человек. Если понятие «пролетариат» далеко отошло от своего первоначального значения, то здесь, в бывшем Жидовом имении, оно полностью соответствовало своей этимологии: proles — потомство. Все жилые отсеки амбара были соединены переходами: то темными, как ночь, то светлыми, с ласточкиными гнездами, то широкими — трактор проедет, то вдруг сужающимися — и двум людям не разойтись. Впрочем, тема «Наш дом» остается чисто академической. Сейчас вопрос — куда положить французскую тетю с ее семейством, которое ежегодно приезжает помогать резать свинью. На убой свиньи — обязательно, но часто тетка гостит здесь и просто так, из чего, естественно, следует, что расположение на ночлег давно продумано. Понятно, часть семьи хозяев «дома» укладывается на пол около печки, сооруженной из молочного бидона. Ах, как красиво раскалялись большие буквы «MOLKEREI» — «МОЛОЧНАЯ»! Для людей нашего времени слова «французская тетя» имели бы куда более экзотическое звучание. Автомобили «пежо», «рено», автомобили всех марок мира, сладостная Франция, недосягаемый Запад, жизнь за железным занавесом, жизнь и свобода предпринимательства… Путь к свободной жизни, тузексовые боны, продается автомобиль из «Тузекса», меховое манто из «Тузекса», зимнее пальто, демисезонное пальто — все иностранных фирм… Но нет, французская тетя подобных реминисценций не вызывала, отчасти потому, что тогда было не то время — хотя мы вовсе не беремся утверждать, что и тогда не нашлось бы людей, которые с удовольствием поменяли бы свою одежду из волокон крапивы и вискозы на платье из более традиционных тканей, — отчасти же по той причине, что тете, простой душе, было отказано в богатствах мира сего. Если б нам захотелось скаламбурить и принять иронический тон, мы сказали бы, что тетя проспала эпоху вышеупомянутых рекламных объявлений. Ибо к тому времени она уснула вечным сном. Но не таков наш характер, да и настроение не то, тем более что и времени у нас не остается, так так тетя со всем своим семейством уже появилась на горизонте. С Франтишком они повстречались на деревенской площади и вот уже входят в калитку бывшего Жидова двора. Идут они гуськом, и это естественно, ибо калитка настолько узка, что мощная тетина фигура с трудом пропихивается через нее, чуть не стирая боками кое-какие неприличные рисунки на столбиках. Итак, впереди могучая тетя, за ней низенький дядя в черном зимнем пальто и черной шляпе, при усах а-ля президент Пуанкаре, далее кузен François (читай, как произносит тетя, — «Франсуа»), от которого сбежала жена-француженка по причине того, что «Франсуа только и знал, что жрать бифштексы» (лапидарное тетино объяснение факта, на какие ныне изводят кипы бумаги при бракоразводных процессах) — послевоенная республика с ее карточной системой распределения продуктов питания и текстильных изделий, понятно, не в состоянии была удовлетворить аппетиты кузена. За этим кузеном следовал его брат Roger (читай — «Роже»), который в свое время до тех пор интересовался любимым заводным паровозиком Франтишка, пока не сломал пружину, после чего положил игрушку в машинное масло в надежде, что его благотворное воздействие снова приведет паровозик в движение; строй замыкал Франтишек. Вот все они проходят уже мимо шести дощатых нужников[8] — в Жидовом дворе помещалось двенадцать семей, так что каждый нужник обслуживал две; мимо шести свиных закутов — ибо лишь половина семей пользовалась привилегией держать свиней; вот они шлепают по слякоти у канавы, где к обуви пристает свиная щетина, а ноги скользят по сорванным копытцам — ибо пять свиней уже забито, остается одна, — минуют годами накапливавшуюся навозную кучу и подходят к крольчатнику под окнами Франтишковой квартиры, причем кролики начинают бешено топотать в своих клетках. У каждой эпохи свой тип женской красоты, свой тип идеального мужчины, у каждой эпохи свои ритуалы прощаний и встреч. И никто не убедит тетю, которая задолго до войны покинула родину из-за безработицы, что на пороге космического века уже нет нужды целоваться и плакать при встрече. Она строго придерживается прежних правил: звучно чмокает всех, плача в голос, что вовсе не мешает ей — мы чуть было не написали «не мешает говорить», словно звуки, издаваемые ею, можно назвать обыкновенной речью, — не мешает ей хладнокровно одернуть дядю: «Veux tu poser ce verre! Cet ivrogne invétéré y claquerait tout en eau-de-vie, si je le laissais faire!»[9]

Здесь уместно заметить, что тетя держала себя истой дамой, перещеголяв даже героинь русских романов прошлого века. Те прибегали к французской речи, когда вздумается, тетя — лишь для того, чтоб обругать кого-либо из членов своего семейства.

В воздухе пахнет смолой, майораном, чесноком, и все, как по команде, натягивают на себя самое худшее тряпье, какое у кого найдется. К первой фазе убиения свиньи не приступают в смокингах. (И все же процесс ошпаривания свиньи на всю жизнь запечатлеется в памяти Франтишка, и всякий раз, как он впоследствии будет приобретать новый костюм, что, конечно, будет случаться не так уж часто, он будет представлять себя в черном или светлом, с иголочки новом костюме, в белой рубашке с незапятнанными манжетами и при галстуке, стоящим над дымящейся лоханью, в которой, осыпанная смолой, валяется грязная, щетинистая туша.) Воспользовавшись моментом, тетя удалилась кое-куда. Не тут-то было! Подобно многому, что изменилось в жизни, уборной на прежнем месте не оказалось.

— Не пойму я здешних людей, — пустилась в объяснения мать Франтишка (тетка приходится ей золовкой). — Прикрепили к одной уборной Зеленкову — евреечка она, вышла за заведующего складом пивного завода, а сама-то из концлагеря вернулась, — так вдруг все заявили, что не хотят иметь общую с ней уборную. А вот то, что Анка заразная, на это им наплевать! — (Анка — та самая Красная Корова, о которой уже упоминалось; мать Франтишка никогда не унизится до употребления этого прозвища — она тоже по-своему дама.) — Сначала-то стали подкладывать под себя бумагу: мол, зараза и через перегородки проникает. Потом переделали замок на ее уборной, но этого показалось мало, потому что у нее-де есть отмычка и она ходит в чужие уборные. Тогда переделали замки на всех, раздали новые ключи к ним, а ей не дали, но Отик (отец Франтишка), когда ему вручили ключ, при всех выбросил его в канаву.

— И правильно сделал, — обрадовалась тетка.

— Да ничего это не решило. Пришлось Отику построить отдельную уборную для нас. Это тут рядом, только смотрите не испугайтесь!

Вскоре тетя вернулась, красная от смеха — но и немножко от досады.

— Ну и удумал же наш Отик! В жизни такого не видала, хотя по всей Франции проехала, от Лотарингии до Марселя!

Дело в том, что отец Франтишка построил нужник вполовину ниже обычного, рассудив — впрочем, довольно верно, — что сидящий человек вдвое ниже стоящего. Ясно как день, что если он полагал таким образом сэкономить себе работу, то изрядно ошибся; впрочем, зачем об этом говорить, он и сам, без сомнения, понял это. Тетя озадаченно качает головой — и это, можно сказать, счастье, так как, ошеломленная странной логикой своего брата, она не обратила внимания на большие деревянные часы с латунными гирями, прибитые к боковой стенке шифоньера. Тоже дело рук Франтишкова отца, мотивированное тем, что к этой боковой стенке шифоньера примыкает кровать и, стало быть, имея часы перед глазами, нет надобности вставать с постели, чтоб выяснить, который час. Но вот уже входят мясник в клетчатой рубашке и пражская тетка с дядей. Уделим им немного внимания, пока мясник проверяет свои ядовито-острые ножи, пока он пьет черный кофе с ромом, заедая чем-нибудь сладким. Угощать мясника сладким — закон: мясник из принципа не ест мясного. Он вегетарианец. А пражская тетя, строго говоря, доводится Франтишку двоюродной сестрой, но по причине большой разницы в возрасте все братья и сестра Франтишка называют ее тетей. Она тощая, невероятно работящая, помощь ее при убое свиньи необходима. Тем не менее появление пражских родственников действует на наше семейство, как холодный душ. Ибо это нелепое семейство, умеющее как-то перебиваться со дня на день, что называется, из кулака в рот, просто не знает, как отнестись к удачливым людям. Мать, держа в охапке тяжелые, бесспорно дорогие шубы пражских родственников, растерянно озирается, не зная, куда бы их положить. Везде шипит пар, повсюду грязь… В конце концов, чтоб не замарать дорогих вещей, она кладет их на кровать в дальней комнате. Двоюродная сестрица Франтишка с супругом — владельцы небольшой лавки колониальных товаров в Пражском Граде. По хозяйке это не так заметно, зато хозяин — копия немецкого фабриканта с картинки в некоем журнале времен протектората. Под той картинкой была надпись: «Он выбился в люди собственным трудом». Одну лишь французскую тетку, кажется, не угнетает присутствие «коммерсанта», торгующего ныне сырами, маринованными огурцами, пряностями, снятым молоком и повидлом. На его лавчонке в кривой, узкой и темной улочке Града тоже красуется новая вывеска на чешском языке: «ЯН ЛИНДНЕР. СМЕШАННЫЕ ТОВАРЫ». В сущности, это отчасти камуфляж, потому что «Ян Линднер. Смешанные товары» торговал всем, в чем ощущалась нехватка в послевоенные годы. Франтишек не мог забыть, как опозорил их этот торговец, когда вскоре после войны увязался за группой земляков, едущих после семилетнего отсутствия навестить родную деревню в освобожденной пограничной области{23}. (Ах да, увлекшись повествованием о забое свиньи и об участниках этого действа, мы забыли упомянуть, что семья Франтишка была в Уезде частицей островка переселенцев, которые в тридцать восьмом году бежали из пограничья внутрь страны, чтобы, как выразился отец Франтишка, в школе его детей не называли так, как называли его самого: «Tschechische Schweine»[10].) Комедия началась еще в поезде. Когда перед прослезившимися земляками открылась причудливая линия Чешского Среднегорья, наш «коммерсант» воскликнул с наигранным восторгом: «Боже, как прекрасны Крконоше! И эти горы хотели отнять у нас немцы!» После такого патетического возгласа отцу Франтишка понадобилось срочно завязывать шнурки на ботинках — он прятал лицо от земляков, которых этот возглас покоробил. Ведь он прекрасно знал, что в то самое время, когда беженцы грузили на свои телеги клетки с кроликами, комоды, будильники и швейные машинки, Ян Линднер постигал в Вене искусство розничной торговли, а позднее, в своей лавке в Пражском Граде, наклеивал по ночам на большие листы талоны от продовольственных карточек и с удивлением убеждался, что годовой оборот его «GEMISCHTE WAREN»[11]составляет миллион. Но в конце концов, кому-то надо было заниматься и этим… Стоя в группке земляков, приехавших навестить родную деревню, перед фотографом, пригнувшимся за своим штативом и спрятавшим голову под черным сукном, Ян Линднер страшно нервничал: как бы его спутники не смешались с обступившими их престарелыми туземцами и новыми поселенцами. Поэтому, как только аппарат щелкнул, Ян Линднер развязал рюкзак и начал предлагать свой товар. Мы сказали «свой», но точности ради добавим, что костяные гребни, пуговицы и всякого рода пряжки были поставлены Линднеру его венским зятем, который, как это ни странно, во время войны сколотил себе на них состояние. Торг был успешным. Сегодня мы сказали бы, что, приговаривая: «Заграничный товар!», Ян Линднер опередил время, ибо он, без сомнения, первым в нашей республике изобрел эту волшебную формулу и с ее помощью воздействовал на доверчивые души. Хоть и был он розничным торговцем, однако никаких иллюзий относительно ценности послевоенных денег не питал и обменивал роговые гребни на мерки яблок, пуговицы на груши, пряжки на огромные запотевшие сливы. Часть своей галантерейной дребедени он предусмотрительно оставил — для вознаграждения земляков, которые на обратном пути тащили до станции его мешки с плодами «сада Чехии»{24}, «этого земного рая»{25}. На что он затем в своей лавчонке сменял это редкостный в послевоенной Праге товар, нам неизвестно.

Если мы отозвались о французской тетке как о «простой душе», то это определение было справедливо только до прибытия Яна Линднера. Ибо, едва сей «коммерсант» с тесной улочки в Граде чешских королей появился в доме, она, под шипение пара и лязг мясницких ножей о точило, обратилась к нему:

— Ну, Енда[12], как дела в лавке? По-моему, у вас ее скоро отберут.

— Да что вы, золовушка, такую лавчонку-то! Много им с нее прибыли, — попыталась мать Франтишка внести примирительный тон, однако Линднер на такую игру не пошел.

— Отберут? Кто это отберет? Вы хотели сказать — отберем? А то бы ведь остались во Франции! Там вы хозяйство арендовали, здесь вам все в руки поплывет! И без всякого труда…

В сопоставлении с последующим развитием событий обе стороны имели весьма романтические представления о будущем. Но тогда это было неудивительно, тогда было достаточно честных, преданных коммунистов, работяг, которые в самом дальнем уголке сердца лелеяли надежду на очень простенькую замену — жилья, положения, оклада, — и столько же находилось наивных мелких хозяйчиков, владельцев кирпичных заводиков, изготовителей разноцветных настоек и повидла, которые по той же самой причине смертельно ненавидели коммунистов, представляя себя уже чуть ли не переселенцами в покрытые плесенью стены бывшего Жидова двора.

— А мы что, не работаем? Мы на шахту только деньги получать ходим?

— А я, по-вашему, хожу в лавку газеты читать? И работаю я не восемь, а восемнадцать часов в сутки, зато я — свободный человек, тружусь на своем, для себя. Вот чего вы никогда не поймете.

— Ну да, куда уж свободнее. Годами ходите через Град, но так заняты, как бы побольше капиталу зашибить, что не нашли времени даже в костел заглянуть!

Тетя не знала, что правильнее было бы сказать не «костел», а «собор».

Тут необходимо пояснение. Через год после освобождения тетя, дядя с усами а-ля Пуанкаре, Франсуа — в ту пору еще с женой-француженкой, — Роже, их сестра Людмила (единственная из теткиных детей носительница чешского имени, потому что была старшей и родилась еще в Чехии), ее муж и две дочери собрались вместе с семейством Франтишка исполнить патриотический долг и посетить Пражский Град. Если б они не так шумели — им чужда была робкая застенчивость жителей бывшего протектората Böhmen und Mähren[13] — и не пахли бы так нафталином и если б их было не так много, они напоминали бы сцену из оперы Дворжака «Якобинец»{26} — оставалось только пропеть: «Много лет, ах, сколько лет мы скитались на чужбине». Проводником, естественно, был избран торговец смешанными товарами. Но он осрамился, позорно осрамился. Они долго ходили вокруг громады собора св. Вита, этого фантома готики, десять раз обошли, да так и не отыскали входа; это рассердило французскую тетю.

— Вы что ж, голубчик, ни разу в нем не бывали?! — крикнула она под самыми окнами Президента Республики.

— Не бывал, — довольно сокрушенно для своего характера признался Ян Линднер, и тетка почувствовала себя вынужденной перейти на французский.

— Cet abruti radin. Cette image, je la garde depuis plus de vingt-cinq ans comme la prunelle de mes yeux, lui, il va à côté tous les jours, ça fait même trois ans qu’il loge dans le coin, mais il ne lui viendrait pas à l’idée d’y jeter un coup d’œil. Il devait drôlement avoir la trouille de ce K. H. Frank{27}, j’peux pas m’expliquer ça autrement![14]

У каждого свое суждение о том, что ждет впереди; поэтому мясник Корейс, поднявшись от опорожненной чашки кофе и распространяя вокруг себя рождественский аромат рома, сказал со вздохом:

— Я тоже за этого Готвальда. Как был я в ученье, сколько раз покойный Сикора, бывало, так по уху съездит, что другим ухом об землю шмякнешься. Чуть не каждый месяц сознание терял я после такого обхождения. Отольют водой, и валяй дальше вкалывай…

С этими словами он взял длинную металлическую трубку, благодаря которой прославился не только в Уезде, но и в Гостоуни, и в Птицах. Корейс — не частник, он каждый день ездит на работу в Голешовицкие бойни, откуда и вывез сие современное орудие для умерщвления свиней. В зарядную камеру трубки вкладывают патрон, но без пули. Давления газа, возникающего в трубке от взрыва пороха, достаточно, чтоб пробить черепную кость. У трубки нет приклада. Мать Франтишка не выносит вида крови и остается в кухне, тогда как все остальные двинулись во двор. Вывели из закута свинью; не привыкшая к дневному свету, свинья растерянно моргает — и вот уже валится наземь.

Единственный звук, раздавшийся во дворе, — звук приглушенного выстрела. Теперь дело пошло быстро: все бросились к поверженной хавронье, из прорезанной шейной артерии струей хлынула светло-алая кровь. Французская тетя собирает кровь в таз, энергично перемешивая ее рукой, красной по локоть, — чтоб кровь не свернулась. Дядя с усами а-ля Пуанкаре сосредоточенно поднимает и опускает переднюю ногу свиньи, чтоб до последней капли выкачать кровь из сердца и сосудов. После этого к спине свиньи пододвигают огромную лохань, хватают свинью за ноги — но стой, стой! — цепочки забыли! Две длинные цепочки надо положить поперек лохани, и тогда уж сваливать в нее тушу. Это, как мы вскоре увидим, имеет свой смысл. Мясник во все эти работы не встревает. Они для него слишком грубы и непрофессиональны. Тетя, не переставая перемешивать кровь, спрашивает его:

— Сколько же свиней вы за свою жизнь забили?

Мясник помолчал с мечтательным видом.

— На это я вам ответить не могу. Только верите ли — мне каждую ночь снятся свиньи… Как я их забиваю, ошпариваю, и будто ливер делаю, и вареную голову из горшка вынимаю, и колбасы прокалываю… Когда-нибудь, поди, свихнусь от этого…

Говорит он не шутливым, но и не устрашенным тоном, а тихо, как бы про себя, будто чуть ли не сам желает, чтоб это наконец-то случилось.

Вот теперь мы и подошли к функции цепочек. Туша лежит на них, густо осыпанная серо-черной смолой, растолченной в порошок; эта операция — монополия французского дяди, он сыплет смолу из банки из-под мармелада: то густо — на спину, то словно на аптекарских весах отвешивает — вокруг ушей и пятачка, под конец величественным жестом поднимает руку и рассыпает остаток порошка по голове свиньи. Готово! Это сигнал для отца Франтишка и торговца смешанными товарами лить в лохань кипяток. Льют: кастрюлю, вторую, третью. Теперь с одной стороны лохани становится мясник, с другой — французский дядя, они подхватывают концы цепочек и начинают с их помощью поворачивать тушу: один тянет к себе, другой отпускает и наоборот. Звенья цепочек выдирают целые клочья щетины, открывается белая и розовая кожа. Так повторяется несколько раз. Бедный дядя сразу выбивается из сил, задыхается, но отстранить его от этой процедуры почти равнозначно тому, чтобы лишить смысла его жизнь. Зато вскоре снова наступает минута его торжества. Собрав вокруг лохани всех участников, включая детей, он вынимает из кожаной сумки и раздает всем нечто вроде колокольцев. Предметы эти действительно похожи на колокольчики, только на узком конце их есть крючок, зато нет языка и края острые: ими обдирают остатки щетины в складках кожи между ног, под мордой, на загривке. По какой-то непостижимой причине — об этом потом много думают все — дядя настаивает, чтоб начали все разом и работали как можно быстрей. Сам он показывает пример: его рука, сжимающая колокольчик, так и мелькает. Таким манером он дает понять, что в деревне под Марселем, на арендованной ферме, он колол свиней один, без помощников. Затем в какой-то момент он отгоняет всех от туши и вытаскивает из-за голенища длинный сверкающий нож — единственная память о том, что он колол свиней в деревне под Марселем.

— Отойдите подальше, нож очень острый!

И профессионально, не хуже цирюльника, сбривает последние щетинки, чистит уши, ножки. Венец трудов: крючком на колокольчике дядя срывает копытца со всех четырех ножек. Au revoir[15], через год на том же месте, в тот же час…

Дальнейшие операции уже чисто профессиональны; часть из них производится во дворе: мясник подвешивает тушу на крюк, потрошит ее и чистит кишки способом, который вызывает у усатого дяди восхищение и немножко зависть, смешанную с сожалением, зачем сам не додумался до этого в своей деревне под Марселем. Мясник попросту засовывает один конец кишки в другой и выворачивает наизнанку, причем для ускорения дела льет в кишку воду. Другая часть работ вершится на кухне. Впрочем, ничего особенного там не происходит. В огромном котле варится огромная голова, в другом — легкие, сердце, печень, селезенка — в общем, потроха. Когда операции во дворе завершены и дети уже лакомятся мозгами, смешанными с рублеными яйцами, надзор над процедурой варки берет на себя опять же французский дядя. Он подкладывает в огонь уголь, дрова, поднимает крышки, и все это под настороженным взглядом супруги.

— Не люблю я, когда он с печкой возится, — поясняет та. — Из-за него нас с самого начала чуть не выставили из Лома[16]. Вообразил, ce radin de cul terreux, de cambrousse[17], что сосед, с которым у нас общий сарай, ворует наши «домовые»[18], и не придумал ничего лучшего, как просверлить в них дырки и насыпать туда динамиту. Только я затопила, весь дом как содрогнется, а печка через всю квартиру на улицу вылетела, и в ту же минуту бабахнуло у соседа, будто мы сговорились взорвать все к черту. Пожарников съехалось — из самого Литвинова и Моста, и разговоры пошли: мол, это немцы мстят, которых оттуда выселили. Пришлось договариваться с соседом, чтоб отвечать одно и то же — мол, наверное, в обрезки крепи случайно попал динамитный патрон…

Если у читателя сложилось впечатление, будто мы перевели французского дядю на запасный путь торжества, то это впечатление неправомерно. Дядя, правда, уже не главное действующее лицо, но свою роль — роль человека, без которого невозможно обойтись, — он не желает ни оставить, ни уступить другому, ибо другой обязательно испортит если не все, то многое. На доску, размерами далеко превосходящую стол, дядя гигантской вилкой выкладывает горы дымящегося, трепещущего мяса. Ароматный пар заполнил всю тесную кухоньку, как туман, и ориентироваться в нем довольно трудно. А дядя просто великий маг (слово «великий» относится исключительно к «магу», сам-то дядя весьма невелик); он снова вытаскивает из-за голенища свой марсельский нож, и речь его лаконична:

— Хлеб!

Мать Франтишка оделяет всех уже нарезанными ломтями хлеба.

— Тарелки!

Тут все выстраиваются полукругом у стола — в одной руке хлеб, в другой тарелка, — и дядя, отрезая своим марсельским ножом, кладет каждому по кусочку печени, сердца, языка, жирного мяса с головы. Дядя живет в убеждении, что самый торжественный акт — набивание колбас. Но это — заблуждение, оно опровергается тем, что мы сейчас видим. Ибо именно то, что мы видим, и есть главный акт, главное действо, апогей, и с этого момента все приобретает уже нисходящую тенденцию, причем совершенно безразлично, что считать эпилогом — нарезание сала, жарение шкварок или хлебание бульона. То, что разыгрывается сейчас, можно сравнить с рождественскими праздниками, апогей которых в самом начале — в сочельник. Может показаться невероятным, но таким сравнением мы словно вызвали на сцену духовное лицо. Явление фратера Северина из недальнего францисканского монастыря приводит присутствующих буквально в шоковое состояние. Минориты, «меньшие братья», чья обитель расположена на самой границе еще Пражской области, но отчасти как бы уже и Кладненской, — редкие гости в этих безбожных пределах. Живут они, замкнувшись «в доме сердца своего», не обременяемые вмешательством окружающего мира, и сами в ответ не обременяющие этот мир со всеми его революционными переменами. Жители окрестных деревень называют их всех огулом «квардианами»[19] — просто потому, что никому неохота разбираться в иерархии этого непонятного островка на невысоком холме, утопающего среди бескрайних пашен, аллей и проселочных дорог. Занятая повседневными заботами, братия вряд ли имела возможность изучать историю жизни простого юноши Франциска из Ассиз, который на переломе двенадцатого и тринадцатого веков, отрекшись от всех благ и удовольствий, взялся за поиски бога и начал проповедовать в Египте и Палестине без каких-либо помех со стороны тамошних мусульман, хотя именно в то время там совершался уже пятый крестовый поход. Мы вправе сомневаться, что брату Северину были известны эти факты. В чешской литературе укоренился обычай изображать служителей церкви в виде предающихся чревоугодию ненасытных обжор и пьяниц. Поэтому у читателя могло возникнуть подозрение, что брат Северин появился на вышеописанном пиру в надежде принять в нем участие, но это подозрение не имеет под собой никакого реального основания. Напротив. Францисканец долго извинялся, отказываясь от угощения с жестами, выражавшими ужас, и передал просьбу настоятеля монастыря, брата Бартоломея: не будет ли кто-нибудь из семьи «так добр потрудиться и вывезти ту самую мебель из монастырских помещений».

Тут перед нами один их тех почти невероятных парадоксов, какие сопровождают нашу жизнь. Когда из пограничных областей, уже занятых немцами, телеги, груженные мебелью, перинами, посудой, курами и кроликами, добрались наконец до Уезда, родители Франтишка убедились, что в двух комнатушках, предоставленных им в Жидовом дворе, их скромную обстановку не разместить. Тогда отец и мать, поделив между собой массивные строения с наглухо запертыми воротами, составляющие подобие некоей грозной флотилии, принялись стучаться в их двери, украшенные изображениями святых Вацлавов, Флорианов и Янов Непомуцких{28}, а также эмблемами, напоминавшими о лучших временах нации Гуса, Козины, Жижки из Троцнова, братьев Веверковых, и спрашивать, не найдется ли местечка, куда бы можно было временно поставить два-три предмета домашней утвари.

«А вас никто сюда не звал» — таков был наиболее приемлемый ответ капитанов этих пузатых белых судов, оснащенных статуэтками, фронтонами и надписями, взывающими к лучшим национальным чувствам. «Не дай погибнуть ни нам, ни грядущим!»{29}Только патер Бартоломей, возвращавшийся после похорон с большим деревянным крестом под мышкой, велел им повернуть телегу к монастырскому холму, чьим отличительным признаком в этом краю шахт и доменных печей служил тоненький шпиль над колокольней. В монастыре и сложили лишние шкафы, столы и ящики с посудой.

Поэтому теперь смиренная просьба «меньшого брата» Северина вызывает чувства в диапазоне от любопытства до чуть ли не паники. Однако сам минорит никаких подробностей не знает, и семья соглашается на том, что — ничего не поделаешь — в ближайшее воскресенье придется пойти к мессе, разузнать, что да как. Настроение, впрочем, начинает портиться. Портится оно и у Франтишка: растерянно озирая собравшихся — а их число возросло за счет односельчан, которые ни за что не упустят величайшее в году зрелище — тетку и дядю из Франции, овеянных ветрами далей и давно утерянной страны детства, — гимназист ломает голову над тем, где бы ему пристроиться писать домашнее сочинение на тему «Наш дом (описание)».

— Я бы на вашем месте не беспокоился. Думаю, Готвальд не переживет, если ваша мебель сгниет во дворе. Вот выселите богатых крестьян, и места будет хоть отбавляй, — говорит лавочник из Пражского Града так, чтоб слышала французская тетя.

Но французская тетя уже не слышит: восседая посреди односельчан, она расшифровывает снятую со стены желто-коричневую фотографию под стеклом, припоминая тех, кто на ней запечатлен, со всеми их судьбами. Да, на фотографии этой — все присутствующие: женщины в белых, мужчины в темных фартуках; с одного края управляющий имением Бажинов, только что вступивший тогда в эту должность, ибо, будучи дворянином, бежал из революционной России, а с другого края французский дядя, в ту пору лишь с намеком на усики. «Ах, Россия, Россия!» — вздыхал управляющий Бажинов, сидя в трактире в пестрой компании словацких дротарей, подрабатывавших на уборке хмеля, немецких помещиков и чешских учителей, полицейских и батраков.

— Слушай, Псотка, твой-то помер ли? — с грубоватостью, которая никого здесь не задевает, обращается тетка к толстой седоватой женщине, стоящей в кучке односельчан. — Помню, когда мы в двадцать втором уезжали во Францию, у него после ушиба сухотка спинного мозга приключилась, пластом лежал, не двигался.

— Живой. Да еще какой живой-то! Поверишь ли, еще и теперь не прочь со мной… — Псотка не договаривает, озирается. — При детях-то не скажешь, — заканчивает она извиняющимся тоном.

Взгляд ее останавливается на Франтишке, который разложил в уголке свои тетрадки и готовится писать.

— Тут разве чего напишешь! Бардак такой, собственного голоса не слышишь. Ступай к нам, Псота тебе не помешает, он все читает про детей капитана Гранта, скоро наизусть знать будет.

В относительной тишине, наступившей после ухода Франтишка, — тишине, которая словно бы извиняется за то, что здесь набилось человек двадцать народу, — мать Франтишка произносит:

— Что делать, Отик, придется-таки нам покупать участок!

— Какой участок, где участок, почем участок?!

Кричит Псотка, кричат односельчане, кричат Франсуа и Роже, кричит дядя с усами а-ля Пуанкаре, кричит лавочник с улочки в Пражском Граде. Изумленным кажется даже русский управляющий Бажинов, покоящийся на коленях тети под стеклом и в рамочке. Изрядная часть Европы кричит в тесной кухоньке на бывшем Жидовом дворе. Но всех перекрывает голос тети, проехавшей всю Францию от Лотарингии до Марселя и обратно:

— С ума вы все посходили! Дом ставить собрались — это теперь-то? И только потому, что вашу мебель на улицу выбрасывают? Неужто не знаете, что ждет всех нас? На кой ляд мы, по-вашему, из Франции-то вернулись? Социализм нас ждет! Каждый рабочий получит квартиру с ванной и садиком. Верьте Готвальду!

А в темном подвальном жилище Псоты, состоящем из единственной комнаты без сеней, так что вход в нее прямо со двора, в комнате, по стенам которой стекают серебристые струйки воды и где на прогнившем соломенном тюфяке десятый год спят калека с батрачкой, Франтишек пишет:

«В нашу квартиру входят через прихожую, где летом гнездятся ласточки, а зимой — воробьи. В квартире — две комнаты. Окна одной из них смотрят в поля, другой — во двор. Дом выкрашен синей краской, крыша его выложена красными и белыми плитами. Белые плиты образуют буквы Б, Е, Б…»

Подумав немного, Франтишек зачеркивает последнее предложение, потому что эти буквы — инициалы бывших владельцев имения: Блюменфельд — Елинсон — Блюменфельд; местные жители, однако, расшифровывают их несколько иначе: «Блюменфельд е… Блюменфельдиху».

3

После печального опыта с высокомерными обитателями неприступных твердынь, которые мы не без меткости назвали флотилией, а их владельцев — капитанами, отец Франтишка обратился к управляющему государственным имением с просьбой дать ему конное или какое-нибудь другое средство транспорта. С этим управляющим его связывает давняя дружба, основу которой невдолге по своем возвращении из Франции положила тетя. Связующим же звеном явились финики, которые по каким-то непостижимым послевоенным причинам начали поступать в имение в количестве, возбудившем бы в наше время изумление, смешанное, пожалуй, с некоторой долей зависти, если взять в соображение нынешнюю цену на этот продукт южных стран. Финики прибывали составами, сгнившие, заплесневелые, часть их пускали на силос, часть непосредственно скармливали крупному рогатому скоту и свиньям. Когда это явление перестало быть сенсацией, когда у всех детишек в Уезде и его окрестностях от одного упоминания о финиках поднимались позывы к рвоте, а финики упорно продолжали поступать, про них узнала французская тетя во время одного из своих наездов по случаю забоя свиньи. И пускай это книжное выражение, можно сказать, штамп, но что-то понуждает нас написать, что сердце ее возликовало, и в тишине только что описанного нами жилья в Жидовом дворе тетя продиктовала отцу Франтишка рецепт самогона, основным сырьем для которого служили именно финики. А для отца Франтишка, машиниста маневрового паровоза, который сам переводил вагоны с этим загадочного происхождения курьезным товаром в тупик, где еще громоздились расстрелянные штурмовиками локомотивы и платформы с лафетами счетверенных зенитных орудий, — для отца Франтишка не составляло труда договориться с известным гурманом инженером Странским, принимавшим вышеозначенные вагоны, и поделиться с ним своей сладкой тайной. Употребляя прилагательное «сладкая», мы вовсе не хотели плоско пошутить — еще и сегодня при одном воспоминании об этой сладости нас мутит.

Если сам Уезд — это деревня на окраине двух сопредельных областей, Кладненской и Пражской, и его обитатели действуют на кого-либо угнетающим образом, то инженер Странский мог бы в этом окружении воссиять ярким пятном. Интересовался он исключительно продуктами питания и крал их, где только мог. Он был холост, но разводил для собственного потребления кроликов, кур, гусей и уток. Благодаря ему до сего дня мы можем встретить в Уезде странной окраски, высоко и далеко летающих «китайских» уток, в которых почти нет жира, зато невероятно много мяса. Инженер Странский умыкал из свинарников и овчарен лучших поросят и ягнят и в этой деревне без традиций и без прошлого распространил искусство копчения колбас. Не имея никакого разрешения на рыбную ловлю, он ведрами уносил рыбешек из пруда и сам коптил их. В душе Франтишка, побывавшего в доме инженера Странского благодаря знакомству через финики, хозяйство последнего оставило неизгладимое воспоминание. Огромная кухня — в сущности, она же и спальня, ибо Странский занимал одно-единственное помещение, — казалось, не имела потолка, по крайней мере его не было видно. Потолок был скрыт хитроумной системой проволок и веревок, растянутых под ним наподобие гигантской паутины, а пауком был сам хозяин. На проволоке висели длинные темно-коричневые листья табака-самосада, на веревках — колбасы, связки копченых рыбешек, похожие на засохшие букеты. Свободные места на веревках, естественно, заполняли носки, рубашки, полотенца и скатерти.

На плите глухо шипел перегонный аппарат, сверкающие капли ароматного самогона скатывались из него в совершенно прозаическую пивную бутылку. Инженер Странский с чувством удовлетворения наблюдал за этим многообещающим процессом и в ответ на просьбу отца Франтишка насчет телеги предложил трактор с прицепом, если тот сам его поведет. Как видно, в те времена насчет водительских прав головы себе не ломали. Меж тем управляющий пустился философствовать — понятно, с позиций чревоугодника:

— Для меня, конечно, великий урон, что закрывают пивоваренный заводишко. — (Странский был из числа привилегированных, кому пиво продавали литровыми бутылками.) — Зато для вас это удача, потому как можете теперь свалить туда весь хлам, не помещающийся в квартире. Теперь все будет по-другому. Мелкому производству каюк. Все перестраивается на крупное. Одному дивлюсь: как это немцы не додумались, а ведь отличные хозяйственники. Не знаю, когда еще земля будет столько родить, как во время войны.

Похлопав ладонью по двум-трем бутылкам с самогоном, он добавил:

— Заготавливайте впрок. Финики не вечно будут поступать.

Наступило вербное воскресенье, хотя мало кто в деревне его отмечал. Вербы в окрестностях не росли, стало быть, святить было нечего, и немногие верующие, ряды которых неуклонно сокращались, довольствовались тем, что несли к францисканцам святить пучки ивовых прутиков, чьи серые, покрытые пушком почки отдаленно напоминали весенние побеги верб. Слово «ряды» в отношении верующих мы употребили с некоторой нерешительностью, ибо, в самом деле, можно ли назвать «рядами» пять-шесть человек? Вещь спорная… Внимания заслуживает, пожалуй, один лишь вахмистр на пенсии, Форман, который в свое время упорно преследовал вора Фридриха, пока тот не повесился в свинарнике государственного имения. Тогда Форман отправился к миноритам, видимо движимый угрызениями совести и желанием покаяться; а впрочем, кто знает, совесть могла его грызть и оттого, что он не сумел схватить вора живьем. «Меньшие братья», кажется, приняли Формана отнюдь не снисходительно, потому что с тех пор бывший вахмистр что ни воскресенье, при любой погоде, в грязь, дождь или трескучий мороз, топал по унылой, до умопомрачения однообразной дороге к францисканскому монастырю, только бы вымолить отпущение грехов за свою излишне усердную службу. При новом режиме он, однако, вскоре почувствовал, что частые посещения церкви могут помешать образованию его детей, и навсегда прекратил покаяние; так что нам представляется редкостная возможность познакомиться с ним во время одного из его последних посещений.

Эпоха кардинальных перемен, предсказанная инженером Странским, коснулась и рядов кающихся из полицейских…

Совсем по иным мотивам покинула эти ряды пани Лукешова. Когда у нее родился горбатый сын, ею овладела навязчивая идея, что по возможности частое общение с орденом миноритов окажет благотворное воздействие на кривизну сыновней спины. Напрасно разубеждал ее патер Бено Кустка, по образованию врач, желая предупредить отчаяние женщины, когда та поймет свое заблуждение, и радея одновременно о репутации ордена. Пани Лукешова сама дошла до истины во время одного из майских богослужений. Тогда выпрямилась она во весь рост и погрозила кулаком почерневшему образу за решеткой:

— Не помогла ты мне, черная!..

А владычица ордена миноритов, царица ангелов и патриархов, эта башня из слоновой кости, башня Давидова, утешительна скорбящих, смотрела, как уходит Лукешова из полутемной часовни, и провожала ее сладостной, загадочной улыбкой черных потрескавшихся губ.

Тяжелый мощный трактор марки «ЛАНЦ-БУЛЬДОГ» — эти золотые буквы сияли на капоте многоцилиндрового мотора — тащил за собой легкий прицеп, на котором среди брезентовых лямок разлегся на соломе Франтишек. И он и отец его с любопытством заглядывали со своей недолговечной высоты во дворы белых массивных усадеб, но там ничего не происходило. Да и чему бы происходить в воскресное утро! Это несколько огорчало обоих. Впервые в жизни выпал такой случай — и ничего. Это разочарование как бы предвосхитило дальнейшие. Странные люди, эти владельцы пятидесятигектарных угодий! Не ходят в лавки, не ходят в церковь, не ходят на танцы. Старшие сыновья, наследники, оставались дома; остальные исчезали в недрах Праги, попадая в компанию подонков или торговцев зерном. Словно из дальней дали долетали до Уезда отзвуки скандалов, разыгрывавшихся в отелях с названиями, слишком экзотическими для слуха односельчан: «Амбассадор», «Эспланада», «Алькрон». Пожалуй, мы будем недалеки от истины, высказав подозрение, что односельчане по незнанию дел поступали точно как Франтишек, подгоняя эти таинственные названия под собственное понимание, другими словами, представляя себе обстановку этих скандалов сходной с обстановкой в ресторане пана Гинека, что около пивного завода, с его убогими, завшивленными «сепарэ»[20], полными блох, клопов и тараканов, где обосновался с десяток местных проституток — довольно-таки многовато для одной деревни…

Несколько оживленнее было возле «соколовни» — резиденции местной сокольской организации. С этого конца Уезд замыкает уродливый треугольник, вершину которого, еще на территории Уезда, образует Казарма — жуткое строение, пронзенное по оси черным, как преддверие ада, коридором с рядами тяжелых дверей справа и слева. Казарма служит жилищем деклассированным элементам, насекомым и крысам. Второй угол треугольника упирается в подвалы пивного завода, в третьем, выходящем уже в поле, за пределы деревни, находится «соколовня». Слово «треугольник» мы не случайно заимствовали в геометрии. Стороны его, или, если угодно, катеты — ибо треугольник прямоугольный, — являют собой как бы диаграмму классового расслоения деревни. По крайней мере в восприятии мальчишек. Подвалы пивного завода помещались под небольшим пригорком, беспорядочно заросшим кустами акации, шиповника, одичавшими сливами, терновником и сиренью. Здесь-то, а также в обвалившихся, заброшенных подвальных переходах и нашла прибежище — или, можно сказать, «разбила главный стан», поскольку речь пойдет о военных играх, — ватага мальчишек; а так как пригорок с его кустами, за неимением в пределах видимости другого леса, слыл Леском, то и мальчишек, обосновавшихся здесь, прозвали «лешими». Родители их были шахтеры, вальцовщики, кузнецы и железнодорожники, которые после Майской революции{30}составили основной контингент Национального комитета. Казарма же была частью цепочки, протянувшейся от государственного имения через Жидов двор и квартал невероятно убогих домишек — по две комнатушки на многочисленную семью, — которых по непостижимой логике окрестили Новыми домами. Дети, живущие в границах этой цепочки, называли себя собирательным «двор». Это были жалкие дети, босые, сопливые, и их роль в упомянутых уже военных играх была более чем сомнительной. Они всегда присоединялись к тем, чья воля сильнее, но даже союзники презирали их за жестокость и тупость. Третью группу, соответственно третьей стороне треугольника, составляли мальчишки с так называемого Малого стадиона. Надменные, хорошо одетые, хорошо кормленные, эти малые никогда не ходили босиком или в отрепьях. Они группировались вокруг «соколовни» просто потому, что все были членами сокольской организации. Ненависть между Леском и Малым стадионом, по утверждениям старожилов, уходила корнями в девятнадцатый век, и родители обеих групп как-то молча ее признавали. Образ жизни одних не имел ничего общего с образом жизни других. Отчуждение между обоими лагерями регистрировал не один Франтишек — его отец тоже.

Вокруг «соколовни», уродливого сооружения в конце Уезда, в этот праздничный день кипела работа, что могло бы вызвать одобрение поверхностного наблюдателя. То было время послевоенной реконструкции; каждый прилагал руку к делу. Воскресенье за воскресеньем плюгавый автобус увозил бригады добровольцев из Уезда на кладненские шахты и заводы. Своего рода «воскресник» придумали и местные «соколы». К простому, в четыре стены, строению «соколовни», над которым распростер каменные крылья гигантский каменный сокол — произведение уездского клана «скульпторов» и каменотесов, то есть семейства Зентнеров, — пристраивают нечто, долженствующее впоследствии служить клубным помещением. Косвенный импульс этим непонятным для местных жителей трудам дала недавняя речь старосты Чехословацкого общества «Сокол» Гржебика{31}, произнесенная в поздние вечерние часы под открытым небом — понятно, в Птицах — при неизменной ассистенции доктора Студнички, который удостоился дважды открыть дверцу автомобиля брату Гржебику. Раз при его приезде, второй раз при его отбытии. Это, несомненно, подняло авторитет доктора Студнички, потому что, как знать, возможно, брат Гржебик что-то ему шепнул, что-то такое, что должно повлиять на довольно стремительный и для многих непостижимый ход политического развития. Быть может, брат Гржебик заверил доктора Студничку, что вилла Задака и его кирпичный завод останутся священной и неприкосновенной частной собственностью. Мы сказали «быть может», но в одном мы уверены: во время этого нелегального шептания брат Гржебик наверняка произнес: «Этого, бог даст, не будет». Что совершенно в духе его лексикона: «Не быть никогда больше Белой горе!»{32}, «Правда победит!»{33}, «Не спустим!» и «Власть над судьбою твоею вернется в руки твои, о народ чешский!»{34}. Другим косвенным импульсом был сильный затяжной ливень, под которым пришлось стоять уездским «соколам», и негде им было заверять друг друга, что они не спустят «краснозвездным», как в Уезде именовались коммунисты. В Уезде было, правда, шесть трактиров, считая оба ресторана — на станции и возле пивного завода, — но было бы как-то ниже достоинства всех этих булочников, маляров, «скульпторов» и каменотесов, мастеров и подмастерьев пивоваренного дела, если б им пришлось разделить возвышающее впечатление от визита брата Гржебика с теми, кого сей страж чистопородного чешства глубоко презирал. Тогда-то в голове «скульптора» Зентнера и зародилась идея клуба, и теперь наша вторично промокшая группа ревностно осуществляла ее в полном соответствии с изречением «Не жалея жизни, служи отчизне»{35}. Франтишек и его отец смотрели на них со своей верхотуры довольно презрительно, сравнивая цель своей поездки с их целью, каковое сопоставление, естественно, снижало до минимума ценность сокольских трудов. Нельзя, однако, со всей ответственностью утверждать, что обоих сильно занимала мысль, с какой стати квардиан Бартоломей так настаивает на вывозе их мебели. Не постигая более широких взаимосвязей, Франтишек и его отец воспринимали каждодневные события как стечение случайностей, и удача представлялась им чем-то вроде выигрыша в лотерею. А все, что не является удачей, просто-напросто невыигравший билет. Монастырь, чьи разбухшие ворота сейчас отворяет Франтишек, тоже такой чертовски неудачный билет, хотя он долгие годы обещал быть беспроигрышным.

Если праздничную тишину в полях нарушали безутешные, бессмысленные трели жаворонков, то в монастыре тишина абсолютная. У привратницкой их встретил фратер Северин. Потупив очи, ведет он их длинным коридором. Они минуют дверь с надписью «Clausura[21] — женщинам вход воспрещен», минуют кухню и трапезную, и фратер Северин большим старинным ключом отпирает последнюю дверь. За нею нечто вроде кладовой или, вернее, нечто среднее между кладовой и ризницей. Странно, очень странно выглядят здесь среди отслуживших свое клепал белый кухонный буфет, супружеская кровать среди подсвечников и церковных скамей, швейная машинка на фоне синих железных доспехов римских солдат императора Тиберия, выписанных на полотне, изображающем путь на Голгофу. Несоответствие между вещами полезными и бесполезными, удаленными за ненадобностью, создает напряжение, от которого как-то не по себе. Взглянем, к примеру, как чередуются этапы крестного пути, помеченные римскими цифрами, с предметами домашней утвари, помеченными вмятинами от ударов детских ног или от переброски с места на место: три креста в алом зареве вечереющего неба, потемневший холм и небольшая кучка отчаявшихся, растерянных зрителей, безучастный Иерусалим, готовящийся к празднику еврейской пасхи, — швейная машинка — Гефсиманский сад — супружеская кровать — «не успеет петух пропеть трижды» — буфет…

Прежде чем успели договориться о порядке, в каком будут выносить и грузить мебель, в часовне, в которую упирается коридор, начался обряд вербного воскресенья. Здесь необходимо пояснить, что здание монастыря представляет собою в плане квадрат. Коридор, упирающийся в часовню, находится под прямым углом к тому коридору, где «Clausura — женщинам вход воспрещен», кухня, трапезная и только что описанная кладовая. Теперь мы поймем, что Франтишек и его отец могли наблюдать с любопытством — а отчасти с удивлением, — как немногочисленная кучка верующих, возглавляемая квардианом Бартоломеем, остановилась перед входом в часовню, куда проследовала значительно более многочисленная череда монахов и — если воспользоваться отнюдь не литургическим выражением — захлопнула дверь перед носом мирян.

— Gloria, laus et honor tibi sit, Rex Christe Redemptor. Cui puerile decus prompsit Hosanna pium[22], — запел квардиан и постучал древком креста по вратам храма, из недр которого ему глухо ответил хор монахов. Напрасно Франтишек старался уловить обрывки латинских слов, слух его воспринимал лишь отдельные слоги. Познания Франтишка в латыни, увы, простирались лишь до эпохи Цицеронова квесторства; он мог вполне удовлетворительно отбарабанить по-латыни констатацию этого факта, равно как и перечень деяний Цицерона. Но как быть?! Голова и руки этого римского писателя и трибуна были прибиты на Римском Форуме еще в сорок третьем году до нашей эры, а песнопение монахов восходит к более поздним временам. Поэтому Франтишек начал ломать голову над гораздо более прозаическими, то есть современными, делами, хотя мы вовсе не хотим утверждать, что они так уж близки ему и понятны. Попросту говоря, Франтишек мысленно возвращал окружающие его бытовые предметы в их прежнее жилище, и у нас есть лишь одна оговорка касательно хода его мыслей: все это только мечта, только игра, вроде игры в кубики, которые, если их правильно сложить, образуют картинку — три котенка с бантиками на пушистых шейках. Как немыслимо увидеть разом трех реальных котят с красными бантиками, так же немыслимо представить себе, чтоб мальчик — пускай пятнадцатилетний, выросший в нелепом амбаре Жидова двора, перестроенном под жилища для батраков, — мог помнить довоенное жилье в пограничной области, которое семья покинула, когда ему было четыре года. Пока доволокли к трактору, еще сильнее побив и без того достаточно побитую мебель, обряд вербного воскресенья закончился, и патер квардиан Бартоломей удобно уселся на матрац супружеской кровати, еще стоящей на земле перед прицепом.

— Сердечно прошу извинить меня, — сказал он довольно безучастным тоном, — за то, что мы доставили вам столько хлопот. Перевозить вещи — неприятное дело. Но… — Тут патер вздохнул и сделал внушительную паузу. — Быть может, вы уже слыхали — нас закрывают. Ликвидируют все монастыри.

Отец Франтишка почувствовал себя обязанным откашляться, но патер только улыбнулся и мановением руки замкнул ему уста.

— Нет, нет, ничего мне не говорите. То, что мы для вас сделали, — сущая чепуха, вам не кажется? Здесь ведь столько места! Столько места — и, строго говоря, для каких-то сказок…

— Отче, опомнитесь! — зашептал ему вахмистр Форман, кивая в сторону верующих, обступивших тем временем трактор «ЛАНЦ-БУЛЬДОГ», прицеп и супружескую кровать, чьи оббитые спинки, боковинки и доски еще покоились в жгучих объятиях крапивы. Потрясенный пораженчеством отца францисканца, вахмистр продолжал, но этих слов уже нельзя было расслышать:

— Мы не одиноки, а заграница этого так не оставит!

Как оказалось, кивки вахмистра были вполне уместны, однако, увы, несколько запоздали. Обе барышни Грудковы явно уязвлены до глубины своих стародевических душ, безраздельно устремленных к Христу. Они так похожи друг на друга, эти две серые мышки, что сегодня, столько лет спустя, очень трудно сообразить, которая из них сказала с раздражением:

— Так, по-вашему, отче, все это были сказки?!

А которая с сахаринной приторностью, вполне гармонирующей с бледно-голубыми небесами над Лурдской часовней, с лицемерием, столь характерным для сестер-мирянок третьего ордена св. Франциска, подхватила:

— А я-то при каждом воздвижении молилась о чистоте рук патера Бартоломея!

Трудно уловить внутреннюю связь между этими двумя возгласами. Да ее, пожалуй, и не было; если же и соединяли их какие-то таинственные узы, то обнаружить эти узы могли только сами старые девы; а может быть, существовала и еще некая нелогическая связь, объединявшая в тот миг загорелого вахмистра, двух сестер, квардиана, трактор с прицепом, швейную машинку, кухонный буфет, машиниста маневрового паровоза и Франтишка.

— Заграница, заграница! — вступает со своей импровизацией отец Франтишка. — Спросите лучше у заграницы, куда мне теперь все это девать? Кого за границей интересует, что мы годами живем хуже скота?

Так по свойственному ему обыкновению отец Франтишка тремя фразами разрушил мечту малодушных о сладостной чужбине, этой волшебной палочке, этом заклинании.

Много уже было писано и говорено о том, чем разные заграничные радиостанции во времена второй мировой войны подбадривали чешские душеньки, но мало о том, до чего романтичными представлялись поля всемирной бойни тем, кто, укрывшись за городьбой патриотических фраз, цитированных выше, выжидал «грядущий час», когда какой-нибудь благодетель «из-за границы» — ангел или еще кто — постучит в ворота часто упоминаемых нами неприступных твердынь и преподнесет на серебряном подносе «власть над судьбою твоею в руки твои, о народ чешский». И то, что сказал отец Франтишка в добавление к короткой полемике с вахмистром, вовсе не было проявлением неблагодарности.

— А вы… — начал было он, да запнулся, не зная, как ему теперь величать квардиана. — Вы правы, пан, здесь и впрямь места много. Для сказок там или нет — это уж ваше дело, но все равно спасибо вам. В Уезде тоже места хватает, да не про нас.

— И все-таки я говорю о сказках, — стоял на своем священник. — Потому что ничего этого, — он обвел широким жестом тоненькую башню над унылым, неромантическим краем, часовню, искусственную Лурдскую пещеру, другую часовню с мощами святого Юстиниана, — ничего этого Христу не нужно. Но именно ради этого мы дали ему восстать из мертвых и увенчали святым сиянием из фольги…

— Давай грузи матрац, и поехали, — обращаясь к Франтишку, перебил квардиана отец, помахал на прощание барышням-мышкам, загорелому Форману, всему монастырю и пустился в путь, у которого только один изъян, что он не последний.

Встретили по дороге возчика Беднаржа. Этот тоже трудился, несмотря на праздничный день, только, как нам кажется, на ниве более полезной, чем уездные «соколы». Беднарж укатывал поле. Отец Франтишка остановил трактор и с удивлением констатировал:

— Вот это да! Сколько лет работали, а никому и в голову не пришло!

А речь-то, в общем, о мелочи: Беднарж усовершенствовал обычное навесное приспособление из трех валиков, приладив еще три, чем вдвое расширил полосу укатываемой земли. Да, скромно начинали рационализаторы в сельском хозяйстве! А так как любимыми предметами Франтишка станут впоследствии математика и начертательная геометрия, то из его памяти никогда не сотрется это первое увиденное им в жизни усовершенствование.

— А вы поторопитесь с этим делом. — Беднарж, указав на прицеп, кнутовищем стал чертить на светлой весенней почве квадрат, прямоугольник, круг, опять квадрат. — Сюда я бы поставил швейную машинку, буфет сюда вот, ну а уж кровать, как полагается, в спальню…

Сцена действительно комичная. Поле, которое сейчас укатывает Беднарж, впоследствии разобьют на участки. Участки? Ну да, для тех, кто хочет строиться. После всего, что мы сообщили о Жидовом дворе, Новых домах и даже Казарме, читатель наших дней мог бы ожидать, что желающие строиться так и хлынут расхватывать участки. Как бы не так! Поведение нашего рационализатора побуждает нас к известной сдержанности. Вот он затер ногою свой чертеж и, как подобает представителю класса, недавно взявшего власть, выпрямился.

— Я лично никакого участка покупать не стану и строиться не подумаю. А кто это нынче сделает, тот дурак. Довольно мы гнули спину на других, пускай теперь они поработают на нас.

Для идеи Франтишкова отца — разрешить жилищный вопрос покупкой участка под застройку — ситуация складывается крайне неблагоприятная. Удивление и протесты в собственной семье, теперь еще и этот чертеж на земле — ну не насмешка ли! Отмахнувшись от Беднаржа, отец Франтишка молча приступает к заключительному акту своего вербного воскресенья, не подозревая, что судьба готовит ему новые насмешки. Но он примет их мужественно, что явится свидетельством его готовности принять необычное и, пожалуй, его чувства юмора.

Закрытый недавно пивной завод расположен не слишком удобно для того, чтоб иметь хоть какое-то будущее. Зажатый между мельницей, пекарней и садом государственного имения, он соседствует с молочной и конюшнями. Сегодня, правда, воскресенье, но после только что приведенного перечня сама вероятность подсказывает нам, что открывать дверь с надписью «ВАРНЯ» Франтишек будет не без участия публики. Окруженные десятками любопытных, Франтишек с отцом снимают с прицепа швейную машинку и исчезают с нею в недрах огромного, высоченного цеха, из которого еще не выветрились тяжелый запах солода, горьковатый — хмеля и чуть гнилостный — хмелевой дробины. Затем, под насмешки десятка зевак, туда же вносят кухонный буфет. Под хохот десятка зрителей проносят части разобранной кровати, которую вновь собирают в недрах, пропахших солодом, хмелем и хмелевой дробиной. Носят, ставят, собирают, устанавливают.

— За такое представленье деньги бы брать! — раздается среди всеобщего веселья.

— А что тут смешного? — повышает голос отец Франтишка в надежде прекратить балаган.

Но потом он смешивается со зрителями и сам начинает тихонько посмеиваться. Рядом с гигантским, облицованным зеленым кафелем котлом для варки пива, как раз под исполинским термометром — термометром, можно сказать, сверхчеловеческих размеров, — притулилась маленькая швейная машинка марки «МИНЕРВА»; под железной винтовой лестницей, теряющейся в необозримых высотах потолка, расположилась супружеская кровать; под железным балконом, прямо под огромными часами наподобие вокзальных, стал белый буфет. Великоват будильничек-то!

Вволю насмеявшись, отец Франтишка широким жестом приглашает публику в меблированный таким образом цех. Сам садится за машинку, вхолостую жмет на педаль, Франтишек валится на кровать и начитает храпеть, кто-то еще, выдвигая ящики буфета, осведомляется, угодно ли с сахаром или без. Несколько подростков с мельницы поливают из шланга плиты пола — «субботняя уборка». Голоса гулко отдаются в огромном помещении, возвращаясь звонким эхом.

А те, кому не досталось никакой роли, кроме роли простых зрителей, — те смеются, смеются, смеются, смеются, смеются…

4

Невероятно, но факт. Если для зарубежных журналистов «яблоком раздора» представлялся, скажем, Триест тотчас после сорок пятого года, или Палестина немного позднее, или — еще позднее — стена посреди Берлина, то для Франтишка «яблоком раздора» становятся уроки математики.

Нет, спор происходит не между ним и самим предметом, даже не между ним и классной руководительницей — математичкой, как можно было бы ожидать после наших вводных слов. Спор, как бы это выразиться, происходит во времени. Во времени зреет какое-то решение…

Удивительное время. В окружении Франтишка все к чему-то готовятся. «Правильные» ученики всех классов Реальной гимназии имени Бенеша готовятся бежать за границу. Владелец самого крупного имения в Уезде, над усадьбой которого красовалась надпись «Благослови, боже, сей дом — строил я, кому жить в нем?» (из каковой настораживающей иронии, как мы вскоре увидим, хозяин дома не извлек никакого урока), заявил на паперти деканской церкви св. Троицы в Птицах:

— Арендаторы в английских графствах, герцоги Йоркский и Бекингемский в битве за Англию защищали страну от налетов германских «мессершмиттов» с охотничьими ружьями в руках; так и я решил приготовить свою двустволку, пускай только сунется эта сволочь!

Трудно сказать, откуда он почерпнул информацию о действиях представителей великосветских кругов Великобритании — как видно, сей уездский помещик чувствовал некое отдаленное родство с ними. Возможно, собственность на землю сближала то, что разделяли километры. Факт, однако, что сын этого землевладельца во время второй мировой войны пребывал в Англии. Факт сам по себе подкупающий, способный приглушить или, во всяком случае, ослабить остроту фанатичной ненависти, которую неразумное заявление помещика вызвало в Жидовом дворе, в Леске, Казарме и Новых домах. Их обитателям легче прослыть сволочью в глазах доктора Фрёлиха, чем в глазах британского герцога, и выражение «позор на весь мир», которое мы часто произносим столь легкомысленно, очевидно, имеет свое основание.

Факт пребывания сына в Англии во время второй мировой войны мог бы, пожалуй, вызвать симпатию и превратить младшие карты в козыри в том случае, если б сынок не улетел туда на собственном самолете. Но уж этот-то факт при всем желании невозможно переварить тем, кто пользуется одной уборной во дворе на две семьи; так что, возможно, было бы даже лучше, если б сынок вообще не улетел в эту самую Англию, а вместе с папашей составлял бы компанию за карточным столом и на охоте для обер-цальмейстера[23]СС, квартировавшего во время войны в их доме.

Характеристика того удивительного времени была бы неполной, если б мы упустили добавить, что помещик, о котором мы без нужды столь пространно повествуем, проторил дорожку к деканской церкви св. Троицы всего лишь год назад. Таким образом, оправдалось не только выражение «позор на весь мир», но и «стоять на паперти».

Долгие месяцы готовился и единоличник Штедронь, прежде чем закопать у себя на огороде сноповязалку, травокосилку, веялку и даже косу — этим он значительно облегчил свою совесть, поскольку обращаться с косой не умел.

Кое к чему готовилась и молодая математичка, классная руководительница Франтишка. А к чему именно — мы скоро узнаем.

Пока же уроки она проводит следующим образом: задаст вначале задачи, а потом уже до самого звонка ходит по классу, негодуя на директора, который, спасая свое реноме ученого и патриота, перешел преподавать в архиепископскую семинарию. «Перед нами две возможности, — заявил он педагогическому коллективу в завершение своей, впрочем, не слишком долгой карьеры в гимназии имени Бенеша, — это остаться и сотрудничать, ежедневно предавая самих себя, или уйти. Коммунизм противоречит моему научному воззрению, и потому я ухожу». В архиепископскую семинарию женщин на работу не принимали.

Что касается Франтишка, то он готовится к вещи куда более прозаической, идеология не играет в ней существенной роли. Пока.

Класс поставили в известность, что перевод из кварты в квинту[24], то есть из младших классов гимназии в старшие, будет зависеть от результатов строгого экзамена. Тот, кто успешно выдержит, должен будет решить, какой он изберет уклон: гуманитарный, то есть латинский, или технический. Точнее говоря, это будет уже второй выбор, первый был сделан при переводе из секунды в терцию, когда, выражаясь гиперболически — а впрочем, и не так уж гиперболически, — двенадцатилетним ребятишкам предлагалось выбирать между карьерой строителя плотин, дерматолога-венеролога или специалиста по церковному праву.

Для Франтишка, как и для его родителей, родственников и вообще окружающих, названные понятия по меньшей мере чужды; если нам не изменяет память, то о них ничего не сказано и в популярном в те годы ковбойском романе «Благочестивый стрелок». Поэтому у него забот полна голова. О строительстве плотин тогда еще не писали, так что единственное, в чем воплощалось представление Франтишка о технике, было: паровозы, паровые молотилки, велосипеды, танки, самолеты, пулеметы, автоматы, пистолеты, бинокли и лебедки. Автомобили в глазах Франтишка и большинства его товарищей были исключительно привилегией президентов.

Во время войны вахмистр Форман встречал на окраине Уезда — на окраине, обращенной к Праге, — автомобили президента республики Гахи{36}и его многочисленной свиты; после войны в том же направлении и к той же цели — к Ланскому замку{37} — проезжал президент Бенеш, и так же тянулся в струнку, встречая его, все тот же вахмистр.

Так что не будет преувеличением сказать, что Франтишек за всю свою жизнь видел куда больше танков и зенитных пушек, чем автомобилей.

Гуманитарный уклон в его представлении — это патер Бартоломей, «Requiescat in pace»[25], серое каменное здание юридического факультета — любимое место прогулок Франтишка, — на грозном фронтоне которого изображена связка прутьев с воткнутым в нее топориком, и, естественно, Град, видный из окон всех классов гимназии, равнодушный, монументальный и монотонный, кажущийся черным или серо-синим во время уроков рисования, пения (под патриотические песни типа «Дружно, братья, вперед, в блеске молний, грома, в свете звезд»{38}), либо родного языка, либо математики.

На уроках математики хорошо думается. С задачами Франтишек справляется в два счета, и тогда в душе его начинается спор. То, что он считает миром техники, близко его сердцу и пониманию. Веселые русские сержанты, солдаты, лейтенанты объяснили ему принцип действия огнестрельного оружия, дали даже пострелять по консервным банкам уездским мальчишкам с Леска и Жидова двора, к которым по месту жительства и по социальному происхождению относился и Франтишек. А «генеральша» Ютта фон Флотт (получившая уездские владения в возмещение за супруга, сложившего голову на фронте), которая имела обыкновение надзирать за обмолотом зерна или уборкой гороха и свеклы, нарядившись в баварский национальный костюм, снисходительно глядела, как семилетние босоногие чешские дурачки наперебой рвали из рук механика пана Урбана лопату с углем, чтоб только подбросить уголь в таинственно дышащий механизм молотилки, на верхушке которого вращался похожий на стрекозу маховик. С другой стороны, Франтишка завораживала своей загадочностью надпись над зарешеченным черным образом божьей матери, из которой он после последнего своего посещения монастыря запомнил только: «TU PIA VIRGO REGE…»[26]Гипнотизируют его и латинские слова в дипломе доктора Фрёлиха, и изображение дикторских фасций на фронтоне юридического факультета.

Трудно, ох как трудно решиться. И никто не поможет, потому что для тех, кто хотел бы помочь, безмерно далеко понятие церковного права или закона физики, что угол падения равен углу отражения. Те же, которые могли бы помочь, заняты поисками собственного отношения к новому режиму, стремясь, чтобы взаимная зависимость соответствовала бы по крайней мере приведенному выше физическому закону.

К счастью, наступает годовщина майских событий, и это хотя бы на время помогает забыть о решающем выборе.

Празднование этой годовщины проходит в Уезде под знаком классового перемирия. Сколько помнят старожилы, первомайские колонны — состоящие исключительно из коммунистов — всегда двигались из Уезда в Птицы. Социальный очерк деревни мы набросали, правда, наспех, однако и этот беглый взгляд убеждает нас, что иначе и быть не могло. Разве что уточнения ради добавим, что в те времена, когда предшественницей коммунистической партии была социал-демократическая, первомайские колонны ходили в Кладно. Но и теперь таинственные обитатели массивных твердынь игнорируют первомайские демонстрации, зато к демонстрантам с робкой непринужденностью присоединяются «соколы» (ведь все мы из одной деревни, все ходили в одну и ту же школу имени Масарика), аборигены той области, которую мы условно назвали Малым стадионом. А что тут такого, все ведь мы — единый Национальный фронт!{39}Разница только в одежде; в этом году, а может, и в последующие два-три безошибочно можно судить, кто бегал в школу босиком, а кто обутый, у кого сумки аппетитно пахли обильным завтраком, а кто этот завтрак у них выклянчивал. (Занятное слова «выклянчить»! Франтишек всю жизнь будет связывать его с белыми булочками, намазанными маслом, с розовыми кружочками колбасы и фруктами.)

При всем уважении к рабочему празднику, колонна, только что двинувшаяся в путь, смахивает на карнавальное шествие. Впереди мы, правда, видим флаги, но тотчас за ними вышагивает по-военному директор государственного имения Вашак в форме французского легионера времен первой мировой войны: голубой берет, голубой френч, голубые галифе и почему-то (причины не совсем ясны) резиновые сапоги. Быть может, форменные в починке. И нельзя ставить в укор Франтишку, что он спорит со своим лучшим другом Йиркой Чермаком о происхождении и значимости медалей, которыми густо увешана директорская грудь; обоим мальчуганам хватает работы, чтоб разобраться в сути современных событий, тем более что Франтишек еще не решил, подаваться ли ему в гуманитарные науки или в технические, и Праздник труда, пожалуй, не столько помогает, сколько мешает ему сориентироваться.

За экзотическим голубым рыцарем прошлых военных авантюр идут женщины в темных юбках, белых блузках и красных платочках. Это работницы со скотного двора, с полей и огородов. Они составляют ядро колонны. К сожалению, между женщинами и их мужьями в черном шагает строй «соколов». После не очень давней манифестации ненависти к новому режиму на XI (и последнем) Всесокольском слете{40}, после того как «соколы» бурно аплодировали при всяком упоминании имени Бенеша, присутствие их в рядах рабочей колонны, выражаясь эвфемически, курьезно. Но нам ничего не остается, как проглотить этот факт.

Если Франтишек был смешон, упрощая описание своего «дома» в сочинении, чтоб не выглядеть смешным в глазах сыночков генштабистов и отпрысков часовщиков и создать впечатление, будто и у него есть дом, то в этом желании Франтишек был не одинок. Да, это было бы в высшей степени смешно, если б не было так трогательно… В первомайской колонне шли женщины и дети в «национальных» костюмах. Между тем в Уезде нет ни одного исторического памятника. Ни одной традиции. Нет в нем ни одного обычая, привычки, акта, обряда, которые бы хоть отдаленно напоминали фольклор. А может быть, как раз поэтому некоторые сентиментальные души мужского и женского пола неустанно играют в прошлое, все время что-то выдумывая. Это производит тягостное впечатление. Расфранченные жены помещиков, до недавних пор проводившие лето за границей, а свободное время в пражских кафе, все эти дамочки, для которых члены семьи Бати{41}просто «Маня Батёва» и т. п., — все они видятся нашим мечтателям этакими патриархальными хозяюшками, а испитые селадоны, убивавшие время в игорных домах (для многих из них даже роскошный отель пана Крампера был всего лишь игорным притоном), — патриархальными отцами семейств. Наивные простаки рядятся в пестрые тряпки по образцам, заимствованным с картин или из описаний батраков, этих перелетных птиц, повидавших даже исторические места, или по кинофильмам, в которых бездельники «Баррандова»{42}и «Люцерна-фильма», уплачивая дань сельскому происхождению своих далеких предков, а также и требованиям времени с его навязчивыми идеями, заставляли девиц в ролях Марьянок, Ганок, Теренок и Катюшек произносить фразы, слепленные из диалектизмов, разували их, пуская босыми бегать по лужайкам, и наряжали в костюмы, взятые напрокат в этнографических музеях.

«Национальные» костюмы надевали по всякому поводу. Выдумывали какое-нибудь майское гулянье, бал батраков или любительский спектакль для того только, чтоб нарядиться пейзанами и пейзанками и забыть на минуту, что в жилищах у них шастают крысы, а дочери ходят в школу, обмотав головы платками, потому что их намазали керосином — то было единственное средство от вшей.

Итак, первомайская колонна трогается, шахтерский оркестр наяривает самые веселые марши, и — ничего не поделаешь — эта музыка разгоняет последние мысли и сомнения, вызванные участием в демонстрации местных лавочников, старших служащих государственного имения, строительных подрядчиков и владельцев похоронных бюро.

Если Франтишек все еще не может решить, каким образом устроить ему дальнейшую жизнь, то его классная руководительница использует Праздник труда, чтобы сообщить классу свое решение, созревшее во время тихих уроков математики. Свое отношение к новой политике она выражает в форме, наиболее, по ее мнению, подходящей. И в начале урока объявляет бескомпромиссным тоном:

— Все, кто участвовал в демонстрации, должны принести мне к завтрашнему… нет, к послезавтрашнему дню справку с подтверждением.

Четвероклассники переглядываются: их бедным мозгам, и без того замороченным стремительным ходом событий и переходным возрастом, такое требование кажется неожиданным и странным. Франтишку вспомнилась фигура голубого рыцаря из французского легиона в резиновых сапогах, хлопающих по журавлиным икрам, который шагает «вперед, как время, как мести грозный вал»{43}, и пыхтит от старания не сбиться с ритма, и он невольно улыбается.

— И нечего тут смеяться. Не понимаю, что смешного в Празднике труда! — В голосе математички слышатся истерические нотки.

Да, нелегко ей вжиться в новую роль. Какое счастье, что играть приходится перед проверенной публикой!

— Вы-то, без сомнения, были на демонстрации, вот и принесите справку, — обращается она к Франтишку.

— Да кто мне ее даст?

Это, конечно, уже слишком даже для четвероклассника. Они разом опомнились от замешательства. Им уже все ясно. Не Стрнад же старший, владелец садоводства, не национальный управляющий Веселый организует демонстрацию Первого мая! Мальчики и девочки хохочут как одержимые — все те же знакомые нам славные «правильные» ученики, которые всегда шагают в ногу со временем, во все посвящены, точно информированы. И Франтишек, который уже третий год ходил в первомайской колонне вместе с Йиркой Чермаком и другими обитателями Жидова двора, Казармы и Новых домов, вдруг смекает: да ведь только для него они Корейс, Псотка или Псота, а для хорошо одетых и хорошо кормленных гимназистов, гимназисток и для классной руководительницы они — коммунисты. И он ни о чем больше не спрашивает, он уже понял, что за требуемой справкой надо идти к председателю уездской организации КПЧ.

