Донбасс для «чайников»

Не Украина и не Русь, боюсь, Донбасс, тебя, боюсь!

Олег Измайлов

В этой книге мы соприкасаемся с истинной натурой Донбасса – русской, мужественной, сосредоточенной.

Захар Прилепин

Любовь к родному краю, понимание его духа, мужества и силы людей Донбасса, археологический талант автора, обнаружившего множество малоизвестных и драгоценных исторических реалий – таковы достоинства неординарной книги Олега Измайлова о «Стране огня», «Новой Америке», по версии Александра Блока.

Герман Садулаев

© Олег Измайлов, 2017

ISBN 978-5-4485-0989-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Ведение в «Донбассознание»

Происходящее сегодня в Донбассе показывает, как остро не хватает всем нам знаний об этом русском крае, этом советском регионе. Еще вчера, казалось, достаточно было знать о нем, что это кладовая угля и металла, а Донецк – столица шахтерского мира. Советские клише, сколь бы верными они не были в своей исторической нише, в двадцать первом сыграли с русскими злую шутку – общественное сознание не желало воспринимать Донбасс с другой точки зрения.

Между тем, Донбасс породил в свое время немало число людей исключительных способностей не только в труде, но и в культуре, искусстве, спорте. И произошло это именно благодаря сложной, подчас противоречивой, механике смешения народов не только Российской империи, а затем и Советского Союза, но и сопредельных стран, на территории, которую геологи прозвали Донецким каменноугольным бассейном, а историки и географы Донбассом.

Роль Донбасса в жизни России, его значение очевидным образом недооценены. И, что греха таить, даже сейчас, после двух лет страшного пролития русской крови в донецких степях, в России мало знают и еще меньше понимают восставшие республики.

Книга Олега Измайлова претендует на то, чтобы стать первопроходцем в деле всероссийского «донбассопросвещения». Помимо массы интересных фактов, она изобилует оригинальными художественно-публицистическими вставками, помогающими облегчить восприятие предложенного читателю материала.

Стоит предупредить: книга не свободна от субъективности. Автор попытался объединить под одной обложкой и «бедеккер» по Донбассу, и эпистолярный роман, и даже биографический словарь. Но, кажется, в данном случае можно считать попытку удавшейся – за легкость слога и ясность изложения, которые будучи помножены на местный патриотизм автора и его твердую уверенность в русском завтра края, дают нам глубокую и ясную картину донбасского быта, который вдруг приблизился, подошел к нам вплотную, став бесконечно родным и благодаря высокому мужеству русского человека уже в постсоветской истории.

В исторической перспективе, соединяя прошлое и настоящее, мы вновь обретаем благодаря Олегу Измайлову, многомерный и необычайно привлекательный образ Донбасса – той самой блоковской «Новой Америке», том загадочном и благодатном пространстве, которое наши деды-прадеды величали не иначе как «сердце России».

Андрей Бабицкий

Предисловие от автора

Не Украина, и не Русь, боюсь, Донбасс, тебя, боюсь…

(Николай Домовитов)

Сразу несколько друзей предложили мне написать «книжку о Донбассе». Так как ни у кого у них не было четкого представления о том, как такая книжка могла выглядеть, я задал им вопросы: должен ли такой труд затрагивать историю Донбасса, и если да, то в какой степени, возможен ли перекос в сторону индустриального развития Донбасса, собственно его историю и составляющую практически?

Разумеется, что, не будучи историком, я не мог претендовать на глубокое и профессиональное рассмотрение тех или иных проблем края, схоронившихся в старинных документах. Меня также интересовало мнение моих друзей – каким образом надо показывать процесс сотворения «донбасского народа», его ментальных особенностей, культурного и бытового своеобразия.

Не совсем было понятно и то, как показывать картины Донецкой и Луганской областей Советской Украины, сохранявшихся в течение 23 лет после крушения социалистического государства практически в своем первозданном территориально-экономическом виде. Во всяком случае – начиная с 1932 года, когда была образована Донецкая область, и 1938, когда из ее состава вывели отдельную Луганскую область. Вообще, вопросы территориального развития донбасских земель очень важны, потому что затрагивают очень много важных вопросов в прошлом, настоящем и будущем – как оно часто и бывает с территориальными проблемами. Для того чтобы понять во что они иногда выливаются, достаточно примера с селом Рубцы, примостившимся на самом крайнем севере Донецкой области. В свое время часть земель тамошнего сельсовета оттяпали в пользу района соседней Харьковской области. Сделано это было с благородным намерением «выровнять» границы между двумя областями УССР по Красноосколькому водохранилищу на реке Оскол. Оно-то благородно и понятно – река в качестве естественного рубежа вещь замечательная, да только вот рубцовские обыватели никак не могут забыть замечательных заливных лужков на противоположном берегу Оскола («На речке, на речке, на том бережочке, (с) «Не горюй»). Уж больно хороши были лужочки на том бережочке, отцы-деды сказывали. А вернуть-ка наше рубцовское наследие! – требуют вот уже тридцать лет крестьяне. Начали еще в конце советской власти: «чужой земли, грят, на не трэба, но и своей куска не отдадим». Нынче-то поутихла междоусобица донецко-харьковского розлива, но что будет завтра не возьмется предсказывать никто, ибо нет более глубокого омута, чем душа землевладельца.

Есть еще один существенный момент, который я пытался выставить свои друзьям в качестве возражения против своей работы над книгой о Донбассе. Как известно, оный составляют две бывшие области УССР – Донецкая и Луганская. И если Донецкую, я, в ней родившийся, выросший и всю жизнь в разных ее местах трудившийся, знаю более-менее прилично, то с луганской землицей знакомство у меня не столь плотное.

Признаюсь – луганщину я знаю очень специфически – по станциям железной дороги. Проистекает сия прискорбная, но не критическая для нашей книжки данность оттого, что в молодости мне довелось несколько лет проработать в газете «Железнодорожник Донбасса», изъездить вдоль и поперек обе области, в которых наша знаменитая Донецкая ордена Ленина железная дорога располагается. Так довелось узнать историю и людей почти всех станций – крупных и малых, заезжать в заброшенные районы, куда ведет только, как выражаются склонные к грубоватому юмору железнодорожники, «деревянная дорога», по которой два раза в сутки гремит небольшой дизель-поезд. Понятно, что это качество моего знакомства с тамошними местами мало способствовало проникновению в суть жизни их обитателей, особенностей бытия и местных достопримечательностей. Хотя, конечно, южная, индустриальная, половина Луганской области мало отличается от лежащей западней точно такой же части горно-добывающей цивилизации Донбасса, да и знакома она мне больше.

Сельский же север Луганщины весьма однообразен и настоящий интерес для понимания Донбасса, его истории и характера представляют разве что два исторических города – приютивший в 18 веке юго-словенцев Славяносербск, и Старобельск, известный тем, что послужил Ильфу и Петрову прообразом Старгорода из «12 стульев», изрытый на манер пчелиных сот искателями кладов батьки Махно, на исходе своей карьеры, устроившего здесь себе последнюю лёжку для своей волчьей стаи, по пятам которой шла Красная армия. Все это заставляет нас выделять Луганскую часть Донбасса, как и некоторые другие локальные ее «пристройки» вроде Павлограда га западе края и Шахт на востоке в отдельную, вторую часть книги. Здесь, в первой, под Донбассом подразумевается только Донецкая его часть.

Были еще и другие, не самые важные, но достаточно серьезные вопросы, которые надо было решить, прежде чем браться за книгу о Донбассе. Конечно, можно было бы все их перечислить, тем более что все они имеют прямое отношение не только к теме книги, но и жизни нашей донбасской, к тому, чем мы живем и дышим.

Но сейчас хочу сказать, что важность всех вопросов и сомнений была перевешена двумя аргументами.

Первый – несмотря на то, что Донбасс край зажиточный, край талантливый, он за полтора века своей современной, «донбасской» истории не обзавелся ни одной книжкой, которая бы хоть сколько-нибудь внятно растолковала всем русским и нерусским, что такое собственно Донбасс. Ладно бы историю тольео никто не сложил, но и философски, никто не попытался осмыслить феномен Донбасса. Генезис его несложен, но, как это часто бывает с простыми вещами – не виден за завесой трудового прямодушия, столь свойственного русским крестьянам, составившим костяк будущего здешнего «гегемона» – пролетариата. Большевики, при которых наш край прожил больше половины жизни, считали, что статистики и вульгарно-морализаторского подхода к объяснению истории Донбасс будет достаточно. Но «классовый» подход лопался мыльным пузырем обобщений и натяжек, о чем мы тоже еще скажем. Пока же повторимся – печально, но факт, в донецкой историографии, споткнувшейся на незнании дореволюционного периода, убившей себя в архивах рабочего движения, нет даже классического обобщающего труда по начальному периоду истории региона.

Единственную удачную книжку о Донбассе – «Старую Юзовку» написал в 1937 году Илья Гонимов, чьи труды не превзойдены и по сей день. В 80-х годах была издана полезная и занятная книжица «Открытие страны огня» – по сути дела хрестоматия, набор очерков и рассказов, которыми писатели дореволюционной России пытались раскрыть облик этой по выражению Александра Блока «Новой Америки».

Из первого соображения вытекает второе. Уровень незнания Донбасса русскими людьми зашкаливает! Истории, культуры, экономики Донбасса не знают и не понимают не только москвичи, питерцы, саратовцы и челябинцы, орловцы, и смоляне, но и ближайшие наши соседи – ростовцы, куряне, белгородцы, харьковцы. Более того – в самом Донбассе с каждым годом все больше молодых людей (до сорока, скажем), которые охотно и со знанием дела расскажут вам о Барселоне, Праге или Вене, Москве или Стамбуле, чем о Донецке, Мариуполе, Краматорске, Луганске и Лисичанске. К чему это ведет – нетрудно догадаться – все это является дополнительным барьером на пути к пониманию всем русским людом своих сородичей в Донбассе и окрестностях. Понимание же региональных особеностей – важнейший фактор русского единства.

Эта благая (ох уж этот пафос)) цель толкает автора на некоторое культурологическое преступление – рассказать о Донбассе так, как он сможет – где-то, припоминая виденное, услышанное, прочитанное, в чем-то опираясь на свои и сторонние субъективные суждения и выводы. В текстах, которые вы прочтете, нет и не может быть абсолютной точности, не обещаю и полностью проверенных фактов. Исторических документов Донбасса осталось после войны крайне мало, доступных – и того меньше. Конечно, многое скрывается еще в библиотеках, архивах и музеях Москвы, Санкт-Петербурга, Харькова и бог весть еще каких. Скромно умолчим об архивах Южного Уэльса и других британских кладезях исторических сведений по ранней истории Донбасса. Но, конечно, все ошибки и неточности надо будет списывать на невозможность в короткий срок дать развернутую мозаику жизни края, при том, что взрывы исторических эпох разбросали разноцветные стеклышки нашей истории по всей бескрайней России и за ее пределами. Добросовестные донецкие и луганские краеведы, в последние десять-пятнадцать лет взявшиеся описывать разные периоды жизни разных городов, преимущественно Донецка, находят греющие их патриотические сердца элементы мозаики где угодно. Автор этих строк сам однажды получил совершенно случайно – через исторический форум выпускников МАРХИ набор уникальных фотографий старой Юзовки (название Донецка до июня 1917 г.) из рук профессора-слависта Варвикского университета в Англии.

Безусловно, если бы в Донбассе существовала государственная программа изучения собственной истории, выделялись бы солидные гранты для работы в архивах Питера и Гламоргана, дело пошло бы веселей. Впрочем, для наших целей, вполне себе просветительских целей, будет достаточно и того, что энтузиасты и фанаты накопали до сей поры.

Добавлю только несколько строк о строении этой книги, потому что оно немного выбивается из обычного. Основных частей три. В первой читателю предлагается проехаться с автором по бывшей Донецкой области УССР с севера на юг, изредка отклоняясь в другие стороны света. Это такой своеобразный географический и историко-культурный, а заодно и экономический ликбез по Донбассу. Во второй части речь идет о ключевых моментах в истории края, но больше всего места отдано истории Донецка, что вполне оправдано, как и в случае с любой другой столицей. Наконец, третья часть рассказывает о культурной и психологической составляющей жизни донбассовцев на протяжении последних ста пятидесяти лет. Во всех трех частях есть этакие «бонусы». Это «Письма Новороссии», часть из которых настоящие (меньяшая), часть – придуманные автором, исходя из эвристического принципа. А еще – «Донбасс в судьбе» – заметки о выдающихся людях, так или иначе в своей биографии сталкивавшихся с краем угля и металла.

Вот, собственно, и все необходимые предуведомления. А посему – хватит с вас предисловий, пора в путь – Донбасс ждет вас!

«Когда б вы знали, из какого сора…»

(Введение в донбассоманию)

Для современного человека Донбасс – территория двух областей Донецкой и Луганской. Но так было не всегда, а всего лишь с 1938 года, когда эти области обрели современные очертания. За шесть лет до этого была образована большая Донецкая область, которую затем решили разукрупнить, чтобы рулить было способней. А жаль! К донецким раритетам, уникам и ценностям добавились бы луганские паровозы/тепловозы и еще один знаменитый земляк – создатель Толкового словаря живого великорусского словаря Владимир Даль, любивший подписываться «Казак Луганский».

Совершенно логический выбор псевдонима, ведь и местечко Луганский завод, появившейся за пять лет до рождения здесь будущего светила русской лексикографии, и все земли окрест его принадлежали Всевеликому Войску Донскому. Нынешняя Луганская область практически вся из этих земель составлена. А вот с Донецкой пришлось повозиться – Советская власть слепила ее из части Екатеринославской губернии (Екатеринослав – сегодняшний Днепропетровск), кусков Харьковской (северная часть – Славянск, Красный Лиман) и Войска Донского, граница с которым проходила аккурат по середине нынешнего Донецка, по пересыхавшей в жаркое лето речушке Кальмиус. До сих пор дончане, особенно возрастом постарше, кивая на восточный берег, говорят: «Донская сторона».

Но пора, друзья мои, пора обратиться к термину Донбасс и расшифровать его со всех сторон. Слово Донбасс было придумано в 1827 году знаменитым ученым Евграфом Ковалевским, одним из отцов русской геологии, да и мировой тоже. Наука эта в те времена была еще в пеленках – всего лишь за 20 лет до изобретения имени Донбасса в Лондоне был основан первый в мире Геологический союз. Впрочем, и слова «геология» тогда еще не употребляли в России, говорили «геогнозия» – наука о земле, а геологи сами себя именовали натурально «геогностами». Ковалевский был одним из первых геогностов, обративших внимание на междуречье Дона и Днепра, на бассейн реки Северский Донец. Так для геологии, для горных людей появился на свет «Донецкий каменноугольный бассейн». Или проще – «Донецкий бассейн» – Донбасс. Наверное, это очень теплое и светлое чувство – придумывание имени целому краю. Так и представляю, фантазер, как Евграф Петрович в окружении своих подчиненных – все в мундирах, при эполетах, а кто-то, возможно, и при сабле – торжественно произносит: «Господа, сей каменноугольный бассейн предлагаю именовать по прославленной русской реке Донцу – Донецким!» И самый молодой из офицериков-геогностов, покручивая одной рукой ус, а другой циркуль, щурит глаза на карту и с юношеским максимализмом и восторгом восклицает: «А что, господа, ей Богу, это прекрасно – Донецкий бассейн, Донбасс! Евграф Петрович, вы истинный гений, вы светоч геогностической науки, вы прославите имя России и государя нашего, Николая Павловича! Господа, виват государь, виват Россия, виват Евграф Петрович! Ваше превосходительство, позвольте послать сей же час Степана в сербское сельцо за ракией? Тамошний шинкарь Горан такую превосходную из слив сооружает…»

Евграф Ковалевский первым произнес слова «Донецкий бассейн», «Донбасс»

Ковалевский и его коллеги и ученики, офицеры прославленного Корпуса военных топографов тщательно исследовали этот край, нанося на карты выходы на поверхность «горючего камня, сиречь каменного угля, а также антрацитов». Здесь в крае с новообретенным именем взошла и геогностическая звезда горного инженера Александра Борисовича Иваницкого. Впоследствии судьба сведет его с кн. Сергеем Викторовичем Кочубеем, младшим сыном могущественного канцлера Российской империи. И встреча эта станет судьбоносной в деле окончательного решения «донецкого вопроса».

А пока зреет в недрах этой книжки история об этом обратимся к прошлому, чтобы понять, как и из чего складывалось будущее индустриального левиафана России, ее промышленного колоса, ее сердца.

Земли сегодняшнего Донбасса, в девятнадцатом веке нанесенные на карту преимущественно степные. Север региона – граница лесостепи и степной зоны. Правда еще в начале восемнадцатого столетия берега Донца были вполне облесены, что неудивительно, если вспомнить, что сто лет спустя вся Харьковская губерния стояла в лесных доспехах, которые успешно свели на нет последующие поколения лесоторговцев.

Того, кто интересуется этой темой, отсылаем к классическому трехтомнику отца отечественного лесоводства Арнольда или к лайт-версии – известному роману Леонида Леонова «Русский лес». Нам же достаточно сказать, что классический образ степи – от горизонта до горизонта в Донбассе – появился ближе к периоду новой истории, а в 16 веке, когда русские воеводы передвигали засечные черты да земляные валы с крепостцами подальше на юг, они находили здесь довольно леса и для укрепления, и для острога, ибо и лихими людьми и укреплялась граница русского государства. Да и не только русского, конечно. Знаменательно, однако, что один из городов Донбасса называется Харцызск – от тюркского <х> арцыз – разбойник.

Стремясь обезопасить Русь в наибольшей степени царское правительство медленно, но уверенно двигало засечные черты на юг – к азовским и донским степям. В 1571 году далеко в степи русские пограничники поставили Бахмутскую сторожку. Так появился старейший город Донбасса Бахмут ныне Артёмовск), долгое время бывший региональным центром, уездным городом, в ведение земских властей которого находились и многие земли, на которых раскинулся сегодня Донецкий край.

Пограничная служба от московских полков перешла со временем к донскому казачеству. Конечно, в 17 и 18 веках силенок у него на все не хватало. На то была подмога с Днепра, на порогах которого сидели буйные ватаги запорожцев. Казаки они и есть казаки – нерегулярное войско. Если государство сильное, как Московское, например, то оно, в конце концов, обуздает хищнические повадки вольных воинов. Так и вышло в итоге с донцами, ставшими уникальной частью сложного имперского механизма. Напротив – такое слабое и безнадежное государственное образование, как Речь Посполитая не то что запорожцев, своих сограждан в итоге сбившихся в бандитские стаи по принципу личной верности «кормильцу» – аристократу, не смогла удержать в поле хотя бы относительной законности. Вплоть до укрепления личной власти Петра Великого донцы и запорожцы часто спешили друг другу на помощь. И, честно говоря, нет никакой уверенности в том, что, не будь измены Мазепы, не сложилась из поднепровского казачества столь же оригинальная и верная сила, защищавшая веру, царя и Отечество. Возможно, не было бы в истории государства Российского губерний Киевской, Екатеринославской, Харьковской, Херсонской, а только Область войска Запорожского, чьи земли, и взятые силой в седой древности, и дарованные царями в 17—18 веках, граничили бы с землями Области войска Донского. Но природа не терпит пустоты – взамен запорожцев империя получила кубанцев – слуг правильных и верных, сохранивших свои малороссийские да запорожские обычаи, язык и песни. При этом кубанцы всегда считали себя русскими, что, в общем-то, верно – живут-то они на русских землях, в том числе и тех, что империя отвоевала у горцев Кавказа.

То, что стало в русской публицистике, а после и в обществе называться Югом России, образовалось совершенно неожиданно для европейцев, но очень логично для русских людей. Титанические усилия Петра на Юге в отличие от Севера имели спорадический характер и плохо готовились. Все объяснимо – логистика в тех условиях была невозможна, а ресурсы истощены. Прутский поход 1711 года был почти катастрофой и государь Петр Алексеевич более не пытался переломить ситуацию в полуденной стороне в пользу России. У него хватало забот и в Северной войне, и на строительстве Петербурга, в Европе. Но через 12 лет после его смерти фельдмаршал российский Миних в наказание за набеги крымских татар, пришел в Крым, взял его и только эпидемии, вспыхнувшие в войсках, заставили его уйти с полуострова.

С этого момента, со счастливой для России в военном отношении кампании и начали проявляться на карте Европы контуры будущего огромного Новороссийского края. Название очень оптимистическое. И оно себя оправдало – менее, чем за сто лет этот край, усилиями железных, угольных, железнодорожных, портовых и торгово-финансовых королей Империи и Европы стал истинным промышленным сердцем России, тем мотором, который гнал по жилам страны токи жизни и развития.

Новороссия начала строится, прежде всего, в пределах большей части современного Донбасса, на том фундаменте, который был заложен авангардными сторожками, крепостями, городами. Процесс был начат еще при императрице Елизавете Петровне. Усилиями русской дипломатии из здания соперничающей с Российской Оттоманской империи выбивались кирпичик за кирпичиком. Самым полезным и эффективным станет исход крымских греков в донецкое Приазовье – в год основания Мариуполя, в час рождения мощной греческой диаспоры Донбасса. Но еще при Елизавете с Балкан сюда были завезены сербы, хорваты и молдаване, не желавшие терпеть ярмо иноверцев. Им выделили земли в треугольнике рек Северский Донец, Лугань и Бахмутка. От Попасной до Луганска уютно разместилась на непаханых с начала времен землях Славяносербия, ставшая со временем одной из уездов Екатеринославской губернии.

Процесс «новороссийства» пошел быстрей после двух войн, выигранных Екатериной у турецких султанов. К России отошло огромное пространство размером с пол Европы – от устья Дуная до Дона простиралась Новороссийская губерния. Центром назначено было быть граду Новороссийску – так целых пять лет именовался основанный блистательным Потёмкиным в среднем течении Днепра город, затем переименованный в Екатеринослав.

В царствование императора Александра Павловича российской правящей бюрократией был запущен механизм приведения новых земель в административный порядок. Были предприняты попытки оживления экономики. Впрочем, реальные наметки проявилсь в этом деле уже при следующем императоре, Николае I. Чтобы там про него не говорили, железные дороги в Росси начали строить именно при нем, тогда же ряд ведомств, и в первую голову, горное и военное начали впервые со времен петровых изыскания полезных ископаемых.

Уголь стал катализатором, который покажет всем, как из первичной Новороссии может родиться Донбасс. Для этого дикая донецкая степь, знавшая дотоле только кочевников и редкие поселения русских, должна была найти свой алгоритм развития. Как перспектива он был явлен России при Петре Великом – русские рудознатцы искали и находили уголь ниже Донца в бассейнах Бахмутки и Лугани. Ставшая знаменитой фраза Петра Алексеевича сегодня известна всей нации: «Сей минерал, если не нам, то нашим потомкам зело полезен будет». Император не гадал, он отлично разбирался и в горном деле, и в строительстве машин, и в вооружениях. Понимал он и никуда не годную по тем временам логистику на Юге своей империи. Ему было ясно, что новая отрасль родится не ранее, чем через несколько десятилетий.