Таковым является дипломированный кузнец Пенкава, прозванный неизвестно почему Жердью. Если это прозвище вызывает у кого-либо представление о худобе или необычайно высоком росте, то в данном случае все обстоит совсем наоборот. Жердь — маленький, толстый, и характером он скорее сапожник, чем кузнец: упрямый, вздорный, вспыльчивый. Выражение же «дипломированный кузнец» следует понимать буквально, и не более того: Пенкава действительно обучен на кузнеца, но ремеслом своим не занимается. У него никогда не было ни денег, чтоб начать дело, ни терпения в более широком смысле слова. Ежегодные собрания Общества мастеров и подмастерьев кузнечного дела, завершающиеся фотографированием присутствующих на групповой снимок — ради того только, чтобы весь следующий год рассуждать о том, кто помрет к следующему собранию и, следовательно, на очередной фотографии будет отсутствовать, — наводят на Жердь скуку. Ему скучно обращаться вежливо с теми коллегами, которые сумели усердием своим завести собственную кузницу, и — на целую шкалу почтительнее — с теми из них, кто изловчился купить вездеход у советских или американских военных властей и теперь вылизывает свою машину и разъезжает на ней, закупая железо. Выписывать же «Вестник кузнеца и подмастерья» Пенкаве жалко денег, да и на что он ему, когда нет своей кузницы; а календарь «Лешетинский кузнец», в котором все рассказики сводятся к одному: что «никто не сравнится с кузнецом» и что за кузнеца спорят лучшие невесты в городах и весях, заполнен величайшей ерундой. И вот, вместо того чтобы читать побасенки типа «Перед судилищем старух» или «Бесплодная почва», Пенкава прочитывает газеты от корки до корки да рисует плакаты с приглашениями на собрания, на воскресники или на манифестации в областном центре Кладно.

Кормится он тем, что подрезает копыта коровам и волам, подковывает волов — эта работа ниже достоинства уездского кузнеца Штайнера, владельца упомянутого вездехода и подписчика на «Вестник» и «Лешетинский кузнец», — подрабатывает на железной дороге да еще тем, что дает напрокат лохань для ошпаривания и треногу для подвешивания свиных туш. Во всем этом нет ничего зазорного. Бедняки в Уезде забивают свиней раз в год, да и то не всякий, им нет расчета приобретать огромную лохань, чтоб потом она целый год рассыхалась. Точно так же не смогли бы они целый год ходить равнодушно мимо трех кольев треноги — обязательно сожгли бы на дрова. Поэтому они охотно заимствуют у Жерди его собственность — несколько корявую собственность, — платя за прокат кровяной колбасой, частью свиной головы и похлебкой. Злые языки утверждают, что Пенкава кормится этим всю зиму. Тут трудно что-либо сказать. Такого рода лакомства легко приедаются.

К домишку этого Пенкавы, расположенному довольно курьезно, и направился Франтишек, чтоб исполнить требование своей классной руководительницы. Есть шуточная загадка: что было раньше, курица или яйцо? Такой вопрос напрашивается и при виде домишка Пенкавы. От перекрестка в центре Уезда расходятся четыре луча; к одному из них тесно прилегает это разнообразно скособоченное и разнообразно залатанное строение. Вдоль луча, естественно, тянется тротуар — с одной стороны, с той самой, на какой стоит жилище Жерди. Начинаясь от центра, луч ведет мимо бывшего полицейского участка, ныне милиции, за ним, во всю полутораметровую ширину тротуара, целиком заняв его, высунулся домик Пенкавы, а после него уже снова отступило от тротуара здание бывшей управы, ныне Национального комитета; дальше уже нет ничего интересного, потому что луч выбегает в поле и кончается у станции. И вот вопрос: что было раньше, дорога, к которой вплотную придвинулся дом Пенкавы, или этот дом?

Так или иначе, а домишко покрыт толстым слоем грязи, включая окна, находящиеся в каком-нибудь метре от земли. В кухоньке, темной, хотя на дворе еще светло, висит единственная картина, зато в красках, — репродукция с портрета маршала Сталина. Нельзя не задержаться на этом хотя бы на полминуты.

Уезд не славился набожностью, несмотря на близкое соседство монастыря, не было в нем ни писмаков{44}, ни знаменитых земляков, и похвастаться он мог одним-единственным изваянием — каменным соколом над «соколовней», если не считать статуэток святых Вацлавов, святых Флорианов и Козин, которые в прошлом кто-то, видимо, продавал дюжинами. Единственными портретами были изображения президентов в школьных классах, в полицейском участке и в канцелярии местной управы. Картин не водилось даже у помещиков. Но не было жилья, даже самого бедного, где бы не висел портрет Сталина, причем с самого сорок пятого года. О крайней бедности, граничащей уже со сферами преступности, проституции и бродяжничества, свидетельствовало лишь то, что фотография Сталина была вырезана из газеты; некоторое благосостояние подтверждала цветная вырезка из журнала, и лишь немногие владели портретами под стеклом.

— Ну, с чем пришел? — обычным вопросом встретил Франтишка председатель деревенской партийной организации.

— Да мне, пан Пенкава, нужна справка, что я был на демонстрации.

И оба уставились друг на друга.

— Ну, был ты на демонстрации, и что? — осведомился дипломированный кузнец, полагая, что это ставят в вину Франтишку. — Или кто из учителей против?

— Как раз наоборот, пан Пенкава, нынче это обязательно.

Другой бы не месте Жерди поднял брови да и подписал бы нужную бумажку и печатью прихлопнул. Было время, когда майские демонстрации запрещались, теперь настала пора, когда участие в них обязательно, ну и ладно. Но тут до Жерди доходит вся нелепость такого требования.

— Чтоб я писал какую-то бумажонку для какого-то ученого профессора в Праге, да еще с этой вот печатью?

И так как наш кузнец — холерик с темпераментом сапожника, он, вынув из ящика печать парторганизации, начал яростно шлепать ею по газете «Руде право», в ту пору еще далеко не теперешнего формата. Оттиски красных букв «Местная организация Коммунистической партии Чехословакии, Уезд, Кладненская обл.» быстро покрыли всю первую полосу. Сколько оттисков без толку, а Франтишку нужен-то всего один!

— К вашим, мол, услугам, пан учитель, примите мой поклон — и собственноручная подпись: Жердь-Пенкава, так что ли?!

— Именно так, пан Пенкава. — Франтишек уже тоже все понял. — Только у нас не учитель, а учительница.

— Дама, значит, — меланхолически кивает Жердь. — С дамой надо деликатно, в перчатках…

И, разом успокоившись, он принимается разглядывать свои руки, и впрямь смахивающие на воловьи копыта.

— Так вот, передай этой даме, что печать коммунистической организации — только для коммунистов и что если парнишка — с Жидова двора, то сама метрика подтверждает его участие в Первомае!

— Что тебе понадобилось от Жерди? — поинтересовался отец Франтишка: возвращаясь с работы, он видел, как сын входил в избушку на курьих ножках.

— А у нас в школе требуют справку, что мы были на демонстрации.

Железнодорожники лучше знают мир, чем дипломированные кузнецы без практики, и отец Франтишка не удивился. Только спросил немного погодя:

— И что же — дал?

— Нет.

— Почему? Разве тебя не было на демонстрации?

— Был, но Жердь сказал, что у нас, которые с Жидова двора, это и по метрике ясно.

— А твоя учительница знает разве про Жидов двор?

Мать Франтишка заплакала.

— Сказал тоже! — всхлипнула она. — Значит, до того уж мы нищие, что в документе подтверждается…

— Увижу этого бездельника — разорву, — заявил отец, и больше в тот вечер ничего на эту тему сказано не было.

Утром Франтишек с отцом отправляются на станцию. Отцу ехать в Кладно, сыну — в Прагу. Их поезда встречаются в Уезде. Кладненский приходит раньше, и отец, расставаясь с сыном, без всяких комментариев сует ему в руку конверт. Франтишек вскрывает конверт и читает:

«Настоящим удостоверяется, что Франтишек… участвовал в праздновании Первого мая в нашем селении». Подпись — «Йозеф Кольдинский, староста», печать — «Сокольская община Побелогорской жупы».

Бывший акционер фирмы «Кольди-Петоса» понял, что требуется, и спас положение. Франтишек усмехнулся: знак, что он принимает игру. В классе он подает справку удивленной математичке. Цель оправдывает средства.

На этом и кончаются майские торжества — как уже начинают обозначать эти дни, — и приближается момент, когда Франтишек должен наконец на что-то решиться. Все чаще бродит он вокруг юридического факультета — к нему ведет приятная дорога через Летенский сад, мимо Ганавского павильона, далеко, правда, не такого красивого, каким мы его знаем сегодня, — тогда из разбитых окон павильона торчали ржавые ножки садовых стульев; далее путь ведет по мосту Сватоплука Чеха{45}и мимо старой Новой синагоги. И тайны, проистекающие от недостатка знаний, тайны истории, которая обращается к Франтишку из всех этих уголков, постепенно ложатся на весы, на одной чаше которых — точные науки, на другой — гуманитарные. К тому же Франтишка привлекают происходящие на его глазах перемены в обществе, в которых он и сам выступает актером, какие бы роли ему ни отводились.

Класс атомизирован; чем ближе экзамены, призванные решить дальнейшую судьбу учащихся, тем все больше распадается класс, и в конце концов каждый остается наедине с собой. Словно по мановению волшебной палочки исчезают фигуры, которые согласно некоему закону (постичь который, видимо, никогда не удастся) неизбежно возникают во времена больших исторических событий, великих переломов.

Так, исчез Штепан, словно его и не было. Несчастный мальчишка. Рыжий, конопатый, пугало класса, над которым все смеялись, да к тому же заика. Он так заикался, что его невозможно было ни о чем спросить, но всякий, кто взглянул бы на его пламенеющую голову и лицо в крапинку, при всем сочувствии не мог избавиться от подозрения, что его заикание — хитрое притворство. Раз как-то классная руководительница сказала:

— Не смейтесь над ним, он стал заикаться после нервного потрясения, когда погиб его отец во время Майской революции. Ко мне приходила его мать и все объяснила.

С той поры одноклассники ходили мимо Штепана на цыпочках, а он от этого еще сильнее заикался и уже вовсе не мог отвечать на уроке, ведь если раньше его трудно было понять, то теперь это стало попросту невозможно.

Когда Франтишек во исполнение мечты заведующего уездской начальной школы начал ездить в Прагу, в гимназию имени Бенеша, однажды его внимание привлекла толпа, собравшаяся на улице, где стоит гимназия. Осенью сорок пятого на улицах Праги, да и в провинции, толпы сбивались очень часто, и все же Франтишек, верный любопытству, которое было и остается отличительным признаком провинциалов — что подтверждается как устными преданиями, так и литературой, — остановился и увидел посреди тротуара большой букет белых цветов. Проторчав там дольше, чем следовало, Франтишек узнал, что здесь в утренние часы разбился какой-то адвокат, выбросившись из окна, когда его пришли арестовать по обвинению в сотрудничестве с нацистами.

Впоследствии Франтишек каждый день прощался со Штепаном на этом самом месте. Нет, они не дружили, просто Штепан присоединялся к нему, когда после уроков они уходили из гимназии. Франтишек, правда, стыдился его невнятного бормотания, но все же улыбался ему, когда думал, что надо улыбнуться, и серьезно качал головой, когда думал, что это уместно. Когда же Франтишку становилось вовсе невмоготу, он делал вид, что торопится на поезд. Но Штепан не отставал…

Потом как-то класс заполнял очередную анкету — не проходило недели, чтоб ученикам не предлагали каких-нибудь анкет; многие объявляли себя репатриантами и просили пособия, другие требовали повышенной стипендии за заслуги родителей в движении Сопротивления, безразлично где — за границей или на родине. Анкет набиралась такая куча, что можно было подумать — вся Прага стояла на баррикадах, оставив дома, как в давние времена, только глубоких старцев да детишек. И вот раз Франтишку доверили отнести в секретариат гимназии кипу заполненных анкет. Тогда-то и вычитал он черным по белому, школярским почерком выписанные в анкете Штепана слова: «Отец умер 15 октября 1945 года», улица и номер дома те самые. Ошибка исключалась.

Теперь, после Февраля 1948 года, этот Штепан испарился, словно его никогда и не было. В душе Франтишка осталось только воспоминание, и все белые лилии, которые он когда-либо увидит в жизни, будут пахнуть как те, что лежали тогда на тротуаре. Никто, увы, не пожалел о Штепане, и только остается спросить, за что же его мучили, заставляя учиться в обычной школе, перегруженной до того, что учеба напоминала марафонский бег, причем для обеих сторон — для учащихся и для учителей. Знал ли кто-нибудь подробности загадочной смерти отца этого подростка? А если и знал — что из того? Для характеристики той или иной эпохи приводят обычно завершенный рассказ. Однако для переломных периодов характерны и незавершенные.

Точно так же в один прекрасный день перестал являться в гимназию Американец. Сегодня это звучит несколько экзотически. В нашей почти восточной части света мы привыкли видеть американцев в роскошных гостиницах (если нам подворачивался случай в такие гостиницы попасть), фотографирующими Градчаны или участвующими в спортивных состязаниях. У нас очень мало шансов ходить в школу вместе с ними. Этот мальчик, Американец, мог быть сыном бизнесмена, дипломата, туриста, писателя, фабриканта — кто знает?

Американец, понятно, был в центре внимания. После Февраля англофильство высших кругов общества доходило до истерии.

Есть люди, которые, попадая в новую, еще небывалую ситуацию, отличаются абсолютным отсутствием скепсиса и критичности; всякий раз, как такие ситуации возникают, находится множество простаков, воображающих, что они все постигли и поняли. И они до одурения пережевывают какой-нибудь стишок или песенку, задача которых принизить значение происходящего, упростить, приблизить к пониманию примитивов, дураков и лентяев, чья мысль не простиралась дальше собственного корыта и не способна была охватить чуть более широкий круг людей, хотя бы соседей по дому, этажом выше или ниже.

Так, после сорок восьмого года из мужских уборных гимназии доносилась песенка: «Придут к нам парни из США, станет наша жизнь хороша».

Следуя тому же испытанному принципу, предки наши закидывали врага шапками и корчились со смеху, крикнув в скалы: «Австрия, твои дела давно…» — и услышав в ответ: «…авно!»

Однако Американец в классе Франтишка оставался совершенно нечувствителен к заискиванию — со стороны ли учеников, изучающих английский, или учителей, преподающих этот язык. Он оживлялся только на уроках физкультуры, в каковом предмете действительно превосходил всех, да еще во время драк. Да, драк, которые, правда, были явлением не каждодневным, однако довольно частым. В такие минуты американский спортсмен сиял, как лампион. На прочих уроках он томился скукой, но никому не мешал, так что, когда в один прекрасный день он не пришел в класс, не явился на другой и во все последующие дни, никто этого вроде бы и не заметил. И остался после него вопрос, зачем его посылали в школу, где он не понимал и не хотел понимать ни слова, вопрос, кем и для чего он был вообще принят.

Так же тихо исчез Партизан, сын какого-то генерала, у которого мальчишка, видимо, перенял — другого объяснения нет — развязно-снисходительную манеру разговора и обращения, доводя этим до бешенства некоторых педагогов, особенно тех, что вернулись из концлагерей с расшатанными нервами. Поскольку об этом парне ходили слухи, будто он сражался в партизанском отряде, он вел себя с этими освобожденными политическими узниками как с равными, а точнее — и чаще, — как с беспомощными дурачками, которые дали себя арестовать исключительно по простоте своей невоинственной души. Партизан курил, чем особенно чванился, и показывал — не всякому — порнографические картинки. Он был назойлив, как муха, и все облегченно вздохнули, когда он тоже исчез со своими штыками, желтыми от табака пальцами (на мизинце он отрастил ноготь в несколько сантиметров и сбивал им пепел с сигарет) и офицерскими планшетами, в которых носил наборы патентованных карандашей, учебники и игральные карты. Его история тоже останется незавершенной и все же типичной и в своем роде уникальной, ибо в те времена столько было подлинных героев и столько настоящих трусов, что если по чьей-то воле или просто по недосмотру одних принимали за других, то это тоже считалось колоритом эпохи.

Более драматичным было исчезновение учителя биологии. Вот уж про него-то никак нельзя сказать, что он испарился или что его уход прошел незамеченным. Однажды вечером учителя арестовали, и за это ухватились все, кто в Реальной гимназии имени Бенеша был ослеплен ненавистью к коммунистам.

Странный человек был этот учитель. Уроки свои он начинал не молитвой, как священник, не английскими песенками, объективности ради добавим: и не пением «Катюши», хотя были в гимназии и такие экстремисты. Нет, учитель биологии в начале урока минут пятнадцать ругал буржуазию. Потом немножко рассказывал из биологии — совсем немного, потому что был словно одержимый, ему не терпелось опять обрушиться на «буржуев», причем он называл кого-либо из учеников — безразлично, старших или младших классов, — и требовал, чтоб к ним применили самые жестокие меры. К ним и к их родителям.

Именно этого учителя по-настоящему боялся Франтишек, хотя тот никогда его не задевал, словно Франтишка и не было в классе. После ареста учителя выяснилось, что то был случай самого банального камуфляжа — биолог оказался агентом гестапо. Тем не менее его уход со сцены вызвал лавину ненависти к красным. Стены мужских уборных опять исцарапали различными изречениями, самые мягкие из которых звучали примерно так: «Распрощайтесь, братцы, с волей — красные засели в школе!» и «Бедным быть — не беда, красным быть — никогда!». И здесь нашел свое выражение тот же принцип подтасовки, когда одно выдается за другое, — такой древний, такой прозрачный принцип, выгодный если не потребностям истории, то по крайней мере потребе дня.

Но и этот эпизод скоро забылся, во всяком случае забылся в классе Франтишка, где в моду вошел новый вид спорта: сравнивать шансы учеников в надвигающихся экзаменах, которые решат всю их судьбу.

В гимназии, верной заветам Учителя народов{46}, где у всех педагогов на устах имена Гуса, Гавличка{47}, Масарика и «гуманные идеалы»{48}, нет большего позора для ученика, чем поступить в обучение какому-нибудь ремеслу. Пропасть между гимназистом и молодым рабочим так глубока, что проглядывает даже в угрозах педагогов: «Если так пойдет дальше, придется вам… гм… покинуть гимназию для практической жизни». Или: «Мой вам совет — отдайте своего сына обучаться… гм… какому-нибудь ремеслу…» И такие фразы, ничтоже сумняшеся, произносит педагог, любимая забава которого, вымыв руки после писания мелом на доске, вытирать их о рубашки учеников. Такие фразы, ничтоже сумняшеся, произносит учитель, полагающий себя оригиналом потому только, что он, как бы в рассеянности, курит на уроках. Такие фразы, ничтоже сумняшеся, лепечет старенькая учительница, которая, не глядя на возраст учеников, возвещает со ступеньки кафедры: «Обращаюсь к тем из вас, кто происходит из социально не обеспеченных слоев населения, с просьбой… — (Какое благорасположение!) — Поищите среди знакомых, не порекомендуют ли мне молодую, здоровую девушку в служанки. Быть может, у вас есть такая сестричка…»

В конце концов четвероклассники приходят к выводу, что какие-то шансы есть у каждого. И повторяют они эти соображения изо дня в день. У этого есть шансы, потому что он силен в математике — математика вынесена на экзамен. У того есть шансы потому, что он силен в родном языке, который тоже входит в экзаменационные дисциплины. Гимназисты твердят все это, лишь бы отогнать от себя мысль о «ремесле», о возможности «покинуть гимназию для практической жизни». У третьего тоже шансы — просто потому, что он ни в чем не силен, а быть незаметным, затеряться в толпе — тоже хорошо.

Как никто не сумеет обнаружить автора новенького анекдота, так никто в кварте не в состоянии установить, кто первый выговорил слова «социальное происхождение». Но с этого момента игра с неизвестными правилами, игра, начавшаяся для Франтишка в вагоне поезда, пыхтевшего к заснеженным горам, большая игра с малыми детьми, пошла всерьез и стремительно подвигается к концу. А так как мы после крайнего напряжения готовы принять какой угодно исход, только б не возвращаться к мучительной неизвестности, ученики кварты разом перестают рассуждать о математике, родном или русском языках и принимаются сравнивать свое социальное происхождение.

Если бы речь шла не о такой простой вещи, как перевод из младших классов в старшие, действо, разворачивавшееся перед нами, можно было бы назвать историческим. Ибо невозможное, более того, абсурдное становится явью. Акции мальчишки с Жидова двора повышаются. Наперекор генеральским лампасам, наперекор фирме «Кольди-Петоса», наперекор кирпичному заводу Задака и всем частным пациентам доктора Студнички Жидов двор прет вперед, и кварта принимает этот факт со смешанными чувствами. Никто больше не лелеет надежд на переворот извне, хотя слово «заграница» все еще звучит, как манок; никто не лелеет больше надежд и на внутренний переворот. Новая власть предстает — для первого периода это справедливо на все сто процентов — элегантной, продуманной, принципиальной и корректной. В этот период у Франтишка есть шансы. В глазах кварты, которую он, впрочем, никогда особенно не интересовал, Франтишек становится представителем власти, а перед лицом истинной власти о многом забываешь.

Но самому Франтишку нелегко. До недавних пор — так ему по крайней мере казалось — он должен был воплощать в жизнь пустые и весьма нереальные патриотические идеалы, которые ему наспех внушали после освобождения, и толк от этого получался невелик. У представителей и глашатаев «матери-родины» было слишком много хлопот с самими собой, с тем, как им самоутвердиться в мире, который открыто ими пренебрегал, их воззрениями, привилегиями, интересами и прошлым, отшвыривал как никому не нужное, путающееся под ногами старье; им некогда было пестовать простую душу Франтишка, которая стремилась пробиться в их среду со своим смехотворным багажом надерганных фраз, правил умножения десятичных дробей, знакомства по портретам с Масариком, Бенешем и Боженой Немцовой{49}. Если б еще душа эта была из крестьянской среды, занимавшей прочное место в устоявшихся представлениях об иерархии привычного социального порядка! Город, местечко, провинциальный городок, село, деревенька, хуторки у подножия гор — что с вами сталось! А Франтишку даже родное гнездо, куда, как говорит обожаемый классик, «по знакомой тропинке, что всех на свете любезнее сердцу{50}, любим мы возвращаться, утомленные враждебной чужбиной», и то пришлось выдумывать!

Теперь Франтишек должен представлять в глазах кварты новый режим, ибо того требует общечеловеческое стремление к персонификации. Готвальд{51}, Носек{52}, Копецкий{53} — те слишком далеко, а Франтишек сидит за четвертой партой в третьем ряду…

Экзамены назначены на конец июня. Проводятся они в зале для черчения, куда свет падает через застекленный скошенный потолок. В экзаменационной комиссии — математик, бывший артиллерийский офицер Восточной армии[27], затем преподаватель родного языка, бывший узник Заксенхаузена, и, наконец, девица в голубой рубашке Чехословацкого союза молодежи — соблазнительная блондинка, из-за таких стреляются офицеры, травятся шестиклассники и совершают опрометчивые поступки молодые учителя.

Экзаменаторам явно не по себе. Они озираются, устремляют на экзаменующихся долгие ободряющие взгляды, но вроде и сами не прочь получить от них ободрение. В общем, это отнюдь не те легендарные педагоги, чью славу, подобно эстафете, передают друг другу исключенные ученики, переходящие в другие школы в надежде, что в другом месте обстоятельства будут к ним более благосклонны.

Экзамены — устные и письменные. Четвероклассники являются, вооружившись брошюрами и газетами, ибо прошел слух, что спрашивать будут биографию Готвальда, речь Копецкого и решения IX съезда КПЧ{54}.

В коридоре перед чертежным залом — прямо как в кадре итальянского фильма об анархистах, где старичок, ветеран движения, экзаменует новых адептов анархизма, задавая им всего два вопроса: «Когда родился Бакунин?» и «Когда родился я?».

Однако ни одна из ожидаемых тем экзаменующимся не предлагается. Напротив, спрашивают по самым обыкновенным предметам в объеме, не превышающем программы младших классов. Только девица в голубой рубашке однообразно осведомляется у каждого, состоит ли он в Союзе молодежи, но так как среди учеников кварты мало кто достиг пятнадцатилетнего возраста — исключение составляют второгодники, — то девица задает другой вопрос: собирается ли экзаменующийся вступить в этот союз. На что все с жаром отвечают утвердительно. Нынче мы, конечно, уже несколько иначе представляем себе формы идеологической работы, но для того времени, когда выступать с позиций победителей учили все, кто внес в эту победу свою долю, не исключая ведущих государственных деятелей, такая форма была по крайней мере корректной. А пока что победоносную мощь рабочего класса представляет в гимназии имени Бенеша лишь небольшой островок учителей и учащихся, плавающий в океане неопределенности; но близится время, когда жажда воплощать молодую неизмеримую силу народно-демократического государства охватит в этом белом железобетонном здании очень и очень многих и формы идеологической работы станут походить на те, какие практиковал старичок анархист по отношению к претендующим на честь подкладывать бомбы под унитазы премьер-министров.

Франтишек, ожидающий своей очереди, неспокоен. Его фамилия в первой трети алфавитного списка, и он скептически относится к информации тех, кто уже «прошел», — мол, в общем, кроме вопроса о Союзе молодежи, все гораздо легче, чем на обычных экзаменах. А вдруг Франтишку опять придется оправдывать чьи-то представления о том, как должен отвечать парнишка из рабочей семьи? Тем более что в заключение экзаменов действительно спрашивают, кто какой уклон выбирает, а тут Франтишек в отчаянном положении, ибо до сих пор не знает, на что решиться.

Но как уж оно бывает, все происходит совсем не так, как ожидалось. Франтишек сравнительно гладко решает задачу на правила Эвклида и никак не может взять в толк, почему все трое экзаменаторов стоят над ним с напряженным выражением лиц. Бывший артиллерийский офицер — в какой-то полувоенной форме, на нем офицерские брюки цвета хаки, зеленая гимнастерка и зеленый засаленный галстук; на бывшем узнике концлагеря — костюм, сохранившийся, видимо, со студенческих лет, учитель еще не успел завести новый. Он напоминает Франтишку актера-любителя перестарка, который должен играть в спектакле роль гимназиста и для этого меняет голос. Одна лишь девица выглядит нормально, хотя и она переняла от своих коллег выражение напряженности.

Математика — последний предмет на экзамене, и, после того как Франтишек устно обосновал свой вариант решения задачи, артиллерист не выдерживает и в тишине, в которой чувствуется облегчение, говорит:

— Слава богу, прямо камень с сердца!

Франтишек, привыкший искать в словах учителей скрытый смысл, наивно спрашивает:

— Почему?

И экзаменатор, отнюдь не привыкший говорить со скрытым смыслом, отвечает правду:

— Потому что мне было бы здорово досадно, если б именно ты провалился и нам пришлось бы выгнать единственного парнишку из рабочей семьи.

Впервые за все время своей карьеры в гимназии слышит Франтишек слова, в которых нет ни угрозы, ни издевки.

Так бывает, когда ждешь удара, а тебя погладили. Франтишку страшно захотелось немедленно сделать что-нибудь такое, чтоб показать, до чего нравится ему этот человек в полувоенном. Но ничего такого ему в голову не приходит, и он только улыбается, благодарно и глуповато.

— В какой же области хочешь ты продолжать учебу? — приготовился записать учитель.

Франтишек посмотрел на артиллериста и во внезапном озарении, полагая, что доставит этим приятное симпатичному математику, выпалил:

— В технической!

Так решилась вся его дальнейшая жизнь.

Невероятно, но факт. Решение пришло не как следствие долгих мучительных размышлений на уроках математики или во время бесконечных прогулок по историческим местам Праги, оно не вытекало из реминисценций о прошлом, из жажды постичь непостижимое, оно всплыло на гребне нежданной, неуловимой, неконтролируемой и неуправляемой волны благодарности. Несомненно, нет нужды подчеркивать, что было это решение колоссальным недоразумением, следствием весьма проблематичного отожествления математики с техникой. Но, как говорится, будущему поверять опрометчивые поступки настоящего.

Экзамены закончены, но ученики кварты озадачены: результаты, оказывается, вывесят в вестибюле позднее, к концу каникул.

Неумолимая эпоха, с удручающей регулярностью вносящая что-нибудь новое, небывалое, неслыханное, не остановилась на экзаменах в кварте. Нет, буквально за несколько дней до конца школьного года, когда уже прошел педсовет и выписаны табели, она преподносит еще один сюрприз: добровольные бригады в каникулярное время.

Хотя эта новость прямо-таки просится, чтоб ее приняли такой, как она есть, без всяких идеологических хитросплетений, а просто, на уровне мышления четвероклассников, как некую перемену, а главное, возможность подработать немного денег, на самом деле все происходит не так. Даже это обычное, как покажет время, дело неразумным людям понадобилось изложить неразумным образом.

Классная руководительница объявляет о приглашении в добровольную бригаду в следующих выражениях:

— Вы только что подверглись экзаменам, от результатов которых зависит ваш перевод в квинту. Я, конечно, не имею права никого принуждать, но обращаю ваше внимание: для тех, кто рассчитывает продолжать учиться в гимназии, участие в бригаде — в их собственных интересах.

Один раз Франтишек уже принял участие в таком мероприятии, устроенном дирекцией гимназии. Было это, правда, не во время каникул и не связывалось с переходом в старшие классы, но тот воскресник запечатлелся в его памяти.

Он проводился, видимо, по указанию сверху: только этим и можно объяснить, что на одно-единственное свекловичное поле — дело было на исходе весны, в пору прореживания свеклы, — не долго думая, без какой-либо организованности, ринулась вся гимназия. От ребятишек десяти-одиннадцати лет до восемнадцати-девятнадцатилетних молодых людей.

Государственное хозяйство, попросившее помощи, на такое рвение не рассчитывало. Гимназисты десятками, сотнями слонялись по полю, не обращая внимания на посадки, не обращая внимания на согнутых женщин, рыхливших мотыгами почву вокруг нежной ботвы. Новые и новые толпы учащихся валили на поле, подобно саранче. При виде работавших женщин старшие, уже нюхнувшие латыни, восклицали: «О женщины, женщины! Ave feminae!»[28]Управляющий метался среди гимназистов, пытаясь всучить им мотыги и вызвать хоть какой-то интерес к работе у этих высокомерных невежд.

В конце концов весь этот маскарад разогнал кто-то из Национального комитета, заставив равнодушных педагогов под угрозой вызвать милицию удалить с поля это взбесившееся стадо подростков и отправить восвояси.

Отбытие было торжественным. Старшеклассники, приехавшие в собственных автомобилях (гимназия располагалась в квартале богатых вилл), натолкали в них, сколько вошло, народу. Клаксоны гудели, звенели песни, раздавались взрывы разных химических веществ…

Однако, хотя апокалипсический образ того воскресенья до сих пор не изгладился из памяти Франтишка, вовсе не это подвигло его вслед за неизменными «да» на вопрос математички об участии в бригаде ответить «нет». Причина у него совсем другая, простая, хотя и не лишенная романтики.

Его отказ вызвал волнение. Математичка сбита с толку. Она сказала только:

— Каждый кузнец своего счастья. Вы вредите сами себе. Но не школе.

И она перешла к следующим фамилиям, чтоб записать по порядку очередные «да», «да», «да». И все же она не могла успокоиться.

— Не откроете ли вы все-таки, где вы собираетесь провести каникулы?

На что Франтишек ответил только:

— В палатке.

Ни за что не желают сходить с его языка дальнейшие объяснения. От него этого, в общем-то, вроде и не требуют, но атмосфера в раздраженном классе такова, что было бы очень желательно услышать от него больше. Но господи боже ты мой, как объяснить им то непонятное, странное, фантастичное, что придумала французская тетка? Да и зачем отнимать время у математички, которая должна за этот урок не только добиться стопроцентного участия в каникулярной бригаде, но и преподать хоть что-нибудь из математики! За несколько дней до конца школьного года эффективность уроков, естественно, сомнительна, тем более в кварте, где все поглощены мыслями о том, что будет с ними дальше. Но фантазия у математички так скудна, что заполнить урок иными средствами она не в состоянии.

Франтишек выдержал характер не только до конца урока, но и до конца учебного года, этого решающего года, когда он в какую-то долю секунды принял решение, определившее всю его жизнь.

В первую неделю июля Франтишек в составе экспедиции, организованной французской теткой, отправляется в Чешское Среднегорье — в те места, которые обе ветви его семьи покинули в тягостные для страны времена, когда решалась дальнейшая ориентация Чехословакии.

Несмотря на невероятные трудности, переживаемые после второй мировой войны довольно сильно пострадавшим государством, оно, надо сказать, в высшей степени корректно отнеслось к сотням семей репатриантов. А так как фамильной чертой Франтишковых родных была способность принимать скоропалительные решения, то французская тетка тотчас по возвращении на родину сразу и решилась. Стоило чиновнику комиссии по репатриации вскользь упомянуть о нехватке рабочих рук в шахтах — и семья тетки выбрала местом жительства шахтерский город Лом, неподалеку от Моста, в Северной Чехии.

Если решение Франтишка было непродуманным, то решение тетки казалось парадоксальным. В двадцатые годы, после подавления забастовки сельскохозяйственных рабочих, ее семья, лишенная средств к существованию, отданная на произвол приказчиков, управляющих, надсмотрщиков, сборщиков налогов и советников экономики (причем самой тетке еще грозили суд и тюрьма), эмигрировала в Лотарингию. Там муж ее, сельскохозяйственный рабочий, а точнее — конюх, сделался шахтером.

Существует какая-то закономерность. Дайте семье бедняка выбирать из тысячи возможностей — она выберет худшую. Дядя заболел туберкулезом, семья снова очутилась на мели, и тогда они перебрались на юг, под Марсель, тетка пошла на табачную фабрику, подрабатывая изготовлением искусственных цветов, дядя нашел работу на велосипедном заводе. Но вскоре они сумели арендовать небольшую ферму, что, конечно, было ближе их простым деревенским сердцам.

И вот теперь с упорством, достойным более разумной цели, дядя четверть века спустя снова стал работать под землей. А тетка — хотя поселили их в элегантном маленьком коттедже, будто бы принадлежавшем раньше штейгеру-немцу, с крошечным садиком, где тетка выращивает только салат, так как вся семья была помешана на французской кухне; хотя никто не мешал тетке изготовлять бесчисленные кладбищенские венки из сотен ужасающе мертвых искусственных цветов и, к полному отчаянию Франтишкова семейства, непрерывно посылать их на могилу родителей, умерших вскоре после войны, накануне возвращения теткиной семьи из Франции; хотя муж зарабатывал столько денег, что у тетки кружилась голова, — тетка тоскует по местам, где она родилась, вышла замуж и произвела на свет первого ребенка — впрочем, еще до свадьбы.

Нет, тетка вовсе не намерена бахвалиться в родной деревне своим знанием света — ей бы просто почесать язык с теми, кто ходит за коровами и лошадьми, кто работает на хмельниках, в абрикосовых и черешневых садах. И в голову ей втемяшивается идея, достойная легкомысленной француженки. В один прекрасный день, отправившись в соседний Мост, она возвращается с такими покупками, что и ей самой, и шоферу такси приходится изрядно попыхтеть, пока они все выгрузили.

Первым делом тетка приобрела две палатки с полным снаряжением: колышками, тросами, одеялами, — затем огромный котел, сковороду и запас продовольствия, а еще дождевики и резиновые сапоги разных размеров, чтоб никто не спорил, когда его в дождь пошлют в лавку, на почту или еще куда. После этого тетка села и написала несколько писем на смешанном чешско-французском языке:

Дорогой пан управляющий! Мы читали, что репюблик нужна каждая пара рабочих рук. Мы шахтерская семья и хотим провести отпуск, работая в Вашем хозяйстве. Жилье у нас свое, менаж [29] тоже. Честь труду.

Письмо это она отправила на адрес дирекции государственного хозяйства в ее родной деревне. Другое пошло в Уезд сообщением, что в начале «вакаций»[30]она приедет за Франтишком и его сестрой.

— О господи! — вздохнула мать Франтишка. — Чисто цыгане! А я-то всегда считала золовку разумной, практичной женщиной…

И начала собирать вещи детей.

Сегодняшний читатель, переживший дискуссии о туризме и занявший свою точку зрения — положительную или отрицательную — на этот способ провождения досуга, читатель, возмущенный безудержным и наглым вторжением в природу автотуристов, не должен забывать, что наши романтики приедут в наполовину обезлюдевшую, разваливающуюся деревню, которую за несколько лет до того покинули последние немецкие обитатели, и будут от зари до зари спасать то, что еще можно спасти: кормить скот, снимать фрукты, косить и сушить сено.

Это необходимо было заметить прежде, чем в поезд набьется семья тетки и еще семья некоего Вашичка, тоже вернувшаяся из Франции и каким-то необъяснимым образом связанная с первой.

Накануне же отбытия, как ни странно это для такой простой, ничем не выдающейся семьи, устраивается прощальный вечер в саду. Приглашены соседи, в подавляющем большинстве возвращенцы из Франции: все рассаживаются под тутовыми деревьями за столы, накрытые белыми скатертями с бахромой. На столах — огромное количество белого вина, наливки из шиповника, пиво, которое тетка варит из хлеба; всеми этими напитками запивают салаты, поедая их целыми мисками, вареные свиные ножки и жареные хвостики. Карточная система еще не отменена, но занятые на тяжелых работах получают усиленный паек. А на подоконнике среди гераней стоит граммофон с большой облупленной трубой и жарит вовсю: «С нами, девушка, шагай, не ленись, с нами, милая, веселись!» Нет нужды особо подчеркивать, что наши романтики возьмут граммофон с собой.

Тетка считает плач неотъемлемой частью обряда прощания и встреч; но то, что она увидела в родной деревне, совершенно выбило ее из колеи. Найди она все по-старому: домики с геранями и лавандой на окнах, кусты сирени у калиток, вьющиеся розы, белые помпоны калины, — она, вероятно, и заплакала бы. Но нет, она себя не помнит от негодования. Половина домов брошена, стекла в них выбиты, заборы повалены, садики заросли бурьяном, крапивой и гигантскими лопухами. За́мок, к которому прилегают владения госхоза, лишился красивых кованых ворот, исчезла вся мебель, вся посуда…

Занятно устроены люди. Они могут глотать одну неприятность за другой — тетка, к примеру, проглотила даже то, что деревянная галерейка в доме, где она родилась, провела детство и, скажем, девические годы, недавно обрушилась, оставив ряд черных дыр, нелогично зияющих под проломленной крышей; а вот из равновесия ее вывела сущая безделица, совершенно неважная в серии крупных катастроф. Равнодушно пройдя по разоренному замку, она вдруг вспыхивает гневом при виде статуи Немезиды.

— Смотрите! — восклицает тетка, показывая на статую с завязанными глазами, с мечом, но без весов. — А ведь были у нее весы, да с золотыми чашами!

— Во время войны в замке помещалась школа гитлеровской молодежи, — пытается успокоить тетку директор госхоза, добровольно, а вернее, из любопытства вызвавшийся быть гидом для этой своеобразной компании.

Счастье, что тетка не знает правды, которая, конечно, хоть и печальна, зато куда вернее характеризует круги общества настолько высокие, что бывшие батраки — даже при новом режиме, даже уйдя на пенсию — понижают голос, рассуждая о них.

Ибо если отторжение пограничных областей Северной Чехии гитлеровской Германией обернулось для бедняков трагедией, то для местных богачей это было, скорее, благословением божьим. Замок разворовали, унеся все, что в точном смысле слова «не было прибито». Исчезли редкостные картины, драгоценный фарфор, уникальная старинная мебель, гобелены… На возможный вопрос, откуда это нам известно, ответить нетрудно.

Дочь советника, который жил в замке до войны, вскоре после освобождения проезжала с мужем в автомобиле через Уезд. И вспомнила она, что в этот самый Уезд перебралась из пограничья ее бывшая горничная. Молодой даме захотелось во что бы то ни стало повидать мать Франтишка. А там уж сравнительно нетрудно было уговорить последнюю навестить свою бывшую госпожу в ее пражской квартире. Там-то мать Франтишка и разинула рот, и ей пришлось изо всех сил следить за собой, чтоб не показать, что ей очень хорошо знаком и стул, на котором она сидит, и картины на стене, и хрупкая фарфоровая чашечка, из которой она пьет золотистый чай, — эти чашечки ей доводилось держать в своих растрескавшихся руках куда раньше, чем кому-либо из почтенной семьи хозяев…

Дома мать Франтишка до поздней ночи спорила с мужем. Железнодорожник придерживался линии наименьшего сопротивления, утверждая, что немцы все равно разворовали бы и уничтожили все добро; скотница же была убеждена, что присвоение чужого имущества называется кражей независимо от политической ситуации.

Но тетка ничего этого не знала, и негодование ее обращается против немцев, которым она — такова уж манера выражаться у людей подобного характера — от души желает самой худшей смерти, десять смертей сразу. Живя в замкнутом мирке шахтерского поселка, среди друзей по Франции, с которыми она и по-чешски-то не всегда разговаривала, тетка не подозревала, что именно здесь, в родной деревне, раскроются перед ней противоречия, свойственные той эпохе; она и представить себе не могла, что в течение одного и того же дня одна и та же проблема предстанет перед ней во многих, причем совершенно противоположных вариантах. Небольшой пример тому — история замковых ценностей.

Неподалеку от палаток, где на костре тетка варила картофельный суп, убирали сено; и тетка в разговоре поинтересовалась судьбой бывшего владельца этого луга, немецкого крестьянина Йозефа Груса. Молодой секретарь Национального комитета, один из тех, кто с первых дней заселения пограничья действительно спасал, что мог (в отличие от деклассированных элементов и пройдох управляющих), с важным видом ответил:

— А мы и его выслали за пределы Чехословакии.

Тут тетка, только что призывавшая на голову немцев десять смертей, уперла руки в бока и, созывая все свое разросшееся семейство, возмущенно кричит:

— Ну, слыхали вы что-нибудь подобное?!

— Пани, — строго останавливает ее молодой секретарь, — я благодарен вам за помощь и только поэтому не слыхал, что вы сказали.

На что тетка буркнула в сторону своих:

— S’il n’a rien entendu, il est sourd, alors![31]

— Напоминаю, что фашисты творили жуткие преступления в концлагерях. Жуткие, — повторил секретарь.

— А вы были в концлагере?

— Нет. Вы же, насколько мне известно, жили в это время во Франции.

Тут тетка с торжеством показывает на своего среднего сына Франсуа:

— А вот он в концлагере побывал!

Судьба Франсуа в самом деле разительный пример того, какую незначительную роль играет в обществе бедняк, стоящий на низшей ступени иерархической лестницы.

Во время войны на стороне Франции сражался и восемнадцатилетний Франсуа, не совсем понимавший почему. Он попал в плен и из лагеря для военнопленных, где условия были вполне сносными, оживленно переписывался с родными под Марселем. Обе стороны сияли довольством. Тетка была рада, что сын не дал себя убить за чужую страну; Франсуа радовался, что ему дают есть. Так длилось до тех пор, пока немецкая основательность не установила, что Франсуа, в сущности, чех. После этого все пошло кувырком. Ничего не понимающего Франсуа моментально отправили в концлагерь. Он дважды бежал оттуда, и оба раза его ловили, самым жестоким образом давая понять, что он в заколдованном кругу, из которого ему не вырваться. Родины своей, откуда вышли его родители, он не знал, принадлежность к французской армии его не спасла, и в горькие минуты парню впрямь начало казаться, что нет ему нигде места на земле, кроме как в концлагере.

Ссылка тетки на концлагерь оказалась достаточно сильным аргументом, и молодой секретарь прекратил спор, который все равно ни к чему не вел.

Подходило время оглашения результатов экзаменов, и нервозность Франтишка возрастала. Он не боялся, конечно, ухода из гимназии «в практическую жизнь». И не боялся «разжалования» — он опасался недоразумений.

Все, кто имел касательство к его судьбе, старались, будто сговорившись, искоренить все, что связывало его с прежней жизнью, до поступления в гимназию. Заведующий начальной школой Заградничек превратил мальчишку, каких уездские батрачки родят десятками, в странного чудака.

Пример — станция в Уезде. Ежедневно там скапливается множество мужчин и женщин. Поезда подходят справа и слева. По утрам — ежечасно, затем пореже. Каждый поезд делит толпу ожидающих на две части. Половина уезжает в Кладно, другая — в Прагу. Поезда ходят плохо, они грязны, всегда переполнены. Проезд на ступеньках — обычное явление. Зимой вагоны не отапливаются и не освещаются. Поезда с ослепшими, замерзшими окнами ползут, словно ниоткуда и никуда. Езда в них никому не доставляет удовольствия, это необходимое зло, к которому почти ежедневно добавляются все новые и новые осложнения, и люди поневоле начинают верить в судьбу. Поезд опаздывает; поезд ждет встречного, пропускает экспресс, берет воду, меняет паровоз, нет пара, нет сигнала… Ездят только по крайней необходимости. И вдруг в один прекрасный день, первый день нового учебного года, в толпу всех этих железнодорожников, вальцовщиков, шахтеров, уборщиц в министерствах и больницах, судомоек, сторожих пражских уличных уборных затесался мальчишка, который, словно это в порядке вещей, вместе с ними входит в вагон и вместе с ними выходит. Пассажиры — а они все хорошо друг друга знают — заинтригованы. Вскоре им становится известно, что этот бедняга, ежедневно разделяющий железнодорожные муки со столькими взрослыми, терпит все это добровольно ради единственной цели: перестать быть одним из них. Услыхав, что так ему предстоит мыкаться долгих восемь лет, взрослые волей-неволей начинают сопоставлять цель своих поездок с его конечной целью. Снисходительное любопытство дает трещину, трещина расширяется — и вот уже целая пропасть. Все эти люди встречаются каждый день: в трескучие морозы греют застывшие пальцы над полупогасшей печкой в сыром тепле зала ожидания, выдувают дыханием кружочки в белых морозных цветах на стеклах, выстукивают озябшими ногами ритм по проолифленным половицам; весной переходят вброд разливы слякоти, отважно ступая по лужам вокруг станции, серебристым, как океан; летом глотают тучи пыли, которые поднимает на унылой равнине малейший ветерок; осенью шагают, подобно охотнику за зайцами или куропатками, с трудом вытаскивая ноги из вязкой, тяжелой пашни: дорога завалена бесформенными комьями земли, отвалившимися от гусениц тракторов, от колес телег и прицепов, свозивших грязную свеклу к десяткам транспортеров.

Не будь это ниже достоинства кормильцев семей, спутники Франтишка высказали бы ему свое презрение, а так они просто держат его на расстоянии. Один только раз уборщица на Дейвицком вокзале спросила Франтишка: «На кого учишься-то, на учителя или на доктора?» Уж лучше бы молчала, как все остальные, ибо что мог ответить Франтишек? Что его будущее меньше всего зависит от его воли? Что от сего дня до момента, когда надо будет выбирать между предложенными ему альтернативами, пройдет долгих восемь лет? Да ведь это смешно ему самому, день за днем растрачивающему таким образом время своей жизни!

Если б он дал уборщице исчерпывающий ответ, та, несомненно, решила бы, что парень свихнулся. Но молчание отделяет его от тех, с кем он в силу необходимости встречается ежедневно.

От бывших однокашников по начальной школе, которые продолжают учебу в обыкновенном городском училище и ездят на велосипедах в Птицы — причем пользуются пологим длинным спуском от кирпичного завода Задака, чтоб проехаться без руля, а на обратном пути катят по аллее ореховых деревьев, мягко спускающейся к Уезду, — Франтишка отделяют, во-первых, разница в средствах передвижения, а во-вторых, свободный накат с горки без руля. Как пешеходы испокон веков робеют перед всадником, а всадник перед тем, кто ездит в автомобиле, так и бывшие однокашники робеют перед Франтишком, и тех, кого сегодня объединяет военная игра Леска против Малого стадиона, завтра разъединит дорога в школу.

Каждый день с того момента, как захлопывается за ним калитка Жидова двора, когда он утром уходит на станцию, до того момента, как эта же калитка захлопывается за ним, когда он возвращается, Франтишек претерпевает тысячи мелких недоразумений, тысячи мелких стычек, в которых нет ни победителей, ни побежденных.

О, как благотворно, как утешительно действуют на Франтишка слова, сказанные теткой, когда он уезжал из ее «полевого стана»:

— И не бойся ничего, тебя должны принять! Теперь все решает рабочий класс. Даже кому быть господином, а кому нет!

Как видно, французская тетка была строгой реалисткой, наперекор пропаганде, которой хотелось бы одним махом обрядить весь народ в рабочие блузы, как будто разница в одежде — единственная помеха на пути к свободе, равенству и братству. Кстати, охотнее всего в рабочие блузы рядятся как раз те, кому рабочий класс совершенно чужд и безразличен. Эти ходят в театр в свитерах и рабочих брюках. А вот Псотка, скотница, для первого своего посещения пражского Реалистического театра сшила новое платье у самой пани Соукуповой в Птицах, у которой шьют самые благородные в околотке дамы.

Чтоб уж никто не усомнился в ее реализме, тетка еще добавила:

— А не примут — сразу пиши мне, устрою тебя вместе с Роже учиться на каменщика в Мезиборже. Вдвоем-то веселей.

С такой альтернативой на завершение четырехлетних поездок с Жидова двора в белое бетонное здание с видом на Пражский Град Франтишек покидает родную полуразвалившуюся и до нитки обобранную деревню.

Перед зданием гимназии — толпа, как на митинге. Все четвероклассники — а их значительно больше сотни, последний из параллельных классов обозначался буквой «е», — многие с родителями, а то и одни родители, толпятся перед стеклянными дверьми, на которых в алфавитном порядке вывешены списки учеников, допущенных в пятые «а», «б», «в» и «г». Значит, стало на два класса меньше, из чего следует, что шестидесяти ученикам придется волей-неволей примириться со столь устрашающей «практической жизнью».

Не успел Франтишек насладиться тихим счастьем, нахлынувшим на него, когда он увидел свою фамилию в списках, как ему пришлось выслушать настоящую проповедь классовой ненависти. В списках нет Веселого (национальное управление), Зимы (генштаб), нет и фамилии юного идеолога и еще нескольких «правильных» учеников, всегда и в любых ситуациях задававших правильный, самый правильный тон. А поскольку кварт было шесть, то всюду слышатся такие речи:

— Этого следовало ожидать…

— Мстят через детей…

— А меня вовсе не огорчает, что моего сына нет в списках, — разглагольствует седовласый господин в золотых очках, поблескивая золотыми зубами. — Представляю, чему они там научат, в их Единой школе! Я-то знаю, что делается в школах России. Сплошная политика — и выходят одни болтуны да недоумки.

В стайке дам, будто собравшихся вокруг чайного стола или в кафе, слышится:

— Единая школа — это значит, что интеллигентным детям придется учиться вместе с дураками. Учитель, конечно, вынужден будет возиться с отстающими, и наши дети пострадают…

А какой-то элегантный лысый толстяк возмущается:

— Нет, вы посмотрите, сколько здесь новых фамилий! Как они-то сюда попали? Вот вам первые плоды Единой школы. В гимназию, в это учебное заведение для избранных, хлынули ученики городских училищ, куда принимали кого угодно, если только те не попадали в специальные школы для дефективных. Представляете, сколько пройдет времени, пока они догонят программу. Да им этого до самого выпуска не удастся. Не хотел бы я видеть будущих врачей и юристов…

Стройный мальчик спортивного вида водит пальцем по списку и вдруг, наткнувшись на одну из фамилий, словно обжегшись, отдергивает руку. Это движение не ускользает от Франтишка, и он следом за мальчиком выбирается из толпы. И оба уходят — рядом, но сохраняя такую независимость, чтоб каждый мог отделиться в любой момент. Новенький со вздохом произносит:

— Хотел бы я знать, правда ли, что в гимназии так уж страшно…

В этот момент и родилась первая большая дружба Франтишка; эта дружба окажет очень сильное влияние на ту часть его жизни, которая зовется юностью.

5

«Соколы» «Побелогорской жупы» укладывают последние кирпичи, волокут к пристройке старые распиленные рельсы — они пойдут вместо потолочных балок — и уже начинают штукатурить свой будущий клуб. Наконец-то — для этого понадобилось несколько лет — в недрах кладненских домен исчезают расстрелянные локомотивы; с тупика у станции снимают старые рельсы, разрезают на куски автогеном, и люди, словно предвидя в будущем нехватку строительных материалов, растаскивают их без помех, кто как может.

Добровольные труды «соколов» подходят к концу, и это хорошо. А то уж слишком много односельчан перешло от снисходительных усмешек к недовольству такой ненужной работой. Воскресники в кладненских шахтах и литейных цехах становятся обычным явлением и даже своего рода привилегией. Дребезжащий обшарпанный автобус, отъезжавший от табачного киоска по воскресеньям, теперь совершает два рейса. Первый — в субботу вечером, чтоб отвезти добровольцев в ночную смену. Второй — в воскресенье утром, увозя тех, кто едет в дневную. Если во времена нежного детства Франтишка мерилом положения в обществе считалось обладание тропическим шлемом и баррелем, а также принадлежность к одному из лагерей, отражавших социальное расслоение деревни, то сейчас единственным мерилом этого служат поездки в раздрызганном автобусе. И сверстники Франтишка делятся теперь на две части. Одни ездят в этом автобусе на воскресники, другие нет. Те, кто ездит, составляют высший слой общества. У них свой жизненный ритм, свой статут, у них есть все, что делает союз союзом — в это понятие следует включить внутреннее единство по отношению к общей цели и ревнивое неприятие тех, кто по той или иной причине к этому союзу не принадлежит. И что самое странное — такого рода спортом увлеклась не только молодежь, но и остальные, независимо от возраста. Однако есть в этом явлении и элемент абсурдности.

Так, например, заведующий начальной школой Заградничек придумал выкорчевать перед школой густые кусты сирени, бузины, боярышника, терна, а также каштаны и молодые рябины. Через репродуктор местного радиоузла он созвал добровольцев. За обычным исключением, которое составляют обитатели богатых усадеб, к школе, с кирками, мотыгами, пилами и топорами, собралась вся деревня. И за один субботний день все пространство было очищено от кустов и деревьев, за воскресенье его успели перепахать, разровнять граблями и засеять травой. Там, где так чудесно было играть в прятки, где так удачно можно было воспроизводить эпизоды из американских фильмов, в которых сыщики преследуют бандитов, а канадская конная полиция — бродяг, там возник тщательно оберегаемый газон, на который не смеет ступить ни нога школьника, ни даже курица из соседних Новых домов. А то еще все испортят!

Зато теперь если кинуть взгляд от школы, то за плоскостью искусственного газона мы не увидим ничего, кроме домишка Пенкавы, серого от засохшей грязи, дороги, над которой, как над барханами пустыни, клубится пыль, да длинной стены коровника, вдоль которой прорыта сточная канава, наполненная навозной жижей, временами таинственно булькающей и выпускающей большие пузыри. Прошли годы, пока люди, с таким рвением поспешившие на безрассудный призыв заведующего школой лишить унылый пейзаж даже скудной зелени, начали качать головами и с сожалением вспоминать, что некогда конец школьного года ассоциировался в их представлении с цветущими кустами боярышника, а новый учебный год начинался под знаком пламенеющих рябин.

Если б в ту пору кто-нибудь удумал, к примеру, что надо снести школу, строения госхоза, здание станции, он вполне мог бы рассчитывать на помощь добровольных энтузиастов. Дух беспокойства, овладевший всеми, косвенно влиял и на темпы строительства сокольского клуба. Немыслимое становилось явью. Местные помещики присылали в помощь строителям упряжки с возчиками, а вечерами собирались вокруг пристройки, растущей как на дрожжах, рассиживая на перевернутых ведрах, корытах из-под раствора и на кучках кирпичей.

Из Марианских Лазней, Карловых Вар, с таинственных швейцарских курортов и югославских Бледов слетелись все эти «патриархальные хозяева и хозяюшки», чтоб внести свою долю во всеобщее беспокойство, поиграть в «исконных крестьян», знакомых им по «Лешетинскому кузнецу», по любительским спектаклям и патриотическим опереткам, понять, чем живут люди, и сориентироваться в новых условиях, проверить, действительно ли будет осуществлено все то, чем пугают их Би-би-си и «Голос Америки».

Но повсюду они встречают холод, от которого не так далеко до ненависти и насмешки. А ведь они не делают ничего дурного, никого не обижают, напротив, даже отвечают на приветствия и сами первые здороваются с теми, кто, по их мнению, занимает видное положение в силу своей политической принадлежности.

Новак, этот популярный в Уезде распространитель партийной печати, рассыпал однажды всю мелочь — так у него задрожали руки, когда один из первых «возвращенцев» купил у него номер «Руде право». Теперь уже достаточно самой малости, и люди осознают, что от вшей действительно чешется голова, что крысиные норы по соседству с вашим жилищем — вещь неприятная, что сточные канавы кишат мухами и червями, а вонь от них бьет прямо в окна. Впрочем, строительство сокольского клуба раздражает людей не потому, что это ненужное дело, но в трактирах, в лавках, в коровниках только о том и толкуют, что эти добровольцы из богачей работают в перчатках. Загадочные высказывания доктора Фрёлиха, который, к примеру, остановившись посреди Жидова двора, вдруг произносит: «Это не деревня, а окраина Праги» — и тут же поправляется: «Нет, не окраина. Это выгребная яма Праги», воспринимают теперь уже не как блажь нередко хмельного стареющего чудака, но как точное обозначение реальности. Доктора вдруг стали приглашать на заседания Национального комитета. И уже перестают болтать о его возне с пражскими и кладненскими проститутками. Зато, когда у горчайшего в Уезде пьяницы умер третий ребенок в возрасте четырех лет (гробик с телом прислали из кладненской больницы в оберточной бумаге, обвязанный бечевкой — словно посылку ко дню рождения или к рождеству), все вдруг вспомнили, что доктор всегда восхищался вагоном, в котором живет семья этого пьяницы возле болота, образовавшегося от сточных вод пивного завода. Вспомнили, как доктор простукивал стенки этого вагона, гниющего снизу, и говорил с восхищением: «Вот это домок! Уж он-то повидал мир! Где только не побывал! Н-да, — обращался он к семерым живым еще обитателям вагона. — Туда, где он побывал, вам в жизни не попасть. Нет, туда он вас уже не отвезет. Вас он довезет разве что до могилы. А ваших пострелят — до исправительной колонии, а то и до тюрьмы!» И когда «хозяйка дома» в ужасе и растерянности от такого мрачного прогноза заплакала, доктор Фрёлих утешил ее своим равнодушным и своеобразным способом: «В тюрьме живется не худо. Я и сам там вырос. Нет, нет, бывает хуже. И кормят тебя, и крыша над головой, да и наказывают, коли есть за что»[32].

И теперь все вдруг в каком-то испуге осознают, что ничего смешного в докторовых словах нет, так же как нет ничего смешного в том, что, хотя на окошках вагона красуются беленькие занавески, пол этого примитивного жилья совсем прогнил, что обитатели его размножаются как кролики, а мрут как мухи и что утешения патера Бартоломея, который хоронит их, не очень-то отличаются от утешений доктора Фрёлиха: «Матушка, матушка, на что я вам опять понадобился? Ведь ребеночек-то ваш уже на небе, он это заслужил за все, в чем ему отказала жизнь. Чем мы-то тут поможем, ну скажите сами — чем?»

И куда реже раздается теперь смех при виде популярного разносчика газет Новака, у которого так вывернуты колени и щиколотки, что ступает он на внешнюю сторону ступней.

А старейшая в Уезде и всей округе жительница крайне удивлена, что в лавке никто больше не спрашивает, сколько ей лет. Старая ее голова не в силах постичь, почему все, словно сговорившись, нарушают правило, которое, повторяясь десятилетиями, превратилось уже в ритуал. С некоторым преувеличением можно сказать, что обе стороны — и шутники, и старейшая жительница — сделали из этого чуть ли не промысел. Бабка хочет хоть чем-то быть полезной. Ее мизерную пенсию, присылаемую по почте, до последнего гроша забирают дочь с зятем. И они злы на бабку. У других тоже есть старухи, и какую пенсию получают! А на то, что наша всех старше, ничего не купишь. Уж чего хуже, а ни с кого ничего не возьмешь…

У скольких людей работала старая! И никто из них не дал ей справки для оформления пенсии… Теперь она носит пиво каменщикам, подметает оба двора госхоза; детей ей доверить опасаются — и впрямь ведь уже толку от нее никакого! И старуха собирает колоски, случайно оставшиеся в земле картофелины, продает шиповник и на вырученные гроши покупает у пана Гинека рюмочку липкой подкрашенной водки. Иногда ее — просто так, от скуки, от нечего делать — до того напаивают в одном из шести трактиров, что она не держится на ногах — свалится где-нибудь да там и заснет. Тогда зять с дочерью избивают старуху, а внуки плачут: жалко им бабушку. Она ведь не все свои денежки тратит на липкую водку. Иногда в придорожном киоске пани Штетиновой старуха покупает кулечки запыленных леденцов.

Пани Штетинова тоже старуха, только в отличие от старейшей жительницы у нее всего одна нога, а вид такой, будто она и в молодости была уже старой, как теперь.

Словом, прежде всегда подворачивался случай одной стороне спросить: «Бабуля, сколько же вам лет?» — а другой стороне ответить: «Хотите верьте, хотите нет, а я уж и не помню!» Вслед за чем раздавался громкий хохот, и каждый очевидец потом дней десять кряду рассказывал десятку слушателей: «Спросите ее, сколько ей лет, — она и не знает!» Конечно, глупость, но все равно никто не ожидал, что игра вдруг кончится, так сказать, в полном разгаре. Самой бабке это досаднее, чем кто-либо мог подумать. Она объясняет это утратой интереса к своей особе и потому испугана и опечалена. Она уже до того доходит, что сама набивается на шутку: «А я вот утром все вспоминала, сколько же мне лет. И верите — не могла вспомнить!» Но каменщики, возчики, женщины в лавке, пьяницы в трактире в ответ смущенно молчат; разве что кто-нибудь бросит: «Да оно и неважно, были бы здоровы…» Или: «А вы об этом не думайте, радуйтесь, что вам еще ноги служат». Но бабка цепко, как клещ, держится привычной темы: «По-моему, мне уже далеко за восемьдесят». Тут все предпочитают промолчать, всем делается как-то не по себе; если такой разговор происходит в трактире, то кто-нибудь, у кого нервы послабее, ставит бабке стопочку. Опьянев, старуха по крайней мере молчит или бормочет что-то невразумительное, но никого не задевает больше своим упорным стремлением доказывать это свое ничтожное превосходство.

Бабка похожа на собачонку, которой дали сахарку, чтоб она «служила», а потом угостили пинком; она снова и снова встает на задние лапки — и десять раз ее пнут, а она десять раз повторит свой трюк. Вымаливает хотя бы пинок…

Труднее всего подавлять инстинкты пола, и в этом смысле сравнительно легче других живется только Андульке, горбатенькой калечке с ручками и ножками точно палочки. В описываемое время этой Андульке вопреки предсказанию доктора Фрёлиха, что ребенок проживет от силы несколько месяцев, исполняется уже тридцать лет. «Готовьте гробик, мамаша, говорю вам, готовьте гробик», — твердил тогда гостоуньский доктор, склоняясь над железной кроватью, где лежала новорожденная. И вот бывшая новорожденная уже женщина. Да какая! Никому не сосчитать, скольких мужчин имела эта невзрачная карлица. Самая жестокая шутка, какую может изобрести жизнь, — это когда до крови, насмерть передерутся самые слабые, самые последние, которым ничего не изменить этой дракой, ничего не приобрести, никого не одолеть. По этой логике разъяренные супруги местных лодырей и пьяниц, давно утративших какие бы то ни было нравственные преграды, а с ними и рассудок, несчетное количество раз избивали Андульку до потери сознания. Как-то ее мать даже упросила гостоуньского доктора прийти посмотреть: Андулька-де не подает признаков жизни. Доктор прислонил свой велосипед к калитке и, волоча ноги, побрел в жалкое жилище в Казарме. Безразличие и фатализм покидали его, только когда надо было спасать кормильца семьи — шахтера, прокатчика. В данном же случае он не спешил. Знал ведь, в чем дело. «Говорил я вам, еще когда она родилась, — рассуждал он, склоняясь над бесчувственным птичьим тельцем, — лучше бы ей умереть. Вы тогда на меня так посмотрели, словно я шелудивый пес, а теперь сами видите. Когда-нибудь одна из этих ревнивых идиоток ее убьет. Это мне так же ясно, как дважды два четыре. И вам будет больно, а если б она умерла тогда, все у вас было бы уже позади».

Казалось бы, и сейчас в жизни Андульки все идет по-старому. Но она знает свое. Гулянки в трактире возле пивного завода запретили. Гулянки под звуки гармоники, цитры и скрипки, которые никто не объявлял заранее, а следовательно, не запрещал и на которые не рассылали пригласительных билетов, служили, в общем, только предлогом для того, чтобы в это низенькое помещение со скамьями вдоль стен забрели случайные прохожие: те, которым еще не хотелось домой, или те, кто уже накачался в других заведениях, а главное, те, кому никуда кроме ходу не было. Здесь все они пели или слушали пение, а это было достаточно благородным поводом заговорить с Андулькой.

Андулька чует перемену атмосферы и, укрепляя свое положение, ставит на последнюю карту, потому что в противном случае… В противном случае она просто калека, рожденная для страданий, сочувственных улыбок, а то и для пинков — или еще для проповедей патера Бартоломея на тему о семи благодатях. Андулька выискивает старых знакомых во всех трактирах, хлевах или в тех немногих местах, которые здешняя скудная природа предлагает для подобных невеселых увеселений. Инстинкт примитива гонит Андульку к подросткам, сверстникам Франтишка; она заговаривает с ними своим глухим хриплым голосом, маскируя свой обостренный интерес болтовней о традиционных войнах между Леском и Малым стадионом, но при малейшем намеке на любопытство мальчишек к противоположному полу, при самой наивной шутке, анекдоте она грубо хохочет, невольно выдавая свое над ними превосходство, которое отпугивает юных героев.

В Уезде наступает эпоха всеобщего перемирия. Шестнадцатилетний сын «сорокагектарового» помещика Халупы, воспитанию которого не уделялось никакого внимания, вдруг позволил деревенским мальчишкам кататься на паре своих пони; этот акт был равносилен подписанию мирного договора. Конечно, кое-какие нелады еще случались, но при наличии доброй воли их можно было отнести к неизбежным трудностям переходного периода.

Чем сын «сорокагектарового» помещика заслужил такой поистине королевский подарок, нам неизвестно. Зато известно, что он обращался с этими мохнатыми смешными лошадками с извращенной жестокостью. Если уж директор госхоза Вашак, немало повидавший на своем веку, счел нужным возмутиться до крайности, вырвать кнут из рук юного садиста, разломать и растоптать его — это кое-что значит. Но станешь ли задумываться над подобными вещами, когда тебе предлагают прокатиться шагом, рысью, а то и галопом, причем по тем самым местам, где, бывало, лошадку изображал приятель, вожжи — веревка, а ритмичное пощелкивание языком — цокот копыт! Если б не одно незначительное и глупое происшествие, люди, всегда склонные забывать, считали бы сына Халупы вполне смирным парнишкой, с добрым сердцем, к которому вечно с чего-то пристают.

Однажды сей добросердечный герой выследил маленьких ребятишек, забравшихся на клубничные грядки Халупова огорода. Пользуясь тем, что усадьба расположена несколько на отшибе и что при виде его ребятишки бросились врассыпную, наш добряк догнал самого маленького и так стукнул его по носу, что алая струйка крови протянулась от огорода до Новых домов.

На следующий день отец воришки совершил нечто нелогичное, нетрадиционное, противное обычаям. Он остановил на дороге упряжку пони и самым банальным образом влепил пару затрещин юноше, который столь охотно катает мальчишек… Но все это не более чем, скажем, веснушки на красивом лице, мелкий изъян, он никого не возмущает и не расхолаживает тех, кто решил протянуть руку всем и жить со всеми в мире.

Единственное, что нарушает перемирие, — это окна в Национальном комитете, которые долго, очень долго светятся в ночи, да еще вести, одна за другой: сначала — что эмигрировали два сына помещика Мотыки, затем — что арестован сын крупнейшего в округе землевладельца, тот самый сын, про которого в свое время ходили слухи, будто он на собственном самолете громил где-то за границей гитлеровские полчища; в довершение бед у папаши арестованного сгорела молотилка.

Наладившуюся было идиллию мирного добрососедства разом разбила весть, вызвавшая куда более сильный шок, чем известие о конце войны. Конца войны, как бы ни был он далек, в Уезде ждали все. Ждали те, кто на железной дороге, в литейных цехах или на шахтах делал все, чтобы приблизить его; но точно так же ожидали конца войны и те, кто принимал у себя обер-цальмейстеров СС, — арендаторы или владельцы охотничьих угодий, которые независимо от степени сотрудничества с нацистами умели мыслить логически и понимали, что войны, начавшись, неизбежно когда-нибудь кончаются, как правило не нанося ущерба владельцам обширных земель.

В одно прекрасное утро несколько малоземельных крестьян решили объединиться в кооператив. Эту новость, какой бы ошеломительной она ни была, еще можно было как-то переварить. Но совершенной уже бессмыслицей показалось людям то, что в этот Единый сельскохозяйственный кооператив, мгновенно разбогатевший за счет национализированных пятидесятигектарных владений, вступали десятки семей, обитающих в таких жилищах, в которые, не считая вахмистра Формана, патера Бартоломея да доктора Фрёлиха, не ступала нога приличного человека.

Несмотря на «добрососедские чувства» — когда-то просто фиктивные, а с недавнего прошлого имитируемые довольно удачно, — не было в Уезде помещика, лавочника, чиновника, который бы хоть один-единственный раз зашел в чье-нибудь обиталище в Леске, в Жидовом дворе, в Казарме или в Новых домах. И вдруг в один день, после долгих десятков, а может, и сотен лет, всё, что ютилось в этих норах, хлынуло наружу, со всеми своими болячками, телесными и душевными изъянами, и, как о чем-то естественном, заявило о своем желании тоже охотиться на зайцев и решать, на каком поле в будущем году сажать картофель. В деревне из-за всего этого — полный бедлам.

Самые неуемные фантазеры уже осматривают национализированные дома богачей, выбирая для себя и своей семьи самые светлые, сухие и просторные комнаты; самые большие дураки ссорятся из-за того, кому в чьей усадьбе хозяйствовать; владельцы усадеб раздумывают, не лучше ли поджечь свое добро и сесть в тюрьму, а те несколько мелких собственников, которые всю эту кашу заварили, в ужасе озираются, спрашивая себя, кто же думает вообще работать в этом самом кооперативе.

Конечно, все это смятение и переполох — только на первых порах. Наступает день, когда хаос сменяется тихим ужасом, восхищением и уважением к силе, какой располагает новый режим.

Двум крупнейшим помещикам вручено постановление об их выселении из Уезда. Нравится это членам партийного комитета деревни или нет, напуганы ли депутаты Национального комитета тем, что они сами натворили, — выселение двух помещиков смахивает на похороны.

Оба помещика, как нарочно, выбрали для своего отбытия воскресный день. Но это они не нарочно. Тем, кто уезжает навсегда, нужны лошади, подводы, помощники.

Накануне вечером оба выселяемых обошли несколько домов. Сначала знакомых, потом бывших своих работников. Чтоб уложиться в один день, без помощи не обойтись. Однако у людей еще очень слаба вера в долговременность нового строя, и никто не хочет, чтоб его когда-нибудь корили за то, что он помогал «ликвидировать» деревенских богатеев. В этой деревне на стыке окраин Праги и Кладно, где человеческие чувства почти полностью съедены нищетой, никто, однако, не захотел пинать ногами упавших. Другими словами, перед нами еще один парадокс, на которые столь щедра жизнь в кризисных ситуациях.

Тогда оба помещика отправились в трактир пана Гинека, чтоб упросить кого-нибудь из спившихся, слабоумных человеческих обломков, давно утративших всякое понятие о времени и реальности: «Послушайте, господа, мы ведь ни на кого не обидимся! Говорим вам прямо: вы ни в чем не виноваты, но как же нам вывезти все до темноты? Просите за помощь, сколько хотите!» Последнее доходит до слуха человеческих обломков. Формально они вознаграждение отвергают — еще сохранились остатки чести, не утонувшие в алкоголе, — и обещают рано утром в воскресенье явиться в обе усадьбы помочь. Такое невероятное, небывалое событие, ломающее все привычные схемы, объединяет людей, хотят они того или нет.

С самого раннего утра в воскресенье весь Уезд уже на ногах. Кому не надо в шахты или к домнам, кто не служит в Праге швейцаром, солдатом, сторожихой уличных уборных, судомойкой в ресторане — все собрались у ворот обеих усадеб.

— И не совестно вам смотреть на чужую беду! — удивленно бросает мать, когда туда же отправляются и отец с Франтишком.