Так оно и вышло. К тому времени, когда Евграф Ковалевский и другие геологи пришли описывать угольные поля и залежи руд и других минералов – соли, гипсов, местные крепостные крестьяне вовсю эксплуатировали «горючий камень». Попросту топили печи и добывали на продажу. Эра угля стучалась в окно цивилизации, на Британских островах уже научились делать из угля кокс и плавить на нем чугун. Российским геогностам было понятно, что большие залежи угля в империи есть. Искали повсюду – на Урале, Северном Кавказе, в Подмосковье, но только в Донбассе искомый минерал был обнаружен мало того, что необходимого качества, так еще и достаточно близко от поверхности.

В сороковых годах девятнадцатого века поиски в России велись совместные – сначала уральский заводчик Демидов соорудил экспедицию минеролога и социолога Ле-Пле и русских его коллег, затем российский геогност Александр Кайзерман сопровождал в изысканиях в имперской глубинке знаменитого Мёрчисона. Все шло к тому, чтобы промышленно-финансовый интерес вторгся к патриархальную русскую историю, пробудив к жизни капитализм и новые, прогрессивные производительные силы.

В нашем же географическом раскрое истории это приведет к тому, что Донбасс и примыкающие к нему районы выделятся в совершенно самостоятельную, можно даже сказать, независимую область, чтобы не сказать своеобразную страну. Развиваясь, Донбасс к концу позапрошлого столетия станет масштабной во всех смыслах индустриальной зоной от Краматорска до Мариуполя, и от Гришино (Красноармейск, Донецкой области) до Александрово-Грушевского (Шахты в Ростовской области РФ).

Геологическая карта Донецкого каменноугольного бассейна

В сознании людей дореволюционной России Донбасс был неделимым краем, местом, где шахты и заводы идут нескончаемой чередой один за другим. В советское время это впечатление только усилилось, зато были созданы две самостоятельные области, которые, как мы уже упоминали, скроили из того, что было, подгоняя хозяйственные и политические границы под мерки новой большевистской жизни. Вместе с эти раскроем исчезнут не только старые помочи, на которых держалось присутствие перегретой промышленной цивилизации на Юге России, но и само представление о том, что такое Донбасс. Но к 60-м годам 19 века, когда контуры его были знакомы только ученым, занимавшихся изучением земли и всего того, что сокрыто в ней, даже представить было невозможно, во что выльется появление в донецкой степи компании предприимчивых европейцев и россиян.

Письма Новороссии: Джеймс Уинтербридж

October, 28 1872

Ekaterinoslavl,

Russian Empire

Мой дорогой племянник!

Надеюсь, что со времени моего последнего письма ничего не изменилось в нашем славном Вустершире: ты и твоя семья здоровы, зеленые изгороди у Старого Поместья неизменно сверкают на солнце, погода капризна и непредсказуема, а капеллан Стоунер по-прежнему ревет свои псалмы, покрикивая на наших деревенских лежебок «Пойте же, англичане!» Иногда я просыпаюсь с мыслью, что последние четыре года моей жизни приснились мне, и стоит мне стряхнуть с себя остатки сна, как я снова окажусь в старой доброй Англии. Помнишь ли ты, мой милый Хэмфри тот томик драматической лирики мистера Роберта Браунинга, что я подарил тебе много лет назад? Там есть неплохие строки, на мой взгляд, подходящие к случаю:

Быть сегодня в Англии —

В этот день апреля!

Хорошо проснуться в Англии

И увидеть, встав с постели,

Влажные ветви на вязах и кленах

В маленьких, клейких листочках зеленых,

Слышать, как зяблик щебечет в саду

В Англии – в этом году!

Прости мне, мой дорогой, эту невольную слезивость, ведь жизнь на чужбине тяжела для любого англичанина; в диких краях, где мы несем свое бремя цивилизаторов, нам только и остается твердить про себя строки поэта:

И пусть еще хмурится поле седое, В полдень проснутся от света и зноя

Лютики – вешнего солнца подарки

Что перед ними юг этот яркий!

А юг, между тем, в этих краях, которые сами русские, кажется, не знают, зачем отвоевали у родственных им татар, суров и труднодоступен. Я, кажется, рассказывал тебе о том визите, который мне по предложению вице-губернатора довелось нанести в колонию немцев-менонитов. На сотни миль кругом сожженная дочерна степь. Жизнь прекращена и невозможна. Надо отдать должное немецким колонистам, сумевшим выжить в этом аде; выжить и совершить чудо, на которое способен только европеец – вырастить оазис посреди пустыни – спасительный и плодородный.

Но место, в которое привез нас мистер Юз, кажется мне и вовсе безнадежным. Здесь нет ни немцев, ни плодородной земли, только две пересыхающие летом речки – Kalmijus и Bakhmutka дают какое-то прибежище для ведения хозяйства. Здешние лэндлорды и джентльмены рангом пониже, пожалованные землями за службу царю, сумели завезти сюда крестьян, коими он владели еще недавно, словно рабами – можешь ли ты это вообразить, любезный племянник? А когда Император Александр ликвидировал этот поистине дьявольский институт, бросили их на произвол судьбы.

Что делает здешний фермер? – О, он сполна пользуется обретенной свободой! Правда, он ничего не смыслит в агрономической науке и поступает так. Арендует клочок каменистой земли, рассыпает по участку зерно, просит у общины стало овец и прогоняет их по участку, дабы зерно оказалось вдавленным в почву, о которую можно сломать плуг даже из стали мистера Витворта (я писал тебе о сем джентльмене, с которым мне довелось учиться в институте гражданских инженеров). И что ты думаешь – собирает осенью скромный урожай. Дикость, конечно, азиатчина, но все же можно говорить о ростках предприимчивости.

Зато, поднимай скорее изумленно брови, мой Хэмфри, – я здесь увидел настоящего масона! Это было третьего дня на приеме у мистера Юза, куда пожаловал один из его компаньонов, князь Сергей Кочубей. Он приехал со старшим братом Майклом, который, как мне рассказали, носит высокое придворное звание. На мизинце его правой руке явственно блестело кольцо. Я узнал его – стальной обод снаружи, золото внутри. Приличия не позволяли мне проявлять интерес к кольцу, но я все же осторожно поделился своим наблюдением с преподобным Ричардсом, который является одним из наших англиканских капелланов. Он живо возразил мне, что это не так, а кольца такие носят в России все выпускники Пажеского Его императорского Величества корпуса. Все же я позволил себе остаться при своем мнении. Разве я не видел у князя Майкла в петлице еще и Мальтийского ордена?

Мой друг, явление масона в этом захолустье – особый знак. Думаю, что мы еще увидим и услышим тому подтверждение. Кроме того, сам мистер Юз оказывал старшему из князей явно повышенные знаки внимания. Он, по всеобщему мнению британской колонии, немного романтик, как и многие валлийцы, но себе на уме и не стал бы именно так вести себя с первым попавшимся русским аристократом. Мое мнение подкреплено и рассказом преподобного Ричардса о том, что титул князя первым в роду Кочубеев носил всего лишь отец Сергея и Михаила. А это значит, что их княжеское достоинство немногим значительнее нашего баронета.

Хэмфри, прошу тебя, не забывай меня своим вниманием и письмами. Передавай мое почтение моей сестре, твоей матери Агате, судье Доджсону и леди Кларик.

Твой любящий дядюшка,

Джеймс Уинтербридж, гражданский инженер

Часть I. Через Донбасс

Маршрут: Букино-Святые горы-Славянск

Подавляющее большинство туристов, гостей и командировочных въезжает в Донбасс с севера. Наверное, потому что мощный поток грузов и пассажиров всегда шел именно со стороны Москвы и Харькова: это главное, осевое направление движения у железнодорожников в былые времена принято было называть «Главным кавказским ходом».

Поезд покидает харьковщину, а заодно и Южную железную дорогу, в районе села Букино с одноименной крохотной станцией. Там живет всего несколько семей, обслуживающих дорожное хозяйство. Слева по ходу поезда останется река Оскол, неподалеку отсюда впадающая в Северский Донец, а впереди мелькнет огромный щит с надписью «Добро пожаловать в Донбасс».

Скоро встреча со Святыми горами – местом уникальным во многих смыслах. Но за двадцать километров, отделяющих мост через Оскол от станции Святогорск, мы успеем рассказать вам о том, что село Букино славно не тем, что здесь находится так называемая стыковая станция двух дорог, и не только тем, что в округе на пятьдесят километров находятся наизнаменитейшие грибные леса, богатство которых Донбасс вот уж лет тридцать-тридцать пять пытается выбрать своими корзинками, сумками да рюкзаками, да никак не управится.

Историки утверждают, попробуем им поверить этот раз, что именно здесь, в месте, где сливаются Оскол и Донец, встретились в мае 1185 года персонажи известные нам со школьных времен по «Слову». Помните?

Игорь ждет мила брата Всеволода. И рече ему буй-тур Всеволод: «Один брат, один свет светлый ты, Игорю! Оба есве Святославличя. Седлай, брате, свои борзый комони, а мои ти готови, оседлани у Курьска напереди. А мои ти куряни – сведоми кмети: под трубами повити, под шеломы възлелеяны, конець копия въскормлени; пути имь ведоми, яругы имь знаеми, луци у них напряжени, тули отворени, сабли изострени; сами скачють, акы серыи волци в поле, ищучи себе чти, а князю славе».

Нам неизвестно точно, как шел к месту соединения с войском брата Игоря князь курский и рыльский Всеволод Святославич. Может, и вдоль Оскола – ему из Курска до верховий недалеко. Но все-таки верней предположить, что его «куряне, с конца копья вскормленные», поскольку «пути и яруги» им были ведомы, шли вдоль более облесенного, полноводного и популярного Донца – аккурат на Изюм, где уже со времен Владимира Мономаха русские ставили пограничные сторожки на господствующей высоте – горе Кременец – 160 метров над Донцом.

«Слово о полку Игореве», иллюстрация В. Фаворского

Встретившись «на слиянии», как говорят местные жители, князья начали углубляться в степь, в сторону Дона. Пошли на юг, переходя от одной излучины Донца к другой. Русло реки, правда, в те времена имело несколько иной от привычного нам сегодня рисунок. Но пойдем, вслед за игоревой дружиной и мы.

На входе в Донбасс нас встречает Святогорье. Именно так обобщенно именуется и местность в виде высоких меловых гор, и окрестные леса и озера, и одна из пяти русских лавр – Святогорская.

В советские времена здесь из окрестных сел и поселка возле железнодорожной станции, из многочисленных пионерлагерей и турбаз с санаториями сложился довольно большой курортно-жилой комплекс, который, соединив с самым большим здешним селом – Банным (так оно называется, потому что издавна служило монахам для санитарно-гигиенических услад), соорудили город Славяногорск. Монастырь в те времена служил музеем, святость была в некотором загоне, поэтому только с уходом коммунистов из власти, город переименовали по основной «специальности» – «Святогорск».

Обитель: пятая Лавра

Святые горы, Святогорье, были местом известным в дореволюционной России. Свято-Успенский монастырь, которые в меловых пещерах на высоком левом берегу Донца устроили по преданию монахи Киево-Печерского монастыря в седой древности, основной поток паломников и славы принял в 19 веке. Среди монашеской братии слыл он местом суровых порядков и непреклонного начальства, сюда часто присылали на «перековку» или на покаяние провинившихся в своей нелегкой работе священников и монахов со всей России.

Если будет интересно – почитайте на досуге великолепную книжку русского писателя и путешественника Василия Немировича-Данченко «Святые горы». Этот брат прославленного основателя МХАТа был безукоризненно честным человеком, одной из характерных, резких, и видимо, неприятных для окружающих черт его личности, было – обличение пороков и в особенности насилия. В книге о Святогорском монастыре это очень выпукло проступает. При этом вряд ли вы найдет другой источник по истории монастыря, который был, дал практически объемную картину не только монашеской жизни, но и крестьянства вокруг него в этой местности. Лучше всего эту книгу читать в Святогорске. Приезжайте на одноименную станцию, подождите автобуса, который отвезет вас к лавре, или пройдитесь пешком несколько километров по чудесному сосновому лесу. Один раз оно того стоит.

Вообще – Святогорск/Славяногорск – город контрастов, начиная, как вы уже поняли, с названия. После Октябрьской революции 1917 года монастырь был закрыт. В его корпусах, пристроив со временем несколько построек, сварганили санаторий для шахтеров. Название ему дали соответствующее – «Горняк». Очень хорошее и уместное слово в романтической и безумно прекрасной местности, где меловые скалы нависают над несколько замедляющим здесь свой бег Донцом. Если попадете сюда в сезон – возьмите лодку и пройдите на веслах под скалами монастырь. Сделайте селфи – это будут незабываемые карточки. В этом месте у меня возник очень современный вопрос – интересно – а вай-фай в Лавре уже есть? Интернет-то наверняка.

Святогорская лавра, фото К. Брижниченко

Ну, так вот – после падения соввласти процесс пошел обратный, с той же страстью нашего человека к крайностям. Санаторий быстренько закрыли, земли и строения передали возродившемуся чудесным образом монастырю. И вскоре от медицинского учреждения, где сердечники лечились природой и коньяком, остались только мощные бетонные тропы терренкура. Ну, что – лечить таким методом сердечко можно и самостоятельно, но в основном приезжий люд использует «дороги жизни» для того, чтобы подняться на самый верх меловых гор – к монументу Артему и деревянному монашескому скиту. Скит поставили в новейшее время, словно знали церковные иерархи, что в 2004 году обитель получит статус Лавры (пятой по счету русской Лаврой), который монасытрям дается за особые чудеса явленные православному миру. Злые языки в тот год говорили, что интересы Святогорского монастыря лоббировал еще будучи премьер-министром Украины Виктор Янукович. Едва ли это верно, но заметим, что если бы вдруг оказалось правдой, то как это по-донецки!

Стоит над горою Сергеев…

Вторая достопримечательность, без которой вот уже почти 90 лет невозможно представить Святые горы – монумент товарищу Артему. Не будет слишком уж большим преувеличением сказать, что уж кого-кого, а его знает в Донбассе со школы каждый житель нашего непростого края. И хотя пламенные революционеры ленинского призыва у нас давно не в чести, именно этот уроженец Екатеринославской губернии (настоящее имя его было – Федор Сергеев) удостоился самой что ни на есть настощей, беспримесной любви народной. Конечно, во многом он обязан этим скульпторам. И первым в этом ряду стоит знаменитейший некогда Иван Кавалеридзе.

Во второй половине 20-х годов прошлого века русские архитекторы увлекались поиском чистых геометрических форм и линий, повально проходя через стиль конструктивизм. Домов в этом стиле достаточно по всей стране, но более всего в Харькове, где них была условная штаб-квартира. Тот, кто бывал в этом городе, помнит гигантский комплекс зданий Госпрома в центре, для которого, чтобы уравновесить его разбили не менее гигантскую площадь Свободы. Кажется одну из самых больших в Европе.

Так вот, архитекторы ударились в конструктивизм, а скульпторы – в кубизм. Иван Петрович Кавалеридзе (сын малороссийской селянки и грузинского крестьянина) к тому времени уже был вполне маститым скульптором. На его счету были такие известные памятники как, например, княгине Ольге – тот самый, который потом снесут, а наше время воссоздадут по фотографиям.

Русский Че Гевара

И вот представьте, какой мезальянс в карьере художника – княгиня Ольга и большевик. Святая и «революционэр» – что может быть более несхожего с официальной церковной точки зрения. Но с другой стороны – не зря же в Святогорске есть точка подле статуи Богородицы, с которой авангардный облик Артема смотрится так, будто он здесь совсем по праву соседствует с мистическим. Причем, деятельный, непримиримый, Артем был мужик резкий и крутой, справедливый и с замечательным чувством народного юмора. Солдаты и рабочие в Донбассе в 1918 году его боготворили. Это был своего рода Че Гевара русских равнин, только Че далеко до главы Донецко-Криворожской республики. Хотя бы потому что все эти его походы по джунглям Кубы и Боливии – милые шалости по сравнению с побегом Артема с каторги, многосоткилометровый переход по тайге, переезд незамеченным полицией в Шанхай, а затем и вовсе – на край света в Австралию. Там он последовательно: основал первую на «Зеленом континенте» социал-демократическую партию, профсоюз горнорабочих, открыл в городке Брисбен социалистическую газету «Эхо Австралии», выходящую, кстати, по сей день. Паренек с рабочей окраины, конечно, был не прост и явно обладал тем, что позже, при его внуках, назовут харизмой. А проще говоря – железной волей, саморганизованностью и личным обаянием. Ну, и не стоит забывать, что сей выходец из крестьянской семьи сумел же как-то поступить в МВТУ и проучиться там пару курсов…

Эти качества и знание оргработы привели его в начале восемнадцатого года на пост руководителя Донецко-Криворожской республики – лимитрофного советского образования, созданного на руинах индустриальных синдикатов канувшей в лето Российской империи, мечтаний Съезда горнопромышленников и нескольких бывших губерний. С идеологической точки зрения это был выверенный, но дерзкий проект по выводу промышленного региона из зоны влияния националистической Украинской народной республики и ее хозяев из Германии, вознамерившихся заглотить русскую территорию чуть ли не до Урала. Позже, когда германский штык заблестит на Дону и в портах Северного Кавказа, у советского правительства будет повод не соглашаться с полной оккупацией ДКР. Артем пройдет скорбный путь наступления от Донбасса до Царицына, потом вернется, но уже ненадолго. В расцвете сил и молодых лет (38 лет) погибнет в дикой катастрофе – при испытании аэровагона вместе с профсоюзными деятелями из Европы.

Подход Ивана Кавалеридзе

Мог ли харизматик и творец Кавалеридзе не влюбиться в образ харизматика и творца Артема? Этот тип людей был ему близок. И он приступил к делу. Для начала, по свежим следам, сразу после гибели Артема Кавалеридзе взялся делать гигантский памятник ему в Бахмуте, переименованном в Артемовск. Монументище вышел преогромный – 30 метров угловатого, практически треугольного Артема плюс почти 20 метров постамента – он поражал воображение и, скорее всего, вылезал, нет – выпирал! – из размеров скромного купеческого уездного города, каковым был в то время, да и остался во многом в наше, Бахмут/Артемовск. Увы, оценить его, убедиться в справедливости этих слов или опровергнуть их мы не можем – фашисты взорвали памятник во время оккупации города. Кавалеридзе мечтал воссоздать свое творение, но власти Сталинской (так тогда называлась Донецкая) области решили, что будет с него, а Артемовску хватит стандартного памятника, который и возвели по быстренькому в конце пятидесятых. Никому в голову не могло тогда прийти, что полвека спустя в город придут украинские националисты и снесут и этот памятник Артему.

800 тонн бетона над Донцом

Но, конечно, куда более известен другой Артем Ивана Кавалеридзе – на Святых горах. Место выбрал сам скульптор, отказавшись ставить монумент внизу возле корпусов монашеской киновии. Все верно – с высоты меловых круч 28-метровый Артем виден очень далеко – за много километров до Святогорска. Говорят, что всего за четыре дня плотники сделали лекала для секций памятника, их везли на подводе наверх, где постоянные партнеры Кавалеридзе, семья Орленко, делала отливку, потом при помощи примитивного крана секцию ставили на место. Так все 800 (!) тонн и поставили. Кстати сказать, у семьи Орленко были свои фирменные рецепты изготовления бетона, которые они никому не передавали. Краеведы Святогорска утверждают, что из-за этого приходится туго сегодняшним реставраторам – современный бетон не желает «приживаться» к бетону Орленок, и через время отпадает, внося отчаяние и хаос в души местных музейных работников.

Артём, монумент работы Ивана Кавалеридзе, 1928 г.

Сказать, что у Ивана Петровича вышел шедевр – ничего не сказать. Кроме того, что сам по себе это, наверное, самый большой кубистический монумент, памятник Артему – единственный в мире революционный памятник, стоящий над монастырем, да не просто монастырем, а Лаврой! На цоколе постамента высечена фраза товарища Артема: «Зрилище неорганизованных масс для меня невыносимо!» и подпись – «А».

Старая, еще послевоенных времен легенда гласит, что с ладони Артема косил из пулемета гитлеровцев неизвестный красноармеец, а когда Красная Армия, гнала их из Сталинграда, там же сидел немецкий корректировщик огня. Или наоборот? – Кто ж теперь скажет? На то она и легенда, чтобы разночтения позволять.

На самом деле, в этом районе наши войска под огнем немцев переправлялись на левый берег Донца. По некоторым данным за три дня в августе 1943 года здесь полегла дивизия. Практически вся – 11.000 человек. Артему, ясно тоже досталось, второй раз уже за войну. Но, ничего уцелел. В агусте 2015 года украинские националисты присматривались к гиганту – как бы его свалить? Небольшие памятники Артему – в Харькове, Артемовске, Кривом Роге они уже уничтожили. А вот, что делать со святогорской махиной придумать не смогли. 800 тонн – это не шутка! Ох и прозорлив же был Иван Петрович, возводя столь масштабное сооружение (кстати, денег, отпущенных на него, не хватило и Кавалеридзе доплатил 5000 рублей из своего кармана).

Несть пророка в Отечестве своем. В хрущевскую «оттепель» на уникальный памятник, подобный которому трудно сыскать, не только в Европе, но и целом мире, обрушились с критикой за «авангардизм». Это, кстати, одна из причин, по которой Кавалеридзе не смог пробить восстановление «первого» Артема в Артемовске.

Памятник, безусловно, давно стал одной из визитных карточек Донбасса. Его необходимо изучать, писать о нем монографии, повести, рассказы и стихи, возить специальные экскурсии «на Артема» по 17, скажем, евро с человека, одним словом пиарить его, гордиться им, беречь его, как творение титана духа в честь титана дела. Что и будет сделано, уверен, со временем, когда дикари уйдут в прошлое, как жуткий сон от несварения желудка в обществе.

Машрут: Славянский тор

С Харьковщины в Донбасс ведет одна большая автомобильная дорога – «Москва-Харьков-Ростов» – и две железнодорожные линии. Одна из них, покинув Святогорск, идет к крупнейшей в Донбассе сортировочной станции Красный Лиман, вторая входит в Донбасс со стороны Лозовой и привозит нас в Славянск. Этот сравнительно небольшой городок (около ста тысяч жителей) стал известен всему миру в 2014 году: именно здесь поднялось знамя русского сопротивления украинскому нацизму. Что интересно – И Славянск, и отстоящий от него всего-навсего на 28 километров Красный Лиман, это города с преобладающим малороссийским населением, однако же, именно здесь народ Донбасса впервые показал, что для него понятие «русский» не сводится к узко-этническому термину.

Впрочем, давайте рассмотрим Славянск подробней, а после посетим Красный Лиман, к которому автор этой книжки питает нежную привязанность по причинам, о которых будет сказано ниже.

Итак, Славянск. Слобода Тор. Годом основания считается 1645-й. Долгое время ценность его виделась русским людям исключительно в наличии соляных озер, дававших неплохой приварок казакам разных видов.