Однако чуть позже она не выдерживает и тоже бежит смотреть.

Все — как на похоронах: и то, что люди в черных воскресных костюмах, и то, что состав присутствующих самый пестрый. Тут и неразумные сопливые ребятишки, и оробевшие бедняги, моментально забывшие о светлых комнатах, в которых еще несколько дней назад собирались начать новую, беззаботную жизнь, а теперь не желающие иметь с этим ничего общего, и те, кто, не имея ни малейшего понятия о том, как будет строиться руководство кооперативом, уже вообразил себя управляющим, приказчиком, надсмотрщиком; толпятся здесь лодыри, воры, паразиты, мечтающие только о том, как бы пожрать дичинки, зайчатины в сметане или фаршированного фазана, куропаток и охотничий гуляш в лучшем ресторане пана Крампера; равнодушные скотницы, сезонные рабочие, которые сегодня здесь, а завтра там. Если отсутствуют духовные особы — из монастыря ли, впрочем недавно закрытого и опустевшего, или из соседних Птиц, — то этот пробел восполняется присутствием трех представителей Корпуса национальной безопасности: одного из районного отделения, двух местных.

Священный ужас, однако, длится недолго. Вскоре он уступает место вежливому любопытству, с каким люди смотрят, как выносят и грузят на подводы предметы старинной обстановки. Моментами вспыхивает даже глубокое удивление. Если никто из выселяемых богатеев никогда не заходил в жилище своих батраков, то и последние не переступали порога, отделявшего два социальных слоя, хотя бы этот самый порог был всего в каком-нибудь десятке метров. Массивная дубовая мебель, громоздкие буфеты, ковры, под тяжестью которых шатаются три носильщика — один впереди, другой посередине, третий в конце, — можно подумать, весь просторный дом был выстлан коврами сверху донизу; шеренга корзин, набитых посудой, напоминает караван в пустыне. Случаются и веселые минутки, рассеивающие общее чувство неловкости. Например, когда выносят кресло-качалку, о назначении которого зрители до сих пор понятия не имели. С таким же юмором комментируют появление большого рояля — а ведь зрители не знают, что в доме скрывается еще один. Сколько дом стои́т, никто никогда не слышал, чтоб в нем звучала музыка. Почтительный ропот вызывает фотография, огромная, под стеклом; на ней старая хозяйка дома в числе делегаток от аграрной партии и — в окружении очаровательных дам — президент Масарик. Как жаль, что столь высокие связи не принесли деревне никакой пользы! В глубине души так чувствуют все зрители, фотография углубляет пропасть между теми, кто уезжает, и теми, кто остается.

Но вот все погружено; перед опустевшим домом стоят мужчина, женщина, двое почти взрослых детей — юноша и девушка, — старик, чей сын был в Англии, и старуха, чье изображение мы только что видели на фотографии рядом с президентом Масариком.

— Как они будут нас ненавидеть! — шепчет мать Франтишка.

Кое-где в толпе раздаются всхлипывания. Всем хочется, чтоб все поскорее кончилось, но ни у кого не хватает смелости подать знак, чтоб уезжающие, ради всех святых, сели бы уже на подводы и отправились куда глаза глядят. Наконец старуха насмешливо показывает на надпись, уже до того оббитую и стершуюся, что ее никто и не помнит: «Благослови, боже, сей дом — строил я, кому жить в нем?» Потом, пожав плечами, высокая, лишь чуть-чуть согбенная, она отходит к подводам, опираясь на палку.

Никто не подает им руки, никто не желает счастливого пути, не машет платочком. Сцена напоминает кадры немого фильма без музыкального сопровождения. Толпа расходится. Никому уже не хочется стать хозяином покинутой усадьбы, никто не спорит из-за светлых комнат, не мечтает о зеленой охотничьей шляпе с пером сойки. Величие минуты подавило мелочные желания. Во всяком случае, на этот день. Люди переговариваются о том, что скоро пришлют каменщиков и перестроят помещичьи дома — в каждом выкроят по четыре двухкомнатные квартиры.

Мысль об этих квартирах в просторном, полном солнца доме крепко засела в голове Франтишковой матери; и она говорит:

— А мы так и помрем в Жидовом дворе!

— Участки должны сначала разметить, и сперва надо за них заплатить. Не могу же я сам явиться в поле, выкосить хлеб на этом месте да выкопать там яму под фундамент, — вполне резонно возражает отец.

— Так по крайней мере хоть деньги-то внеси!

Но отец колеблется. С одной стороны, зарабатывает он теперь достаточно вполне надежных, республиканских денег, но, с другой стороны, он не хочет опережать других. В каждое первое воскресенье месяца, со вкусом изображая осмотрительного хозяина, он откладывает в местной сберкассе сотню за сотней.

— А мебель наша так и сгниет в пивоварне. Чего же нам — ждать, когда на кровати шампиньоны вырастут?

Мать прямо сгорает от нетерпения, но это отнюдь не выводит отца из равновесия.

— Вот станут продавать участки, тогда и купим.

Сводить скот в общие хлева решено после жатвы. «О, после жатвы, должно быть, весело бывает в Уезде!» — мог бы подумать поверхностный наблюдатель. Но тут следует проявить сдержанность. Местный Национальный комитет, запретив сомнительные гулянки в трактире пана Гинека, собирается запретить и празднование дожинок. Местный Национальный комитет — революционный, решающее слово принадлежит Жерди-Пенкаве, а он не желает поддерживать мероприятие, порожденное несвободным обществом.

— Мы не потерпим, чтоб честные трудящиеся корчили из себя шутов, а поверженная буржуазия над ними насмехалась! — нетерпеливо убеждал Пенкава колеблющихся членов МНК[33].

Тут председатель местной партийной организации прав. Хотя везде в других местах люди славили и славят дожинки, в Уезде этот обряд получил какую-то странную форму. Никому из работников бывшего государственного имения и в голову не приходило заниматься чем-либо подобным. Да и с какой стати? Батраки уже десятилетиями знают: уродит поле или нет — для них ничего не изменится. Все равно им каждый день будут отмерять порции молока по числу членов семьи, раз в месяц платить небольшое жалованье, так чему радоваться? Того же мнения и служащие — управляющие, конторщики, приказчики. Что касается помещиков, то завершение уборочных работ для них просто возможность чаще уезжать в Прагу или отправляться в более далекие путешествия. Они не испытывают потребности встречаться даже с подобными себе, а уж тем паче с теми, кто убирает для них рожь, пшеницу, ячмень и овес. Несмотря на сказанное, есть в Уезде несколько упрямцев, желающих изменить мир с помощью искусственно привитых «добрососедских чувств»; и они ежегодно берут напрокат в пражской театральной костюмерной наряды стражников давних времен — треугольные шляпы и сабли, — а самого горького в деревне пьяницу обряжают в костюм, в котором мог бы щеголять и деревенский франт восемнадцатого века, и помощник учителя той же поры. Костюм этот состоит из пары черных сапог, желтых панталон, белой рубахи с красным шейным платком, зеленого — водяному впору — фрака и черного цилиндра. Не успеют, бывало, натянуть все это на пьяницу, как он уже лыка не вяжет. Но вот все переоделись: мужчины стражниками, женщины в «национальные» костюмы, — и при них колбасится пьяница. Приглашают также «капеллу». Впрочем, она не бог весть как сыгралась: нанимают наспех двух-трех халтурщиков, которые, правда, играют в каком-нибудь настоящем оркестре, но не прочь подработать в выходной день. И вся эта пестрая компания пускается обходить дома.

До сих пор не случалось, чтоб этой назойливой шайке открыл двери кто-либо из богатых крестьян. Их жены, поглядывая из-за занавесок, закатывают глаза и умоляют всех в доме: «Ради бога, только не открывайте!» И мнимые пейзанки тащат от дома к дому подносы с кусочками студня и стопками, «капелла», фальшивя, наяривает «Сено, солому возим по дому», «Баюшки-баю куколку мою», «Осень, цветут георгины», а под ногами у них путается пьяный в цилиндре, изображающий не то богатея давних времен, не то водяного. Его роль загадочна и непонятна. Когда подобным образом наряжается взрослый, мы вправе ждать от него веселых шуток, которые имели бы какой-то смысл. Пьяница порой делает попытки перекувырнуться, а потом ищет в дорожной пыли свой цилиндр, и ничего остроумного он не изрекает, только бормочет себе что-то под нос. Если удается достучаться в какой-нибудь дом, женщины с веселыми визгами наливают водку в захватанную стопку, ожидая, что облагодетельствованный бросит на поднос деньги в количестве, во много раз превышающем стоимость угощения. Те, кто действительно имеет отношение к полевым работам, тщательно запирают двери перед этой нелепой компанией, и потому с фольклорными бабами пляшут — во дворе, на дороге или у себя в сенях — захваченные врасплох пекари, министерские швейцары, мусорщики, служащие пражского коммунального хозяйства да шахтеры на пенсии, которые не сразу сообразят, что к чему.

Однако Национальный комитет с мнением Пенкавы не согласен. Зачем отнимать у людей праздник, к которому они привыкли, и вообще не стоит заниматься подобными делами. Мы теперь проводим кооперирование в деревне, готовимся к очередному важному шагу на пути к социализму — к обобществлению скота. Коров поставим в хлеву одной национализированной усадьбы, лошадей — в другой.

Настроение в Национальном комитете отличное.

Настает день, когда всех коров сводят в общий временный коровник. Все проходит гладко, сдается даже, что крестьяне рады избавиться от своих буренок. В краю вопиющих социальных противоречий, в деревне, часть которой составляют усадьбы чуть ли не дворянские, собственность в пяток-десяток коров да пару волов — предлог для насмешек. На другой день в общую конюшню водворяют лошадей. Напрасно районные власти ожидают неприятных вестей. Все протекает мирно, хотя и без ликования. Мало, очень мало кто из крупных хозяев имел дело со своими лошадьми в традиционном смысле слова, то есть пахал бы на них, сеял, собирал урожай. На то у них были батраки. И мало, очень мало кто из хозяек заглядывал лично в хлев к коровам: на то имелись батрачки. Единственное исключение составляет мелкий крестьянин Моравек: русские солдаты подарили ему пару костлявых, но резвых лошадок, благодаря чему он, так сказать, достиг ранга самостоятельного хозяина. И так этот Моравек влюбился в своих мохнаток, что собственноручно выпилил лобзиком из фанеры двух лошадок, покрасил их черной краской и приколотил, головами друг к другу, на створки своих зеленых ворот. Чтоб каждый проходящий мимо сразу понимал: ага, вот у этого хозяина есть кони.

Теперь можно было отпраздновать и дожинки, столь тщательно подготовляемые с помощью пражской театральной костюмерной и вызывающие такое сомнение у партийного руководства Уезда.

Это первые дожинки уже при Едином сельскохозяйственном кооперативе. В «национальные» костюмы переодеваются местная портниха, две продавщицы из лавки, жена мясника да четыре уборщицы вагонов с пражского вокзала, еще носящего имя Масарика. Стражников давних времен, нацепив треугольные шляпы и сабли, изображают парикмахер, два грузчика с мельницы и несколько разнорабочих, которые иногда соглашаются подмести общественные помещения, разгрузить вагоны с углем или зерном, протопить печи в Национальном комитете; еще они сбывают кроличьи или заячьи шкурки, чистят выгребные ямы и помогают дорожным рабочим. Пьяница все тот же, что и десяток лет назад, только в нынешнем году он раздобыл к своему костюму еще большой красный зонт. С пением «Мы пражане, мы Влтавы дети, Праге не изменим ни за что на свете» переодетые женщины с бутылками водки, подносами и стопками двинулись сперва к станции: откуда-нибудь ведь надо начать, а станция, затерянная в полях, представляется им как раз той печкой, танцевать от которой удобнее всего.

Так, иронией судьбы в деревне, решившей идти к социализму, дожинки начались в канцелярии начальника станции, до недавних пор — председателя местной организации национально-социалистической партии, до сего дня носившего на лацкане своего штатского пиджака значок с эмблемой этой упраздненной партии: гусиное перо, скрещенное с молотом. Этот человек доволен, что квартира его — при станции, потому что глубоко презирает деревню, и визит по случаю дожинок считает глупой провокацией. Однако, находясь при исполнении служебных обязанностей, он не решается запереть канцелярию и укрыться в недрах своей квартиры, что в мансарде станционного здания. Поэтому он проглатывает водку непонятного вкуса, платит за эту стопку бешеные деньги — своего рода отступное, чтоб его раз и навсегда оставили в покое, — и с выражением судорожного веселья на лице отплясывает польку на посыпанной шлаком площадке перед станцией; «стражники» поют «За две деревни ходил я за тобой», а пьяный валяется на земле, тщетно пытаясь встать на ноги. Начальника станции не отпустили, пока он не перетанцевал со всеми восемью женщинами. Когда они ушли, он плюнул им вслед и пошел продавать билеты.

На почту «стражники» не достучались, так что «капелла» вхолостую проиграла песню, где говорится, что «красную юбочку я больше всех люблю».

Зато их с энтузиазмом встретил экспроприированный подрядчик строительных работ, полагая, что если показать народу приветливое лицо, то народ оставит его директором строительной фирмы, ставшей теперь государственной, а в его громадную виллу с красивой надписью на фронтоне «Йиржинка» и со стенами, испещренными аршинными буквами «Пиломатериалы», «Строительные материалы», «Строительные подряды», не вселит всякий сброд из Казармы.

Подрядчик этот всю жизнь до того был занят строительными делами по всей округе, что из всех жителей Уезда, куда он переехал, женившись на местной, знает только добровольцев, возводивших сокольский клуб; он сам и спроектировал эту пристройку, и поставлял материал для нее со своих складов. Вследствие сказанного он единственный пал жертвой оптического обмана, вызванного костюмами, взятыми напрокат, и принял людей, явившихся усладить его музыкой и танцами, за истинных представителей рабочего класса.

И он плясал до изнеможения — вилла в двенадцать комнат того стоила, — а липкую, выдохшуюся жидкость глотал с видом высочайшего наслаждения. А вот заплатить-то забыл — вернее, не знал, что за это сомнительное снадобье полагается платить. Не помогли никакие жесты переряженной уборщицы вагонов, ни нарочно положенная на виду купюра на подносе. Подрядчик просто не догадался, и ряженые ушли от него несолоно хлебавши.

Заведующий школой Заградничек, с самого начала дожинок решивший никому не открывать и не ронять своего достоинства плясками на пыльной дороге, что вьется вдоль сточной канавы, эту внутреннюю борьбу проиграл. Он прекрасно знал цену и «стражникам», и шатающейся фигуре с красным зонтиком. Одного он не знал: как относится к маскараду Национальный комитет, местная организация компартии или кто там еще руководит деревней при новом режиме. В конце-то концов, маскарад разрешен, а фигура с зонтиком, с какой стороны ни возьми, рабочий класс. Неважно ведь, сколько времени в году он работает; но когда голод гонит его мести двор или пилить дрова, тогда — да, тогда он занимается физическим трудом.

И Заградничек пляшет среди заносов пыли, а наглотавшись ее, споласкивает горло упомянутой тепловатой жидкостью. И платит — не мало и не много. Старый деревенский учитель, он знает, что полагается.

Затем славящие дожинки добираются и до длинного ряда больших усадеб. Первые две пусты, в остальных только мелькнет за занавеской женское лицо, доказывая, что в доме кто-то есть, однако дверь нигде не открывают. Злорадная судьба обещала, казалось бы, удачу во дворе мелкого крестьянина Моравека. Черные фанерные лошадки на воротах словно весело кивали друг другу. Входите, входите! Калитка открыта. Веселье разом вспыхивает с новой силой. А то уж казалось, что воодушевление, вызванное добрым почином у бывшего национально-социалистического руководства, а ныне всего лишь начальника станции, постепенно иссякает. Музыканты заиграли, пьяница с зонтом пошел выписывать кренделя, «стражники», бряцая саблями, заскакали по двору, а переряженные женщины вошли в темные сени. И в ту же секунду с диким визгом вылетели обратно, роняя с подноса стопки прямо в навоз.

— Там, там… висит! — кричали они, перебивая друг друга.

Франтишек Моравек не перенес утраты мохноногих лошадок, которых лично отвел в общественную конюшню несколько дней назад, и повесился в сенях своего дома.

А красный зонт все еще подскакивает около свиного закута, где хрюкают свиньи, среди важных гусей, глупых кур, старательных уток. И «стражники» еще гоняют по двору. Ужасная новость не сразу доходит до отуманенных алкоголем мозгов. А когда она дошла — все выкрадываются со двора, молчаливые, пришибленные, словно виноватые.

Похоронное шествие в шутовских нарядах бесшумно рассеивается по многочисленным закоулкам старой деревни. Жутковатым гротеском завершается вековая традиция…

После дожинок у отца Франтишка начинается отпуск. Это тоже нечто непривычное. Если мерить меркой более поздних времен, довольно глупым покажется, что жители Уезда или вообще не брали отпусков, а если и брали, то для того, чтоб работать в других местах: помогали женам в полевых работах, на уборке или прополке свеклы, при посадке или копке картофеля, в хлевах… Год являл собой непрерывную череду рабочих дней без намека на исключение.

На второй же день отпуска Франтишков отец поджидал у коровника свою жену. Встретившись, оба двинулись домой переодеться в воскресное платье, ибо собрались они в официальное учреждение. День так хорош, что в лучах сентябрьского солнца даже Уезд может показаться уютным местечком. Опавшие листья источают пряные запахи. Кусты снежноягодника обсыпаны белыми шариками, которые дети, насадив на прутики, резкими взмахами разбрасывают по дороге. Перед домиками яркими красками цветут бессмертники. Необычайно пышные соцветия с дешевым запахом обыкновенной травы выгнали георгины. На всех дорогах рассыпаны желтая солома, сплющенные, как в гербарии, колоски ржи, пшеницы, овса. Дети и старушки уносят домой большие пучки собранных колосьев.

Захватив сберкнижки, родители Франтишка, одетые празднично, первым долгом направляются в сберкассу.

— Люди, вы нас разорите! — вздыхает кассир. — Сговорились вы все, что ли?

Ибо в местное отделение сберкассы, открытое только три дня в неделю — по понедельникам, субботам и воскресеньям, — сегодня с утра непрерывной цепочкой тянутся жители Уезда. Отсюда они отправляются в Национальный комитет, где в присутствии председателя, секретаря, директора госхоза и нотариуса вносят деньги за участок. После этого, уже на улице, люди собираются в кучки, стоят, обсуждают — правильно ли поступили, а может, нет? Сами себе они кажутся очень солидными особами, потому что впервые в жизни приняли серьезное решение, — и в то же время неопытными; и в них возрастает опасение, что они здорово попались. До сей минуты вся жизнь их была совершенно незначительна. Никогда им не представлялась возможность сделать хоть что-то, что требовало бы обдумывания. Разве что женитьба, переход от одного хозяина к другому, из одного государственного имения в другое. Никто из них не знает, как строится собственный дом, из чего его возводить. До этого момента они привыкли делать то, что им скажут. Скажут возить навоз — возят до тех пор, пока не скажут возить щебень.

После обеда все вышли осмотреть свои участки. На просторах полей, покрытых стерней, за деревней, в направлении к станции, люди кажутся себе потерпевшими крушение. Место-то вроде далековато от деревни, от лавки, и до трактира далеко, и до школы, и от дороги в стороне… Неразвитость пространственного воображения делает их беспомощными в этом желтом поле, которое замыкают вдали бледно-красные стены металлургического комбината «Польди», или «Польдовки», как они его называют. Участки, на которых обитатели Новых домов, Жидова двора, Леска и Казармы вознамерились жить в просторных комнатах с большими окнами, в домах с красными крышами, окруженных садиками, где много деревьев, грядок с клубникой и овощами, много цветов, обозначены колышками.

Здесь, посреди убранного, пустынного поля, где гуляет ветер, жители Уезда напоминают недовольных израильтян, которых Моисей вывел из египетского плена. И если те вздыхали по египетским горшкам, полным еды, то этим вдруг начинает казаться, что и под крышей Жидова двора живется не так уж плохо и, если не быть чересчур требовательным, можно вполне прилично жить и в Казарме.

И люди ходят от участка к участку, нервно смеются, потом начинают рассуждать разумно: сперва надо огородить свой участок забором да вырыть колодец. Потом вскопать землю, разровнять ее граблями, посадить деревца. А между ними посадить картошку, посеять свеклу и мак. Наметив, таким образом, последовательность работ, все сразу повеселели.

Родители Франтишка долго искали свой надел. Он оказался в самом центре. Сначала они испугались, что и теперь не избавятся от соседей, от их прихотей или дурного настроения, от детских драк… Слишком близким кажется им расположение других участков. Но это просто потому, что глаза их не в состоянии увидеть будущую улицу. Потом мать обошла все четыре стороны квадрата и сказала:

— Нет, наверное, это мне все-таки снится. За всю жизнь впервые у нашей семьи будет жилье, в котором все поместятся!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

«Тем, кто ездит на занятия из-за города, нипочем не кончить институт!»

Такую фразу произнес однажды на лекции в Химико-технологическом институте ассистент в белом халате.

Франтишек, вечно невыспавшийся и усталый, повторяет ее каждый день. Это для него волшебная формула, заклинание; оно должно все изменить, когда, убедившись в его верности, он произнесет его вслух. Образ жизни, столько лет казавшийся Франтишку вполне нормальным, вполне сносным, никогда — очень уж плохим, но и никогда совсем хорошим, в свете этой фразы явился вдруг совершенно абсурдным, этакой бесконечной цепью ненужных затруднений, которые все вместе и каждое в отдельности порождала, порождает и будет порождать необходимость ежедневно ездить в город на поезде.

Оглядываясь на длинный ряд лет, уже переваливший десяток, Франтишек вдруг сам себе показался идиотом. Мелкие, незначительные эпизоды, автоматически осевшие в памяти и вспоминаемые с улыбкой, приобрели чуть ли не символическое значение.

Скажем, демонстрируется где-то в предместье Праги фильм, о котором говорят, что это интересный фильм и видеть его совершенно необходимо. На данном этапе своего существования молодые люди до сих пор убеждены, что просмотр фильма, спектакля, прочтение нашумевшего романа или поэтического сборника поможет им разгадать кое-какие тайны жизни, возникающие в подавляющем большинстве случаев вследствие самых обычных, самых банальных недоразумений.

Если бы, скажем, Франтишек, еще в гимназии выбравший технический уклон, не обнаружил никаких способностей к математике, химии, начертательной геометрии, он все чаще и чаще попадал бы в безвыходное положение. Вряд ли вспоминал бы он атмосферу того дня, когда столь опрометчиво принял решение. Но можно без всяких сомнений утверждать, что причины жизненных неудач и невероятных трудностей он стал бы искать в чем угодно, только не в том изначальном недоразумении. Вероятно, он стал бы искать аналогию между собой и теми из знаменитых людей, которые, как и он, проваливались по математике, и полностью отождествлял бы себя с героями романов, фильмов или спектаклей, которым судьба наносила жестокие удары. В конце концов, все битые чувствуют себя одинаково, и неважно, за что человека бьют — за то ли, что он решил изменить ход истории в самый неподходящий момент, или за то, что проспал и не явился на важное заседание.

Случается, и Франтишек бывает убежден в том, что ему надо посмотреть фильм, о котором столько говорят. И он поступает так, как делают все молодые люди его возраста, когда пойти куда бы то ни было одному — значит позволить заподозрить себя в чудачестве или, точнее, в некой неполноценности.

Он приглашает девушку, которая иногда обедает с ним вместе в студенческой столовке, пойти с ним на этот фильм, демонстрируемый в одном из пражских предместий. Для Франтишка предместье — любая часть города, удаленная на час езды в трамвае от Дейвицкого вокзала, с которого он ездит домой. Сеанс начинается в восемь, стало быть, кончается около десяти. Если бы — Франтишек сразу же распрощался с девушкой, он все равно опоздал бы на предпоследний поезд, отходящий в половине одиннадцатого. А Франтишек идет ее провожать. Во-первых, потому, что провожать девушек и в наше время в обычае у молодых людей, а во-вторых, теперь уже безразлично: последний поезд уходит в половине первого ночи. Можно поболтать с девушкой о только что просмотренном фильме, или о сессии, или о том, сколько будет Франтишек получать, когда окончит институт и устроится на работу, — одним словом, можно мчаться на крыльях фантазии куда вздумается. Ничто не отвратит и не замедлит падения Франтишка в тяжелые, массивные объятия Дейвицкого вокзала, но и ничто так ясно не подчеркнет его исключительное положение и его одиночество.

Ибо в эти часы вокзал почти безлюден. Хриплый треск, с каким каждые пять минут перескакивает стрелка часов, такой негромкий, такой деликатный и доброжелательный днем, теперь грозно отдается в зале ожидания, залетая в самый конец черного коридора, где висят расписания поездов и куда выходят двери с табличками «Сторож», «Зал ожидания», «Ресторан», «Служебная квартира».

Когда Франтишек поспевает лишь к последнему поезду, то в ожидании его он обходит зал, читает все настенные инструкции: как пользоваться весами, как правильно звонить по телефону-автомату, когда открываются билетные кассы, до какого числа служащим железной дороги будут выдавать бесплатный уголь, сколько стоит проезд до Кладно и сколько — до Карловых Вар. Если ждать поезда приходится долго, к услугам Франтишка длинный коридор со служебными квартирами служащих в конце. Там Франтишек вычитывает с огромных щитов, когда и куда уходят поезда в будние дни, в праздничные, в летний и зимний сезоны. Сначала он прочитывает все о поездах, чье направление ему безразлично. Например, те поезда, что уходят с Вильсонова вокзала (официально называющегося уже «Прага — Главный вокзал») через Колин и Пардубице на Оломоуц и дальше на восток, ничего не говорят его сердцу, потому что по этой дороге он никогда не ездил. Точно так же и поезда на Карловы Вары. С большим интересом изучает он дорогу на Брно: там учится на токаря его брат. И Франтишек начинает думать о брате: что он сейчас делает? Спит? Наверняка спит — и Франтишку сразу становится легче. Несколько мелких остановок, станция побольше, опять маленькие и опять… и вот он уже мгновенно перенесся за девяносто километров, он уже не одинок в этом холодном пустом коридоре. Еще ближе его сердцу дорога в родное Среднегорье, а тот путь, что ведет к Лому около Моста, Франтишек любит больше всего и оставляет его напоследок. Этот путь благоухает пикантными салатами, наливкой из шиповника, чужеземной кухней, кладбищенскими венками. Франтишку этот путь представляется чуть ли не ведущим во Францию.

Иногда в поздние часы на вокзале появляется патруль Корпуса национальной безопасности. В таких случаях оба милиционера внимательно вглядываются в лицо Франтишка, сравнивая его с фотографией на паспорте, а он чувствует себя перед ними таким ничтожным. В те поры, когда в газетах еще не завели рубрику «Черная хроника», в общественное сознание закрадывалось порой мнение, что победа в Феврале еще не искоренила преступность и что последняя — привилегия не одной только подавленной буржуазии. Одни приняли этот факт со злорадным удовлетворением, другие переживают его болезненнее, чем необходимо. Оба лагеря побивают друг друга исключительными примерами. Один сует вперед преступника из рабочей семьи, другой не упускает случая надлежащим образом выпятить буржуазное происхождение пойманного вора.

Студент, поздно ночью околачивающийся на вокзале, вызывает у милиции не слишком большую симпатию. И патруль отпускает Франтишка с риторическим вопросом: «Это вы так много учитесь?» — отторгая его не только от впечатлений, оставленных в нем сегодняшним фильмом и разговором с девушкой о предстоящей сессии, но и от мечтательного созерцания щитов с расписанием поездов, примирявшего Франтишка с холодной действительностью.

Хуже бывает, когда он опаздывает и на последний поезд. В эти часы вокзал уже закрыт. Тогда Франтишек идет прогуляться к Граду, невыразимо враждебному ночью, презрительно и надменно глядящему на человека, который нарушил регулярность смены жизненных циклов, то есть не лежит в постели после полуночи. Град упорно отказывает Франтишку в том торжественном настроении, которое он столь охотно внушает поклонникам своего величия утром, днем и вечером. Ночь снисходительна только к влюбленным, к пьяным и к тем, кто не в ладах с законом. Все остальное человечество для нее — неприятные и нежеланные чужаки, нарушающие ее законные права.

И ночью Франтишек уже не молодой человек, исполняющий свое желанное предназначение; на время, на несколько часов, на всю ночь — до первого утреннего поезда он становится чужаком, хотя бы его и окружали знакомые и полезные предметы. Если это повторяется часто, то Франтишек постепенно перестает понимать, кто же он такой на самом деле — может, он стал чужаком уже и днем, и дома, и в аудитории…

Ассистент, произнося роковые слова, вывернувшие наизнанку привычный ритм Франтишкова существования, ни на кого не намекал, не имел в виду никого из слушателей. Он сказал это так просто, как мы говорим «сегодня низкое давление» или «хорошо бы съездить за город». Да и Франтишка-то ассистент видел только в толпе студентов, о его ежедневных поездках он и подавно понятия не имел. Но так уж бывает — мы принимаем на свой счет то, что нас больше устраивает.

Франтишек привык мыслить и принимать решения самостоятельно. Годы учебы в гимназии, а затем в институте отдалили его от семьи, от родителей. По многим вопросам, касающимся его жизни, они уже не находили общего языка. А там, где этот общий язык сохранился, обе стороны боялись нарушить равновесие хотя бы советом, молчаливым пониманием, улыбкой.

Избавиться от ежедневных поездок можно, только получив место в студенческом общежитии или сняв комнату. То и другое сложно. Не такой уж Франтишек «иногородний», чтобы с полным правом претендовать на общежитие. Существуют инструкции касательно количества километров, которые должны для этого отделять место жительства студента от институтских аудиторий. К тому же Франтишек располагает только стипендией; просить родителей о денежной помощи — вещь для него попросту немыслимая. А за общежитие надо платить. Плата, правда, мизерная, но для того, кто получает в месяц четыреста крон стипендии, чувствителен всякий, даже ничтожный, дополнительный расход.

Между Франтишком и его семьей честно соблюдается молчаливая договоренность. Франтишек ничего не платит за квартиру и еду, но и не просит денег. Договоренность распространяется и на одежду, вот почему Франтишек донашивает то, в чем ходил гимназистом. Единственно, что есть в его распоряжении и может быть продано, — это сам Жидов двор. Но так как эта собственность еще не потеряла для него своей цены, продавать ее Франтишку неохота. Принцип продажи прежний: один что-то предлагает, другой покупает, предварительно обдумав или без размышлений. Новая эпоха все еще порождает неслыханные парадоксы. Продавать свой товар — если на него есть спрос — возможно только по дешевке. Многие выставляют вперед рабочее происхождение родителей, раздевают их, бедных, до нижнего белья, трясут их одежду перед покупателем. А вот пиджак! Покорнейше прошу обратить внимание — рукав протерт! Ботинки стоптаны… Кто даст больше?

Для подлинных владельцев подобной ветоши это гнусное зрелище, они его никогда не забудут. Для них старый хлам не предмет купли и продажи, а то, что должно быть сожжено, забыто навсегда. Поэтому Франтишек оставляет своему окружению иллюзии относительно Жидова двора такими, какими их преподносила тогдашняя наивная пропаганда. Да, много бед пережили несчастные люди, зато теперь все их дети учатся, а сами они утопают в роскоши…

Поэтому Франтишек не просит места в общежитии на том основании, что шесть человек его семьи теснятся в единственной комнатушке с кухней; и он выбрасывает из головы идею снимать комнату. Привыкнув решать самостоятельно, ни в чем ни на кого не полагаясь, он чрезвычайно удивился, когда приятель, с которым он познакомился тогда, накануне поступления в старшие классы гимназии, совершенно неожиданно предложил жить у него.

Приятель живет недалеко от Химико-технологического института, и это сказочная удача для Франтишка, такая не являлась ему даже в самых фантастических мечтах. Вершиной его мечты была разве койка в общежитии или конурка где-нибудь на верхотуре старого дома на Жижкове[34].

Ребята, выросшие в Жидовых дворах и Новых домах, умеют прекрасно мечтать, когда не предвидится ничего реального; но, спускаясь с облаков в область практической жизни, они строят свои проекты из того же материала, из которого сбиты Жидов двор, Казарма или Лесок. На большее они не рассчитывают, к большему они относятся с иронической сдержанностью. Человеку нужно хорошее место для сна и чтоб было не холодно — все остальное излишне, и тот, кто к этим излишествам стремится, просто смешон. У этих ребят невероятно развита способность окружать себя полезными вещами и пренебрегать теми, которые, скажем, всего лишь красивы. Не так уж далеко от правды утверждение, что просто красивые вещи они, не задумываясь, испортили бы.

Именно этого и опасается Франтишек, восхищенный перспективой поселиться в доме, облицованном снаружи желтоватым кафелем, а внутри искусственным мрамором. К тому же между ним и приятелем частенько происходят недоразумения. Все это, конечно, лишь незначительные трещинки в дружбе, которая начала складываться с первых же шагов в квинте, где Франтишек был «старожилом», а новый приятель — чужаком.

Поясняя, как возникает дружба, обычно не употребляют глагол «складываться»; однако дружба этих двух подростков в самом прямом смысле складывалась по частям и казалась наиболее прочной в тот момент, когда оба начали ревниво подсчитывать, кто из них больше вложил в это еще незнакомое им здание. С этого момента они стали соревноваться — кто для кого больше сделает, кто для кого больше значит. По причинам, которые обнаружатся позднее, большую долю внес Франтишек.

Первый конфликт между ними произошел довольно скоро. Когда сходятся двое подростков, они, как правило, раньше или позже знакомятся с семейной обстановкой друг друга.

Родители Франтишкова приятеля принадлежали к категории, которая в новом государстве называлась «трудовая интеллигенция». Отец, инженер, занимал высокие должности в одном из министерств. Других детей в семье не было — приятель Франтишка рос один.

Знакомство с четырехкомнатной квартирой, увешанной картинами, устланной разноцветными мягкими коврами, с просторной ванной, выложенной белыми плитками, сверкающей зеркалами, полностью электрифицированной кухней, подействовало на сына «паровозника» и «скотницы» как шок.

Он знал, что есть люди, которые живут так. Он не был слеп, он жил с открытыми глазами и всю жизнь видел перед собой длинный ряд белых усадеб богачей, заглядывал в окна дейвицких вилл, где сверкали хрустальные люстры и тени играли на стильной мебели, но совсем иное представление сложилось у него насчет того, каким должно быть жилище функционера. Впрочем, могло ли у него быть иное представление, чем то, которое основывалось на его крошечном опыте! Функционерами в глазах Франтишка были и непрактикующий кузнец Пенкава, и президент Антонин Запотоцкий{55}. Он хорошо знал обоих этих революционеров, и, если Запотоцкий ночевал в семье его деда и его французской тетки в единственном помещении, служившем и кухней, и спальней да вдобавок еще местом для собраний, значит, Запотоцкий свой человек, хотя то время, когда он приезжал выступать на митингах, теперь отошло в прошлое. Но с человеком, которого считают своим, неизбежно связывается представление о старом хламе, составляющем неповторимую обстановку Жидова двора.

Чтобы понять причину конфликта между приятелями, надо взять, скажем, школьную фотографию той поры. Только сопоставив ее со школьными фотографиями более ранних времен, можно понять, в чем состояла специфика тех лет, когда Франтишек учился в гимназии. На снимках, известных нам по монографиям о жизни и творчестве знаменитых мужей искусства, науки или политики, заметно известное единообразие в одежде и в выражении лиц учащихся. То и другое как бы уже намекает на будущее положение в обществе этих кандидатов из высших слоев, или, как сказала бы французская тетя, «будущих господ». Властолюбием были отмечены даже лица пролетарских подростков, которые изредка, но все же встречались в гимназиях прошлых лет.

Классные же фотографии времен Франтишкова отрочества полностью подтвердили бы огромный спрос на дешевые товары, о котором мы говорили выше. Эти снимки поведали бы нам о стремлении к единообразию бедности. Многие гимназисты — в простых рубашках Чехословацкого союза молодежи, и единственное их украшение — значок союза; естественное кокетство девушек этого возраста подавлено простыми, слишком длинными юбками, вытянутыми свитерами, блузками спортивного покроя, не освеженными ничем, даже простенькой монограммой или примитивной вышивкой.

Впрочем, манера одеваться просто, неброско, не привлекая внимания, обусловливалась и нехваткой качественных текстильных изделий — их вообще не было в свободной продаже. Текстильные изделия продавали только по карточкам, из которых продавец ножничками вырезал нужное количество талонов. О чистой шерсти и речи не было, синтетику представляли только нейлоновые чулки, обладание которыми бросало недобрую тень на их владелицу. Страна, выбравшая путь социалистического развития, находилась в соседстве с капиталистическими государствами, подвергалась политическому и экономическому бойкоту, опасность изнутри и извне грозила самому ее существованию, и дорогие вещи, по которым тосковали женские сердца, вызывали пристальный интерес к их происхождению.

Приятель Франтишка постоянно ходил в дурно скроенных брюках гольф, в застиранной рубашке с потертым воротничком и в свитере с многократно заштопанными локтями. Это побудило однажды Франтишка бросить ехидную фразу:

— Если твой отец чуть ли не министр, не понимаю, почему ты не одеваешься лучше.

На что приятель, как-то смутившись, весьма неубедительно начал объяснять, что и у них в семье приходится рассчитывать каждый грош и даже ограничиваться холодными ужинами… Вспыхнувший было конфликт, правда, тотчас рассеялся во взаимных уверениях в добром отношении и настоящей дружбе — однако забыт не был.

Поводом к следующему недоразумению послужил, как это ни странно, портрет. В гостиной у родителей приятеля, обставленной стильной мебелью и дорогими безделушками, на самом видном месте висел огромный портрет маслом первого рабочего президента Клемента Готвальда. Франтишек, хоть и не такой уж знаток живописи, тотчас уловил, что портрет написан крайне небрежно и любая антикварная безделушка, любая картина, которых так много в доме, имеет куда большую ценность, чем этот монстр. Несоответствие между красивыми вещами в гостиной и этим портретом просто било в глаза.

Франтишек, во-первых, не понимал, зачем надо ежедневно смотреть дома на портрет, когда их так много в общественных местах, классах и канцеляриях, а во-вторых, он немножко ревновал. Он хотел, чтоб на Клемента Готвальда имели монопольное право только он, его семья и люди, с которыми он жил в Уезде и с которыми ездил в поезде. Франтишек чувствовал, что только эти люди близки Готвальду, а Готвальд — им; а так как общество неотделимо от среды, в которой оно существует, то квартира с дорогими безделушками казалась Франтишку недостойной портрета человека, ставшего для него символом гибели старого мира, распада фронта ненавистных деревенских богатеев и скоробогачей. И вот как-то раз Франтишек, обведя глазами гостиную, невинным тоном произнес:

— А у вас, видно, много бывает гостей.

В ответ на удивленный взгляд приятеля Франтишек молча показал на портрет. Это была уже вторая попытка со стороны Франтишка омрачить столь многообещающую дружбу, поэтому приятель принял вызов.

— Объясни мне, пожалуйста, почему тебя задевает все, что касается моих родителей? — довольно чопорным тоном спросил он.

— Ничего меня не задевает, только я думаю, что любовь можно бы выразить и портретом поменьше. И даже вообще без портрета.

— К сожалению, мои родители обставляли квартиру до того, как мы с тобой познакомились, и не могли предвидеть, что у тебя окажутся несколько иные вкусы. Ты хоть допускаешь, что вкусы могут быть разными?

И на сей раз все кончилось миром. Мальчики не стали прибегать к крайностям, после которых вернуться к прежнему трудно, если не невозможно. Франтишек не обвинил родителей своего приятеля в карьеризме, а тот не сказал, что принадлежность к рабочему классу еще не дает права вмешиваться в устройство чужого дома.

Подобных недоразумений в те поры возникало очень много, они подстерегали на каждом шагу. Люди ощупью искали дорогу в неизведанных ситуациях, подозревая друг друга в карьеризме, в приспособленчестве или, наоборот, в закоснелости и неумении приспособиться.

Революции приходят с лозунгами: «Сметем!», «Не дадим!», «Раздавим!», но потом получается так, что людям обоих лагерей волей-неволей приходится жить бок о бок. Они ежедневно встречаются, здороваются или не здороваются; бывает, что одни удивляются, как это другие остались живы-здоровы, и предполагают за этим какие-нибудь махинации, подхалимство, знакомство с влиятельными людьми… Самые простые вещи становятся предметом размышлений. Обычные слова «добрый день», «доброе утро» вдруг стали поводом для небольших драм или сцен, наподобие тех, какие задают начинающим актерам профессора Академии искусств. Пришел человек в канцелярию с просьбой перевести его на другую работу. По старой привычке поздоровался: «Добрый день!» Служащий ответил пролетарским «Честь труду!» — и драма готова. Проситель досадует, что забыл произнести формулу приветствия, какой, по его мнению, требует время; и если потом его просьбу отклонят — вот вам и несчастье. За примерами ходить недалеко…

Ибо приятель Франтишка стал объектом всякого рода спекулятивных действий еще до того, как они подружились, и даже до того, как приятель перешел из городского училища в гимназию имени Бенеша. В этой гимназии не было, пожалуй, ни одного преподавателя, который не использовал бы этот «примерный случай» в нескольких целях сразу. Слово «примерный» мы употребили не зря. С самого освобождения в сорок пятом году оно стало модным в гимназии. Учащиеся сделались теперь «примерными случаями» и подвергались «примерным наказаниям». Итак, во-первых, приятель Франтишка служил примером для того, чтобы подчеркнуть бездонную пропасть, разделяющую городское училище и гимназию. «Вас подготовляли для… гм… практической жизни… У нас же требования куда более высокие… Послушайтесь доброго совета — сразу учтите это!» «Принципиальное различие между городским училищем и гимназией состоит в том, что последняя — учебное заведение повышенного типа. Если вы не успеваете в городском училище, это не помешает вам вступить в… практическую жизнь… Из гимназии же за неуспеваемость исключают!»

Во-вторых, приятель Франтишка представлял собой этакий пробный камень, на котором преподаватели проверяли свое отношение к новой власти. «Введя Единую школу, государство оказало вам, которых готовили для… практической жизни, большое доверие. От вас будет зависеть, оправдает ли себя такая небывалая в истории форма обучения…»

Если стабильность прежнего режима зависела, по-видимому, от того, будут или не будут четырнадцатилетние мальчики и девочки бойкотировать генеральную забастовку в феврале сорок восьмого, то сейчас можно было подумать, что, если несколько десятков мальчиков и девочек, перешедших из городских училищ в гимназии, не оправдают надежд, это нанесет удар всему рабочему классу, который заставил принять закон о Единой школе. А будет доказана нежизнеспособность Единой школы — как знать, может, со временем обанкротятся и идеи национализации промышленности, сельскохозяйственных кооперативов, бесплатной медицинской помощи и ликвидации в больницах разделения на категории…

К счастью, приятель Франтишка обладал ярко выраженными способностями к точным наукам и успешно противостоял козням тех, для кого школьная реформа была бельмом на глазу. Но так как в отличие от Франтишка, который каждую минуту должен был отстаивать свое право на жизнь, приятель его вырос, не зная никаких забот, то в конце концов он не уберегся от сетей опытных интриганов из числа преподавателей, предоставив тем самым Франтишку случай внести в нарождающуюся дружбу такой вклад, о каком молодые сердца не забывают даже через много лет.

Учащиеся квинты, сексты, септимы и октавы порой прогуливали уроки. Эта практика была неизменной, неистребимой, ее не в состоянии были подорвать ни самые симпатичные отчеты директоров перед школьными отделами Национальных комитетов, ни рапорты председателей школьных организаций Союза молодежи своим районным властям. Учащиеся собирали макулатуру, цветные металлы, ездили на уборку хмеля, старшие еженедельно отправлялись на воскресники в кладненские шахты, назначались вожатыми нарождающейся Пионерской организации, в составе культбригад обеспечивали «художественную часть» торжественных собраний в школе и вне школы — и прогуливали уроки.

Этот стереотип следовало сломать. Со стороны дирекции были предприняты попытки, и слабые, и очень энергичные, использовать для ликвидации безобразия Союз молодежи, который, в представлении некоторых педагогов, возник как сообщество доносчиков с единственной задачей — укреплять положение учителей и углублять разрыв между членами союза и немногими учениками, не вступившими в него.

Попытки эти, разумеется, потерпели крах. Единственным результатом явилось своего рода регулирование прогулов: старосты классов вели учет прогульщиков и старались уговорами воздействовать на тех, кому, по их мнению, грозило разоблачение.

Дело Франтишкова приятеля возникало постепенно, как-то само собой, развиваясь на протяжении довольно-таки большого отрезка времени.

Вскоре после начала последнего года в гимназии этот приятель решил однажды уклониться от контрольной по математике и не явился в тот день в школу. Уже одно то, что причиной такого поступка была математика — предмет, которым он владел в совершенстве, — позволяло предугадать, какая из всего этого выйдет чепуха. Во избежание возможных недоразумений приятель Франтишка еще накануне заявил об этом молодой математичке и классной руководительнице в одном лице, мотивируя свое завтрашнее отсутствие необходимостью присутствовать на похоронах бывшего одноклассника по начальной школе. В наши дни он, несомненно, придумал бы автомобильную катастрофу, но в те времена смерть вследствие автомобильных аварий была редчайшим исключением. Поэтому приятель Франтишка умертвил своего бывшего одноклассника совершенно естественной смертью — порок сердца.

Итак, в роковой день, выражаясь литературно, приятель Франтишка пропустил занятия в школе, на что не обратили внимания ни педагоги, ни соученики, а с течением времени забыли об этом и все заинтересованные. В том числе сам прогульщик.

Все шло спокойно вплоть до какого-то совершенно незначительного родительского собрания. А на этом собрании классная руководительница задала отцу Франтишкова приятеля невинный вопрос:

— Пан Моравец, не скажете ли вы, кого это недавно хоронил ваш сын?

Отец тщетно старался вспомнить, наконец ответил так:

— Насколько мне известно, ни на какие похороны он не ходил. Но в свою очередь скажите, почему вы об этом спрашиваете?

Пан Моравец, человек с богатым жизненным опытом, с одной стороны, не желал выглядеть дураком, а с другой — как-нибудь повредить сыну.

Классная руководительница, еще не связавшая концы с концами, да к тому же не помнившая точно, был или не был Моравец-младший на контрольной по математике, лишь легкомысленно тряхнула головой:

— Да просто, кажется, он что-то говорил о каких-то похоронах…

После этого очень долго царили тишь да гладь. Отец Франтишкова приятеля был очень занятой человек, и раз классная руководительница не поставила похороны в связь с каким-либо проступком сына, то и он не видел причин усложнять себе жизнь этим вопросом.

Но вскоре тишь да гладь всколыхнуло письменное приглашение Моравца-отца в школу, и здесь директор в присутствии классной руководительницы заявил ему, что сын его совершил нелепый и непростительный обман, неслыханный в практике народно-демократической школы, — обман, бросающий на эту школу самую черную, самую гнусную тень. С какой стороны ни рассматривай этот поступок, он, директор, не видит никакой возможности вынести снисходительное решение. Дело, естественно, будет рассмотрено на специально созванном для этой цели педсовете в присутствии — тут директор сделал долгую, многозначительную паузу, — в присутствии председателя классной организации Чехословацкого союза молодежи, который, несомненно, осудит столь неслыханное нарушение школьной дисциплины.

Этим председателем был Франтишек.

Моравец-старший хранил ледяное спокойствие, чем совершенно вывел из равновесия директора — многоопытного пожилого практика с самыми учтивыми манерами.

— Что ж, остается только ждать решения педсовета. Впрочем, я хотел бы еще сказать вам, что именно я навел вас на след проступка моего сына.

— Благодарю, этот факт был мне известен, хотя я не понимаю, к чему вы его подчеркиваете.

Оба господина, как мы видим, не отступали от дипломатического протокола.

— И смею вас заверить, — продолжал директор уже с сильным раздражением, — что народно-демократическая школа никого зря обижать не станет, но в то же время она не собирается прощать обманщиков, которые не ценят преимуществ, предоставляемых рабочим классом всем, независимо от социального происхождения. Лично я буду настаивать на исключении.

— Я же могу лишь надеяться, что педагогический совет даст справедливую оценку проступку моего сына.

Только после этого разговора вся история — да и то далеко не сразу — стала достоянием гласности, а тем самым казусом, или «делом».

Исключение из гимназии всегда вещь серьезная, но, несмотря на это, многие ученики из других классов ничего не знали вплоть до объявленного педсовета. А когда узнали, тех, кто потрусливей, охватил ужас перед всевластием педагогов, которые так подчеркнуто требовали от учеников товарищеского к себе отношения и неуклонно настаивали на обращении «товарищ», и вот эти же самые демократы с таким непостижимым коварством расправляются с учеником, которого с первых же его шагов по коридору гимназии принимали сдержанно и настороженно.

В день педсовета в класс явилась классная руководительница вместе с директором. Публично осудив проступок Моравца-младшего, они зачитали параграф школьного устава, который дает школе право в таких случаях исключать нарушителей. Под конец они заявили, что ожидают полного одобрения со стороны коллектива класса, хотя и не обязаны руководствоваться его мнением, и в ожидании такого одобрения приглашают председателя классной организации Союза молодежи, Франтишка, на заседание педсовета, назначенное на шесть часов вечера.

Войдя в шесть часов в учительскую, Франтишек с удивлением увидел, что у преподавателей — по крайней мере в этом помещении — нет другого дела, кроме как переносить с места на место классные журналы, вынимать одни тетрадки из отделений на полках и вкладывать туда другие. Появление Франтишка учителя восприняли с наигранной нервозностью. При виде ученика, позволившего себе шататься по учительской в неурочное время, то один, то другой сначала изображал возмущение, затем, подняв брови, строил гримасу, после которой всякий здравомыслящий человек ожидал бы слов: «Ach, so!»[35] — и снова, только уже с большим рвением, возвращался к прерванному занятию, словно желая поскорей наверстать минуты, потраченные на то, чтоб сообразить, чего, в сущности, ищет здесь этот ученик.

Педагогический совет открыл директор; развив то, что он уже говорил в классе, он добавил в заключение, что школа, приуготовляющая молодое поколение для социализма, обязана решительно избавляться от пережитков всего того, что оставила в нас лицемерная буржуазная мораль. Списывание, подсказки, прогулы — все эти пережитки должны быть искоренены немедленно.

— Буржуазная мораль — это лень, пассивность и безделье, что весьма соблазнительно для молодежи. Если мы вовремя не удалим их носителей из рядов учащихся — каким станет будущее поколение?!

Сей риторический вопрос директор произнес в полной тишине; она длилась и после того, как он закончил, пока не стала наконец тягостной. Директору пришлось несколько раз взывать к «товарищам» с предложением высказаться. И тут Франтишек со стыдом поймал себя на том, что замечтался — и это в то самое время, когда всерьез решалась судьба его приятеля!

От речи директора он не ждал ничего нового, а темнота за окнами, в которой мигали далекие огоньки, протяжное, ни на что не похожее взвывание останавливающихся и трогающихся с места трамваев, их дребезжащие звонки — все это напоминало о том, что близится рождество. С горько-сладким чувством покосился он на свое вечное перо, которое от долголетнего употребления свернулось набок. Первый подарок, полученный им, когда он был принят в приму гимназии имени Бенеша. И единственный. Запах эбонита, смешанного с запахом чернил, он не забудет никогда. Сестре тогда подарили тяжелую деревянную куклу, какие изготовлял и дешево продавал местный колесник. Для него-то рождество было куда щедрее! А братья получили кубики с картинками и игру «Вверх-вниз».

— Я согласен с товарищем директором, который настаивает на исключении, — ворвался в мысли Франтишка скрипучий голос преподавателя физической культуры — он, как и большинство педагогов, внезапно ощутил вкус той огромной власти над учащимися, которой облекло его государство, и поспешил подкинуть от себя горстку зерна в мельницу, чтоб со временем получить свою долю мучицы.

Горько-сладкое чувство, охватившее было Франтишка, начало рассеиваться.

— Предлагаю выслушать мнение председателя классной ячейки Союза молодежи, — сказал молодой учитель.

Он не преподавал в классе Франтишка, но был одним из трех учителей, экзаменовавших его при переводе в квинту. Молодой учитель еще не обзавелся новой одеждой и ходил в костюме студенческих лет.

Все повернулись к Франтишку. Его обдало жаром — он понял, что из головы его совершенно выпал загодя подготовленный текст выступления, который дополнялся, исправлялся и наконец был одобрен комитетом ячейки; это выступление апеллировало к предрождественским чувствам и настроениям учителей, к тому, что у многих из них тоже есть дети и что сами они были когда-то учениками. Франтишек заговорил.

Но заговорил не увещательно-просительным тоном, как ему советовали ребята из комитета, а сумбурно и яростно. Он словно бросал в лицо изумленных педагогов деревянную куклу сестры, пестрые кубики братьев, кости и фишки игры «Вверх-вниз».

Резкий контраст между этими дешевыми рождественскими подарками обитателей Жидова двора и невозмутимыми ликами изобретателей «примерных случаев», вечных судей, которые должны бы учить молодежь социализму, ненависти к безнравственности положения, когда одни довольствуются самодельными куклами, а другие уж и не знают, чего бы еще пожелать, вызвал у Франтишка раздражение.

— Мой друг сделал то, что делаем мы все. Иногда по уважительной причине, а чаще без всякой причины мы пропускаем уроки. И вы отлично про это знаете. Но потому, что никто из вас не в состоянии с этим покончить, вы притворяетесь, будто ничего не знаете. По чистой случайности, в которой нет заслуги ни классной руководительницы, ни товарища директора, стало известно, что Моравец прогулял. Об этом-то сразу раструбили, потому что вам это на руку. Наш комитет союза обсудил проступок Моравца и пришел к выводу, что он должен закончить учебу. Мы готовы взять на себя ответственность за его поведение и успеваемость…

— Довольно, — перебил директор возбужденную речь Франтишка. — Вас не просили высказывать мнение о педагогах, вы здесь не для того, чтоб критиковать нас. Покиньте, пожалуйста, учительскую, мы обсудим вопрос о Моравце и… — тут директор многозначительно помолчал, — и о вашем выступлении.

— Минутку, — сказал молодой учитель, знакомый Франтишку по тем давним экзаменам, в то время как остальные учителя оживленно перешептывались. — Не объясните ли вы нам, что вы имели в виду, сказав «об этом-то сразу раструбили»? Значит ли это, что, по мнению класса, Моравцу мало уделялось внимания?

За короткие минуты, протекшие с момента, как он перестал говорить, Франтишек сообразил, что терять ему больше нечего.

— Напротив, ему уделяли столько внимания, сколько он и не заслуживал, — с иронией ответил он и, заметив вопросительное выражение на лицах учителей, объяснил: — С тех пор как Моравец перешел к нам из городского училища, все преподаватели только и делали, что старались доказать ему, будто он никогда не догонит учебный материал…

— Благодарю, этого достаточно, — сказал молодой учитель.

— Подождите в коридоре, по окончании педсовета мы вас пригласим, — уже куда более мирным тоном удалил директор Франтишка.

В коридоре было темно и тихо. Даже трамваев не было слышно, сюда не долетали их хриплые звонки. Франтишка внезапно охватило непреодолимое желание уйти и никогда больше не возвращаться. Этим были заняты его мысли, пока желтый прямоугольник света в конце коридора не призвал его в прокуренную учительскую. Было уже поздно, так поздно, что Франтишек мог рассчитывать только на последний поезд.

— Педагогический совет проанализировал проступок вашего одноклассника, — торжественно заявил ему директор. — Мы приняли к сведению позицию коллектива вашего класса, который готов взять на себя ответственность за дисциплину и успеваемость ученика Моравца. Педсовет постановил наказать его, отметив его поведение тройкой, но предоставил ему возможность доказать, что он ценит оказанное ему доверие и не обманет его…

Франтишек был счастлив и, может быть, впервые в жизни радовался ночному поезду, последнему, ожидающему его сегодня в морозной тьме. А в школьном вестибюле, под часами, которые днем приковывали к себе столько взоров, а ночью так тихо пощелкивали, к Франтишку присоединилась долговязая фигура в широком коричневом губертусе[36].

— Ну как?! — с нетерпением спросил приятель — все эти часы он прождал, забившись в темный угол возле двери в котельную.

В более поздние времена этот жест показался бы смешным, но в пятидесятые годы он еще выражал самые высокие чувства, на всю жизнь скрепляя дружбу. Мальчики бросились друг другу в объятия.

В каштановой аллее, ведущей к Пороховому мосту, успокаивающе шуршали под ногами сухие листья. За всеми желтыми окнами, еще светившимися в многоэтажных домах, жили и радовались одни только славные люди, все поезда, расписания которых висели в пустом холодном коридоре с табличками «Швейцар», «Зал ожидания», «Ресторан», «Служебная квартира», ходили в счастливые города и деревни, населенные одними счастливцами, но и эти счастливцы не могли сравниться счастьем с двумя юношами в широких губертусах, доходящих им чуть ли не до середины икр. Только грубый гудок локомотива оборвал слова о вечной дружбе, слова счастливых мальчиков, которых, как это ни парадоксально, объединяло именно то, что их разделяло. Если одному из них мать говорила: «Тебе нельзя делать то, что делают мальчики с Малого стадиона, им-то все сойдет с рук!» — то другому мать этого не говорила.

Итак, вклад Франтишка в нарождающуюся дружбу неожиданно оказался очень большим. Франтишек не только вернул подлинное значение такой простейшей вещи на свете, как прогуливание уроков, превратив чуть ли не противогосударственное деяние в шалость, существующую с тех самых пор, как существует и обязательное школьное обучение, — он вернул своему другу намеченную им цель жизни.

Следовательно, можно ожидать, что предложение поселиться в доме, облицованном желтоватым кафелем снаружи и искусственным мрамором изнутри, Франтишек, поколебавшись немного, примет — несмотря даже на антикварные безделушки и размеры портрета Готвальда.

И Франтишек не обманет этого ожидания. Но он не торопится принять окончательное решение. В чем причина промедления? Франтишку страшно уйти из дому. Поздние возвращения с последнего поезда, постель, которую он делит с одним из братьев, стереотипные завтраки — цикорный кофе с молоком, кусок серого хлеба, лепешка, испеченная прямо на плите, простые ужины — ребрышко кролика от воскресного обеда, картофельные оладьи — вот что, как уж оно бывает у преждевременно повзрослевшего человека, только и привязывает Франтишка к дому, выкрашенному синькой, под крышей из красных и белых черепиц. Насколько иным был бы уход из дому — столько раз описанный в литературе, такой привычный для устной традиции, — если б сын уезжал учиться в большой город! Тогда само прощание с родным домом стало бы неотъемлемой частью обряда, предзнаменование счастливой жизни.

Но уйти из дому после того, как он долгие годы изо дня в день терпеливо мотался в город и обратно, уйти из дому перед самым окончанием института — нет, это можно объяснить только тем, что бедная семья уже недостаточно презентабельна для Франтишка. Обычное дело. Мать не дает себе труда представить Дейвицкий вокзал в морозные ночи или всю глубину Франтишковой беспомощности, когда он бьется над задачами, которые завтра ему предстоит решать на практических занятиях, сидя в остывающей комнате, слушая дыхание спящих братьев, без всякой надежды на то, что в печке еще раз вспыхнут опилки, потому что тлеющая зола уже два-три часа тому назад с глухим уханьем провалилась на дно ее, выбросив горсть искр из круглой отдушины под дверцей.

Когда Франтишек объявил, что до окончания института он поживет у приятеля, потому что учеба отнимает все больше и больше времени по вечерам, а часы, проведенные в плохо освещенных и нетопленых вагонах, — потерянное время, мать спросила именно тем тоном, которого и ожидал Франтишек, заранее внутренне протестуя:

— Это тот приятель, у которого отец в министерстве?

— Да.

Мать не стала ничего комментировать и, как бы не ожидая ответа сына, продолжала с наигранным безразличием:

— Отчего же ты говоришь «до окончания института»? Станешь инженером, не в Уезде же тебе работать. Что поделаешь! Наша вина, не сумели мы сделать так, чтоб подольше удержать вас дома…

— Половина моих товарищей — из Словакии, из Моравии, из пограничья, и они уехали из дому раньше, чем я, — попытался Франтишек направить ход мыслей матери в свою колею.

— Но ты-то не из Словакии и не из Моравии.

После этого уже не было смысла что-либо направлять и объяснять. Мать накрепко утвердилась в позиции самобичевания.

Чем ближе день отъезда Франтишка, тем больше старается мать как-то украсить эти две темные каморки, из которых одна — кухня, другая — спальня. Ее старания, конечно, производят комическое впечатление. Кухня — маленькая, квадратная. Одну ее сторону занимает большая плита с неизменным деревянным ящиком для угля и аккуратно сложенной кучкой дров и щепы на растопку, далее ржавый, побитый умывальник с двумя неизменными ведрами: одно для грязной воды, которую выхлестывают в сток посреди Жидова двора, другое для чистой, которую носят из колонки в противоположном углу двора; за умывальником — дверь в сени, общие на три квартиры, и ужасающе облупленный сундучок, в котором хранятся поломанные игрушки да рваная детская одежонка на заплаты.

Вдоль противоположной стены стоят две кровати: одна обыкновенная, деревянная, другая складная, железная и почему-то на колесиках. Остальные две стены занимают окна во двор и дверь в спальню. Над плитой на стене — полка для посуды, над дверью, под стеклом, вышитое изречение: «Пусть якорь бурей унесет — плыви спокойно: бог спасет!» Над этим двустишием — волна, как на детском рисунке, и пожелтевший парусник.

Истоптанные, с выпирающими сучками половицы покрывают мешками двух сортов: в будни-из-под картошки, по праздникам — из-под зерна.

Все дети, начиная с Франтишка, учились читать по этим мешкам. На мешках из-под зерна, под имперским орлом, распростершим крылья и несущим в когтях кружочек со свастикой, значилось: «Böhmen und Mähren», а то еще: «Österreich», «Canada», «Hungaria»[37].

В так называемой спальне негде повернуться. Бессмысленно было бы пытаться внести хоть какую-то систему в это слепое нагромождение вещей. Две кровати, еще из бабушкиного приданого, кушетка со сломанной ножкой, замененной половинками кирпичин… Когда Франтишек был маленький, они с Йиркой Чермаком играли в лошадки. Взяв в руки по половинке кирпича — это были копыта, — они разгуливали на четвереньках по квартире. То-то копыта стучали!

Печка, топившаяся опилками, два шифоньера — остаток спального гарнитура из Судетской области, — детская кроватка с прелестными ангелочками, парящими над детками, похожими на дебилов. Множество табуреток в виде полых кубов, служивших некогда для курьезной цели. В верхней плоскости этих кубов были отверстия, под которые ставилась ночная посуда… На такие кубы садились господа в замке на родине Франтишка. Затем — а может, и не сразу, а лишь по мере наполнения посудины — кто-нибудь из слуг ее выносил. После возникновения в 1918 году Чехословацкой республики подобного рода феодальные привычки ушли в прошлое, а «кресла» очутились на свалке, откуда и унес их Франтишков отец в виде почина для своего нового тогда домашнего очага. Отверстия он заколотил досками, чтоб можно было нормально сидеть, а внутри «кресел» стали складывать старую обувь: разбитые ботинки, туфли, деревянные башмаки, которые во время войны выпускали заводы Бати.

Окна спальни, забранные решетками, выходят в поле; под ними — стол, за которым каждый день занимается Франтишек. Решетки, видимо, приделаны для защиты от возможных воров — хотя трудно себе представить, чтоб какой-либо вор польстился на имущество в этом доме, — и прутья в них так часты, что Франтишек даже в детстве не мог просунуть голову. А теперь тем более. Да и зачем ему? Невозможно придумать этому жилью хоть видимость уюта, как ни скреби стены и пол, как ни переставляй горшки с цветами, и старания матери подобны усилиям бедной девчонки, собирающейся на танцы. Выпросит платье у подружки, причешется в парикмахерской, надушится, намажется, но выдадут ее большие руки с красной потрескавшейся кожей…

Наивные попытки матери предотвратить уход сына, заменяя на полу мешки из-под картошки мешками из-под зерна, вызывают тягостное чувство, раздражают и достигают противоположного эффекта. А когда мать вдобавок к этому начала еще и покрикивать на остальных детей, чтоб не мешали Франтишку учиться, когда она взяла обыкновение с наигранной небрежностью спрашивать его по утрам, в котором часу он вернется домой, чтоб собственноручно приготовить для него любимое кушанье, то это только ускорило решение.

Он сообщил приятелю, что принимает предложение, и оба искренне тому рады. Еще с гимназии они проводили вместе большую часть времени, вместе пошли в институт, ежевечерние отъезды Франтишка всегда захватывали их врасплох, в ту самую минуту, когда им меньше всего хотелось расставаться. Франтишек рад еще и тому, что отныне все его дальнейшие поступки будут совершаться вдали от семьи, которую сама возможность его ухода из дому повергла в совершенно непонятную растерянность.

Можно было, конечно, точно назначить день переезда, чтоб тяжесть этого дня равномерно распределить на несколько предшествующих, но Франтишек об этом не думает, он занят мечтами об удобствах пражской квартиры, впрочем еще вовсе ему не знакомых.

Но в одно прекрасное воскресенье, сам не зная почему, он вдруг решает уехать именно сегодня и начинает укладывать свой скудный гардероб в фанерный чемоданчик ярко-красного цвета. И попадает в совершенно неожиданную ситуацию. Ибо отец еще ничего не знает о его решении. Мать, видимо полагая, что, переставив по-другому цветочные горшки и приготовляя для сына тушеного кролика, сумеет вынудить его изменить свое решение, ничего не сказала мужу. А Франтишек, считая, что родители переговорили обо всем, восхищался тактичностью отца; теперь он стоит перед неприятной необходимостью еще раз объяснять, что на последнем курсе института приходится больше заниматься, особенно по вечерам, и что часы, проведенные в скудно освещенных и плохо отапливаемых вагонах, — потерянное время. К счастью, отец оставляет свое мнение на сей счет при себе и даже, кажется, соглашается с сыном. Отец — человек практический, привыкший соразмерять средства с целью.

В тишине, от которой прямо-таки звенит в ушах, Франтишек захлопывает крышку красного чемоданчика. Потом, словно между ним, родителями и остальными детьми происходила ссора и миротворцем выступает именно он, Франтишек разводит руки и дружеским тоном произносит:

— Через неделю, в воскресенье, приеду.

Он еще не знает, что отныне всегда будет приезжать домой только по воскресеньям.

— Приезжай, будем ждать тебя, — сдавленным голосом откликается мать.

— Ну, до свиданья.

— До свиданья.

И все, с приятными улыбками, покивали головой. Захлопнулась за Франтишком одна дверь, другая. В калитке Жидова двора он оглядывается и замечает на ступеньках крыльца маленькие мамины резиновые сапоги, измазанные навозом, а за окном, отдернув занавеску, теснится вся семья. Франтишек впервые переживает такие сцены, и потому на сердце у него легко, а на глазах сверкают слезинки. По миру, разбитому вдребезги, он шел, до сих пор не задетый ни единым осколком, уверенный в своем маленьком счастье, состоящем в возможности и праве находить прибежище в бедных стенах родного дома, под любовной опекой матери. Теперь все будет зависеть только от него. Первые решения, как правило, несложные, дальнейшие бывают серьезными, а те, что следуют за ними, определяют всю жизнь. Но всегда вначале — первое решение, оно ключ ко всем остальным, хотя его-то мы обычно забываем.

Франтишек идет мимо длинного серого коровника, который подмигивает ему маленькими слепыми окошками. Из ворот коровника женщины вывозят тележки с высокими бортами, наполненные тяжелым мокрым навозом. Среди женщин и совсем молоденькие, которым едва исполнилось пятнадцать, и старые бабки. На всех серо-синие застиранные халаты, у всех напряжены мышцы ног; у одних икры белые, стройные, у других — страшного фиолетового цвета, со вздутыми узлами вен. Волосы растрепались, висят космами — волосы серые и тонкие, как мышиные хвостики, и мягкие, отливающие червонным золотом в лучах закатного солнца. Дорогу пересекли две доярки со столитровым бидоном. У бидона два металлических ушка, через которые продет длинный деревянный шест, его концы покоятся на плечах доярок. Лица их горят алым отсветом заката, и бидон между ними как исполинская капля свинца.

Был почти уже вечер, когда Франтишек позвонил в дверь на третьем этаже дейвицкого дома, облицованного желтоватым кафелем. Открыл ему приятель, и встретились они так радостно, будто не видались целый век. Какими бы ни были предпосылки для возникновения их дружбы, чем бы ни был вызван переезд Франтишка — внесла свою долю в радость этой встречи и сама эпоха. Эта эпоха ставит большие цели даже перед малыми людьми. И людей поражают внезапно раскрывшиеся перед ними фантастические перспективы, и не могут люди не видеть контраста между этими перспективами и устарелыми средствами достижения цели. В таких небывалых обстоятельствах люди кажутся себе маленькими и безмерно одинокими. Вот почему эта эпоха — время больших дружб.

Не дав Франтишку разложить свои вещички, его потащили в кухню, набитую мейсенским фарфором. Синий орнамент — везде и на всем. Он оплетает посуду в буфете, тихо пульсирует на тарелке, висящей на стене и маскирующей циферблат часов, он выглядывает из-под сизо-зеленых виноградных гроздьев на плоском блюде. Рукопожатие хозяйки дома коротко, сухо и крепко. Так жмут руки люди, привыкшие пожимать руки и принимать самостоятельные решения.

— Очень хорошо, что вы приняли наше предложение. Одного не понимаю: как могли вы так долго терпеть. Я сама много езжу и знаю, что такое поезда. А ведь меня по возвращении не ждут занятия! И чаще всего вообще никаких дел. Мои мужчины меня берегут. Они не делают различия между мужской и женской работой!

Франтишек кивает с умным видом, и чувство признательности смешивается у него с легким удивлением: странный дом, где не различают мужскую и женскую работу… Затем он обходит гостиную, где ему кое-что знакомо: огромный портрет Готвальда и антикварные безделушки — их он, правда, еще не рассматривал подробно. Здесь были зеленоватые гравюры с изображением собора св. Николая и сценой казни чешских вождей на Староместской площади{56}; зеленоватые ступки, часы-кукушка с зеленоватыми гирями; зеленоватые палаши и зеленоватые подносы. Вся гостиная выдержана в зеленоватых тонах. Зеленью отливают корешки книг в книжном шкафу, занимающем целую стену, небольшие кресла обиты зеленым плюшем, и ковер — зеленый. Отсвечивают легкой прозеленью и волосы отца приятеля, которому время от времени доверяют руководить одним из отделов министерства.

Франтишка он приветствует с профессиональной бодростью, впрочем характерной для второй половины пятидесятых годов и вообще свойственной руководителям технического профиля, которым часто приходится бывать на заводах, где они останавливают рабочих стереотипным: «Ну, как дела?» — или более конкретным: «Ну, как план? Дадите?» И если спрошенный примет удивленный или недоумевающий вид, они поскорей добавляют: «Конечно же, дадите» — и засматривают рабочему в глаза твердым взглядом.

— Теперь у вас больше останется время на учебу и… — отец приятеля помолчал, чтобы закончить с лукавым подмигиванием, — и на девиц!

И хотя никто с ним не спорит, потому что, в общем-то, и насчет девиц он прав, все же тоном, не допускающим возражений, отец приятеля продолжает:

— Не верю я, что все ваше время занимают лекции, практические занятия да семинары! И не пытайтесь меня переубедить!

Трудно отвечать на столь авторитетные слова, и не только отвечать, но вообще как-то на них реагировать. Поэтому Франтишек промолчал.

В комнате, которую он отныне будет делить с приятелем, две металлические кровати, большой стол, книжный шкаф со специальной литературой, гардероб, патефон. Балкон во двор, на балконной двери белая занавеска до пола, покрытого зеркальным паркетом, на который брошен мягкий красный ковер.

Франтишку жарко и душно. Это оттого, что он не привык к центральному отоплению. Он распаковал вещи, поставил на полку свои книги и тетради, и тут обоих пригласили в гостиную на чашечку кофе.

Мерно колышется беседа на зеленых волнах гостиной, отец приятеля все время старается перейти на более непринужденный тон. Пожилым людям всегда трудно найти нужный тон в разговоре с молодыми.

— Гимназические, а затем студенческие годы — самая прекрасная пора в жизни…

Франтишек позволяет себе возразить, он никак не может разделить эту точку зрения, столь упорно отстаиваемую и повторяемую десятилетиями, но все его возражения — как об стенку горох.

— Вступление в практическую жизнь приносит с собой одни заботы, потому что тогда люди, как правило, женятся, и тут уж заботам не бывает конца…

Как будто «практическая жизнь» и неизбежная, роковая женитьба — нечто вроде первых из множества остановок на крестном пути к Голгофе! В ответ на замечание Франтишка, что люди ведь женятся по любви, отец приятеля бросает раздраженно:

— Э, любовь!..

Беседа за кофе происходит в двух тональностях, которые сменяют друг друга через равные промежутки времени. Это тональность бодрая и тональность озабоченная. Последнюю отец Франтишкова друга избирает, обращаясь к жене. В разговоре с ней он называет по именам известных министров, политических деятелей, писателей, журналистов. Словно все они члены одной семьи.

Но все на свете кончается — кончился и импровизированный прием. В последующие дни, недели и месяцы подобные приемы повторяются не слишком часто, к безграничной радости обоих приятелей. Впрочем, если б Франтишку пришлось выносить их ежедневно, он делал бы это с радостью: после первых дней жительства в Праге, отмеченных какой-то растерянностью, Франтишек все больше входил во вкус преимуществ, проистекающих от удобного расположения его нового жилища, и он охотно примирился бы с таким мелким неудобством, как общение с родителями друга. К тому же и мать и отец его часто уезжают, даже за пределы республики — явление в те времена чрезвычайно редкое, — и в распоряжении юношей остаются не только комната с двумя кроватями, кухня с мейсенским фарфором и гостиная с небольшими креслами зеленого плюша, но и уютная светлая спальня, где стоят две мягкие, белоснежные супружеские кровати, где в воздухе разлито особое благоухание, которое Франтишку, выросшему в Жидовом дворе, кажется смесью мужского одеколона и тяжелых дамских духов, знакомых ему по редким вылазкам в театры.

Стена возле супружеского ложа вся состоит из целой системы зеркал, полочек и ящичков с флаконами, баночками, тюбиками; в первый раз Франтишек даже испугался, когда, присев в ногах кровати, увидел себя в самых разнообразных ракурсах отраженным в зеркалах. Какой контраст с кабинетом, где надо всем доминирует письменный стол — его скорее примешь за предмет обстановки имперской канцелярии — и книжные шкафы с томами Научного словаря Отто, технического словаря, франко-чешского, немецко-чешского, англо-чешского, испано-чешского словарей, с томами «Капитала» Маркса и Собранием сочинений Ленина…

Частыми отлучками родителей приятель Франтишка пользуется, чтоб водить к себе девушек. Это смущает Франтишка, он не знает, как ему себя держать, когда он сталкивается в дверях ванной с полуодетой девицей, не знает, куда смотреть, заметив на стульях детали женского туалета.

Прошло немало времени, пока он сам отважился пригласить девушку, с которой познакомился в студенческой столовой и в которую сильно влюбился еще до того, как переехал к приятелю. Пригласил он свою пассию под сомнительным предлогом отметить какой-то маловажный зачет.

Об этом он заявил приятелю равнодушным тоном, хотя это простое дело было для него — как множество, как большинство простейших дел в те времена — настоящей маленькой драмой, вроде тех, что переживали люди, не знающие, как теперь правильно обращаться друг к другу, какими словами здороваться.

— Я пригласил ее на субботний вечер, — сказал Франтишек своему приятелю, спрашивая себя, как далеко простирается его право пользоваться чужой квартирой.

Но спрашивать себя об этом ему вовсе не нужно. Приятель и сам не собирается проводить субботний вечер в одиночестве. К нему в гости придет женщина старше его более чем на десять лет, то есть совсем взрослая, о которой он бредит уже полгода. Приятель Франтишка постоянно спорит с воображаемыми противниками, которые хотят разуверить его в этой любви или даже воспрепятствовать ей. Франтишек всегда краснеет, убеждая друга, что отношения с женщиной, старшей по годам, — самые прекрасные на свете. Родители друга решительно отказываются принимать от Франтишка какую-либо плату за квартиру, и он выплачивает свой долг такими вот ежедневными заверениями, хотя, во-первых, ему это совершенно безразлично, а во-вторых, у него нет никакого мнения на сей счет. Но он то снисходительно утешает друга, то выдумывает какие-нибудь аналогичные случаи.

— Вообще-то моя девушка не пражанка, так что, может, и не придет, — заранее готовится Франтишек к возможному разочарованию.

Но девушка приходит, и даже раньше немолодой партнерши приятеля. Это маленькая блондинка с длинными волосами и голубыми, чуть раскосыми глазами. Вид у нее такой, словно ей все время хочется спать, но держит она себя весьма непринужденно. Впрочем, между ее непринужденностью и той, какую обнаруживает старшая участница встречи, явившаяся вскоре, — диаметральная противоположность. Младшая трогает все предметы в квартире с таким видом, будто не знает их назначения и не догадывается, что может с ними случиться после того, как она их тронет. Когда она берется за водопроводный кран, нет никакой уверенности, что вода потечет, а стоит ей взглянуть на часы, замаскированные под мейсенскую тарелку с синими разводами, и никто не удивится, если они перестанут тикать. Но сделай все то же старшая, и каждому станет ясно, что вода потечет, часы не остановятся, бачок над унитазом сработает с грохотом, если потянуть за цепочку, и газ загорится фиолетовыми язычками, когда она повернет краник и поднесет к горелке спичку, и винные пятна сойдут, если она насыплет на них соли, и кровь отстирается, если она сразу намочит вещь в холодной воде.

Вот какая, несколько разнородная компания сошлась в комнате наших приятелей; и первые минуты знакомства протекали под знаком смущения. Франтишек — нравится это ему или нет — чувствует себя обязанным по возможности сглаживать все недоразумения, все углы, которые нарушили бы гладкое течение беседы. Это он тоже считает одной из форм платы за квартиру, которую от него не только не требуют, но даже отвергают.

Старшая из женщин — учительница чешского языка и пения, и Франтишек, которому опытные педагоги гимназии помогли стать хорошим психологом, моментально отметил про себя вертикальные морщинки в уголках ее губ и понял, как нелегко ей с ребятами переходного возраста, у которых ломается голос. Морщинки эти рассказывают, что в класс она приходит, заранее настроенная на раздражение, которое затем, дома или хотя бы вот сейчас, когда они сидят за столом, заваленным учебниками и заставленным бутылками вина, сменяется у нее состоянием настороженной покорности судьбе.

Поэтому, когда приятель открыл вечеринку, подняв вопрос, давно интересующий обоих юношей («интересующий» — слишком слабое выражение для их долгих ночных раздумий и разговоров о недавнем замечательном предложении деканата), Франтишек отозвался уклончиво. Приятель откупорил бутылку красного вина, разлил по красивым рюмкам с ножками, тоненькими, как стебли цветка, и, подняв свою, повернулся к Франтишку:

— За то, чтоб ты принял правильное решение!

— За сегодняшний вечер, — возразил Франтишек под звон рюмок: он заметил, что морщинки вокруг губ учительницы приняли положение, предвещающее недовольство.

— Не хочешь об этом говорить, — усмехнулся приятель. — Но ведь ты не можешь ничего иметь против того, чтоб я сказал нашим гостьям, что мы отмечаем не только зачет, но и твои надежды на ближайшее будущее!

Франтишек, немало удивленный тем, что разговор повернул на его личность и на его дела, пробормотал, что вообще-то отмечать нечего, так как, во-первых, ему еще ничего не предлагали официально, а во-вторых, он и сам не знает, примет ли это предложение, — до сих пор ему и в голову не приходила возможность работать в столице, да вдобавок в своем же институте.

— Поговорите, поговорите об этом, — вмешалась учительница. — Мы вам мешать не будем. У нас ведь свои проблемы, — обернулась она к девушке Франтишка, чем и вызвала первую тягостную паузу в разговоре.

Похоже на то, что Франтишку не так-то легко будет выплатить свой долг за квартиру — ведь именно такого поворота разговора он и хотел избегнуть. Он прекрасно понимал, как может чувствовать себя учительница с десятилетним стажем среди студентов на десять лет моложе ее и без всякого стажа; и он попытался разрядить напряженность открытием, что вот, мол, скоро рождество и зимние каникулы…

Но девушка Франтишка заинтересованно подняла сонные веки и, прежде чем заявить: «А вот меня это как раз и интересует», помедлила ровно столько, сколько потребовалось бы для произнесения слов: «Что вы, мадам, какие могут быть у нас с вами общие проблемы?!»

Оставалось только пояснить загадочный тост приятеля, что невольно отстраняло учительницу от участия в разговоре.

— В деканате мне предложили остаться ассистентом на кафедре. Не знаю. Это так неожиданно. Я-то представлял свое будущее несколько иначе.

— Но что же тут раздумывать?! — Сонливость мигом соскочила с лица Франтишковой девушки. — Я знаю студенток, они готовы замуж пойти, учебу бросить, родить ребенка, двух, трех, четырех — только б остаться в Праге!

Тут уместно заметить, что за все время существования пражских высших учебных заведений среди студентов не бывало еще такого нежелания покидать столицу, как в пятидесятые годы нашего века. Быть может, это объяснялось нежеланием разрывать узы дружбы, страхом перед одиночеством.

— Что ж, значит, я другого мнения, — пожал плечами Франтишек. — И вообще, сегодня мы этот вопрос не решим. Тем более что пани… — Франтишек, как вычислительная машина, в долю секунды нашел правильное обращение, — пани учительницу, боюсь, вряд ли могут занимать мои проблемы…

Не слушая уверений в обратном, он снова наполнил рюмки и быстро перебрал несколько пластинок в поисках нужной.

Во времена, когда танцевальная музыка в исполнении оркестра Карла Влаха звучала по радио один-единственный разок в неделю, да и то лишь полчаса, во времена, когда молодежные культбригады не знали других песен, кроме «Ехал Франта мимо садочка», «Go home, Ami, Ami, go home»[38], «Солнце скрылось за горою» и «Слава шахтерам, слава», песни из музыкальных спектаклей, еще не получивших название «мюзикл», таких, как «Сто дукатов за Хуана», «Прятки на лестнице» или произведения Ежека{57}, были неизменным аккомпанементом домашних вечеринок.

Прелестные песенки о любви, которая «средь танца цветок срывает померанца», и о благоуханных цветах шафрана понеслись из радиолы и быстро заглушили слова, под которыми могли таиться коварные камни преткновения. Томная музыка смазала разницу в возрасте, которая чуть было не испортила хорошее настроение. Вечеринка приобрела даже какой-то стиль, если, конечно, позволено говорить о стиле там, где не умеют различать вина по худшим, лучшим и великолепным маркам, а знают только, что вино — оно и есть вино. Элемент стиля внес приятель Франтишка, обнаружив у отца в шкафу — компания тем временем перебралась в зеленую гостиную — бутылку украинской горилки, на дне которой лежал стручок огненно-красного перца, а в холодильнике нашлись банки с крабами и устрицами. Все залюбовались пестрыми этикетками, украшенными причудливым орнаментом, французские слова на них были похожи на экзотических бабочек.

— Надо спросить у французской тети, известны ли ей эти деликатесы, — брякнул Франтишек, которого на этой стадии вечеринки оставила уже всякая принужденность.

Во времена, когда командировки в Дрезден, Лейпциг и Варшаву — редкость, о которой говорят с почтительным вниманием, неудивительно, что после такого заявления Франтишка в глазах присутствующих появилось голодное выражение и посыпались выкрики:

— У тебя родственники во Франции?!

— А ты к ним ездишь?!

— Они живут в Париже?!

Франтишка заставили рассказать о тетке с легкомысленными манерами, о дяде ростом гораздо ниже жены, что он восполняет чувством собственного достоинства и стремлением слыть мастером на все руки, хотя бы в таких делах, как истребление мышей и тараканов, откупоривание винных бутылок или приготовление домашнего пива из хлебных корок.

Но ведь во Францию-то ездят на Лазурный берег, по торговым делам или в «Мулен-Руж», а не для того, чтоб своими руками добывать уголь, доить козу или таскаться по белой пыли с тяжелой корзиной винограда за спиной…

Поэтому Франтишка выслушивают до того внимательно, до того вежливо, что ему уже не по себе, и он сокращает свое повествование, вынужденный признать, что консервы, привезенные из командировки, — знак отличия более высокий, чем, скажем, ленточка Почетного легиона или Чехословацкий военный крест. Тем более что пора спать.

В этом возрасте разговоры ведутся по простой схеме с двумя-тремя вариациями. Схема такова: воспоминания о собственных подвигах, в которых главные темы — алкоголь и школа, а также первые опыты курения, первые признаки отдаления от родителей; затем рассказы о знакомых, добившихся успеха в жизни, причем рассказчик намекает, что он и сам в ближайшее время ступит на верный путь к успеху, залогом чего служит его умение выбирать друзей; и наконец байки и анекдоты из той области, в которой рассказчик предполагает трудиться. Но сегодня вечером пальма первенства осталась за консервами из крабов.

Приятель сделал Франтишку знак выйти с ним на кухню и там задал вопрос, вызвавший настоящий шок:

— Где ты хочешь с ней спать? У нас или в спальне?

Иллюзия выбора должна вплести дополнительную прядку в крепнущие узы дружбы. Увы, Франтишек еще не полностью выплатил долг за квартиру! И он «выбирает» спальню, хотя ему отчаянно хочется, чтоб этой ночью его окружали те пустячки в их холостяцкой комнате, которые еще связывают его с Жидовым двором. Красный чемодан, смешной рисунок младшего брата на мягкой обложке учебника — усатый жук…

— Думаю, пора и ложиться. — Приятель Франтишка притворно зевает и уводит учительницу в свою комнату.

Та послушно следует за ним, и ее «спокойной ночи» звучит столь же убедительно, как и ее объяснения ученикам, что в тональности ре мажор квинтой называется аккорд ре-фа-диез-ля, а в предложении «Черная туча закрыла сияющее солнце» подлежащим будет «туча», сказуемым — «закрыла», а дополнением — «солнце».

Франтишек уходит с маленькой блондинкой в спальню, которую, ему кажется, всю заполнили сдвоенные супружеские кровати и смешанный запах мужского одеколона и тяжелых дамских духов; при этом Франтишек держится с такой уверенностью, что сам себе удивляется. Он рад, что ему не пришлось особенно много болтать в непроветренной гостиной и что оказалось ненужным придумывать мотивировку для приглашения девушки пойти в спальню и ломать себе голову над тем, как это сделать. И хорошо, что не надо ему больше слушать собственнические вздохи немолодой учительницы, от которых ему становится стыдно, даже когда он один. Это особый стыд. С ним связано глубокое понимание. Франтишек отнюдь не поддался иллюзии, что учительница влюблена в его друга. Для нее эта связь всего лишь шанс доступными ей средствами достичь трудноосуществимой цели. Такую связь Франтишек понимает. Суть дела, которой не видит приятель, проста и однозначна. Эта женщина, как стало ясно из болтовни сегодня вечером, живет с отцом, матерью и двумя братьями в двухкомнатной квартире, в окраинном районе Нусле. Сколько таких квартир в Праге! И таких родителей, которые ничего не знают о регулировании рождаемости и об угрозе жилищного кризиса. Такие люди живут в ничем не обоснованном убеждении, что дети у них само совершенство и старшей дочери стоит только мигнуть, только пошевелить пальчиком — и она тотчас со своим чемоданчиком, куда брошено несколько дешевых тряпок, въедет в самый великолепный квартал города, до того роскошный квартал, что вроде уже и не пражский. Для таких родителей человек типа Франтишкова приятеля всего лишь меньшее из зол, но все же, поскольку живет он в реальном добротном доме, какой-то выход.

Человеку, выросшему в Жидовом дворе, все время приходится думать. Даже такое простое действие, как уход в спальню с девушкой, в которую он влюблен, распадается для Франтишка на несколько этапов. И он должен все их учитывать, все держать в уме. Для него в соседней комнате спят не приятель со зрелой женщиной, а юноша из хорошей семьи, чуждый ему, хоть и приятель, и женщина из бедной семьи, которая близка ему, хоть и не подруга. Думать об этом утомительно, но Франтишек не может иначе. Его маленькая приятельница сократила для него по крайней мере три этапа в его сложных расчетах.

Когда после первых трепетных объятий оба начинают раздеваться, Франтишек гасит свет. И тут же пугается, чувствуя, что этим он как бы оборвал плавную линию современного способа любить, согласно которому сейчас должен наступить этап романтического воспламенения, когда более уместны стихи, чем холодящая ладони черная комбинация, которую можно скомкать и бросить на мягкий ковер у большой белой брачной постели, чем внезапно обнажившееся белое тело, которое в темноте, разжижаемой отсветом граненых флаконов и зеркал, при робком разглядывании не слишком отличается от нежных юношеских тел, знакомых Франтишку по душевой Виноградского спортзала, и которое тем не менее принадлежит маленькой девушке из студенческой столовки. То, о чем Франтишек слышал от старших товарищей, о чем он мечтал, мысленно перебирая знакомых женщин — от босоногих уездских девчонок до стройных четвероклассниц и перезрелых учительниц пражской гимназии, — происходит на удивление быстро. Некоторое разочарование вытесняется чувством гордости: Франтишек на собственном опыте познал, что все это, в общем, не так прекрасно, как в мечтах, но и не так скверно, как он опасался. Дыхание его еще не успокоилось, а он уже думает о себе: вот, за считанные минуты он превратился из робкого мечтателя в мужчину, ответственного за судьбу двоих людей, которой он сегодня нежданно-негаданно бросил вызов.

Когда девушка, уже снова в черной комбинации, начала легонько похрапывать, Франтишек, подавляя нарастающее отвращение к этому сомнительному проявлению близости, выкрался на цыпочках в гостиную. И, встретив там приятеля — его партнерша тоже заснула, — начал рассуждать вслух:

— Нет, не приму я места ассистента…

Приятель — куда больше под влиянием позднего времени (было три часа утра), чем разумных соображений, — такого решения не понимает.

— Видишь ли, мы оба с ней не пражане, — объясняет Франтишек. — У института нет никаких обязательств по отношению ко мне. Если же я поступлю на какой-нибудь химический завод в северном пограничье, то вполне могу рассчитывать на квартиру…

В те времена распределение окончивших институты производилось строго, и приятель живо соглашается. Что помешает им обоим просить направления в один и тот же район, на одно и то же предприятие? Водка, настоянная на перце, расширяет сосуды. Молодые сердца бьются взволнованно.

— И жить будем вместе!

— В общежитии, а то и комнату снимем…

— На севере не хватает учителей. Как устроимся, найду место и для нее…

— Моя будет врачом. Всех врачей посылают в пограничье.

— И главным образом на север.

Затем они еще на пару часиков ложатся к своим ничего не подозревающим подругам. Но дольше валяться нельзя: в полдень приедут родители. То ли из ГДР, то ли из Швейцарии, а может, просто из Братиславы. Родители, понятно, великодушны, они не строят себе никаких иллюзий относительно того, чем занимается молодежь в пустой квартире. И все-таки не нужно, чтоб они застали эту молодежь среди неубранных постелей, растрепанную и неодетую.

В полдень — торжественная встреча, знакомство. Потом обед из консервов. За кухонным столом хватает места на шесть персон. Если не считать того, что отец и мать приятеля разговаривают только с Франтишком и его маленькой блондинкой, обед представляет собой как бы логическое завершение ночных разговоров обоих друзей о будущем. Да так и должно быть. Юношеские мечты сменяются определенными планами, следует благословение родителей — и кончились студенческие годы, эта прекраснейшая пора в жизни человека… Потом уже — только работа и неизбежная, не терпящая отлагательств, определяющая всю дальнейшую судьбу женитьба. Однако супруги Моравцы — это так странно и так обескураживает — отнюдь не собираются соглашаться с такой перспективой. Они ее попросту знать не хотят. И наперебой шутят с маленькой блондинкой:

— Я не мог бы быть врачом, не выношу вида крови…

— Я не могла бы быть врачом, боюсь крови…

Словно оба не в состоянии отбросить средневековое представление о враче как о чем-то среднем между костоправом и палачом. Правда, пан Моравец добавляет еще, что лучшие анекдоты — из медицинской сферы.

Импровизированный обед не доставляет Франтишку никакого удовольствия. Его не вводит в заблуждение тот факт, что супруги Моравцы поддерживают беседу только с ним и блондинкой-медичкой. Приятель сидит с обиженным видом. Напрасно. Недовольство родителей, их плохо скрытое негодование, разразившееся после ухода девиц небольшим скандалом, направлены скорее против Франтишка.

Почему все не наоборот? — так и слышится в их тоне. Сколько материнской нежности и деликатного внимания могла бы оказать зрелая женщина этой маленькой студенточке, сколько грубоватой отеческой ласки — зрелый мужчина! Если б она сидела… не рядом с Франтишком. Но мыслимо ли обращаться к почти тридцатипятилетней женщине с большим, тяжелым бюстом, вертикальными морщинками у губ и выражением настороженной покорности судьбе с такими словами: «Ах, девочка, супружество — это сплошной компромисс…»

— Сущий рашпиль! — отводит душу отец, когда девицы ушли.

— Может, она даже старше меня? — спрашивает мать.

Приятель молча срывается с места и в бешенстве удаляется к себе.

И ничем тут не поможет ни мейсенский фарфор, ни тихий шепоток часов под тарелкой в синих разводах. В кухне — груда грязной посуды, на которой застыл жир. В мусорной корзине звякают пустые консервные банки. Стук захлопнутой двери отдает Франтишка на произвол этому разору. Он не успевает уклоняться, чтоб не испачкать дешевые, но чистые брюки, не порезаться о зубчато-острые края консервных крышек, не задохнуться от вони отбросов. Грязная посуда и объедки совершенно преобразили уютную кухню. Быть может, это один из тех парадоксов, которых так много в жизни, а может, наказание за друга, за его столь нелепый выбор. Зато Франтишек первым узнает, что семья друга собирается купить автомобиль. И опасение, вызванное, быть может, неверно употребленным выражением «наказание за друга», рассеивается, когда супруги Моравцы дружно заявляют, что они и не думают получать шоферские права.

Белое письмо, подписанное директором автозавода, извещает, что автомобиль, как договорились, будет «цвета керосина», и выражает надежду, что покупатель останется вполне доволен качеством «нашей продукции».

Белое письмо действует как чудо.

Неудивительно, что будущий фактический владелец и водитель автомобиля — приятель Франтишка — недолго злился на родителей. Предстояло так много хлопот! Шоферские курсы, водительские права, получение машины, поиски лучшей стоянки — все это вполне способно рассеять некоторые тучи, стянувшиеся было после любовного приключения. С кем не бывало?

Езда по пустынным улицам Праги, по которым лишь изредка прошумит машина министерского чиновника, директора завода или старая колымага кого-нибудь из экспроприированных фабрикантов, превосходит все наслаждения, изведанные приятелями до той поры.

Правда, появились и новые проблемы. Эти проблемы — иначе и быть не может — вполне в духе эпохи, которая еще далеко не достигла той степени зрелости, когда возникают проблемы автомобильных стоянок, дорожных знаков, перекрестков, недисциплинированных пешеходов или недисциплинированных водителей. Это все еще старое доброе время, когда часто употребляются слова «коллектив», «национализация», «отношения между людьми», «засучив рукава». Слова эти еще не сменились другими, как-то: «показатели потребления» и «жизненный уровень», символами какового служат холодильники, телевизоры и собственные автомашины. Проблемы все еще как-то не выберутся из области социальных отношений. Поэтому, нравится это кому-то или нет, высшие учебные заведения готовят своих выпускников для высших слоев общества, будь они даже пролетарского происхождения, рабочими кадрами. После защиты диплома никто не поселит их в бывшем амбаре, где теснится уже шесть семей. Новые перспективы заслоняют прошлое. На всех курсах царит демократия. Я такой же пан, как ты. Два пана в одном автомобиле возбуждают любопытство: «Чья это красивая машина? Твоя или его?»

Подобные расспросы застают наших приятелей врасплох, и они совершенно теряются. Франтишек не имеет права объявить себя владельцем, а приятель не хочет. И неудивительно. Такая собственность несколько необычна. Еще необычна. И друзья как бы поделили между собой право на собственность, которая де-юре принадлежит ведущему министерскому работнику Моравцу-старшему. Такая договоренность выгодна обоим. Франтишек в роли совладельца не чувствует себя приживалом, а его приятель как бы наполовину уменьшил размеры своей собственности, обладание каковой в те времена еще вызывало косые взгляды.

Но станут ли такие мелкие проблемы занимать студентов в конце второго семестра! В эту пору подсыхают межи в полях, среди колючей прошлогодней травы появляются в окружении больших темно-зеленых листьев нежные цветки фиалок и светло-коричневая ширь полей уходит за горизонт… Таково представление Франтишка о весне, и оно подтверждает тот факт, что есть образы, выбить которые из головы невозможно. Рождество — это ночной сторож с колотушкой и крупные хлопья снега, весна — фиалки, осень — пастушки у костра, на котором тлеет картофельная ботва. А так как и приятель Франтишка отнюдь не иммунен против картин, изображающих времена года и висящих в коридорах школ, то в головах обоих естественным образом зарождается идея съездить за город. Если в их сердцах осталась хоть капля неверия в существование пейзажей, в которые традиция неизменно помещает весну, лето, осень и зиму, то автомобиль поможет им раздвинуть пределы реальности.

В один прекрасный день игривая идея навестить в весенние каникулы маленькую блондинку в ее отчем доме воплощается в дело. По мнению друзей, такое решение перевернет судьбу мира. И они покидают кафе «Бельведер», где сидели за черным кофе, любуясь через большие окна необычайно щедрым весенним утром, и поспешают в гараж. Вскоре сверкающая машина «керосинного цвета» проносится мимо бывшей гимназии имени Бенеша. Лишенное былой славы, здание как бы сгорбилось под вывеской «Одиннадцатилетняя средняя школа». Скоро хорошенькие виллы сменяются аллеями яблоневых, сливовых и грушевых деревьев с их блестящими стволами. Смотри-ка! Чем дальше от города, тем виднее: межи-то и впрямь подсыхают и в колючей прошлогодней траве распустились в окружении больших темно-зеленых листьев нежные цветки фиалок! Франтишка одолевает сильное искушение — попросить приятеля остановиться. Вот бы нарвать букетик и с этим малым презентом постучаться в дверь незнакомой еще квартиры!

До городка, где живет девушка с чуть раскосыми глазами, от Праги шестьдесят километров, ее дом на дальнем конце. Автомобиль «керосинного цвета», которым, как надеется директор автозавода, будет доволен покупатель, выглядит на улице, мощенной булыжником, словно нарядный велосипед, подаренный за отличный аттестат, рядом с трехколесной тележкой старого инвалида.

В доме два этажа. Неизвестно откуда взявшийся информатор сообщает, что внизу живет незамужняя учительница, а наверху — та самая девушка, с которой Франтишек познакомился в студенческой столовой. Оконные стекла сверкают на закатном солнце, но коричневая краска на рамах облупилась. В доме никого нет. Ни внизу, ни наверху. Франтишек с приятелем заглядывают через окно в квартиру учительницы. Вид комнаты пробуждает какую-то смутную грусть. До нелепости огромная кафельная печь в углу — в такой печи можно наварить еды на целый полк; посередине комнаты — конторка и стул; кровать такая большая, что не хватает только балдахина; школьный застекленный шкаф, в котором висят на плечиках платья, похожие на спящих летучих мышей. Да-а, положение дурацкое. Ко всему прочему под ногами у приятелей упорно путается невероятно безобразный голубь, стуча по круглым булыжникам красными коготками. Коготки скользят по гладким камням, словно миниатюрные красные грабельки.

Внезапное появление девушки рассеивает все неприятные впечатления. Она является, как весеннее солнышко, что заливает весь край, сверкает во всех окнах. Сначала все трое, следуя маршруту безобразного голубя, бродят вокруг машины. Девушка непритворно рада нежданным гостям. Она открывает дверцу, садится на сиденье, обитое желтой кожей, и продолжает разговор через окошко:

— Вот радость-то, что приехали!

На это трудно что-либо ответить. Особенно если стоишь, пригнувшись к дверце.

— А как вы нас нашли?

Это уже легче.

— Спросили…

— А я ходила к Норе Благовой. Это моя лучшая подруга, она живет на другом конце города.

Друзья с удовлетворением замечают, что проехали через тот конец.

— Только Норы дома не оказалось. А то бы вам долго пришлось ждать! Я у нее всегда до ночи засиживаюсь!

Биография Норы скучна, скучны родственные отношения обеих девушек. Да, да, они дальние родственницы. Франтишек с приятелем уже сменяют друг друга. Один наклоняется к дверце, другой выпрямляется. И наоборот. Всякий раз, как при этих упражнениях лица их встречаются на одном уровне, оба принимают несчастный вид. Статисты в глупейшей сцене, разыгрываемой для двух-трех прохожих, для двух-трех приподнятых занавесок в соседних домах, — вот кто они такие. И они все неохотнее наклоняются к дверцам, потом и вовсе перестают наклоняться, стоят, переглядываются поверх крыши машины, пожимая плечами. Но вот первое действие окончено, занавес падает, девица выкарабкивается из машины. Излишне размахивая руками, ведет она гостей через дворик, затем по крутой, жалобно скрипящей деревянной лестнице, по коридору, над которым раскинул свои исхудалые руки гипсовый Христос на кресте, раскрашенный балаганно-яркими красками. Его пять ран рдеют, как бумажные розочки в тире. Пять ран — пять выстрелов за три кроны! «Ecce lignum cruris»[39], на котором распято спасение мира…

— Хотите яичницу? Я могу сделать. Скажите, сколько хотите яиц. Или нет. Ничего не говорите. Вы, конечно, голодны. Еще бы, с дороги-то.

Блондинка забывает, что дорога занимает чуть больше часа. Под испуганными взглядами приятелей она разбивает о край чего-то железного уже пятнадцатое яйцо. Когда этому конец? Но, по ее мнению, только два десятка яиц соответствуют образу жизни в блеске хорошо отполированного автомобиля, чьи лошадиные силы вступили в соперничество с курами. Франтишек чувствует себя как в сказке о волшебном горшке, который непрерывно изливает кашу на все вокруг. Яйца видятся ему в стекле буфетных дверец, на собственных брюках, на губах приятеля…

Кто-то снаружи повернул ручку двери, она открылась, и девица защебетала громче, чем требовали обстоятельства:

— Это мои друзья из Праги! А это моя мамочка!

Женщина в пятьдесят лет — женщина с перспективой. Она может флиртовать на курортах, может претендовать на руководящую должность, потом на еще более руководящую, она может еще встретить счастье. Но пятидесятилетняя вдова почтового чиновника с маленькой пенсией, в сезон сахароварения вынужденная помогать на кухне рабочей столовой местного сахарного завода, не претендует ни на какие перспективы. Итак, не будучи женщиной с перспективами, она не располагает временем для обычного обмена любезностями, диктуемыми вежливостью, вроде: «Как доехали? Не хотите ли есть? Хватило ли вам яичницы? А может, еще разобью?..» Нет, она начинает прямо с того, чем полно ее сердце:

— Чей это автомобиль там, на улице?

Приятели, привыкшие ко взаимным услугам, отвечают:

— Наш!

Всякий гость знает, что у него есть какие-то права. Даже тот, кто вырос в квартире без прихожей, со входом прямо с улицы. Не говоря о том, кто живет в четырехкомнатной квартире.

— Ну знаете, не говорите мне, что вы просто взяли да сложились, чтоб купить новую машину!

После такой отповеди оба друга уставились как бараны на новые ворота на пятидесятилетнюю женщину, которой недосуг обмениваться вежливыми словами.

— Записана же она за кем-то из вас, так?

Ее тон неумолим: память воскрешает ее давние воспоминания о том, как когда-то записали коттедж на имя ее брата-врача.

Франтишек отрицательно качает головой, его сосед тоже. Все смахивает на допрос в уголовном суде.

— Так это ваша машина? Нет? Значит, ваша?

Ох! А он еще цветочки думал поднести, фиалочки в темно-зеленых листочках… Куда! Она бы их Франтишку в лицо швырнула! Но все же оба друга упрямо утверждают совместное владение и добиваются-таки, чтоб разговор свернул на то, с чего он должен бы начаться. Светская беседа, то и дело прерываемая упорными расспросами об истинном происхождении автомобиля, продолжалась до того времени, когда уже естественно стало спросить:

— Куда же вы на ночь глядя? У вас ведь каникулы!

Оставленные ночевать приятели перешепнулись в холодной гостиной:

— Могла бы и затопить!

— Это она за то, что мы не сказали, чья машина.

— Н-да, деловая баба.

— А что ей остается?

— Это как понимать?

— А так: работать физически — стыдно, а для умственной работы — глупа.

На другой день с утра поехали втроем прогуляться по окрестностям. Франтишек в восторге, приятель в восторге, в восторге и девица. Машина плавно катит вдоль реки, которая так близко, что кажется, протяни руку — и пальцами проведешь борозду по ее спокойной черной глади.

В кафе на площади — утренняя свежесть. Струйки цветов форзиции стекают по тонким стеблям в густую зеленую траву. Девушка сказала Франтишку:

— На обратном пути машину поведешь ты. Хочу посмотреть, какой ты шофер.

Студенты возразили, что водят машину попеременно, по неделе каждый, и что сейчас очередь приятеля.

Над площадью, до той минуты пестревшей множеством солнечных зайчиков, отбрасываемых стеклами витрин и оконных рам, которые раскачивал ветер, сгустилась темная туча, предвещая дождь, а то и снег — во всяком случае, ненастье. Пора заплатить за кофе, встать и закончить эту славную, хоть и импровизированную прогулку. Существуют ведь еще и родители, которые, как это ни странно взрослым юношам, имеют на них какие-то права. Тем более что прогулкой этой жизнь отнюдь не кончается и Франтишек, избавленный от необходимости ежедневно уезжать в Уезд, может хоть каждый день встречаться со светловолосой медичкой. Каждый вечер могут они ходить в винный погребок, где стены обшиты почернелым деревом; каждый вечер могут они разговаривать по телефону…

— Звони по номеру инженера Моравца, — говорит Франтишек, когда они добрались до Праги, и на лице его несчастное выражение. Он понимает — такие слова следует произносить с некоторой небрежностью, но в то же время ему неловко пользоваться чужим званием, чужой квартирой, чужим телефоном. Он восхищен тем, как четко отпечатаны фамилии в телефонной книге: что написано пером — не вырубишь топором. Это в равной мере относится и к объявлениям в деканате, и к газетам. Франтишек честно тащит на себе бремя пользования чужой квартирой, потому что жилье необходимо всякому, кто хочет закончить институт. Порой его прошибает пот, но он добросовестно тащит эту ношу, ибо сознает ответственность, взятую им на себя в ту ночь, когда он увидел черную комбинацию любимой девушки, сознает свою ответственность за судьбу их обоих.

Он все чаще заводит с приятелем разговоры о жилищном строительстве в северном пограничье, все чаще выискивает в специальных журналах материалы о бурном росте химического предприятия в одном из районных центров Северной Чехии и с восторгом отмечает, что оранжевые дымы этого предприятия все дальше расползаются в глубь прелестных долин, все гуще окутывают конусообразные холмы, составляющие неповторимый пейзаж этого края.

Франтишек водит любимую девушку по окраинам Праги, где медленно, со всякого рода трудностями, со скрытыми и явными изъянами вырастают большие корпуса средней этажности, с маленькими квадратными окнами, со стенами, украшенными орнаментом, отдаленно напоминающим фольклорные мотивы. Франтишек, разумеется, никаких изъянов не видит, он как зачарованный заглядывает в незастекленные окна, воображая, что здесь вот будет спальня, тут кухня, а там гостиная, и гордится тем, что ему известно такое разделение комнат, хотя совсем недавно он об этом и понятия не имел.

— К тому времени, как ты закончишь институт, нам дадут квартиру. Знала бы ты, как разрастаются эти заводы! Как грибы после дождя! Нет, ты не бойся ехать в пограничье. Там не придется снимать угол или ютиться в чердачной конурке при больнице. Просто приедешь со своими вещами, а я тебе сразу покажу, где кухня, где ванная, где спальня…

И Франтишек, размахивая руками, расхаживает среди строящихся корпусов на окраине Праги, стараясь отгадать, что будет за тем вон окном или за этим.

— Когда я еще ходила в школу, больше всего любила учить уроки в спальне. Ты туда не заглядывал. Там уютно. А мама спала на кухне. А ты где любил делать уроки?

Несколько секунд — нет, более минуты топчется Франтишек вокруг ловушки, которую ему совершенно неумышленно подстроила подруга. Он уже чувствует на себе ее удивленный взгляд, который как будто спрашивает: «Я что, на китайском языке разговариваю?»

— А я их вообще не учил! — радуется Франтишек внезапному озарению.

— Но где-то ты же должен был писать домашние сочинения?

Девица неотвязна. Вся в мать.

— Домашние сочинения я обычно писал в школе. А дома — где придется.

— Я ничего про тебя не знаю. Удивительно, что только сейчас об этом подумала…

— Правда, — соглашается Франтишек и с нерешительной небрежностью объясняет: — Это, наверное, потому, что я живу у Моравцев. А сам-то я из простой семьи. Родители в госхозе работают. То есть мать там работает. Отец — железнодорожник. Мы будем строить свой дом.

Девушка молчит, и Франтишек думает, что она ждет приглашения. И у него срывается:

— Можно съездить к нашим. Как-нибудь.

— Это далеко?

— Да нет. Поездом полчаса с небольшим. Если он не опаздывает.

— Так близко? Это хорошо. Тем более я ведь не каждое воскресенье уезжаю домой. Иной раз так хочется устроить настоящий воскресный обед… Мама возвращается из церкви в десять. — Тут она немного смешалась. — Но ты, видно, насчет религии не очень?..

Франтишек сожалеет, что он «насчет религии не очень». Зато считает уместным сказать:

— Неподалеку от нас был францисканский монастырь. Его уже нет. Закрыли. Я был там один раз. Ничего исторически ценного. Основан в тысяча семьсот двадцать четвертом году.

— Мамочка немножко старомодная. Вдова… Что ей остается в жизни? Давай как-нибудь заглянем в этот монастырь!

Франтишек с жаром соглашается, но почему-то вовсе не спешит осуществить этот замысел. Все выходит как-то так, что они встречаются в квартире приятеля, когда его родители уезжают на воскресенье. И в конце концов не она поехала в гости к Франтишку, а, наоборот, он к ней. Случилось это вот почему: девушка давно не давала о себе знать, Франтишек тоже. Потом он узнал в женском общежитии, что она уехала домой готовиться к сессии.

Не то чтоб у Франтишка были денежные затруднения. Он ведь по-прежнему не платил за квартиру. Но все же отдать за билет последнюю десятикроновую монету… Да и той мало! Проезд до городка, где живет девушка, стоит дороже, и Франтишек покупает билет на три кроны дешевле — и на четыре остановки ближе, чем та, где находится дом, перед которым разгуливает безобразный голубь. Так бывает у Франтишка. Пускай сам дом будет хоть из золота, хоть из серебра, будь он хоть на курьих ножках — Франтишек запомнил только эту гнусную птицу.

Этот путь Франтишек уже проделал однажды на машине, но теперь ему приходится мириться со скоростью местного поезда, которому вовсе не к спеху. Долгие остановки отодвигают час приезда до последних границ приличия. Но Франтишек спокоен. Знает — ему теперь не холодно будет ночевать в гостиной. Лето все-таки. Лето — это тепло, это черешни, дикие маки. И не только… Между тем неторопливый состав из красных вагончиков постепенно вползает в сумерки, спустившиеся на благоуханные сады. Франтишек выходит не за четыре, а лишь на предпоследней остановке. Это на больших станциях контролеры имеют обыкновение проверять билеты у выходящих пассажиров. Совсем другое дело на маленьких, нередко окруженных садиками.

В одном из таких садиков Франтишек нарвал ландышей. Он успел обернуть белые колокольчики языкообразными листьями, а поезд еще не двинулся с места. Франтишек обвязал свой букетик соломкой — поезд все стоит. Спрятав букет в ладонях — как когда-то в уборной гимназии прятал сигарету (он ведь еще не дарил цветов ни одной девушке), — Франтишек зашагал по уложенной щебнем тропинке вдоль полотна, и только тут поезд нагнал его. Паровозный гудок разнесся над краем, как трубный зов оленя. Голубь, конечно, давно покинул свой пост перед домом девушки. Где спят голуби? На деревьях? На чердаке, с летучими мышами? Наверное…

Дверь в квартиру не заперта, никого нет. Три комнаты расположены одна за другой; Франтишек поочередно зажигает в них свет: сначала в кухне, потом в гостиной. В спальне зажигать не приходится — он там и так горит. Светлые полоски очерчивают плохо пригнанную дверь. Девушка полулежит на кровати, под головой высокая груда подушек, на согнутых коленях — толстый, большого формата учебник. На ночном столике цветные карандаши. Появление Франтишка страшно ее перепугало; накинув халат, она выпроводила приятеля в кухню, и там завязался меж ними разговор — такой, словно расстались они только сегодня, после обеда в студенческой столовой. В вазочке на столе благоухали ландыши. Казалось даже неестественным, что такой маленький букет способен насытить ароматом просторную кухню. Впрочем, это ведь дар любви…

Когда тихая музыка в приемнике сменилась сигналом, оповещающим о наступлении двадцать второго часа суток, девица умолкла. Отзвучал сигнал — и тишина стала бездонной.

— Ты посмотрел, когда последний поезд на Прагу? Поздновато будешь возвращаться, — наконец заговорила она. — Может, не стоило тебе терять целый вечер накануне сессии?

Сколько слов после такой долгой паузы!

Франтишек медленно покачал головой. Потом молча перевел взгляд с любимой девушки на бледные колокольчики ландышей. Усмехнулся:

— Стоило!

Он встал и поклонился довольно деревянно.

— Пора мне. До станции, кажется, от вас далековато.

В эту минуту между ним и Прагой — шестьдесят километров. Между ним и девушкой — куда больше.

Три часа тащился поезд, так устрашающе громыхая на стрелках, что, казалось, сейчас рассыплется. И три часа после этого бродил Франтишек от грозного Пражского Града до Дейвицкого вокзала и от Дейвицкого вокзала до враждебного Града. Он мог бы, конечно, пойти «домой», на квартиру приятеля. Там, без сомнения, тепло и уютно. Прошел бы через кухню, где время от времени ворчит холодильник, через зеленую гостиную — тут уж, конечно, на цыпочках — и юркнул бы к себе в постель. Но он этого не делает. Почему же, почему? Во имя чего ёжится он на скамейке, усыпанной рыжеватыми лепестками отцветших каштанов возле киоска у Порохового моста, в котором днем продают сосиски? Ради чего вдыхает запах мочи, исходящий от мусорной корзины, набитой бумажными стаканчиками из-под десятиградусного смиховского пива, когда мог бы спать и видеть сны по соседству с флакончиками и баночками кремов? Зачем ждет он, когда по пустому вокзалу разнесется стук деревянной ноги сторожа?

Влюбленные иной раз ведут себя непостижимо.

Зал ожидания открывают в четыре утра. К тому времени Франтишек не шутя продрог; правда, на дворе уже лето, однако ночи еще холодны, а неспавший человек особенно зябнет. Не так уж плохи материальные дела Франтишка, но все же он видит, что после приобретения билета до Уезда у него не останется ни гроша. Придется взять в долг у своих. Это его не пугает, напротив, заставляет усмехнуться. Мама ничего не добилась, меняя на полу мешки, может, теперь не пожалеет сотенки для сына?

Не заметил, как и доехал. Клевал носом, но заснуть так и не сумел. Попутчики — шахтеры, сталевары, железнодорожники, несколько солдат — не замечают его, как мы не замечаем очки на носу у учителя или дядину лысину.

Под расцветшим кустом сирени, возле романтического миниатюрного замка с белыми стенами и ярко-красной крышей, в садике начальника станции, стоит сестра Франтишка и обеими руками обнимает какого-то солдата. У солдата загорелое лицо, на голове его ядовито-зеленая фуражка. Сестра бледна. Оба они тоже не замечают Франтишка, но совсем по другой причине.

Мать встретилась Франтишку во дворе госхоза — путь через госхоз ближе к Жидову двору. На матери серо-синий халат, такие с незапамятных времен носят скотницы. В половине пятого утра гости редки, и оба, мать и Франтишек, издали вглядываются друг в друга; узнав, они, словно сговорившись, разом делают радостные лица, и мать спешит объяснить, где сын найдет дома поесть.

На железной кровати с колесиками Франтишек засыпает тяжелым сном без сновидений и спит до полудня. Он не слышит, как вернулась мать, как она ворочается на деревянной кровати, стоящей напротив, — на ней мать каждый день досыпает после ранней работы в коровнике. Только запах любимого блюда — капустных котлет — заставляет Франтишка открыть глаза и окончательно проснуться.

После обеда они с матерью отправляются на свой участок. Мать незаметно озирается — ей так хочется, чтобы их видели вместе! Сын стал очень высоким. Не меньше чем метр восемьдесят. А может, даже больше! Горизонт соткан из струек дыма, поднимающихся из труб бывшей «Польдиной гути». Издали строения «Польдовки» — как кубики. А поле, чей безотрадный простор действует так угнетающе, теперь разбито на участки, похожие друг на друга, как одно яйцо на все остальные. Ограды из проволочной сетки, ярко окрашенные колонки на кучках свежей земли, сложенные штабелями белые известняковые плиты и кубы для фундаментов, добытые в карьере соседней Скалы, желтые шесты, обозначающие углы будущих коттеджей…

На такую же кучку свежевырытой земли, похожую на кротовью и увенчанную ярко-красной водоразборной колонкой, напоминающей пожарный насос, уселись мать с Франтишком. Поведав сыну, кто будет у них соседом слева, а кто справа, кто уже начал копать яму для фундамента, а кто, напротив, с ходу продал только что приобретенную собственность, мать словно бы между прочим спрашивает:

— Ну как, нашел себе девушку в Праге?

Ему, привыкшему разговаривать с родителями исключительно по делу, трудно войти в роль взрослого, но все-таки он с этим справляется.

— Нашел.

— Поди, лучше нашего живут…

— Точно. Ее мать — вдова почтового служащего. Круглый год сидит без дела, только осенью помогает в столовке сахарозавода.

Мать воспринимает это как утешение.

— И квартира у них, поди, не то, что в Жидовом дворе…

— Нет. У них две комнаты и кухня. В кухне — продавленная кушетка, буфет, над плитой надпись: «Миленький муженек, не суй напрасно нос в горшок»{58}. В гостиной — тахта с красной обивкой, горка с рюмками и графином, над ней большая картина — маки. В спальне две супружеские кровати, огромные, как надгробья, над ними дева Мария с лилиями и младенцем Иисусом. Уборная на галерейке, просто дощатая будка, и без канализации — все спускается по трубе в выгребную яму. Ванной нет.

Мать вопросительно посмотрела на Франтишка. Она не знает, правильно ли поняла его. Немного поколебавшись, решилась сказать:

— И воображает о себе невесть что…

Франтишек машинально повторил:

— И воображает о себе невесть что.

Оба встают. Мать показывает Франтишку тоненькие прутики:

— Вот это слива, это абрикос, а там черешня…

Потом они выходят на улицу, мать поворачивает ключ в тяжелом замке на калитке и широким жестом обводит все, что содержится за оградой из проволочной сетки:

— Кому охота начинать с пустого места…

2

Наступил день, когда Франтишек вдруг как-то особенно четко осознал, что он не единственный ребенок в семье. День этот запомнился ему надолго. Во-первых, потому, что отныне с именами его сестры и двух братьев будут для него ассоциироваться и другие фигуры, другие лица, а во-вторых, потому, что именно в тот день он ощутил настоятельную потребность в революционных переменах. Да, он знает наизусть марксистские положения, он изучает исторический материализм и, если пройти мимо бредового замысла преподавательницы чешского языка, которая требовала, чтобы пятнадцати-шестнадцатилетние мальчики с первым пушком на подбородке давали свое толкование труда Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», умеет обосновать необходимость революционных преобразований примерами из жизни Уезда, Птиц и Гостоуни, из жизни окраины, которую можно считать и пражской, и кладненской. Но все это не то. Ведь и в Уезде было три случая, когда сыновья из бедных семей окончили реальное училище или архиепископскую гимназию и завершили свою карьеру соответственно в почтовом ведомстве, на железной дороге и в заплесневелом приходе где-то в пограничье. Ежегодно в день поминовения усопших они наезжают в Уезд — в пальто, подбитых кроличьим мехом, — ежегодно под руку со своими бледными женами шагают на кладбище «У двадцатки» (название происходит от номера дома кладбищенского сторожа) и в безмолвном удовлетворении стоят над так и сяк осевшими могилками своих пролетарских родителей, выставляя пред их незрячие взоры свои потертые меховые воротники в тихой и несокрушимой уверенности, что это лучший бальзам для родительских грыж и закупоренных вен — людям более высокого положения свойственно верить в загробную жизнь.

Франтишек, как бы символизировавший собой движение общества, вплоть до дня, когда его сестра выходит замуж, не слишком отличался от этой троицы, появлявшейся в день поминовения усопших. Разве только тем, что у него нет мехового пальто и живы родители.

Сестру его зовут Верой: когда она родилась, всех девиц в богатых усадьбах называли Верами, Мариями и Милушами, причем имя Вера предвещало больший успех. Вер было относительно меньше, их жизнь складывалась удачнее, и в школе они лучше успевали и лучше одевались, из каковых фактов можно с полным основанием заключить, что и родители в свою очередь ожидали от них большего, чем от Милуш и Марий, и относились к ним с более теплым чувством.

Зимой и летом Вера встает в три часа утра. Это потому, что между Уездом и заводом, где она пришивает занавески на иллюминаторы самолетов, лежит столица республики Прага. Зимой Вера носит зеленый губертус и ботинки по щиколотку, под названием «татранки». Голову она покрывает платком, потому что мода пока однообразна и рабочие девчата как-то механически подражают своим матерям. Летом Вера ходит в плаще цвета хаки — очень практичный цвет для поезда, на нем не видна грязь, и вообще другого у нее нет. Какое у нее под плащом платье, никто не знает. Плащ она надевает для защиты от утреннего холодка и снимает его, только когда переодевается в рабочий комбинезон. В конце рабочего дня она проделывает все это в обратном порядке и домой возвращается вечером.

Что мог бы Франтишек добавить еще к описанию своей сестры? Что она каждую субботу приносит заводскую многотиражку и, показывая то на фотографию, то на чью-нибудь фамилию в заметке, говорит: «Вот этого я знаю, у него двое детей» или «Эту я знаю, у нее муж пьяница». Однажды, узнав, что на их заводе работал в свое время Антонин Новотный{59}, Вера удивленно, но с каким-то удовлетворением, не лишенным некоторой гордости, сказала: «А у нас сам президент работал!» На что мать попробовала пошутить: «Но ведь не работает больше!» Вера только руками развела: «Ну зачем же президенту работать на заводе?!»

В день своей свадьбы Вера надела лимонно-желтый костюм, нацепила шляпку с белой вуалью. Такой ее Франтишек никогда не видел. Ему еще надо было проложить дорожку к этой взрослой, серьезной девушке. И вдруг он кое-что вспомнил:

— Да ведь мы с тобой вставали одними из первых во всем дворе! И когда шел снег, от нашего дома к калитке вели только твои следы, а так везде бело. И я всегда старался ступать точно в твои следы.

— У меня ноги-то меньше.

Франтишек счел себя обязанным поправить ее:

— Не ноги меньше, а шаг мельче.

Вера подняла свою длинную стройную ногу, вытянула носок:

— Ну смотри, ясно ведь: моя нога меньше.

Франтишка это растрогало. Быть может, тому способствовала и суетливость празднично одетых родителей. Гостей на свадьбе до жалости мало, а так как мала и квартирка, то все пока стоят во дворе под окном. Непривычно притихшая французская тетка в свободном летнем платье с маргаритками (собственного изготовления) на груди; родители солдата, которого Франтишек впервые увидел тогда на рассвете, под сиренью в садике начальника станции; сестра солдата — она будет свидетельницей. Отец жениха — толстый старый шахтер из Кладно. Видно, что ему немножко не по себе. На нем черный костюм, белая рубашка, неумело повязанный галстук. А день знойный; старик вспотел, хотя, казалось бы, должен был привыкнуть к жаре похлеще — под землей-то. От смущения он то и дело прикладывается к бутылке с пивом. Пиво, как видно, очень теплое, из горлышка выбивается желто-белая пена, но старый шахтер после каждого глотка изображает блаженство и заговорщически подмигивает:

— Вот это пивко! Лучше всего утоляет жажду…

Он полагает, что обязан хвалить пиво — этого вроде ждут от шахтеров. Они ведь работают в самом что ни на есть горячем цехе, в том краю это известно старым и малым. Так что, не желая никого разочаровывать, отец жениха вливает в себя теплый, бурно пенящийся напиток.

Жена его — маленькая, подвижная, как ртуть. Ей ужасно хочется чего-то необыкновенного от свадьбы, только она не знает чего. Такого бы, чтоб на всю жизнь запомнилось! Чтоб еще и много лет спустя можно было из своего палисадничка в кладненском рабочем поселке сообщать соседкам в другие такие же палисаднички, до чего весело было на этой свадьбе, как все нахохотались… Впрочем, вызвать взрыв веселья ей таки удалось — правда, не такого, о каком кричат соседки из окна в окно, — всех изрядно развеселило ее предложение:

— Благословить бы молодых до того, как пойдем в Национальный комитет…

Мать Франтишка глянула на нее чуть ли не брезгливо:

— Для этого квардианы были, только их уже нету…

Тут до всех дошла несовместимость этих двух понятий — родительского благословения и регистрации в Национальном комитете, — и напряженность, вызванная нескрываемым презрением Франтишковой матери, разряжается. Отцы жениха и невесты захохотали. Рассмеялась и сама мать жениха, эта маленькая, юркая разносчица завтраков в шахте, вызвавшая было тягостную паузу. Она рада, что все так вышло, и надеется, что никто не примет ее за дуру. И она еще раз делает попытку устроить что-нибудь такое, о чем интересно было бы потолковать с бабами в лавке и что придало бы хоть немножко блеску ее простенькому существованию — какого-то отсвета лучшей жизни или хотя бы старой доброй жизни, когда все было ясно и понятно. Будто мало ей разносить завтраки черным, оборванным шахтерам… Ну и что! Да, ей мало этого! А кто не слушает советов, тому не поможешь.

Все столпились посреди Жидова двора: французская тетка, родители с той и с другой стороны, два свидетеля — толстушка, сестра жениха, и Франтишек, — два брата последнего и, наконец, жених с невестой; стоят под ослепительным июньским солнцем, жар которого быстро разлагает отбросы в сточной канаве и, как всегда, в не вывезенной вовремя навозной куче, а маленькая мать жениха все никак не угомонится, все старается внести свой порядок в свадебное шествие, какой ей доводилось видеть, когда она служила нянькой у богатых крестьян (впрочем, и для собственных братьев и сестер была она нянькой) или когда они детьми играли в свадьбу где-нибудь на свалке, за околицей родной деревни.

— Что же это мы как стадо! Жениху нельзя идти с невестой. Невесту должен вести отец жениха…

И она пытается придержать своего черного потного супруга.

— Вера, поди сюда! Возьми-ка папашу под руку! Нельзя же… — И оглядывает всех с извиняющимся видом.

А Вера словно в землю вросла, не трогается от своего солдата, чье загорелое лицо приобретает все более кирпичный оттенок.

— Да бросьте вы, мамаша, — отзывается наконец невеста, кивая на чумазых ребятишек, резвящихся среди кур, и на окна с отдернутыми занавесками. — Мне такая комедия не по нраву…

Толстый черный шахтер вырывает локоть из цепких рук супруги.

— Мне тоже, — бормочет он, с виноватой улыбкой оглядываясь на семью невесты, которая не принимает никакого участия в происходящем.

Но тут маленькая жена шахтера вдруг вспыхивает. И кричит на эту кучку людей в черном, что торчит в бездействии между жилым амбаром и поленницами дров:

— Тогда, спрашивается, чего ж мы свадьбу-то затеяли? Пускай бы себе жили так, по-собачьи, как у нас в Кладно говорится! Зашли бы просто в комитет по дороге с работы: мол, так и так, председатель, хотим вот пожениться…

Однако тут не согласен уже отец Франтишка:

— Ну, знаете, Сейфертова, так не пойдет. Не могут они жить просто так, потому что ваш сын еще в армии, и по дороге с работы их не зарегистрируют, потому что Вера возвращается поздно, когда в комитете уже никого нету…

Слова эти встречают ропотом одобрения и кивками, и Франтишков отец добавляет примирительным тоном:

— Видите, мы делаем, что можем. И уж коли нет у нас ни кареты, ни машины, то вполне можно идти, как кому вздумается. Что пешком, что за возом — все одно.

Сейфертова отступает.

— Мне-то что, я только — чтоб хоть вид был…

И свадьба двигается гурьбой, идут, кто с кем хочет. Вялость вдруг покидает французскую тетку, она начинает оживленно жестикулировать (на ней платье с элегантными рукавами в три четверти и белоснежными манжетами), и голос ее, вероятно, слышен даже за окнами с отдернутыми занавесками:

— Помню пышные, торжественные свадьбы во Франции! На окно ставили граммофон, трубой во двор, пластинки меняли из кухни. Пили вино, плясали до утра. Ну да ведь это во Франции, где так было, есть и будет, а тут на наших глазах меняется вся жизнь. Помним мы свадьбы при капитализме, а при социализме, который освободил трудящегося человека, понятно, и свадьбы должны быть другими. Только мы еще не знаем какими, вот что.

Резиденция Национального комитета расположилась в старом школьном здании, и посему каждый из свадебных гостей запечатлел в своей памяти епископскую шапочку и длинную благообразную бороду Яна Амоса Коменского, бледно-зеленый бюст которого красуется над входом. Председатель Национального комитета, шахтер, с поклоном подает всем руку, отчего эмблема государственной власти на трехцветной ленте через плечо раскачивается, как маятник. Шахтер еще не привык к роли представителя народной власти, и тяжелая бронзовая медаль на ленте смущает его; он то и дело поглядывает на нее, потом на кого-нибудь из свадебных гостей и с виноватой улыбкой пожимает плечами. Но вот он зашел за обыкновенный канцелярский стол — церемония совершается в канцелярии комитета, только стулья расставили вдоль стен да кафедру отодвинули под государственный герб, поближе к портрету президента, — и французская тетка подтолкнула к этой кафедре жениха с невестой:

— Идите уж, а то председатель из себя выходит, поскорей бы покончить с делом…

Надлежащие формулы произнесены, кольца надеты, все счастливы. И вовсе не потому, что двое молодых людей вступили в брак, а потому, что все хорошо кончилось. Шахтер-председатель рад, что не пропустил ничего из церемонии, новобрачные рады, что мужественно выдержали взгляды присутствующих, родители новобрачных рады, вероятно, по той же причине.

На обед — суп, утка с кнедликами и тушеной капустой, кекс, чай с ромом, кофе с ромом. Франтишек, его отец, отец жениха Сейферт и брат Франтишка, который учится в Брно на токаря, пьют ром маленькими рюмочками и открывают пиво бутылку за бутылкой. Женщины прихлебывают чай, роняя вокруг себя крошки кекса.

Заранее было условлено, что новобрачные поселятся в рабочем поселке под Кладно, у родителей молодого мужа, когда тот демобилизуется. Квартира не бог весть какая. Кухонька да две комнатенки в коттеджике на две семьи. А что будет, когда пойдут дети?

Каждый раз, как речь заходит об отъезде Веры, ее родители переглядываются — словно за успокаивающими словами Сейфертов скрыт какой-то задний смысл. Но какой задний смысл могут они усмотреть в словах: «Вам у нас будет хорошо. Мы-то начинали с худшего!» Никакого! И все же, верные умонастроениям всех бедняков, родители новобрачной стараются во всем видеть намек на то обидное обстоятельство, что Вера вынуждена покинуть отчий дом, поскольку ей с мужем, а затем и с возможными детьми никак в нем не поместиться. Но это лишь одна сторона дела, один аспект, один угол зрения, под которым поверхностный наблюдатель мог бы смотреть на то, как они переглядываются, на их лица, выражающие обиду и горечь. Но родители Франтишка еще не открыли своих козырей, у них есть еще, как говорится, кое-что в запасе.

— Для начала, конечно, им хватит места у Сейфертов. Большинство молодых начинают нынче так же, — приоткрывает свои карты Франтишков отец. — Но не вечно они будут одни! — И тут он вдруг решается: — Все вы знаете, что мы собираемся строить собственный дом. В Уезде кое-кто уже раздумал — воображают, если они будут сидеть сложа руки, государство им на блюдечке преподнесет. Но многие начали строиться. От нас до Кладно рукой подать. Думаю, если вы нам поможете, то за два-три года справимся и молодые переедут под собственную крышу.

Перспективы, до той поры невиданные и неслыханные для обитателей Жидова двора, переполняют воображение Франтишковой матери.

— Если нынче рабочему человеку дают возможность завести собственный дом, с садом и огородом, дурак и то не отказался бы…

Но вопреки ее ожиданиям согласия никто не выражает. Все настороженно молчат, взгляды скрещиваются на загорелом лице новоиспеченного супруга. Отныне все свои решения он должен будет сообразовывать с фактом существования жены, которая в своем лимонно-желтом свадебном костюмчике с любопытством ждет, как отнесется он к строительству семейного гнездышка. Похоже, что присутствие гостей — многих он видит впервые в жизни — никоим образом не смущает солдата. Первые слова он произносит еще чуть хрипловатым голосом, как все, кто не привык говорить перед публикой, но затем слова его полились в простом разговорном тоне, словно он беседовал со своими сверстниками в столовой воинской части или над шахматной доской в красном уголке.

— Какой смысл обещать то, чего я не собираюсь делать? На нашу помощь не рассчитывайте. Я по специальности сантехник, коли вам что понадобится по этой части — пожалуйста, охотно приеду, но от строительных работ меня увольте… — Взглянув на жену, он поправляется: — Нас увольте. Вера должна была вам сказать. Коли она этого не сделала, то говорю вам я.

Подметив недоумение на лицах новых родственников, солдат объясняет уже более мирным тоном:

— Кое-кто дома сидел, и родители ему давали чего душа желает. А я с пятнадцати лет в интернате, три года специальности обучался в сотне километров от дома. Теперь вот уже третий год в армии. Потому я хочу зарабатывать деньги, хорошо одеваться и чтоб было так: пришел с работы, ложись отдыхай. В кино хочу ходить, развлекаться. Хочу, чтоб жена у меня всегда была хорошенькая, красиво одетая. В общем, мы хотим попользоваться радостями жизни, пока мы молодые и нам это нравится.

Компания за столом, на котором в беспорядке стоят рюмки с ромом и без рома, бутылки с пивом и без пива, принимает заявление новобрачного со смешанными чувствами. Даже поспорили немного насчет «пользования радостями жизни». Одни полностью одобряют такое намерение, другие с возмущением осуждают. Мать Франтишка, улучив минутку, вставила:

— А я вижу смысл жизни в труде. Можете надо мной смеяться. — Она обвела кухню взглядом. — Все здесь заработано трудом целой жизни. Маловато, пожалуй, но если учесть, что я всю жизнь работала на других, то теперь с меня достаточно и того, что я могу наконец поработать и на себя. Не всякому дано делать революцию, как Готвальду или Запотоцкому. И дом этот мы не для себя собираемся строить, а для вас.

Если муж Веры вызвал к себе симпатию и антипатию в равных долях, то на стороне Франтишковой матери только симпатии. Никто не позволяет себе усомниться в том, что труд действительно главный смысл ее жизни. В этом контексте слова о хорошенькой жене, о хождении в кино и лежании на диване показались чем-то очень убогим и неприятным. Мало кому нравится, когда окружающие относятся к тебе с неприязнью. Не был исключением и солдат, только что ставший супругом Франтишковой сестры. Ему надо было поскорей оправдаться, почистить запачканную репутацию. Все, что он говорил об интернате в сотне километров от дома, о годах в армии, сейчас забыто — да и вообще вопрос, поняли ли его присутствующие. Ведь когда вступали в брак родители, не было никаких интернатов, не было и «холодной войны». Ну что ж, не поняли так не поняли. Сами виноваты. Новоиспеченный зять Франтишка не собирается распространяться об опасностях пограничной службы, о том, какую угрозу таит она в себе для здоровья, для самой жизни, столь привлекательной, когда тебе двадцать два года, обещающей столько смутно угадываемых радостей и еще не изведанных наслаждений. Поэтому если то, что он сейчас скажет, вызовет впечатление, будто Вера связала свою жизнь с человеком недостойным, приземленным, лишенным взлетов и чувства поэзии, то случится это потому лишь, что, попытайся он рассказать о туманах над неверными болотными кочками, о светящихся гнилушках в лесных завалах, такое повествование не укладывалось бы в рамки, привычные для Жидова двора. И зять Франтишка только спросил:

— Сколько же народу будет называть этот дом своим?

Чем и поймал в перекрещение оптического прицела и Франтишка, и его родителей, и братьев, чье существование разом оказалось в зависимости от милости или немилости снайпера.

До того дня Франтишек не думал, даже просто не способен был связывать с именами своих братьев какие-либо новые лица и фигуры, но после свадьбы сестры он уже не мог забыть их встревоженных взглядов.

Перед компанией открывалось несколько путей выхода из щекотливого положения. Солдата можно просто одернуть, что и собирались сделать его родители. Сделать обиженный вид и заявить, что новоиспеченному родственнику нет никакого дела до количества братьев его жены. К такому варианту, пожалуй, готовились прибегнуть родители Франтишка. Но тут встряла французская тетка:

— Как погляжу я на вас — вам пять домов надо или уж сразу небоскреб!

Всем сразу стало легче. Мысль о пяти домах относится к области фантастики, напоминая одновременно слова песенки «Есть три дома у меня, как куплю, моими станут». К той же области относится и мысль о небоскребе. Так, вместо одергивания или обидных заявлений раздается смех, хотя и несколько принужденный.

Семей, как те, что сегодня породнились, еще не коснулся обычай, позднее приобретший чудовищный размах, — обычай письменно выражать радость по поводу того, что двое молодых людей совершили самое банальное в жизни дело, вступив в брак. Поэтому время, еще оставшееся на несколько подпорченное свадебное веселье, не отнимает чтение телеграмм, в которых посторонние люди оповещали бы о том, как они счастливы узнать о бракосочетании, до которого им нет никакого дела. Несколько осложнившуюся ситуацию спасает то, что, прогрохотав по Жидову двору, на мотоцикле является то один, то другой из приятелей новобрачных с заранее подготовленными, но, скорее всего, искренними поздравлениями. Эти случайные поздравители да бдительность французской тетки сделали то, что толстый шахтер, его маленькая жена, их сын-солдат и Вера приходят в отличное настроение; вечером они садятся в местный поезд из пяти задымленных вагонов и, с полминуты помахав остающимся, скрываются в бледном зареве, которое порой вспыхивает над «Польдовкой», чьи строения издали похожи на разбросанные кубики.

Когда поезд окончательно скрывается из глаз и зарево погасает, провожающие возвращаются домой. У каждого из них, начиная с французской тетки и кончая младшими братьями Франтишка, есть не меньше десятка причин отбросить попытки склеить осколки иллюзии насчет домика посреди веселого садика, где щебечут воробьи и стремительно носятся ласточки.

Под звяканье посуды, которую французская тетка вместе с матерью Франтишка отмывают от присохших остатков капусты, кофейной гущи и крошек сдобного кекса, идет болтовня ни о чем — мол, а свадьба-то вроде получилась удачная, и Вере, если она теперь будет работать в Кладно, уже не придется таскаться по поездам. Французская тетка заметила между прочим, что, когда Франтишек закончит институт и станет паном советником в дорогой шубе, весь Жидов двор сядет перед ним на задницу. На это Франтишек возразил, что учится вовсе не для того, чтоб перед ним садились на задницу, а уж тем более кто-нибудь с Жидова двора, где он вырос, где носил соседям гостинцы, когда резали свинью, и где дрался с ребятами Малого стадиона за сомнительную честь Жидова двора. Эти его слова принимают как своеобразно выраженное уважение к народно-демократической системе образования — и оставляют без реплик.

Тем более поражена семья, когда на следующее, то есть воскресное, утро Франтишка уже и след простыл. Сначала все решили, что слишком много разговоров наслушался он о заботах семьи, что родственники ему опостылели и отправился парень искать забвения в Праге. Но тут они ошибались: кое-какие признаки свидетельствовали о том, что Франтишек не уехал. Тогда стали думать, что он пошел погулять. Однако и тут они оплошали. Во-первых, никто не взял в соображение, что окрестности Уезда решительно не созданы для прогулок, а во-вторых, они забыли, что Франтишек становится одним из тех людей, у которых с возрастом, помимо мышц, костей и бороды, развивается и мозг, способный не просто заучивать марксистские положения, но и использовать их на деле, проводя аналогию с жизнью людей, среди которых он вырос, которым носил гостинцы, когда резали свинью, честь которых отстаивал с помощью рогаток и снарядов в виде перегоревших лампочек и гвоздей для лошадиных подков.

Июньским утром, когда небо такое голубое, а роса сверкает так, что, усеянные этими радужными каплями, кажутся красивыми даже Казарма, и Жидов двор, и Новые дома, и обшарпанные стены бывшей пивоварни, Франтишек возился на своем участке, натягивал бечевку на колышки, обозначавшие углы будущего дома. Он еще не знал — хотя вырос в среде землекопов и сельскохозяйственных рабочих, — что, соединив бечевкой все четыре угла, в тот же день испытает прилив злости, который вслед за тем сменится приступом истерического хохота. Потому что, покончив с бечевкой, он взялся за лопату — несколько лопат семья приобрела еще в дни Февральских событий, когда работникам госхоза выделили клочки земли, чтоб они могли посеять редиску, резеду, пионы или брюкву, — и дециметр за дециметром начал отдирать дерн, буквально привязанный к почве прочной сетью корней пырея, репейника, лопухов и прочей нечисти.

Полдень; родители Франтишка пообедали, пообедала и французская тетка. Хотя во всей Европе не сыскать человека, который заподозрил бы оба семейства в страстной любви к собственности, с некоторых пор у них укоренился обычай после воскресного обеда отправляться на свой участок. Обычай этот выражает не столько их отношение к собственности, сколько способность мечтать о том, чего нет.

— Господи! — застыла пораженная мать Франтишка. — Да он взялся за дело! Он уже начал! Гляньте, сколько сделал до обеда один человек!

Все прямо растаяли при виде двух квадратных метров земли, освобожденной от дерна. Сияет и французская тетка, к месту вспомнив, что сын ее Роже по профессии каменщик. Так что, когда закончатся подготовительные работы, не будет никаких затруднений с поисками квалифицированной рабочей силы.

— Просто Роже возьмет отпуск, и дело с концом, — заявляет тетка со свойственной ей решительностью, какой, впрочем, все от нее и ожидают.

Один Франтишек не разделяет восторгов, которым поддалась даже французская тетка. Напротив, он в ужасе: не поскупившись на похвалу, все теперь просто уверены, что он продолжит свои труды и после обеда, и завтра, неделю, месяц, два месяца — у него ведь каникулы! — а он уже почти выбился из сил… Ладони жжет, спину ломит, и ноги как-то нетвердо держат… А дерн надо ведь не только отодрать, но и отнести в сторону, отбросить подальше, чтоб оставить место для целой горы земли, которую предстоит вынуть из ямы; Франтишек уже угадывает размеры этой горы и все же ошибается: она будет гораздо больше, и никто не скажет, куда ее девать. Бечевочка, ограничивающая квадрат, лишь очень незначительная часть которого освобождена от травяного покрова, подрагивает. Выглядит это смешно.

После обеда за лопаты берутся все, и работа спорится. Трудятся до сумерек. Весть о том, что они приступили к строительству, очень быстро разнеслась по Уезду. Как будто тихий скрип лопат о землю звучал набатом.