Помните, как разницу между казаками разъяснял аверченковский «Сатирикон»: «Казаки были также разные. Одни жили на берегах Днепра, воевали с татарами и с проезжими на большой дороге, били всякого, кто подвернулся под руки, и водку называли „горилкой“. Сами же назывались запорожцами. Другие казаки жили на берегах Дона, воевали с татарами, били, кого Бог послал, и водку называли „горелкой“. Назывались они донцами. Третьи жили на Урале, воевали с татарами и с обозами купцов, били, кого могли одолеть, и водку называли „вином“. Эти назывались уральскими казаками. Несмотря на столь выпуклые противоречия в программах казачества запорожского, донского и уральского, все они сходились в одном и главном пункте – в горячей любви к тому, что запорожцы называли „горилкой“, донцы – „горелкой“, а уральцы – „вином“».

На соляных озерах Тора/Славянска сходились шкурные интересы любителей «горилки» и «горелки». Впрочем, здесь они еще как-то мирились, а вот в Бахмуте за тамошние соляные копи бились насмерть. И одна из таких драк привела даже к знаменитому восстанию Кондратия Булавина, увековеченного советской пропагандой в камне и названиях улиц и населенных пунктов и шахт.

Отдал дань уникам Славянска и младший сын знаменитого канцлера Российской империи при Александре I графа Виктора Кочубея – князь Сергей Кочубей. Этот тот самый «аристократ хохлацких кровей», о котором мы еще подробно расскажем, рассматривая историю возникновения Донецка. А пока только скажем, что идея использовать грязи соленых озер Славянска в лечебных целях (крестьяне всей округи давно заметили, что грязца сия зело хороша при болях в ногах и «попереке» – сиречь пояснице) принадлежит именно ему. Со второй половины 19 века пошла гулять по Руси великой слава славянского курорта, окончательно утвердившаяся уже в советские времена. Нынче здесь даже одна из станций называется «Славянский курорт» и на ней делали, пока ходили, остановку даже скорые поезда.

В части культурной славы Славянск может отчитаться в том, что в городе родился известный русский художник Петр Кончаловский, чьи потомки теперь снимают кинематографические блокбастеры под фамилией Михалков и Михалков-Кончаловский. То есть, дочь Кончаловского в свое время вышла замуж за автора многочисленных басен и гимна советского союза, детского поэта Сергея Михалкова и родила ему сыновей – Андрея и Никиту Михалковых. «Подстриженный газон», как говорят склонные к сдержанным иносказаниям англичане.

Славянский курорт посещали многие более или менее известные лица. Но все ж таки не Баден-Баден, поэтому вспомним только о заезжавших, и подолгу гостивших каждый в свое время композиторе Дмитрии Шостаковиче и виолончелисте Мстиславе Ростраповиче. Оба оставили здесь чарующие звуки музыки, но никак не свои личные впечатления. Чего не скажешь об ироничной музе Антона Чехова.

Антон Павлович Чехов проездом из Святых гор обозначил Славянск для вечности: «Город – нечто вроде гоголевского Миргорода; есть парикмахерская и часовой мастер, стало быть, можно рассчитывать, что лет через 1000 в Славянске будет и телефон. На стенах и заборах развешены афиши зверинца, под заборами экскременты и репейник, на пыльных и зеленых улицах гуляют свинки, коровки и прочая домашняя тварь. Дома выглядывают приветливо и ласково, на манер благодушных бабушек; мостовые мягки, улицы широки, в воздухе пахнет сиренью и акацией; издали доносится пение соловья, кваканье лягушек, лай, гармоника, визг какой-то бабы…»

Справедливости ради стоит вспомнить еще и автора известной малороссийской песни, которую, чего там, любят иной раз спеть и на российских пирушках, – «Дывлюсь я на нэбо». Ну! – Припоминайте! – там еще автор пеняет создателю за то, что он не сокол, и не может летать… Звали его Михаил Петренко, возможно он родился в Славянске, возможно здесь жил. Украинские литературоведы пока не решили окончательно. Это все, что мы считаем необходимым сообщить вам о сем сочинителе. Песня хорошая, очень малороссийская, очень. Кстати, один мой приятель как-то спросил меня: «ты заметил, что все украинские песни начинаются со слова «ой»? – «Ой, попид горойю козакы йдуть» etc. Возможно, из-за традиционной жалобности малорусских песен и песня Петренко является образцом того, как надо подавать петицию Господу Богу.

Но в советское время истинным «селебрити» славянской старины считали «великого пролетарского писателя» Максима Горького. Как по мне, господа-товарищи соцреалисты оказали Алексею Максимовичу медвежью услугу, прилепив к его имени вышеозначенную табличку «пролетарский». Из-за этого у народа сложилось определенная опаска – а ну, как он начнет щас про станки и слесарей повести в нас вкладывать! На самом же деле Горький – прекрасный писатель, о чем свидетельствуют в первую голову, тиражи его книг, сравниться с которыми в свое время мало кто мог. Ведь Джоан Роулинг еще не написала свою историю про Гарри Потера…

История же взаимоотношений Горького и Славянска, хотя и не очень занимательна, но поучительна в том смысле, что не спешите отрицать в пролетарском писателе «пролетарскости». Вот эта история полностью.

Донбасс в судьбе: Горький

Она началась в 1988 году, когда автору этих строк пришлось проехаться по работе в Славянск.

Простая табличка

На стенке железнодорожного вокзала которой была обнаружена табличка, гласящая: «Здесь, на станции Славянск, в 1891 году работал монтером по ремонту пути великий пролетарский писатель Максим Горький».

Время было ровно столько, чтобы добраться до городского краеведческого музея и задать его сотрудникам вопрос, нет ли какой конкретики по пребыванию великого писателя в Славянске, услышать ответ «немного, но есть». Пожелтевшие газетные вырезки, несколько страничек рукописного текста – вот и весь набор источников, поведавших скромную повесть пребывания великого русского писателя на донецкой земле.

«Мужчина высокого роста»

Алексей Пешков, некоторое время спустя ставший Горьким, пришел в Славянск в 1891 году, во время своих «хождений по Руси». Можно предположить, что Алексею Максимовичу банально надо было заработать на жизнь.

Увидел на станции сторожа, Сергея Кудиенко, разговорился. А располагать к себе людей он, великий знаток человеческих сердец, умел всегда. Полвека спустя сестра Кудиенко, Марфа, рассказала городской газете «Большевик» о том, что было дальше:

«В 1891 году мой брат Сергей Кудиенко сторожевал на станции. Жили мы в Былбасовке (поселок возле Славянска), в полуподвале. Как-то утром Сережа пришел домой не один, а с мужчиной высокого роста. У незнакомца были длинные волосы. Это и был Алексей Пешков.

– Дай-ка, мать, что-нибудь перекусить, – обратился Сережа к жене.

Я тогда у брата за няню была – присматривала его детей. Помню, заплакала девочка, невестка косо посмотрела на меня – успокой, мол. Часа через три проснулись и брат, и Пешков. Легко перекусили, быстро собрались и направились к артельному старосте. Вернулись, когда Луна взошла над Карачуном. Грязные и утомленные».

«Милое молодое лицо»

Сам Кудиенко откликнулся в том же 1936 году на смерть знаменитого писателя, с которым он в далекой молодости таскал шпалы и чугунные накладки да забивал кувалдой костыли.

«Услышав о смерти Алексея Максимовича, сердце мое так заболело, что и высказаться не могу. Много прошло времени, когда мы с Алексеем Максимовичем работали на станции Славянск, однако все помню, точно это было вчера. Припоминаю его милое молодое лицо, его синюю рубаху и серые брючонки, в которых он пришел к артельному старосте. Работали мы вместе ремонтными рабочими на железной дороге, подбивали и заменяли шпалы, сменяли переводные бруски, выполняли прочие черные работы. Работа была адская, очень тяжелая, тянулась с утра до вечера.

Алексей Максимович жил с рабочими в казарме. Однако недолго он работал, вскоре поехал на станцию Близнюки (Близнецы, нынче Дон. ж. д.), где и поступил ночным сторожем».

Горьким его еще не называли…

Славянский знакомый Горького Сергей Кудиенко всю жизнь баловался стихами.

Выходило у него нечто вроде тех дум, которые пели по всей Малороссии слепые старцы под заунывную кобзу. Посылал он их и Горькому, тот, по рассказам славянских краеведов, будто бы отвечал ему: «Тяжелая эта работа – писать. Куда тяжелее, чем та, когда мы с тобой шпалы таскали». На кончину Горького Сергей Иванович тоже откликнулся такой «думой». Вот ее частичный текст, подтверждающий горьковскую мысль о тяжести литературного труда…

Ремонтные работы производили…

С этих тяжелых трудов многие уходили,

Такой урок задавали, по 60 шпал сменяли.

Труд этот испытал Алексей Максимович Горький.

В 1891 году на станции Славянск работал летом,

Горьким его не называли.

О таланте его еще не знали,

Что такой великий гений

Пробирался сквозь густой терний…

И так на две странички, вырванных из тетради. Несколько лет назад я попросил коллегу, отправлявшуюся в Славянск в командировку, зайти в музей и скопировать бесценное свидетельство о жизни Горького в Донбассе целиком. Документ музейные работники найти не смогли. Пропал он, и, похоже, навсегда. А жаль. Документ, стоящий многих…

Великий русский писатель Максим Горький, http://ru.gallery.world/wallpaper/720418.html

Маршрут: Красный Лиман – красота встречается с прогрессом

Сегодня даже некоторые продвинутые интеллигенты из Москвы слышали, что Красный Лиман – это там, где много леса в степном в общем-то Донбассе. Сам Донбасс знает, что Красный Лиман это невероятно грибное место – еще бы – такие дремучие леса… И некоторые всезнайки ведают, что Красный Лиман – одна из крупнейших железнодорожных станций на просторах бывшего Союза.

От Славянска почти строго на восток 28 километров отличного шоссе, с двумя мостами, один из которых железнодорожный.

Но так было не всегда. К 1969 году, несмотря на то, что Лиман (а так именуют свой город здешние аборигены) давным-давно входил в число так называемых «ста решающих» железнодорожных станций СССР (около трети сортировочных работ всей Донецкой ж. д.), а Славянск был довольно крупным промышленным городом, в котором производили фаянс, керамику, трансформаторы, соль, соду, коксовые батареи, унитазы, копченые колбасы и рыбы, дороги между двумя райцентрами не было. То есть был, конечно, совершенно древний шлях, по которому, надо думать, добирался к месту битвы с половцами еще князь Игорь с бравыми дружинниками. Прошли века, в двух точках этого шляха поставили две пограничные русские крепости – в 1667 была основана слобода Лиман, а в 1645 – Тор, который, как мы знаем, полтора столетия переименовали в Славянск. У городков, входивших в Изюмский уезд Харьковской губернии, сходные судьбы, и только в советские времена они пошли несколько разными дорогами.

Между Славянском и Лиманом существует старинная железнодорожная ревность. Дело в том, что стальная магистраль сначала пришла в Славянск, совершенно преобразив облик захолустного местечка, допрежь того известного в основном соляными интригами запорожских казаков против донских и наоборот. Очень уж любили вольные воины торговать солью, которую и добывать-то особо не надобно в сих местах – знай себе выпаривай из соляных озер. Славянск услышал паровозный гудок в год, который, пусть и ошибочно, но считается годом основания Донецка – 1869-ом. Славянские железнодорожники всегда страшно гордились, что их станция и паровозное депо появились на год раньше основания Донецкой железной дороги (1870).

Паровозный поворотный круг в локомотивном депо Красный Лиман, https://railwayz.info

В Лиман «железка» пришла только в 1911 году, о чем остались на теле здешнего железнодорожного депо родовые знаки – на одной из стальных балок, поддерживающих элемент входного портика здания конторы, явственно читается дата – «1911». Но поскольку станция стояла на новом более прямом направлении «главного кавказского хода», то и значение ее росло. К середине 20-х годов прошлого века и Лиман, и Славянск вошли в состав новообразованной Донецкой губернии, и уже в ее составе продолжили свое соперничество за звание «северных ворот Донбасса». Лиман всего за 23 года сумел так преобразоваться за счет огромного потока промышленных грузов, проходящих здесь сортировку, как в южном, так и в северном направлениях, что в 1934-ом именно здесь решили соорудить первую в СССР механизированную сортировочную горку. Она и сейчас в строю. В свое время, по рассказам бывшего главного инженера Краснолиманской дистанции сигнализации и связи, Почетного железнодорожника Николая Серого (большого, к слову сказать, специалиста горочного дела) сотрудники горки подарили свои коллегам с других сортировок огромное количество технических новшеств. Здесь же, прямо между путей стоит уникальный бюст Феликса Дзержинского, который, как известно, был в свое время не только председателем ВЧК и пламенным революционером, но и народным комиссаром путей сообщения, чьими усилиями железнодорожное хозяйство бывшей царской империи было возрождено почти из небытия. Бюст был поставлен сразу после кончины Феликса Эдмундовича в 1926 году. Любопытно, что он один к одному повторил судьбу такого же и тогда же поставленного бюста в Донецке – у здания областного УВД на Пожарной площади, натуральным образом превратившейся в площадь Дзержинского. В октябре 1941 года в Донецке, пардон, тогда он был еще Сталино, и затем в феврале 1942 года в Красном Лимане, по занятии этих населенных пунктов германской армией, оба бюста были зарыты в землю, дабы не подвергаться осквернению со стороны оккупантов, которое, несомненно, не замедлило бы проявиться, останься наши Феликсы на поверхности земли. Лиманский пролежал в земле год с небольшим – город был освобожден сразу после контрнаступления советских войск под Сталинградом, сталинский/донецкий – ждал до октября 1943-го. Горочники в Лимане горько шутят – пора, мол, снова прятать Дзержинского от нацистов – теперь уже украинских.

Вообще, железная дорога в Красном Лимане – царь и бог, альфа и омега всего в жизни. Дорогой город как бы рассечен на две части. Те, кто попадает в южную, железнодорожную, часть города, обязательно умиляется – уютные дома разной высоты, но в основном, конечно пятиэтажные. Рядом – сосновый лес, опрятные чистые улочки, газоны, цветы, два пешеходных моста через парки станции. Один из них – деревянный и длиннющий, настоящая местная достопримечательность.

У грандиозных размеров Дворца культуры железнодорожников имени Артема (украинской властью стыдливо переименованный в безымянный Дом науки и техники) – мемориал «Родина-мать». Он невелик, но со своим «вечным огнем», и очень проникновенен.

Небольшое лирическое и очень личное отступление. Сорок лет назад в городе росло нездоровое количество тополей, чей пух в начале лета покрывал толстым белым слоем все свободное пространство микрорайона «Южный». Так случилось, что трое десятилетних сорванцов забавлялись поджиганием пуховых «одеял» неподалеку от мемориала. Естественно, беда не заставила себя ждать – пух полыхнул порохом на огромной площади. Но что хуже всего – на лице Родины-матери тоже прилипло изрядно пуха, поэтому оно в момент стало черным. О судьбе задниц и ушей озорников умолчим, но уже вечером трое мужчин протокольной внешности вместе с женами, железными щетками для металла отдирали копоть со священного монумента. Оно, конечно, на дворе был не тридцать седьмой, а семьдесят третий, но и тогда дело могли вполне признать политическим. Но рассказа об этом не было бы, когда б не один казус – по совпадению отцами сорванцов, которым и довелось в пожарном порядке оттирать копоть с памятника оказались замполит, начальник угрозыска и начальник следственного отдела городской милиции. Картина достойная пера художника, согласитесь, в наши пошлые времена такой прелести уже и представить себе невозможно.

Ну, и… просто трудно удержаться – в пятидесяти метрах от «вечного огня» стояла пожарная часть. Украшением и труднодоступной, но заветной целью для местной пацанвы, была старинная деревянная вышка, с которой должно быть во времена оные орлами смотрели в даль молодцеватые огнеборцы в сияющих на солнце медных касках…

Но давно уже тут нет никаких пожарных, не стучат доминошные кости, да и самой части нет, – выстроена у самых путей церковка, но традиция не нарушена, сияние медное несется с высоты – чуть ли не на том же месте, где стояла вышка, теперь колокольня. Ну, это надолго.

С колокольни многое увидишь в Лимане: и старую сортировочную горку, и новою – тоже передовую для своих времен, компьютеризированную, и остатки трапезной старого то ли монастырька, то ли церкви там, где много лет стоит интернат для детей, как бы это сказать, – с альтернативным развитием. Так, наверное, по нынешним временам будет толерантно. На остаточной от церковного строения стенке явственно видна надпись «1813», что могло бы обогатить пылкое воображение любителей местной старины. Думаю, что таких в Лимане и хватало, и хватает, но отчего-то никто не постарался понять судьбу здания. Ведь только представьте – оно было построено в год победоносного заграничного похода русской армии, изгнавшей из пределов России Наполеона.

Впрочем, еще видней другой артефакт – советской эпохи – так называемый Дом-коммуна на улице Ивана Лейко. Этот огромный, много раз перестроенный комплекс жилых и офисных зданий, был возведен в 1929 году. Одновременно с ДК железнодорожников им. Артема. Этих уникальных свидетелей увлечения архитектурным стилем конструктивизм и «бытом нового человека труда» осталось не так много в России – пара штук в Питере, один-другой в Москве, в Смоленске, Барнауле, кажется… И вот – в Красном Лимане. Сюда бы экскурсии водить, диссертации писать, ведь штука знаковая в общественной истории нашей. Ну да ладно – «Кто-нибудь услышит, снимет и напишет…».

В Лимане, название, которого произошло от обилия в здешних краях лиманов – заливов и заливчиков между нынешним руслом Донца и «старицей» – былым, вообще хватает интересных фактов истории, культуры и техники. Их даже многовато для скромного 25-тысячного райцентра.

Каким-то загадочным образом Лиман и окрестности сумели наполнить мир слишком большим для махонького местечка количеством талантов. Да, они все остались в советской эпохе, но ведь новая, украинская и не дала никого и ничего. Место тут такое, только создай условия. Из Лимана вышли один из самых известных космонавтов, дважды Герой Советского Союза Леонид Кизим (его бюст установлен на Северной стороне, которая в свое время была просто селом Лиман), популярный журналист и поэт Евгений Нефедов. Был он и главным редактором «Комсомольца Донбасса», и собкором «Комсомолки» в Чехословакии, а потом много лет был одной из центральных фигур прохановской «Завтра». А еще Лиман дал Москве крупнейшего российского исламоведа, тонкого знатока Корана и автора шикарной книги «Зеркало Ислама» Александра Игнатенко.

Боюсь ошибиться, но, кажется, Лиман сделал самый солидный вклад в донецкую областную журналистику, с кадровой стороны. Перечислю в знак признательности и памяти к лиманскому племени пишущих и снимавших только тех, кого знал и знаю лично: уже помянутый Евгений Нефедов, Николай Корнеев, Геннадий Воробьев, Александр Бриж, братья Пасечники – Виктор, Валерий, Александр, Михаил Дубовик, Владимир и Анатолий Наумовы, Юрий Щербак, Марина Сычевская. И как же не вспомнить здесь практически основателя любимой лиманцами местной «Зори Комунизму», «Зорьки» – Александра Куринного. Он не был журналистом по образованию, но он дал городу Газету. В конце концов, это он в свое время открыл Донбассу молодого Нефедова.

В общем, вы уже поняли, что в пересчете на душу населения по журналистам Красный Лиман даст фору любому городу Донбасса. За исключением Донецка, понятное дело.

Чем объяснить этот всплеск кадровой плодовитости городка? Говорят, что в окрестностях местного озера Горелое в свое время нашли, и вроде как даже пытались разрабатывать бедные урановые руды. Не иначе – влияние радиоактивного озера, о котором, если серьезно местные старожилы вспоминали, что по окончании боев с германцем, водоем этот был весьма мелким. Пока не извлекли из него все оружие и боеприпасы, которое немцы при отступлении туда бросили.

Но Горелое не самое знаменитое озеро земли так сказать лиманской. Строго говоря, их, знаменитых, три штуки.

Формально главным считается то, которое дало имя селу и городу – озеро Лиман. Оно самое большое, в нем активно ловят рыбу, на берегу стоит церквушка позапрошлого столетия, примерно тех же времен, когда харьковские помещики начали массово переселять сюда своих крепостных с Подолья. Слившись с теми, которых еще в пору Хмельнитчины царское правительство приглашало заселять земли будущей Новороссии, они образовали ту людскую породу, которую иногда именуют слобожанами, то бишь населением Слободской Украины. Узнать слобожанина нетрудно – как правило, они чуть выше среднего росту, длиннорукие и длинноногие, нос с небольшой, но явственной горбинкой, женщины поголовно блондинки с тёмно-серыми глазами, мужчины чаще русые. Характер нордический, то бишь упертый и своенравный. В общем-то, слобожанин не самый приятный тип для общения, он скрытен и алчен, как все сельскохозяйственные люди. Надо признать, что при этом они чрезвычайно упорны в учебе, весьма сообразительны, но в отличие от своих полтавских, скажем, или киевских сородичей, не лезут в первые ряды военнослужащих, и пословица про лычку, хохла и затычку никак не касается слобожанина и лиманца. Лиманец проявляет себя всегда человеком честным, хоть и несколько лукавым, подтвердив это весной четырнадцатого года, когда Лиманцы и славянцы были в первых рядах новороссийского ополчения, положив на алтарь всерусского отечества не один десяток скромных своих головушек – помощников машинистов, составителей вагонов, комбайнеров и просто менеджеров тамошних турбаз и частных отелей.

Второе озеро, верней озера, популярны по всему Донбассу, как объект экологически чистого отдыха. Это так называемые Голубые озера. Они являют собой памятник неразумного хозяйствования и мрачный монумент памяти краснолиманского завода силикатного кирпича. Это старые карьеры завода всесоюзного значения. Его и построили здесь благодаря рекламе геологов и химиков, убедивших Совмин СССР хрущевских времен, что не то, что в Донбассе, а во всей Советской Украине не сыскать таких замечательных песков для выпекания кирпичей – чистой воды кварц, к бабке не ходи!

Завода давно нет, умер родами местного капитализма, а Голубые озера не только живут, но и коммерциализировались до бесконечности, настроив по своим берегам киосочков с водочкой и водичкой, пивом с таранькой и прочими прелестями для отдыхающей публики. Как всегда в таких случаях чистая вода и сосновый лес с откормленными безо всякого ГМО комарами, уже не имеют особого значения. Природа выходит на сцену жизни как повод для разгульного времяпровождения. Ишь ты, и такое слово Microsoft Word знает!

Но, да простят меня лиманцы из села Лиман, с тридцать восьмого года называемого городом, главным озером здесь является все-таки Ломоносовское. Оно крохотное, меньше и голубых водоемов и родительского Лимана. Оно тоже рукотворное. Но в самом его появлении есть благородная драматургия качественного такого позднесоветского розлива. Его появление завершило создание индустриального облика городка. С появлением в микрорайоне «Южный» этого популярного места отдыха ушло в небытие (по крайне мере, так казалось) село Лиман и явился миру город Красный Лиман.

Прежде чем рассказать его нехитрую историю, стоит раскрыть жуткую тайну, мало известную даже современным лиманцам. Дело в том, что до Великой Отечественной в этих краях не было никаких дремучих лесов. То есть, совершенно не было никаких. А были бесчисленные болотца и озерца, заросшие всякой мелкой растительной сволочью, дававшей приют тому самому фирменному комару, да его старшему брату – малярийному.