Когда смертельно уставшее семейство возвращалось в сумерках домой, оно вдруг обнаружило новых соседей. До сих пор соседями считались: по жилью — обитатели Жидова двора, по классу — жители Новых домов и Казармы. А теперь появились соседи по участку — справа и слева. Новые соседи справа живут пока в хибаре, каких поискать. Хибара стоит в тесном, черном, мокром проулке между высокими стенами хлевов, до недавних пор принадлежавших двум «пятидесятигектаровым» помещикам. Хибара, зажатая свинарниками, выглядит довольно романтично. Примерно как конура для породистого пса, высоко ценимого хозяином. Но в ней — что поделаешь! — ютятся шесть человек. А соседи по участку слева лишь недавно въехали в одну из четырех квартир в перестроенной усадьбе выселенного богача. Им там нехорошо. И теперь оба соседа, словно оправдываясь, наперебой обращаются к Франтишку, к его родителям, к его тетке:

— Мы думали, сгорим со стыда, когда сын привел показать свою невесту!

Это говорят обитатели хибары. Отец Франтишка, чей лексикон никогда не изобиловал остроумными оборотами, заметил только:

— Раньше такое и в голову бы не пришло. Ну и время нынче, то-то времечко!

А у тех, кого вселили в помещичий дом, свои беды.

— Не могу я там спать, как подумаю, что у них тут дети рождались, что они тут любились и умирали… Нервов моих не хватает!

Тут не выдерживает французская тетка:

— О чем вы толкуете, пани, какие нервы? Нервы были у дамочки, у которой я служила до отъезда во Францию, — это когда ее благоверный к другой ушел. Куда ж это нас социализм-то заведет, коли у каждой свинарки нервы окажутся?

Соседка виновато улыбается:

— Легко вам говорить! Не вы там живете-то…

На каменистой дороге, соединяющей эти три участка, собралась кучка людей, которые держат себя так, словно они — переселенцы давних времен, случайно сошедшиеся в столице Нового Света по ту сторону Большой Лужи и предающиеся воспоминаниям о далекой отчизне. Эти люди все убеждают друг друга в том, что сделали правильный шаг, и радуются как дети: ведь не одни они покинули свою сырую, темную нору и двинулись навстречу новой жизни, которая, подобно рождественскому «розану», должна расцвести посреди грязи, битого камня, репьев и терний. Радости их не суждено было длиться долго. Всего несколько дней.

Потому что несколько дней спустя по дороге от Уезда к станции прикатили бульдозер и два экскаватора. Они подъехали к одинокой, заброшенной сторожке среди полей, напротив которой торчит огромный обшарпанный щит с огромной обшарпанной надписью «Кинотеатр». Так и есть! Все владельцы мелких участков это знали. Все видели бесчисленные колышки, обозначавшие места, где встанут новые дома, которые по проекту строителя, обитающего в вилле «Йиржинка», построит госхоз для своих работников. Правда, слушая подобные разговоры, люди недоверчиво отмахивались: «Знаем, знаем. Кто это и когда сделал хоть что-нибудь для рабочего человека? Вбили для отвода глаз колышки в землю, тем все и кончится!»

Если б хоть это место не было так близко от участков индивидуальных застройщиков! Если б ходить им на свои участки другой дорогой! Полдеревни обошли бы стороной, через Белую гору ходили бы, мимо «Польдовки», мимо завода имени Носека! А то, как взвоют экскаваторы, сейчас же вокруг них собирается толпа, прямо пчелы в улье! У скотниц, у конюхов, у бывших батраков, а ныне пенсионеров, у детишек есть досуг глазеть и восхищаться — то молча, то вслух — отличной работой мощных машин.

День за днем ходит Франтишек со своей лопатой мимо этой веселой ярмарки. Вечер за вечером являются родители помогать ему. Восторги по поводу первых квадратных метров земли, освобожденной от дерна, постепенно сникают; а так как зевакам скучно долго стоять на одном месте, то они шляются и по участкам индивидуальных застройщиков, смотрят через проволочную сетку оград, как надрывается Франтишек. К счастью, долгие годы его учебы в Праге, а особенно последние месяцы, что он живет у Моравцев, сделали свое дело: этот дочерна загорелый полуголый молодец в желтых, перемазанных в земле вельветовых брюках никому здесь не близок, и его единоборство с землей, которую он все больше и больше обнажает, далеко отбрасывая лопатой куски дерна, не вызывает ни смеха, ни презрения к тщетности ручного труда в сравнении с машинами, работающими по соседству. Тем больнее задевают зрители отца и мать Франтишка.

— Господ из себя строите, — сурово сказал однажды отцу Франтишка конюх Беднарж — он-то знал, что первым перетащит свои пожитки в новый дом: его портрет, увеличенный во много раз, уже несколько лет красуется у ворот госхоза среди портретов других рационализаторов и передовиков; Беднарж, впрочем, уже не конюх: его выдвинули в бригадиры, и теперь он рассылает подводы, плуги, тракторы, сноповязалки то к сторожке, то к бывшему монастырю, то к станции, то в направлении Гостоуни. Если принять в соображение строгую иерархию в деревне, где и кузнец — господин, и колесник — господин, и шорник тоже, станет ясно, что раз человека, не имеющего ни экономического образования, ни даже диплома об обучении ремеслу, призвали распределять работу среди других, то это что-нибудь да значит. Неудивительно поэтому, что Беднарж чувствует себя не только призванным, но и избранным.

— Сюда, — он обводит пальцем окрестности сторожки, — мы скоро переселим всю деревню. А как снесем Жидов двор и все наследие эксплуататоров, предоставим дом и вам. Так что не валяйте дурака да засыпьте то, что выкопали.

— Вы, пан Беднарж, хуже нашего зятя, — вмешалась мать Франтишка, не давая мужу слова сказать, — тот тоже воображает, что лучшим образом воспользуется благами республики, если после работы повалится на кушетку. Наши норы капиталисты сто лет строили, а вы воображаете, будто за год всех нас переселите. Социализм не господь бог, который за семь дней мир сотворил!

— А я этим сказочкам не верю! — победным тоном объявил выдвиженец.

Что скажешь на такую реплику? Разве рукой махнешь. Только на это и оказался способен Франтишков отец, меж тем как мать продолжала, все больше волнуясь:

— Интересно знать, откуда что берется! Чем беднее нищий, тем настырнее руку подставляет! В жизни не слыхала столько глупостей, как от людишек с Жидова двора да из Казармы…

К соперничеству в работе между машинами, землекопами и каменщиками прибавляется соперничество в насмешках. По мере того как убывает лето, растет озабоченность родителей Франтишка. Она проявляется в меланхолических высказываниях. Перестанут, бывало, на минуту копать, и под скрип тачки, в которой Франтишек отвозит землю, кто-нибудь из них скажет:

— Теперь уж и засыпать-то нелегко…

И оба радостно улыбнутся. И верно — приятно смотреть на дно квадратной ямы: тут уж лопатой не возьмешь, надо брать кирку, потому что в грунте все больше камней да глины — бьешься и пять, и десять минут, пока выковыряешь. Вид ямы хорош, ничего не скажешь. Тем горестнее звучат слова:

— Да, но, если не обложить камнем стенки, разлезутся от осенних дождей да зимних холодов…

Франтишек понимает — хоть его и не спрашивают, — ему следовало бы ответить, рассеять опасения родителей относительно судьбы стройки, когда он снова уедет в Прагу, в плюшевые объятия зеленой гостиной. Все это сначала страшно его бесило. Он приходил в ярость при мысли, что родители, никогда не бывшие студентами, быть может, думают, что он проводит в Праге время среди сплошных удовольствий и увеселений, в чаду винных погребков и полумраке ночных баров. Какие сведения о жизни студентов из бедных семей засели в сознании широких масс? Или что они зубрят при свете свечи, или — распутничают в объятиях полуголых женщин. И Франтишек раздраженно бросает:

— Я не допущу, чтоб меня исключили из института по милости этой стройки!

Отец и мать страшно перепугались. Перебивая друг друга, они заспешили уверить сына, что вовсе не имели в виду ничего подобного, они и без него смогут своротить немало. Разве не работали они всю жизнь?

Брат Франтишка, который учился на токаря в Брно, иногда приезжал на воскресенье, иногда нет. Работал он на большом заводе и не всегда мог вырваться. А самый младший тоже уехал из дому в конце лета: он поступил в военное училище имени Яна Жижки из Троцнова и как раз в эти дни впервые надел форму курсанта. Соседи в Уезде считают такое решение правильным. Если в семье много детей, очень разумно предоставить военному ведомству одевать кого-нибудь из них. Не говоря о питании.

По всему этому Франтишку ничего не оставалось, кроме как уверить родителей, что при первой же возможности он будет приезжать в воскресенье. Ответом ему был вздох облегчения, от какого удваиваются силы. А может, даже утраиваются.

Учебный год в институте начинался с октября, а уже к началу сентября земляные работы продвинулись настолько, что в самый раз было подумать о приглашении кузена Роже. Так и поступило семейство Франтишка, отправив письмо, в котором, между прочим, с гордостью сообщалось, что не так уж они отстали в соревновании со строительной фирмой, которую подрядил госхоз. Если эта фирма уже месяц как обкладывает камнем ямы для фундаментов, то они готовы начать эту работу в ближайшие дни. Письмо отправлено, теперь надо ждать ответа. Куча белых каменных кубов для фундамента, доставленных из Скалы, возбуждает желание поскорей довести работы хотя бы до той стадии, когда можно будет на собственную стенку повесить пропотевшую кепку, рубашку, куртку. Прохожие заглядывают через проволочную сетку ограды и при виде целой горы вынутого грунта, щебня, камней восклицают:

— Уже под землю забрались?! Ну и хватит на этот год!

То Франтишек, то отец или мать отвечают с довольным и даже отчасти мудрым видом:

— Каменщика вот ждем. Родственник. До зимы надо фундамент уложить, не то с весны придется начинать снова-здорово.

И, ответив так, украдкой переглядываются. Не очень ли дерзки их расчеты? Не посмеются ли у них за спиной? И ломают голову: правильные ли вообще слова-то употребили? Никогда ведь ничего не строили, никогда такими работами не интересовались… День за днем высматривают почтальона; тот, правда, заходит порой к ним на кухню, но приносит только привет от курсанта военного училища имени Яна Жижки из Троцнова, письмецо от зятя-солдата, который считает своим долгом поддерживать отношения с новой родней хоть в такой форме, да повестки на разные собрания — и это все.

На скошенных полях госхоза гуляет ветер, на строительных участках бегают ребятишки с ведрами воды — охотятся на полевых мышей и хомяков. В одно отверстие норы льют воду, у другого караулят с ловушкой в виде клетки, пока не выползет мокрая мышь или рассерженный хомяк в намокшей золотистой шубке.

Прямо зло берет. Постройки для работников госхоза уже приобретают вид домов. С каждым днем все выше их стены; кажется, они растут сами по себе, без помощи людей. Растут, что называется, как грибы после дождя. Прошел слух, что к зиме их подведут под крышу и первые из них заселят после рождества. А письма из Лома все нет как нет. К счастью, нет и осенних дождей. Напротив, в конце сентября установилась ясная погода, словно лето решило не уходить до скончания веков.

Наконец вместо письма из Лома прибыла тетка. Ее встретили с восторгом. Во-первых, потому, что того требует хороший тон, а во-вторых, всех одушевляла надежда, что фундамент все-таки удастся заложить до зимы. Однако тетка, до сей поры великая оптимистка, привозит разочарование.

Существуют разные формы для сообщения недобрых вестей. Например, непосредственный удар можно отдалить. Тетка могла бы сказать, что Роже простудился, что ему не дали отпуска на заводе, что у него заражение крови. Вот весной — тогда да, весной совсем другое дело… Нет, такую форму тетка не выбрала. Не выбрала она и другую, так сказать, вежливо-уклончивую, которая состоит из вращения глаз и потирания рук, причем ни на одно «почему» ответа не дают, а только с сожалением констатируют, что «ничего не выйдет». Как же поступила французская тетка? Она заявила в лоб:

— Роже — мерзавец. Говорю ему: сейчас же скажи мастеру, пускай даст отпуск. В Уезде строят дом, и надо заложить фундамент, чтоб за зиму яма не развалилась. А он на это — никуда я не поеду. Почему? Потому что не хочу. И так далее, каждый день одно и то же. Чуть по загривку не съездила, да боюсь, пожалуй, не дался бы.

Тетка стоит посреди кухни, мать Франтишка сидит на железной складной кровати, Франтишек — на деревянной, отец на табуретке у кафельной печки, курит, выдувая дым в дверцу. Часы, к гирям которых в форме латунных шишек привешены для тяжести еще ржавые замки, тикают как-то чаще и громче обычного.

Испокон веков люди делятся на две категории. Одни убеждены, что легче сообщать, чем принимать дурные вести, другие считают, что как раз наоборот. Ни Франтишек, ни его родители в эту минуту действительно не знают, как поступить. Точнее, они не знают, что сказать и как себя держать. Не знают даже, нужно ли вообще что-то говорить и как-то себя держать. Но в конце концов, надо же что-то сказать, как-то проявить себя. Нельзя же целый вечер сидеть, понурив голову, на кроватях или у печки. И как обычно, молчание нарушает мать Франтишка. Нарушает она его вздохом:

— Ох, да… На словах-то все сильные и смелые, а как до дела доходит — их и нету… Положит сломанный паровоз в масло, может, что и выйдет. Может, полежит немного в масле-то и сам собой починится…

Все воззрились на мать Франтишка, ничего не понимая. При чем тут какой-то паровоз, да еще в масле? Матери приходится объяснять, что так поступил Роже с игрушкой Франтишка, когда оба были детьми. Сначала сломал ее, но утешил себя мыслью, что, полежав в банке с машинным маслом, игрушка починится сама собой.

— Вы не обижайтесь, а только это у него так и осталось…

У матери несчастный, «самоедский» характер: ей мало переживать критические ситуации, она чувствует себя обязанной еще и усугублять их. Любой другой на ее месте просто обругал бы нынешнюю молодежь за эгоизм и лень, но не она. Она во что бы то ни стало должна дать понять, что вовсе не современная жизнь сообщает молодому поколению эти неприятные черты, а темный рок, предопределение, согласно которому человек, в детстве клавший сломанную игрушку в масло, неизбежно должен стать ленивым каменщиком.

Французская тетка не обиделась, что, возможно, странно при ее южнофранцузском темпераменте. Она только вздохнула как бы про себя:

— Эх, невестушка! Видно, что ваши дети только еще становятся взрослыми. Делаешь все возможное, чтоб выросли такими, как ты себе представляла, когда возила их в колясочке. Просишь, заклинаешь, потом злишься, ругаешь, колотишь их… А под конец начинает тебе казаться, что родила-то ты совсем другого человека. Узнаешь их глаза — твои глаза, или мужа, или бабушки, знаешь каждую веснушку, нос, скрюченный мизинчик на правой ноге, знаешь, как они едят, — оказывается, это совсем чужой человек! Паровоз в масле… Чепуха! Вспомнили вы об этом только для того, чтоб сказать мне, что Роже — бездельник, каким и мальчишкой был. И вы несчастны, что получилось из него не то, что обе мы представляли. Со временем привыкнете и к этому. Такова жизнь.

И французская тетка покачала головой.

— Ох, золовушка, дура я!..

Мать Франтишка подошла к ней, погладила по руке.

— Знаете, почему я об этом заговорила? Всю-то жизнь ничего у нас не было. Надрывались ради каждого куска. И подумалось мне, что теперь сама судьба над нами посмеялась. Жили, мол, век свой в вонючей дыре, там вам и место, там и помрете.

Услыхав столь пораженческую сентенцию, тетка разом обрела свойственный ей темперамент.

— Ну вот, не хватало нам разреветься друг над дружкой. Неужто уж во всем Уезде не сыщется ни одного каменщика? Не думайте, я ведь не одни дурные вести приношу. Сносить будут старую часть Моста! Кирпич, балки — все купите за гроши. Достаньте только, на чем возить, об остальном не заботьтесь!

Как после ночи наступает утро, посветлело и в кухоньке. Перед обстоятельствами, совершенно для них неожиданными, родители Франтишка как малые дети. То сидели с таким жалостным видом, что хоть слезы над ними лей, — и вот они уже полны оптимизма, и планы строят, и своими руками готовы разрушить Мост, чтоб, напротив, отстроить Уезд. Слышал бы патер Бартоломей, как бурно они обсуждают свои проекты, не преминул бы привести цитату из Евангелия от Иоанна: «Разрушьте храм сей, и я в три дня воздвигну его». Такую силу ощутили в себе сидящие в кухне. Но патер Бартоломей после ликвидации монастыря отринул сан и теперь руководит районным отделом социального обеспечения, а посему и не может охладить пыл наших мечтателей ссылкой на то, что возразили иудеи. Да и помнит ли он еще, что они тогда сказали: «Сей храм строился сорок шесть лет, и ты в три дня воздвигнешь его?»

Из всех фантастических планов осуществился пока только один: Франтишков отец обошел весь Уезд, потолковал с народом в трактирах, в лавках потолковала мать Франтишка, и с удивлением они узнали, что в Уезде чуть ли не все — каменщики. Остается только выбрать. Из числа пенсионеров — тех, кто уже не занимается своим ремеслом, — одни пошли на повышение и, подобно бывшему францисканцу, работают в районе, в области, в армии, другие уж до того опустились, что пробавляются побелкой коровников, курятников и свинарников. Последние берут дешево, но есть опасение, что они уже порастеряли свои навыки, а первые, гляди, еще обидятся; с пенсионерами вообще трудно иметь дело. После всех, в общем-то, приятных хлопот выбор падает на пана Новачека, служащего отдела строительства в районном Национальном комитете. Сей новоиспеченный чиновник, взятый ради укрепления кадров, в сравнении с заработком на прежней работе несколько потерял в финансовом отношении; с другой стороны, свободный от бремени интеллектуальных забот, он не знает, куда девать свой досуг. Пан Новачек охотно откликается на просьбу о помощи. Как многие ему подобные функционеры, он одержим перманентным страхом, что когда-нибудь его погонят с работы, как не отвечающего квалификации, причем погонят в тот самый момент, когда он окончательно забудет ремесло, которому его когда-то обучали.

Теперь этот Новачек вечер за вечером изводит уйму камня, кирпича, раствора, укладывая фундамент в котлован, вырытый Франтишком за лето. Какое счастье, что мечтательные видения его родителей, после благой вести о разрушении Моста, преображены в земные деяния: вместе с соседями они совершили несколько экспедиций на север и навезли целые горы старых кирпичей. По вечерам после работы и по воскресеньям с этих кирпичей молотками сбивают старый раствор. Веселый перезвон молотков невидимыми пташками перелетает с участка на участок.

Прежде чем молотки отзвонили конец лета, наступило долгожданное торжественное мгновение, когда каменщик Новачек, отец Франтишка и сам Франтишек повесили один кепку, другой блузу, а третий шляпу на стене фундамента — теперь уже никто не сомневается, что это и есть всамделишное основание всамделишного дома. Ведь только дома доставляет человеку удовольствие такое, казалось бы, простое и естественное действие, как раздевание. Конечно, снимаешь пальто и в ресторане, и у зубного врача, и в институтской аудитории. Но надолго ли? Лишь до тех пор, пока ваше пальто не украдут, или пока официант не произнесет сакраментальное «Господа, допивайте, мы закрываем!», или пока врач не вырвет или не запломбирует зуб, или пока лектор не поблагодарит за внимание. И в ту же минуту знакомое, теплое, обжитое помещение становится чужим и враждебным, ваша шляпа, ваш зонтик, плащ на вешалке кажутся чем-то совершенно неуместным, этаким символом нахальства, дерзости, невоспитанности и непростительной назойливости. И вы поскорей хватаете свои вещички, напяливаете на себя плащ и шляпу и радуетесь, что скоро придете домой, откуда при нормальных обстоятельствах уже никому ничего вашего не выбросить.

Вот почему на лице Франтишкова отца появляется выражение блаженства, вот почему и сам Франтишек кладет на верх фундамента свою старую шляпу, хотя, по правде сказать, погода для этого не совсем благоприятная. Порывы ледяного ветра время от времени налетают со стороны гостоуньских полей, неся с собой воробьев, сбившихся в кучу, формой своей напоминающую корзинку для картошки, серых ворон, чьи растрепанные стаи похожи на хлопающий парус, а вместе с ними и предчувствие снега.

Устремив взор на одежку на стене, отец Франтишка пускается в философию.

— Всю-то жизнь нас откуда-нибудь да гнали. При первой республике — с работы, потом — из пограничья, а пока тут не обосновались — с квартиры. — Он повернулся к Новачеку: — Все ждут теперь — придет кто-нибудь да прогонит нас и с этой стройки…

Новачек бездумно кивает, но вот в нем пробуждается функционер районного масштаба:

— Что это вы сказали? Кто вас прогонит? Нет, прошло то время, когда нас, рабочих, прогоняли! Как вам такая чепуха в голову-то влезла?

Отец Франтишка не собирается, да и не может спорить с авторитетом районного масштаба. Ведь именно от него, и только от него, зависит, будет ли фундамент закончен прежде, чем старательные молотки отзвонят конец осени. Поэтому он только пробормотал что-то себе под нос и снова заскрипел лопатой, помешивая раствор в корыте.

И вот — благодаря тому, что ни каменщик, ни его подручные не тратили времени на бесплодные рассуждения о том, прогонит кто кого или нет, — невероятное становится явью: прежде чем молотки в последний раз прозвенели в озябших руках, прежде чем Франтишек захлопнул крышку красного чемодана и увез свои скудные пожитки в дейвицкую квартиру, прежде чем в день поминовения усопших явились в Уезд три бывших ученика реальной и архиепископской гимназий в потертых шубах, чтоб постоять над родительскими могилками, прежде чем рождество, как говорится, постучалось в дверь, фундамент был готов. Отныне пускай льют дожди, валит снег и мороз пробирает до костей.

Однако опасения, что кладка фундамента, размоченная осенними дождями, потрескается от мороза, оказались не лишенными основания. Зима, которую Франтишек проводил в доме с центральным отоплением, здесь, на равнине, выдалась исключительно суровой. Только помыслы о нескольких днях рождественских каникул высвобождают Франтишка из плена ежедневного корпения над формулами, чертежами и цифрами. Быть может, то будет его последнее рождество в родительском доме. И Франтишек так распределяет свои учебные дела, чтоб на два-три дня освободить голову от всех забот. Но к мыслям о рождестве, увы, присоединяются представления об утре после сочельника. Утром комната, наполненная запахом погасших елочных свечек, будет смахивать на вифлеемский хлев. Слепые окна, выходящие в поле, будут покрыты толстой коркой льда. Ледяные кристаллы на них сложатся в изображение крошечных яслей. Под тяжелой периной будет влажно и жарко, а елочные украшения напомнят крестный путь семьи от пограничья до Уезда. Каждое из этих украшений куплено в дороге, каждое — в другом месте. А к деревянной уборной надо бежать через двор…

Франтишек встает из-за стола, отодвигает тяжелую белую, в пышных складках гардину. Ребра калорифера под нею пышут жаром. Приятель Франтишка поднимает глаза от толстого учебника. Наступило время захлопнуть книги, уложить в металлический пенал цветные карандаши, завинтить ручки с вечным пером.

— Где-то мы будем через год в эту пору? — вздыхает приятель. Патетичность вопроса отвечает возрасту. Старик никогда не решится спросить себя так. Это привилегия молодости, перед которой будущее.

— Может, один из нас уже будет женат…

Франтишек не хочет уступить приятелю: скорби, прозвучавшей в его предположении, куда больше, чем если б он сказал: «Может, один из нас уже будет мертв». Юные прогнозисты до тех пор качали головами, пока один из них не взял цветной карандаш и не углубился в книгу, подчеркивая нужные места. И сидят они до утра, опустив головы, сгорбившись, на границе светлого круга, отбрасываемого настольной лампой.

А наутро — сочельник. Наши приятели спали чуть ли не до полудня, даже не потрудившись раздеться. К чему? Одеты они по-домашнему, а одеялом прикрываться нет нужды. В комнате, как и во всей квартире, жарко натоплено. Только появление матери приятеля вызвало некоторое рождественское оживление.

— Какое рождество, какие воспоминания, когда все наспех! — говорит она, ставя в вазу веточку золотистой омелы, перевязанной красной ленточкой. — Поужинаем, как обычно, да и спать. Разве вот подарочками отметим праздник…

Она загадочно усмехается, и Франтишек смекает, что под плохим, зато огромным портретом Клемента Готвальда руководящий работник министерства никак не может вместе с сыном-студентом распевать: «Иисус Христос родился». И все же, следуя старинному обычаю, Франтишек пожелал матери приятеля веселого рождества, счастливого Нового года и откланялся.

Милосердный снег и белый ледовый панцирь прикрыли зияющие раны Уезда. Над недостроенными коттеджами для работников госхоза вызывающе торчат в сером небе шесты наподобие майских. У дровяного сарая продают рождественских карпов. Кадки обросли сосульками. Из серых окошек длинного коровника вырываются струйки серого пара. Пахнет гнилой соломой, навозом, отрубями, мелиссой, обрезками свеклы. В коровнике время от времени брякает цепь да почему-то несколько раз подряд взмыкивает корова. Лошадей с каждым годом все меньше, и вокруг конюшни тихо. Тишину на Жидовом дворе нарушает только одинокий карапуз, который, трудясь, как Сизиф, втаскивает на еле заметный пригорок миниатюрные саночки.

Франтишек подоспел как раз к ужину. Длинная труба, протянувшаяся от раскаленной добела печки-бидона, делает кухню похожей на уголок заводского цеха, конурку мастера, склад. Но стоит здесь мать в белом переднике, а на большой кафельной плите шипит и брызгает жиром большая сковорода с порциями жарящегося карпа. Куски сырой рыбы ждут своей очереди в цинковой посудине на скамейке. Картофельный салат наполняет миску, чья окружность равна окружности тележного колеса.

Франтишек и оба его брата, потирая руки, слоняются вокруг стола — прямо перпетуум-мобиле. То в окно выглянут, то собаку погладят, то остановятся, чтоб вдохнуть аромат жареной рыбы и салата. Каждые пять минут от пышущей жаром печки встает отец и присоединяется к круговому маршу сыновей — и тоже то в окно выглянет, то пса погладит, то руки потрет. Так, кружась вокруг стола, они поочередно однообразно удивляются:

— И как это мы помещались здесь все, с бабушкой и дедом?

После чего все трясут головами, и кто-нибудь добавляет:

— И с Верой. Как-то она там?

Сковородка с жарящейся рыбой наводит их на воспоминания, абсолютно лишенные какой-либо мистики:

— Дед любил обгладывать кроличьи косточки, а бабушка его ругала, что у детей отнимает. Теперь-то он мог бы есть карпа с салатом хоть до Нового года…

Перед тем как сесть за ужин, самый младший из братьев поставил на середину стола прозеленевший подсвечник со сгоревшей до половины свечой и зажег ее. Родители удивленно воззрились на сына, Франтишек возвел глаза к потолку и постучал себя по лбу, но брат сказал:

— Я целых полгода боялся, что не попаду домой на рождество. О каждом сочельнике, что мы провели здесь, мне запомнилось что-нибудь приятное. И это вот — одно из самых ранних моих воспоминаний.

Это воспоминание о тех временах, когда вокруг стола собиралось в сочельник восемь человек, и такое оно давнее да невеселое, это воспоминание, что те, кто собрался вокруг стола сейчас, или не помнят ничего, или не хотят помнить. И молча смотрят они на трепещущий желтый огонек свечи.

— Вы-то все дома или по крайней мере поблизости. Можете приехать домой, когда захочется. А на военной службе не так. Там только вспоминаешь о доме…

В тоне младшего сына отец уловил оттенок укора и возразил — к сожалению, не совсем по существу:

— Э, время бежит как вода. Я тоже в армии служил.

— Но не с пятнадцати лет и не всю жизнь.

Франтишек попытался спасти отцовский престиж:

— Никто тебя отсюда не выгонял.

— Тебя тоже.

Слова сорвались и грохнули в притихшей кухне, как тарелка, разбившаяся о каменный пол. Мать стала разливать уху с икрой и молоками, роняя слезы, большие, как горошины.

— Все вы уходите из дому, потому что здесь нельзя жить! — всхлипнула она.

Над столом поднялся ароматный пар, отец помешал ложкой в тарелке. На лице его появилось выражение удовлетворенности. И он примирительно заговорил:

— Надо признать — нынче рабочему человеку лучше живется. Намного лучше. И нам хорошо живется. Никогда мы не одевались так, как теперь, никогда не могли топить печку с утра до ночи, и никогда мы так не наедались.

Мать только вздохнула:

— А что проку, когда дети убегают один за другим…

Семья хлебала уху. Огонек свечи метался, словно охваченный злорадством; его беспокойный свет ощупывал тени давних времен. Звякали ложки о тарелки. Управившись с ухой, все, довольные, откинулись на спинки стульев. Мать решительно дунула, погасила свечку, включила электрический свет.

— При свечке рыбьих костей не разглядишь…

Тени, как вспугнутые крысы, бросились под кровать, к ларю у печки, под шкаф. Исчезли из глаз, исчезли из сердец родителей и сыновей. Ах, эти бывшие батраки! В получку, бывало, купит связку сосисок, большой каравай хлеба да пива кувшин. Кто из них пожелал бы большего? А сегодня у них вместо сосисок на сковороде куски карпа. Все это побуждает отца вздохнуть:

— Или возьмите зайца. Сколько их бегает по полям, а мы нынче впервые зайчатинки отведаем…

Взгляды всех с приятностью обращаются к двери, на которой висят две окровавленные заячьи шкурки, набитые соломой. Они вывернуты наизнанку, мехом внутрь, а на кухонную дверь их повесили потому, что за пределами квартиры их обязательно стащат. А так после праздников их купит за десятку «кожевник» Штедронь. Тот, у которого руки вечно замерзшие и вечно в крови от шкурок, а под носом желто-зеленая свеча. Богач. Это он закопал у себя на огороде сноповязалку, травокосилку, веялку и косу; зато он ездит на велосипеде по деревням — чисто Агасфер — и скупает шкурки кроликов, зайцев, коз. Вынет, бывало, из замызганного бумажника окровавленную десятку, примолвит ненавидяще: «Живете ровно графы какие. Да умеете ли вы, матушка, как следует шкурку-то снять? Эх, нет на вас хозяев! Управляющих, директоров, приказчиков… Чтоб вам той картошкой питаться, которая в поле осталась, да колоски подбирать!»

Мать купила пару битых зайцев за несколько крон: в госхоз их привезли целых две телеги.

Поужинав, семья вышла во двор. Пока все любовались хитренько подмигивающими звездочками, мать в комнате разложила подарки, потом зажгла на елке электрические свечечки, собственноручно сделанные братом Франтишка, который учится на токаря в Брно. Это чудо вызвало всеобщее восхищение. А когда насытились этим зрелищем, сразу превратились в коробейников. Разворачивали свертки с рубашками, носками, майками, перчатками, свитерами… В комнате запахло, как в универмаге на главной улице в Париже. Но скоро всех прохватил холод. Забыли затопить в комнате! Один из братьев поспешно сунул в печку газеты, поджег. Заплясали искры. То-то радость! Позже затопили — значит, дольше будет держаться тепло, может быть, сохранится и до утра. Там будет видно. Пока в печке только искры проскакивают, а больше ничего. Ага, вот! Из топки, наполненной опилками, вырвался мощный гейзер с таким громоподобным уханьем, что даже стекла в окнах задребезжали, потом печка стала попыхивать уже тише. Едкий дым повалил в комнату; на пол, чисто вымытый праздника ради и на сей раз не прикрытый мешками, вывалились огоньки, быстро превращаясь в черные крупинки. Универмаг разом превратился в черную баню. Кашель, чиханье. Мать, взяв на себя обязанности брандмейстера, сильными взмахами веника смела все это безобразие под печку.

— Не напустите дыма в кухню!

В кухню проскальзывают поочередно, боком, чуть приотворив дверь, проворно — как браконьеры в кусты.

— Последний — гаси елку! — скомандовала мать.

Если взрыв опилок в печке превратил чистую комнату в баню, топящуюся по-черному, то кухня — благодаря подаркам — смахивает теперь на артистическую уборную. Сыновья и родители поочередно вертятся перед полуслепым зеркалом. Но скоро, несмотря на новые свитеры и носки, все опять начали зябнуть. Что ж, так и бывает в уборных бедной бродячей труппы… Удивляться нечему: в комнате тепло улетучилось в открытое окно, а в кухне догорает огонь в бывшем молочном бидоне; что же касается кафельной плиты, то она уже давно остыла. Семья решает провести остаток вечера в постелях, согреться под перинами — ведь утром будет до ужаса холодно!

Нынешнее рождество, помимо электрических свечек и подарков, превративших квартиру в универмаг, приносит с собой еще один сюрприз: каждому отдельную кровать.

А утро действительно наступает страшное. На улице ртуть в термометре спустилась до двадцати пяти ниже нуля. В доме не намного теплее. Квартирка из комнаты с кухней, с обледенелыми окошками, словно плавает в морозном тумане, как брошенный челн. Отец и мать завозились тихонько, как мыши в кладовке. Мать отправляется в коровник, отец на станцию. Для них, в сущности, праздник кончился. Перед уходом успели затопить — пускай сыновья проснутся в тепле. Если, конечно, до той поры печка не погаснет. Но она не погасла.

Братья, давно отвыкшие от родного гнезда, просыпаются вскоре после ухода родителей. С чашкой чаю в руках подсаживаются они к печке, по очереди отщипывают от рождественского пирога — и не могут избавиться от некоторого разочарования. Тепло распространилось уже во все уголки кухни, по стеклам стекают слезинки, капают на пол, образуя лужицы. Младший брат, глядя на игру капель, весело бросает:

— Родной дом!

Средний — тот, который учится в Брно и живет в общежитии с центральным отоплением, — продекламировал:

А над снегами колокольный звон

несется, замирая за рекой.

Все струны сердца пробуждает он —

то молодость коснулась их рукой…{60}

Франтишек взял было тряпку — подтереть пол — да остановился, покачал головой:

— Почему это так? Приходит рождество — и ты ни на что не променяешь родной дом! Родной край дороже всего, а мы ведь тут едва не замерзаем…

Младший рассмеялся:

— А попробуй с кем-нибудь поспорить! У нас в части ребята со всех концов республики, так вы не поверите, с какой гордостью они, к примеру, говорят: я, мол, с Моравы. А он, может, на этой своей Мораве в таком же вот Жидовом дворе родился…

Франтишек, подтирая лужи, преподает младшему брату урок житейской мудрости:

— Ну что ж, а ты говори: «Я с Жидова двора». Никто ничего не поймет. А как достроим халупу да поставим над входом фигурку Козины, изменишь формулировку, будешь говорить: «А зато на нашем-то доме Козина стоит!»

Мать, вернувшаяся из коровника, остановилась в дверях; слышала она, правда, только последнюю часть шуточных сыновних речей, но ей и этого достаточно, чтоб глубоко вздохнуть:

— Когда достроим!.. Коли вдвоем с отцом останемся — вовек нам не достроить!

Тут средний брат повергает в изумление и мать и братьев:

— А я бы хотел жить в Уезде. Прага-то рядом, найти бы там работу — готов каждый день ездить. Все равно ведь и в Брно час на дорогу трачу.

Мать с надеждой в голосе спрашивает:

— А отпустят тебя с завода?

Воцаряется молчание. Все вопросительно смотрят на смельчака, который берется закончить начатое строительство.

— Завод требует, чтоб я закончил обучение у них.

Это явно обрадовало мать:

— Значит, ты уже пытался? Спрашивал?

— Спрашивал, и мне ответили — исключено. Разве что… — Брат поколебался. — Разве что можно было бы закончить обучение по тому же профилю в Праге — тогда, может, как-нибудь устроилось бы. Но для этого надо иметь знакомых на каком-нибудь пражском заводе. А у нас таких нет.

— Есть! — с торжеством вскричала мать.

Сыновья никак не вспомнят:

— Как? Разве есть у нас кто-то в Праге?

— Дядя! — заявила мать. — Тот, у которого была лавчонка в Граде!

— Ха-ха-ха! — грохнули сыновья.

— А вы не смейтесь! Лавку у него после Февраля отобрали, он теперь слесарем на заводе «Моторлет». Ловкий человек никогда не пропадет, а работящие руки любому режиму нужны.

— Но мы никогда ни у кого не просили… — заколебался Франтишек, но, увидев, как эти слова смутили мать, тотчас решился: — Впрочем, тут нет ничего недозволенного. А я, кажется, еще помню, где этот дядя живет. Можно его спросить…

Брат, которого это непосредственно касается, загорелся нетерпением.

— Хорошо бы все выяснить, пока я тут!

Тогда жажда деятельности охватила и Франтишка. По правде говоря, рождественские каникулы начинают ему казаться слишком долгими и однообразными. От возвращения в Прагу его удерживает, в сущности, только то обстоятельство, что простился-то он с Моравцами, пожелав им не только веселого рождества, но и счастливого Нового года. И у него такое чувство, что возвратившись раньше, он поступит неделикатно не только по отношению к родителям приятеля, но и по отношению к нему самому. Одним словом, Франтишку захотелось воспользоваться случаем, который словно с неба свалился.

— Правильно, смотаемся к дяде, пока мы еще не разъехались! Спросим, и все станет ясно. И двинемся сейчас же. К чему откладывать? На рождество все бывают дома!

Общими усилиями уточнили местоположение дядиного жилища, пользуясь — как и всякие любители, пустившиеся в какое бы то ни было изыскание, — следующими определениями: «От табачного киоска налево метров двадцать, дом, заросший плющом». О том, что сейчас зима, трескучий мороз, конечно, никто не подумал.

И все же Франтишек с братом разыскали нужный дом в оптимальное время. Этим мы вовсе не хотим сказать, что жилище дяди в Нуслях они нашли быстро; нет, слова «оптимальное время» мы употребили в отношении правил приличия. Ибо братья подошли к нужному дому в тот самый час, когда их мать во второй раз удалилась в коровник на вечернюю дойку, то есть в тот час, в который великосветские романы предписывают пить черный кофе, иногда даже с ликером. А поскольку сейчас рождество, то и с рождественским пирогом. Хотя ни Франтишек, ни его брат не обладают опытом светской жизни, уж столько-то они знают, что, если не считать французскую тетку, ни к кому не следует являться в час обеда или ужина, а тем более рано утром или ночью. И они рады, что явились сюда в час, вполне подходящий для визитов.

Позвонив, они довольно долго ждали за дверью, пока в глазке не замелькал свет. Брат Франтишка, понятия не имевший о назначении круглого отверстия в двери со вставленным в него увеличительным стеклом, терпеливо переминался, постукивая носком ботинка о каблук другого. Видно, у него озябли ноги. Франтишек опытнее брата. С того мгновения, как увеличительное стеклышко закрыл чей-то глаз, пробежало много секунд. Уже можно говорить о минутах.

— Наверно, их дома нет? — предположил брат.

— Дома они. И даже знают, что за дверью стоим мы, — просто держат совет, впускать нас или нет.

Брат коротко засмеялся. Слова Франтишка он счел сказочкой для малых деток. Тем более что за дверью послышались шаги. Щелкнул замок, дверь распахнулась. На пороге, в белом переднике, встала двоюродная сестрица, которую по причине большой разницы в летах Франтишек и его братья называли тетей. Стало быть, семейный совет принял положительное решение. И встречают братьев довольно сердечно. Все трое уселись в кухне, принялись за рождественские пирожные. Кузина считает появление обоих кузенов просто визитом вежливости. И задает вежливые вопросы: о здоровье родителей, младшего брата, сестры — в конце концов, здоровье важнее всего. В молодости об этом не думаешь, но, когда тебе за сорок, дают о себе знать разные недуги…

Франтишек терпеливо отвечает, нетерпеливо поглядывая на плотно закрытую дверь в гостиную. Казалось бы, все в порядке, но это не так. Брат, тот доволен. Их принимают на кухне — ну и что ж, ведь и французскую тетку они принимают на кухне, и всю ее семью. А где же их еще принимать, когда в квартирах Жидова двора гостиных-то нет! Но вот исчерпан круг вопросов, обычный для людей, которым нечего сказать друг другу, и тогда становится слышно, что кухня полна звуков. Например, тикают часы, протекает кран, время от времени начинает жужжать лампочка. Кузина еще спрашивает, до какого числа у Франтишка каникулы. Потом обращает тот же вопрос к его брату. Франтишек украдкой вздохнул и, устремив взор на закрытую дверь в гостиную, пробормотал:

— Нам бы с дядей потолковать…

Кузина вдруг становится похожей на встревоженную птицу. Довольная физиономия бывшей совладелицы процветающей лавчонки изменяется — и вот стоит перед братьями средняя из семерых детей бородатого крестьянина, Франтишкова дяди, и морщинистой деревенской бабы, Франтишковой тетки, которая на всех фотографиях выглядит одинаково, что в пятнадцать лет, что в тридцать или пятьдесят.

— А у него… у нас, — поправляется в смятении кузина, — у нас как раз гости… Из Вены, — запнувшись, добавляет она. — А что вам от дяди нужно-то?

— Хотим попросить его узнать на заводе — не возьмут ли вот брата, чтоб мог он закончить обучение на токаря в Праге. Ему всего год остался.

Встревоженное выражение на лице кузины сменяется паническим, и Франтишек чувствует себя обязанным объяснить подробнее:

— Нет, ничего он не натворил и его ниоткуда не выгнали!

Кузина постепенно оттаивает, успокаивается.

— Дело в том, — продолжал Франтишек, — что мы начали строиться, а отец с матерью одни не справятся. Я после института уеду в пограничье, сестра замуж вышла, младший брат — в армии. А он, — Франтишек кивнул на брата, — хочет остаться с родителями.

И опять вид у кузины как у встревоженной птицы. Теперь уже и брату Франтишка ясно: их потому принимают на кухне, что они с Жидова двора.

— Я спрошу… Только лучше вам самим с ним поговорить…

— Этого мы и хотим, — холодно отозвался Франтишек, поднимаясь.

Все трое, словно по команде, одновременно уставились на стеклянные дверцы буфета: за ними лежало большое стеклянное яйцо, в которое были вплавлены фотографии деда и бабки с материнской стороны. Кузина быстро опомнилась.

— Куда же вы? Можете поговорить прямо сейчас…

Подавляя чуть заметную нерешительность, она засеменила к двери в гостиную. Дверь раскрылась, как театральный занавес. Какой свет, какое сияние! Елка до потолка, сверкает, словно на благотворительном балу в пользу бедных детей. И — бокалы, графины, вынутые из горки, быть может, впервые после свадьбы. И сидят в гостиной незнакомый господин и незнакомая дама. А груда серебра на тахте, ничем не прикрытая, — это австрийские зажигалки.

— Гребни и пуговицы уже не находят сбыта, — вполголоса замечает Франтишек, обращаясь к ничего не понимающему брату.

У него у самого уже больше года как есть такая зажигалка. Она производит фурор. Куда ни придет, все только и спрашивают: «Сколько же стоит такая вещичка? Может, продадите? Я бы хорошо заплатил!» Отец Франтишкова приятеля, хоть сам и не курит, привез обоим юношам одинаковые зажигалки из своей поездки на Запад.

А кипа темно-синей тонкой ткани на тахте в гостиной — это плащи. Их тут на глазок штук пятьдесят. Через несколько лет это станет частью спецодежды чешского народа, и Прага станет городом синих шуршащих плащей, из карманов которых при всяком удобном случае будут выхватывать серебристо блестящие зажигалки.

Через открытую дверь донесся голос дяди:

— Люди просто с ума сходят по такой чепуховине, и, пока продажей их не занялось государство, это будет прибыльнейшее дельце!

Кузина резко дернула дверь, будто хотела захлопнуть. Однако этого она все же не сделала — неудобно перед родственниками… А только прикрыла дверь. Для Франтишка с братом погасла елка, исчез из глаз серебряный клад — как в народной балладе о Великой пятнице.

Кузина не возвращалась довольно долго, и это внушало Франтишку надежду, что ему не придется повторять свою просьбу дяде. Не тут-то было… Бывший лавочник Линднер вышел на кухню; несмотря на элегантный костюм, надетый в честь венского зятя и сестры, держится он так, словно все еще стоит за прилавком.

— Итак, что вам угодно? — спрашивает он уездских родственников.

Франтишек понимает: поскольку он явился просителем, надо еще раз изложить цель своего посещения; однако он все же не удерживается от замечания:

— Я думал, тетя вам все рассказала.

— Ничего она не рассказала. Только — что вы пришли и хотите потолковать со мной. У нас, видите ли, гости. Из-за границы.

И бывший лавочник нетерпеливо оглянулся на дверь. Да. Закрыта. Ну и что? Франтишку остается повторить:

— Мы приехали просить вас: не узнаете ли на заводе, может, возьмут они на работу брата, с тем чтобы он закончил обучение здесь, в Праге.

Дядю не интересуют ни причины, ни подробности. Он принимает такой вид, словно в лавке у него кончился дефицитный товар:

— Ах, многие видят во мне прежнего Линднера, с миллионным оборотом, Линднера с деньгами. Поймите же, люди, нынче я ничто, простой поденщик, рабочий!

Тут взгляд его падает на Франтишкова брата, который обучается как раз на рабочего, и до него доходит некоторая парадоксальность ситуации. Здесь-то и проявляется натура лавочника, хотя бы и лишенного лавки.

— Спросить я, конечно, могу, но ничего не обещаю.

И дядя поспешно прощается, бросив через плечо уже в дверях:

— Но лучше на это не рассчитывайте!

В последний раз сверкнула на секунду кучка зажигалок, прошуршали венские плащи. Дядя, бывший лавочник, поменялся местами с теткой, а вернее, двоюродной сестрой обоих юношей. Чувствуя на себе испытующий взгляд общих предков за стеклом, она прошептала с виноватым выражением:

— Я буду ему напоминать…

Хрустит под ногами снег на улице. Франтишек с братом словно покачиваются в сетях огней. Светятся окна домов, светятся елочные украшения, светят уличные фонари…

— А все потому, что явились мы не в сочельник!

Брат не понял.

— Потому что на второй день рождества с колядками не ходят!

— Ах да! — засмеялся брат. — Так и есть, ха-ха!

И он запел:

Я с колядкою иду,

поскользнулся я на льду,

тут собаки набежали

и колядки все сожрали…

Хруст снега прекратился — братья остановились, посмотрели друг на друга. И, вдруг расхохотавшись, повторили хором:

Тут собаки набежали

и колядки все сожрали!

Домой ехали в отличном настроении.

Однако мать не разделила их шутливости; она сердито отрезала:

— Главное, спекулировать не забыл, хоть и рабочий!

Младший брат, сидя у печки-бидона, на которой проступили раскаленные буквы «MOLKEREI», бросил:

— Ловкий человек нигде не пропадет…

А средний, которому, как видно, не удастся закончить обучение в Праге, дополнил:

— А работящие руки любому режиму нужны…

Но мать не слышит их поддразнивания. Ее поглощают другие заботы. В печке гудит пламя. Все молча уставились на бывший молочный бидон. Потом мать кладет руку на плечо отца:

— Хотела бы я знать, что мы теперь, вдвоем-то, будем с этой стройкой делать?

3

После не слишком удачного визита в дом, который караулит безобразный голубь, Франтишек перестал строить иллюзии насчет девицы с раскосыми глазами. Он перестал верить в чудодейственную силу подаренных цветов, перестал верить в чудодейственную силу инженерского диплома. Цветы может дарить каждый, а инженеров, что ни год, сотнями выпускают институты.

Постепенно Франтишек доходит до мысли, что его вклад в будущую семейную жизнь — иной альтернативы он никогда не допускал — не представляет собой ничего выдающегося; какой есть, такой и есть, и ничего тут особенного нет.

Встречаются они теперь мало; но если принять в соображение каникулы и ту партию, которую Франтишек отзванивает в общем хоре молотков о кирпичи, да вдобавок последний год в институте, то не следует еще делать никаких заключений из того факта, что встречи с девицей стали редки. Так же как и из того, что теперь их встречи больше посвящены учебным делам. Осведомив друг друга о том, как прошли экзамены или зачеты, сколько прочитано учебной литературы и сколько, наоборот, еще не прочитано, оба, разом вздохнув, расходятся.

Оба утомлены стереотипными разговорами, но у них достаточно чувства юмора, чтобы развлекаться, открывая законы стереотипа. Вот с законом инерции, подчиняясь которому они звонят друг другу и ездят гулять на окраины Праги, дело обстоит труднее. Они боятся неодушевленных предметов. Боятся, что, если на другом конце провода не отзовется близкий, знакомый голос, телефон потеряет смысл и будет передавать одни дурные вести. Они страшатся маленьких пустых окошек, за которыми могут оказаться пустые кухни, голые комнаты. Кафе, переполненные чужими людьми, наводят на них ужас. И причина всему этому та, что ведь телефон-то изобрели специально для того, чтобы связывать Франтишка и девушку с раскосыми глазами, и новые районы, где дома украшены орнаментом, строят только для того, чтоб в один прекрасный день эти двое нашли среди однообразной череды свой дом.

Но никто не снимает с них бремя — принять решение на все последующие дни, недели, месяцы и годы. Вот в чем трудность. Поэтому они придерживаются общепринятых правил общения, а Франтишек старается объяснить неудачу своего тогдашнего позднего визита наименее болезненным для себя образом.

Насколько позволяет подготовка к завершению учебы, Франтишек ведет со своим приятелем долгие беседы о том, что было, чего не было и как бы должно было быть. Оба осторожно обходят тему, которая вскоре станет испытанием их многолетней дружбы. Для Франтишка еще не отпала возможность остаться работать в институте, осуществив недостижимую мечту всех студентов — жить в столице. От ночной болтовни о будущей жизни в пограничье до окончательного решения, которое будет означать потерю редчайшего шанса, — путь, усеянный камнями преткновения и изобилующий нежданными крутыми поворотами. Куда проще посиживать за широкими окнами кафе «Бельведер» и вести разговор, разматывающийся ниоткуда и никуда, о капризах девушки с раскосыми глазами. Как будто в разговорах можно определить отношения между двумя людьми, решить их судьбу. Ведь приятель — впрочем, как и сам Франтишек — говорит только то, что желательно услышать его партнеру по круглому мраморному столику кафе. И если все же в отношениях между Франтишком и медичкой с раскосыми глазами наступает решающая перемена, то причиной тому была вовсе не болтовня в кафе, а нечто коренящееся в прошлом обоих проблематичных влюбленных. Да и разговор-то, тот, последний, был совершенно банальный. Франтишек просто старался понять, почему его выставили тогда из дома любимой девушки. Конечно, друзья употребляют не такое сильное выражение, нет, нет, напротив, приятель высказывается осторожно:

— Переночевать у кого-нибудь в маленьком городишке — значит взять на себя определенные обязательства. Пойдут разговоры, люди сделают выводы — в сущности, вывод только один…

Франтишек, полагая, что объяснение приятеля будет не очень-то для него приятным, нетерпеливо перебивает:

— Какой же именно?

— А такой — что дело-то серьезное. Что ты, к примеру, женишься на ней и все такое. Я, правда, не знаю, какие у них там, в провинции, нравы, но думаю — что-нибудь вроде этого. Представь-ка себе обратное!

— То есть чтоб она переночевала у нас? — Франтишек невольно рассмеялся. — До недавних пор ей пришлось бы спать на полу. И если б она согласилась, в Жидовом дворе никому не было бы до этого дела. У нас там работают скотницами мать и дочь, обе незамужние. А в гости к ним на неделю, на месяц приезжают отец с сыном. Пожалуй, в Жидовом дворе даже обрадовались бы: значит, я еще не вовсе чужаком стал…

Приятель сдался. Разговор зашел в дебри, ему недоступные. А у Франтишка вдруг родилась мысль, которая совсем в ином, более благоприятном для него свете объяснила то унизительное ночное возвращение от девушки. Он даже удивился — как это раньше не пришло ему в голову!

— Я требовал от нее большего, чем готов был сделать сам!

На это открытие приятель реагирует молчанием, и Франтишек пускается в сумбурное повествование о невыполненных обещаниях, которые он неосмотрительно надавал девушке, расписывая совместную жизнь в пограничном городе, где так бурно растет химический комбинат.

— Я обещал ей прогулку к францисканскому монастырю, воскресный обед — и не сделал ничего!

На любопытствующее «почему?» приятеля Франтишек только плечами пожал и заговорил о другом.

Но с того дня он стал куда веселее и спокойнее. Сознание, что все как раз наоборот, что у девушки не было никаких причин делать для укрепления их отношений больше, чем это делал сам Франтишек, помогло разбить стереотип их разговоров и придать встречам новую привлекательность. Девушка не узнает Франтишка; воскресшая энергия, с какой он добивается все новых и новых свиданий, приводит ее, скорее, в смущение. Так же как и его речи, с каждым днем все более загадочные. Например, последняя фраза в телефонном разговоре, который он вел с ней из квартиры Моравцев:

— И прости, что я вел себя раньше так, как вел. Я мало знал тебя.

На это девушка подняла брови, покачала головой — и ничего не подумала. Да и зачем ей обдумывать его взбалмошные самообвинения в эгоизме, в том, что он вечно думает только о себе? И девушка ловко регулирует встречи с Франтишком так, чтобы их число не превышало меру, определяемую прежней инерцией; но Франтишек не делает из этого никаких выводов, потому что его план окончательного искупления своей вины уже продуман во всех подробностях.

Памятуя отнюдь не ободряющее высказывание матери, что ни к чему неохота приступать с голыми руками, он точно рассчитал время, которое мать проводит дома, и то, какое она проводит в коровнике. Все это он старается привести в соответствие с расписанием поездов, отправляющихся с Дейвицкого вокзала на Кладно. Орешек поистине крепкий, но, если Франтишек его разгрызет, он выиграет многое. Например, предотвратит нежелательную встречу матери с девушкой, избавив их обеих, а главное, себя от тягостного смущения. Затем это поможет создать обман зрения: комната в доме родителей, вернее кухня, покажется тем просторнее, чем меньше будет в ней народу. Потому что теснота помещения действует угнетающе, а это плохой вклад в счастливое будущее, открывающееся перед Франтишком. После сложных расчетов, в сравнении с которыми государственные экзамены кажутся не труднее школьных, Франтишек приходит к выводу, что наиболее подходящий день для прогулки к францисканскому монастырю и, может быть, для воскресного обеда — суббота. После полудня мать уходит в коровник, а отец, если не перегоняет составы с одного пути на другой, удаляется в трактир пана Гинека. Стало быть, ничто не помешает возникнуть желанному оптическому обману, и вообще суббота — почти воскресенье, а ведь именно о воскресенье шла речь в его обещаниях, данных в дни очарованности первой серьезной любовью.

Приглашение в дом Франтишковых родителей несколько озадачило девушку: много воды утекло с той поры, когда восторженный влюбленный расписывал ей свои мечты о совместной жизни в пограничье, в доме, изукрашенном фольклорным орнаментом; она вовсе не в восторге от попытки нового сближения. Но, усмотрев в этом приглашении просто желание внести разнообразие в их встречи, она согласилась.

В день, дата которого явилась следствием длительных расчетов Франтишка, они встречаются в зале Дейвицкого вокзала. От прежней меланхолии Франтишка не осталось и следа. Мимо огромных щитов с расписанием поездов он проходит с чувством богатого клиента бюро путешествий. Все предлагают ему свои услуги. Только ради него держат на вокзале швейцара, директора ресторана и уборщицу, обслуживающую клозеты. Ради него хрипло отстукивают время часы, взвешивают багаж весы, гудят оба паровоза. Первая после Праги остановка — Велеславин, а он расположен на возвышенности, и одному паровозу, пожалуй, с подъемом не справиться.

Франтишек выбирает места в вагоне спиной к движению. Передний паровоз с пыхтеньем извергает целые хвосты искр. Днем их веселый рой не виден, но они влетают в окна и оседают в виде сажи на противоположных сиденьях. Даже такую мелочь предусмотрел Франтишек в своем плане!

— Только не жди, что увидишь этакую деревеньку со священником и паном учителем, который разводит пчелок, — предупреждает он девушку. — Уезд скорее просто окраина — не то Праги, не то Кладно. До хрестоматийных картинок ему далеко.

Девушка не спорит, она считает, что и ее родному городку далеко до картинок из хрестоматий. А впрочем, что в жизни близко к хрестоматийным картинкам? Франтишек может сам об этом судить: он ведь уже два раза побывал в ее городе.

Франтишек предпочитает эту тему обойти. Из двух своих посещений он вывез не самые приятные воспоминания. Но сейчас, когда все оборачивается к лучшему, неприятности забыты. Под грохот колес и ритмичное попыхивание паровоза он никак не может понять, почему раньше его так утомляли ежедневные поездки в Прагу и обратно! Ведь это так легко!

Станция Уезд плавает посреди серебристых луж от тающего снега, подобная океанскому пароходу. Еще в вагоне, у открытого окна Франтишек принял на себя обязанности лоцмана. Объяснил: вон там, на горизонте, где опустили свою разноцветную завесу дымы «Польдовки», — там Кладно, а там, где ломаная линия, образуемая верхушками хвойных деревьев, обозначила невысокий холм посреди равнины, — там и есть бывший монастырь францисканцев-миноритов.

Прежде чем девушка усвоила эти сведения (не имеющие для нее абсолютно никакой ценности), оба уже очутились по щиколотку в воде и грязи. Это неприятно, но на сердце у Франтишка легко. Он чуть даже не предложил перенести девушку на руках через самые большие лужи. Но — как бывает на свете — верх одержал страх оказаться в смешном положении, когда он будет задыхаться, а то и вовсе, неверно ступив, свалится со своей ношей в грязь. Поэтому оба этакими стрекозами порхают над водной гладью, под которой скрылась дорога.

Недалеко от станции выстроились в ряд новые коттеджи для работников госхоза. Стекла, отражая сияние солнца, мечут молнии, шесты, еще недавно обозначавшие, до какой высоты возводить стены, валяются в грязи у придорожной канавы. Их ленточки, когда-то цветные, бессильно распластались в прошлогодней траве. Франтишек, махнув рукой в сторону сахарно-белых стен с иголочки новеньких домиков, грустно пожимает плечами:

— Да, теперь нам их уже не догнать…

Девушка посмотрела на него вопросительно. Только он собрался объяснить ей свои слова, как дорогу им преградил целый караван подвод на резиновом ходу. Низкие платформы, влекомые лошадьми, выстланы соломой, над которой, подобно небоскребам, высятся шкафы, буфеты, швейные машинки и разные ящики. Дети и собаки, сопровождающие караван, норовят выбрать самые грязные, самые глубокие лужи. По сторонам подвод шагают, разбрызгивая грязь, мужчины и женщины в высоких резиновых сапогах. Одна женщина несет в объятиях кошку, другая — клетку с волнистым попугайчиком, третья — сумки, набитые посудой. За плечами у старух плетеные корзины, в которых бьются куры или кролики. Мужчины на ходу советуются с возчиками, где бы удобнее остановить подводы. Через всю эту толпу пробирается на дамском велосипеде, увешанном окровавленными кроличьими шкурками, бывший кулак Штедронь, громко споря с воображаемыми собеседниками:

— Придумали тоже! Лучше и быть не может! Разведут там блох, тараканов да клопов, крысы все сожрут — тогда что, снова строить им будете? Видали — виллы для скотниц!

Новоселы с готовностью расступаются перед его скрипучим велосипедом. Кое-кто посмеивается над «кожевником», но большинство от него отворачиваются. А домики, сверкающие зернышками свежей штукатурки, словно скалят зубы при виде всей этой источенной червями мебели, утопающей в бездонной слякоти.

— А кончится тем, что полы на дрова изрубят! — никак не угомонится Штедронь.

Теперь уже засмеялись все зеваки, взглядами и пальцами ощупывая убогие пожитки новоселов. Коротко засмеялась и девушка Франтишка. Зрелище и впрямь забавное. Новоселы так растеряны и смущены, что не знают, с чего начать. Слоняются вокруг подвод, отдавая какие-то бессмысленные распоряжения, кричат на детей, кричат на собак, кричат на лошадей, а вот перетряхнуть заплесневелые тюфяки да выгрузить сундуки, под которые, вместо отломанных ножек, подкладывают кирпичины, им в голову не приходит. Тут Франтишек, догадавшись наконец, спохватывается:

— Держись за мной, я знаю, как пройти. Восемь лет каждый день тут грязь месил…

Когда им удалось наконец обойти шеренгу подвод, сразу стало веселей шагать. Они минуют фронт белых усадеб бывших помещиков. Во всех ворота открыты настежь. Это непривычное обстоятельство побуждает Франтишка сказать с некоторой гордостью:

— Ты не можешь себе представить, как люди тут жили. Я, например, впервые в жизни заглядываю в эти дворы!

Девушка с любопытством подошла к одним воротам, даже ступила во двор — и недоуменно оглянулась на Франтишка:

— И ничего ты не потерял! Навоз, солома, куры…

Франтишек вздохнул: ну как ей объяснишь? Лучше уж двигаться дальше…

— Отсюда только два шага…

Если не считать непредусмотренного каравана подвод, все расчеты Франтишка оправдываются. Дверь в их квартиру не заперта, хотя дома никого нет. Девушка просто так, чтоб не молчать, — спросила:

— Вы что, не запираете?

Франтишек уже и не вздыхает. Вздыхать по всякому поводу — вздохов не хватит. Что ни скажет девушка, все как-то неуместно, словно она совсем из другого мира. Но нельзя же всякий раз уводить разговор в сторону или делать вид, будто не расслышал. Еще дураком покажешься. Поэтому он подводит девушку к крошечному окошку, за которым простерся Жидов двор во всей своей красе. Познакомив гостью с его примечательной топографией, он добавляет:

— Там, где общие сени, коридоры, галерейки, клозеты, где общая навозная куча и общая сточная канава, — там не может быть отдельного замкнутого существования. Всем известно, что ты ел и от чего тебя тошнит. И вообще, — он обводит рукой всю кухню, — что здесь красть-то?

Девушка, проследив за его жестом, начинает тихо смеяться. Потом она становится серьезной и говорит извиняющимся тоном:

— Не истолкуй мой смех превратно, но все здесь такое странное…

Лучше б уж смеялась. Вполне возможно — более того, несомненно, — Франтишек присоединился бы к ней, и они посмеялись бы вместе. А так Франтишку остается промолчать, чтобы затем, за неимением другой темы, банальнейшим образом осведомиться, не хочет ли гостья есть. Нет, но от чашки кофе она не отказалась бы. Не тут-то было! В Жидовом дворе известен лишь один способ приготовления кофе с молоком. Раньше в кружку с таким кофе крошили хлеб. Теперь пьют с белыми булочками. Или с печеньем и пирожками. В плане Франтишка обнаруживается трещина. На черный кофе он не рассчитывал. Сначала он прикидывается, будто шарит в буфете — отвык, мол, забыл, где что лежит. Тем временем до него доходит, что от девушки его отдаляют не ее капризы и не местечковые предрассудки, а черный караван подвод, запряженных вороными конями, облупленный стол, за которым она сейчас сидит, ржавый умывальник за ее спиной и печка, сконструированная из молочного бидона. Это так просто… И Франтишек беспомощно разводит руками:

— Здесь не пьют черный кофе…

Затем он уверенным движением сует руку за изголовье одной из кроватей и извлекает оттуда литровую бутылку с ромом, почти полную. Во все время этой процедуры Франтишек не спускал с девушки глаз.

— Зато рому у нас сколько угодно. В чай, или если вдруг кому станет нехорошо. Мать прячет его от отца.

Они выпили по изрядной порции, налив ром в стаканчики из-под горчицы, и Франтишек сказал просто:

— Не хотел я тебя сюда привозить. Когда кого-нибудь любишь, хочется дать ему самое лучшее. Познакомить с самой приятной семьей, с самыми симпатичными друзьями. Дарить ему самые красивые вещи. Луну с неба достать…

Девушка, однако, и не думает клюнуть на такие слова, что вполне естественно. Вот если б Франтишек обрывал лепестки ромашки, приговаривая «любит — не любит», она стала бы с ним кокетничать: юности ближе поэзия. Поэтому девица даже рассердилась:

— Ты совершенно сдурел. По-твоему, я живу в лучших условиях?

Франтишек снова наполнил стаканчики из-под горчицы. Весело глядя на девушку, потянулся к ней чокнуться и вместо тоста небрежно бросил:

— Нет, но ты вовсе не обязана выбираться из этих условий вместе со мной.

Если в его взгляде и был намек на ожидание, что дело, неудержимо стремящееся к развязке, вдруг каким-то образом еще повернет вспять, то после ответа девушки даже этот намек исчез навсегда. Ибо девушка, залпом опорожнив стаканчик, покачала головой и улыбнулась:

— Это правда.

У обоих еще сильно колотится сердце, но третью порцию рома они пьют уже как друзья. И даже не осознают, что в минимальный отрезок времени разрешили проблему, над которой поколениями бьется и литература, и большинство людей. И так как говорить им уже не о чем, так как удивительная метаморфоза, преобразившая любовь в товарищеское чувство, уже завершилась, а жилище Франтишковых родителей не таит в себе никаких достопримечательностей, красот или загадок, то Франтишек наливает по последней и сует бутылку обратно за изголовье кровати, пробормотав с извиняющейся улыбкой, адресованной скорее матери:

— Скажем — отец выпил…

Потом он сполоснул стаканчики, поставил их на место и предложил девушке прогуляться к бывшему монастырю. Во-первых, это единственное место в Уезде, где можно гулять, а во-вторых, на Франтишке и его приятельнице уже начинает сказываться действие алкоголя. Оба раскраснелись, движения их, в том числе движения губ, когда они улыбаются, несколько развязнее, чем того ожидал бы бесстрастный наблюдатель. Они встают; девушка, обведя взглядом кухню, спотыкается о мешок со свастикой, изображающий коврик на полу, и разражается смехом, отнюдь не обидным; и оба покидают дом, где никакой оптический обман не ввел гостью в заблуждение.

Белые усадьбы с распахнутыми воротами на сей раз не вдохновляют Франтишка на воспоминания. Они миновали Казарму, откуда им следовало свернуть к «соколовне». Дверь в Казарму тоже открыта настежь, длинный черный коридор зияет пустотой. Не шатается по нему ни один пьяница, нет ни одной собаки, не слышно крика младенца. Только ветер, проникая в зарешеченные окна без стекол, хлопает дверьми брошенных жилищ. Мимо Казармы проходит сток для отходов пивоварни, который чуть дальше расплывается, образуя болото. Над болотом стоит железнодорожный вагон, вокруг вагона — толпа. Сегодня деревня совсем опустела, словно этот одинокий вагон собрал вокруг себя всех ее обитателей. До него недалеко, и Франтишек предлагает взглянуть, что там делается. Девушке безразлично. О монастыре ей все равно ничего не известно, а вагон — ближе. Когда дорога представляет собой сплошные лужи да слякоть, это обстоятельство нельзя не учитывать.

Замешавшись в толпу вокруг вагона — уже сильно прогнившего снизу, — Франтишек понял, что пригласил девушку в тот самый день, когда весь Уезд перевернулся вверх тормашками. Люди из самых жалких жилищ перебирались в новенькие коттеджи. Караван, встреченный ими неподалеку от станции, был головным отрядом этого небывалого переселения народов, вагон в поле возле болота — его арьергард. И как там, вокруг подвод, так и тут вовсю развлекались зеваки.

Обитатели вагона тоже словно не знают, за что взяться. Франтишек со своей спутницей подошли в тот момент, когда родители вырывали из рук детей игрушки и швыряли их через открытые окошки обратно в вагон. Получалось вроде перпетуум-мобиле. Отец отнял у сынишки игрушечную тачку без колеса и бросил в окно.

— Нечего перевозить всякую дрянь! — крикнул он заревевшему мальчугану.

А мать отнимала у дочери кукольную колясочку, у которой осталось только три колеса. Девчушка держалась за передние колесики, ее пальцы вцепились в ржавые железки, мать крепко ухватилась за ручку. Кончилось тем, что игрушка разломилась и ребенок свалился в грязь. Крик, брань. Сынок, воспользовавшись замешательством, проскользнул в вагон и с торжествующим видом вынес свою тачку. То же самое повторилось со спустившим мячом, с осликом, из внутренностей которого сыпались опилки, с тяжелыми безголовыми куклами, по всей видимости изделиями местного колесника. Как будто так уж важно — бросить или не бросить на подводу сверх прочего барахла две-три старые игрушки…

Но дело не только в ослике с высыпавшимся нутром, в безголовой кукле или спустившем мяче. Такие же сомнения вызывает и оригинальная посудная полка в форме большого квадрата с поперечинами, в которые воткнуты колышки. Отец семейства как раз выносит ее, но едва он сделал несколько шагов, как квадрат превратился в ромб, что-то треснуло, полочки и колышки посыпались наземь. Вместе с ними, только медленнее, опустилась в слякоть золотистая древесная пыль — продукт деятельности древоточцев. И так почти со всеми предметами обстановки. Если уж не весь предмет распадается на составные части, то обязательно от стола отваливается ножка, от стула спинка, от кастрюльки ручка, прикрученная проволокой. В общем, как говорится, все держалось на соплях.

Тут председатель партийной организации деревни Пенкава — он, конечно, тоже среди зрителей — обращается к главе переселяющегося семейства:

— Бросили бы вы лучше весь этот хлам да подпалили вместе с вагоном! А то и в новый дом всякой нечисти натащите!

Эта мысль вдохновляет доктора Фрёлиха, который не мог упустить случая присутствовать при ликвидации ненавистного жилья, этого рассадника болезней. Доктор, как всегда, слегка под хмельком и, не жалея полуботинок, шлепает по грязи — забрызгался уже по уши; и он радостно подхватывает теперь слова Пенкавы:

— Подпалить, поджечь! Так будет правильно и гигиенично!

Идея грандиозного костра находит приверженцев в толпе, и это пугает переселенцев.

— Пан доктор! — жалобно заныла мать семейства, обращаясь к толстяку. — Да разве есть у нас деньги на новую мебель?!

Но доктор, как кажется на первый взгляд, словно уже забыл об идее поджога. Бормоча что-то себе под нос, он покидает сборище. Отец семейства вдруг ударяет себя по лбу:

— Сколько ждал этого дня, а вот же, чуть не забыл!

С этими словами он ныряет в вагон и вытаскивает корзину, полную винных бутылок.

— Это же надо отметить!

Он откупоривает бутылку за бутылкой и раздает народу. Народ не ломается, бутылки переходят по кругу. Тут, конечно, не коньяк всемирно известных марок — внутренняя торговая сеть располагает не слишком широким ассортиментом, — но народ не обижается, охотно отхлебывает и тминную, и кюрасо, и апельсинный ликер, и какао-ликер, и мускат, и горькую. Франтишек и его приятельница не осмеливаются отвергнуть угощение — да и как скажешь при стольких людях: «Нет, спасибо, мы уже нагрузились ромом»? Это было бы некрасиво. И девушка, отпив из горлышка бог весть какой по счету бутылки с подкрашенной водкой, передает ее дальше, а сама шепчет Франтишку на ухо:

— Еще немного, и меня стошнит…

Но несмотря на то, что ее мутит все сильнее, она не уходит. Причина тому весьма необычайна, хотя никого она и не удивляет, и не огорчает. Напротив. Люди, чье настроение поднялось от спиртного, громко заговорили друг с другом и не заметили, как исчезнувший было доктор Фрёлих снова появился на сцене. Как говаривал патер Бартоломей при чтении Евангелия: «Еще немного, и не узрите меня, но еще немного, и узрите меня снова».

Первыми присутствие доктора обнаруживают супруги-переселенцы. С пустыми руками стоят они перед опустевшим вагоном, в котором прожили медовый месяц, а потом всю жизнь; стоят они, как двое сироток, как сестрица Аленушка с братцем Иванушкой. И хорошо, что стоят они лицом к вагону — никто не видит, что глаза их полны слез и слезы скатываются у них по щекам. А то сколько было бы попреков!

— Есть чего оплакивать!

— Получают целую виллу, а ревут по старому вагону…

А они плачут по детям, родившимся у них здесь от их бедной любви, по детям, умершим в этой сырости и гнили. Но недолгой была их печаль. Доктор Фрёлих, подобный злому духу, обходит вагон, выплескивая на стенки и в окна какую-то прозрачную жидкость из винной бутылки. И прежде, чем пораженные зрители успели ему помешать, он чиркает спичкой и бросает ее, горящую, в окошко. Грозно пыхнув, взлетело пламя, вырываясь из окошек и двери. Огромный столб темного дыма поднялся к бледно-голубому небу. Люди отпрянули назад и застыли, зачарованно глядя в огонь, совсем забыв о телеге с хламом, повернутой в ту сторону, где стоят белые коттеджи, окна которых, отражая предвечернее солнце, мечут молнии и миллионами алмазов сверкают зернышки свежей штукатурки.

И так же, как поразил неожиданностью этот огонь толпу, поражает ее, когда кто-то запел:

Слезами залит мир безбрежный,

вся наша жизнь — тяжелый труд…{61}

Первые две строки пропеты соло, но вот уже подхватывают песню и доктор Фрёлих, и кузнец Пенкава, и переселенцы, и Франтишек — вся толпа. Возбужденные пламенем, водкой, сжимая липкие бутылки в озябших руках, они поют:

…но день настанет неизбежный,

неумолимый грозный суд!

Лейся вдаль, наш напев, мчись кругом!

Над миром наше знамя реет

и несет клич борьбы, мести гром…[40]

На пожар примчался молодой работник Корпуса национальной безопасности.

— Что тут происходит?! — сердито закричал он с важным видом.

Мощный хор десятков голосов сбивает его с толку. Умолкнув, он удивленно озирается. Рука у него так и дергается — он не знает: может, надо взять под козырек? Песня звучит, как гимн! Но когда она окончена, к молодому милиционеру возвращается энергия.

— Кто поджег?! — строго осведомляется он.

Люди ехидно усмехаются. Голос из толпы:

— Пан доктор!

Милиционер оборачивается к доктору. Тот стоит в сторонке, ближе всех к огню.

— Это правда, пан доктор?

— Правда, — отвечает тот.

Не зная, что делать дальше, молодой милиционер бормочет:

— А вы знаете, что может наделать такой пожар?

Ответ доктора невозмутим:

— Поджечь болото.

Следствие на этом прекращается, потому что из горящего вагона выбегают крысы. Будто сговорились выбрать именно этот момент. Они скачут, словно обезумев. Шерсть у них вспыхивает крошечными искорками, голые хвосты хлещут по слякоти. В милиционере вдруг пробуждается искатель приключений тех времен, когда он, в ватаге ребят с Леска, швырялся болтами и перегоревшими лампочками в неприятеля с Малого стадиона. Раскинув руки, он оттеснил толпу несколько назад и, выхватив пистолет, открыл огонь по крысам. Гнусные твари, получив пулю, пищат, подскакивают, словно подстреленные зайцы. Люди восторженно встречают каждый удачный выстрел. Веселое возбуждение охватывает и спутницу Франтишка. Сжимая его локоть, сверкая глазами, она вскрикивает:

— Гляди, гляди, попал!

Прямо как в тире, когда на диво меткий стрелок приводит в отчаяние владельца искусственных розочек, плюшевых обезьянок и бумажных мячиков на резинке. Однако и здесь действует закон, что все на свете кончается. Вот уже несколько минут, как из горящего вагона не выбежала ни одна крыса. Напряженную тишину нарушают разрозненные голоса, настороженность взглядов рассеивается. Милиционер прячет пистолет в кобуру и с видом полководца, выигравшего решающую битву, принимает дань признательности за свое оперативное вмешательство и высокое мастерство. Он уже не сердится на доктора Фрёлиха. Наоборот, провожает доктора к белому санитарному автомобилю — ибо где те времена, когда доктор объезжал своих пациентов, батраков, шахтеров, литейщиков и кузнецов на дребезжащем велосипеде? — и ведет с ним беседу о том, что давно надо было убрать это свинство, и даже открывает доктору дверцу автомобиля и машет ему вслед.

Владелец сожженного вагона делает последний смотр своим пожиткам, приказывает детям садиться, телега трогается, и он с женой шлепает за ней по грязи в направлении к станции. Пожарище дымится, люди расходятся, брезгливо отбрасывая ногами окровавленных крыс, и всем немного грустно, как, впрочем, всегда после праздника, особенно если он был украшен фейерверком.

Франтишек с девушкой уходят среди последних. Идти к монастырю уже поздно, и они двигаются вслед за телегой, нагруженной шкафами, кроватями, столами и детьми.

В поезде оба облегченно вздохнули и рассмеялись своему вздоху. Впервые с того момента, как они утром ступили в серебристые лужи Уезда, обоим легко дышится. Они вдруг опять стали просто студенты, у которых еще вся жизнь впереди.

— Теперь я ничуть не удивляюсь, что ты хочешь уехать в пограничье. Здесь я ни за что на свете не согласилась бы жить, — говорит девушка, с наслаждением откидываясь на жесткую спинку сиденья, в уголки которого набилась серо-черная сажа.

— Да нет, не так уж тут страшно, — защищает честь Уезда Франтишек, невольно повторяя слова отца. — Людям теперь живется лучше.

Но девушка упорствует:

— А мне до этого дела нет. Не я стану вызволять их из беды, вытаскивать из гнилых нор. Ничего общего у меня с этим нет. Когда я попала в медицинский институт, решила раз и навсегда: из Праги не уеду! А это все, — она махнула рукой на удаляющийся Уезд, — напоминает мне наш городишко. Но моя жизнь — моя, и я имею право делать с ней, что хочу.

Франтишек чуть было не заспорил, но ее последняя фраза лишила его и слов, и аргументов. Он только отметил общеизвестное:

— У меня есть возможность работать в Праге, да нет жилья. У большинства моих товарищей есть в Праге жилье, зато нет возможности работать. Так-то!..

На Дейвицком вокзале они расстались, не уговариваясь о следующей встрече, не обещая даже звонить. Франтишек уходит по каштановой аллее, его шаги заглушает прошлогодняя трава; каблучки девушки звонко отстукивают по тротуару, мощенному мелким камнем. В это время суток Дейвице — мирный район тихих вилл с садами. По вечерам здесь гулко разносятся шаги.

Прага в тот день удивительно прекрасна. За каждым окном манит Франтишка счастье. Оно обгоняет его, ждет, когда он доберется до проспекта. И тогда вместе с ним оно заглядывает в витрины, в окна маленьких трактиров, освещенные спокойным светом люстр, в недра винных погребков, где нет-нет да и взорвется девичий смех. Оно лукаво подмигивает Франтишку, а тот нервно дергает плечом и вполголоса спорит с этим вцепившимся в него, как клещ, счастьем:

— Ну и что? Ну, освещенная витрина. Трактир. Погребок с пьяными девчонками. Что тут такого?

У самого дома, где он живет в квартире своего приятеля, Франтишку наконец-то удается избавиться от незримого провожатого. И сразу ему становится лучше. Что там лучше — ему чудесно! Он ходит по теплой комнате и рассказывает приятелю — тот валяется на кровати — о горящем вагоне, о крысах и стрельбе по ним. И вдруг без всякой логической связи выпаливает:

— Решено — я отказываюсь от места в Праге!

Приятель вскакивает, бросается к Франтишку, и тот, положив ему руки на плечи, почти шепчет:

— Жить я все равно бы не смог в Уезде! И потом, думаю, мы с тобой так привыкли друг к другу…

— Ты серьезно? — еще не верит приятель.

— Не знаю, но я хочу, чтоб в пограничье мы уехали вместе.

Фантастического шанса для Франтишка — а это и была та самая тень, что лежала между ними, — больше не существует.

— И начнем действовать сейчас же! — восклицают оба в один голос.

Приятель мчится в гостиную, где на столике, окруженный зеленоватыми безделушками, стоит телефонный аппарат — как ни странно, строгого черного цвета. Приятель набирает номер железнодорожной справочной. В зеленую гостиную входит его отец — в эту предвесеннюю пору он снова на месте, в министерстве. И тут вдруг Франтишку становится ясно, какое расстояние отделяло его от приятеля. Отец последнего улыбается благосклонно, ибо события наконец-то приняли нужное направление, соответствующее теперешней фазе исторического развития. Если народно-демократический режим предоставляет всем одинаковое право на образование, то, спрашивается, почему один, получив его, должен жить в наспех построенном общежитии в пограничном городе, вместе с землекопами и разнорабочими, а другой, став ассистентом преподавателя института, может подыскивать себе невесту среди собственных студенток?

Приятель дозвонился наконец до справочной и начал покрывать листок бумаги корявыми цифрами, обозначающими время отправления утренних поездов, а отец его, пошарив в баре, вытащил бутылку с бесцветной жидкостью и удовлетворенно промолвил:

— Сливовица. Домашнего изготовления. Из Моравии.

Наполнив три миниатюрные рюмки, он обратился к Франтишку:

— Одобряю ваше решение! Молодому инженеру надо начинать на производстве. Теорией заняться успеете, когда будете в моем возрасте. А на севере в области химии происходит буквально революция!

Север, юг, восток, запад.

Франтишек устремляет восхищенный взор на отца приятеля. Большой человек редко прибегает к уточнениям. Его масштабное ви́дение обнимает целые края. Съездит в Ческе Будейовице, а скажет — «был на юге»; вернется из Швеции — был «там, наверху». И Франтишек, восхищенный, бормочет:

— Я и понятия не имел, что вы уже знаете…

Министерский кит коснулся его рюмки своею:

— Вы ведь почти член нашей семьи!

Тепло, разлившееся по телу после глотка сливовицы, усиливает приятное чувство семейственности. Голос отца приятеля как бы раздувает пламя, зажженное алкоголем:

— Вы нам как второй сын…

На такие сердечные слова не годится, конечно, отвечать идиотской ухмылкой и кивками. Тут прямо-таки просится бурное признание. Франтишку бы выпить для куража, но он не решается распорядиться чужой бутылкой. Так что его благодарственная речь произносится не под влиянием алкоголя:

— Не знаю, как и выразить, до чего я вам благодарен. Вы не представляете себе, что это за чувство — каждый день возвращаться в теплый дом, заниматься в тепле, просыпаться в тепле, а к твоим услугам библиотека, словари, специальная литература…

Франтишек уж и не знает, что бы сказать еще, но его никто не прерывает, никто не произносит освобождающего «ну что вы, что вы». В восхвалениях перебора не бывает. Франтишек повторяет те же мысли, только в иной форме, и к тому времени, когда его славословие становится уже первой ступенькой издевки, из кухни возвращается приятель с будильником в руке.

Министерский кит и Франтишек до того вжились в свои роли, что и не заметили, как тот закончил телефонный разговор.

— До того города — два часа езды скорым. Не мешает нам поставить будильник, чтобы попасть на первый же поезд.

Отец приятеля говорит одобрительно:

— Это хорошо, что не берете машину. Я хотел было тебе сказать, да ты и сам догадался. Это производит неважное впечатление — когда молодой человек является представиться первому своему начальству в собственном автомобиле. — Тут он, как бы извиняясь, повернулся к Франтишку: — Чепуха, конечно, но таковы люди — есть вещи, которые всяк толкует по-своему.

Франтишек, как бы гордясь чужим оперением, подхватывает:

— Конечно, вполне ведь может случиться, что у этого начальника нет собственной машины.

Все смущенно улыбаются, хозяин дома бормочет:

— Конечно, конечно… Может быть и так…

Отец и сын чуть не сталкиваются, так порывисто потянулись оба к бутылке с моравской сливовицей. Сколько поводов! Решение Франтишка пойти на производство, будущая совместная жизнь в пограничье, участие в революционном развитии химической промышленности… Одним словом, будильник, терпеливо ожидающий той минуты, когда ему надо будет отзвонить на дорожку к новой жизни, становится ненужным. В тот миг, когда он приготовился зазвонить, Франтишек нажал на кнопку, и будильник только возмущенно прохрипел. Приятели, пожав плечами, начинают собираться.

Спустились по лестнице, пошли по пустынным улицам, а у Франтишка такое чувство, будто он что-то испортил. Испортил так, что уж и не поправишь. Однако на Центральном вокзале он приободрился. Вокзал всего какой-нибудь час другой открыт после ночного перерыва, а сколько уже набилось в холодный зал цыган, железнодорожников, с лицами, помятыми от усталости после ночного дежурства, сколько девчонок из близлежащих заведений, с лицами, искаженными от грима, рассчитанного на слабое освещение в каком-нибудь «Сердечке»! Наши приятели пьют у киоска горячий скверный кофе из невероятно тяжелых чашек.

— Я-то все представлял иначе, — буркнул Франтишек, вдыхая пар, поднимающийся от чашки.

— Если раздумал — возвращайся! — Приятель торопится облегчить ему отступление, но Франтишек резко возражает:

— Да я не о том! — Он обводит взглядом публику, столпившуюся вокруг киоска; пахнет кофе, духами, пивом и мочой. — Просто я представлял свою поездку к первому месту работы маленьким праздником, что ли…

— Почему ты говоришь «свою поездку»? Это ведь «наша поездка».

Но Франтишек, уткнувшись в чашку с черной жидкостью, бормочет:

— Парень с Жидова двора все воспринимает иначе…

Приятель очень чувствителен к таким намекам.

— Ах, ты представлял, что тебя приедут провожать?

И Франтишек с невероятной наивностью ответил:

— Да!

Такое признание обезоруживает.

— Вот начнем устраиваться, ты о таких вещах забудешь!

В зале зазвучал голос, разносясь по коридорам, через перроны, заглушая пыхтенье паровозов, гул ресторана и свистящий звук, с каким проносятся автокары, нагруженные посылками и чемоданами; этот голос объявил, что поезд, отправляющийся к северному пограничью, подан на седьмой путь. Ожидающих охватывает радостное возбуждение. Скликая друг друга, весело загомонили цыгане, с новой энергией вскинули на плечо тяжелые сумки железнодорожники, оживленно ринулась на перрон какая-то семья в трауре — отец в черном, мать в черном, у детей креп на рукавах, едут то ли на похороны, то ли с похорон, — и через всю эту толпу пробиваются к поезду Франтишек с приятелем.

В купе, где они заняли места, тепло и сыро, окна грязные; люди, суетящиеся на перроне, кажутся Франтишку размытыми тенями без глаз, без носов, без ртов. Хорошо, что не прибежала — каким-то чудом, в последнюю минуту, — скажем, Псотка провожать его. Франтишек не узнал бы ее через окно, и она бы еще обиделась…

После бессонной ночи приятели заснули почти мгновенно, едва успев отметить в сознании, что поезд тронулся. А поезд, встряхивая их, пронесся по железнодорожному мосту, мимо уютных загородных ресторанчиков по берегу реки; в садике одного из них вмерзли в лужи стулья возле круглых столиков, из окна другого торчат удочки, лески опущены прямо в воду, помещение третьего вытесано в скале, и он похож на белого слона… В общем, как поется в песенке: «Поезд мчится, огоньки, дальняя дорога…»

Если б не кондуктор, вошедший в купе, где спят приятели, они вполне могли проспать, проехать нужную станцию и очнуться уже только у государственной границы. Хорошо, что все обошлось.

Нетерпеливо соскочив на перрон, приятели прошлись вперед-назад перед зданием очаровательной маленькой станции; найдя выход в город, так и кинулись туда. И вот уже идут по улицам! Послушать их — можно подумать, что они затеяли игру, когда тот, кто водит, должен отыскать спрятанный предмет, а остальные помогают ему выкриками «холодно» или «горячо», в зависимости от степени удаления от искомого предмета.

Из приоткрытых окон длинного серо-белого здания пахнет шоколадом. Это здание тянется прямо напротив выхода со станции; в сущности, неплохой привет приезжающим! Те, кто является знакомиться с местом первой своей работы, бывают суеверными, а шоколадная фабрика в самом начале пути — знак куда более благоприятный, чем, скажем, похоронное бюро. Но все-таки возле этой фабрики, выпускающей шоколадные изделия марки «Дели», — «холодно». Холодно. Не могут придать тепла даже смеющиеся девушки в белых чепчиках и белых халатах, выглядывающие из окон. «Холодно» и около старинной фабрички — скорее, кустарной давильни, — производящей пищевое растительное масло. Пенсионеры в воскресных костюмах, собравшиеся у ее проходной, будто шепчут друг другу на ухо: «Холодно, холодно…» За широкими окнами кафе с плохо закрашенной надписью над входом «Gasthaus»[41]сидят интеллигенты. Окна ужасающе забрызганы грязью — кафе притулилось на перекрестке, — но все интеллигенты в белоснежных воротничках, и очки их мечут искры.

Только с этого места начинает «теплеть». За перекрестком в самое небо вонзилась тонкая труба, из которой валит густой оранжевый дым.

Дорогу к химическому заводу окаймляют старые деревья. Это все яблони, их стволы наклонились к земле под очень острым углом. Деревья помнят времена, когда в Лабе, что омывает подножия причудливой формы холмов, жил водяной. А может, и не один. За аллеей потянулись жилые корпуса — спичечные коробки, поставленные на торцовую сторону. Будто ребенок, играя, построил город, да, того и гляди, снова разрушит. Над входными дверьми орнаменты — стилизованные тюльпаны. Рыжие на белом фоне. Смотрит Франтишек на тюльпаны, на окна и вздыхает. Приятель по-своему объясняет себе этот вздох:

— Хорошо бы нас кто-нибудь на обед пригласил!

Но Франтишек вздыхает не по обеду. Просто эти современные жилые здания с маленькими окнами и с тюльпанами над входом напомнили ему то, что он хотел бы забыть.

Химический завод стоит в поле, посреди бледно-зеленых всходов, что производит впечатление какой-то нелогичности. Приятели вошли в проходную, и тут их охватило гнетущее ощущение, как всякого, чья воскресная прогулка закончилась бы в тесном проходе, где тикают часы, отбивающие на карточках время ухода и прихода. Дежурный в проходной — молодой парень, по соображениям приятелей, их сверстник. Только когда он поднялся, опираясь рукой о столик, они заметили — из левого рукава дежурного торчат неподвижные черные пальцы протеза.

— Вам директора? На полчаса с ним разминулись. Он тут все утро пробыл. Каждое воскресенье проводит тут полдня. А теперь обедать ушел и больше не вернется, — с видом посвященного объяснил дежурный.

При виде растерянности посетителей он вышел из своей конурки и, махнув здоровой рукой в сторону полей, добавил:

— Живет он в двадцати минутах отсюда. По тропинке через поле, там и деревня будет.

— Думаете, удобно явиться к нему во время обеда? — спрашивает Франтишек, все еще полный почтительности к слову «директор».

— А не пойдете — тогда уж прямо возвращайтесь, откуда приехали: он после обеда к своим родителям на машине укатит. — Дежурный опять махнул в неопределенном направлении. — Это далеко, в Тршебеницах.

С уверенностью, отличающей всех старожилов, он еще пояснил:

— Вся их семья оттуда. Немцы они, только их не выдворили. Директор тоже немец.

Приятелям остается пересечь дорогу, ведущую мимо завода, и углубиться в зеленеющее поле по тропинке, протоптанной к деревне. Твердая корка подмерзшей земли проваливается под их ногами, приходится шлепать по грязи. Франтишек огорчен. Он-то уже видел себя в белом халате, расхаживающим по цехам…

— А у них тут все по-семейному. — Он глянул вперед. — Вон крыши, наверное, та самая деревня.

Приятель с решительным видом вытаскивает ноги из слякоти. Его полуботинки и низ брюк заляпаны грязью.

Нет асфальта и в деревне. Через нее проходит только каменистый проселок. Приятели потопали ногами по твердой почве, от ботинок отвалились целые комья вязкой глины. Путем расспросов без труда нашли директорский дом, построенный, видимо, на переломе девятнадцатого и двадцатого веков в немецком пограничном стиле — с балками, выступающими из штукатурки.

На дорожке, вымощенной кирпичом, между роз, подвязанных к колышкам жгутами золотистой соломы, им пожал руки пятидесятилетний человек. У него круглая голова, волосы ежиком, а энергии столько, что страшно становится — вдруг он сейчас, в припадке ярости, сорвет собственную голову и швырнет ее в кого-нибудь! Но не бойтесь — директор рад, он действительно искренне рад!

— Ждали одного, а приехали двое! Спасибо вашей дружбе — у завода будет одним работником больше. Побольше бы таких друзей — и проблема нехватки рабочей силы в нашем районе разрешена! Кто из вас по распределению?

— Я, — отозвался приятель.

— Стало быть, добровольно…

— Я, — кивнул Франтишек.

Директор испытующе оглядел его с ног до головы. Пока дошли до дому по кирпичной дорожке, он два раза путал и два раза выяснял одно и то же.

В дверях с цветными стеклами директор вдруг обернулся к Франтишку:

— А девушка у вас есть?

Что было ответить на это? Франтишек принял вопрос как форму заигрывания, такую обычную и банальную у пожилых господ по отношению к молодым, у начальствующих — по отношению к подчиненным. И Франтишек только многозначительно улыбнулся, что и есть самый правильный ответ. Иного не ожидают пожилые и начальствующие. Привычка лезть в чужие дела сделалась уже механической: спрашивают машинально и ответа ждут машинального. Очень редко случается, чтоб, скажем, студент, представ перед экзаменатором, взял бы да спросил его: «Вы женаты?» И если бы профессор, опешив от такого нарушения привычного порядка, ответил отрицательно, лишь в очень редких случаях студент продолжил бы расспросы: «Значит, разведены? А, никогда не состояли в браке… Что ж, это лучше всего…» Обычный ответ на такого рода вопрос — смущенная улыбка. И директор, по-видимому, доволен тем, как протекает беседа.

— Ваша девушка, часом, не будущий врач? Нам тут до зарезу нужны инженеры, врачи и учителя. Таких, которые явились занимать богатые усадьбы и только и умеют, что лопатой орудовать, у нас хватает.

Франтишек захвачен врасплох и обезоружен. Слишком мало времени отделяет эту минуту от той, когда, удаляясь, стучали в ночи каблучки по каменной мозаике тротуара. Не зная, как себя держать в таких случаях, он отвечает правду:

— Когда мы с приятелем шлепали по грязи через поле, думали — вы по совместительству председатель кооператива, а вы, оказывается, ясновидящий! С будущей докторшей я разошелся вчера.

— Знаем мы, как расходятся в вашем возрасте! — махнул рукой директор. — Милые бранятся, только тешатся…

И все же вид у него такой, как будто Франтишек обманул его ожидания. Не сильно, правда, но обманул. И уже куда менее уверенно спрашивает директор Франтишкова приятеля:

— Ну а ваша девушка, верно, учительница?

Приятель, виновато улыбнувшись Франтишку, тихо отвечает:

— Да.

Этот не обманул ожиданий! Директор в восторге.

— В таком случае мы сделаем ее заведующей школой здесь, в деревне. И вы, — торжественно добавляет он, слегка откинув голову, — вы вместе с ней займете казенную квартиру при школе!

С этими словами он втолкнул обоих в гостиную, где их встретила рукопожатием маленькая директорша. Последовало взаимное представление.

Как бывает в жизни, директорша, это миниатюрное создание, во всем прямая противоположность мужу. Если он за несколько минут сумел завести их в такие дебри, где не было ничего похожего на то, что они себе представляли, сидя в аудиториях, то жена его мгновенно вывела их на торную дорогу.

— Пока вы шли садиком, он, конечно, уже и разместил, и женил вас. Это у него с тех пор, как его выбрали в райком партии. Воображает, что обеспечит район работниками, если будет сводить их в пары. Это ведь проще всего. И никто не упрекнет его в отсутствии интереса к людям.

Весело посмеявшись, все уселись вокруг круглого журнального столика под стеклом. Ваза с пончиками и деревянная шкатулка с сигаретами всех иностранных марок подчеркивают приятную обстановку. Директор высыпал сигареты на стол, стал раскладывать их по окружности. Получился огромный веер. Чехословацкие «Партизанки» и «Липы» и «Пелл-Мелл» англоязычных стран, французские сигареты, советские папиросы…

— Все преподношения наших деловых партнеров…

— Кушайте пончики, вчера пекла — конец масленицы!

Франтишек с приятелем угощаются попеременно и тем, и другим. Приятному настроению сиесты поддался даже сам директор.

— Жизнь тут у нас не та, что в глубине страны. После сорок пятого года коренного населения осталось мало, пришлось все начинать сызнова. Приезжали сюда люди, порвавшие с семьей, с классом, с коллективом… Все возникало на пустом месте, а строго говоря, — директор послал жене извиняющуюся улыбку, — это и сейчас так. Люди бегут и бегут отсюда, приезжают новые… А нам тут нравится, и, как появится новый человек, мы стараемся захватить его с потрохами… По привычке — и из чувства самосохранения!

Франтишек смотрит в окно; взгляд его, минуя розы, кусты крыжовника, поле, по которому он только что шлепал в грязи, устремляется к высокой тонкой трубе, извергающей оранжевый дым. Директор поймал этот взгляд и спешит с объяснениями:

— Не очень-то тут красиво, но в Праге или в Брно такая труба дымила бы и без нас. А здесь все мы чувствуем, что есть в этом и наша доля, что без нас тут ничего не дымило бы и не грело. Через год-другой, а может, и раньше, у вас возникнет такое же чувство… общей собственности или, если хотите, общей вины. Чувство, что плывем мы на одном корабле. Где вы думаете поселиться?

Приятели нерешительно переглянулись. Но они вместе пережили момент решения, вместе двинулись в путь, и теперь оба одновременно выпалили:

— Только вместе!

— Есть у нас общежитие. Видели — корпуса рядом с заводом? Две минуты ходу. А то сдаются комнаты здесь, в деревне. Можете посмотреть еще сегодня.

— В таком случае попробуем снять комнату, — решает приятель Франтишка, принимая таким образом на себя ответственность за дальнейшую их жизнь.

К удивлению гостей, уже утративших кое-какие иллюзии, но еще не создавших новые, директор потянулся к телефону:

— Позвоню-ка насчет вас нашему инженеру по охране труда. Он живет неподалеку, и в его коттедже есть свободная комната. Оба поместитесь.

Согласно всем правилам, визит можно считать законченным. Все встают, желают друг другу всего самого лучшего. И чтоб новоиспеченным инженерам у нас понравилось, и чтоб не разочаровалась ни одна из договаривающихся сторон…

До коттеджа инженера по охране труда — или по технике безопасности, как угодно, — действительно всего два шага по каменистой, но грязной дороге. Коттедж по виду не отличишь от директорского. А владелец его всего на два-три года старше наших друзей. Черная щеточка усов под носом маскирует заячью губу. Уже извещенный по телефону, он, не теряя времени, ведет приятелей в мансарду. Превосходная комната залита солнцем, и пахнет в ней деревом и яблоками. Неудивительно: в мансарду ведет деревянная лестница с деревянными перилами, а в самой комнате, во всех четырех углах, на деревянном полу лежат в соломе кучки прошлогодних яблок. Одни ярко-красные, другие светятся желтизной, третьи похожи на маленькие елочные шарики, четвертые — на восковые бочоночки.

— К тому времени, как вы приедете, мы все это уже съедим, а что касается обстановки — там видно будет. Что-нибудь сами привезете, что-нибудь тут раздобудем…

Инженер с усиками держится так, словно искренне рад жильцам. Поэтому, чтоб подавить собственную застенчивость, приятели задают ему щекотливый вопрос: насчет квартирной платы. Им называют сумму столь ничтожную, что она кажется символической. Уговорились, с какого месяца они вступят во владение комнатой, и спустились вниз.

Если прощаясь с директором, Франтишек и его приятель держались как неопытные новички, то здесь они ведут себя так, словно прощаться — их основное занятие, жизненное назначение.

— Надеемся, мы хорошо сживемся с вами и станем добрыми соседями и товарищами по работе: — Гладко, без запинки льется их речь, и щеки не вспыхивают румянцем, не потеют ладони.

Да уж, искусность достигается упражнениями — хотя бы только в рукопожатиях или в выборе правильного тона, соответствующего выражения лица…

Тропинка в поле, если это только возможно, стала еще грязнее, чем час-другой назад. Предвесеннее солнце сделало свое дело и теперь садится в белые, оранжевые и лазурно-голубые дымы, окутавшие химический завод. Но станешь ли обращать внимание на такие вещи, когда тебе надо думать о покраске яблочной мансарды, о ковриках, кипятильниках, чашках и постелях? Франтишек мало что может предложить для совместного хозяйства, и он мысленно поздравляет себя с мудрым решением поступить на работу туда же, куда поступает его приятель; тот — в который уже раз! — приходит (и будет приходить) ему на помощь. Приятель перечисляет все необходимое для устройства на новом месте, и Франтишек не успевает поражаться. Здесь, на тропинке через море черной вязкой пашни, он впервые узнает, сколько всего скрывалось в недрах квартиры Моравцев! И какое значение приобретают сейчас для них лишние чашки, коврики, книги, полки! Обоим хочется поскорей в эту квартиру, прямо сейчас. А дорога, что ведет мимо старых яблонь, коробок корпусов, мимо кафе, где собирается местная интеллигенция, мимо давильни растительного масла и шоколадной фабрики, пустынна и бесконечна. Приятели решают остановить какую-нибудь попутную машину — сэкономить время и деньги. Но машин проезжает до жалости мало. В обоих направлениях. Так мало, что запечатлелась и девушка на противоположной стороне — она тоже машет редким грузовикам и бешеным мотоциклам. После каждой неудачи приятели переглядываются с девушкой. Потом начинают улыбаться друг другу. У девушки очень бледное лицо, синие глаза и невероятно пышные золотые волосы, стянутые по моде резинкой на затылке, так что кажется — тоненькая шейка, того и гляди, сломится под их тяжестью. На первый взгляд ей дашь лет пятнадцать, но, по мере того как проходят минуты, отсчитывающие интервалы между машинами, девушка все взрослеет. Наконец, в полном соответствии с увеличившимися интервалами, приятели соглашаются дать ей семнадцать лет. Она нравится обоим, и оба это тотчас угадывают. И вот уже — откуда ни возьмись — легла между ними небольшая тень. И это из-за девушки, которая вдобавок собирается ехать в противоположную сторону! Но ведь каждый в возрасте наших друзей готов в любую минуту встретить самую большую любовь своей жизни… И при этом шутить, словно речь идет о каком-нибудь пятачке, маленьком, блестящем, ничего не стоящем, который может где угодно попасться тебе под ноги, который так легко поднять…

Приятель Франтишка, вынув из кармана монетку, подбрасывает на ладони:

— Если «орел» — моя будет. «Решка» — иди к ней ты.

К счастью, взгляд девушки прикован к небольшому пикапу, который приближается, выдвинув перед собой световые щупальца: темнеет, водители зажигают фары. Пикап равнодушно прошумел мимо, а Франтишек поднимает с тротуарной грязи свою судьбу. В который раз за этот день? Торжествующе обтерев монетку, он перебегает через асфальт. Десять институтов не отвратят его от шального решения.

Долго, очень долго стоит на одной стороне дороги приятель Франтишка, а на противоположной — Франтишек и девушка с волосами, вырывающимися пышным фонтаном из узенького резинового колечка, девушка с тонкой шейкой, девушка, которой на той неделе, а может, только вчера исполнилось семнадцать.

Как доброе предзнаменование, как знак, что все кончится хорошо, с обеих сторон одновременно останавливаются два тяжелых грузовика. Девушка вспархивает в кабину одного, водитель другого окликает Франтишка:

— Поехали, что ли!

Моторы грохочут, и Франтишек кричит прямо в подметки своего приятеля, который лезет в кузов впереди него:

— В первую субботу сентября, на том же месте и в тот же час!

Пять часов вечера.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Что поделаешь, так уж мы устроены. Приключись с нами что угодно: автомобильная катастрофа, смерть близких, утрата иллюзий, государственный переворот, — мы только и запомним, что кричала тогда одинокая птица, да странно так кричала, прямо хватало за сердце; или что пахло сиренью, что шел мимо смешной человек в огромных ботинках; или что один из пожарных, подоспевших к рухнувшему самолету, в котором погибло восемьдесят человек, беспрестанно шмыгал носом. Перед нами десяток проблем, от которых зависит благополучие семьи, будущее, а мы тратим драгоценное время, невозвратные часы, бегая по городу в поисках кремешков для зажигалки, о чем нас просил дядя, хотя сам он давно об этом забыл да к тому же потерял зажигалку.

Была первая суббота сентября — тогда еще работали шесть дней в неделю. Франтишек и его приятель ждали хриплого заводского гудка, чтобы снять белые халаты и отдаться сладчайшему ощущению, какое только может испытывать молодой человек. Это ощущение сладостнее любви, первых дней супружества, первого выхода в новом костюме, первых шагов по новой квартире. Ведь то всего лишь индивидуальные ощущения блаженства, под которыми притаился страх, что тебе изменят, опасение сесть на свежеокрашенный стул, уронить на брюки пепел, дрожащий на кончике сигареты, или постоянная тревога, что не внесешь вовремя деньги за мебель, купленную в рассрочку. Но мы-то говорим о чувстве принадлежности к коллективу людей, который вечен. Это как мода. Пока мы не завели себе остроносых ботинок, мы все нервничаем, будто ежеминутно ждем какой-нибудь неприятности.

Франтишек и его друг шагают через скошенное поле по тропинке, по которой ходят каждый день. Теперь тропинка тверда как камень и засыпана пылью. Две трети жителей деревни работают на заводе и ходят по этой тропинке. По дороге приятели условливаются, как им сегодня распределить труды по отделке комнаты. Более трудная часть должна пасть сегодня на Франтишка, и это справедливо: трудоемкие работы они исполняют по очереди. Но друг Франтишка полон великодушия:

— Сегодня линии буду проводить я, а ты закрашивай полосы.

Франтишек заспорил — он не нуждается в снисхождении. К тому же он считает себя в долгу перед другом, и в долгу неоднократном. Недавно друг перевез сюда пожитки Франтишка на своей машине «керосинного цвета». Веселая была поездка! Не надо было волочь на станцию красный чемодан и узел с одеялами, выдерживать удивленные взгляды машинистов, литейщиков, шахтеров и министерских уборщиц. «Так вот ради чего, бедняга, ты столько лет изо дня в день катал в Прагу и обратно, грел озябшие руки у полупогасшей печки в зале ожидания, выдувал дыханием кружочки в затянутых льдом окнах нетопленых вагонов, — и все это ради того, чтоб теперь со своим облупленным чемоданчиком да узлом на плече тащиться неведомо куда, словно какому-нибудь цыгану? Билет-то до какой станции взял? Стоила ли овчинка выделки-то?»

Нет. Не было ничего подобного. Автомобиль вкатил в ворота Жидова двора, друзья побросали вещички — частью на заднее сиденье, частью в багажник — и были таковы. Примерно таким же манером, только через потолок, улетучился Фауст; Франтишек же улетучился через ворота Жидова двора.

— Несправедливо заставлять тебя утомляться именно сегодня! — И на вопросительно-удивленный взгляд Франтишка друг торжественным тоном напомнил: — Сегодня ведь первая суббота сентября!

Так вот в чем дело! Вот что застряло в памяти друга с того давнего дня! Сперва-то Франтишек не понял, о чем речь, и пробормотал в смущении, словно перед каким-нибудь начальством:

— Допустим, ну и что?

И тут вдруг разом во всем блеске осветилось для Франтишка роковое, злополучное совпадение.

— Вот так незадача!

У Франтишка несчастный вид, у его друга — выжидающий.

— Если она и придет — в чем я сомневаюсь, прошло так много времени, — то все равно я смогу уделить ей не больше часа…

— А совсем недавно ты решил жить своей жизнью…

На это Франтишек не ответил. Не потому, что не мог или не сумел ответить, — просто он устал. Устал после целой недели работы, устал оттого, что и завтрашнее воскресенье не будет для него днем отдыха, оттого, что он вечно попадает из огня да в полымя. Существуют выражения «отдых после трудов праведных», «заслуженный отдых», но они предполагают усталость от работы, уже преодоленной; и вот вопрос: не больше ли утомляет человека мысль о работе, еще только предстоящей? Хорошо, что о свидании с девушкой — которое Франтишек, строго говоря, выиграл по жребию — друг напомнил уже у самого коттеджа, где они снимают мансарду. Мансарда же в таком состоянии, что всякие рассуждения о том, разумно ли начал Франтишек самостоятельную жизнь после всех гимназических, а затем институтских мытарств, можно считать излишней роскошью.

Ведра с белой краской, малярные кисти и кисточки, ведра с черной краской. Спросите, зачем черная, — ответим без труда. Новоиспеченные жители пограничья решили сначала побелить стены, а затем провести по ним сверху вниз черные полосы в следующем ритме: черная полоса шириной десять сантиметров, затем такой же ширины белая и так далее, до полного обалдения. Остановившись в разгар работ, чтоб полюбоваться плодами своего труда, приятели почувствовали головокружение. Плоды их труда подействовали на них, как последняя рюмка на пьяницу, как непривычный допинг. Инженер по технике безопасности с женой-бухгалтершей заглянули как-то в помещение, сданное этим сумасшедшим, да только робко переглянулись и вышли без единого слова. Они, конечно, представления не имели, до чего нелегко достать черную краску, какой красят железные печки.

Для этого требуется, во-первых, упорство, а во-вторых, терпение. Упорство — потому что продавец в лавке скобяных и химических товаров сначала меланхолически помолчал, а затем сообщил, что такая краска, по-видимому, существует, только он не понимает, зачем ему-то выписывать ее со склада. Продавцов, придерживающихся того же мнения, оказалось невероятное множество. А терпение понадобилось нашим друзьям как средство защиты от белой вороны, у которой требуемая краска нашлась. Этой белой вороной оказался продавец химтоваров в девятнадцатом по счету местечке. После всех ужимок, которые показались нашим друзьям несколько однообразными и неоригинальными, после хмурого разглядывания покупателей продавец осведомился:

— Господи, да на кой вам черная-то?

— Нужна она нам, и все! — в который раз повторили приятели.

Гудок. Его хриплый вой объединяет рабочих цеха, где вырабатывают купорос, с заводской врачихой, с обеими городскими школами, восьмилеткой и одиннадцатилеткой, с поликлиникой и с лабораторией, где работают Франтишек и его друг.

Оба радостно топают по железным ступеням лестницы. Неудивительно, что они спешат: впереди столько дела! Уже три недели красят они свою мансарду, а конца не видно. Три недели, мешая всем, свалены в коридоре связки книг и огромный вытертый ковер, взятый на время у местных любителей; пыль садится на рубашки и ботинки.

Владелец виллы, инженер по технике безопасности, так подчеркнуто выражает одобрение нежданной и исключительной ситуации, вызванной малярными работами, что возбуждает в обоих съемщиках неуверенность и подозрение. Потому что молодая жена инженера хмурится. По причинам, которые объяснятся позднее, она громко заявляет, что сдала мансарду двум инженерам, а не двум сумасшедшим. Жена инженера — бухгалтер в отделе зарплаты химического завода. На заводе работают три тысячи человек, и все они так тесно связаны между собой — автобусами, которыми ездят на работу и с работы, детьми, посещающими одну из двух школ, браками и интригами, — что Франтишек и его друг невольно выделяются на общем фоне. Давно бы пора им окончить роспись мансарды, перетащить к себе вещи из коридора, вернуть спортивные лежаки туда, где их взяли напрокат, и зажить как прочие люди, чтоб все было как полагается.

В конце концов им удалось-таки приобрести эту краску; кисточки они купили в «Школьно-письменных товарах». Покупка кисточек в «Школьно-письменных товарах» была стратегическим ходом. Тем самым они избежали новых препятствий и расспросов: зачем, мол, понадобились им кисточки, какими первоклашки малюют лучи, исходящие от круглого солнышка.

Переодевшись в рабочее платье, друзья отыскали среди завалов на полу банки с черным порошком и взялись за дело. Бечевкой, испачканной в порошке, обозначили на стене границы полос, и друг Франтишка, высунув от усердия кончик языка, принялся, как и обещал, проводить школьной кисточкой тонкие линии черным по белому. Пространство между линиями Франтишек закрашивал уже малярной кистью. Это действительно гораздо легче, и он благодарен другу. Все же, когда они добрались под самый потолок, у обоих уже дрожали руки.

Бухгалтерша нарочно спотыкается о книги и спортивные лежаки, загромоздившие коридор. Почему это доставляет ей удовольствие на протяжении всех трех недель, остается для друзей загадкой. Точно так же им непонятен ее жест, когда она, сидя в своей бухгалтерии в окружении счетных машин, многозначительно постукивает себя пальцем по лбу, как только увидит своих жильцов.

Ныне, в эпоху обоев, пастельных тонов и сварных конструкций, украсивших собою новые кварталы, оригинальная роспись мансарды не кажется необычной. Напротив. Но ведь наши друзья жили во времена, когда Всемирная выставка в Брюсселе только завершала свою работу и успех модерных интерьеров, новых материалов, веерообразных абажуров на светильниках был известен пока исключительно посвященным; такими посвященными благодаря отцу Франтишкова друга во всем пограничье являются только они двое. Поэтических гипсовых гномов, меланхолически выглядывающих из-за ярких осенних цветов, еще не вытеснили скульптуры, будь то под будничным названием «Женщина с ребенком» или под лирическим обозначением «Мечта» и «Видение атомного века», причем, где тут «женщина», где «мечта» и где «видение», можно выяснить, только заглянув в каталог.

А пока в садиках начальников станций и стрелочников еще стоят, утопая в джунглях крыжовника, карликовые романтические замки, и висят над кухонными столами лампы, которые можно поднять или опустить, и скамьи в трактирах тянутся вдоль стен, украшенных рогами косуль и картинами художников-самоучек, — и по этой же причине Франтишек соскакивает со стремянки и с отвращением швыряет малярную кисть в кучку гипсовых настенных барельефов в виде стилизованных рыб, птиц и цветов, изготовляемых с энтузиазмом адепта авангардизма немолодой учительницей, приятельницей Франтишкова друга, по образцам из заграничных журналов, которые привозит отец друга из Швеции, Швейцарии и так далее.

— Я кажусь себе идиотом! Будто недостаточно просто побелить стены или вообще оставить как было!

Друг поправляет стопку рыбок, чьи красные глаза светятся под прозрачным лаком, и драконов с плавниками как мечи и торопится доказать Франтишку, что тот глубоко заблуждается:

— Это с непривычки. Мы здесь первые, кто не накатывает, как дурак, по трафарету цветочки с листочками. Почему бы нам себе этого не позволить? Ну, стоит труда, ну, бросается в глаза людям — и что?

— Я никогда не мог себе этого позволить — бросаться людям в глаза, — ворчит почти смирившийся Франтишек.

— А теперь можешь. Или нет?

— Пожалуй, могу…

Франтишек отмывает измазанные руки и лицо. Все пропахло известкой, краской. А приятель внушает:

— Да забудь ты наконец свой дурацкий Уезд с развалившимся Жидовым двором! Тащишь его за собой, как мул. Этак, брат, и на шаг не продвинешься!

Франтишек, глядя на кучку гипсовых барельефов, бормочет невнятно:

— Очень мне помогут твои рыбки со змейками!

А вслух спрашивает:

— Не дашь мне свой пиджак на денек? И рубашку?

В моду постепенно входят твидовые пиджаки, но Франтишек еще не в состоянии купить себе такой. Из первой — впрочем, небольшой — получки он приобрел часы, без которых действительно нельзя обойтись. Рубашки — другое дело. Их у Франтишка хватает, но такой, как у приятеля, нет. Белой, нейлоновой. Производство одежды из синтетики еще в самом зачатке. Изредка появляется в продаже та или другая новинка, но люди относятся к ним еще недоверчиво. Говорят — в них ты словно вплавлен в стекло. Завод, на котором работают наши друзья, тоже готовится производить искусственное волокно. А пока что производит купорос.

Приятель великодушно вынимает просимое из вороха своих вещей, прикрытого газетами, и Франтишек окончательно примиряется со всем. С полосатыми стенами и разноцветными драконами. Убрав под прикрытие газет свою вельветовую куртку с совершенно стершимся рубчиком, он принялся весело отряхивать пыль с твидового пиджака друга. Не ходить же ему по полевой тропинке в черном костюме, в котором держал выпускные экзамены. Да он и не взял этот костюм сюда, не представляя себе, по каким таким поводам мог бы его здесь надевать.

Нейлоновая рубашка под пиджаком в черную крапинку сверкает, как лед; галстук у Франтишка свой. Пиджак, правда, немного тесноват, но это пустяки. На дворе сентябрь, одну руку можно сунуть в карман — поза, при которой хороший тон просто требует, чтоб пиджак не застегивали.

Еще Франтишек берет у друга небольшой элегантный портфель, предназначенный исключительно для бумаг; у самого Франтишка портфель, можно сказать, универсальный — с ним хоть в лавку за провизией, хоть на разбой за добычей. В элегантный портфель друга Франтишек укладывает зубную щетку, бритвенный прибор, носовой платок и пижаму.

Довольно необычное снаряжение для свидания с золотоволосой девушкой, но Франтишек знает, что делает. Знает так же хорошо, как и то, почему он назвал предстоящее свидание «незадачей».

— А ты вообще узна́ешь ее? — сомневается приятель. — Вдруг она изменила прическу? Наверняка одета будет иначе. Тогда ведь было холодно…

Франтишек тоже не уверен, но роковой час близится. Друг принес из коридора зеркало, небрежно брошенное там, поднес ему. То, что Франтишек сумел разглядеть среди белых и черных потеков на стекле, его вполне удовлетворило. На фоне твидовых крапинок белая рубашка — как горные снега. Правда, черно-белые потеки на зеркале расположены так неудачно, что галстука не видно. Но стоит ли из-за этого расстраиваться?

— До завтра, поздно ночью!

— До завтра!

Франтишек зашагал по направлению к заводу. Придет девушка на свидание — хорошо, не придет — еще лучше. Франтишек очень, очень молод и верит, что в любой момент можно встретить самую прекрасную. В закусочной, у зубного врача, в поезде, в кафе, куда ходит местная интеллигенция. И разве сегодня нет у него надежной гарантии успеха? А модный твидовый пиджак? А белоснежная нейлоновая рубашка?

К условленному месту оба подошли одновременно. Звучит довольно затасканно, но они правда едва не столкнулись на узком тротуаре и ничего умнее не нашли, как выпалить почти разом:

— А я думала, вы не придете…

— А я думал, вы не придете…

И после они еще до одурения повторяли ту же мысль в самых различных вариациях.

— Я за это время защитил диплом и теперь работаю здесь…

— А я говорила себе — это мы просто пошутили…

— А я чуть и не забыл, что мы условились… Мы теперь еще малярничаем…

— Но вот ведь не забыли же… Это удивительно, тем более если еще малярничаете…

Мимо со свистом проносятся автомобили, с грохотом — мотоциклы, а они бредут себе гуськом по узенькой, мощенной щебнем обочине; впереди то девушка — и Франтишек говорит тогда прямо в фонтан золотых волос, то он сам — и девушка говорит в его твидовую спину. Абсурдная ситуация. Девушка сознает это секундой раньше:

— Куда же мы идем-то?

— Не знаю…

Еще год-другой, и завершится пятое десятилетие века. Еще год-другой… Еще года два осталось молодым людям встречаться на узеньких обочинах шоссе. А пройдут эти годы — и девушки в общежитиях будут выжидать часа, когда подруги «выйдут погулять», а молодые люди будут говорить, что «у приятеля свободная квартира». Напряжение чувствуется во всем, все ждут того торжественного дня, когда завершится эпоха целомудрия и к услугам молодых парочек окажутся свободные комнаты. Время течет, а Франтишек и золотоволосая девушка еще не назвались друг другу.

— Я Квета…

— А я Франтишек…

Он пожимает маленькую ручку в убеждении, что познакомился с самой чудесной на свете девушкой. Продавщицы в закусочных, лаборантки, сестры у зубных врачей, студентки, совершающие челночные перемещения между своим провинциальным домом и пражским общежитием, — все разом перестали для него существовать. А ведь еще каких-нибудь жалких полчаса назад он так на них рассчитывал! Теперь он рассчитывает уже только на железнодорожное расписание, утешаясь мыслью, что привык ездить ночными поездами. Если б не надеялся он, что не подведут его эти крошечные цифирьки, должен был бы признаться бредущему за его спиной чуду света, что пора прощаться. Но вот они прошли еще немного; девушка терпеливо следует за ним, предоставляя ему решать, что дальше. А Франтишек, не зная, что дальше, оборачивается:

— Этак мы и до Праги пошлепаем…

Девушка хочет ему помочь:

— Надо сойти с шоссе, а то еще наедут на нас…

А вокруг только поля, полого спускающиеся к речке; завод остался далеко позади.

— Почему мы пошли в эту сторону?

— Я думала, вы меня куда-то ведете. Просто иду за вами…

— Я так растерялся, когда вы пришли, что совсем не соображал, что делаю.

Они пошли через картофельное поле. Оставили в стороне речку, до краев наполненную закатным заревом: солнце садилось за пограничные горы. Впереди на холме засветилась цепочка огней. Это помогло Франтишку опамятоваться.

— Вы ужинали?

— Когда? Вы разве ужинаете в пять часов?

— Ну, сейчас уже далеко не пять, а эти огоньки впереди — загородный ресторан. Я там никогда не был, но это близко. Ближе, чем возвращаться в город.

— Я знаю.

— Вы там бывали?

— Точно так же, как и вы. Никто меня туда еще не приглашал.

Картофельное поле кончилось. Оба стали высматривать дорогу к огонькам, которые с надвигающейся темнотой становились все ярче. Отыскали наконец — дорожка узенькая, каменистая, по обеим сторонам лещина. Франтишек решительно двинулся по ней, но на сей раз девушка за ним не последовала. Ответила на его вопросительный взгляд:

— А вам не кажется, что мне бы надо остеречься?

— Чего? Боитесь, на нас нападут?

— Нет.

— Чего же тогда?

— Вас!

— Ну, я-то не разбойник! Грабить вас не стану.

— Я не это имею в виду.

— А что?

— Я вас не боюсь, но мне не по себе. Ведь я вас совсем не знаю, а вот же болтаюсь с вами по полям… Кажусь себе последней дурой. Интересно, что вы обо мне думаете?

— Ничего такого, от чего вам сделалось бы не по себе. Как-то же знакомятся люди! В кино я вас пригласить не мог, когда впервые приехал в этот город. А тем более сюда, — Франтишек показал на огни на холме.

— Это верно.

Девушка засмеялась, и они пошли дальше. Идти было недалеко. Это из-за предвечерних теней, что легли между рекой и холмом, расстояние казалось вдвое большим. То один, то другая поскользнется на камнях, покачнется, схватится за руку спутника — и тотчас с извинениями шарахнется в сторону, задевая ветки орешника. Они не говорят об этом, но такое поведение доказывает девушке, что Франтишек вовсе не для того завел ее в кусты, чтоб изнасиловать, а Франтишку — что она пошла с ним вовсе не для того, чтобы быть изнасилованной.

Вход в ресторан был как в обычный крестьянский двор. Ворота заперты, открыта калитка. Посреди двора, окруженного сараями, — колонка с насосом. Двор освещает мощная лампа с жестяным абажуром на углу дома. Такие лампы бывают в коровниках или на складах. Франтишек с Кветой вошли молча, застенчиво, и все же, как из-под земли, в ту же минуту перед ними возник официант. Его черный смокинг и белая рубашка с бабочкой производили в этом дворе впечатление нереальности.

— Вы единственные посетители… Можете войти внутрь или сесть на террасу. Рекомендую террасу. У нас молодые люди всегда выбирают террасу. Если позволяет погода. Там они себя лучше чувствуют. Освещение слабое — две-три лампочки… А то зачем бы им сюда ходить, не правда ли? Так далеко от города…

Он ведет их к продолговатой беседке, словно повисшей над рекой. В беседке только три столика со стульями. Решетка, образующая стену беседки — кроме широких пролетов, в которых висят лампочки, — густо оплетена виноградом. Крупные гроздья темно-синих ягод выпирают со всех сторон.

Они сели за средний столик.

— Вы покраснели, Квета. Отчего?

— Вы тоже. Я подумала: официант говорил так, словно слышал нас там, у подножия холма…

Франтишек протянул руку, сорвал несколько виноградин.

— Отведайте, Квета.

— А вдруг это нельзя?

— Можно, можно, для того и растет!

Это сказал черный официант, вынырнувший из темноты с листком меню. Франтишек заказал универсальное блюдо, предлагаемое во всех ресторанчиках всех районных и областных городишек: шницель по-венски.

За ужином он узнал, что Квета, как и он сам, поступила на первую свою работу — воспитательницей детского сада — в том городе, где шоколадная фабрика, старая давильня растительного масла, а за городом большой завод с высоченной трубой, из которой днем и ночью валит оранжевый дым.

— Там вы и живете?

— В самом детском саду. Под него отвели старый, брошенный дом, перестроили, и одну комнату оставили для незамужней воспитательницы.

— На воскресенье домой ездите?

Квета как-то осеклась, громко звякнул ее нож о тарелку. Затем с неестественной поспешностью она пролепетала:

— А — д-да, да…

И тоном ученицы в классе повторила:

— На воскресенья я езжу домой.

— Далеко?

— Не очень.

— А куда?

— Ну, это, пожалуй, вам безразлично…

Франтишек, сочтя уклончивость девушки кокетством, продолжал настаивать:

— Я уже довольно хорошо знаю окрестности. Так куда же вы ездите по воскресеньям?

Опять что-то случилось с приборами — какие они неудобные!.. Квета так низко опустила голову, что уперлась подбородком в грудь. Потом медленно подняла глаза — и Франтишек тут только заметил, как необычно расположены ее ресницы: самые длинные — в уголках глаз, те, что покороче, — посередине век.

— Не скажу.

Опять появился официант — словно подглядывал за ними, — и Франтишек поспешил заказать бутылку вина. Квета заметно оживилась:

— Только выпьете ее вы сами!

И она не отступила от своих слов. Символически подняла бокал с белым вином, пригубила — и точка. Зато она сияющими глазами следила, как мечется в гранях стекла желтая искорка.

А Франтишек пил; алкоголь расширил его сосуды, и у него возникло неодолимое желание сделать что-то хорошее, сказать что-то очень приятное.

— Вы не сердитесь, что я так выпытывал, откуда вы родом?

— Не сержусь, это ведь так нормально.

— А если нормально… — сорвалось было у него с языка, но Квета опять опустила веки, уставилась на сучковатые половицы, и он поскорей перевел речь на другое: — Нет, вы правда не хотите выпить хоть один бокальчик?

— Нет. Я… я ненавижу алкоголь, и пить никогда не буду.

— Вы были алкоголичкой и вылечились? — сделал Франтишек жалкую попытку пошутить.

— Нет. Да что же это вы все расспрашиваете?

Такого резкого отпора Франтишек не ожидал. И потупился на сей раз уже он. И удивился, когда Квета пальчиком прикоснулась к его руке: она сама испугалась своей резкости.

— Мне просто не хочется говорить о себе. Не обижайтесь. Прошу вас!

Франтишек сжал ее маленький кулачок. Квета попыталась освободиться, но так, только для вида. С виноватым выражением еще раз пригубила вино. Оба сидели в довольно-таки неестественных позах: Франтишек на самом краешке стула, потянувшись сжать руку Кветы, она тоже на самом краешке, сделав движение ему навстречу. Сидеть им крайне неудобно, но ни один не решается переменить положение — как бы другой не заподозрил потери интереса. Еще немного, и у них затекут ноги, сведет их судорогой…

— А вы из Праги?

Спасительные слова! Франтишек разжал руку, подвинулся на стуле, сел удобнее. Не только рука, тело — он весь освобожден. А какое было напряжение! И вот напряжения и следа не осталось, и объяснять ничего не надо.

— Из Праги.

— А вы поверите, если я скажу, что никогда еще в Праге не бывала.

— Нет… впрочем, да, — поправился Франтишек. — В нынешнее время это редкий случай…

— В Прагу не было экскурсий, а одной ехать — что бы я там делала? Ведь Прага вроде огромного сумасшедшего дома, да? По крайней мере если судить по телепередачам…

Телевизор знаком Франтишку только по факультетскому клубу. Пока это редкость, и в сравнении с экранами кино его экранчик до смешного мал.

— У вас уже есть телевизор?

Он понятия не имеет, до чего она опять испугалась. Счастье, что приборы уже убрали со стола. Пригубила снова — и все же вино в ее бокале не убывает.

— Есть… А что тут удивительного?

— Ничего. Просто немножко необычно.

На сей раз положение не спасти никакими рукопожатиями, никакой неудобной позой.

— Вы скучаете по Праге?

— Иногда. Но здесь так забавно. Мы с приятелем поселились в такой милой, уютной комнатке. И от завода близко. Только поле перейти. Теперь вот сами красим стены. Скорей бы кончить!

— А я бы скучала.

— Почему?

— Так. Дома-то мама и еду сготовит, и постирает. А здесь все сам да сам. Я бы скучала по маме. Или по своей девушке.

Теперь взгляд у Кветы стал жесткий, вызывающий. Франтишек только рукой махнул и сказал с неожиданной прямотой:

— Со своей девушкой я разошелся. Уже больше полугода назад. Вы рады?

— Не знаю. Все-таки дома, наверное, лучше… — Квета опять заговорила сбивчиво. — То есть в Праге, — поправилась она. — Убираешься в собственной комнатке, белье в собственном комоде… Расскажите, как у вас дома?

Выхода нет — и Франтишек понес околесицу:

— Ну, такой дом, облицованный желтым кафелем. Кухня — как обыкновенно. Буфет в ней, посуда с синими узорами. А гостиная, та в зеленых тонах. Ковер и прочее. Ну, спальня, те всюду одинаковые. И еще комната, где я спал и занимался…

Он чувствовал свое сердце где-то в горле, пальцы дрожат… Устремив взгляд на черную реку у них под ногами, он говорил все медленнее, все затрудненнее:

— В гостиной книжный шкаф со словарями, журнальный столик. Вокруг него маленькие кресла, зеленый плюш. Впрочем, это я уже говорил. Видите, как это непросто…

Франтишек не сразу собрался с духом отвести взгляд от реки, чтобы вырваться из мира своей фантазии. Когда это ему удалось, он увидел, что глаза у Кветы словно плавают во влаге. Это еще не слезы, но появление их всего лишь вопрос минут.

— Что с вами? Квета, что с вами? Я что, глупость спорол? Но вы ведь сами просили! Ну, дом как дом. Тысячи таких… Что у нас, что у вас…

Квета, проглотив слезы, заговорила прерывающимся голосом:

— А у нас тоже хорошо… Знали бы вы, как у нас хорошо, когда деревья в цвету. Крыш не видно. Сплошь цветы. Белые, розовые. А зимой — снег, снег… Куда ни глянь — снег. Только шпиль церковки торчит. Дым из труб… Прямо как на рождественских открытках. К каждому рождеству мама что-нибудь дарит. Вот в прошлый раз отрез подарила на костюм…

Последнюю фразу она произносит с торжеством в голосе и, умолкнув, чего-то ждет. Она похожа на собачку, которая выполнила свои трюки и теперь ждет, чтоб ее погладили и дали сахарок. И Квета получает награду. Франтишек проводит кончиками пальцев по ее разгоряченной щеке. Его пальцы чуть-чуть дрожат — нежность ее кожи поражает Франтишка. Давно уж не гладил он девичьих щек…

По черной реке проплыли черные баржи с черным углем. На носу у них ослепляющие прожекторы, в их белом свете весело полощутся флажки, а Франтишку и Квете отчего-то грустно. Будто все уже сказано и больше нечего делать. Перед внутренним взором Франтишка пляшут цифры расписания. Количество их угрожающе сокращается. Цифры похожи друг на друга, как куриные яйца. Двадцать один тридцать — двенадцать тридцать одна; двадцать три пятнадцать — двадцать три пятьдесят одна… Память, которую он напряг до предела, описывая квартиру Моравцев, теперь отказывает. Конечно, в портфеле у него лежит листочек, на котором выписаны часы и минуты, но по какой-то причине, непонятной ему самому, он стесняется заглянуть в портфель. Не хочется ему омрачать настрой свидания обыденностью неизбежной разлуки. Но ведь вся жизнь балансирует между встречами и разлуками, приездами и отъездами… Франтишек берет наконец портфель, но, чтоб Квета не увидела даже уголочка бумажки со столбиком цифр, от которых у него в голове уже совершенная каша, он проделывает с портфелем трюки, достойные ловкости циркового метателя ножей. В одном юмористическом журнале изображен был такой метатель, до тех пор обстреливавший ножами полуголую даму, пока не пронзил ей сердце; и в облачке, вылетающем у него изо рта, было написано: «Опыт не удался, чья это дама?» Манипуляции Франтишка тоже кончаются бесславно. Портфель соскальзывает у него с колен, и на полу беседки, оплетенной виноградными лозами, образуется довольно странный натюрморт: зубная щетка, бритвенный прибор, щетка для волос, паста, пижама. Франтишек бросается закрыть этот натюрморт собственным телом, а из темного угла за ними следит официант, переводя взгляд с одного на другую. Воспользовавшись тем, что Квета на минутку вышла, официант нейтральным тоном — чтоб не смущать молодого человека — произносит:

— Иногда нашим гостям тут так хорошо, что они засиживаются и им не хочется возвращаться в город на ночь глядя. На такой случай у нас есть несколько гостиничных номеров. Обычно их заказывают загодя. По поводу окончания школы, института, дня рождения, заводских юбилеев… Сегодня вы тут одни — впрочем, это я уже говорил.

Франтишек, запихивая рассыпавшиеся предметы обратно в портфель, решительно отвергает деликатное предложение.

— Мне необходимо вернуться в город!

Официант ограничивается сухим:

— Как угодно.

Квета вернулась в ту самую минуту, когда Франтишек углубился в изучение расписания. И тогда совершенно естественным тоном — таким естественным, что эпизод с портфелем кажется ему теперь полным идиотством, — он объясняет:

— Я на воскресенье домой езжу, а глянуть в расписание мне было почему-то неловко.

Квета, разумеется, не понимает всей сложности его рассуждений, обусловленной тем, что он всегда зависит от обстоятельств, в которых играет пассивную роль и в любую минуту может быть выбит из этой роли; она не понимает всей исключительности его оправдания. Точнее, не понимает даже, зачем Франтишек оправдывается. И все же слова ее подчеркивают исключительность положения:

— Но это ведь так естественно, что вы по воскресеньям ездите к родителям. Какая же тут неловкость? И потом, не можем же мы быть вместе до утра!

Только эта наивная реплика освобождает Франтишка от опасения, что он по собственной вине будет окончательно и бесповоротно выбит из роли, какую принял на себя в игре с Кветой. Теперь он сразу почувствовал себя свободно, спокойно и уверенно.

— Порой я и сам не понимаю, почему поступаю так или иначе, — с удивлением сознается он. — Например, я, как правило, никогда не успеваю поесть в обеденный перерыв: как начнут товарищи за столом рассказывать о своей семье, о детях, о том, что с ними приключилось, мне как-то неловко делается при этом жевать. Как бы они не подумали, что мне это неинтересно, что помидорная подлива мне важнее их ангин, а баранина с чесноком — измены их жен. И я не ем, слушаю, пока все не остынет, пока не уйдет тот, кто делился со мной своими горестями…

Квета тихонько засмеялась. Франтишек не совсем уверен, то ли он говорит: до этого момента он и сам не понимал, почему откладывал ложку при первых же словах коллеги о кори у ребенка, а теперь он не понимает, почему сами-то его сотрапезники преспокойно продолжали есть во время своего рассказа, его, однако, есть не уговаривали.

— Точно так же я боялся, что, если посмотрю расписание, вы подумаете, что мне с вами нехорошо и я хочу поскорее уйти…

А Квета все посмеивается, тихонько, про себя. Это не обидный смех, он утешает, и Франтишку становится хорошо на душе.

— Ну, от этого страха я вас избавлю! В котором часу ваш поезд… — слегка запнувшись, она прикрыла глаза и закончила шепотом: — Франтишек?

Франтишек повторил свое имя — он полон такого неземного восторга, что под стать верующим в Лурдской пещере. На секунду его охватила паника, что все это сейчас исчезнет, как небесное видение, но Квета повторила вопрос, и он твердым голосом ответил:

— В десять — и это последний.

Квета взяла инициативу в свои руки:

— Значит, чтоб добраться до вокзала, остается меньше часа!

Она вытащила из сумочки маленький кошелек и с трогательной настойчивостью предложила свою долю в оплате ужина. Но Франтишек не позволил ей зайти так далеко. Он заплатил сам, причем обоих слегка смутило профессиональное выражение на лице официанта. «Вот дурачки!» — читалось на этом лице.

А потом они бежали по дорожке, по которой пришли сюда, и спешка была им поводом для того, чтоб время от времени прикоснуться друг к другу. Например, их руки встречались, когда надо было отвести ветку, а то раз нога Кветы съехала с рыхлой грядки картофельного поля, и девушка, вроде бы теряя равновесие, протянула Франтишку руку, которую он тотчас легонько пожал; вообще они двигались, как «Слепцы» Билека{62}. На шоссе Франтишек, спасая Квету от автомобильных щупалец-фар, притянул ее к себе за руку; они больше не отпускали рук и, насколько это позволяли машины, мотоциклы и узенькая обочина, шли рядышком.

Дрожа от холода и волнения, они спешили вперед, словно угадывали где-то в подсознании, как мало времени оставит им эпоха для такого рода нежностей.

Наконец билет у Франтишка в руке, и оба дышат, как паровозы. А паровоз тем временем приближается. Франтишек и Квета со страхом смотрят на его огни — похожие на огромные глаза ярмарочного дракона. Квета уныло вздыхает:

— Какая я все-таки дура…

Франтишек несчастен; не зная, как выбраться из такого парадоксального положения, он, заикаясь, в смятении лепечет:

— Да, я знаю… Мне и самому неприятно… Первое же свидание — и вы провожаете меня вместо того, чтоб я провожал вас…

Квета, не оглядываясь на увеличивающиеся глаза дракона, подхватывает:

— Как верная жена любимого мужа!

Франтишек с восторгом повторяет эти слова. Потом целует Квету куда-то в ухо. И так как не остается уже ни одной минуты, а вокзальный репродуктор, паровоз и пассажиры соединенными усилиями поднимают невообразимый гвалт, Франтишек кричит, будто утопающий:

— В субботу в пять, здесь, на перроне! Квета, прошу вас, придите! Придете?

Квета машинально кивает, и Франтишек влетает в вагон с той быстротой, какую мы знаем по гротескным фильмам немого кино. Ворвавшись в вагон, он бросается к окну, дергает раму, но та поддается, лишь когда перрон уже остался позади, мимо побежали огни химического завода, а там пошли уже только огоньки в домиках путевых обходчиков и маленьких станций.

Огоньки эти сменились черной-черной темнотой; потом в небе встало большое зарево — Прага. Франтишек едва успел пересесть на поезд до Уезда, так мало времени оставалось от прибытия одного до отправления другого. Если б не успел, пришлось бы прямо с поезда браться за работу кровельщика. А так хоть поспит немного, что весьма желательно, ибо ему предстоят опасные трюки на стропилах крыши, при этом ступни его будут обмотаны мешковиной — всякая другая обувка в этом деле непригодна.

Родители, сомнения нет, трудятся до изнеможения, но только после воскресных наездов Франтишка заметно продвижение строительных работ. Легко под горячую руку заявить, что «я буду жить своей жизнью», но ведь все, что сделано на участке, доставалось с таким трудом, что просто жалко, если этот труд пропадет зря. И Франтишек с родителями вновь и вновь берутся за дело с упорством работяг-муравьев.

Франтишек еще с прошлого воскресенья знает, что старичок кровельщик, единственный свободный теперь в Уезде, на крышу не полезет; и все же, когда невыспавшийся, дрожащий от холода Франтишек бросает взгляд сначала на штабель кровельной черепицы, затем на голые стропила, у него кружится голова.

Родители прямо-таки расстилаются перед ним. По воскресеньям мать стряпает его любимые блюда, готовит ему стопки чисто отстиранных рубашек и робко расспрашивает, что нового на заводе.

Что касается подрядившегося кровельщика, то он даже не дает себе труда сообщить, что ни на какую крышу не полезет; просто, когда все собрались у недостроенного дома, над которым торчат ребра балок от снесенных домов старого Моста, старичок объяснил Франтишку: куда дотянется с чердака, то и сделает, а уж когда пойдет повыше, придется самому Франтишку обмотать ноги мешковиной (старичок на всякий случай принес ее с собой) и, влезши на стропила, действовать по указаниям, которые он, кровельщик, будет кричать снизу.

Несмотря на тяжкую усталость, работа у Франтишка спорится, и в полдень, когда все усаживаются на доски, чтоб пообедать прямо из кастрюль, удивлению их нет конца.

Просто невероятно, какой оптический обман может производить черепичная крыша. Но опытный кровельщик омрачил чистую радость, с какой обитатели Жидова двора смотрят на свой дом:

— Теперь-то начнется настоящая работа: штукатурка, полы, окна, двери…

Сияющие лица гаснут — но ненадолго. Родители Франтишка бродят вокруг дома, жалеют, что не дожила бабушка, радуются, что приедет французская тетка посмотреть дом. Когда Франтишек в последний раз слезает с крыши, на него смотрят, как на спустившегося с неба.

— Не знаю, что бы мы делали, если б не ты!

Франтишек разматывает мешковину на ногах, а мать все твердит одно и то же. Наконец, подняв к ней глаза, сын говорит:

— Я уже двадцать четыре часа на ногах…

Матери это грустно слышать, но все же, что такое двадцать четыре часа в сравнении с пятьюдесятью годами ее ежедневного мотания между Новыми домами, Жидовым двором, кладбищем, больницей, приемкой доктора Фрёлиха и коровником! И к ней возвращается радостное чувство.

А Франтишек уже прощается с родителями: ему бы поскорей переодеться да успеть на поезд, чтоб вовремя вернуться к недокрашенной мансарде и керамической чепухе, которую им с приятелем предстоит развешать по стенам.

Когда докрасят.

2

Старый кровельщик не ошибся. Да и могло ли быть иначе? Уезд одержим строительным неистовством. Все каменщики, сколько их там есть, прямо со службы отправляются строить — то собственный дом, то дом соседу. Каменщики теперь нарасхват и, как бывает всегда, уж и не знают, что запросить за свою работу. Никто теперь не работает за гостинец, за харч, а то и просто так, от доброты сердца. Вспомнили ремесло даже те, кто до сей поры довольствовался побелкой свинарника за мешок зерна или отрубей; в лучшие мастера вылезли завзятые лентяи, которые прежде за бутылку дешевой водки чистили выгребные ямы.

Гордость Франтишковых родителей их домиком, который, в общем, снаружи готов, в сущности, и ограничивается этим внешним видом. Внутренняя отделка поглощает множество материала, времени и денег.

И постепенно в сознании Франтишка расплывается образ домика с белыми занавесками, дымящейся трубой, с завалинкой — впрочем, как и его решение бежать от рушащихся крыш, стен и канав Уезда, как его решение устроить жизнь по-своему.

В будни Франтишек провожает Квету до детского сада, по субботам она провожает его на вокзал. Они любят друг друга, что доказывает существование любви с первого взгляда. Любят, потому что Квета как послушная собачка, и слова, которых так боится Франтишек: «Неужели нельзя нам хоть одно воскресенье провести вместе?» — она произносит именно в тот момент, когда Франтишек вправе ответить: «Конечно, можно! Следующее воскресенье проведем вместе. Отличная мысль!»

— А пришла ли бы она тебе в голову, если б я не подсказала?

— Я думал, ты тоже ездишь домой.

Квета закусила губу так, что на ней выступили белые вмятинки от зубов. Франтишек, пораженный, смотрел, как быстро возвращается кровь в эти чудесные вмятинки.

— Да, но одно-то воскресенье я могу побыть с тобой. Хотя бы завтрашнее.

Франтишек отрицательно качнул головой:

— Какое угодно, только не завтрашнее.

Квета переполошилась. С первой же встречи Франтишек подметил у нее странное свойство: при самом незначительном разногласии, даже только намеке на разногласие, который позволил бы предположить, что Франтишек может рассердиться или обидеться и отвернуться от нее, Квета или задрожит вся, или съежится, замкнется в себе, поглядывая исподлобья, как-то он реагирует. Она становится похожей на куропатку, которая прикидывается раненой, когда ей грозит опасность. И сидит Квета, оцепенев, пока Франтишек не начнет ужасаться тому, что же он такое натворил, пока поцелуями и ласками не вернет Квету к жизни. Это так трогательно — и так утомляет…

То же происходит и теперь. Когда Квета стала приходить в себя после такой горестной прострации, Франтишек выпалил первое, что пришло ему в голову:

— Завтра у моей мамы день рождения!