«Я приехал в эти места в 1929 году, повсюду стройки, стройки, стройки и малярия – жуткая, косила всех!» – рассказывал автору этих строк на склоне жизни потомственный железнодорожник Николай Диденко ровно 38 лет тому назад.

Странно вообще, что именно здесь переселенцы с Правого берега Днепра решили в год заключения Андрусовского перемирия, поставить свою слободу. А, может, их никто и не спрашивал. Тогда это не очень и модно было. Я специально интересовался – на подписание этого самого перемирия в Андрусове под Смоленском, завершившего первый этап русско-польской войны после принятия Малороссии под державную руку московского государя, послов от казачества, с которого, в общем-то, после Переяслава все и началось, просто не пустили – захлопнули двери перед носом.

Лес под Лиманом, по всем нынешним лесничествам стали сажать после войны. Лучшего средства осушить окрестные болота и оздоровить население нельзя было и придумать. Тридцать лет спустя здесь стеной стояли тысячи квадратных километров пахучей сосны. По нехитрой, как все советское, и при этом, совершенно гениальной, как все советское, методе, лес вырастить получилось очень недорого – вместо колхоза, или через раз, школьников средних классов отправляли в лесхоззаг сажать сосну. В итоге, каждый лиманский школьник мужеского полу мог к началу взрослой жизни желать только двух вещей, чтобы состояться как мужчина – родить сына и построить дом, ибо посаженных деревьев в жизненном активе было у каждого несколько тысяч. Недурно, да?

Такой ход историко-природных коллизий на границе степи и леса, привел кроме всего прочего еще и к тому, что коренные лиманцы совершенно не разбирались в грибах. К тому времени, когда Донбасс, наполненный до краев потомками лесных жителей брянщины, орловщины да тамбовщины, ринулся в эти места уничтожать поголовье грибов, здешние обыватели знали самые простые из них – маслята, да еще желтушки с белушками. С ужасом и брезгливостью наблюдали они, как орды шахтеров, металлургов и прочих коксохимиков, наполняли свои корзины, ведра, рюкзаки подберезовиком, подосиновиком, белым и польским грибом, опятами, рядовкой, а по сезону сыроежкой или груздем.

Это чуть позже начали гордиться лиманцы своими лесами, а в конце шестидесятых только-только к ним привыкали. У многих по старой памяти на том самом месте, где взошли аккуратные рядочки сосны, были разбиты огороды, снабжавшие хозяев двумя самыми ходовыми на здешних исключительно песчанных почвах, продуктами земледелия – картошкой и клубникой.

И вот, в 1969 году грозный областной партийный начальник Владимир Дегтярев потребовал – немедленно построить нормальную дорогу между Славянском и Лиманом, а то, что это за безобразие, товарищи, из одного депо в другое люди не могут приехать, обменяться опытом социалистического соревнования!

Сказано – сделано! Краснолиманское отделение дороги тогда возглавлял харизматичнейший мужик по фамилии Ломоносов. А звали Виктором. В Красном Лимане он был больше, чем капитан на корабле – не первый после бога, а первый перед творцом. Но и секретарь горрайкома партии тов. Ведь не дремал – держал вопрос на контроле. Вопрос был поставлен так: у дорожных строителей нет ни денег, ни стройматериалов, надобность самая большая в этой дороге у железнодорожников, деньги у них, у богатеньких, есть, вот пусть и расстараются, черти…

Ломоносов доложил вопрос в Донецк, в управление дороги с помаркой люди есть, техника есть, деньги найдем, а вот с грунтом для насыпки под асфальт будущей дороги-красавицы проблема. Начальником дороги в те времена был популярнейший Виктор Приклонский, который в свою очередь наследовал не менее популярному среди железнодорожников Якову Кривенко. Тот при строительстве стадиона «Локомотив» в Донецке, распорядился так – грунт, вынутый из ямы, в которой затем расположилась чаша стадиона, вывозили на строительство автомобильной дороги. Не то в сторону Ясиноватой, не то на объездную вокруг Донецка. Кстати, герой соцтруда Кривенко был человек с огромными способностями и очень живыми мозгами. Говорят, именно ему пришла в голову мысль назвать город Сталино в 1961 году, когда имя генералиссимуса убирали из топонимики Страны Советов, Донецком. Резон у Якова Николаевича был железобетонный – чтобы не переименовывать Донецкую ордена Ленина железную дорогу.

Вспомнил Приклонский опыт Кривенко и говорит Ломоносову – дескать, вот тебе пример, действуй!

И зарычали экскаваторы, проглатывая вместе с кубометрами песка самопальные огороды. В первый год выкопали меньше половины будущего озера, но водой заполнили сразу. На второй сезон расширили котлован более чем вдвое. Так появились в Лимане песчаные пляжи. Их обиходили, поставили грибки, скамейки. Вокруг озера были проложены асфальтовые дорожки. Кое-где они продлились и в лес – для моциона трудящихся. Потом была пробита артезианская скважина, наполнявшая озеро, и жители ближних домов ходили по вечерам сюда за хорошей водой, потому что в кранах вода была чисто лиманская – с ржавчиной, уж больно железа много в земле водилось. Люди оценили решительные и полезные действия Виктора Ломоносова по достоинству, озеро назвал Ломоносовским народ, так потом оно и в официальное наименование перетекло.

Вскоре после этого Ломоносов умер на операционном столе в Днепропетровске, Ведя сняли с должности по навету – кому-то из соратников не понравилось, что первый коммунист района, лично следит за строительством церкви в одном из окрестных сел, не доверяя строителям. Хозяина области Дегтярева перевели Киев с понижением в должности. А дорога между Лиманом и Славянском осталась. 28 километров отличного шоссе с двумя мостами. Правда, второй, автомобильный появился только через тридцать с лишком лет. А до этого ездили по плотине Славянской ГЭС, с большими порой очередями, потому что движение там одностороннее. Но это уже лишнее.

Вот и все, что хотелось на скорую руку рассказать о Красном Лимане. Автор не удержался и написал о «северных воротах Донбасса» больше, чем планировал в начале. Потому что вырос в этом замечательном месте, потому что оно того заслуживает. А в таких случаях всегда надо плевать на планы и писать то, что считаешь нужным. И все-таки… Автор не рассказал вам еще подробно о том, как однажды в Лимане в домике машиниста пролежал три дня в горячечном бреду писатель Андрей Платонов, отблагодаривший станцию Красный Лиман рассказом «Красный Перегон», как другой писатель, отец советского нон-фикшн Александр Бек не написал ничего о Лимане, хотя только за этим и ездил сюда вместе с Платоновым. А еще можно было бы поведать вам, жаждущим знаний о Донбассе, почему краснолиманских машинистов на дороге звали «килками», а славянских – «балбесами». Но это можно будет сделать еще в рассказе о локомотивщиках депо Ясиноватая-Западное, которых зовут «гагаями». Но есть еще в Донбассе много городов, поедем-ка мы дальше и посмотрим на них.

Письма Новороссии: «Красный перегон»

Красный Лиман, Северо-Донецкой ж. д.,

12 февраля 1936 г., вечер

Дорогая Муся!

Вчера в 6 часов утра я приехал в Лиман с рабочим поездом из Славянска (18 км). Было холодно, ночь я не спал (В Славянск из Москвы поезд пришел в 3 ч <аса> ночи), и я простудился. В ж.д. поселке мне дали комнату, я лег в кровать и пролежал два дня. Сейчас мне лучше. Завтра осмотрю станцию, поеду на ФД до ст <анции> Основа и обратно (350 км). Мне «повезло»: пропало два дня. Здесь, говорят, было тепло, а сейчас вьюга, мороз. Цейтлин – человек умный (правда, я с ним говорил минут 10), очень похож на свой образ в моем рассказе. Приеду – расскажу. Мне очень скучно, я совершенно один лежу вторые сутки. Но простуда прошла, завтра утром выйду и займусь делами.

Целую тебя и сына, твой А.

Цит. по изданию: «Андрей Платнов. «…Я прожил жизнь. Письма 1920—1950 гг. Издательство: «Астрель, Редакция Елены Шубиной» (2013)

Андрей Платонов на склоне лет, wikipedia.org

Рождение «Забоя»

В 1923 году на соляных рудниках Бахмута работал доктор Лев Борисович Шварц – крещенный еврей из Казани. И был у него сын Евгений, тоже, кстати, крещенный, и истово считавший себя русским.

Русский сказочник Евгений Шварц, основатель литературного процесса в Донбассе, http://www.anews.com

Настолько русским, что, получив погоны прапорщика императорской армии, не смог от них отказаться даже в 1918 году, и записался в Добровольческую армию, участвовал в знаменитом Ледяном походе, был ранен при штурме Екатеринодара, что и спасло его от гибели в последующих жестоких боях с красными, а для русской драматургии был спасен один из ее наиболее оригинальных творцов. Шварц покаялся перед Советской властью, и был прощен. Работал в Ростове, перебрался в Петроград, примкнул к литературной группе «Серапионовы братья», в которую, входили будущие «звезды» русской советской литературы – Замятин, Зощенко, Федин, Тихонов, Лунц, Слонимский.

В этой компании, формально направляемой Замятиным (который скоро эмигрирует из Советской России) и уже расстрелянным, но, конечно, незримо сидящим среди «Серапионов» Николаем Гумилевым, был еще один боевой офицер – Михаил Слонимский, с которым Шварц сдружился – свой брат прапорщик из вчерашних гимназистов. Но был среди них и постарше годами и чином – бывший капитан царской и полковой адъютант Красной армий Михаил Зощенко. Ему принадлежит самое четкое определение «серапиона»: «Я не коммунист и не монархист, не эсер, а просто русский».

Принципы принципами, но не забудем, что время было голодное. Нет, не так, – зверски голодное. И тут Шварц вспоминает своего старого отца, который служит врачом на соляных рудниках в Донбассе. «Миша, – говорит он другу Слонимскому, а поедемте в Донбассе, в Бахмут, поселимся у моего отца, старик будет рад, к тому же там есть такое понятие, ка полный паек, мы сможем там писать рассказы, не отвлекаясь на чекистские облавы…»

И они поехали. Но голод на Донбассе был не менее жестоким, и друзьям пришлось думать о заработке. И тут им повезло – в Донбассе, в котором до революции не выходила ни одна газета, открылось сразу несколько. Одна из них, с говорящим названием «Кочегарка» как раз в Бахмуте. Руководство газеты носилось с идеей приобщать к большой литературе массы трудящихся, издавать какое-нибудь литературное приложение. И тут – нате, как подарок небес являются в контору сразу два писателя. Да еще из революционного Петрограда, товарищи!

Так в Донбассе появился свой литературный журнал. Верней, поначалу это был альманах. Как мог он называться в краю освобожденных углекопов? – конечно, «Забой». Очень жаль, что совсем скоро его переименовали в безликий «Литературный Донбасс», а в хрущевский времена и вовсе окоротили, дав «оригинальное» имя – «Донбасс».

Его уже нет, этого прекрасного «Забоя», но в истории донбасской писательской организации навсегда остался примечательный факт – зачинателем ее деятельности был сказочник Шварц, сотворивший первое из своих «Обыкновенных чудес». Потом, уже в тридцатых здесь работал Борис Горбатов. А потом, а потом, по правде, уже громких имен не было в нашей краевой литературе. А если и появлялся кто, партийная машина бездушного и начетнического отношения к культуре, ломала его через колено. И такие самобытные литераторы как Ионин, Володин, Мартынов испытали это на своей шкуре в полной мере… Но об этом в другом месте. Нам пора в Краматорск, друзья мои!

Письма Новороссии: Борис Горбатов

15 ноября 1927 г.

Артемовск (Бахмут)

Сталинская область, УССР

Моя золотая, хорошая, любимая, чудесная Шурка!

Твое письмо, как солнечный луч в хмурую комнату.

Впрочем, это и буквально, было так:

Хмурая, грязная комната редакции… Грязная потому, что в ней я работаю, хмурая потому, что осень, много работы и прочее…

На столе «три целые ножки, под четвертую кирпич подкладывается», на столе невообразимый хаос. В этом хаосе – властитель я! И утонув в бесконечных стихах, потрясая чьей-то поэмой и отчаянно горланя… распекаю одного из «забойцев», который стоит тут же со своими стихами. Виновен он в том, что пришел в очень нехорошую для меня минуту, сегодня я еду в качестве корреспондента «Всероссийской кочегарки» на военные маневры в Одессу, и поэтому должен работать (какой позор!). Я потрясаю его стихами и ору:

– Опять о любви? Что вы все о любви пишете? Только вам и тема, что любовь. (Я имею право ругать его: вчера ведь я напрасно ждал его, письмо, и не дождался, поэтому я против всех счастливых влюбленных!).

– Опять о любви? Довольно!

И только я уж собрался произнести убийственное «не пойдет!», как раздался возглас:

– Почту принесли!

Я бросился за почтой и, выхватив твое письмо, ринулся мимо ошеломленных поэтов в свою комнату, влез на подоконник и начал читать.

После того, как я прочел твое чудесное, теплое и ласковое письмо, – мне вдруг показалось, что солнце, собственно, довольно весело заглядывает в комнату. К моему удивлению, под окнами моей комнаты оказался цветник, которого я уж давно не замечал.

И когда я слез с окна и подошел к робко вздыхавшему поэту, я ласково ему улыбнулся и сказал:

– Так о любви, Федечка? Ну, даешь про любовь! И принял его стихи. Помог ему их обработать и все время смеялся, как ребенок.

Весь сегодняшний день у меня под знаком твоего письма. Я весел, беспечен и счастлив. Помнишь, как мы с тобой хохотали (часто даже без причины) по вечерам? Помнишь, ты этому удивлялась к все-таки не могла сдержать смех?!

Я знаю отчего мы так хохотали. Оттого, отчего я и сегодня весел, добр и баловен. От любви, от счастья – счастье оттого, что мы вместе, что мы любим друг-друга, что мы здоровы и молоды, жизнерадостны и уверены в жизни я в ее путях и перепутьях.

Хорошо любить, Шурка! Весело любить!

Волошин сказал мне про тебя:

«Я очень уважаю Шуру, хотя и мало знаю ее. В ней есть какая-то тень тех идеальных девушек, которых изобразил Тургенев, сдержанных, серьезных, чистых и любящих».

Я готов был расцеловать за это Волошина и даже сдружиться с ним.

Ведь верно!

В тебе есть какая-то строгость, строгость, которую я уважаю и которая заставляет меня тебя любить серьезно и крепко,

Я очень не люблю этих растрепанных, на все готовых и считающих, что ходить с парнем в обнимку есть исполнение высшего революционного долга, этих голубкиных, этих «сверх баб», которых можно обнимать, и которых нельзя любить.

Я не люблю и «телячьих нежностей», «милой любви», воздыханий и страданий ради «романтичности», «этакого мещанского «семейного счастья», когда все забывается (и работа, и борьба!) ради «Нее» (с большой буквы, обязательно!!!), и как не выношу сторонниц только «физиологического акта», так и не терплю елейно – «целомудренных» девиц.

Также и в дружбе между парнем и парнем не выношу я ни похлопывания по плечу, наплевательского отношения к теплоте и нежности дружбы, ни сладкого обожания, слов, фраз, фраз, фраз.

Дружба – это крепкая, тесная связь людей для совместной работы, учебы и борьбы. Связь серьезная, строгая. Для друга ничего не пожалею, но друга и в ошибках буду крыть!

То же и любовь. Но, довольно об этом. Что за философия в самом деле! («Философ в осьмнадцать лет»).

Шурка, твое предложение о приезде в Рязань на работу рассматриваю, как минутный порыв. Ну, разве, серьезно говоря, я могу сейчас поехать в Рязань? Нет, конечно! Хотя, очень хотел бы тебя видеть. Мне приятна мысль, что ведь будем же мы когда-нибудь жить в одном городе! Правда, ты будешь худеть и бледнеть (ведь раньше трех ты ложиться не будешь!!!), а моя работа будет мирно плесневеть на столе… Впрочем, я клевещу. Ведь при тебе, и благодаря тебе, я так легко и с таким подъемом закончил свою повесть.

Хорошая! Ведь это было бы замечательно, если бы я мог делиться (ежедневно) с тобой моими литературными планами, а ты бы мне рассказывала о своей учебе.

Вот сейчас я задумал новую книгу: «Повести о нашем городе». В ней я хочу показать уездный город («Россия – государство уездное!» – помнишь, говорил Горький).

Уездный город в разломе: новый, только рождающийся и старый, доживающий свою звериную жизнь. Мне бы очень хотелось рассказать тебе все это подробно, посоветоваться, поделиться. Тогда и мне бы все стало яснее, а то бродят мысли, как заблудившееся стадо, и не согнать их, ни организовать. Все равно, как комсомольцы в военном походе…

Борис

Маршрут: Краматорск – город имени НКМЗ

Думаю, согласятся со мной этого города, которому я очень симпатизирую, в котором, пусть совсем недолго, пришлось поработать, но об этом крупнейшем центре советского машиностроения можно говорить очень долго, обстоятельно, раскладывая по полочкам все те немыслимые для сегодняшнего времени достижения, которыми не так давно гордился этот город на севере Донецкой народной республики. Но в любом случае… если уж говоришь слово Краматорск, то обязательно произносишь следующие три – НКМЗ, НКМЗ и еще раз НКМЗ.

Да, есть в Краматорске еще и металлургический завод, с которого в свое время началось его индустриальное величие, есть высокотехнологичная «Энергомашспецсталь», славный своим ширпотребом вроде пластиковых «дипломатов» в недавнем прошлом, а вообще-то деталями лопастей и валов для арктических российских атомоходов. Да, есть в городе завод тяжелого машиностроения им. Чубаря и множество, увы, канувших в небытие спецзаводов, трудившихся на «оборонку», есть еще и знаменитая старинная «Пушка» – цементный комбинат у самого входа на станцию Краматорск, десятки лет, засыпавший частный сектор Старого города… Но все, так НКМЗ – Новокраматорский машиностроительный завод, явление даже для удивительной по стремительности и мощи тяжелой советской индустрии. Почему, спрашивается. Ну, смотрите, это предприятие, на котором в лучшие времена работало 44 000 человек. Это при населении Краматорска в 180—200 по разным оценкам. Знаю, краматорчане будут спорить, дескать, «большой» Краматорск бывал и больше. Может, и бывал, не буду спорить, но факта подавляющего градообразующего значения НКМЗ это не оспаривает.

Крымский мост в Москве – сделано в Краматорске, фото автора

На этом знаменитом предприятии много чего делали. Для примера приведем краматорские шагающие экскаваторы – ими буквально выкопан весь Экибастуз. И разве только он один? Везде, на всем пространстве бывшего Союза, где только что-то добывают открытым способом, везде эти монстры днем и ночью гребут свою добычу из недр земных.

Один из самых выгодных для НКМЗ заказов всех времен и народов – машины непрерывной разливки стали для металлургических комбинатов. В первую очередь, конечно, российских. Помнится, когда после победы на президентских выборах на Украине в 2005 году националиста Ющенко, возникла реальная угроза отъема НКМЗ у коллектива и инвесторов м владевших, Новолипецкий металлокомбинат на полном серьёзе предупредил краматорчан, что предпочитает ока что делать заказы на машины австрийским фирмам с предсказуемой судьбой развития и выполнения заказа.

Но что там непрерывная разливка стали и прочие металлургические преференции, коими завод дарит заказчиков с большим кошельком? Если мы действительно хотим понять, что такое для Донбасса, для России, для мира Краматорск, мы должны поставить между ним и НКМЗ знак равенства. И тогда мы увидим, что это: Штамповочные молоты и прессы, 3 крупнейших в мире пресса: два усилием по 750 МН для Самарского металлургического и Верхнесалдинского металлургического заводов, а также пресс усилием 650 МН для авиационного завода во французском Иссуаре. Помнится, в своё время советская пресса носилась с эти прессами, размером с шестиэтажный дом. Особенно подчеркивалось даже не то, что прессы выполнены по уникальной технологии, а то, что из собственного металла – «лучше шведского». Кроме того, господа хорошие, Краматорск/НКМЗ дали России в разное время:

– конструкции для канала Москва – Волга;

– гидровал для Днепрогэса;

– гидропривод для Нурекской ГЭС;

– валы генераторов ветровых электростанций

Крымский мост в Москве (с СКМЗ);

проходческие машины для Московского метрополитена;

– гидростаты для испытания батискафов и элементов подводных лодок;

– гребные валы для атомных ледоколов;

– стартовый комплекс космического корабля «Буран-Энергия»;

– оборудование космодромов, стартовые вышки, установщики, оборудование для пусковых шахт;

И это только основное, не считая огромное номенклатуры военной и гражданской спецтехники.

Надо ли еще говорить, что такое Краматорск, то есть НКМЗ?

Наверное, пару слов, все-таки, скажу, хотя Краматорск тот самый случай, когда краткость сестра таланта (ага, и теща гонорара). История этого города весьма скромна, и до строительства в нем в годы первых советских пятилеток машиностроительного гиганта, о населённом пункте сем можно было только упомянуть в связи с металлургическим заводом, на котором пробовал свои силы будущий лучший доменщик России Михаил Курако, который именно здесь изобрел оригинальный метод избавления доменных печей от так называемых «козлов» или настылей, образуемых вследствие неправильной эксплуатации. Раньше от них избавлялись весьма дорогостоящими способами, практически всегда с повреждением самой печи. Основателю Донецка Джону Юзу пришлось вообще в итоге вместо «закозленной» домны новую строить при начале завода. Курако, придумал свой способ, который принес ему славу и деньги, которые он, бунтарь и скиталец по натуре, тратил на закупку револьверов и винтовок для боевых дружин краматорских большевиков в Первую русскую революцию 1905 года. За что и загремел в северную ссылку.

Есть у Краматорска и еще такая особенность – он четко поделен на две части, верней, даже на два города, их так и называют – Старый город, с ужаснейшей некогда экологией, ведь поселки примыкают непосредственно и к металлургическому, и к цементному заводам, и новый, или как его тут называют Соцгород – чистый, ухоженный, с правильной планировкой, в основном с хорошими домами. Жилье строилось под НКМЗ и другие «первопятилетковские» предприятия.

Градостроительная двойственность Краматорска выливалась порой в странные вещи. Например, здесь всегда было как бы два отдельных горотдела милиции. То есть, был, конечно, основной, который в Соцгороде, но и в Старом был свой, практически дублирующий основной – для удобства управлением работой правоохранительных органов, как должно быть, докладывали наверх многоумные и хитроумные краматорские градоначальники. Но не исключу, что налицо была слабая партийная прослойка при сверхтяжелом и пробивном индустриальном лобби – машиностроители у себя «наверху» сое делали и заводили, а внизу, в Старом городе, у металлургов да цементников – своя власть. Какая она на ощупь, говорят, узнали краматорские урки в Старом городе, когда «начальником» тамошнего милицейского отряда стал некий мастер спорта по боксу. Перчатки висели прямо у него в служебном кабинете, и упаси господь незадачливого рэкетира или борзого отморозка с поселка, скажем, Ясногорка, взять фраера на гец без разрешения его высочества, – зубы вылетали с «двоечки» на раз.