К счастью, эта спасительная ложь — последняя, какой Франтишек угощает Квету. Девушка наконец открывает свои синие глаза — они уже совсем повеселели, остался в них лишь слабый оттенок подозрительности.

— Сколько же ей исполняется?

— Пятьдесят.

Совсем не галантно прибавлять возраст женщине, но в отношении жен рабочих это не так уж важно, они и сами так же на это смотрят. Уверенность, с какой Франтишек назвал цифру, опирается на тот факт, что юбилей матери действительно будет вскоре отпразднован. Но конечно, не завтра-послезавтра и не через месяц.

Такой семейный аргумент успокаивает Квету; она снова весела и на следующий день, провожая Франтишка на вокзал, опять щебечет со счастливым видом. И как ей не щебетать! Ее мысль — провести вдвоем одно из воскресений — Франтишек принял охотно, как нечто необходимое и приятное. Теперь она сама удивляется, почему не высказала эту мысль раньше. А впрочем, с какой стати? Он-то ведь не спрашивал, нравится ей или нет, что он на воскресенья укатывает в Прагу! Кажется, она выбрала самый подходящий момент. Бог знает что он там делает… Хотя Квета уверена или почти уверена в отношении прошлого, теперь она все же с удовлетворением думает: «Бог знает что он там вообще делал». Она решительно может быть довольна собой: сделала для будущего все, что в ее силах. И решительно не похоже, чтоб Франтишек что-то сочинял. Вот он сияет, как и следует сиять хорошему сыну, который едет поздравить маму с днем рождения, как следует сиять молодому человеку, которому предстоит потом провести со своей Кветой целое море свободного времени, целое море воскресений…

Жаль только, что Квета не знает истинной причины столь неуемной радости Франтишка; но игра краплеными картами начата, и Франтишку остается только продолжать ее, не отступая от правил, которые он сам установил в надежде, что когда-нибудь Квета поймет подлинную причину его маленьких обманов.

А пока они прощаются, как прощаются родители с детьми, уезжающими на каникулы: Франтишек — в нетерпеливом ожидании того, что будет, Квета — с глубоко запрятанным опасением, как бы его там не испортили, как бы не научился он говорить «дурак», читать порнографические книжонки или, того пуще, курить.

Заветные желания обоих, конечно, исполнятся. Франтишек уезжает вовсе не для того, чтоб учиться ругаться или курить сигареты, а то и сигары. Дом, который до сего дня лишал его свободной воли, возможности устроить жизнь по-своему, готов принять жильцов — повод для большого семейного торжества в стиле давних праздников, когда забивали свинью. Точнее, дом еще далеко не готов. Не оштукатурен снаружи и представляет забавный вид мозаики из строительных материалов различных типов и веков, во мгле которых был некогда выстроен старый Мост. В этой мозаике, подобные слоновьим коренным зубам, выступают большие современные плиты. Внутри еще не окрашены стены, но соседство с почти готовым домом делает жизнь в Жидовом дворе невыносимой.

Последний вечер в старом жилище торжествен и трогателен. Франтишек, в последний раз жертвующий субботним вечером и воскресеньем, приехал в Уезд еще засветло. В последний раз проходит он через Жидов двор. Если в пору его детства здесь все было запущено, то в пору его возмужалости уже готово развалиться. Мечтатели еще убаюкивают себя мыслью, что новый Уезд вырастет на развалинах старого. Поэтому никто ничего не чинит, все чего-то ждут. Франтишек подпадает под власть оптического обмана, как те его односельчане, которые в конце концов бросили якорь в других деревнях и городах, в чужих краях. С удивлением рассматривает он шесть дощатых нужников, шесть свиных закутов, навозную кучу, разрушающиеся крольчатники. Все это такое маленькое, ничтожное — с тем же чувством встречаешь через много лет грозу класса, преподавателя математики или латыни. Жалкий старикашка попивает вермут из автомата, шелестит газетой в старом кафе, болтает о ежегодных слетах выпускников — только эти слеты и подтверждают еще, что он жил, живет. Сильный порыв ветра, громкий окрик — и нет ни Жидова двора, ни старикашки. А как боялись его черной записной книжки со списком учеников в алфавитном порядке, как боялись домашних сочинений на тему «Наш дом» и в скобках — «описание».

Франтишек входит в кухню. В ней полно народу: французские тетка с дядей, кузен Роже — прощенный обоими семействами за то, что согласился со временем оштукатурить дом, — родители, Псотка… Собственно, это и все. Разместились как попало, потому что вещи уже сложены для завтрашнего переселения. Тетя, дядя, Роже и мать сидят на стульях вокруг стола, отец — на внушительном ящике с посудой. Ящик настолько высок, что ноги отца немного не достают до щербатых половиц. Мешки, служившие половиками, скатаны в углу. Сидя на ящике, отец выглядит моложе. Наверно, потому, что это как-то непривычно. Обычно-то ведь на ящиках не сидят. Железная кровать сложена так хитроумно, что необъяснимым образом все четыре колесика стоят на полу. Теперь стало ясным их назначение. Вот это кровать! Образует простейшее тело — куб, да еще на колесиках! Такие вещи легко перевозить.

«Простейшее тело» внутри, разумеется, полое, и туда можно напихать перины с подушками да еще и скатанные мешки; а пока, поскольку все другие места заняты, в полость сложенной кровати садится Псотка. Только стихли чмокающие теткины поцелуи, только Франтишек незаметно вытер щеку о собственное плечо, как Псотка обратила к нему вещие слова:

— Вот бы тебе сегодня писать сочинение про то, как выглядит твой дом. Все господа учителя в Праге за голову бы схватились!

Франтишек бездумно отвечает:

— Поздно!

Тут все притихли, пересчитывая глазами собравшихся. И до Франтишка вдруг доходит, почему переполненная кухня кажется ему такой просторной. А мать, посчитав по пальцам, повторяет тихо:

— Поздно… — и, качнув головой в сторону Франтишка, продолжает: — Один на севере, вторая в Кладно, третий в Брно, четвертый в армии…

Вот так же рассказывала она своим маленьким детям про сороку-воровку, которая кашку варила, на порог становила, детишек кормила: «Этому дала, этому дала, этому дала, а этому не дала…» И, машинально подергивая свой мизинец, мать переводит взгляд с одного на другого. Французская тетка расхохоталась от души:

— Ох, невестушка, это у вас только на пальцах так получается!

Поняла наконец и Псотка. Неудивительно, что до нее доходит дольше: она ведь не член семьи, вернее, она член семьи в более широком смысле, член семьи, которую объединяют лишь воспоминания о прошлом. И потому выразилась она поэтично:

— Клетка золотая, а пташки-то разлетелись…

Констатация этой банальнейшей и глупейшей истины побуждает всех покачать головами. Не теряет оптимизма одна французская тетка:

— Дом под самой Прагой — всегда ценность. В Праге власти, в Кладно шахты — как знать, что будет через пять-десять лет, кому сподручно будет жить здесь…

С этим все, конечно, согласны. Действительно, нет причин оспаривать тетку. Только хорошее-то настроение — тю-тю. Первой это замечает Псотка. И уходит, сославшись на своего калеку, который наконец-то вроде приближается к своему смертному часу. В последние дни тяжко ему, мочи нет… Жалко! Не дожил бедняга до квартиры с прихожей, ванной и садиком. Госхозу нужны молодые, здоровые…

Псотка ушла; зевота одолевает всех, и они один за другим укладываются спать. Спят сегодня без простынь, без пододеяльников; подушки без наволочек шуршат под головой, грубые одеяла шерстят, царапают кожу на ногах, на шее. Поэтому сон у всех неспокойный и встают они очень рано и одновременно, будто заранее сговорились.

Засуетились без толку, а все оттого, что каждый хочет быть полезным сейчас, сию минуту, каждый хочет показать, на что он способен, и чтоб его подвиг вспоминали еще много лет спустя. Так бывает, когда строят баррикады. Самый заядлый реакционер, старый бюрократ, доносчик и обыватель вдруг загораются непреодолимым желанием подкатить к растущей баррикаде уличную урну, прикатить камень, вырванный из мостовой… В этих действиях заключены отчасти мысли об алиби и искуплении, но отчасти неосознанное стремление, присущее всем живущим, — стремление пребывать, не быть забытым.

Все это, разумеется, не касается семьи Франтишка. Кому нужны здесь алиби или искупление! Едва протерев глаза, Роже с Франтишком хватают невероятно тяжелый ящик с посудой и выносят его чуть ли не на середину двора. Почему? Да потому только, что ящик тяжел и, одолев его вес, оба демонстрируют, что они здесь самые сильные.

— Психи ненормальные! — кричит из окна тетка, грозя кулаком. — В чем завтрак-то готовить?!

Обернувшись к матери Франтишка, которая стоит над растопленной плитой, не зная, за что приняться, тетка еще добавляет:

— Благодарите бога, что мой сыночек ленив как свинья! Уж этот построил бы вам дом, ха-ха! Разве что избушку на курьих ножках, как в сказочке из воскресной радиопередачи!

Роже и Франтишек решительно подхватывают ящик в намерении тащить его обратно, но тетка уже выскочила во двор:

— Не волочь же эту дуру снова в дом!

Она вынимает из ящика все, что нужно; парни, пристыженные, возвращаются в кухню. За завтраком разрабатывается подробный план погрузки — этот план, в сущности, дядино творение, ибо он один сохраняет ясность мысли, он один не поддается эмоциям и нетерпению.

Все несколько остывают, узнав, что прежде всего нужно ждать грузовика: шофер подаст его к самой двери, так что незачем будет со всякой ерундой бегать чуть ли не через весь двор. Тут дядя на несколько секунд вперяет укоризненный взгляд в сына и племянника. А те сидят, как мокрые курицы, на перевернутом ящике из-под угля. Сначала надо грузить мебель и вообще самое тяжелое: ящики и тому подобное. Дядя делает паузу и на сей раз, подняв брови, пронзает взглядом отца Франтишка, от которого ждет очередной несообразности.

— Обратным рейсом заедем в пивоварню и погрузим буфет, швейную машинку, кровати, сетки, матрасы. О ключах от пивоварни ты, конечно, не позаботился. — И дядя с удовлетворением кивает. С тем большим удовлетворением, что в ворота всунула свой длинный, содрогающийся от работы мотора нос огромная «ТАТРА-111». Старенький «ЛАНЦ-БУЛЬДОГ» давно разобрала на составные части ребятня из Леска и Новых домов.

— Так что, Отто, дуй за ключами!

Дядя величественно указывает рукой в окно, которое уже заслонил громадный грузовик. В сравнении с дровяными сараями, свиными закутами и дверьми в квартирах без сеней грузовик выглядит такой громадиной, что, кажется, в состоянии увезти весь Жидов двор за одну ездку.

— Мы уж тут как-нибудь без тебя обойдемся!

С тем же достоинством, с каким он вынимал свой острый марсельский нож, чтобы перерезать горло свинье, отстегивает теперь дядя звякающие пряжки и откидывает ремни своего потертого портфеля, из которого вытаскивает лямки для переноски мебели, примолвив только:

— Лямки. Вижу, что поступил правильно, прихватив их. Без них ни хрена бы нам не вынести.

Пристыженный Отто побрел в контору госхоза к управляющему Странскому за ключами, но, чтоб сгладить унизительность такого поручения, он крикнул семье, окружившей гигантскую машину:

— Мне все равно надо к Странскому, за машину заплатить…

Дядя начал запрягать в лямки сына и племянника. Мать Франтишка вздохнула:

— Скажите, золовушка, что есть такого унизительного в переездах? Я так себя чувствую, будто раздеваюсь на улице…

Но французская тетка уже вся горит в чемоданной лихорадке и отвечает отрывисто:

— Это у вас после Судет. Я тоже ревела, как во Францию уезжала.

Дядя в азарте носится по квартире, которая постепенно пустеет. Роже с Франтишком, наподобие ослов запряженные в лямки, перетаскивают шкафы, сундук, ящики… Тетка придерживает вещи, чтоб не перевернулись, временами испуганно вскрикивая; зато, когда все кончается хорошо, когда шкаф или сундук прочно устанавливается на дне кузова, она весело хлопает своей красной полной рукой парней по спине — да так, что чуть с ног не сбивает.

Опасения матери оказались излишни. Кроме Псотки, никто не глазеет на погрузку их добра. А Псотка складывает в коробки старые игрушки, заворачивает в газеты пожелтевшие застекленные фотографии и, разглядывая молодые, такие решительные лица под пыльными стеклами, горько плачет.

В Уезде привыкли к переселениям. Тут закончилось строительство еще нескольких коттеджей госхоза, там какой-нибудь бывший поденщик выглядывает в щель между ларями, погруженными на подводу, и вид у него такой, будто никогда раньше не ломал он шапки перед старостой, не стащил в жизни ни одного мешка картошки, ни одной курицы, утки или там гуся…

— Не реви, Псотка, — окликает старую доярку французская тетка. — Ревешь, будто в Америку уезжают. А ведь и там еще не конец света.

— Знаю, — всхлипывает та. — Не такая уж я дура…

В полупустом помещении голоса обеих женщин отдаются до странности гулко. В дверях появились Франтишек и Роже; они шумно дышат, и тетка — прежде чем дядя, размещающий мебель в кузове, замечает, что они стоят без дела, — тетка подошла к ним и положила обоим руки на плечи:

— Не забывайте, мальчики, где вас матери родили. Ты, — она обернулась к Роже, — ты уже два года живешь в новом доме. А в твой кабинет, — это относится к Франтишку, — рабочие будут стучаться, разрешите, мол, войти. К этому легко привыкают.

Псотка зачем-то стирает пыль с одной фотографии под стеклом. На снимке группа скотниц под деревянной галерейкой. Постукивая пальцем по фотографии, старуха бормочет:

— А мне это на всю жизнь запомнилось… Псота говорит — это как чума, как неизлечимая хвороба вроде его сухотки… Псота — батрак, а порой говорит, что тебе Иисус Христос… — Доверительно наклоняясь к тетке, Псотка шепчет ей на ухо: — С каждым днем он все больше и больше похож на Христа! Ночью, как выхожу по нужде да посвечу на него фонариком, прямо на коленки хочется перед ним упасть. Прикован он к постели, как к кресту…

Дядя бранится, что при таком темпе они и до Судного дня не переедут, но никто его не слушает. Квартира без мебели кажется теснее, будто съежилась. Черная, жирная пашня за решетками окошек морем разлилась вокруг Жидова двора. Покинутый почти всеми жителями, он напоминает корабль. На голых стенах — печать запустения. Идет ко дну корабль батраков, провожаемый женскими слезами и дядиной бранью. Брань, правда, адресована Франтишку и Роже, но все же впечатляет. Впрочем, так и должно быть.

Но вот все погружено, и остается удивляться, что одного грузовика хватило на все имущество семьи. Но дело еще не так печально: ведь часть мебели хранится в бывшей пивоварне! Надо съездить за ней, потом сделать последний рейс в Жидов двор — за углем, дровами, картошкой, за клетками с кроликами и тому подобным. Поэтому, разгружая первый груз, вещи ставят и кладут как попало — так удобнее и быстрее. Тем более шофер намекает, что хотел бы пораньше освободиться. Но вот он собрался ехать к пивоварне, и все бросились к машине. Что едут Франтишек, Роже и даже дядя — понятно, но зачем лезут в грузовик и мать Франтишка, и тетя, и Псотка? Дядя едва удерживается, чтоб не спихнуть их с машины.

— Только под ногами болтаться будете, а тут работа стоит!

— Да я ни разу там не бывала с тех самых пор, как там наша мебель! — защищается мать Франтишка.

— Ну а теперь уж вроде поздновато, — бросает дядя и с оскорбленным видом лезет в кабину.

— Никаких бы слез не хватило смотреть, до чего мы докатились, — объясняет мать Франтишка, почему она ни разу не ходила взглянуть на мебель. — Как бы там чего не сгнило за столько-то времени! Впрочем, хотя бы и сгнило — давно я отвыкла и от буфета, и от швейной машинки. Это мое приданое было, и воображала я, что бог весть как богата…

Отец ждет перед открытой дверью в варню, довольный собой: исполнил задание и дяде его больше не в чем упрекнуть. Растроганный, он шепнул сыну:

— Сколько ж тебе было, когда мы перевозили сюда вещички на тракторе, от квардианов-то?

Кроме тетки и Франтишка, никто не замечает, что Отто под хмельком. Любителям выпить уже нет нужды с нетерпением ждать новой партии фиников: спиртного в продаже сколько угодно. Правда, не высших марок, зато дешевого. Франтишек долго считал в уме и наконец неуверенно ответил отцу:

— Кажется, шестнадцать. Или пятнадцать?

Какой контраст между бегущими годами и неподвижно простоявшей мебелью! Но мать иначе поняла причину нерешительности сына:

— Ах, где могли бы мы уже быть, если б не приходилось то и дело возвращаться!

Как ни странно, не брызжет оптимизмом на сей раз и тетка:

— Весь век начинаем сызнова, и всякий раз на пустом месте!

Дядя нервно распутывает лямки, притворяясь, будто думает только о деле. Распутав, сердито бросает лямки к ногам Роже, тетке же говорит:

— У тебя есть все, о чем ты мечтала всю жизнь. Чего ж тебе еще хочется?

Ответ тетки поражает простотой:

— Быть помоложе. В конце концов все действительно складывается хорошо, только жизни-то остается все меньше…

Дядя махнул рукой, как бы говоря, что у него другие заботы, но и он явно поколеблен в своей решительности. Он уже не командует, он, скорее, советуется с сыном и племянником, что да как делать. Жена напомнила ему, что он стареет, и дядя не хочет показаться к тому же еще и смешным.

Переселение и здесь не возбуждает особого любопытства. Столько вещей уже стронуто со своих мест, так почему бы в бывшей варне не стоять под огромным термометром — швейной машинке, под железной винтовой лестницей — кухонному буфету, а под часами с разбитым циферблатом — супружеским кроватям?

Вещи эти занимают до жалости мало места в кузове грузовика. И вдруг становится непонятно, зачем надо было переть эту малость из Судетской области в монастырь францисканцев, а потом из ликвидированного монастыря в ликвидированный пивной завод. При виде этих предметов, таких одиноких в углу просторного кузова, родители Франтишка, он сам и его двоюродный брат, тетка с дядей и Псотка напрасно ищут ответа на этот вопрос. Да что! Они-то, пожалуй, ответ найдут; но в скором времени все швейные машинки, буфеты и супружеские кровати, сколько их где есть, займут свои постоянные места в кухнях и спальнях, и тогда таких вопросов возникать больше не будет. Если же и возникнут, их отведут как беспредметные.

Посему с этого момента — тсс, чок-молчок, рот на крючок. Отец Франтишка навешивает тяжелый замок на зеленые двери с поцарапанной табличкой, на которой уже с трудом можно разобрать буквы: «ВАРНЯ». Замок щелкает, звякает ключ, опущенный в карман.

Машина тронулась, и тут-то и выяснилось, как удачно, что за мебелью поехали все: по крайней мере есть кому придерживать вещи, которые валились с боку на бок и, чего доброго, побились бы окончательно. Но за картошкой, углем и кроличьими клетками отправляются уже только Роже и Франтишек. То ли дядя считает ниже своего достоинства такую нетворческую работу, как наваливать мешки с картошкой на кучу угля в кузове, то ли он полагает, что совет опытного человека неоценим, когда надо расставить мебель в квартире.

Перевозка угля, дров, кроликов и впрямь работа грязная, долгая и нетворческая. Франтишек понемногу начинает нервничать, потому что, как мы знаем, на этом его воскресный день далеко не кончается. Вечером, когда все перевезут, когда расставят мебель и застелют постели, дядя возьмет откупоривать одну за другой бутылки наливки из шиповника. Они с теткой привезли этих бутылок, сколько в состоянии были взять вдвоем, а наливка — добрая, крепкая, сделанная по заграничному рецепту. К тому времени, как они начнут петь под патефон и уверять друг друга, что нынче рабочему живется несравнимо лучше, чем прежде, Франтишек будет уже шагать по глинистой полевой тропинке, которая соединяет завод, где он работает, с деревней, где он живет.

А угля не убывает, и Франтишек каждые пять минут решает все бросить, сбегать переодеться да попереть на станцию: у него ведь давно нет ничего общего ни с этим углем, ни с мебелью, ни с новостройкой. Но так как все это в последний раз и от жизни, которую он собирается устраивать по собственному разумению, его отделяет только черная черта, образуемая угольной кучей, несколькими мешками картошки да дубовыми поленьями, он яростно орудует лопатой, шатаясь, взваливает на плечи мешки и таскает в охапке дрова — только бы скорей уничтожить связь с прошлым. Когда это ему наконец удается, он залезает вместе с Роже в кузов, и оба с удовлетворением провожают глазами старый, скорчившийся, словно выглядывающий из-за угла Уезд. Чтоб не задерживать и не нервировать шофера лишними простоями, парни разгружают мешки, не входя в дом. Потом Франтишек дает шоферу пятьдесят крон на чай, сказав Роже:

— Из чувства порядочности я не могу даже попросить, чтоб родители мне эти деньги вернули.

Роже хотел возразить, но Франтишек махнул рукой:

— Дело не в деньгах, их у меня хватает. Это так же верно, как то, что я ни в одну субботу, ни в одно воскресенье не высыпался. Родители, видно, воображают, что у меня крылья и я могу летать с севера на юг, как ласточка.

Это он говорит уже в подвале, где они вместе с Роже убирают на место уголь, дрова и картошку, набросанные как попало через подвальное окно.

Роже до того изумлен, что даже лопату откинул:

— Разве сам ты здесь не будешь жить?!

— Нет.

— Почему? Места хватит на две семьи!

— Потому что работаю в другом городе.

— Уволься.

— Нет оснований.

— Основания всегда найдутся. Заяви, что собираешься жениться или что родители больны…

Уговоры кузена подняли настроение Франтишка. Похлопав Роже по плечу, он замечает:

— Словно ты не нашего рода! Да не успею я начать выдумывать, как все уже по моему лицу поймут, что это вранье. И вообще глупо. Добровольно поступаю на работу, все мне там объяснили, со всеми я перезнакомился, а потом говорю: пардон, мол, это я пошутил, теперь раздумал и даю задний ход…

Роже это понимает, но не сдается:

— А меня бы такой домишко привлекал. Дали б мне решать — снимать ли комнату или жить в этой вилле, — я б не сходя с места решил. Старайся никогда ни от кого не зависеть. И не верь обещаниям, не соглашайся ни на какую выборную должность.

— Да мне пока никто ничего и не предлагал!

С превосходством человека, который с пятнадцати лет занят на производстве, Роже заявляет как нечто само собой разумеющееся:

— Предложат. Хочешь, поспорим — предложат, и очень скоро!

Они поднялись из подвала. На первом этаже все двери настежь, и никто не обращает внимания на парней. Мать с теткой распаковывают ящик с посудой, всюду валяются клочья пакли. Стерев опилки и пыль, тарелки и чашки ставят в буфет. Отступив на шаг-другой, переглянувшись, обе женщины заливаются искренним смехом, причем мать за свой смех извиняется:

— Чувствую себя прямо новобрачной!

Псотка застилает постели, но дело подвигается туго, потому что она поминутно отбегает к большим окнам, открывающимся наружу, в сад, а от этих — к другим окнам, через которые видны соседние, такие же славные домики, как домик Франтишковых родителей. Корявыми пальцами трогает Псотка белые стены, гладкие плоскости дверей и, как и мать Франтишка, чувствует себя обязанной объяснить свою неспособность сосредоточиться:

— Вот ведь видала я такие домики, а все же мне и в голову не приходило, чтоб в них могли жить люди вроде нас…

Повидавший мир дядя обрывает ее:

— Кому ж, по-твоему, в них жить?

— А господам, — простодушно отвечает Псотка.

— Господа нынче — мы!

И, как бы подтверждая это горделивое заявление, дядя яростно вгоняет в стену крюк. А Псотка, поглаживая ладонью половицы, оконные рамы, горестно вздыхает:

— Жалко, Псота не видит этого… и не увидит! Куда… Мы с ним так и сгнием в нашей дыре. Кому нужен калека…

Трудно сказать, слышит ее дядя или нет, но он колотит молотком по крюку как одержимый.

Один Франтишков отец не делает ничего. Сидит у новенькой плиты, открывает бутылку с наливкой, изготовленной по южнофранцузским рецептам. И никто его не упрекает. Он заслужил.

Франтишек остановился на пороге прихожей — перед ним новое жилище родителей. Открыты двери в ванную, в кухню, в общую комнату и в спальню. Из прихожей лестница ведет к двум комнатам в мансарде. Всюду стоит запах сырой штукатурки, но он уже смешивается с запахом машинного масла, железнодорожной грязи и со сладковатой вонью коровника. Ибо в прихожей, на той же вешалке, что была прибита на двери в Жидовом дворе, уже висят замасленные фуражки, и старые железнодорожные кители с отставшими серебряными крылатыми колесами, и фуражки французского покроя, высокие, круглые, такие давно никто не носит, — отец Франтишка надевает их, когда идет кормить кроликов, перебирать картошку или в коровник, где он по воскресеньям помогает жене. И висят здесь ее выцветшие, застиранные голубые халаты, старенькие платки с бахромой и без. А под фестонами этого тряпья выстроилось на полу не меньше десятка пар обуви. Среди фетровых и резиновых сапог, среди сандалий и полуботинок Франтишек узнает свои, узнает старую обувку братьев; все это стоптано, но выбрасывать жалко — в том мире, каким его знают родители Франтишка, нет такого бедняка, чтоб не отыскался еще беднее, который с радостью пройдет хоть одну версту, да в сухих башмаках.

Франтишек видит все помещения дома сразу и каждое в отдельности. И, взяв за локоть Роже, он спрашивает:

— Бывало у тебя так, что вот попал ты в незнакомое место, а все там кажется тебе почему-то знакомым? Или вот на собраниях: докладчик говорит о событии, которое случилось только вчера, а у тебя такое чувство, будто ты давно об этом знаешь?

Роже с живостью подтвердил.

Тут их заметил отец Франтишка. Пьет он вообще немного, поэтому алкоголь действует на него скорее благотворно, приводит в хорошее настроение и внушает непоколебимую уверенность, что все идет как надо, все люди славные ребята и до могилы верные друзья. На лице отца блуждает глуповатая улыбка, взгляд у него отсутствующий. Неверной рукой наливает он золотистую наливку в стаканчики из-под горчицы, сует их сыну и племяннику. Затем с размаху чокается с ними, бормоча:

— Ваше здоровье…

Эти слова он повторяет и после, при очередных глотках, уже ни с кем не чокаясь, а так просто, для себя.

Роже и Франтишек потягивают наливку — Франтишек сначала недоверчиво, но она действительно хороша, и он постепенно входит во вкус. Оба парня, смакуя наливку, наблюдают суету в доме.

Пол еще не настелен как следует, его наспех покрыли неодинакового размера кусками пластика, которые, как это ни странно, подошли друг к другу впритирку. На дворе грязно — по этой причине на пол положены мешки, а так как день-то исключительный, новоселье, то и мешки праздничные, с надписями, от которых веет далекими странами: «Österreich», «Hungaria», «Canada».

Ящик для угля прислонился к новенькой плите, рядом с ним — аккуратно сложенные дровишки на завтра.

Раковина так и светится белизной, над ней вызывающе торчат два крана — для горячей и холодной воды, — но, поскольку еще не решена проблема стока грязной воды, под раковиной стоит обыкновенное облупленное помойное ведро.

Посреди кухни стол и табуретки, их пустоты уже заполнила чья-то усердная рука — шлепанцами, щетками, тряпками для обуви, баночками с ваксой.

В углу поместился оббитый шкафчик, гвоздь, придерживавший его дверцы, выпал при переезде, и они открыты настежь, видно все содержимое: старая одежка на заплаты, поломанные детские игрушки.

В спальне встали наконец супружеские кровати из бабушкиного гарнитура и кушетка без одной ноги. Детская кроватка с ангелочками, оберегающими слабоумных детишек, в скором времени отправится в подвал — такое решение только что принял дядя.

Суета, вызванная устройством на новом месте, постепенно улеглась. Франтишек снимает рабочую одежду и машинально, словно родился в этом доме, вешает свои вельветовые брюки и старый свитер с продранными локтями рядом с отцовскими кителями и материнскими халатами; резиновые сапоги он бросает во внутренность одной из табуреток. Водопровод еще не подключен, и Франтишек, налив в белоснежную раковину воды из чистого ведра, умылся, грязную воду выпустил в помойное ведро. Тем временем и тетя с Псоткой успели открыть бутылочку, наливают матери и пристают к дяде, чтобы не портил компании, выпил бы с ними.

Франтишек попрощался сначала с матерью, которая сказала ему:

— Сколько лет мечтала я об этом дне и вот никак еще в толк не возьму, что мы уже в своем собственном доме…

И сын, глядя на праздничные мешки на полу, ответил:

— А я тебе и не удивляюсь!

Затем прощание со всеми остальными, и через несколько минут Франтишек покидает развеселившееся семейство, собравшееся вокруг стола, тесно уставленного бутылками.

Сладостное чувство освобождения от Уезда, от Жидова двора, от самодельных табуреток и стоптанной обуви охватывает Франтишка, только когда поезд трогается с места.

Факт известный. Даже если бы станцией назначения был эшафот — в момент, когда трогается поезд, все пассажиры облегченно вздыхают.

Франтишек не знает, чем заполнить открывшуюся перед ним свободу. Попробовал прогуляться по коридору вагона, от одного клозета к другому. Но в обоих концах путь к свободе загораживают подвыпившие солдаты. Налившись десятиградусным пивом — прямо из горлышка, — они толпятся перед уборной, чтоб помочиться и тут же, об ручку ее двери, откупорить очередную бутылку. И так один за другим, по кругу. Раздвинув локтями околоклозетную толпу, Франтишек проходит в вагон-ресторан. Нет, все не то. Ничего не поделаешь, поезд и есть поезд, от паровоза до красного фонарика на последнем вагоне. Франтишку от этого скучно, как скучен ему тот факт, что со станции надо пилить пешком через весь город, а потом через поле в деревню. Всю жизнь ездил он по точным маршрутам и хотя часто кокетничал с мыслью высадиться станцией раньше или позже, но никогда этого не делал. Ясно как день, что не поступит он так и сегодня.

И все же он не отказал себе в маленьком отступлении от правил. Подобно тому как человек, вдруг получивший неслыханное состояние, покупает в магазине писчебумажных товаров школьный глобус, который ему вовсе не нужен, Франтишек останавливается перед кафе, широко разлегшимся на углу. Окна, забрызганные уличной грязью, излучают теплый свет, узорные буквы теперь уже совершенно явственной надписи «GASTHAUS» обещают, что в зале — сизая завеса табачного дыма, а запах купат и тушеной капусты смешивается с запахом мочи, въевшимся в стены и дощатый настил подворотни.

Франтишек доволен: так и должно быть. Чтоб в подворотне воняло мочой, в зале пахло табачным дымом и жареными купатами. Поэтому он совсем не удивился, увидев за продолговатым столом цвет местной интеллигенции. Некоторых он знает только в лицо: аптекаря Козлика, директора одиннадцатилетки Починека, секретаря районного Национального комитета Поборского. С другими он знаком хорошо. Как же не быть ему знакомым с директором химзавода и его заместителем по коммерческой части! Директор завода приглашает Франтишка к столу и сообщает всем вместе, а Франтишку особо:

— Телепатия существует! Я завтра собирался заглянуть к вам.

Франтишек, полагая это просто светской вежливостью, не находит ответа и молча садится. Но вскоре директор, представив его всем присутствующим и не дожидаясь очередной дискуссии, уводит Франтишка к маленькому столику на двоих у широкого, совершенно заляпанного грязью окна. Заказав две рюмки «старожитной», директор объявляет Франтишку, что доволен его работой. Что мог ответить Франтишек? Сказал, что очень рад, и стал ждать, во что обойдется ему директорская похвала. Внимательно оглядел директора — не пьян ли. И сразу убедился — нет.

— Назначены дополнительные выборы в городской Национальный комитет, — заговорил директор. — И я подумал, что одним из кандидатов можете быть вы.

У Франтишка дрогнула рука, когда он потянулся за рюмкой с бесцветной водкой. Лишь залпом осушив ее, он обрел способность осведомиться:

— Почему именно я?

— Потому что вы молоды, у вас есть опыт политической работы в институте и вы из пролетарской семьи.

— Какое отношение имеет моя семья к функции депутата?

— Вы поймете тех, кто будет в вас нуждаться.

— Вы имеете в виду какую-то комиссию?

— Да. Вы у нас человек новый, вам можно не считаться с семейными кланами и старыми обычаями. Я имею в виду жилищную комиссию.

Франтишек начал тихонько смеяться, и смеялся он так долго, что привлек внимание всей компании за столом.

— Что тут смешного?

— Ничего. — Франтишек стал серьезным. — Доверие избирателей надо заслужить. Я же ничего выдающегося не совершил, и никаких заслуг у меня нет.

Кажется, директор именно это и хотел услышать.

— Чтобы совершить нечто полезное, нужны возможности. Мы вам их предоставляем. Или вы поступили к нам для того лишь, чтоб получить производственную практику, а через год уволиться?

— Нет. Я хочу остаться здесь навсегда. Хочу жить среди вас.

— Должен ли я понять это так, что вы принимаете мое предложение?

Франтишек помолчал, потом легонько, едва заметно, кивнул, сам хорошенько не зная, что лучше: следовать обычному, знакомому маршруту или высадиться станцией раньше или позже?

Но молчание — знак согласия.

3

С того дня, как родители Франтишка перебрались — и, кажется, в последний раз — в собственный домик, сам он с возрастающим беспокойством стал подмечать, что они с Кветой, вместо того чтобы проводить вдвоем все свободное время, просто поменялись ролями. В какое-нибудь воскресенье, а то и в два подряд они, случалось, предпринимали чудесные вылазки на лоно природы или в районный центр, заканчивая вечера в загородном ресторане; но бывали субботы, когда уже Франтишек провожал Квету на станцию, и встречались они после этого только в понедельник.

А хуже всего, что Франтишек до сих пор не знает, куда Квета ездит. Он спрашивал не раз, и всегда она отвечала с наигранной небрежностью: «Да ты все равно те места не знаешь, так зачем тебе?»

Хорошо, что несколько суббот и воскресений отняла предвыборная кампания. По причинам, которые он и сам себе не умел объяснить, Франтишек оставлял своего приятеля в заблуждении, будто проводит с Кветой дни и вечера, на самом деле отданные агитпункту. Он рисковал даже быть обвиненным в скрытности, но всякий раз, как с языка его уже готово было сорваться признание в том, какое предложение сделал ему директор в «интеллектуальном» кафе, Франтишек спохватывался и разговор на эту тему откладывал на потом. Ему не хотелось анализировать причины, но он знал — разговор предстоит очень неприятный: тогда — в который уже раз — подвергнется испытанию их долголетняя дружба. Конечно, это не страшно; однако со стороны Франтишка тут есть элемент риска. В городишке, где ни от близкого, ни от далекого окружения невозможно утаить даже то, как ты красишь стены в своей комнате, только вопрос времени, когда избрание Франтишка станет достоянием гласности.

Дополнительные выборы закончились, и Франтишек был немного растроган и удивлен: за считанным исключением, вернее, по недоразумению, возникшему из-за отсутствия примерно семерых избирателей, он был избран единогласно. Не впервые, правда, ложится на него бремя ответственности за чужие поступки — такой ответственности уже требовала от него родина, победоносная власть пролетариата, но все это понятия довольно абстрактные, и контроль над выполнением обязательств ограничивался случайными показателями, опирающимися на десятичную систему счета и не очень отвечающими настоящей заинтересованности. Итоги, не правда ли, подводятся по случаю пятых, десятых, пятнадцатых или двадцатых годовщин, и эти итоги в свою очередь налагают на нас обязательства в предвидении годовщин двадцать пятых и тридцатых. И если одна из договаривающихся сторон нарушит условия, то это почти то же самое, что для христианина совершить смертный грех. Расширение поселка для рабочих химического завода, проект торгового центра и строительство школы-восьмилетки конкретным — и потому опасным — образом приближают к Франтишку общество, разбивая его на отдельные лица, — общество, бывшее до той поры компактным, монолитным и отвлеченным; этих отдельных лиц Франтишек встречает каждый день, и спасти его от них может только бегство, а для этого ему надо уволиться по собственному желанию.

От великой радости по поводу широких горизонтов, уже не ограниченных маршрутом: химзавод — Центральный вокзал в Праге — Уезд, осталось Франтишку лишь малое утешение — считать дни, отделяющие его от депутатской присяги. А дней этих отнюдь не так уж много. Они проходят, и однажды субботним полднем Франтишек видит себя в зале заседания городского Национального комитета.

Сначала его повергло в растерянность то обстоятельство, что он оказался самым молодым среди депутатов, и потом, когда все стали занимать места, то, что он не знал, куда ему сесть. Но председатель уже открыл заседание, и Франтишек, без конца извиняясь, опустился на ближайший стул; от опасений, не занял ли он место кого-либо из старших, более заслуженных, его избавил сосед, заверив, что решительно все равно, где он сядет.

Первый пункт повестки дня — присяга. Ее приносят три депутата, избранные дополнительно — следствие текучести городского населения. Прежние депутаты, на место которых избраны директорша школы, железнодорожник и Франтишек, были — все трое — переведены в течение одного месяца. Одного перевели на работу в областной центр, двух других в Прагу. Слово «переведены» председатель многозначительно выделяет, вызывая вздох у прочих членов Национального комитета. Франтишек знает: на каждом собрании закономерно обнаруживается какой-нибудь радикал со склонностью к крайностям. Он не то чтоб так уж настаивает на этих крайностях, напротив, его выступление рассчитано на неизменный ритуал, когда все его уговаривают и он наконец соглашается с видом покорности судьбе. Не составило исключение и это заседание. С момента, когда заговорили о переводе прежних депутатов по семейным обстоятельствам, один из присутствующих, человек среднего возраста, стал проявлять беспокойство. Он недовольно качал головой, что-то про себя бормотал и всячески делал вид, будто не догадывается, какое он привлекает внимание. Это опытный игрок, и прицел его точен. Секундой позже председатель перешел бы к следующему вопросу. Секундой раньше недовольный не получил бы слова. А сейчас он его получает.

— Не верю я в семейные обстоятельства! Молодой учитель, инженер, врач с большим энтузиазмом вызывается работать в пограничье, здесь его выбирают в органы народного управления, доверяют ряд функций, а он каждое воскресенье ездит в Прагу и рассказывает там сказочки о том, как он строит пограничье и какую политическую работу ведет. Потом вдруг у него серьезно заболевает мать, и готово дело — его переводят. Кто ж откажется от молодого производственника, к тому же работавшего на выборных должностях! Предлагаю: тех, кто уходит от нас, не освобождать, а исключать.

И человек средних лет садится удовлетворенный, как режиссер, чьи указания актеры обязаны добросовестно выполнить.

— Вообще-то надо бы когда-нибудь ввести такую практику! — раздается с одного конца стола президиума.

— Но как знать, вдруг у человека действительно уважительная причина, — возражает противоположный конец.

И разгорается спор, и длится до тех пор, пока председатель не выступает с фатальным открытием: какие бы причины ни выдумывали те, кто хочет уехать из пограничья, оставшиеся члены Национального комитета все равно должны исполнять свои каждодневные обязанности, хотя они, как ни верти, почти невыполнимы…

Радикал и несколько его сторонников оскорбленно умолкают. Председатель просит присутствующих встать и прочитать текст присяги. Из трех новых депутатов Франтишек последним пробормотал:

— Обещаю…

По-видимому, здесь принято, чтоб вновь избранные произнесли несколько слов, и в зале воцаряется тишина; железнодорожник довольно неуклюже толкает Франтишка ногой под столом. Тот умоляюще вскидывает глаза на директоршу школы, но она его взгляда не видит, так как смотрит вниз. Франтишек поднимается с места, и все облегченно вздыхают.

— Благодарю за доверие и буду стараться… мы будем стараться, — пролепетал он почти невразумительно; потом, махнув в отчаянии рукой, вдруг сказал: — Простите! Я то и дело благодарю за доверие и обещаю оправдать надежды, вот и сейчас повторяю то же самое, но ничего при этом не думаю… Совсем я от этого дурак дураком, уж и не знаю, кого благодарю, чьи надежды не должен обмануть. Не надо было меня выбирать. Это я понял только сейчас. Но вас я благодарю и ваши надежды оправдаю…

Франтишек, сын Жидова двора, который тщательно остерегается обнаружить свое интеллектуальное превосходство, чтоб не обидеть ненароком какого-нибудь батрака, болезненно воспринимающего любое проявление несправедливости и заносчивости, осторожно озирается, смущенный собственной импровизацией. Она кажется ему столь же тягостной и неуместной, как если бы он в разговоре с Псоткой упомянул о физиологическом растворе. Но минута всеобщей растерянности коротка, очень коротка. И вот уже разрозненные хлопки, кто-то засмеялся — и разом, дружно зааплодировали все.

Собственно повестка дня заседания приводит Франтишка в отчаяние и убеждает его, что он никогда не постигнет тончайших нюансов жизни города, в котором решил остаться навсегда.

Ясно, что в сопоставлении с новой функцией беспокойство Франтишка насчет того, где и как проводит Квета субботы и воскресенья, когда она не с ним, кажется довольно мелким. К сожалению, и поныне не решен вопрос, сколько времени надо отдавать человечеству, а сколько — человеку. Это уж зависит от индивидуального подхода. И Франтишек мучается. Мучается он до тех пор, пока не решается сделать то, что должен был сделать с самого начала.

Но в субботу, встретившись с Кветой, он чуть было не отложил задуманное. Ведь каждая встреча с ней — маленький праздник, а сегодня — праздник вдвойне, потому что на дворе июнь, склоны пограничных гор пламенеют цветами шиповника, а высоко над кустами вознесены цветущие кроны груш, яблонь, черешен. В городе, правда, пахнет прогорклым растительным маслом, шоколадом и нашатырным спиртом, но что это в сравнении с тем, что город затоплен морем цветов, сливающимся с белыми облачками! Даже трудно понять, облака ли проплывают по небу или то плывет белый цвет деревьев… Так бывает, когда твой поезд стоит, а состав на соседнем пути начинает трогаться.

Квета приходит по дорожке парка, и для Франтишка это так, словно к нему приближается солнце. И он едва не отказался от своего намерения, едва не изменил программу. Но Квета не солнце. Люди, торопящиеся на автобус, на поезд, толкают ее; чуть не задел ее пыльный берет, который мальчишки отфутболивают друг другу; она шарахается от велосипедов иногородних школьников… Какое уж тут солнце!

Это совершенно успокаивает Франтишка, и, когда Квета становится в очередь перед билетной кассой, он невозмутимо занимает место за ней. Квета удивилась, но ничего не сказала. В молчании приближаются они к окошку. Квета называет свою станцию, и Франтишек разочарованно прячет в карман банкноту и вынимает мелочь. Он ведь готовился чуть ли не к путешествию вокруг света, а ехать, оказывается, до деревушки в нескольких километрах от города. Когда он покупает билет туда же, Квета совершенно явственно бледнеет. Веки ее то взлетают, то опускаются на глаза, ей бы сейчас сжаться в комочек, словно раненому зверьку, но вокзал как растревоженный улей. Все скамейки заняты пассажирами, чумазыми ребятишками, все углы забиты грудами багажа.

— Тогда я никуда не поеду! — пытается Квета протестовать, но репродуктор уже объявляет поезд в ее направлении: Опарно — Радейчин — Жаланы — Упоржины — Теплице, — и поток пассажиров подхватывает их обоих, выталкивает на перрон и несет прямо к вагону. Но в вагоне — конец всякой радости для Франтишка. Он все что-то говорит, говорит, а Квета уставилась в открытое окно — и ни словечка. Франтишек встает рядом с ней у окна — она моментально садится. Он к ней подсаживается — она встает. Такая пантомима продолжается до самого отправления поезда.

Это маленький поезд, в нем даже взрослые чувствуют себя словно на ярмарочной карусели. Когда он прибавляет ходу, дымный хвост сваливается с крыш вагонов, клочьями врывается в окна, оставляет на сиденьях черные заносы сажи. Единственный спутник нашей парочки в купе рывком поднимает раму. Вагонные окна только так и можно закрыть — рывком. Теперь уже конец всякой радости для Кветы. Она старается поддержать подмоченную репутацию прерванной игры «встань-сядь» хотя бы тем, что смотрит направо, налево, на черный пол, на потолок, только не на Франтишка. Их спутник отбрасывает всякие правила приличия, повелевающие хранить безучастный вид, и наблюдает за ними с откровенным любопытством. Когда до нужной станции остается еще три остановки, Франтишек вдруг встает и почти спокойно заявляет:

— Я сейчас выхожу. Мне вовсе неохота разыгрывать из себя шута. Не стану обременять тебя, и ты тоже можешь себя больше не утруждать: не жди меня в понедельник.

Прежде чем Франтишек скрылся из поля зрения спутника, дверь купе заслонила Квета. Кинувшись в заплеванный коридор, она схватила Франтишка за руку, стиснула до боли и потащила, как заупрямившегося ребенка, обратно. Все это выглядело довольно комично.

Во всех купе много свободных мест, но они вернулись в прежнее, где их спутник с интересом ждал, что будет дальше. Они сели на свои прежние места и промолчали весь остаток пути. Молчание Франтишка обоснованно: он полагает, что ему нечего объяснять. А Квета, вероятно, не хочет говорить при постороннем. Однако прежде, чем их молчание стало тягостным и для них, и для их спутника, поезд подкатывает к маленькой веселенькой станцийке. С карнизов крытой платформы свисают деревянные ящики с пеларгониями, похожие на неугасимые лампады. Квета и Франтишек выходят. Так мало проехали, а уже в самом сердце гор! Их темные пики вонзились в голубое небо. Франтишек радостно озирает этот прелестный уголок земли, словно плывущий в белой пене расцветших деревьев, над прибоем которых высятся одни лишь горные вершины да шпиль церкви.

— У вас тут и впрямь красиво, ты верно рассказывала! Крыш не видно, одни цветы… Белые, розовые… Как на картинке!

Квета самым прозаическим образом прерывает эту оду на местные красоты:

— Ты сделаешь лучше, если поскорей забудешь, о чем я рассказывала!

Франтишек снова — слегка обиженно, но уже гораздо мягче — предлагает вернуться. В конце концов, у Кветы могут быть причины. Может, именно сегодня ее родителям неудобно принимать чужого человека. Может, они больны, не в духе, рассорились, наконец. Вдруг они, например, как раз разводятся…

— Мне правда в голову не приходило, что мой визит может быть неуместным. Я отлично могу вернуться на станцию и подождать обратного поезда.

Но Квета берет его за руку, сжимает так же крепко, как в поезде. И прибавляет шагу:

— Ладно, раз уж приехал — идем…

В ее тоне, в ее походке есть что-то судорожное, какая-то фальшь. Она неестественно выпрямилась, ее каблучки часто и отрывисто стучат по камням, которыми укреплена деревенская дорога. По мощеной улице и двухэтажным домам это скорее городок, чем селение.

Держа Франтишка за руку, Квета без конца вертит головой по сторонам, вызывающе смотрит на встречных, нарочно заглядывает в прищуренные окна солидных домов. От ее поведения Франтишка коробит; оно совершенно непостижимо, потому что встречные равнодушно минуют их, из окон никто не высовывается, не здоровается с Кветой, не машет ей. К чему же такая демонстрация? Так они подошли к небольшому прелестному замку, утонувшему в густых и высоких липах. Окна, двери, крыша замка, его стены — все вибрирует, словно через них пропущен электрический ток. Но эффект вибрации производит монотонное жужжание — как будто туча пчел ни на секунду не прекращает своих трудов. Едва оправившись от удивления, Франтишек вдруг заметил, что Квета стоит как мокрая курица, как заводная игрушка, в которой лопнула пружина: без воли, без жизни, отданная на произвол хозяина. Разжав пальцы, судорожно сжимавшие руку Франтишка, она едва слышно произносит:

— Вот теперь, если хочешь, возвращайся.

Рефлективным движением Франтишек вытер ладонь о брюки — ладонь, всю влажную от Кветиных пальцев. Перевел взгляд с девушки на замок. Рядом с тяжелыми деревянными резными воротами, над которыми укреплено облупившееся изображение белого плаща, увенчанного алой коронкой — герб бывших владельцев, — прибит овальный щит с надписью:

ДЕТСКИЙ ДОМ.

Франтишек растерянно спрашивает:

— С чего это мне возвращаться?

Квета молчит. Франтишек поднял глаза к открытым окнам — а в них теснится множество девчачьих, а кое-где мальчишечьих лиц — и все понял. После реплики, прозвеневшей прямо над самым ухом Франтишка: «Говорила я, у Кветины кто-то есть? Говорила!» — лиц в окнах изрядно прибавилось. Теперь уже Франтишек чувствует себя обязанным взять Квету за руку. Только это ему и остается, если он не хочет, чтобы Квета убежала от этих жестоко любопытных, смеющихся зрителей. Ему, впрочем, до них и нет дела. Его куда больше угнетает мысль, что начинать придется с пустого места. Квета — детдомовка, нет у нее тыла в виде четырехкомнатной квартиры, нет над нею хранительной руки любящих родителей. Ягодки-то — одного поля!

Сжав руку Кветы, Франтишек двинулся к небольшой дверце в воротах. Ему приходится слегка нагнуть голову — и вот они уже в темной проходной. Вдоль стен ее тянутся полки, в их отделениях стоят резиновые сапоги, от карликовых размеров до таких, какие надевает мать Франтишка, когда отправляется в коровник. Не все пары, конечно, поместились на полках, множество сапог валяется прямо на земле. Из проходной открываются три пути: во двор, над которым, как над Сахарой, дрожит знойный воздух, в левое крыло замка и в правое; но Франтишек выбирает именно тот, который нужен. Это побуждает Квету наконец-то раскрыть рот:

— Идешь так уверенно, будто все здесь тебе знакомо. А ведь это я провела здесь полжизни.

Франтишек сделал довольно судорожную попытку пошутить:

— Полжизни? Значит, ты тут и родилась?

— Нет. Меня сюда поместили, когда мне было шесть лет. И жила я здесь до пятнадцати. А теперь мне восемнадцать.

— Ты ездишь сюда из благодарности?

Франтишек совершенно не информирован в этом вопросе. О существовании детских домов он знает только по газетам. Однако его дурацкий вопрос не вывел Квету из себя.

— Господи! На что им моя благодарность?

Над лестницей, ведущей к сверкающему чистотой коридору, — надпись:

ДЕТСКИЙ ДОМ — НАШ ДОМ.

Квета уловила недоверчивый взгляд Франтишка.

— Нет, здесь было совсем не плохо. Большинство из нас любит приезжать сюда. Такое благодарное чувство становится привычным. В альбом наклеивают наши фотографии — выпускной класс, свадьба, снимок с мужем, с детьми — и с гордостью показывают их представителям школьного отдела, отдела социального обеспечения министерства… — Квета вдруг осеклась, потом закончила извиняющимся тоном: — А иначе и нельзя. Ведь через этот дом проходят десятки, сотни детей.

Младшим школьникам, гоняющим по коридорам и лестницам, нет дела до чужого дяди и девицы, а хорошенькие пятнадцатилетние девочки самым прозрачным образом дают понять, что они хорошо воспитаны и умеют себя вести. Выбегут из двери — в руках вязальные спицы, клубок пряжи, начатый рукав, — обгонят Франтишка с Кветой, откроют окно в коридоре — и возвращаются, скромно потупив глаза. Проходя мимо Кветы, прошепчут: «Приветик!» — и скроются в дверях спальни, рабочей комнаты, класса. И тогда из-за этой двери слышится взрыв веселого хохота. Когда хохот утихает, из другой двери выбегает другая девица, обгоняет нашу парочку, закрывает окно, возвращается медленно, потупив глаза, шепчет: «Приветик!» — и скрывается за дверью, за которой тотчас взрывается веселый хохот. А то сбежит какая-нибудь девица с лестницы, накинется на кого-нибудь из первоклашек, накричит, зачем руки грязные, и потащит мимо Франтишка с Кветой в умывальню…

Коридор кажется бесконечным оттого, что Франтишек в центре множества мелких эпизодов, — впечатление обманчивое, и оно рассеивается, как только он осознает, что эти эпизоды происходят одновременно, все разом.

И вот он стоит перед дверью с табличкой «КАНЦЕЛЯРИЯ» и вопросительно смотрит на Квету. Та пожимает плечами, и не успел он постучать в эту дверь, как она предупреждает его, что стучать нет надобности. Они входят в канцелярию, и Квета представляет Франтишка очень красивой женщине в белом халате. Это заведующая детским домом, и держит она себя с той непринужденностью, какой требует дипломатический протокол от государственных деятелей на переговорах, назначенных заранее. Заведующая невинно обращается к гостю:

— А знаете, когда я в прошлый раз спросила Квету, есть ли у нее парень, она ответила отрицательно!

Франтишек, только что произведенный таким образом в женихи, чувствует, как все лицо у него вспыхнуло. Вот именно. Как у мальчишки. Но замешательству его еще не конец — заведующая, не меняя тона, спрашивает:

— Вы у нас заночуете?

Как в отеле для иностранцев. Франтишек, иностранец в этой стране, не владеющий ее языком, запинается, помогает себе руками:

— Да… то есть нет. Не знаю, как у вас… Возможно ли это… Вообще, разрешается ли… Мы ведь еще не женаты! Пока.

Прежде чем ему запутаться в уверениях, что брак с Кветой он оформит в ближайшее время, заведующая начинает смеяться. Смеется она звонко — наверное, даже в коридоре слышно. Когда приступ смеха проходит — что случается не сразу, смех то и дело возвращается мелкими волнами, перемежая слова заведующей, — она говорит неожиданно обиженным тоном:

— Но позвольте! Здесь вам не гостиница с почасовыми номерами. Нет, уж лучше ничего не объясняйте! — И, повернувшись к Квете, она продолжает: — Скажи же и ты что-нибудь, господи! Если мы предоставим говорить ему, он еще скажет, что свадьба у вас на носу, и попросит у меня твоей руки!

Квета отвернулась, но Франтишек знает, что она тоже смеется. Наконец, став снова серьезной, заведующая объясняет:

— Пока они маленькие, наш дом — действительно их дом. Большинство из них лучшего и не знают. Хуже дело, когда они вырастают. Мы отправляем их в мир — на учебу, на работу. Там у них есть, правда, крыша над головой, но… им некуда возвращаться. И вот по воскресеньям они ездят к нам. Сначала одни, потом парочками. Поэтому заведены у нас и гостевые комнаты.

Заведующая опять засмеялась.

— Конечно, мы не поместим вас с Кветой в одной комнате на ночь! Это вызвало бы здесь революцию. Комнаты для гостей расположены в крыле, где живет персонал. Там можете быть как дома. Только, прошу вас, не надо смущаться. Я каждый год выдаю замуж по нескольку девиц. А сама при этом незамужняя… Никто меня не берет, а в школьном отделе меня упрекают за то, что дети вместо официально предписанного обращения называют меня «наша барышня». Новый режим, все мы теперь товарищи, но барышни так и остались барышнями!

Заведующая — красавица. У нее бело-розовое лицо, белые зубы, медово-золотистые волосы. Но красота ее не от нашего бренного мира. Она не отмечена ни страстями, ни материнством, а следовательно, ни изменами, ни болезнями, ни разочарованиями… Руки у нее красные, со следами въевшейся грязи в мелких трещинках, но на лице кожа гладкая и нежная. Она из рода женщин, которым целуют не губы, а руки. Как матерям и бабушкам. Трудно решить, не сквозит ли в ее словах оттенок печали. Видимо, нет: речь ее течет плавно и, кажется, бездумно.

— Квета, покажи ему, где он может переночевать. И пойдите прогуляйтесь перед ужином. У нас тут чудесная природа. Быть может, она поможет ему привыкнуть к мысли, что ты детдомовка. А то он, бедняжка, совсем с панталыку сбит.

Под Франтишком закачался пол, тщательно натертый воском. Заведующая постоянно что-нибудь делает. Вот сейчас доливает воды в вазочку с ландышами, в большие вазы с сиренью. И при этом все говорит тоном радиодиктора, объявляющего время дня или сводку погоды.

— Главное, мой мальчик, не старайтесь делать вид, будто здесь вас ничто не поражает. Притворство и героические жесты не нужны. Никакой милости вы Квете не оказываете. Наши девушки умеют шить, стряпать, стирать, убирать и ходить за малыми детьми. Добродетели несколько старомодные, но из-за отсутствия их люди до сего дня разводятся. Не знаю, как наши девчата умеют любить, в этом я не разбираюсь, но думаю — не хуже других.

Франтишек переминается, силясь удержать равновесие на полу, уходящем у него из-под ног; он невольно перенимает равнодушный тон заведующей, естественность ее движений. И тогда сверкающий пол превращается в прочно прибитое зеркало и отражает их фигуры. Франтишек подходит к столу и начинает равнять в вазе ветки белой и голубой сирени.

— А зачем мне притворяться. Я сам вырос в бывшем амбаре имения, которое до сих пор зовется Жидов двор. Нас было восемь человек в комнатушке с кухней. Бабушка, дед, родители и четверо детей. Если кто приезжал погостить — спали на полу. Там даже не вся наша мебель помещалась.

Франтишек уже и сам растроган трудной историей своей семьи, но заведующая его не пожалела, не выразила ни симпатии, ни радости оттого, что они с Кветой одного поля ягода. Сказала только:

— Вот видите, у вас с Кветой есть о чем потолковать. Да не задерживайтесь, одеты вы легко, а здесь в горах вечера холодные.

Область высокого давления над Украиной перемещается к северо-западу. Слушайте сигналы точного времени. Каков уровень воды в чешских реках сегодня на семь часов утра? С ума сойти.

Выйдя из канцелярии, Франтишек озирается, как вор, укравший какую-нибудь ерунду — пользы никакой, зато, если накроют, сраму не оберешься. Квета виновато улыбается:

— Не сердись на нее. Она нас любит.

— Если она таким образом проявляет свою любовь, то уж лучше бы не любила.

Но злится он недолго. В комнатке, отведенной для его ночлега, — одна образцово застланная кровать. Ее металлические части сверкают, как хирургические инструменты. У журнального столика — два плетеных кресла. Столик накрыт клетчатой скатеркой, на нем — вазочка с ромашками, васильками и маками. Но вид у букета такой, словно его подобрали на свалке. Ромашки помяты, их середина желто-черная, алые лепестки, венчающие маки, порваны, тем не менее букет издает сильный, дурманящий аромат. Местная курьезность… Квета понюхала букет и брезгливо отвернулась:

— Одеколон! Знак внимания от девчонок. Хотели порадовать тебя цветочками, а так как они, — Квета щелкнула по мертвым соцветиям, — не пахнут, то облили их одеколоном. Вот дурочки!

В этой комнате, где слабо пахнет воском, которым натерт пол, и чистым постельным бельем, высушенным на жарком солнышке, в комнате, в которую из садов и огородов, расположенных у подножия гор, доносится через открытое окно кладбищенский запах земли, аромат простого одеколона очень приятен. Ведь он — чей-то, в то время как сверкание никелированной кровати и матовый блеск линолеума — общее достояние. Универсальная обстановка детского дома, личность неувядаемо красивой заведующей — все это так сильно воздействует на нервы, что в этой прелестной комнатке с видом на горы Франтишек чувствует себя как на иголках. Поэтому, показав на отдаленную вершину, вознесшуюся к небу, подобно готической башне, он спрашивает:

— Доберемся мы до нее засветло?

Из-за присутствия Франтишка знакомая обстановка детдома кажется Квете чужой. Ничего здесь ей не принадлежит. Только сам Франтишек. И она дает ему это понять, всей тяжестью повиснув у него на шее — движение, подобающее скорее борцу, чем влюбленной девице. Но борец-то слабенький! Если б Франтишек хотел, он стряхнул бы ее без труда. Но он не хочет. А Квета шепчет ему на ухо:

— Ты зачем рассказал ей про Жидов двор? Ради меня?

— Нет.

— И вы правда спали на полу?

— Да.

— Значит, дом с желтым кафелем…

— Я выдумал.

— И посуду с синим узором…

— Тоже.

— И зеленую гостиную…

— Да! И книжный шкаф со словарями, и журнальный столик, и кресла зеленого плюша — все я выдумал.

Франтишек слегка отстраняет Квету и, глядя куда-то вбок, спрашивает:

— Сердишься?

Квета, в знак отрицания, так порывисто замотала головой, что ее золотые волосы вскинулись направо-налево. Она виновато улыбнулась:

— Я ведь тоже не говорила тебе про детдом. Боялась ужасно, что пригласишь меня в Прагу, и твои родители начнут меня расспрашивать, и придется мне все выдумывать… Про милого папочку, милую мамочку…

Франтишек делает попытку заступиться за своих родителей:

— Ну, мои многое могут понять, их не так-то легко удивить.

— Даже тем, что я никогда не видела своего отца трезвым?

Франтишек степенно покачал головой. Квета повысила голос:

— И даже тем, что моя мама в третий раз замужем?

Франтишек и это отрицает. Для подобных дел в Жидовом дворе не нужно даже официального оформления брака.

— Ни тем, что ты со мной… дружишь?

Это Франтишек не сразу решился отрицать, что было бы лицемерием, и Квета мгновенно подметила его нерешительность:

— Вот видишь!

Оба вздохнули — громко, как дети, когда они играют во взрослых, — обнялись и, словно актеры-любители, забывшие роль, все повторяли:

— Я не хотел тебя терять…

— Ты правда не хотел меня терять?

Потом, когда они сообразили, что засветло им не добраться до вершины, похожей на готическую башню, а в темноте бродить по тем местам небезопасно, Квета с поразительной трезвостью осведомилась:

— Ладно. В таком случае, куда же ты ездил каждое воскресенье?

Услышав ответ, разочарованно вздохнула:

— Ах, дом-то строить легко…

Франтишек понял этот вздох во всей его многозначительности и не стал спрашивать, что она хочет этим сказать. Но Квете нужно убедиться еще в одном:

— Но это-то уж правда, да?

Франтишек усмехнулся с легкой горечью:

— Конечно. Раз мне не стыдно об этом сказать — значит, правда.

Больше Квета не расспрашивала.

Чтоб не дразнить невероятно живое воображение фантазеров переходного возраста, вечер они провели у телевизора в обществе старших воспитанников и по комнатам своим, в противоположных крыльях замка, демонстративно разошлись на глазах у всех. Однако даже это не спасло их от подозрительных взглядов и истерического хихиканья.

Утро, которое мудренее вечера, напомнило им о неосуществленной прогулке. Франтишек, приехавший налегке — как отозвалась заведующая о его одежде, состоящей из вельветовых брюк и рубашки, — был готов в два счета. Квета, для которой детский дом, согласно надписи над лестницей, был родным, собиралась дольше. Быть может, это объяснялось тем, что они решили после прогулки сразу вернуться в город.

Франтишек нетерпеливо прохаживался перед канцелярией; комнатка Кветы — в конце коридора, и ему неловко стучаться к ней, точно так же как и топтаться поблизости от ее двери. Но сейчас еще слишком рано, к тому же воскресенье. Коридор пустынен и тих. Когда же из спален начал доноситься шум, Франтишка спасает появление заведующей, которая приглашает его к себе.

— Вам надо было условиться с Кветой, в котором часу вы встретитесь. Теперь вы стесняетесь постучаться к ней, она — к вам. А вы постучите — у нее нет привычки поздно вставать. Наверняка уже оделась.

Франтишек двинулся было к двери, но не успел ее открыть, как заведующая заговорила опять своим раздражающе безучастным тоном, снова приводя при этом что-то в порядок, — Франтишек даже не сразу понял, что обращается она к нему.

— Вы должны быть добрым к Квете. У нее была тяжелая жизнь. Иному и за пятьдесят лет не выпадет на долю того, что ей пришлось пережить за восемнадцать.

Умудренный опытом вчерашнего разговора с ней, Франтишек постарался принять нейтральный вид, но заведующая недовольна:

— Не надо недооценивать того, что я вам говорю.

Ее безапелляционные назидания злят Франтишка. Теперь, когда они с Кветой кончили игру в прятки, проповедь заведующей, которая ничего о них не знает, в сущности, излишня. И он раздраженно отвечает:

— Моя жизнь тоже была нелегкой. С какой же стати мне быть особо добрым к тому, кому было еще труднее?

Заведующая посмотрела на него недоуменно.

— Хотел бы я услышать, что и ко мне кто-то должен быть добрым! Почему еще никто ни разу этого не сказал?

Загадочно усмехнувшись, заведующая стала его успокаивать:

— Потому что вы сильный. Я говорю не о простой физической силе. Что в ней толку? Годится разве для цирка. Сильный человек — это тот, кто в состоянии выдержать больше.

Франтишек не упустил случая напомнить ей вчерашний разговор:

— Не удивляюсь, что вами недовольны в школьном отделе. Ваши слова отдают проповедью христианских добродетелей.

Но заведующая — в точности как вчера — звонко рассмеялась:

— Что вы! Они справедливы и для христиан, и для коммунистов! — Она глянула на часы. — Но теперь вам уже и правда можно постучаться к Квете.

Франтишек попрощался, поблагодарил за ночлег; заведующая проводила его до двери и тут, взяв за локоть, вполголоса сказала ему на ухо:

— И не сердитесь на меня! Все старые девы слегка чокнутые…

Франтишек, вдыхая запах тонких сладких духов, пристально посмотрел в это прекрасное пустое лицо, но, прежде чем он успел что-либо сказать, был мягко выставлен за дверь.

А за дверью, в коридоре, летают подушки, пахнет мылом и зубной пастой, размазанной по губам и щекам младших детей. К счастью, Квета, готовая к выходу, уже стоит перед кабинетом заведующей.

Они сбежали с лестницы, прошли через проходную, через дверцу в воротах и двинулись к далеким пограничным горам, под сенью которых и провели весь прекрасный день. И в какой-то предвечерний час решили пожениться.

Их нежный договор, разумеется, привел пока лишь к тому, что на обратном пути в поезде Квете уже не было нужды вести себя невозможным образом, разыгрывая Коломбину и навязывая Франтишку роль Пьеро. И еще к тому, что, целуясь на прощание, они уже не прятались за углом вокзального ресторана, где пахнет пивными помоями. Для начала хватит и этого. Должно хватить, поскольку Франтишек живет пока в чудесной мансардной комнате, где стоит запах дерева и яблок, где стены оригинально раскрашены и увешаны керамическими изображениями драконов, камбал и павлинов.

Франтишек вернулся домой поздно, но приятель еще не лег. На сей раз уже он побывал в Праге. Поездка в детдом многое решила для Франтишка. Теперь он чувствует себя ответственным только перед самим собой. И приятель мгновенно улавливает эту перемену в нем, объясняя ее самой банальной, хотя и не лишенной логики причиной:

— Спорю на что угодно — ты наконец-то переспал с Кветой!

— И зря бы спорил.

— Ну да? Неужто вы и субботу, и воскресенье провели просто так?

— Просто так.

Годом-другим позже люди будут стыдиться прогулки «просто так». Но в описываемое время ответ Франтишка звучит правдоподобно. Однако приятель считает нужным предостеречь его:

— Смотри не удивляйся, если она найдет себе другого!

А это уже сигнал надвигающейся эпохи беспощадного состязания в одежде, в жилье, в марках автомашин и, конечно же, в любви. Все ведь взаимосвязано. Но пока что Франтишек позволяет себе усомниться в возможности такого исхода. Да и приятель не стал развивать эту мрачную тему. Отвернувшись, он вытащил из цинкового ведра возле умывальника бутылку красного шампанского, обтер ее грязным полотенцем и торжественно произнес:

— Да пробудь ты с Кветой хоть до утра, я бы все равно дождался тебя с этим вот!

Франтишек, крепко запутавшийся в тенетах грядущего супружества, обрадовался:

— Приезжает твоя учительница!

Ничего умнее ему в голову не пришло. Он так искренне рад за друга, что даже керамические драконы начинают ему нравиться, и он с упоением продолжал:

— Не хотел я тебе говорить… Сегодня мы с Кветой решили пожениться. И еще открою тебе: что касается жилья, то я попал в такое место, где решают именно такие вопросы!

Взволнованно пройдясь по комнате, Франтишек закончил:

— Наконец-то и я смогу оказать тебе услугу. Вот умора!

Он важничал, как петушок, но вскоре ему стало жалко приятеля, которому он и слова не давал вставить. А тот нервно дергал проволочку, придерживающую пробку, молчал и смотрел в сторону. Его молчание Франтишек объяснил себе той настороженностью, которая сопутствует откупориванию шампанского. Взгляд приятеля, устремленный в сторону, несомненно, измерял возможную траекторию полета пробки. Франтишек не торопил приятеля высказаться — такой он благородный. Но единственным, что нарушило тишину, был звук выстрелившей пробки и затем шипение пузырьков в стаканах. Когда приятель наконец открыл рот, то произнес нечто совсем не похожее на тост по случаю общего решения.

— Я был в Праге, — как-то бесцветно начал он, и каждую его следующую фразу сопровождала пауза, глубокая, как пропасть. — Разговаривал с отцом. Он сказал, что, еще когда мы были на предпоследнем курсе, он записал меня на кооперативную квартиру. Даю тебе честное слово, я об этом не знал.

Франтишек отодвинул стакан с вином. Опять он опоздал. Горизонт ощетинился разнородной мебелью, а сам он сидит на стуле, взятом напрокат. И немало прошло времени, пока он собрался с духом, чтобы спросить:

— Почему ты говоришь это мне?

— Потому что квартира готова. И занять ее надо как можно скорей. С квартирами чем дальше, тем труднее.

Приятель испытывал потребность оправдаться. Он говорил быстро и напористо:

— И вообще, разве я не имею права уехать отсюда? Никто мне здесь ничего не дал. Я никому не должен. Никому не обязан…

Он встал, заходил из угла в угол, притрагиваясь носком ботинка то к кровати, то к столу, к умывальнику, к шкафу.

— Здесь нет ничего моего. Это не мое, и это, и это тоже…

Стукнул кулаком по стене.

— Даже стены не мои! Если не понравлюсь здешним, ничто не помешает им меня выставить. Что же дает мне этот завод? Возможность провести лучшие годы здесь, в доме, где мне ничего не принадлежит? В оранжевом дыму и пыли?

Теперь поднялся и Франтишек. Не мог он долее сидеть и слушать в бездействии. И он спросил:

— А что даешь заводу ты?

Приятель не ответил.

— Давно ли мы сюда приехали?

И на этот вопрос ответа не последовало. Так стояли они лицом к лицу, пока обоим стало невмоготу. Очередь нарушить молчание — за приятелем; он ведь еще не дал ответа ни на один вопрос Франтишка. Это еще хорошо. Эпоха, когда единственным ответом на подобные вопросы будет смех, уже стучится в двери. Тук-тук-тук! Приятель улыбнулся, напряжение упало.

— Ладно. Ты прав. Для завода я не сделал ничего. Но согласись с одним: можешь ты назвать хоть одного человека, который на моем месте поступил бы иначе?

Франтишек подумал хорошенько и нерешительно протянул:

— Быть может, мой отец.

Приятель использует его нерешительность:

— Да нет. Я имею в виду кого-нибудь из наших. Из школы.

Франтишек медленно покачал головой, отрицая. Приятель совсем растаял.

— А теперь садись. Чего стоим как дураки. Я еще не все сказал. Как узнаешь, с большим удовольствием чокнешься со мной. Я заявил отцу, что у меня есть одно-единственное условие: пускай добудет квартиру и для тебя.

— И что отец?

— Обещал. Ты его знаешь. Он тебя обожает. А на его слово можно положиться.

Франтишек потянулся к стакану, но опустил руку.

— Поздно.

Приятель припустил это мимо ушей — он упивался розовыми картинами будущего:

— А пока уладится с твоей квартирой, будем жить вместе в моей…

— Предварительно размалевав ее, — подхватил Франтишек. — У нас еще осталась черная краска. Хорошо, что не выкинули.

— Ладно, только теперь лучше возьмем не черную, — без прежней уверенности согласился приятель.

Но тут уж Франтишек не выдержал.

— Брось валять дурака! — оборвал он приятеля. — Не желаю я полжизни раскрашивать чужие квартиры. Это ведь и для меня лучшие годы. О том, что будет дальше, мы с тобой спрашиваем по-разному. Я спрашиваю себя: что я могу сделать для других? И вывернуть это наизнанку не могу. Не умею, да и не хочу. Открыть тебе секрет? Ты мне свой секрет, я тебе свой. Меня выбрали в городской Национальный комитет.

С этими словами Франтишек торжественно поднял стакан. Друзья чокнулись, смущенно улыбаясь. Им уже нечего таить друг от друга. Нечего бояться. Они пьют вино, которое так же выдохлось, как и их дружба.

4

Возвратиться Франтишкову приятелю из пограничья в Прагу было, понятно, не так-то просто, как могло бы показаться после бутылки красного шампанского. Однако и не так уж сложно, как бы хотелось радикалу из городского Национального комитета. В обоснование своего увольнения приятель привел — а как же иначе! — семейные обстоятельства. Но так как эта пластинка слишком заиграна, то отец приятеля прибыл лично, чтоб объяснить эти самые семейные обстоятельства. Только посещение высокопоставленным правительственным чиновником местных властей и дирекции химзавода окончательно разрешило конфликт, грозивший затянуться до бесконечности по принципу: «Что лежит — не убежит».

Аргументы папаши, в сущности, сводились к тому, что длительное отсутствие сына, находящегося вдали от семьи, при скверном состоянии здоровья отца может вызвать перебои в работе целой промышленной отрасли. Судя по результатам личного вмешательства Моравца-старшего, никто в пограничье не пожелал взять такую ответственность на себя.

За этой закулисной борьбой Франтишек наблюдал со стороны, прикидывая в уме, долго ли она протянется. Он опирался на свой опыт, на многолетнее знакомство с жизнью, условия которой в данном случае представлялись ему как в математической задаче. Результат известен, а вот способы решения задачи индивидуальны. А так как в обычной жизни великие, роковые разлуки происходят довольно редко, то Франтишек соблюдал лишь самую необходимую меру участия в единоборстве высокопоставленного столичного чиновника с местной бюрократией; и когда все кончилось благополучно, он помог приятелю упаковать вещички, столь недавно доставленные сюда.

Но и в этом деле Франтишек придерживается меры. Он не настолько медлителен, чтоб можно было подумать, что он с тяжелым сердцем принимает отъезд друга, но и не слишком тороплив, что означало бы, напротив, будто он уже и дождаться не может, когда тот уедет. Франтишек порадовался, когда со стен сняли керамические барельефы, но чуточку погрустнел, увидев, что после них остались на стене следы, хотя провисели они тут недолго. Но так уж водится на свете. Вместо того чтоб поскорее оставить позади тягостное прощание, мы растравляем себя воспоминаниями о том, что покойный любил картофельные кнедлики. И усердно откапываем в своей памяти что-нибудь подобное, лишь бы подольше продержалась печаль.

Когда вещи уложили в машину, то, как это ни странно, именно Франтишек останавливается на пороге и окидывает взглядом разворошенную комнату. Приятель воспринимает этот взгляд как упрек себе и спешит уверить Франтишка — а вернее, самого себя, — что это еще не конец.

— Ты тоже не выдержишь здесь больше года. А может, мы и раньше увидимся в Праге!

Франтишек его не разубеждает. Оставляет приятелю этот шаткий мостик к прошлому. Так мы утешаем наших любимых уверениями, что будем им писать.

Всю глубину отчуждения между ними Франтишек понял, только когда, нагруженный свертками, вошел в новую квартиру приятеля. Но тот в этом не виноват: он нервничает и выискивает случай примирить новую реальность со всем, что было прежде.

Его квартира — в доме на вершине холма. Прага как на ладони. Султанами дымов она напоминает стадо китов, всплывших на поверхность подышать воздухом. Квартира распланирована симметрично: в середине кухонька, ванная и прихожая, справа спальня, слева общая комната. У кого есть с чего начинать, того не догонишь. Франтишек находит здесь мебель из бывшей студенческой комнаты и кое-что из зеленой гостиной. В новой квартире имеется на чем писать, питаться, спать, куда повесить шляпу и одежду. В общей комнате на стремянке стоит немолодая учительница, моет окно. Она не потрудилась слезть или отложить мокрую черную тряпку, только глянула на приятелей со своей высоты и сказала:

— Оба приехали? А я еще и передохнуть не успела.

И снова яростно принялась тереть стекло. Ее тренировочные брюки — в мокрых пятнах, под натянутым свитером бьются большие груди, на босых ступнях — старые шлепанцы. Могла бы, конечно, приодеться ради прибытия хозяина квартиры, но это означало бы задержку, и такой же задержкой было бы слезать со стремянки, чтоб подать Франтишку руку, хотя бы и мокрую. Но Франтишек понимает — ей есть что наверстывать. Глянул искоса на приятеля — понимает ли тот тоже — и увидел одну лишь плохо скрытую досаду. Наконец учительница, прервав мытье окон, удивленно покачала головой:

— Что же вы стоите? Приготовь для него хоть кофе, — бросает она Франтишкову приятелю, а к самому Франтишку обращается с наигранной покорностью судьбе, с какой говорят люди, у которых столько дел, что они не знают, за что приняться: — Это единственное, чем мы можем вас угостить.

Франтишек пробормотал про себя:

— Pluralis majestatis…[42]

Учительница, твердо решившая наверстать упущенное, ничего не оставляет на волю случайности или стихийного развития и спрашивает настороженно:

— О чем вы там шепчетесь?

Приятель Франтишка не настолько деликатен, чтоб подыскивать иностранные выражения для ее собственнических замашек, и тон его холоден:

— С каких это пор ты изъясняешься во множественном числе?

Вопрос крайне груб, и Франтишек невольно зажмуривает глаза, словно услышал звук пощечины. Однако учительница уже слишком прочно внедрилась в квартиру.

— Мне бы твои заботы! — вздохнула она только, и черная тряпка снова пошла кружить по гладкому стеклу.

Друзья перенесли в спальню чемоданы, одеяла, костюмы и керамику. Франтишек не удержался от замечания:

— Ну вот, ты должен радоваться, что я не принял твоего предложения. Однокашник не очень-то приятное прибавление для молодой семьи…

Франтишек шутил, а приятель принял это всерьез. Взмахнув руками, словно показывая комнату, он возмущенно спросил:

— А что у нее было-то? Посмотри вокруг и скажи, есть здесь хоть что-нибудь не мое?

Давно прошли времена, когда Франтишек считал долгом соглашаться со всем. И он лишь пожал плечами:

— Мне трудно судить. Не спрашивай меня о таких вещах.

Однако приятель, оставив без внимания ударение на слове «мне», удивился:

— Как это не спрашивай? Разве эта тахта тебе не знакома? И стол, и стулья? Посуда?

Сытый голодного не разумеет, и Франтишку пришлось подтвердить, что он знает все эти предметы по дейвицкой квартире.

— Она ничего с собой не принесла, — раздраженно продолжал приятель. — Пальцем не пошевельнула, чтоб сделать возможной нашу совместную жизнь. Вот держать себя так, словно все тут принадлежит ей, — это она умеет. Не знает разве, что квартира денег стоит?

Трудно решить, кто из этой парочки держит себя более неподобающе. Приятелю все дал отец, учительнице — приятель. Франтишек полагает, что этим двум не в чем упрекать друг друга. И все же он любопытствует:

— Что же ты собираешься делать?

— Подожду, что будет дальше. Она, правда, говорит «мы», «наше», «сделаем», «пойдем», но вообще-то она меня устраивает. Досадно только, что своими манерами она оскорбляет тебя.

— Ну, это чепуха, — улыбнулся Франтишек. — Я ведь не собираюсь поселиться у вас. Но что ты будешь делать, если она захочет оформить брак?

— Буду оттягивать.

— До ее сорокалетия?

— Хотя бы.

Франтишек испытывает сочувствие к стареющей девице, у которой нет своей квартиры.

— А это не жестоко?

— Нет. Никто ее тут не держит.

Помолчав, приятель добавляет:

— И ничто здесь ей не принадлежит.

Франтишек кивает согласно. Что уж тут рассуждать о жестокости, когда такие счеты… Они раскладывают вещи, прибивают крючки, расставляют мебель. Покончив со всем, садятся к столу, чтоб угоститься дорогим ликером из дейвицких запасов. Как видно, дело с угощением обстоит не так уж плохо. Учительница, узнав, что Франтишек не собирается ни жить здесь, ни даже приезжать с ночевкой, становится вдруг очень любезной.

— Одним словом, нам повезло, — говорит она, словно кооперативную квартиру можно выиграть в лотерею. — Но я слыхала, в пограничье тоже много строят. Вот увидите, скоро уже мы будем помогать вам устраиваться, — утешает она Франтишка. — Не вечно же вам ходить в холостяках…

К счастью, ее внимание привлекает стопка керамических драконов, рыб и бабочек, и она обращается к приятелю:

— Это ты мог бы ему оставить!

Приятель уже не выдерживает ее счастливого щебетанья и грубо бросает:

— Как же, он был бы на седьмом небе!

Однако остановить учительницу невозможно. Она всеми силами защищает свое искусство:

— А что? Все лучше, чем голые стены!

Она так гордится своими павлинами, как детишки бедняков перепившимся отцом.

Франтишек поспешил уберечь ее от нападок приятеля. Едва тот начал:

— Твоими рыбками не прикроешься и печку не затопишь… — как Франтишек, взяв за голову гипсовую рыбку, перебил его:

— Вот эта нравится мне больше всех!

Учительница делает великодушный жест:

— И берите, раз она вам нравится!

Она приняла рыбку из рук Франтишка, чтоб завернуть в газету это маленькое отступное. Подумала и прибавила еще змею. Одной рыбки за то, что Франтишек отказался вернуться в Прагу, право же, маловато.

Франтишек сияет. Приятель никак не может объяснить себе столь внезапную любовь друга к настенной пластике. А Франтишек просто добился своего. Опасность, что учительница будет поставлена перед ним в смешное положение, отведена. По крайней мере на то время, пока он здесь. А там пускай делают, что хотят.

Поскольку он уже ничем больше не может быть полезным, Франтишек собирается в дорогу. Никто его особенно не удерживает, да, если б и удерживал, он не сдался бы на уговоры. Его любопытство — как выглядит кооперативная квартира — удовлетворено, а проблемы, возникшие в связи с нею, он разрешать не вправе. И ему предстоит обратный путь. После взаимных обещаний писать, после установления факта, что город в пограничье не так далек от Праги, Франтишек откланялся. Когда он был уже у двери, стареющая учительница в приливе великодушия предлагает:

— Как-нибудь берите под мышку свой предмет да приезжайте к нам в гости на субботу!

Приятель язвительно поправляет ее:

— Девушку зовут Кветой.

— Ну, Франтишек не обиделся, что я назвала ее предметом. Так ведь говорится.

Приятель возвращает учительницу к реальности:

— Говорится? Ты хочешь сказать — когда-то говорилось?

Неприятную паузу, наступившую вслед за тем, он заполняет уточнением:

— В довоенных романах.

Учительница всхлипывает:

— Говори уж все, что думаешь! Во времена моей молодости — это ты имел в виду, да?

Она с трудом сдерживает слезы. Эту катастрофу Франтишку уже не предотвратить. Буханье захлопнутой двери разрушает мостик, по которому он мог бы вернуться туда, где светло, сухо, тепло. И приходится ему выйти на улицу, в ненастье, а за дверьми — плач. Жаль.

Но, несмотря на ненастье, ожидающее его на улице, Франтишек довольно мужественно перенес расставание с приятелем. Только переступив порог своей мансарды, вздохнул. В мансарде жуткая холодина. Наклонившись, чтоб открыть дверцы ледяной печки, Франтишек заметил на столе большой конверт. Недоуменно повертел его в руках — и вынул из конверта пачку приглашений. Стал читать — на всех одно и то же:

«Городской Национальный комитет приглашает Вас на открытое собрание избирателей».

Франтишек кинулся к инженеру по технике безопасности, владельцу коттеджа.

— Что же это такое?!

— По-моему, повестки. — Инженер удивленно воззрился на Франтишка: текст ведь совершенно ясен.

— Да, но почему их так много?

— Не знаю…

Лишь на другой день председатель Национального комитета объяснил: количество повесток соответствует числу избирателей его участка, и он должен вовремя вручить их всем им на дому.

— Но когда?.. — растерялся Франтишек. — Работа у нас сменная…

— Лучше всего вечером, когда люди дома, — посоветовал председатель.

— Я думал, это рассылают по почте…

— Ну да, почта! Если такая ни к чему не обязывающая бумажка придет по почте, люди ее просто выбросят. Разве можно полагаться на почту!

Франтишек только беспомощно вздохнул, сложил повестки и вышел, совсем упав духом. Отправился к детскому саду, вызвал Квету и развернул перед ней бумажки:

— Работы на целую неделю!

Квета, девчонка без роду-племени, не знавшая семейной жизни, не понимает досады Франтишка.

— Хочешь, помогу? Я с некоторыми знакома…

Быстро перебрав повестки, она отделила часть и, развернув веером, весело помахала ими перед носом Франтишка:

— Этим я вручу сама. Их дети у нас в саду.

— Да разве ты не понимаешь, что дело не в этом?

Франтишек не знает, как объяснить Квете всю неловкость такого поручения. Такие тонкости до нее не доходят. И она смотрит на него удивленно, еще немножко — и съежится, замкнется в себе. Этого Франтишек боится: ведь если так случится, то, пока он вернет ее к жизни, орущие детишки, чего доброго, дом подпалят. Все что угодно, только не это! Квета делает последнюю попытку понять его.

— В чем же тогда дело? — в отчаянии спрашивает она.

— Ну неудобно же врываться в чужие квартиры! — чуть не выкрикивает Франтишек.

— А как ты тогда с ними познакомишься? — бесхитростно возражает Квета.

Франтишку остается проглотить этот урок политической работы; не сразу нашел он, что ответить, но потом, смущенно улыбнувшись, признался:

— Я об этом и не подумал…

Оставив Квете веер из повесток, он засунул свою часть бумажек в карман и вечером принялся обходить старые дома с галерейками, на которых сушатся пеленки. Над двориками стоит запах младенцев, складывающийся из запахов мыла, молока, пота и записанных матрацев. На одной галерейке, куда выходили жилища трех семей, Франтишек забыл роль объективного депутата, улыбающегося в ответ на недоверчивые взгляды и холодный прием; увидев, как из общей уборной выползает полупарализованная старуха, он в сердцах заговорил с ней:

— Господи, скажите на милость, что за счастье вы тут искали? Неужели стоило тащиться сюда из внутренних областей, чтобы и тут тесниться по две семьи в двух клетушках?

И вдруг — словно сами стены здесь имеют уши — все ожило на галерейке: в окнах появились головы, в прихожих поднялся какой-то шум, а старуха ответила за всех:

— А там у нас и этого не было.

Глянув вызывающе на галстук Франтишка, на его белую рубашку, она добавила с нескрываемой злостью:

— Ученым-то господам такое и во сне не снилось!

— Бабка, не задирайте его! — раздался из полуоткрытого окна молодой женский голос. — Он депутат, а мы не хотим тут гнить до смерти!

Старуха затрясла головой:

— Видала я таких депутатов! Жаль, ни один не жил в таком вот…

Она скрылась в темной прихожей, откуда еще донеслись ее слова:

— Господа были и будут…

Франтишек не стал ее разубеждать. Он спустился по скользким ступенькам, сосредоточив все свое внимание на том, как бы не поскользнуться.

Есть еще люди, объявляющие себя бедняками в чаянии сделать на этом карьеру. Но число их стремительно сокращается. Теперь скорее сделаешь карьеру, если у тебя машина и модерная квартира со светильниками, как на Брюссельской выставке. Франтишек не относился ни к тем, ни к другим. Ну и что?

Обойдя все дворики, протопав по всем стертым ступеням, он смертельно устал. И усталость эта не просто физическая — он душевно измучен. Неудивительно. Ведь и в последней квартире он должен был держаться, как в первой, терпеливо отвечать на вопросы и оскорбления. Почувствовав, что идти по глинистой тропинке через поля к своей мансарде, сейчас, без сомнения, выстывшей, выше его сил, он направился к кафе, чьи запотевшие, заляпанные грязью окна светятся желтыми огнями. Войдя, двинулся прямиком к «интеллектуальному» столу. Не спросив даже, свободен ли стул между аптекарем Козликом и директором химзавода, он поздоровался и уселся с уверенностью завсегдатая. Демонстративно положил на стол оставшиеся повестки. Директор искоса наблюдал за ним. Затем тихонько спросил:

— Здорово сердитесь на меня после сегодняшнего?

Франтишек пожал плечами.

— Если б даже сердился — что я могу теперь поделать?

— Просить перевода в Прагу.

Посмотрев друг другу в глаза, оба ни с того ни с сего вдруг рассмеялись от души. Директор, пользуясь минутой разрядки, положил руку на плечо Франтишка и спросил доверительно:

— Какова истинная причина его ухода?

Не видя, почему бы не ответить правды, Франтишек сказал:

— Кооперативная квартира.

— Ну да, этому она нужна больше всех! — удивленно тряхнул головой директор.

Но Франтишек не собирается поддерживать невыгодное мнение о своем приятеле:

— Квартира нужна ему, как всякому другому.

Директор щелкнул пальцем по повесткам:

— Странно, что вы говорите так именно сейчас. Мало вы перевидали развалюх?

Франтишек кивнул.

— Мало темных двориков?

Что на это ответить? А директор продолжал:

— Каморок без окон? Вот вы учились в Праге. Вы убеждены, что там в этом смысле лучше?

— Если я скажу, что не убежден и что в Праге не лучше, чего мы этим достигнем?

Франтишек с вызовом взглянул на директора, и тот поспешил извиниться:

— Простите. Я не имею права требовать, чтобы вы осуждали вашего друга, но чем дальше, тем чаще я себя спрашиваю… — Он замолчал, как бы обдумывая, стоит ли продолжать, но, заметив, что возбудил интерес в собеседнике, спросил: — На что таким людям социализм?

Вопрос повис в воздухе. Ответа нет. Соседи по столу тактично болтают о чем-то другом.

— Ну скажите сами, зачем им социализм? У них и до социализма были и приличные заработки, и просторные сухие квартиры. Они знают — нужно чего-то хотеть, да не знают, чего именно. То им кажется — мало свободы, то — мало информации. А мы сносим дома, кишащие клопами, подточенные плесенью, и домов этих столько, что впечатление такое, будто блуждаем мы по заколдованному кругу и ничего не делаем…

— Представьте, — перебил его Франтишек, — сегодня меня почти обругали. Одна старуха… Сказала — господа были и будут.

— Вот-вот, — живо подхватил директор. — Такой старухе плевать на политику. Ей интересно, когда она будет жить в человеческих условиях.

— Жалко, не она делает газеты, — усмехнулся Франтишек и на вопросительный взгляд директора объяснил: — Больше насчет жилья била бы тревогу, чем насчет поездок на Запад!

Интеллектуалы за столом, перестав прикидываться незаинтересованными, выразили шумное одобрение. К сожалению, все они уже подвыпили, так что беседу повело в такие дебри, откуда и не выберешься. Впрочем, Франтишек с директором успели сказать достаточно, чтоб понравиться друг другу. Между тем шум за столом, да и во всем зале крепчал, и Франтишек, кивнув на оставшиеся повестки, поднялся с места:

— Должен же кто-то заниматься этим! Я ведь и представить не мог, что делать это придется мне.

Теперь уже ничто не спасет его от глинистой тропинки к дому, где его примет в свои объятия холодная мансарда. Единственный плюс в этом бедствии то, что в такие поздние часы он не встретит ни инженера по технике безопасности, ни его супруги. А то они преследуют Франтишка любопытными взглядами в чаянии получить объяснение отъезду приятеля. Франтишку же вовсе не хочется ничего объяснять. По чисто престижным соображениям. Как во время первых выездов на автомобиле Франтишку удобнее было выступать в роли совладельца, так теперь ему удобнее помалкивать, делая вид, будто все идет по-старому.

В тот вечер это ему удалось. Франтишек прокрался на цыпочках по тихому дому, как вор, как пьяница, возвращающийся в поздний час.

Но последовали и другие вечера. В один из них жена инженера по технике безопасности утешала Франтишка разговорами о том, что и он когда-нибудь дождется перевода в Прагу; в другой вечер сам инженер сообщил ему, что в таких делах надо действовать с умом. Конечно, эта парочка не единственные люди, убежденные, что по тем или иным причинам Франтишек упустил редчайший шанс. И все его жалеют. Кроме Кветы — та ничего не знает. Но как раз она-то имеет право знать, что Франтишек вовсе не тот идеальный партнер, каким казался вначале. Франтишек полагает, что будет лучше, если он сам ей все скажет, развеет ее ничем не обоснованные иллюзии, будто и у него есть такие же шансы привести ее не слишком пока счастливую жизнь к happy end’у, как у его приятеля в отношении немолодой учительницы. Однако от решения до исполнения бывает далеко. Ничего! Франтишек твердо решил отложить неприятный разговор не далее чем до открытого собрания избирателей. И, решив так, стал с нетерпением ждать — скорее бы настал этот день! А когда он настал — чтоб скорее кончилось собрание! Его раздражало присутствие Кветы. А она пришла на собрание не из гражданских добродетелей, а чтоб насладиться сознанием собственных заслуг в привлечении граждан. И еще из любопытства: каков результат Франтишковой агитации? Многочисленность собравшихся превосходит ее ожидания. Ну и молодец Франтишек! Да и сама Квета по-своему молодец. Только уж слишком оно затянулось, это собрание. После обсуждения проекта будущего торгового центра, срока сноса старых кварталов, жалобы на молодых блюстителей порядка, которые, чтоб сократить путь, ходят прямо по газонам городского сквера, состоялось награждение милиционеров. Вот ведь — настоящие воины, а послушно строятся в шеренгу, словно детишки… После этого собрание кончилось.

За окнами темно. Франтишек, который все время сидел в президиуме — Квета не понимает, чего ради: ведь он не сказал ни словечка, — наконец-то смог подойти к ней. Поток людей понес их к выходу, но сейчас им еще не суждено вдохнуть свежего воздуха, напоенного сладким запахом шоколада и резким запахом нашатырного спирта. Председатель городского Национального комитета потянул Франтишка за рукав. Тот, прямо как в сказке «дедка за репку», потянул за руку Квету. И вот оба стоят, как первоклашки, перед столом президиума и слушают непонятный для них разговор между председателем и коллегой Франтишка — депутатом от соседнего участка.

— Она точно умерла? — недоверчиво переспрашивает этого депутата председатель.

— Абсолютно.

— А не может быть, что она просто куда-то уехала?

— У нее никого нет. Телеграмму из больницы вместе с ключами от ее квартиры передала мне соседка.

— Значит, нам ее и хоронить.

— Так.

— За счет города.

— Да.

— Но вы представляете, что будет, если она не умерла? И что получится, если у нее окажутся родственники?

Но коллега Франтишка совершенно уверен, что это не так. В тот самый момент, когда Квета с Франтишком решают сделать вид, будто вовсе не слушают разговор, который их не касается, председатель вдруг поворачивается к ним:

— Есть у меня идейка, только я не решаюсь выговорить ее вслух…

Это утверждение, впрочем, не следует понимать так уж буквально, потому что председатель, кивнув на коллегу Франтишка, тут же и продолжает:

— На его участке умерла одна старая женщина. Родных никого нет. Похоже, что квартира со всем содержимым отойдет в ведение Национального комитета. По-моему, для начала вам бы она подошла. — Посмотрев на Квету, он уже гораздо тише добавил: — Возможно, барышня иначе представляет себе начало семейной жизни, но вы ведь сами знаете, как обстоит дело с жильем у нас в городе.

Квартиры так и посыпались! Франтишек не знал, как ему отнестись к сообщению приятеля о новой квартире, теперь он не знает, как принять предложение председателя. Если б речь шла о нем одном, он принял бы с радостью, но рядом стоит Квета. Франтишек не решается кивнуть в знак согласия, не представляя себе, как он потом, поселившись в какой-нибудь развалюхе со входом с галерейки, среди мебели, изъеденной древоточцем, объяснит Квете, с какой такой стати вводит он свою будущую жену в эту дыру, тогда как приятель его вселился в сухую и солнечную кооперативную квартиру в новом районе столицы! К счастью, Квета не разделяет его нелепых опасений. И как стыдно стало за нее Франтишку, когда он услышал, о чем она думает!

— Кто нам поручится, что мы не навсегда останемся в квартире, которую вы предлагаете?

Ее самообладание просто ошеломило его. Однако председатель тоже не лыком шит.

— А как знать, может, вы и не захотите съезжать оттуда? Никто из вас ведь еще не видел квартиру.

Его последнюю фразу Франтишек воспринимает как горькую иронию, но сейчас ему некогда копаться в своих ощущениях. Председатель, смекнув, что из них двоих Квета практичнее, обращается уже к ней одной:

— Осмотрите квартиру — вас это ни к чему не обязывает.

И протянул ей ключи.

— Вот этот от двери дома, а тот — от самой квартиры. Не понравится — просто вернете ключи. Когда завод начнет строить свои жилые дома, кого же, как не вас, вселять в них в первую очередь?

Тон председателя внушает доверие. Квета хватает ключи, сжимает их в своем маленьком кулачке. Франтишек благодарит за то, что о нем подумали в Национальном комитете, но остерегается благодарить слишком горячо. На всякий случай глянул искоса на Квету, одобряет ли она избранный им тон, но та уже бросилась к двери, словно у нее выросли крылья.

Дом, в котором освободилась квартира, находится в противоположном конце города. Трудно сказать, можно ли эту часть его назвать кварталом. Колония двухэтажных домиков, так тесно прилепившихся друг к другу, что нередко из соображений экономии два соседних дома имеют одну общую стену. Домики похожи один на другой. Внизу сквозная прихожая, через которую входят в квартиру на первом этаже и во дворик. В конце прихожей — лестница на второй и последний этаж. Франтишек с Кветой ориентировки ради сначала осматривают нижние помещения. Проще всего пройти сразу во дворик. Там большая кадка с фикусом, к стене прислонена ванна, на веревках сушатся кухонные тряпки. Дворик окружен низенькой оградой. Поверх нее видно, что в соседних двориках, справа и слева, тоже стоят кадки с олеандром, у стены — ванны и тянутся веревки с такими же тряпками. Днем это, вероятно, унылое зрелище, но сейчас, когда на всем лежит желтый свет, падающий из незанавешенных окон первого этажа, дворики выглядят довольно уютно. Поскольку свет горит только внизу, а верхние окна темны, там, видимо, и располагается квартира, ключи от которой у них в руках.

Они возвратились в прихожую и по невысокой лестнице поднялись к темной площадке. Долго старались попасть ключом в замочную скважину, светили себе спичками. Всякий раз, как Франтишек чиркал спичкой, стеклянная филенка двери вспыхивала разноцветными огоньками, как церковное окно. И маленькая прихожая — будто часовенка. Слабая лампочка осветила шкафчик, тесно уставленный банками с вареньем, затем табуретку, полочку со старомодной обувью. В кухне — белая мебель, в углу — вполне современная плита. Гостиная вся в малиновых покровах и белоснежных салфеточках. Малиновой скатертью покрыт овальный стол, малиновые чехлы на креслах, на кушетке. Буфет забит посудой. Малиновые покрывала и на огромных супружеских кроватях в спальне. Франтишек с любопытством заглядывает в гардероб. Там он находит потертую меховую шубу, шляпки с вишенками, бессильно свисающие с вешалок платья непривычного фасона и расцветки. Повсюду стоит запах нафталина, выдохшихся духов и фруктов.

— Как же мы решим? — беспомощно спрашивает Франтишек.

Квета будто не расслышала — она снует по квартире, как мышка. Там, где она побывала, остаются выдвинутые ящики, открытые шкатулки, растворенные окна. Открыв все, что можно, она с разбегу бросилась на диван в гостиной, перекувырнулась — мелькнули белые бедра — и уселась с довольным видом, сложив руки на коленях.

— Мне тут нравится. Настоящая квартира.

Франтишек не знает, как принять ее оптимизм. Он берет в руки то клубок пряжи, то муфту кроличьего меха, шаль с бахромой, наперсток, графин для ликера и снова осторожно кладет предметы точно на прежнее место.

— А мне, напротив, все тут как-то мешает…

Вместо ответа девушка встала ногами на диван, раскинула руки и, словно неживая кукла, упала в объятия Франтишка — он еле-еле успел ее подхватить. И не успел он еще обрести утраченное равновесие, как она, упершись пятками в вытоптанный ковер, потянула его к себе, на диван. Она сжимает и разжимает колени, одной рукой слегка отталкивает, другой еще ближе притягивает его — руками, ногами, всем телом добивается, чтоб он оказался на ней. И при всем том бормочет:

— Не помешает нам это старье! Что не пригодится, запрем в один сундук…

Но Франтишку ясно, что вовсе не какие-то там шляпки с вишенками сейчас у нее на уме. Он целует ее в губы — и оба застывают в смешной, неестественной позе. Первой открыла глаза Квета и увидела над собой старинную люстру со стеклянными висюльками; чуть позже очнулся Франтишек и, хотя Квета сжимает его руками и ногами, поправил скатерть на столе, которую они почти совсем стащили, падая на диван. Потом оба передвинулись к краю старинного дивана, сели, и Квета тесно прижалась к Франтишку, прошептав ему на ухо:

— Это хорошо. Мне бы не хотелось — так вот. Я всегда представляла это себе иначе.

Франтишек тихонько засмеялся. Светлые Кветины волосы щекочут ему ухо, лицо, шею.

— Значит, ты много об этом думала? — спросил он, подчеркивая словечко «это».

Он ожидал, что Квета закроет ему ладошкой рот, разыграет оскорбленную, но она, прижавшись нежной щечкой к его щеке, честно призналась:

— Сначала нет, а потом все время!

Франтишку стало страшно, что Квета услышит, как бурно забилось у него сердце. В этой мертвой комнате лихорадочное биение сердца должно отдаваться так гулко… И он сдерживает дыхание, чтоб слова его прозвучали естественнее:

— И с каких пор?

— С каких пор? — Квета длит волнующую игру. — С тех пор как мы ночевали в детдоме в разных комнатах…

Франтишек попытался принять шутливый тон. Он чувствовал, как дрожат у него руки, он хотел бы сидеть вот так хоть до ночи — и в то же время ему хочется, чтоб все это уже кончилось, потому что возбуждение изнуряет его, лишает способности рассуждать логически.

— Жаль, что я не знал!..

Квета порывисто тряхнула головой:

— Там это было невозможно!

Словечко «это» начинает сводить Франтишка с ума.

— А теперь — возможно? — сдавленным голосом спросил он.

Квета молча кивнула. И вдруг рассмеялась, соскользнула на ковер, снизу преданно глянула на Франтишка. Весело защебетала, будто пересказывая прочитанную книгу:

— Вот переберемся сюда — и все время будет можно… Утром, в полдень, вечером, когда кому из нас захочется!

В наивном предвкушении будущих наслаждений они перелистали кухонный календарь, определяя день свадьбы. До нее еще далеко: Франтишку надо сперва получить ордер на квартиру, надо решить, что делать с вещами старой дамы — после беглого осмотра их ни он, ни Квета не сомневаются, что покойная была истинной дамой, — и еще он должен представить Квету родителям. Вернее, не должен, он ничего от них не ждет, ничего ему от них не нужно, но расстались они по-хорошему, так зачем же огорчать их стареющие сердца, скрыв от них свою женитьбу? Все это он высказал Квете, и та не возражала. Затем они погасили свет, вышли, заперев дверь, и, очутившись на улице, подняли глаза на темные окна и одновременно сказали:

— Это был самый прекрасный день в моей жизни.

И только теперь смущенно посмотрели друг на друга.

— Давай пойдем на похороны этой пани!

Таким предложением Франтишек как бы просит прощения за минуты беззаботного счастья в этом доме, где мебель служила другим, где ко всем предметам прикасались другие руки. И прежде, чем разойтись, оба торжественно обещают проводить усопшую в последний путь. День и час похорон узнает Франтишек: во-первых, это он придумал, а во-вторых, он член Национального комитета, а там лучше всего будут знать все насчет погребения.

Он узнал, что погребение состоится во второй половине следующего дня на городском кладбище, и едва успел предупредить Квету.

У вырытой могилы сошлись три человека. Молодой священник — ибо старая дама ходила в церковь, — Квета и Франтишек.

— Прими, господи, душу рабы твоей Катерины, — закончил молитву священник, и равнодушные профессионалы из похоронного бюро в потертых до блеска униформах опустили легкий гроб в черную яму.

Священник приготовился было выразить соболезнование Квете и Франтишку, да вовремя удержался, чтоб сначала на всякий случай спросить:

— Вы родственники?

— Нет, — ответил правду Франтишек. — Но нам отдали ее квартиру.

Тогда священник пожал им руки.

— Спасибо вам. Право, это очень славно с вашей стороны. Очень славно, — с признательностью повторил он.

Похвала священника была им приятна. Взявшись за руки, они покинули кладбище с таким достоинством, словно похоронили родную бабушку. Но едва за ними закрылась скрипучая калитка, едва скрылись из глаз надгробия — печали как не бывало. Всего несколько шагов за пределами кладбища — и Квете пришла в голову новая мысль. Остановившись, она с притворным участием проговорила:

— Стало быть, раскрасили вы вашу комнату, а теперь твой приятель останется там один…

Франтишек воззрился на нее и так захохотал, что священник, шедший в нескольких шагах впереди, возмущенно обернулся. Знал бы он, как поведет себя этот молодой человек тотчас после траурного обряда, может, не руку бы ему пожал, а плюнул бы под ноги!

Квета решила разыграть чувствительную душу, глубоко огорченную разлукой двух друзей.

— Что тут смешного? — обидчиво спросила она. — Тебе тоже не было бы приятно остаться в одиночестве. Вдвоем-то все легче!

Ее эгоизм настолько прозрачен, что Франтишек не может успокоиться. Наконец, отсмеявшись и переведя дух, он обрел способность объяснить свое веселье:

— А он там больше не живет! Получил кооперативную квартиру в Праге и уехал!

Франтишку любопытно, как подействует на Квету эта ошеломляющая новость, передать которую он так долго готовился. Но Квета отреагировала самым неожиданным образом:

— Вот и хорошо!

Франтишку не верится, что все сошло удивительно легко, но Квета тотчас объяснила, почему это ее нисколько не задело:

— Я-то боялась, когда-нибудь вы оба уедете в Прагу навсегда и там посмеетесь над одной маленькой дурочкой, которая здесь тебя любила…

Хорошо, что они смотрят в разные стороны. А то бы Квета увидела, как у Франтишка вдруг навернулись слезы. После довольно долгого молчания Квета спросила:

— Разве в Праге так легко получить квартиру?

— Нет.

— Наверное, он собирается жениться?

Франтишек пожал плечами, и Квета вдруг вся сжалась от тяжелого подозрения:

— Он хотел, чтобы ты уехал с ним? Говори! Правда ведь хотел, чтоб вы вместе уехали?

У Франтишка есть полная возможность набить себе цену, ответив правду, но он предпочел соврать:

— Нет. Ничего он мне не предлагал. Просто ему удалось получить квартиру, мы распрощались, и он уехал.

Это он повторял потом всю дорогу. И повторял все дни, оставшиеся до свадьбы. Из таких заверений образовался целый обряд. Иногда Квета спрашивала:

— А если б он предложил тебе опять жить вместе с ним в Праге, остался бы ты здесь ради меня?

А Франтишек иной раз удивлялся:

— Сколько лет прожили мы с ним вместе, а теперь я о нем как-то и не думаю…

К родителям Франтишек теперь не ездил. Он не показывался в Уезде с того самого дня, когда помогал перевозить все эти крольчатники, сундуки, стоптанные башмаки и застиранные мешки. Не сговариваясь, они с Кветой считают решенным, что в Уезд поедут уже вместе. Чем ближе день свадьбы, тем острее встает перед ними необходимость такой поездки. Пока выбивали ковры, стирали занавески и мыли окна, Франтишек и не помышлял об этом. Но в один прекрасный день квартира очищена от пыли, у Кветы и Франтишка уже есть в ней свои уголки, наполненные всякой ерундой, размещение которой по ящикам и полкам внушает им блаженное ощущение укромности в собственном доме. Франтишек живет как во сне. Каждый день обогащает его новыми сведениями, узнав которые он чувствует себя более взрослым.

То он вдруг обнаруживает, что Квета умеет шить и вязать, что в коробке из-под ботинок она держит спицы, наперсток, пуговицы, иголки и нитки. И сразу у него еще одной причиной больше смотреть свысока на холостых мужчин своего возраста. То он находит в ящиках туалетного столика, под треснувшим трюмо, Кветины бюстгальтеры, чулки, трусики, пояса. Он украдкой берет в руки эти интимные вещички и испытывает торжествующее чувство оттого, что может их трогать. До сих пор его отделяли от них процедуры знакомства, свиданий, мелких размолвок, а теперь все это здесь, у него под рукой. Франтишек чувствует себя открывателем неведомых миров. Его неуверенные шажки сменяются победным маршем.

Единственное, что омрачает его приподнятое настроение, — это мысль о неотвратимом факте, что вместе с приближением свадьбы и поездки в Уезд приближается и настоящий день рождения матери. Не придумав ничего, чем можно было бы объяснить Квете такое повторение, он просто сообщает ей об этом. Девушка не удержалась от вопроса:

— Как, опять?

Франтишек сделал вид, будто не слышит, а Квета сейчас же извинилась за свою неделикатность. Тем оживленнее бросились они обсуждать, когда ехать, что подарить матери, когда вернуться… И если до недавних пор у них был избыток времени, то теперь его стало невероятно мало. Условились ехать в ближайшее воскресенье. Так практичнее — смогут вернуться в тот же день. В новом родительском доме места, правда, хватает, но Франтишек не уверен, хватит ли там на всех постелей.

До отъезда Квета вздохнула не менее сотни раз:

— Ох, как мне хочется, чтоб все это было уже позади!

И она упорно повторяет это и не слушает уверений Франтишка, что его родители самые обыкновенные и самые непритязательные в мире люди.

Еще в поезде она с отчаянием спросила, сразу ли ей говорить про детдом или уж погодя. Франтишек сумел все-таки убедить ее, что это совершенно неважно, она может вообще об этом умолчать. Тогда она стала расспрашивать о новом доме. Ее фантазия сообщила дому сказочные размеры.

Только когда за окнами вагона пошли уже предместья Праги, она отвлеклась от этой темы.

На вокзале, как было условлено, встретились с братьями Франтишка. Все старались держаться самым естественным образом, но от Франтишка не ускользнуло, что братья разочарованы. По понятиям Жидова двора, он добился большего, чем они, — а на Квете самая обыкновенная одежда. Под белым плащом — белый джемпер, а юбка даже длиннее, чем сейчас носят. В пограничном городе Франтишек этого не замечал, а тут, по милости братьев, это его раздосадовало. Квета же прямо сама не своя — сейчас она вряд ли стала бы кувыркаться, даже если б под рукой оказался старенький диван!

По дороге к Уезду разговор свернул, естественно, на крупнейшее достояние семьи — дом. Теперь-то уж он и вовсе представился Квете огромным, просторным, удобным — в сравнении с ним какой убогой должна она показаться самой себе с ее швейными принадлежностями в белой коробке из-под ботинок! Брат, живущий в Брно, заметил:

— Я никогда и не думал, что наш дом — целое состояние. Во сколько ты его оцениваешь? — обратился он к Франтишку.

Тот, никогда об этом не задумывавшийся, ответил не сразу. Подумав, он с непритворным изумлением выговорил:

— Да тысяч во сто, а может, и во все полтораста!

Эта цифра ошеломила не только Квету. Братья переглянулись. Франтишек, чтоб убедить самого себя, что названная им цифра реальна, стал перечислять преимущества дома:

— В нем могут жить две семьи. Он на равном расстоянии и от Праги, и от Кладно, и до обоих близко. Дом огорожен, при нем фруктовый сад…

В голосе младшего брата, у которого на погонах три полоски, означающие звание сержанта, зазвучали нотки обиды:

— Хорошо там будет Вере. Даром получит и квартиру, и бабушку в придачу.

Средний брат заспорил:

— Не может она претендовать на дом!

— Это почему же ей не претендовать на место в доме родителей? — вступился за сестрины права младший.

Брненский брат неумолим:

— Они пальцем не пошевелили для стройки! Надрывались отец с матерью да вот он, — кивок в сторону Франтишка.

— Зато у Веры ребенок.

— Это ее дело. Могли предвидеть, когда женились.

— Семьям с детьми везде преимущество!

— Ладно, — согласился средний, — пускай живут. Только я потребую свою часть. Скажем, дом стоит сто тысяч. Разделить на четыре — двадцать пять. Я имею право стребовать с них двадцать пять тысчонок, — торжествующе подвел он итог. — Я тоже захочу когда-нибудь жениться, и денежки мне пригодятся!

Франтишек постарался успокоить братьев. Ему немножко стыдно за них перед Кветой.

— А кто мешает поселиться в доме и вам?

Вопрос Франтишка вдохновил младшего на новую мысль:

— Правильно! Перебирайся в дом ты и выплачивай по двадцать пять тысяч Вере, мне и ему! — Он со смехом показал на Франтишка. — Полжизни будешь вкалывать только на нас!

Братья смерили друг друга взглядом. Им уже ни о чем не хочется говорить. Как ни поворачивали они проблему устройства, дома, денег — выхода не находили. Так и до Уезда доехали. Франтишек еще попытался как-то спасти репутацию семьи:

— Мы как будто забыли, что у мамы день рождения!

Братья, не ответив, стали спускаться по ступенькам вагона; вдруг они подтолкнули друг друга, перешепнулись о чем-то. Пражский поезд, как всегда, встретился на станции Уезд с кладненским. На платформе стоит Вера с ребенком на руках, пока ее смуглый супруг вытаскивает застрявшую в дверях почтового вагона колясочку спортивного типа. Узнав, что это молодая женщина с ребенком и явственно вздутым животом и есть сестра Франтишка, не удержалась от улыбки и Квета. Подошел зять всех трех братьев, волоча дребезжащую коляску, и, едва успели все обменяться рукопожатиями, поспешил заговорить, чтоб никто его не опередил:

— Приехали вот поосмотреться. А то дальше так невозможно. Трое в комнатушке под крышей, четвертый на подходе… За полгода ни разу как следует не высыпался. Веселого мало…

Братья упрямо молчали. Никто из них не сомневался относительно того, где именно хотят «поосмотреться» сестра с зятем. Далекая крыша родительского домика приветливо алеет черепицей. А Вера, посадив ребенка в коляску, растерянно мечется от брата к брату, бестолково подсказывая дочке:

— Милунка, улыбнись дяде! Покажи дяденьке зубки, ну, покажи! Гляньте: у нее уже три зубика! Ты кто? Скажи скорей, кто ты? Мамина умница-разумница! Ну, скажи — ум-ни-ца!..

Братья принужденно улыбаются, смущенно покашливают. Одна Квета старается поддержать разговор, задавая обычные вопросы: сколько времени Милунке, сидит ли она уже, а может, даже ходит? Но в конце концов умолкла и она, только Милунка в своей колясочке все еще надеялась установить взаимопонимание и улыбалась всем щербатым ротиком. Скоро, однако, даже эта малышка поняла, что с родственниками шутки плохи, и стала засыпать. Головка ее моталась на ходу из стороны в сторону.

Зять первый взялся за скобу калитки в маленький палисадник перед домом. А калитка не открылась. Подергал — никакого результата.

— Но они должны быть дома! — удивился Франтишек.

Зять выразил свое изумление свойственным ему лапидарным стилем:

— Не от нас же заперлись!

Он еще раз, сильнее, дернул калитку, она по-прежнему не поддалась. Никто ничего не понимал; но в какой-то момент взгляды всех вдруг сошлись на одной точке, и перед ними будто занавес поднялся: на доме — щиток с государственным гербом, а под гербом казенной синей краской выведено:

ДЕТСКИЙ САД.

Один за другим повернулись родственники к Франтишку, который — единственный из присутствующих — строил дом от начала и до конца. Во взглядах их сначала была мольба, словно от него ждали спасения, потом — подозрительность, будто именно он затеял такую дурацкую шутку. А потом все отвернулись с негодованием, как если бы он был во всем виноват.

А из окна соседнего новенького коттеджа всю эту сценку наблюдала какая-то женщина. Она развалилась на подоконнике, ее тяжелые груди свесились за карниз. Насытившись зрелищем растерянности, она лениво окликнула семейство:

— Вам Шандеров, что ли?

Братья закричали наперебой:

— Да, да, именно!

— Так они переехали.

После долгой паузы, во время которой братья наслаждались видом необыкновенно крупных грудей соседки, а она — их замешательством, Франтишек сообразил спросить:

— Куда?

— А в новый дом от госхоза.

Зять еще в отчаянии крикнул:

— Чего ради?!

Но Франтишек уже начал понимать. Взяв Квету под руку, он сказал:

— Ну вот и поосмотрись тут хорошенько.

Женщина в окне на вопрос зятя только плечами пожала. У Кветы дрогнули в усмешке губы. Пошли к новым жилым домам госхоза — растянулись теперь парами, друг за другом, словно гуси. Франтишек первый подошел к аккуратному коттеджу с палисадником и, положив руку на скобу калитки, подождал остальных. И тогда погрозил братьям и сестре кулаком — как в ту пору, когда они были маленькие, а он — старший и самый сильный.

— Будете держать себя как ни в чем не бывало! Мы ничего не знаем. И знать не хотим.

Поскольку теперь уже все равно ничего не поделаешь, то к радостному подчинению былому Франтишкову авторитету присоединился и зять.

Когда они ввалились в кухню, у Франтишка возникло чувство, будто все это он однажды пережил. В кухне пахнет майораном, чесноком, свежим кофе и ромом. На подоконнике, на длинной доске, остужаются свежие колбасы. За столом — губы в сале — пируют отец с матерью, французские дядя с теткой и кузены Роже с Франсуа. Их обслуживает, слегка пошатываясь, Псотка. Зря Франтишек восстанавливал свой авторитет. Все тут уже сильно навеселе. Мясник Корейс, спиной к гостям, меняет пластинки на патефоне. Шумные приветствия, звучные поцелуи, растроганные поздравления, возгласы восторга при виде подарков — все перекрывает песня «Пойдем с нами, девушка, в поход, сколько радости в походе тебя ждет». Вместо того чтобы спросить, как это родители решились бросить дом, представляющий такое солидное состояние, зять ни к селу ни к городу осведомляется у отца:

— А вы, стало быть, свинью резали? Я-то думал, вы больше не держите…

— Да купили мы… — начал отец с глуповатой улыбкой и, не зная, что сказать еще, обернулся к своей сестре; та за него закончила:

— Уговорились мы — давайте, мол, сложимся, да и купим свинью ко дню рождения. Кому нынче охота выкармливать, навоз убирать, подстилку менять? Коли теперь все по большому счету пошло — пускай же и праздник большим будет!

Зять сидит — в одной руке тарелка с остывающим бульоном, в другой большая рюмка рому. Он заливает утраченную иллюзию и, обжегши глотку, торопится остудить ее хлебом с жирным мясом. Мать Франтишка сидит на кровати в углу кухни, обнимает Квету, то слезы утирает, то что-то рассказывает девушке. Она одна еще сохраняет ясную голову. Голос ее монотонно жужжит среди громких восклицаний и звучного чавканья:

— Отдали мы наш домик государству со всеми потрохами. А то, бывало, кто к нам ни придет, сейчас жалеть принимается. Мол, люди, да вы и жить-то как следует не умеете! Просто перетащили Жидов двор на сотню метров в сторонку. А знаете, сколько хлопот с таким домом? Что ни год — какой-нибудь ремонт…

И мать, как зачарованная, подводит Квету к калориферам. Нежно погладив холодные ребра, объясняет тоном актера-любителя:

— Центральное отопление!

Потом — осторожно, торжественно — трогает тумблер электрической плиты:

— Плита!

И снова уводит Квету к кровати, и Квета снова садится, как послушная девочка.

— На что новый дом, когда ты стареешь? Одна злость. Чтоб там все тебе на голову падало. Поверите ли — люди здесь даже судятся из-за домов! Родители с детьми, дети между собой. Вот до чего в нашем Уезде докатились!

Благо неимущему!

Мать любовным взором окидывает насыщающуюся семью:

— Это я не о своих детях. Вы их еще не знаете. Они друг за дружку жизнь отдадут.

Узкую грудь матери распирает гордость; мать снова всплакнула. Готова пустить слезу и Квета. Но она не знает, плакать ей или смеяться! Всхлипнет коротко разика два — и опять счастливо улыбнется. Дядя, углядев эту сентиментальную парочку на кровати, так стукнул кулаком по столу, что задребезжали ножи, стаканы, тарелки, бутылки:

— Бабы! А ну-ка, бабы!..

Тут все бросились к Квете, предлагая ей хлеб, колбасу, горчицу, бульон, мясо… Мать Франтишка робко извиняется. Только когда Квету плотно забаррикадировали мисками и тарелками, дядя утихомирился. Воспользовавшись минуткой тишины, он предложил веселой компании спеть французскую песенку. Предложение принимается с восторгом; дядя, постучав вилкой о тарелку, хлебнул рому и затянул превосходным баритоном:

Suzon était boniche, boniche dans un boxon.

Elle aimait bien s’farcir, tous les plus beaux garçons…[43]

Пение он сопровождал звяканьем вилки о тарелку, а когда все уловили ритм, тоже схватили свои приборы и во всю мочь застучали по чашкам и крышкам. Тетка всплеснула руками и плюнула:

— Поросенок! Хорошо еще, никто не понимает…

Ах, как жалеет Франтишек, что не приехал днем раньше. Как сладко похрапывал бы на полу, под жужжанье родных голосов, вспоминающих былое! Но наступает пора прощаться. Квета переходит из объятий в объятия, а Франтишка будто и на свете нет. Мать гладит Квету по лицу, дядя шлепает ее по задочку, тетка вскрикивает: «Бесстыдник!» — и даже старая Псотка влепляет ей на шею слюнявый поцелуй.

На станции Квета, очарованная семейным торжеством, вздохнула:

— У тебя самые замечательные на свете родители! — И помолчав немного: — Если мы хоть капельку, хоть чуть-чуточку будем на них похожи…

— То в их возрасте пойдем с сумой, — трезво перебивает ее Франтишек.

В Праге у них остается немного времени до отхода последнего поезда в северном направлении, и Квете жалко терять это время попусту. Она ведь впервые в столице. К удивлению Франтишка, она вдруг спрашивает:

— Успеем мы заехать к твоему другу?

— С чего это тебе в голову пришло?

— Хочется посмотреть, что такое кооперативная квартира.

— Чтоб ты потом упрекала меня, что мне она не по карману?

Квета ладонью закрыла ему рот, но Франтишек уже изучает расписание. Окончив, он хватает Квету за руку и тащит к выходу.

— Получай, что хотела! Если мы у него не застрянем, то успеем к поезду.

По пути, в трамвае, Франтишек показывает Квете знакомые здания, памятники, парки. Квета слушает благодарно, но, как ни стараются оба, хорошее настроение улетучилось. Квета жалеет, что расстроила Франтишка, а тот злится, зачем ее послушался. Они выходят на конечной остановке, и, чтоб уж все было окончательно испорчено, случается так, что Франтишек долго не может отыскать нужный дом. Облик нового квартала меняется с каждым днем. Квета дергает его за рукав:

— Вернемся!

Но он с растущим чувством злорадства упрямо отказывается:

— В крайнем случае уедем ночным поездом, и прямо на работу!

Наконец он нашел дом, о котором может с уверенностью сказать, что именно здесь живет его приятель. Они поднялись на второй этаж, и Франтишек с непринужденностью столичного жителя нажал кнопку звонка. Дверь тотчас отворилась — на пороге стоит седоватый мужчина средних лет, в тщательно отутюженных брюках, в белой рубашке при пестром галстуке. Вопросительно, но твердо смотрит он на Франтишка с Кветой, которые совсем растерялись и робко отступили от двери. Франтишек пробормотал извинения, но, еще раз взглянув на номер квартиры, на дверную дощечку, недоуменно тряхнул головой. Незнакомый мужчина усмехнулся:

— Вам пана Яна Моравца?

Франтишек кивнул. Незнакомец говорил с сильным иностранным акцентом.

— Пан Моравец сдал квартиру мне с моей семьей, а сам живет у родителей. Могу дать его адрес. Я работаю здесь… временно… — Иностранцу все труднее подыскивать нужные слова. — По лицензии, — выговорил он наконец и нисколько не удивился, когда Квета прыснула.

— Разве он не женат? — спросил Франтишек, сам не понимая, зачем задал этот дурацкий вопрос.

— Дело семейное — не могу быть полезным. Так адрес?..

Франтишек отказался от адреса и, еще раз извинившись за беспокойство, откланялся.

— Я очень рад, что сделал по-твоему, — сказал он, когда они вышли на улицу.

— Что-то не понимаю…

— Зато я понимаю!

Остановившись, он взял Квету за отворот плаща и принялся подсчитывать:

— Обычная плата за аренду квартиры — крон пятьсот в месяц. Это шесть тысяч в год. Но для иностранцев, наверное, дороже. Скажем, вдвое. Это уже двенадцать тысяч. Причем пальцем о палец ударять не надо! А может, этот господин и вовсе валютой платит — тогда не знаю. Мы с тобой в таких расчетах, пожалуй, ничего не смыслим.

Квета рада, что Франтишек уже не сердится, и на всякий случай помалкивает, чтоб не сболтнуть лишнего, а еще и потому, что знает она, сколько лет приятели прожили вместе.

В купе ночного экспресса Франтишку не сидится. Чуть ли не половину пути, а может, и дольше, он простоял в коридоре, прижавшись лбом к холодному стеклу окна. Меж тем Квета заснула. Посреди купе валяются ее туфельки, сама она свернулась клубочком на свободном сиденье. Франтишек разбудил ее, только когда длинная череда фонарей вдоль стены химического завода озарила темное купе.

— Уже приехали? — удивилась Квета, поспешно обуваясь и натягивая плащ.

Спросонья разговаривать не очень-то охота. Город тих, лишь монотонно гудят вентиляторы над откидными рамами в окнах шоколадной фабрики. Франтишек и Квета невольно прибавляют шагу. Скорей бы домой! Вдобавок им холодно. Наконец добрались.

Зажгли свет в своей чистой, проветренной квартире. Франтишек стоя просматривает служебные бумаги с грифом Национального комитета, которые в их отсутствие кто-то подсунул под дверь прихожей. Квете показалось, что одну из этих бумаг он рассматривал дольше других. Встав на цыпочки, она заглянула ему через плечо. Франтишек быстро перевернул листок, но, подумав, сам подал его Квете. Она медленно прочитала:

«В распоряжение отдела здравоохранения прибывает врач Алена Лукешова. Срочно примите меры для предоставления ей жилья».

— Удастся вам что-нибудь найти для нее? — с любопытством спросила Квета.

Франтишек промолчал, загадочно усмехаясь; это насторожило Квету:

— Ты с ней знаком?

Франтишек кивнул.

— Я сделаю для нее все, что будет в моих силах. Это одна такая бедная девчонка…

Примечания

1

Československý voják, 1977, № 14.

2

Там же.

3

Там же

4

Филдинг Генри. Избранные произведения, т. 1. М., 1954, с. 442.

5

Имеется в виду песня английских солдат «Путь далек до Типперери». —Здесь и далее примечания переводчика.

6

Полевая форма(англ.).

7

Узкому кругу друзей служащих пивоваренного завода — например, мастера, помощника мастера или бочара — в знак расположения поставляли пиво в литровых бутылках. Остальные довольствовались бочковым пивом или пол-литровыми бутылками. Пивной завод находился в Уезде и функционировал до 1950 года, потом его прикрыли, а в здании устроили склад зерна, кукурузы, свеклы, бобовых; кроме того, в обширных лабиринтах заводских подвалов Единый сельхозкооператив стал выращивать шампиньоны. —Прим. автора.

8

Нужники располагались на одной из четырех сторон двора; они были сколочены из досок, имели общую крышу и были разделены дощатыми перегородками. Отверстия от выпавших сучков затыкали бумагой или окурками. —Прим. автора.

9

Поставь сейчас же рюмку на место! Пьяная рожа, дай ему волю — утопится в водке!(франц.)

10

Чешские свиньи(нем.).

11

Смешанные товары(нем.).

12

Уменьшительное от имени Ян.

13

Богемия и Моравия(нем.).

14

Вот паршивый скупердяй! Я этот образ четверть века храню как зеницу ока, а он каждый день мимо ходит, три года живет рядом, и ему в голову не приходит сюда заглянуть. Видать, боялся этого К. Г. Франка, иначе не могу себе объяснить!(франц.)

15

До свидания(франц.).

16

Имеется в виду город Горни Лом около Моста, где поселилась группа репатриантов из Франции, нашедших работу по большей части в окрестных национализированных шахтах и карьерах. —Прим. автора.

17

Задница деревенская, скаред(франц.).

18

Обрезки крепи, которые шахтеры носили домой на дрова. —Прим. автора.

19

Квардиан — настоятель монастыря францисканцев.

20

От французского «séparé» — отдельный кабинет.

21

Запрет(лат.).

22

Слава, хвала и почет тебе, Христос, царю-спасителю, чья отроческая красота стяжала благословение Осанна(лат.).

23

Старший казначей(нем.).

24

Классы в гимназиях Чехословакии обозначались латинскими числительными: прима, секунда, терция, кварта, квинта, секста, септима, октава.

25

«Покойся в мире»(лат.).

26

«Блаженная дева, царя…»(лат.)

27

То есть Чехословацкого корпуса, сформированного в СССР во время Великой Отечественной войны.

28

Слава женщинам!(лат.)

29

От французского «ménage» — хозяйство.

30

От французского «vacation» — каникулы.

31

А не слыхал, значит, глухой!(франц.)

32

Отец доктора был врачом в Панкрацкой уголовной тюрьме. —Прим. автора.

33

МНК — местный Национальный комитет.

34

Рабочий район Праги.

35

Здесь:«Ах, да!»(нем.)

36

Пальто из дешевой, но теплой ткани с длинным ворсом.

37

«Богемия и Моравия», «Австрия», «Канада», «Венгрия»(нем).

38

«Убирайся домой, Ами»(англ.).

39

«Вот обагрено дерево»(лат.).

40

Перевод В. Акимова.

41

Трактир(нем.).

42

Множественное уважительное(лат.).

43

Сюзон была служанкой, служанкой в кабачке, она любила пошалить с красавцами парнями…(франц.)

Комментарии

1

МасарикТомаш Гарриг (1850—1937) — профессор Карлова университета в Праге, идеолог чешской либеральной буржуазии; после провозглашения независимости Чехословацкой республики ее первый президент (1918—1935).

2

…как шесть лет назад… — С 15 марта 1939 г. по май 1945 г. Чехия была оккупирована гитлеровскими захватчиками и входила в состав «Протектората Богемия и Моравия».

3

…в сокольской форме… — «Сокол» — массовая чешская патриотическая спортивная организация, основанная в 1862 г.; впоследствии обрела буржуазно-националистический характер; после февраля 1948 г. была очищена от буржуазных элементов.

4

ГусЯн (1371—1415) — культурный, церковный и социальный реформатор, возглавивший антиклерикальное, антифеодальное и национально-освободительное движение в средневековой Чехии; 6 июля 1415 г. по решению католического собора в Констанце (Швейцария) был сожжен на костре как еретик.

5

ЖижкаЯн из Троцнова (ок. 1360—1424) — чешский полководец, военный руководитель таборитов — радикального крыла гуситского движения; под его предводительством гуситы успешно отразили три крестовых похода европейской церковной и феодальной реакции.

6

Чешские братья — протестантская религиозная община, основанная в 1457 г.; сыграла прогрессивную роль в истории чешской культуры.

7

КоменскийЯн Амос (1592—1670) — великий чешский просветитель и гуманист, основоположник педагогики как науки; был последним епископом Общины чешских братьев, деятельность которой в Чехии после 1621 г. была запрещена.

8

ШтефаникМилан Растислав (1880—1919) — астроном по образованию; министр обороны в первом чехословацком буржуазном правительстве; погиб в авиационной катастрофе; его личность была окружена романтическим ореолом.

9

ТыршМирослав (1832—1884),ФюгнерИндржих (1822—1865) — основоположники чешского сокольского спортивного движения.

10

…аграрной элиты… — Речь идет о членах реакционной, помещичье-кулацкой аграрной партии.

11

…времен первой республики… — Имеется в виду буржуазно-демократическая Чехословацкая республика в период с 28 октября 1918 г. (день провозглашения независимости Чехословакии) до 30 сентября 1938 г. (день принятия чехословацким правительством позорных условий Мюнхенского соглашения, по которому от Чехословакии были отторгнуты районы, граничившие с Германией).

12

БенешЭдуард (1884—1948) — чешский буржуазный политический и государственный деятель, один из лидеров национально-социалистической партии; в 1935—1938 и 1946—1948 гг. — президент Чехословацкой республики.

13

Гуситы — чешские протестанты, последователи Яна Гуса.

14

Будители — деятели чешского национального и культурного Возрождения конца XVIII — первой трети XIX века.

15

…который — в сотнях километров от родины — сделал для нее так много… — В годы второй мировой войны Эдуард Бенеш возглавлял чехословацкую буржуазную эмиграцию в Лондоне.

16

ХельчицкийПетр (ок. 1390—1460) — чешский мыслитель, критик феодализма, защитник интересов крестьянства; учение его легло в основу деятельности Общины чешских братьев.

17

«Русская библиотека»(1880—1930) — серия переводов произведений русских писателей, выходившая в пражском издательстве, основанном Яном Отто (1841—1916).

18

Сватовацлавский хорал — древняя чешская духовная песня «Святой Вацлав, воевода земли Чешской» (XII в.), содержащая обращение к князю Вацлаву, святому патрону Чехии (был убит в 935 или 936 г.).

19

…после съезда национально-социалистической партии… — После освобождения Чехословакии руководители правого крыла национально-социалистической буржуазной партии, входившей в состав Национального фронта, возглавили антикоммунистическую группировку в правительстве и в политической жизни страны. Съезд национально-социалистической партии, на котором одержали верх реакционные элементы во главе с Петром Зенклом, состоялся в марте 1947 г.

20

Козина — прозвище чешского крестьянина Яна Сладкого, возглавившего антифеодальное восстание ходов — жителей пограничного края на юго-западе Чехии; был казнен в городе Пльзени 28 ноября 1695 г.

21

Братья Веверковы — двоюродные братья Франтишек Веверка (1799—1848) и Вацлав Веверка (1790—1849), чешские изобретатели, предложившие конструкцию усовершенствованного плуга.

22

…события Февраля… — Речь идет о событиях 21—25 февраля 1948 г., явившихся поворотным моментом в истории Чехословакии и определивших дальнейшее ее развитие по пути строительства социализма. 20 февраля 1948 г. двенадцать министров — представителей буржуазных партий — подали в отставку, надеясь, что это вызовет падение народно-демократического правительства; однако Коммунистическая партия Чехословакии мобилизовала народные массы для отпора реакции; 21 февраля 1948 г. на Староместской площади в Праге состоялся стотысячный митинг, на котором выступил вождь чехословацких коммунистов Клемент Готвальд (1896—1953); 22 февраля состоялся съезд заводских комитетов, потребовавший от президента Бенеша принять отставку министров-реакционеров; 24 февраля была проведена общенациональная одночасовая забастовка; 25 февраля 1948 г. во время массовой манифестации на Вацлавской площади Клемент Готвальд сообщил собравшимся, что отставка министров-реакционеров принята и сформировано правительство Национального фронта.

23

…в освобожденной пограничной области. — Речь идет о землях Чехии, отошедших к Германии по Мюнхенскому соглашению 1938 г. и возвращенных Чехословакии после окончания второй мировой войны.

24

«сада Чехии»… — «Садом Чехии» называют край вокруг города Литомержице, в северо-западной Чехии.

25

…«этого земного рая» — слова из песни чешского писателя-классика Йозефа Каэтана Тыла (1808—1856) «Где край родной», положенной на музыку композитором Франтишком Шкроупом (1801—1862) и впоследствии ставшей чешской частью государственного гимна Чехословакии.

26

…из оперы Дворжака «Якобинец»… — По возвращении из Франции со своей женой-француженкой Жюли герой оперы Антонина Дворжака «Якобинец» (1889) растроганно слушает чешскую музыку, доносящуюся из костела.

27

ФранкКарл Герман (1898—1946) — ведущий деятель фашистской судето-немецкой партии, с 1939 г. — государственный секретарь «Протектората Богемия и Моравия»; нес личную ответственность за казни чешских патриотов; в мае 1946 г. казнен по решению народного суда.

28

НепомуцкийЯн — Ян Непомук (ум. в 1393 г.), генеральный викарий пражского епископата, казнен чешским королем Вацлавом IV (1361—1419). В 1729 г. причислен к лику святых. Культ Яна Непомуцкого усиленно насаждался чешским католическим духовенством.

29

«Не дай погибнуть ни нам, ни грядущим!» — слова из Сватовацлавского хорала.

30

…после Майской революции… — Майская революция — патриотическая революция против немецких оккупантов и их пособников, сигналом к которой послужило Пражское восстание 5—9 мая 1945 г.

31

ГржебикАнтонин — реакционный деятель чешской национально-социалистической партии, до конца февраля 1948 г. — председатель Чехословацкой сокольской общины.

32

«Не быть никогда больше Белой горе!» — 8 ноября 1620 г. на Белой горе около Праги произошла битва между чешскими феодалами-протестантами и армией австрийского императора Фердинанда II (1578—1637). Чешские повстанцы были разбиты. С этого момента Чехия окончательно подпала под власть Габсбургов, владычество которых продолжалось почти триста лет (с 1620 по 1918 г.).

33

«Правда победит!» — лозунг гуситов, вышитый на флаге президента Чехословакии.

34

«Власть над судьбою твоею вернется в руки твои, о народ чешский!» — слова из «Завещания умирающей матери Общины братской» (1650) Яна Амоса Коменского.

35

«Не жалея жизни, служи отчизне» — девиз «соколов».

36

ГахаЭмиль (1872—1945) — президент Чехословацкой республики в период с 5 октября 1938 г. по 15 марта 1939 г., формально сохранил свой пост и после учреждения «Протектората Богемия и Моравия»; был активным пособником оккупантов.

37

Ланский замок — летняя резиденция президентов Чехословацкой республики.

38

«Дружно, братья, вперед, в блеске молний, грома, в свете звезд» — начало стихотворения чешского поэта-классика Йозефа Вацлава Сладека (1845—1912) «Братья, вперед!» из сборника «Чешские песни» (1892).

39

…ведь мы — единый Национальный фронт! — «Национальный фронт чехов и словаков» — политическая организация, возникшая в период борьбы народов Чехословакии с немецкими оккупантами и объединявшая все антифашистские политические партии.

40

…на XI (и последнем Всесокольском слете… — XI Всесокольский съезд состоялся в Праге в июле 1948 г. Ему предшествовали два важных события: 7 июня 1948 г. Эдуард Бенеш подал в отставку с поста президента, 14 июня новым президентом был избран Клемент Готвальд. Во время сокольской манифестации на Староместской площади, которую принимал новый староста Чехословацкой сокольской общины Йозеф Тругларж, реакционно настроенная часть «соколов» демонстративно отвернулась от правительственной трибуны, а после того, как «соколы» миновали трибуну, многие из них стали выкрикивать: «Да здравствует президент Бенеш!»

41

…члены семьи Бати… — Речь идет о Томаше Бате (1876—1932), основателе крупнейшего чешского обувного концерна, и его наследниках.

42

«Баррандов» — киностудия близ Праги, построенная в 1931—1933 гг. по инициативе владельца крупнейшего пражского кинотеатра «Люцерна» и кинокомпании «Люцерна-фильм» Милоша Гавела.

43

…«вперед, как время, как мести грозный вал»… — слова из песни Чехословацкого корпуса, сформированного в СССР в годы второй мировой войны. Называлась эта песня «Направление — Прага», музыка Эрвина Томана, слова Яна Мареша.

44

Писмак — простолюдин-грамотей, читавший книги на чешском языке или даже писавший сам (вирши, местную хронику и т. д.); поскольку чешский язык и чешская письменность на протяжении XVII—XVIII вв. преследовались австрийскими властями, такие народные хранители национальной литературной традиции сыграли значительную роль в истории чешской культуры.

45

ЧехСватоплук (1846—1908) — известный чешский писатель.

46

…Учителя народов… — так называли Яна Амоса Коменского, пропагандировавшего свои педагогические принципы во многих странах (Польша, Англия, Швеция, Венгрия, Голландия).

47

Гавличек-БоровскийКарел (1821—1856) — выдающийся чешский поэт и публицист-демократ, резко критиковавший австрийскую бюрократию и католическую церковь.

48

…«гуманные идеалы»… — намек на книгу Т. Г. Масарика «Гуманные идеалы» (1901), написанную с позиций абстрактного гуманизма.

49

НемцоваБожена (1820—1862) — крупнейшая чешская писательница XIX в.; ее творчество проникнуто демократическими идеями и сочувствием к простому человеку.

50

…«по знакомой тропинке, что всех на свете любезнее сердцу…» — строка из хрестоматийного стихотворения «Дорожка к родному дому» (1925) чешского писателя Карела Вацлава Райса (1859—1926).

51

ГотвальдКлемент (1896—1953) — выдающийся деятель чехословацкого и международного коммунистического движения; с 1929 г. — генеральный секретарь Коммунистической партии Чехословакии, с 1945 г. — ее председатель, в 1946—1948 гг. — премьер-министр, в 1948—1953 гг. — президент Чехословацкой республики.

52

НосекВацлав (1892—1955) — один из основателей Коммунистической партии Чехословакии; в 1945—1953 гг. — министр внутренних дел.

53

КопецкийВацлав (1897—1961) — видный деятель Компартии Чехословакии, после 1945 г. — министр информации.

54

IX съезд КПЧсостоялся 25—29 мая 1949 г. и наметил генеральную линию строительства социализма в Чехословакии.

55

ЗапотоцкийАнтонин (1884—1957) — выдающийся деятель чешского рабочего и коммунистического движения, один из основателей Коммунистической партии Чехословакии, узник фашизма; председатель Совета Министров республики в 1948—1952 гг. и президент в 1953—1957 гг.

56

…казни чешских вождей на Староместской площади… — 21 июня 1621 г. на Староместской площади в Праге по приказу императора Фердинанда II было казнено 27 руководителей восстания против власти Габсбургов и католической реакции, поднятого чешскими феодалами и горожанами-протестантами.

57

ЕжекЯрослав (1906—1942) — популярный чешский композитор.

58

«Миленький муженек…» — Цитируется народная сказка «Горшочек, вари», записанная классиком чешской литературы Карелом Яромиром Эрбеном (1811—1870) и впервые опубликованная им в 1854 г.

59

НовотныйАнтонин (1904—1975) — президент Чехословацкой республики в 1957—1968 гг.

60

«А над снегами колокольный звон…» — строфа из стихотворения видного чешского поэта Ярослава Врхлицкого (Фриды) (1853—1912) «Рождество» из сборника «Что дала жизнь» (1883).

61

«Слезами залит мир безбрежный…» — Цитируется песня «Красное знамя», написанная в 1881 г. польским поэтом Болеславом Червеньским (1851—1888) на мотив одноименной песни французских коммунаров; в 1890 г. польские студенты принесли ее в Прагу, в 1891 г. по просьбе рабочих ее перевела на чешский язык поэтесса Бела Крапкова, песня стала революционным гимном чешского пролетариата.

62

…как «Слепцы» Билека. — Билек Франтишек (1872—1941) — чешский скульптор и график, речь идет о его скульптуре «Слепцы» (1902).

Content

Окраина

КАРЕЛ МИСАРЖ И ЕГО РОМАН «ОКРАИНА»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

Примечания

Комментарии