Нравится ли вам такой порядок, граждане? Не знаете? И я не знаю, но Краматорск в пору бандитского передела, как был по ставшем в одночасье всеобщей блатной терминологии ментовским городом, так и остался.

Хотя нельзя сказать, что краматорские парни такие уж ангелы с высшим образованием. Они, например, жутко гордятся, что первый случай так называемого радиохулиганства в Советском Союзе был зарегистрирован в Краматорске. Правда, это было очень давно – аж в 1952 году, еще при Сталине! Да… рисковый жил тогда в этом городе народ.

…А еще Краматорск в Донецкой области было, да, наверное, и сейчас так, модно называть так – «Крамаха». Почему так, не знаю, но даже одного хорошего знакомого краматорчанина, давно покинувшего его ради Донецка, со студенческих лет звали «крамахой».

Еще только один город в Донбассе звали этаким маниром. В него мы и отправляемся, мимо Дружковки, которую мы подробно рассматривать не будем. Книжка наше не путеводитель, не «бедеккер» какой-нибудь, слава те господи, а автор не имеет отношения к конторе Томаса Кука, да и к туркомпании Михаила Кожухова тоже, хотя чего греха таить, он автору ближе других по духу, так что хотелось бы.

Так вот, поскольку цель данных записок познакомить стороннего и внутреннего читателя с тем, что из себя представляет Донбасс, а самое главное – что он значил и значит для России, русского духа, русской культуры, то автор выделяет на свой вкус и разумение то, что считает наиболее приметливым или просто задержавшимся в памяти как раз относительно главной темы нашего рассказа.

Не хотелось бы здесь, при простом, даже простецком, разговоре, впадать в неуместный пафос, но отдельные, важные для восприятия исторические миниатюры, цифры, статистика или даже слухи и пустые разговоры, работающие на конечную цель, помогут нам получить объемную картинку Донбасса куда проще и эффективней, если бы принялись нудно и нравоучительно пересказывать, скажем, советскую «Историю городов и сел Украинской ССР, том Донецкая область». К тому, же автор только рад будет, если любитель истории Донбасса или патриот своего города, поселка, улицы, не найдя материала о родном месте в этой книжке, кинется искать его по библиотекам и книгам.

А пока мы с вами отвлекались на пустопорожние оправдания автора, расписавшегося в своей беспринципности и лени, мы проехали-таки Дружковку, известную тем, что некогда здесь стоял французский металлозавод, а в советское время построили заводы газовой аппаратуры (благодаря ему Донбасс советский имел свои собственные газовые плиты и колонки), фарфоровую фабрику и завод по производству метизных изделий – это там, по определению одного моего друга делали «болты с левой резьбой и прочие полезные товары». Больше ничего интересного про этот городок я вам сказать не могу, но намекну – у них там издается такая газета «Дружковка на ладонях». Уверен – там, если что помогут.

А вот и въезд в Константиновку. Остановите нам, будьте так любезны…

Маршрут: Стеклоградъ

Первым окрестил так Константиновку, от которой уже, кстати, и до Донецка рукой подать, – 60 км – патриарх донбасской историографии Илья Гонимов. Волею судьбы ему довелось некоторое время прожить в местечке возле стекольных заводов станции Константиновка, а вот когда он стал писать под псевдонимом Гонимов в 20-х годах, ему и пригодился опыт. Роман «Стеклодувы» сегодня раритет, и не только потому что достать сложно, но, увы, и просто потому что никто не хочет читать. А зря, в жизни стеклодувов и зеркальных дел мастеров было столько ада на земле, что сам по себе он мог бы дать пищу для беллетристики самого разного рода – от дешевых детективов до хоррора в стиле модного нынче Несбё.

В Константиновку можно въехать со стороны Краматорска-Дружковки, но мы сделаем по-другому и подкатимся с той стороны, с которой город в свое время неожиданно получил направление – со стороны деревни, нет, не Ямаровки, хотя это тоже в Донбассе, а со стороны Сантуриновки. Этот поселок у железнодорожной станции справа и слева, прямо у дороги, которая ведет на Артемовск/Бахмут, был поместьем человека по фамилии Номикосов. Фамилия выдает в нем грека, во всяком случае, было бы славно так повернуть сюжет. В те времена, аккурат полтораста лет тому, когда грандиозная стройка подобно «антонову огню» начала проникать во все поры патриархального дотоле организма Донбасса, господа из Новороссийского общества имен Джона Джеймсовича Юза, исполняя договор с царским правительством, принялись тянуть железнодорожную ветку к юзовскому заводу, которому, правда, еще рано было радовать своей высокой производительностью учредителей общества и в Лондоне, и в Петербурге.

И вот получилось такое обстоятельство – выгодней всего ветку дороги было тянуть между двумя высокими отлогими холмами, образующими в этом месте балку на месте старого русла речки Кривой Торец. Место принадлежит Номикосову, он же вот – возлежит у себя в усадьбе и посасывает по старинной дворянской привычке данный чубук. К тому же, подшофе – сын родился, наследник, это ж понимать надобно!

Выслушал помещик Номикосов посланников юзовских да и говорит: «А что, джентльмены, мы, пожалуй, сговоримся. Дам разрешение. При условии, если вы в честь моего наследника, коего святой отец только вчера окрестил Константином в честь Константина Великого… Впрочем, вы же люди веры англиканской, считай, что нехристи, вам, поди, имя Константиново ничего и не говорит. Эй, как там тебя, переводчик что ли? – про нехристей необязательно… Так что, по рукам что ли?»

Британцы ответили «all wright», и были таковы.

Через некоторое время Номикосов услыхал со стороны конюшни, где батюшка прежде дворовых приказывал пороть, паровозный гудок, и вспомнил про соглашением с детьми Королевы Виктории, взял подросшего Костю, да и отправился посмотреть на знаки увековечивания имени дитятки.

…Худого качества юзовские рельсы после ночной сырости покрылись кой-где пятнышками ржавчины, паровоз с десятком вагонов робко попыхивал у какого сарая. Номикосову объяснили: рельсы, рельсы, рельсы, рельсы – это станция, а сарай, натурально, вокзал и есть.

«Ну-ка, – сказал Номикосов, и поднял голову, – На белой дощечке было коряво выведено «Константиновка».

«Позвольте, сказал помещик, а почему Константиновка, почему, дьявол подери, женского рода, у меня же сын, и разве мы не договаривались за Константинополь?»

Это общее правило, ответствовали ему, так все станции называть принято, что бы женского рода или среднего…

Так появилась Константиновка. Сначала сугубо под железнодорожным соусом. Никто тогда и не предполагал, что спустя несколько десятков лет здесь, по обе стороны железки будут дымить заводы самого разного профиля, но в первыми и главными для помаленьку устраивавшегося города стали стекольные фабрики.

Первая возникла в конце девятнадцатого столетия, когда Донецкое анонимное общество стекольных и химических заводов приступило к постройке своих предприятий, заявленных в уставных документов. Так началось Константиновского стекольно-химическое грехопадение. Да если бы только стекольным было оно! Стеклоград звучит романтично и заманчиво, а продукт его производств – хрупкий и трогательный – всегда радует глаз человека. Хотя, конечно, в те далекие времена, когда ни машин, ни технологий современных не было, стеклодувам и счастливым обладателям других смежных профессий на стекольных заводах, приходилось надеяться исключительно на свои легкие, кои они и выплевывали напрочь со временем, становясь полными калеками после нескольких лет работы в аду.

На стекольных искусниках Константиновки мы остановимся чуть позже, а сейчас быстро-быстро пройдемся по химии, ставшей бичом города.

Огромный химический завод в Константиновке, как и практически все ее 12 заводов, давно умер, на ладан дышит один цех, кажется, кислоту делает какую-то. А в советское время он принес Константиновке недобрую славу самого грязного города Донбасса и СССР, уже не помню точных цифр, но, кажется, и сегодня, когда экология улучшилась здесь в десятки раз, загрязнение почвы таково, что несчастный город чуть ли не второе место занимает по этому показателю. В старые же времена, когда дымили все заводы, а более других два монстра – химический и цинковый, ежемесячно из атмосферы выпадало до 19 килограммов вредных веществ. Люди, которые в 50—60 годах жили возле химзавода, вспоминают, что новые стекла в окнах через месяц после установки покрывались рябью химических повреждений после кислотных дождей, а девушки женщины в пору появления у модниц капроновых чулок с удивлением наблюдали, как оные просто на глазах разлезались, бывало.

На химическом и на цинковом старались не работать более трех-пяти лет – слишком велик был риск заработать тяжелое профессиональное заболевание.

Константиновка, как уже было сказано, расположена склонах гигантского оврага в пойме Кривого Торца. Так вот – пока работали все заводы, жители на одной стороне города не могли увидеть другу, несмотря на то, что расстояние между ними не такое уж и большое. Автор этих строк отлично помнит свое впечатление в первый приезд в Константиновку – серо-буро-малиновая кошмарная туча висела в небе, то и дела меняя оттенки. Без всяких слов было понятно, что жителям этого населённого пункта сочно надо выдавать молоко за вредность.

Воздух, землю и воду города портили, конечно, все предприятия – и огнеупорный, и железобетонных изделий, и металлургический, и бутылочный, и самый знаменитый из всех – завод «Автостекло», родившийся в свое время из уникального зеркального завода. Предприятие это открывает парад уникумов тем фактом, что практически каждое второе триплексное стекло в танках, БТР, специальные стекла для подводных спускаемых аппаратов и так далее делали именно здесь.

Помните уникумы Краматорского НКМЗ? Так вот, константиновцам тоже есть куда пальцем ткнуть в столице нашей Родине Москве. Начать с того, что именно на «Автостекле» изготовили хрустальный саркофаг для мавзолея В. И. Ленина. Тут же делали специальное цветное стекло для московского метрополитена – так называемый марбелит. Так что, когда идет по старым станциям столичной «трубы», не забывайте обратить внимание на эту красоту – она сотворена рабочими Донбасса, точнее, Константиновки.

Звезды на Кремле зажигали в Константиновке, фото автора

Выходите из метро неподалеку от Кремля – не поленитесь и поднимете взгляд на верхушки башен, тех, что украшены рубиновыми звездами. На пример, Спасская, Троицкая… Первые звезды были тоже изготовлены в Констахе (вот вам и второй город с «ахой»). Налеты фашистской авиации делали свое дело – зенитчики, стреляя по самолетам, задевали и звезды осколками. В 1946 году звездочки поменяли, но делали их уже в подмосковном Клину.

Венцом деятельности мастеров и ученых с «Автостекла» можно считать хрустальный фонтан высотой в 4,5 метра, сработанный по заказу советского правительства для Всемирной выставки в Нью-Йорке. Штучная работа была проделана под руководством трудившегося на заводе Федора Энтелиса – одержимого любовью к стекольному делу человека.

Но вернемся к Констахе. Нынче, когда предприятия ее, уникальнейшие заводы лежат в руинах, гибнет и великое искусство рабочих династий мастеров стеклодувов. Знакомый как-то несколько лет снимал документальный фильм о них, никто не взял крутить в областных телеконторах! В фильме есть беседы, по ходу которых старые, и не очень пока еще люди плачут при мысли о том, что жизнь была напрасно, что их мастерство уйдет с ними, что некому передать искусство работы со стеклом.

Между тем… Одна только история с бутылочного завода. Константиновские мастера давно наловчились делать самые разные «морозные» рисунки не только НА бутылке, но и ВНУТРИ нее. Заставить выдать семейные тайны не смогли даже чекисты, поэтому есть опасность, что достояние мастеров уйдет вместе с ними… Да что я про Константиновских стеклодувов говорю, если вон – Гусь-Хрустальный пал под удары бездушного молоха капитала.

С точки зрения градостроения Константиновка практически повторяет проблемы и развитие Краматорска, только в худшем варианте, поэтому интересоваться в этом плане нечем, хотя в начале 60-х власти Донбасса и донецкие архитекторы мечтали построить тут город-сад… Ну, да, конечно, в чаду и аду кромешном… С другой стороны, нынче экология выровнялась, а работы и жизни здесь почти нет,

Рассказать бы историю Константиновки помещику Номикосову. Пожалуй, он ответил бы так: «А вот послушали бы меня, назвали бы Константинополем, глядишь, и жизнь в наших палестинах другим бы боком обернулась».

Post scriptum: А еще славна Константиновка тем, что в здешнем трамвае катали одичавшего от реалий советского Донбасса Теодора Драйзера, автора «Американской трагедии». Много ли найдется нашей стране трамваев, возивших в своем нутре живых классиков американской ли литературы. Доподлинно известно, что в донецком трамвае пару раз проехался Бабель. Но несравнимые вещи – где Бабель, и где Драйзер!

Маршрут: Дзержинск-

Нью-Йорк-Ясиноватая

Дзержинск, это дальние огороды Горловки. Или Константиновки? Тут все так тесно расположено, что толком и не ответишь на такой вопрос. Короче говоря, до революции это была знаменитая Щербиновка. А знаменита она была совершенно по-донбасски – обилием уголька. Да еще тем, основными угленосными полями владели крестьянские общины, а то и вовсе отдельные хлебопашцы, которые конца 19 столетья прочно забыли хлебопашество, сдавая в аренду свои наделы под постройку шахт. У них там это было что-то вроде того, как в Ялте или Сочи сдают квартиры отдыхающим. Только что табличками «Шахта, недорого» не стояли вкруг тракта. Уголь тут залегал близко от поверхности, брался легко. Правда, с годами уходил все глубже и глубже, а платы тут крутопадающие – под молоточек отбойный. Ну, и как повсеместно в здешней округе – взрывоопасные по метану, и на внезапный выброс легки.

При новой украинской власти местные шахты практически ушли на дно, захирело все городское хозяйство. И ныне бывшая Щербиновка живет только воспоминаниями о больших зарплатах советских шахтерах, которые они доблестно спускали в ресторанах. Да высится посреди города огромный ДК «Украина». В свое время на такое деньги были.

А неподалеку от Дзержинска есть еще одно приметное для донецкой истории местечко – поселок Новгородское. Обычный такой, шахтерский поселок. Интересно то, что до 1951 года именовался он ни много ни мало Нью-Йорком! Правда, правда – я сам знаю людей, у которых в старых паспортах стоит место рождения «Нью-Йорк, Сталинской области». Его упомянул и писатель-диссидент Виктор Некрасов в одной из своих повестушек. А в период борьбы с безродным космополитством название похерили.

А история его такова. В 19 веке в здешних местах объявился делец, прикупивший пару-тройку шахт, и поставивший машиностроительный завод. Предприятия давали устойчивую прибыль. Но была одна проблема – смертельно, зверски скучала жена предпринимателя, которую он привез из Нью-Йорка. «Дарлинг, говорила она, – куда ж это вы меня затащили, тут и пойти некуда, ту же не Нью-Йорк…» «Это все в моей власти, дорогая, – ответствовал муж, – земля моя, поселок мой, будет тебе Нью-Йорк». И правда, – с таким название поселок простоял без малого сто лет.

Говорят, что в отдельных кварталах Нью-Йорка заокеанского стоит дикая вонь. Его донецкий тезка не подводил собрата – Фенольный завод не давал дышать на километры вокруг никому. Когда электрички и поезда подходили к станции Фенольная, на которой и стоит завод, пассажиры поплотней закрывали окна и утыкались носами в платки и кулаки – аромат от производства нафталина и фенолов стоит слааавный!

Но вот и проехали мы пахучее место, мелькает за окном село Верхнеторецкое, прежде именовавшееся грубее – Скотоватая. Станция здешняя такое название носит и по сей день. Село известно в истории своим старинным большим православным храмом, эпидемией сифилиса начала века, с которой не могли, справится много лет, и быками местного моста. Их пытались взорвать сначала наши при отходе, а потом при таких же обстоятельствах немцы. Только зря тол потратили. Это одно из аутентичных, с юзовских времен инженерное сооружение.

А вот и Ясиноватая, столица железнодорожников Донбасса, как некогда выспрено именовали свой город и станцию местные жители. Станция, действительно, преогромнейшая. Наряду с Красным Лиманом, Никитовкой, Дебальцево и Иловайском входила в число ста решающих станций железных дорог СССР.

Станционные парки Ясиноватского узла – огромны, http://www.rupoezd.ru

Огромность ее я лично прочувствовал в далеком 1986 году, когда в декабре неожиданно замело так, что поезда стали становится массово. Меня с коллегами послали чистить стрелочные переводы от снега. До сих пор не забыть объема этой работы. На память в домашнем архиве осталась фотография, на которой мы с товарищем стоим возле паровоза серии Со., поставленного на постамент. Паровоз и есть главный памятник Ясиноватой, другие ей не нужны.

Еще в Ясиноватой есть машиностроительный завод. Сейчас, он, переживает второе рождение, делает проходческие комплексы для всех угольных бассейнов большой страны.

Долгие годы директорствовал на заводе Виктор Трубчанин. Не будем о нем, как о директоре, наверное, он был неплохим руководителем. Но была у него такая фишка – он верил что собаки производят любовь, такое уж существо для человека. И начали на заводе строить вольеры и собирать бездомных животных со всего города. К кончине Трубчанина их скопилось несколько тысяч, на их прокорм завод выделял нешуточные средства. Несчастные псины погибли во время обстрелов завода украинскими войсками 2014 году. Говорят, ужасное зрелище было – прямыми попаданиями умерщвлены были тысячи животных.

Прямо на юг и железная, и автомобильная дороги уводят из Ясиноватой на Донецк, до него осталось 19 километров. А влево путь ведет в Макеевку – большущий город-спутник Донецка, город шахтеров и металлургов, верней, теперь только шахтеров, потому что некогда знаменитый металлургический комбинат им. Кирова украинские олигархи Ахметов и Новинский срезали под корень.

маршрут: Македония – судьба спутника

Давно, совсем давно, еще с тех времен, когда 13 миль разделяли молоденькую Юзовку и юный Дмитриевск, шла речь о том, что эти два города и в силу близости территориальной, и в силу экономического единообразия просто обречены со временем слиться в один город. Слухи о близости объединения Донецка и Макеевки в единый огромный мегаполис упорно ходили и в советское время. Самое смелое воображение не поможет нам представить последствия такого шага в те далекие времена, будь он реализован, особенно при застройке вдоль пр. Ильича и Макшоссе. Слухи о грандиозном замысле просочились в народ, и народ по обыкновению облек все в ерническую форму анекдота: «Слыхали, Макеевку с Донецком решили в один город объединить и назвать МакеДония?»

Надо заметить, что у оба города (как и ряд других в Донбассе) выросли из поселков, радиально расходящихся от завода. В итоге центром города практически становилась чадящая, гремящая, лязгающая громадина. Конечно, у поселкового рисунка Макеевки и Донецка есть определенное своеобразие, которое и поныне, так или иначе, сказывается на характере городской жизни. И если, по выражению Ле Корбюзье, улицы средневековых городов Европы прочерчены хвостом осла, на котором ввозили из внешнего мира товары, то с поправкой на юзовско-дмитриевскую действительность былых времен можно утверждать, что многие улицы Макеевки и Донецка прочерчены телегами и тележками с сырьем для домен и углем из шахт. Ну, и ногами крепко загулявших шахтеров, конечно. Не без того.

Макеевка, советская открытка времен юности моего отца

И все-таки, и все-таки. Еще генпланом застройки Донецка и Макеевки от 1972 года предусматривалась «полная перестройка города, четкое разделение „жилых“, „рабочих“ и „общественных“ зон, создание единого донецко-макеевского 2,5-миллионного конгломерата путем объединения этих двух городов с центром на проспекте Мира на территории нынешнего „цыганского поселка“. Генплан 72-го года предполагал вынос порядка 80-ти промышленных предприятий в индустриальную зону, создание и укрепление мощных промышленных узлов. Город должен был быть застроен как по учебнику градостроительства. В этом генеральном плане большое место было отведено транспорту, связывающему Донецк и Макеевку с внешним миром, а также создание единой транспортной системы Донецка и Макеевки».

Объединения не вышло. Не хватило сил, финансов, желания элит двух городов, каждая из которых тянула одеяло доходов на себя, а бремя расходов гребла – от себя.

У меня к этому городу очень личное отношение. Здесь вырос мой отец, здесь умер в шахте один из моих дедов, здесь похоронены бабки, тетушки и дядюшки, да и нынче живут двоюродные, троюродные братья и сестры.

Хотя, конечно, в целом, для семьи это был тяжелый город.

Мой дед, будучи отпрыском раскулаченного орловского мельника, всю свою недолгую жизнь (он прожил всего 43 года, столько же и мне сейчас) метался по стране в поисках заработка. Бабушка, вспоминая его через тридцать пять лет после его кончины, с неодобрением замечала: «все за длинным рублем гонялся…» Она не смогла простить ему разбросанной по Руси семьи, бесконечных переездов с Орловщины на Брянщину, оттуда в Калугу, из Калуги в Донбасс, из Донбасса в Казахстан и обратно в Донбасс, где в конце-концов 11 июля 1941 года его настиг инсульт, убивший его. Был он десятником на одной из макеевских шахт. Удар случился с Виталием Ивановичем прямо на рабочем месте, прожил он еще два дня, находясь в коме…

А уже вовсю шла Великая Отечественная, немцы громили Красную Армию по всему фронту, была потеряна Белоруссия, огромная часть Украины, Прибалтики и сколько еще крови, страданий и мучений ждали народ моего деда впереди… Горе, немереная беда накрыли русскую землю, убитые исчислялись уже сотнями тысяч. Жара плыла над Донбассом, посреди которого крохотная ячейка общества – моя бабушка, тетка (ей тогда было пятнадцать) и мой четырехлетний отец – хоронила своего покойника, кормильца… Будущность их была ужасна. В оккупированной Макеевке моему отцу в младенческом возрасте довелось пережить голод (собирал объедки на немецкой кухне), издевательства (однажды пьяный германский солдат вылил на него котелок кипятку), скитания по селам Христа ради…

И над всем этим итог жизни моего деда, родившегося в 1898 году. Жизнь оборвалась в самый неподходящий момент, но разве мог он рассчитывать на иное? Нет, естественно. Так уж повезло ему родится. Бывает и хуже, но и такой судьбы, как у него не пожелаешь никому. Я не знаю, задумывался ли он над смыслом жизни или был настолько «девствен» по части философствования, что принимал житуху свою как данность. Но вряд ли. Совсем недавно со слов тетушки я узнал, что семью деда Виталия (отца, мать, семнадцатилетнего брата) раскулачили и сослали в Сибирь в 1930-м. Вряд ли это не задело его, вряд ли не заставило пофилософствовать хотя бы на бытовом уровне о бренности бытия и несправедливости происходящего. Ведь, если своя рубашка ближе к телу, то, что говорить о своей семье, о родной крови? Мучился ли он безысходностью, бессилием, бесправием? Наверняка. Совсем молодым парнем он попал на фронты Первой Мировой, слава Богу, уцелел, но, наверняка, успел познать горечь потерь, цену жизни и смерти. А раз так, то, верно, был он в некоторой степени и фаталистом. Мир праху его… Жизнь его мне хоть и в общих чертах известна, но я не могу понять, какой урок из нее можно извлечь, кроме все того же, всепоглощающего русскую душу фатализма…

После войны отец жил немного в детском доме (бабка не могла его прокормить), потом в общежитии под самым Кировским заводом. Поселок Совколония. Смешное такое название – Советская колония, мне в детстве нравилось. Отец вспоминал, как строились эти знаменитые желтые домики. Немецкие военнопленные работали споро. Время от времени кто-нибудь из них кричал в толпу крутящихся неподалеку сирот войны: «Эй, киндерен, папиросен битте». И бросал трешку, завернутую в камешек. Конвой не препятствовал. Пацаны всегда приносили сдачу с папиросами, знали – немец отдаст за услугу. Такой вот круговорот побежденных и детей победителей был в Макеевке…

Отец не любил Макеевки, но там жила его мама, куда денешься – ездил…

Письма Новороссии: комсомолец Олег Воронков

14 июля 1952 года

Макеевка, Сталинской области, УССР

Привет братишка Виталий!

Пишу тебе перед тренировкой, а то забуду и пропущу поздравить тебя с днем твоего рождения. Братишка, поздравляю с днем рождения и желаю быть здоровым и крепким. А также желаю тебе успехов в учебе. Ну и чтобы ты был счастлив всю жизнь.

У нас жизнь все такая же, как и тогда когда ты приезжал. Мама работает санитаркой в рудбольнице, а денег не хватает. Отец как всегда валяется пьяный. Сижу вот пишу тебе, а он храпит за занавеской. Вчера пропил с какими-то нехорошими ребятами с литейной запасные свои офицерские сапоги. Мама его ругала. А он замахнулся на нее так, что мне стало страшно и кричит: а где ты была, пока я на фронте два раза в штрафбате жизню ложил свою за нашу Советскую родину и лично товарища Сталина, вождя нашего любимого? Мама только рукой махнула, говорит, Виктор, ты же от водки сгоришь. Он так сел на пол и говорит – не сгорю, если в Бреслау тот падлюка власовец меня с огнеметом не сжег, то и здесь не сгорю.

С работы его опять выперли, говорят, вы Виктор Иванович, хоть и герой войны, но пьяница и анкета у вас не безупречная. Виталюша, живем мы теперь на Совколонии в тех домах что немцы строили, на Физкультурной. Ты адрес перепиши, а то письма твои я получать не смогу на старый адрес.

А на днях мы с Инной ходили в Сталино. Вот не то чтобы сразу в Сталино, а сначала попали мы на Ганзовку, к тете Мире на дачу. Там ночевали, а наутро набрали три корзины вишни и пошли все вместе в Сталино на Сенной базар продавать. Сенной базар большой. Он так называется потому что там раньше продавали сено и все, что надо лошадям и другим домашним животным. Вышли мы рано, еще солнца не видно было, но все равно ужас как жарко было. Шли-шли, а Инна говорит: «счас будет Кальмиус». Это между Сталино и Макеевкой такая река. Я думал большая река, а она еще меньше речки Сев у вас в Севске – две доски проложено, как через ручей, а балка большая и голая, ни кустика, ни укрыться где-нибудь. Зато, братишка, это город! Это не Макеевка наша грязная да вонючая. То есть я хочу сказать, что грязи там тоже довольно, и копоти всякой, потому что завод, хоть и меньше нашего Кировского, но тоже немаленький, и шахты, шахты, как у нас – террикон на терриконе. Но в Сталино очень много больших красивых зданий. Мне больше всего понравилось здание оперного театра, я подумал – вот бы нам такое в Макеевку.

Виталюша, я хожу на тренировки по тяжелой атлетики. Тренер говорит, ты Воронков, не робей, что такой маленький, счас после войны много таких, ничего, мол, накачаешься. Мне на тренировках нравится. Я уже три подхода по сорок килограмм поднимал. Напиши мне, а чем занимаешься ты, успеваешь ли по русскому и военной подготовке. Это запускать нельзя, если хочешь выучится на кого-нибудь порядочного, а не в шахту лезть. Так мама говорит, а я ей верю – она ведь меня любит.

На этом заканчиваю, жму твою руку и обнимаю.

С комсомольским приветом, твой брат Олег Воронков.

Маршрут: Горловка-Никитовка

…В середине семидесятых на вокзале станции Никитовка шумная комсомольская братва провожала паренька, одетого весьма разношерстно. Паренёк был шахтером, а ребята, значится, из его бригады. Парень ехал поступать в Московский государственный университет. Чтобы ему прилично одеться пришлось скидываться всем общежитием. Веселое и прекрасно-легкомысленное по отношению к материальной жизни было время.

Паренька звали Виктор Садовничий. И в МГУ он поступил. Более того, он стал его ректором. Но кто ж тогда это мог угадать. Судьба!

Если ехать из Артемовска по железной дороге на юг, неминуемо попадешь в Горловку. Признаться, этот город всегда смущал меня своим совсем не городским видом. Такого нет больше нигде в Донбассе – для проформы построенный в сталинском стиле центр окружают бесчисленные поселки – шахтные да заводские. И так на протяжении многих десятков километров. На западе Горловка упирается в Константиновку и Дзержинск, на востоке подступает к Енакиево, а на юге через Пантелеймоновку – к Макеевке. Тесно Горловке в рамках города. Поэтому, и железнодорожных станций в ведении горсовета местного – целых пять. Майорская, Никитовка, Горловка, Пантелеймоновка, Байрак (Государев байрак).

Когда говорят о Горловке, то перво-наперво припоминают «Стирол». Химический гигант нынче в загоне, то работает, то стоит. А главный его продукт едкий и опасный для экологии и здоровья людей аммиак.

Но мне лично применительно к Горловке всегда вспоминается Никитовка. Эта оригинальнейшая станция, о сложности рельефа и расположения вагонных парков которой слагали легенды те несчастные студенты институтов транспорта, которым доставалось писать дипломы по ней.

Может, именно эта сложность и запутанность хозяйства Никитовки, та роль вседонецкого железнодорожного хаба, которую она играет, привносят в облик и станции и поселков вокруг нее своеобразие и колорит истинно железнодорожно-индустриальный. Тяжело-индустриальный. Названия-то вокруг какие – поселок Гольма! Здесь родился и жил один из моих учителей – старый машинист Владимир Данилович Холмянский. Его отец дружил со знаменитым забойщиком Никитой Изотовым. «Бывало, придет к нам в хату, кричит моей матери – Мария! А ну ставь борщ греться, а я пока с твоими мужиками в футбол погоняю». И гоняет – я, отец, он, ребята, участковый придет, так тоже к нам. Ну, а потом они борщу с чарочкой, конечно, а мы без», – вспоминал Владимир Данилович.

Он же подарил мне уникальную вещь – письмо на бересте, написанное его отцом на Пасху 1918 года. «Он был в командировке в Лимане, – рассказывал старый машинист, – а с бумагой было совсем худо, вот он и придумал. Надергал коры березовой, выпрямил, сшил, и написал нам послание, поздравление с пасхой…»

Я уже не помню всего письма, только первое: «Христос воскрес, любимая Маруся…» И в этом послании вся тонкость души простого человека, незамутненность любви к жене и семье. Простые люди они ведь почему так зовутся – просто у них все, безыскусно.

А еще в махоньком паровозном депо Никитовка четверть века назад я отыскал потрясающий материал знатном машинисте паровоза, который был чуть ли не единственным кавалером в области ордена Почетного легиона! Старику в юности довелось послужить на фронтах Первой мировой в составе Русского экспедиционного корпуса. На полях Вердена и заработал будущий паровозник своей орден. Ну, и членом партии был, правоверным коммунистом. А как же – до самой смерти, а скончался девяноста с лишком лет, ходил на партсобрания? Такой у нас народ самобытный.

Донбасс в судьбе: Михаил Калинин

Михаил Иванович Калинин в той стране, которая называлась СССР, был известен под именем «всесоюзного старосты», то есть бывший питерский слесарь-инструментальщик, революционер, один из создателей нового государства на руинах рухнувшей в 1917 году Российской империи, был Председателем ВЦИК – Всероссийского (позже – Всесоюзного) Центрального исполнительного комитета. Говоря сегодняшним языком – президентом. Во время Октябрьского переворота, а затем Гражданской войны эта должность не была синекурой. В отличие от президентов сегодняшних Калинин не был кабинетным работником. Практик революционной, профсоюзной и советской работы, он исколесил в 20-е годы чуть не всю Россию с инспекционными, организационными и агитационными поездками. В 1920 году Калинин дважды посещал Донбасс как раз с агитационными поездами. Рабочие, селяне и мещане должны были видеть, что один из глав молодой республики не чурается общения с простым людом, вникает в его проблемы и помогает, чем может. Благодаря усилиям советских донецких историков Беспалого, Доброва и Лещенко, воссоздавших картину поездки Михаила Калинина по Донбассу, мы можем рассказать о ней сегодня.

По тогдашнему обыкновению считалось, что вести «донбасский дневник» каждый путешественник должен начинать в Харькове. Что, в общем-то, резонно, если учесть, что в старину изо всех великорусских губерний Харьковская была самой «одонеченой» – здесь открывал свои тайны Северский Донец, бассейн его – Донецкий бассейн, сиречь Донбасс. Харьковская Слобожанщина по сути, была тогда географически куда больше Донбассом, чем Екатеринославская, где сосредоточились базовые отрасли промышленности, или соседняя с ними Область Войска Донского.

С Харькова начались и донецкие приготовления Калинина: В Мерефе и Лозовой в его вагон подсаживались местные партийные, военные и советские работники, информировавшие советского «президента» о положении во вверенных им местностях и учреждениях.

Первая остановка в пределах современной Донецкой области у Калинина пришлась на Славянск, довольно-таки крупную железнодорожную станцию. 11 марта провели короткий митинг, и дальше – в путь! На следующий день Калинин уже в Горловке. Там он не только встречается с шахтерами в официальной обстановке, но и спускается под землю. Как писал современник, «город лежал в руинах, работали только несколько шахт – «мышеловок». В одну из них и решился спуститься Михаил Калинин. Газета «Беднота» писала в те дни: «Председатель ВЦИК тов. Калинин посетил горловские рудники, спустился в шахту №1 (позже «Кочегарка» – авт.). В Горловке когда-то было занято на горняцких работах 15 тысяч. Сейчас это число снизилось до трех тысяч. Добыча угля только с небольшим излишком покрывает нужды самих рудников. С шахты №1 поднимают за две смены только около 400 вагонеток угля, а до войны эта норма доходила до трех с половиной тысяч. Тов. Калинин, обмениваясь своими впечатлениями с горняками, указал на запущенность рудника, на нехватку необходимых приспособлений, заверил, что будут приняты меры к пополнению состава рабочих. Что касается техники, то ее получить удастся только тогда, когда фабрики и заводы будут получать достаточно угля, чтобы начать производство необходимых машин и оборудования».

Калинин был тогда для Советской России в Донбассе чуть ли не классическим «толкачом». В тех диких анархических условиях иначе было нельзя. Сталин собирал на нижней Волге хлеб и скот, бил белых генералов, Калинин выбивал из рабочего класса Донбасса уголек. Нормально.

Но на Донбассе к марту 1920 года уже ощущался вовсю товарный голод, нельзя было достать не только любых продуктов, но и вещей первой необходимости, вроде одежды и спецодежды. Калинин записывал все нужды рабочих, обещал передать просьбы и чаяния донбассовцев Ленину – затем, мол, и ехал.

14 марта Калинин был уже в Юзовке. Беспалов, Добров и Лещенко пишут: «Накануне по инициативе В. И. Ленина была создана Украинская советская трудовая армия, принято решение о привлечении воинских подразделений к хозяйственному строительству. Калинину предстояло встретиться в Юзовке с подразделениями 327 полка 42 дивизии». Народ собрали в нетопленном зале городского клуба (что за клуб – совершенно непонятно, но краеведы-копачи, конечно, могут попытаться открыть эту тайну седой старины). Калинин, в частности, им сказал, и это было записано корреспондентом РОСТА, что «если военная борьба привела нас к победе, то, несомненно, ее фактором стала Красная Армия, ее жертвы, ее страдания. Но тот фундамент, та основа, благодаря которым мы победили, – это, несомненно, еще и тесный союз рабоче-крестьянского населения».

В Юзовке Михаил Калинин пробыл примерно неделю. Известно, что 21 марта он проводил встречу с партхозактивом в Алчевске, перед этим такую же он провел в Юзовке.

В Москве Калинин отчитался о поездке перед Лениным. Этот отчет лег в основу специального постановления Совета труда и обороны «О мобилизации горнорабочих забойщиков».

Перед отъездом из Донбасса «президент» пообещал конкретную помощь Горловке и Юзовке. И помощь пришла. Причем, была она адресной. Вскоре из Москвы и Питера в Донбасс были доставлены: 8465 пар валенок, 7676 пар сапог, 19638 полусапог, 8000 ватных телогреек, 5460 полушубков, 534 тулупа, 15000 теплых пиджаков, 47400 шапок и фуражек, 500 пудов кожи и 8000 аршин сатина, 59 ящиков махорки, 75 ящиков спичек, 7 ящиков мыла.

Михаил Калинин побывал в горловской шахте,

Маршрут: Торез-Снежное-Саур-могила

За Горловкой лежит плотно набитый рудниками, шахтами, частными незаконными «копанками» Восточный Донбасс. Но меня привлекает более других Торез. И очень просто – это первая родина моя. Когда я появился на свет, город назывался Чистяково. Говорят, по фамилии некоего таганрогского купца. Но я еще и говорить только начинал, а Чистякова уже и след простыл – объявился Торез. Имя городу дал умерший на отдыхе в Советском Союзе главный французский коммунист Морис Торез. Почему именно Чистяково посетила такая честь? – Кто его знает? Может, оттого, что Торез в молодости и сам работал под землей.

Торез стал местом на земле, где я сделал первые шаги, сказал первые слова. Но меня увезли оттуда шести лет от роду, и в памяти не осталось почти никаких детских воспоминаний. Кроме одного почему-то. Мы с отцом бежим за автобусом, который уже отправился. Мне лет пять, я едва поспеваю за отцовским шагом. Отец стучит по железному боку автобуса, и водитель останавливает машину. Вот и все. Странно, почему эта сцена сидит у меня в памяти. И главное, видение такое четкое – резкое.

Это уже в отроческом возрасте я узнал, что в Торезе похоронена звезда первых пятилеток забойщик Алексей Стаханов. После всесоюзной славы, которая его посетила при Сталине, при Хрущеве его отправили восвояси в Донбасс, дав скромную должность в Чистяково. Мама вспоминала, как однажды на День шахтера, на празднике, проходившем на местном стадионе, Алексей Григорьич подошел к сотрудникам шахты им. Киселева, на которой и мама трудилась, увидел меня у нее руках, двух- или трехлетнего, бросил маме – «твой, что ли? Гляди, какой щекастый, ну-ка дай его мне, здоров, горняк!».

Горняком я не стал. Много-много лет спустя мне довелось брать интервью у главного врача Донецкой областной психиатрической больницы, который рассказывал, как лечил Стаханова от крайней степени алкоголизма, как приехали посланцы ЦК КПСС – взять живую легенду напрокат на съезд партии какой-то, или еще куда. А он им не отдал. Как умер Алексей, рабочий человек, вперясь бессмысленным взглядом в окошко на дальний чужой террикон.

Рядом с Торезом – Снежное. Я бывал там много раз, но не смог запомнить ни одной достойной воспоминания детали. Такой же, как и Торез, горняцкий городок. Уголь, уголь, уголь. Кругом один уголь – терриконы, план, угольная пыль повсеместно. Подведенные синцой от угольной пыли глаза – шахтеры – «синеглазки», обычное дело в Донбассе. Когда-то эти два городка давали стране чуть не 10 процентов всей добычи. Не там ли, в антрацитовом раю, где извлекают на свет божий превосходный антрацит «семечку», родилась знаменитая приговорка – даем стране угля, хоть мелкого, но очень… много?

Разбитый советский мемориальный комплекс на Саур-могиле, http://sell-off.livejournal.com/5281485.html

Между этими двумя городками – знаменитая Саур-могила. Настолько знаменитая, что вроде бы и нет и смысла рассказывать, что это такое. Старшие поколения помнят, что эта высота была местом кровавых боев в конце лета-начале осени 1943 года, последним рубежом немецкой обороны в Донбассе. А летом 2014 года здесь держал оборону от украинских националистических батальонов донецкий батальон «Восток». Ключевая высота была удержана ценой многих жизней, но новые нацисты не прошли. Артиллерия ВСУ нанесла огромный, почти непоправимый ущерб мемориальному комплексу, поставленному здесь в память о подвиге советских солдат. Многое из того, что видел я в раннем детстве, теперь разбито. Для украинских солдат – это чужая, а то и вовсе – ненавистная память.

Помню в детстве – полчаса, и мы на Саур-могиле, поднимаемся по ступеням, я лазаю по «тридцатьчетврке», вокруг мужики с медалями и орденами. Чуть старше папы. А это ветераны, молодые еще совсем люди, ведь после войны всего 20 лет прошло. Кому сорок, кому пятьдесят. Фашизм давно пал. Они счастливы – ведь они живы, и больше никогда на их земле не будет войны. И вот этот пацаненок трехлетний, что с любопытством на них пялится – будет ездить сюда только, чтоб положить цветы монументу памяти их друзей.

…Одно из самых мудрых обыкновений жизни состоит в том, что мы не знаем ни судьбы личной, ни судьбы страны своей. И, слава Богу!

Донбасс в судьбе: рождение угольной мафии

Сегодня имя Владимира Григорьева с трудом отыщешь в истории донецкого машиностроения. Даже на добротном сайте «Донгипроуглемаша», подробно освещающем историю создания горных машин Донбасса. Удивляться тут нечему – институт славен целой плеядой выдающихся конструкторов, давших советскому государству не просто отличные добычные машины, а технику уникальную, приспособленную под конкретно донбасские геологические условия. Но все же, не умаляя ни на йоту заслуг таких корифеев института, как Сукач, Башков, Хорин, Арутюнян, заметим, что пройти мимо фигуры Владимира Никитовича Григорьева никак нельзя. Ведь именно этот донецкий конструктор создал один из самых выдающихся добычных комплексов для угольной промышленности СССР – ДУ-1 («Донбасс-узкозахватный», модель первая). Тем более что история его внедрения ярко живописует те трудности, с которыми сталкивается новая, нестандартная техника на производстве.

Предыстория

Осенью сорок третьего года, сразу после освобождения Донбасса, начались восстановительные работы на предприятиях углепрома. Шахты еще стояли взорванные и залитые водой (забегая вперед, скажем, что первый этап восстановления их был завершен в 1947 году, а полностью процесс был завершен к началу пятидесятых), а в Донецке приказом наркома угольной промышленности для руководства всеми работами был организован филиал «Углемашпроекта» по восстановлению стационарного оборудования шахт. Возглавил новое, весьма специфичное научно-производственное предприятие человек с говорящей фамилией – Л. Г. Шахмейстер.

Чтобы не углубляться в тему восстановления шахт Донбасса отметим только, что за четыре года усилиями конструкторов, проектировщиков, инженеров, механиков, рабочих были подготовлены к работе шахты, из которых откачали более 200 млн. кубометров воды. Такого не знала история угольной промышленности ни одной страны мира. К примеру, после Первой мировой из разрушенных шахт Северной Франции откачали вполовину меньший объем воды за 10 (!) лет.

В год Великой Победы «Донгипроуглемаш» приступил к созданию новых машин по добыче угля. К 1949 году создание новой техники занимало 95% всего объема работ института.

В том же 49-м в серийное производство на Горловском машзаводе был запущен принципиально новый угледобывающий комбайн. Это был ставший давно уж легендарным «Донбасс-1», созданный под руководством А. Сукача.

Об уникальных характеристиках «Донбасса» можно рассказывать долго, но, боюсь, это будет интересно немногим. Поэтому перейдем к середине 50-х годов, когда и случилась наша история.

Как «бурили» добычной комплекс

Владимир Григорьев задумал создать добычной комплекс на основе комбайна «Донбасс», который бы совмещал многие производственные операции, облегчающие труд горняка. В одно целое надо было объединить уже известный комбайн «Донбасс», с буром, укороченным до метра, конвейер СКР-11, металлические стойки СДТ, специально к ним изготовленные шарнирные верхняки и органное крепление, предназначенное для управления кровлей путем полного обрушения.

Несколько лет работы для группы Григорьева пролетели как один день. Волнуясь, готовились они к испытаниям ДУ-1. Ничего не предвещало проблем. Для испытания министерство выбрало шахту №9 треста «Снежнянскантрацит» (ее главный копер – на снимке). Инженеры отдела внедрения института занялись подбором лавы, подходящей для испытания нового комплекса. Их выбор пал на вторую восточную лаву первого участка. Но начальник шахты Алексей Шинковский наотрез отказал:

– Что вы! Я не могу рисковать такой лавой. А вдруг ДУ-1 не пойдет.

Следует сказать, что вторая восточная лава в то время не эксплуатировалась, находилась в резерве, и риска здесь не было никакого. Начались споры между внедренцами и руководством шахты. На сторону последних встало и начальство треста.

– Испытывайте ваш комплекс в первой восточной лаве, – заявили представителям института, – другой не получите.

Но фокус состоял в том, что первая восточная лава была непригодна для испытаний ДУ-1. Она шла на выработку. Инженерам института было очевидно, что сколько-нибудь серьезных результатов испытание агрегата в таких условиях дать не могло.

Окрик сверху

Конструкторы и внедренцы «Донгипроуглемаша» пытались бороться. Слали телеграммы в союзное и республиканское министерства угольной промышленности с просьбой воздействовать на несговорчивых руководителей шахты и треста, которым выгодней было поставить лавы «под молоток» и получать прямую выгоду, чем испытывать новое оборудование.

Косность мышления не давала им возможности понять, что ДУ-1, будучи поставлен в лаву, даст 134 тонны угля на рабочего, в то время, как средний показатель того времени на снежнянских шахтах составлял всего 34 тонны.

Ответ из Сталино от министра угольной промышленности УССР Антона Кузьмича пришел неожиданно быстро, и он был обескураживающим для донгипроуглемашевцев: прекратите споры и немедленно приступайте к испытаниям комплекса в первой восточной лаве. Секрет суетливости министра раскрылся довольно скоро. Оказывается, Антон Саввович на солидном совещании на самом «верху» бодро отрапортовал, что ДУ-1 уже вовсю работает!

В конце концов, Григорьеву с коллегами пришлось смириться и начать испытания в указанной лаве. Опуская многие производственные подробности, скажем только, что для успешного испытания ДУ-1 пришлось-таки на разных шахтах потаскать его из лавы в лаву. Вместо полугода комплекс доказывал свое право на существование около двух. Помогли это доказать, кстати, рядовые шахтеры, ставшие со временем известными всему Донбассу машинисты комбайна братья Комовы, Виктор Рублев, механик участка Василий Криштопа. Их труд на новом оборудовании показал: при суточном задании в 395 тонн участок, оборудованный ДУ-1, может давать 500—600, а то и все 700 тонн чистейшего антрацита.

Рождение угольной мафии

На этом можно было бы и закончить наш скромный рассказ о мытарствах горняцкой техники в далеком теперь уже 1955 году. Но рассказ-то с горчинкой. 4 октября 1956 года приказом министра угольной промышленности СССР были премированы создатели комплекса, внедренцы, ряд рабочих. Но рядом с их фамилиями в числе награжденных стояли имена людей, сделавших все, чтобы испытания новой техники затянулись на неопределенный срок – того же Шинковского, например, а также руководителей треста «Снежнянскантрацит» Грекова и Головача.

На это можно было ответить: ну и Бог с ними, комплекс-то все равно пробил себе дорогу в шахты. Но в том-то и дело, читатель, что события пятьдесят пятого года, кроме обычных производственных, внутриведомственных «разборок», показывают ту «чревоточинку» хрущевских времен, из которой выросла сначала проблема для промышленности, а потом и беда для всего государства – сращение производственной и бюрократической массы, имевшей в виду, как говорится, шахтеров и шахты, и озабоченной только изысканием благ для себя лично. Именно она, эта прослойка, проложила в Донецком крае дорогу криминальным структурам, выросшим затем в банальную мафию.

Маршрут: Юзовка-Сталино-Донецк!

Столице Донбасса отводить отдельную главу как-то неловко… Тут книга нужна, и не одна. Они, вроде и есть в небольши числе, но пока не такие подробные и разнообразные, как того, безусловно, заслуживает сей неординарнейший мегаполис.

В тридцатых годах Гонимов, после Великой Отечественной Ионов и Галин, в 50—70-е Володин и Шутов, в 21 веке – прежде всего Степкин и Ясенов написали книги о городе, сменившем в своей короткой истории три эпохи, три облика, три имени. Этого, конечно, маловато будет, но есть надежда, что процесс этот будет углублен. Поэтому, рекомендуя солидную по подбору материала «Полную историю Донецка» Валерия Степкина и великолепные «Прогулки по Донецку» Евгения Ясенова, исполненные в жанре «путевых заметок», заметим – именно об истории Донецка в нашей книге отдельно, особо будет сказано меньше, чем могло бы быть. Извиняет автора то обстоятельство (его, несомненно, уже отметил читатель), что о Донецке или «донецких» множество сведений разбросано по всем разделах и подразделам этого скромного труда. Поэтому в этой главе автор предлагает пробежаться через череду событий и исторических зарубок в судьбе главного города нашего края. Некоторые из очерков были написаны в свое время по другому поводу, но удивительно, как они красиво и легко вписываются в тело нашего в обще-то стремительного повествования о Донбассе – великом и могучем.

Корпоративный город

Родившись в 1870-м (по официальной донецкой версии – 1869), заводское местечко не могло получить статуса города до самой Февральской революции 1917 года. Этому противились акционеры Новороссийского общества, которым удалось в своем «феоде» создать государство в государство, решая практически все вопросы жизни и смерти по своему усмотрению. Это был не первый, но и не частый статус заводского поселения. До Юза, пожалуй, только Демидовы на Урале смогли построить нечто подобное, но только подобное. Таким образом, город Донецк уже в самом своем рождении получил своеобразный статус «корпоративного города». Так было и позже, несмотря на смену вывески и хозяев. Но обо всем по порядку.

Рождение Донецка:

юзовский поселок

Первые 50 лет своей будущий миллионный мегаполис был просто местом для добычи денег британскими капиталистами.

Впрочем, ни поселок, ни его хозяева в те далекие годы не задумывались ни над именем, ни над будущим поселения. В первые годы акционеры Новороссийского общества почитали свое предприятие выгодной концессией, не более того. Вперед не считали ничего кроме денег, а потому и к поселку отношение было соответствующее – наплевательское!

Диким бурьяном росли поселки на территории современного Донецка в 19 столетии. Повсеместная непролазная грязь увековечена в дневниковых строчках посетившего в 1889 году завод и рудники НРО Дмитрия Менделеева – «В Юзовке базар и там – страшно». Жирная копоть от металлургического и коксового производства, всепроникающая густая угольная пыль, жуткая вонь и бесконечные эпидемии – вот привычный для того времени портрет Юзовки. Справедливости ради стоит отметить, что современники Менделеева воспринимали это безобразие, как данность. И не только российскую.

Базар в старой Юзовке, впечатливший Менделеева

на старинной фотооткрытке

Конечно, ничего удивительного в равнодушии к грязи и вони вокруг завода и шахт со стороны британских отцов основателей, если и в родном их отечестве все было примерно то же самое. Не будем забывать, что Джон Юз, его техники и инженеры прибыли в донецкие степи с Мильвольского металлургического завода, находившегося в пригороде Лондона. А в самом Лондоне, этой «столице мира» всего за десять лет до этого британский премьер Бен Дизраэли писал о загаженной сбросами экскрементов главной реке города: «Темза стала стигийским омутом, от которого разит непередаваемым и непереносимым ужасом». 1858 год вошел в историю английской столицы как «Год великой вони». Питер Акройд, автор книги «Лондон. Биография» пишет: «на фотографиях Лондона викторианской эпохи видно, что канавы полны отбросов…» и приводит слова лондонца того времени – «дождливым утром зимняя вонь может свалить быка». Так что британцы в Юзовке нос не воротили, притерпевшись к ней еще в родных пенатах. Не возмущалось и их зрение при виде халуп, землянок, всевозможных «кают» и «балаганов», бараков в которых жили артели курских, орловских, тамбовских да смоленских мужиков-заробитчан. Рабочий класс туманного Альбиона жил немногим лучше своих российских собратьев. Пролетарий он везде пролетарий, ему не привыкать.

Так что, какое уж там имя, об имени никто и не думал вовсе. «…строгого установленного названия для поселка не существует», – сетовал в 1897 году тогдашний Екатеринославский губернатор Александр Баторский. Еще и в начале XX века протоколы заседания Бахмутской земской уездной управы (завод стоял на землях Бахмутского уезда Екатеринославской губернии) не могут внести ясности в это вопрос – то «пос. Юзовка», то просто «юзовский поселок» или «Ларинский поселок». Что тут скажешь – нет официального решения, нет официального названия – называй, как на язык ляжет. Одним словом – «самоназванный»

Среднему классу тесно в поселке…

Со второй половины 80-х, а особенно с 90-х годов Юзовка и соседние поселки настолько разрослись и наполнились рабочим людом, что в места эти потянулся торговый люд. Преимущественно иудейского вероисповедания. Магазины и торгово-посреднические фирмы Семадени, Бреденштейна, Винера, Фрейлихера, Фельдмана, Шапиро, Клеймана, Хейфеца, Зейбель, Тудоровских, Аграновича, Хаимовича прочно обосновались в Юзовке, которая к началу буреломного 20 века становится одним из крупнейших ярмарочных центров Юга России с оборотом от 200 до 400 тысяч рублей. Естественным образом, торговый класс начал благоустраивать то место, где волею предпринимательской судьбы им довелось поселиться. Именно с этого времени, то есть с конца 19 начала 20 века, и началась история города, как градостроительного комплекса. Следуя руслом модных течений в архитектуре и строительстве, хозяева города развивали заложенное трудами британцев городское хозяйство. Естественным образом касалось это «Нового света» – центральной части старого Донецка. Геометрические построения юзовских линий, привезенная англичанами с родных Островов концепция «Square» – автономных кварталов вокруг маленьких, порой микроскопических озелененных площадей (конечно, с оглядкой на местный менталитет и нравы), способствовали появлению двух десятков островков вполне благоустроенной жизни. Электрическое освещение, конка, магазины, рестораны, аптеки, почта-телеграф, прямая и устойчивая транспортная связь с железной дорогой дополнили инструментарий, с помощью которого средний класс Юзовского поселка мог вполне легитимно добиваться городского статуса для своего населенного пункта. Наличие признаков настоящего города, а вовсе не десятков тысяч населения давали на это право.

Рожденный революцией

И все-таки города не было. Трудно сказать, что больше мешало тому – косностью имперской бюрократии, упорно не желавшей признавать агломерат заводов и рудников без роду, без роду, без племени, без «настоящей истории» или нежелание менять статус поселка со стороны иностранных концессионеров. На последнем всегда настаивали советские историки. И надо сказать, не так уж они были не правы. Стоит только почитать протоколы многочисленных земских собраний и съездов, посвященных самым «больным» вопросам жизни. Скажем, земство просят открыть инфекционную больницу в Юзовке. Земские врачи собираются в Бахмуте и на своем сходе решают – пусть НРО за свой счет строит, ибо получает немалый доход от аренды не только земли в поселке, но и самих зданий на земле стоящих. И напрасно бился как рыба об лед, подвижник врачебного дела юзовский инфекционный врач Юрий Хибчинский (вот чью биографию бы изучить донецким краеведам) – «нет» и вся недолга. Или при проведении в 1901—1905 г.г. всеобщей телефонизации промышленного региона Новороссийское общество просит провести на заводы и шахты телефонные линии от Бахмутского коммутатора. Земцы снова твердо дают от ворот поворот бизнесменам. В то же время на аналогичный запрос Мариупольских промышленников ответ был благожелательным, несмотря на то, что это уж совсем другой уезд был. Общество, естественно, не оставалось в долгу и, например, ни в какую не соглашалось с цифрами аудиторской проверки со стороны земства, оспаривало налоговые оценки своего имущества (конечно, кому охота больше налогов платить), добивалось отмены практически всех нежелательных для себя решений Бахмута в правительствующем сенате Империи. Вспомним, что старый Юз помер в столице, отправившись туда по подобному делу.

Но жернова истории мелют медленно, но верно. После 1910 года многие иностранные акционеры и Новороссийского общества, и других европейских концессий начинают выходить из дела. Куш давно сорван, а новые прибыли приходится извлекать в условиях экономической борьбы с местными дельцами, вставшими на ноги, политического и социального противостояния с рабочими организациями и профсоюзами. Риски, как говорят деловые люди, стали велики, а рентабельность предприятий или не столь велика как в первые десятилетия. Того же, но с меньшей опасностью для дела можно было добиваться и на родине.

Спасо-Преображенский собор в Старой Юзовке

В самой Юзовке, поглотившей к тому времени многие рудничные поселки типа Ветки и Семеновки, помимо торгового и промышленного люда образовалась солидная прослойка рабочей аристократии и технической интеллигенции. Давить на них было куда сложней, чем на былых артельных мужиков, договариваться же невыгодно. Обрусение юзовской жизни во всех сферах шло стремительно и параллельно росту городской жизни. Город, как бы выкристаллизовывался из самого Донецкого кряжа, стряхивал с себя угольную пыль, мощно гудел заводами, поигрывал мускулами железных дорог, лучился торговым успехом… Но нужен был еще крутой перелом во всей российской жизни. И он произошел в феврале 1917 года. Революция смела не только царскую фамилию и сословные порядки, она поломала и экономический уклад, замкнутый на центральной бюрократии. Недаром первый русский, и последний дореволюционный директор Юзовского металлургического завода Адам Свицын так горячо поддерживал Временное правительство, в котором обреталось немало солидных деловых людей. Крупный капитал и его менеджеры почувствовали кожей и нервами – пришло их время. Время синдикатов, картелей, время захвата и управления собственности законным путем. Из того далекого времени и выросла, кстати говоря, практика сегодняшнего рейдерства.

Юзовка новых хозяев жизни более не могла оставаться поселком. И в июне 1917-го город Юзовка появился на карте России. Сразу же провели выборы в городскую думу. Первым городским головой был избран Семен Львович Иейте. В статусе города Юзовка прошла сквозь жуткие годы Гражданской войны и возрождения из небытия тяжелой индустрии, пока в 1924 году, после смерти Ленина не получила имя Сталино. Под ним городское строительство приобрело совсем другие масштабы и качество. Но это тема следуещего нашего рассказа…

Письма Новороссии: «Раскинулось море широко…»

1890, 22 november

Ливенский поселокъ

близ заводов Н. Р. О.

Екатеринославская губерния,

Российская империя

Дорогая Эмили!

Прежде всего извини, что мы с отцом задержались с письмом. Перси был занят на постройке новой печи на заводе, а я привлечена к работе общественного комитета, который готовил «Ежегодную благотворительную встречу британских колонистов». Я заключила эти слова в кавычки потому что ежегодной эта встреча еще только может стать в будущем. Это была первая такая вечеринка у нас в поселке. Ее придумала молодая миссис Огаста Юз, жена нового директора завода, мистера Артура Юза, который, как ты знаешь, является, сыном достопочтенного мистера Джона Юза, основателя и первого директора завода компании «New Russia Ltd.». Скончавшегося прошлым летом в Санкт-Петербурге.

Итак, миссис Юз теперь у нас первая леди нашего маленького британского сообщества, затерявшегося в русских Steppes. И на правах первой леди «королевства ста дымов и ста грязей», как шутит твой отец, эта молодая особа полна модных идей и горячего желания воплощать их в жизнь. Что ж, как говорила одна титулованная особа в замечательном рассказе мистера Стивенсона, каждый борется со скукой по-своему. Это значит, моя дорогая дочь, что она, в частности, намерена время от времени собирать всех представителей нашей британской колонии здесь, а точнее – металлургический отдел компании, на различные увеселительные и душеспасительные встречи, на которых наши дамы могли бы продавать с аукциона плоды своего рукоделия. В благотворительных целях, разумеется. Правда, я не совсем поняла смысл этой неожиданной добродетели: нам сказали, что средства собранные на «ежегодной встрече» пойдут на покупку подарков детям русских старших рабочих (по-русски «desyatniki»)? Чтобы они могли встретить Рождество Господа Нашего не хуже британских ребятишек. Но эта Огаста Юз не так давно живет в России, как, например, мы с твоим отцом у этих заводов. Иначе она бы знала, что проводить благотворительные сборы в канун НАШЕГО Рождества не очень удачная идея, учитывая, что у русских согласно из ортодоксального календаря, этот праздник отмечается на двух недели позже, чем это происходит на Островах. Но и это не все сомнения. Ведь, как выясняется, покупать благотворительное рукоделие наших дам будут их мужья. То есть, меценатская сторона этого предприятия вряд ли выглядит достаточно обоснованной. Может ли представить такую постановку дела наша почтенная Розамунда Блэр из «Виндзорского комитета попечения над бедными»? Передай ей при случае то, что я тебе рассказала. А впрочем, не надо – я приеду и все расскажу сама. В лицах.

Как бы там ни было, вечеринка вызвала оживление в колонии. Больше, конечно, как ты понимаешь, у женской ее части, которая получила возможность своеобразного «выхода в свет». Хочу тебе заметить, дорогая дочь, и не без поучительной, уж прости, ноты, что не обошлось при этом без конфузов. Помнишь ли ты Молли Фландерз, которой довелось пройти нелегкий путь от компаньонки мисс Клариссы Стамп до благонравной супруги мистера Фландерза, получившего в среде наших мужчин не совсем мне понятное прозвище «дабл-дабл». Но о нем в другой раз, если будет на то повод. Бурная молодость миссис Фландерз оставила в ее натуре неодолимую тягу к прогрессу, который, если где и заметен в наше время, так это в дамской моде. Нынче, говорят, совершенно невозможно отставать от моды. Вот Молли не отстала. Только учти, что это она поведала мне по большому секрету. Все знают, что в нашей семье умеют хранить чужие тайны. И я говорю тебе, Эмили – что может быть опаснее новомодных застежек, которые называют «молния», или на американский манер – ZIP! Эта самая «молния» способна отравить вам всю жизнь и навлечь на вас куда больше больше неприятностей, чем обычные пуговицы, кнопки, пряжки и крючки с петлями. Вот тебе поучительный пример Молли – пленившись изысканной новинкой, она заказала себе парочку корсетов, которые застегиваются на упомянутое изобретение. Последствия оказались просто ужасными. Мало того, что застегнуть корсет стоило ей страшных мук, расстегнуть его вообще не удавалось. Избавление от такого корсета превратилось для нее в хирургическую операцию, а если учитывать присущую этой «жене британского строителя империи» скромность и достоинство, бедняжка Молли и вовсе рисковала остаться в нем навеки замурованной.

Теперь ты можешь представить себе, как Молли Фландерз явилась на вечеринку. Думаю, что таких последовательниц новой веры в технические усовершенствования там было немало. Просто не все умеют признаваться в своих поражениях так, как это сделал миссис Фландерз, самоотверженная и честная Молли, описавшая мне свои добровольные пытки под «молнией».

Все было устроено в большой классной комнате нашей местной «Паблик скул», поскольку, увы, других порядочных зданий более нет. Двухэтажная Школа стоит неподалеку от завода, на некотором возвышении, что в известной степени защищает детей наших техников и рабочих от густой смеси дыма и копоти, безраздельно властвующих в поселке и над ним – до самых небес Господних.

Итак, в жарко натопленой classroom собралось наше общество. Дышать было совершенно нечем, но выбора не было – суровые русские зимы совершенно изменили наши островные привычки.

Поэтому вовсе не удивительно, что море слез накопилось в глазах наших дам, пока миссис Огаста Юз пела песню «There is no home like my own», кто же из нас, пребывающих в далеке от прекрасной родины не согласится с тем, что «лучше дома нет, чем собственный твой дом»? Ностальгическая нота выступления нашей «главной» певицы усугублялась выбором песни. Эту, как ты, вероятно, знаешь, популярнейшую балладу сочинила «под себя» звезда европейской оперы Мария Малибран де Берио. Увы, сия романтическая испанка, едва успев вкусить радостей настоящей любви во втором своем браке, умерла молодой (и сорока не было) – неудачное падение с лошади. Безутешный супруг, модный лет сорок назад скрипач мистер де Берио посвятил ей печальную пьесу. Глядя на увлажнившиеся глазки своих товарок я понимала, что дамы знают подробности биографии оперной дивы. Надо отдать должное – Огаста Юз выбрала песню весьма и весьма обдуманно.

Ну, и Нельсон, старый добрый адмирал! Куда же британская сходка без него, не правда ли, дорогая? На сей раз песню «Смерть Нельсона» исполнил мистер Д. Томас. Мне было немного смешно смотреть на патриотизм англичан – я где-то читала, что песенка пришла между прочим из оперы американского композитора Джона Брэхэма, о котором при жизни газеты писали как о «самом великом теноре, который когда —либо был известен». Подозреваю, что это все американские рекламные штучки. Ах да, говорят, что на премьере оперы с леди Гамильтон случилась форменная истерика. Впрочем, вполне вероятно, что вовсе не из-за содержания, а из-за музыки, которая, моя милая Эмили не что иное как компот из полупереваренных музыкальных клише. Увы, наши грубые металлурги – люди невзыскательные, но, конечно, преданные поданные королевы и «юнион джека». Они приняли песню замечательно, подарив исполнителя аплодисментами и криками «гип-гип»!

Но самый большой музыкальный сюрприз нам мистер Джей Камерон, племянник сэра Александра, помощника Джона Юза.

Вот тебе, дочь, картинка просходившего. На кафедру классной камеры поднимается представительный джентльмен – наш доморощенный конферансье мистер Арчибальд Бальфур. Дождавшись пока гул одобрительных голосов, вызванный патриотическим выступлением мистера Томаса утихнет, молвит так:

– Дорогие леди энд джентльмены! Новинка степного сезона – знаменитая русская песня «После битвы». Она была сочинена по случаю одной из нечаянных побед русских моряков над турецкими коллегами в Черном море. И так она пришлась по сердцу русском морякам, певшим ее во время памятной нам всем Осады Севастополя, что ее невольно переняли британские артиллеристы, безуспешно (смешок в зале), долго и со вкусом осаждавшие так называемый Большой редан этой русской Трои нашего времени (снова смешки). Мистер Джей Камерон, прошу вас.

Звучит проигрыш на рояле, Камерон набирает в легкие побольше воздуху и хорошо поставленным тенором поет: «…Raskinulos’ nebo shirоko, Terjayutsa volny vdali… Otsyuda uydem mi dalyoko, Podalshe ot greshnoy zemli»!

Господь мой милосердный! Что происходило в зале – наша публика слушала как зачарованная. Перси говорит, что это свидетельствует о том несомненном таланте, которым при всем свое варварстве обладают русские в музыке и поэзии. Вот только чугун варить им не под силу пока…

Концерт занял большую часть времени, отведенного организационным комитетом на всю вечеринку. Поэтому, а возможно, из-за духоты и жары (миссис Дженкинс упала в обморок два раза, а Мэри Трипл и Грэйс Симпсон – по одному), благотворительная часть была скомкана. Шарф связанный миссис Огастой Юз, был куплен ее мужем, мистером Артуром Юзом за соверен. Франтоватый современный соверен, странного желтоватого цвета, большинство из нас и не видели эту монету. Твой отец говорит, что в ней часть меди заменили серебром. К чему было это делать? Мои валлийские варежки с кельтским узором ушли за два шиллинга.

Эмили, прочитай этой письмо моим теткам – Джоане Стингрэй и Агате Гуднайт. Им будет интересно узнать как мы проводим время в этих диких русских степях посреди волков, медведей. А также «cossacs» и «muzhiks».

Нежно целуем тебя, твои мама и папа Гвинет и Перси Картрайт

Рождение Донецка:

город Сталина

Семь лет революций и войны, пролетевших над юзовскими заводами и рудниками, оставили в истории края столько кровавых ран, не разрушенных по сей день мифов, не разоблаченных легенд, что на этот период, пожалуй, стоит отвести поле для отдельного исследования. Мы же начнем со ставшего уже хрестоматийным для краеведов, но малоизвестного большинству горожан документа – протокола заседания пленума Юзовского окружного совета (тогда областей не было, а только округа) от 8 марта 1924 года, на котором было решено переименовать Юзовку в Сталин, а Юзовский округ соответственно в Сталинский. Председатель окружного исполкома тов. Шкадинов обосновал это решение таким образом: «…В исполком поступила масса заявлений от рабочих, работниц и селян с предложением как увековечить память тов. Ленина. По условиям нашего округа, где преобладает стальная промышленность, а сама революция, изображавшая, по словам тов. Ленина, локомотив, сделанный из стали, на котором был машинистом тов. Ленин, исполком считает, что символом, характеризующим нашего великого вождя тов. Ленина – будет „Сталь“, и решил именовать г. Юзовку – городом Сталиным, а округ и завод – Сталинскими».

Такой вот революционный стиль и порыв. Интересно, а как бы выкручивались юзовские большевики, стремившиеся избавиться от проклятого капиталистическо-империалистического имени своего города, если бы тов. Ленин прожил дольше? Что характерно, город как-то так, естественным образом, добавил к имени буковку «о» – «СталинО». И конечно, вставший у руля государства Иосиф Сталин здесь ну просто никаким боком… Смущает только одно обстоятельство: если имя города не было никак связано с «кремлевским горцем», для чего его 37 лет спустя поменяли на «Донецк»?

Город – это удобная жизнь

К середине 20-х годов Юзовка-Сталино продолжала оставаться просто огромной степной территорией, причудливо украшенной шахтными терриконами и заводскими трубами, в тени которых ютились рабочие поселки, а подле детища Юза умирала Английская колония, и ветер гонял мусор по продуваемым насквозь линиям Нового Света. Градостроительству только предстояло предъявить свои права на эту территорию. Словом, перед властями молодого города Сталина стояла важнейшая проблема объединить поселки в одно целое сетями улиц, транспорта и бытовых инфраструктур. С последними дело было туго. За исключением британской части водопровод в Юзовке отсутствовал, равно как и канализация. Сталин (о) вонял в прямом смысле. Причем ассенизационные отстойники располагались практически в центре города – на месте бывших казачьих казарм. Когда в конце двадцатых на этом месте начали строить корпуса индустриального института, горожане вздохнули свободно. Газета «Диктатура труда» приводила мнение одного из старожилов – «…Раньше в этом месте, было, возьмешь нос в кулак и бегом – мимо».

Посетивший Сталино в 1927 году американский писатель Теодор Драйзер отметил длинные очереди у водораспределительных пунктов, получавших воду из села Пески, где в 1924 г. построили плотину и поставили два насоса мощностью 5000 ведер в час. Но с момента его визита прошло еще четыре года, прежде чем город обрел водопроводную сеть. А в 1933 году и канализационную.

Тридцатые годы, когда были решены первоочередные промышленные и экономические проблемы развития города, дошли руки и до городского строительства. В 1932 году был принят первый генеральный план Донецка. Он опирался на решения 1926 года, которым были определены границы города, вместившие в себя не только исконно заводские поселки Новороссийского общества, но и Донскую сторону – земли расформированной Области Войска Донского. Главным, но сомнительным приобретением стала Рыковка (Рыковские копи), население которой славилось особо буйным нравом, и еще в начале 30-х годов могло себе позволить чуть ли не легально воевать со стражами правопорядка. Вошла в город и Александрово-Григорьевка – поселок на севере, о котором та же «Диктатура труда» писала в 1929 году – «Здесь многие годы бесчинствует банда четырех братьев Лукьянченко. Рабочие спрашивают – не пора ли отправить их на Соловки?»

Генеральный план города Сталино учитывал и первую трамвайную артерию, связавшую завод и железнодорожный вокзал постоянным транспортным сообщением и определившим окончательно в качестве главной улицы города улицу Артема, бывшую Первую линию, которую Донецк никак не может позабыть и по сей день.

В тридцатые годы качество городской жизни росло стремительно. Жители Масловки, Александровки, Ветки, Путиловки, Рыковки и Рутченковки стали ощущать себя жителями ни одной местности, но одного города – общности, объединенной промышленными, торговыми, культурными, транспортными и социальными интересами. Город Сталино уверенно строил кварталы домов, театры, гостиницы, административные здания, магазины, рестораны. И вот уже на рекламном плакате того времени мы видим приглашение встретить Новый год под звуки джаз-бенда.

Между прошлым и будущим

Как должно было восприниматься в такой обстановке юзовское наследие? Правильно – как темное прошлое. Да оно и было таковым. Город Сталино был детищем социалистической жизни – жизни благоустроенного (по сравнению с дореволюционным) быта, широких и светлых улиц, новых скверов и парков. В некотором смысле это был город особенный – ему в отличие от многих старых городов не о чем было жалеть в прошлом. Архитектура, транспорт, культура, спорт – все то, что не дает городскому человеку скучать и чувствовать себя обделенным по окончании обязательных работ по зарабатыванию хлеба насущного, все это пришло с Советской властью.

«Старая Юзовка», первая книга по истории Донецка

Первый итог существования нового города подвела литературно-идеологическая акция – в 1937 году увидела свет книжка местного журналиста Ильи Гонимова «Старая Юзовка». Слово «старая» употреблено было в смысле «былая», и эта быль представала перед читателями во всей своей свинцовой мерзости. Социальный эксперимент большевиков в донецких степях носил характер понятной осязаемой действительности – все лучшее только впереди, в будущем. Естественно, светлом и коммунистическом. В свете сказанного нет ничего удивительного, что само название «Сталино» давно уже ассоциировалось не со сталью, а с именем Генсека ВКП (б). Вот как вспоминала свое детство в Сталино писательница Александра Катаева-Венгер: «Главный город Донбасса назывался тогда Сталино, и это тоже вызывало восторг и как бы усиливало ощущение причастности. Жители города – во всяком случае, те девчонки и мальчишки, с которыми мне приходилось сталкиваться, – гордились этим». Конечно, только так – город Сталина в стране Сталина в эпоху Сталина! Надо признать, юзовские партийцы в 24-году таки угадали с переименованием города.

Двухлетняя оккупация гитлеровскими войсками внесла коррективы в жизнь города. Население сократилось до минимума, все шахты были затоплены, завод застыл в своей яме у Кальмиуса мертвым ихтиозавром. Разрушения были колоссальными. Семь лет после освобождения города немецкие, румынские и даже японские военнопленные трудились на восстановлении индустриальных объектов и жилого фонда. Зато был построен новый вокзал, а здания позднесталинской эпохи – областная травматология, министерство угольной промышленности, «Донгипрошахт», драмтеатр – стали основными приметами шахтерской столицы, соперники которым появились только в наши времена, да и то…

Отрекаясь от Сталина

Ко времени смерти Сталина город Сталино стал мощнейшим центром не только индустрии, но и городской жизни нового строя. Признать в нем былую Юзовку можно было уже с трудом. Конечно, еще вылезали то там то тут неказистые поселки, дорожное строительство еще не обрело законченного вида, водопроводное, газовое, энергетическое хозяйства города страдали внутренними болезнями, порожденными темпами строительства областного центра. Особая статья – городской транспорт Донецка. Мы по сей день ощущаем последствия плохо продуманной стратегии движения города ту или иную сторону, транспортные развязки напрашивались сами собой в центральных районах, но, увы, так и не были созданы в 50—60 годы, когда еще можно было делать это безболезненно. Впрочем, это можно сказать практически о любом мегаполисе бывшего СССР. Также, как и о фирменной черте Донецка – наличии крупных индустриальных объектов чуть не в самом центре. Кстати, в середине 20-х годов поднимался вопрос о сносе Юзовского металлургического завода. Но совсем по другой причине – инженеры старой закалки указывали на то, что Юз вообще поставил предприятие в крайне неудобном с экономической точки зрения месте. Но завод остался, и все поколения дончан, приближаясь к ЦУМу, привычно принюхиваются – ага, коптит еще курилка!

На открытке конца 50-х Сталино в предчувствии нового имени

…в один прекрасный (или не очень) ноябрьский день 1961 года город Сталино превратился в город Донецк. Вместе со старым именем исчезли из жизни приметы сталинской эпохи – массивность и основательность в архитектуре, производственная дисциплина, уверенность в правильности не только курса, выбранного страной, но и свои собственной жизни. Советский Союз приближался к пику своего благополучия, и ничего еще не тревожило дончан. У них был большой и известный всей стране город, и они им пока еще гордились. Время сомнений ждало их впереди. Сомнений и непростых раздумий.

Письма Новороссии: привет от коммунистов Германии_1

24 августа 1926 г.

г. Сталино, Сталинский округ

Совершенно секретно

23/VIII-26 года в гор. Сталин прибыла вторая германская рабочая делегация. По прибытию делегация разбилась на две группы, из коих одна направилась на осмотр Сталинского завода, а вторая отбыла на Рутченковский рудник. Следует отметить, что от группы делегатов откололись 5 человек, находившихся вместе на одной машине, и потребовали от шофера, чтобы он их вез на Сталинский химзавод, не смотря на то, что осмотр химических заводов вообще не предполагался.

Делегаты подъехали к Завкому Металлистов, но никого из членов Завкома там не застали, за исключением секретаря, который не знал, как встретить делегацию, так как на этот счет от комиссии по приему делегации у него никаких указаний не было.

Делегация, будучи встречена директором завода Базулиным, направилась вместе с ним в его кабинет, где члены делегации задавали вопросы Главному инженеру о размерах выработки завода, как теперь, так и до революции, общем количестве рабочих, сколько из них членов партии, ЛКСМ, получаемый в среднем оклад заработка, сколько часов работают в сутки и т. д.

Записав все интересовавшие их ответы, делегаты через переводчика попросили, чтобы «посторонняя» публика ее не сопровождала, разбились на две группы и пошли в завод. При осмотре указанных цехов, некоторые из делегатов старались отставать от общей группы и подзывали рабочих, спрашивая о получаемой зарплате, квартирных условиях, а также, нет ли на заводе немцев.

После этого делегаты направились в кабинет к тов. Базулину. Там в беседе делегаты указали, что завод находится в неудовлетворительном состоянии – изношенный и что на территории завода имеется масса лишнего хлама, мешающего работать.

Во все время пребывания на заводе делегаты держали себя крайне сдержанно. При осмотре доменного цеха часть делегатов сначала было отказалась осматривать доменные печи, причем женщина-делегатка сказала тихо по-немецки своему партнеру: «Зачем они нас туда ведут, лишь бы водить». Затем делегаты все пошли к домне с некоторым неудовольствием.

С рабочими делегаты заговаривали только в мелкосортной прокатке, где к делегатам подошел один замазанный молодой рабочий и спросил, обращаясь к переводчику: «Почему Вы так скоро идете по заводу и даже не поговорите с нами», переводчица на вопрос ответила, что делегаты спешат. В толпе рабочих этого же цеха, которых около группы собралось человек 50, слышны были возгласы: «Какие они в черта рабочие, если они одеты как буржуи. Ох, что-то не похоже на то, что это рабочие».

Следует отметить, что один из делегатов по фамилии Гаман, все время обнаруживал тенденцию отставать от группы, весьма тщательно осматривая конструкцию и марки различных машин, время от времени бросая замечания как бы про себя: «Старая» или что-то в этом роде.

Возвращаясь с осмотра завода, среди делегатов можно было слышать частые замечания о том, что завод старый, печи старые и вообще завод им не понравился, произведя по-видимому плохое впечатление. После осмотра завода упомянутая вторая подгруппа отправилась осматривать рабочие поселки, недавно выстроенные комбинатом.

При осмотре квартиры рабочего Сталинского комбината, которая была взята наугад, но оказалась хорошей и чистой, делегаты высказывали свое удивление обстановкой, в которой живет рабочий. Интересно отметить, что при осмотре квартиры один из делегатов обратил внимание на то, что в одной из комнат в углу висели две иконы, а по близости на стене висел портрет Ленина. По этому поводу им была брошена ироническая фраза: «От Ленина до икон – один метр».

Вторая группа делегатов направилась на двух машинах на Рутченковский рудник.

Во время беседы делегаты самым тщательным образом интересовались всеми вопросами производства, в особенности уделяя внимание вопросу производительности труда и зарплате.

Делегаты в беседе с представителем фирмы Отто Штейнике проявили большую сдержанность. При прощании они сухо пожали друг другу руки и при выходе больше не разговаривали. С рабочими они не разговаривали и не было заметно, чтобы рабочие чем либо реагировали на их приезд.

После осмотра делегаты направились осматривать вновь выстроенные и строящиеся колонии для рабочих. В дороге делегаты остановились и зашли в один из старых рабочих домов. Там их окружила толпа в несколько десятков человек, преимущественно женщин, которая, думая, что это комиссия начали жаловаться, говоря: «Посмотрите, в каких лачугах мы живем, обещают переселить, но до сих пор этого не делают». Когда им объяснили, что это германские рабочие, то в ответ слышались возгласы: «Какие они рабочие, наши рабочие такие не бывают, разве это рабочие».

Утром 24-го вся делегация прибыла в Макеевку. Из главной конторы делегация разбилась на три группы.

Вторая группа осматривала шахту «Шмидт» Екатерининского Рудоуправления, интересуясь только подземными работами. В разговоре с одним из рабочих в забое, последним было сказано делегатам, что сверх шести часов приходится часто работать еще 3—4 часа, за которые с трудом вырываешь плату, вообще этот рабочий старался всячески доказать плохое положение рабочих, работающих в шахте, но другая группа рабочих опровергла его разговоры и он удалился.

Третей группе делегатов было предложено отправиться в Правление Рабкоопа, откуда уже поехать осматривать предприятия и магазины Рабкоопа. На это предложение делегаты ответили категорическим отказом и через своего переводчика Бейнельсона ответили, что они желают раньше осмотреть предприятия и магазины, а потом уже пойти в Правление. Следует отметить, что большое давление на делегатов оказал несколькими словами делегат Гаман. После этого делегаты отправились осматривать Рабкооп

Когда делегаты выходили из Рабкооп столовой, и делегату Гаман была вручена записка неизвестными лицами, которые немедленно скрылись. Записка написана хорошим мужским почерком карандашом, содержание которой приблизительно такое: «К товарищам германским делегатам. Мы рабочие Маккомбината обращаемся к Вам и обращаем Ваше внимание на квартирный вопрос. Дело с нами обстоит не так, как Вам говорят и показывают, на самом деле мы испытываем страшную нужду в жилищах. За никудышную квартиру мы платим 30—40 руб., а зарабатываем гроши». Записка была без подписи. По поводу этой бумажки делегаты потом говорили, что они ей не придают значения. Бумажку, однако, оставили у себя.

Следует вообще отметить, что делегат Гаман все время держался как-то в стороне, отставая, а при выходе, когда у магазина собралась толпа, или как, например, у столовой выходил первым. В то время, когда все делегаты вели записи, Гаман никаких записей не вел. Во время посадки в автомобили, после осмотра магазина Рабкоопа к одному из делегатов, фамилия коего не установлена, подошла женщина с бледным лицом,, женщина начало было рассказывать о положении рабочих у нас, начав с дороговизны, но ей дальше не дали разговориться. Затем была осмотрена Дмитриевская городская бойня, от осмотра которой у делегатов осталось очень плохое впечатление, так как там, с одной стороны, было действительно грязно, а с другой стороны, делегаты были поражены примитивностью убоя скота.

При всех указанных осмотрах председатель делегации Вандермайер не участвовал, так как после завтрака был пьян и отсыпался в вагоне.

Закончив осмотр, делегаты перед обедом частью находились в вагонах, частью в клубе, в парикмахерской, при чем наблюдалось с их стороны тенденция пойти погулять и остаться одним, что, однако, им не всегда удавалось. Обед в клубе им. Томского, прошел хорошо, со стороны делегатов была заметна большая сдержанность в отношении выпивки. После обеда делегаты направились в 5 час. вечера в открытое кино при клубе, где и состоялся митинг.

Отмечен случай, когда до окончания митинга два делегата ходили, заговаривая с рабочими. К ним подошла одна женщина, которая разговаривала по-немецки, очевидно она говорила про дороговизну, так как сняла с ноги дырявый башмак и показала делегатам. В общем, и целом митинг прошел оживленно. По окончанию митинга делегаты отправились ужинать в столовую клуба. За ужином было установлено, что по окончании митинга женщина разговаривавшая про дороговизну говорила, что в России живут хорошо коммунисты, и в разговоре с делегатом выявила себя как ярая противница Соввласти, принадлежащая к привилегированному слою старого общества. В ответ на ее слова делегат выругал ее матерно на русском языке. После ужина по дороге к вагонам на улице один из делегатов свернул в дом у ворот, которого стояли женщины и начал к ним приставать, но был уведен своими товарищами.

Врем и. о. нач. окротдела ГПУ /Ковчагов/

Уполном. УОГ /Ткачук/

* (оригинал письма хранится в Государственном архиве ДНР)

Рождение Донецка: пик коммунизма

За несколько недель до переименования Сталино в Донецк, самый известный дончанин современности, генеральный секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев произнес с трибуны XXII съезда партии: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». С этой выспренной фразы началось возведение громадной стены лжи, политический трескотни, безответственных заявлений, погубивших, в конце концов, огромное государство. Да и сам Никита Сергеевич был близок к краху, его политическая карьера оборвалась через три года и уже через месяц после того дом-музей главного борца с «культом личности» был снесен, говорят, за одну ночь бульдозером вместе со скарбом. Варварство, конечно, в известном смысле, но как бы там ни было – с тех пор в районе фабрики игрушек ничто уже не напоминает о бывшем юзовском шахтере, стучавшем ботинком по трибуне ООН…

Как известно, шестидесятые и большая часть семидесятых были эпохой наибольшего экономического процветания СССР. По большому счету, то был пик коммунизма советского образца. Для Донецка это было время расцвета практически во всех сферах жизни. Именно в эти двадцать лет столица Донбасса приобрела свой нынешний облик.

Жизнь кипит

Вот навскидку перечень только основных достижений города у Кальмиуса.

Развернулось массовое строительство жилья. Совсем немного времени прошло с тех пор, как в 1958 году инженер из первого Мосгорпроекта Константин Лагутенко (дед главного «Мумий Тролля») выпустил проект первой пятиэтажки серии K-7, и вот уже весь Донецк вкупе с Макеевкой и другими городами-спутниками в темпе застраивается коробками домов, прозванных в народе «хрущевками». Шахтеры, металлурги, химики, железнодорожники в массовом порядке переселились из коммуналок и бараков в индивидуальные скворечники.

Строятся новые шахты. Спроектированная в конце 50-х, гордостью края становится «Петровская-Глубокая» в Кировском районе. Она действительно очень глубокая – 1200 метров. В 1975 ее запустили на всю катушку и дали имя академика Скочинского. Через 23 года подземный взрыв на ней унес жизни 63 горняков. Но пока о ней говорит весь Союз – крупнейшая в Европе!

Космонавт Георгий Береговой в гостях у земляков в Донецке, фото из коллекции А. Виткова

Небывалая вещь – в краю угля и стали примерно теми же темпами, что и промышленность развивают культуру и науку. Всемирную славу приобретает оперный певец Анатолий Соловьяненко, педагогический институт становится университетом с очень приличным преподавательским составом. В 1969-ом, к столетию города проводится первый джазовый фестиваль. И ничего, что руководит этим проектом городской комсомол – ДоДж (Донецкий Джаз) и сегодня крупнейший джазовый форум, ничего подобного в стране не существует. Усилиями первого секретаря обкома партии Владимира Дегтярева и тогдашнего мэра Василия Миронова создается Донецкий научный центр АН УССР.

В спорте это двадцатилетие для Донецка – прежде всего футбольный «Шахтер». Стартовав в начале шестидесятых двумя победами в Кубке СССР, горняки и финишировали в 1980-ом кубковой победой. Двумя сезонами в оранжево-черной форме отметился великий Лобановский. В эту же пору родилась и заблистала донецкая школа бокса.

Миллион алых роз эпохи Дегтярева

18 лет правления Леонида Брежнева – в истории Донецка не просто «период застоя». Это, прежде всего эпоха Владимира Дегтярева и Василия Миронова. Первый возглавлял обком партии, второй – горисполком. Эти два дончанина сделали для областного центра и его людей столько, что трудно оценить этот вклад во всей полноте. О Дегтяреве говорят, что он бывал груб и резок, о Миронове – напротив, что мягок, но принципиален и сторонник метода убеждения. Но, как бы то ни было усилиями этих двух топ-менеджеров Донецк стал тем, чем он есть. Была у этих горных инженеров, ставших партийно-хозяйственными управленцами какая-то особенно пронзительная любовь к своему городу. Их не смущал его пролетарский вид, они знали, как преобразить его. И к середине 70-х добились своего. Правда, Дегтярева к тому времени сняли с работы, но наследовавший ему Миронов, до самой своей кончины в 1985 году продолжал выбивать для Донецка у Москвы и Киева возможное и невозможное.

В 1967 году Донецк прирос еще одним районом – Киевским, а в 1980 г. появился еще один – Буденовский. Городское хозяйство было структурировано. Жестко и властно, но потому и надежно. Немаловажно, что среди индустриальных забот город проникался и мыслью о внешнем виде, улучшении экологической обстановки. Знаменитая программа донецкого «Зеленстроя» наиболее ярко выразилась в миллионе кустов роз, высаженных во всех районах. Приезжие поражались – терриконы пылят, заводские трубы дымят, а вокруг столько зелени и цветов. Увы, в годы перестройки и безвластья, последовавшего за ними, это богатство было почти безвозвратно утеряно и сегодня с большим трудом восстанавливается. А тогда, на пике коммунизма, у ЮНЕСКО просто не было выбора – Донецк назвали самым благоустроенным и зеленым промышленным городом мира.

К сожалению, эпоха Дегтярева не стала праздником для архитектуры города. Предпочтение в строительстве отдавалось исключительно прагматичным проектам. Общественных зданий, радующих глаз горожан, не добавилось. Геометрический рисунок улиц, доставшийся в наследство от основателей города, был доведен до логического завершения – такими широкими, просторными проспектами и бульварами мог тогда гордиться далеко не каждый город в СССР. Что касается градостроительных концепций и развития транспортных артерий, то здесь просто не хватило денег и элементарного везения.

Город невезения

В 1972 году был разработан и утвержден новый генеральный план Донецка. Сам по себе, вспоминают архитекторы, принимавшие участие в его создании, он был хорош и прогрессивен. Например, предполагалось построить транспортную развязку возле Южного автовокзала, широкая двухуровневая автострада прямиком с Ленинского проспекта должна была вылетать на проспект Павших коммунаров в Калининский район и далее, до новой развязки с Макшоссе и объездной дорогой. Предполагалось вынести за черту города многие промышленные предприятия, увеличить санитарную зону возле ДМЗ, протянуть новые прямые дороги на окраины, увеличить парк автобусов и горэлектротранспорта.

А главное, – Донецк размечтался о метрополитене. В 1978 году в городе родился миллионный житель, и этот факт давал право на строительство метро. Но Москва уперлась – ни в какую! И это притом, что донецкие власти брались большую часть расходов на строительство погасить взаимозачетами по промышленной продукции с другими промышленными городами страны.

Увы, все эти прекрасные планы так и остались на бумаге. К 80-м годам приоритет в финансировании проектов развития был отдан Кузбассу, денежные потоки пошли мимо Донецка. Что касается метрополитена, то план его строительства в Донецке был утвержден только в 1990 году, время было упущено. Строительство началось с опозданием лет эдак на пятнадцать и тянется ни шатко, ни валко по сей день…

Синдром коммунодефицита

Донецк, 80-е годы. Близкий конец коммунизма еще, конечно, не виден, но громадный лозунг «Донбасс работает на коммунизм!» на высотке в центре города уже вызывает кривые ухмылки. Город не задумывается пока над своим будущим, но за копрами и терриконами на горизонте уже маячит клоунская усмешка Горби и Перестройки. Но самое главное, дончане уже заражены синдромом комуннодефицита, у них уже нет потребности в идеалах, вдохновлявших отцов и дедов. Идеалы эти обернулись казенщиной и ложью. Да и просто люди устали. Ведь человек не может надеяться на далекое счастье бесконечно. Коммунистическая идея в качестве морковки перед носом перестала работать. И Донецк, один из краеугольных камней социалистического государства, потерял ориентиры в жизни.

Донецк чествует земляка, покорителя Эвереста Михаила Туркевича, 1982 год. Фото А. Виткова

Он все еще работает. Раздаются знамена и почетные грамоты, проклинаются империалисты вкупе с сионистами. Но уже никто не может внятно объяснить зачем это все. Уже первые банды подростков выходят на улицы, а из Афганистана идут цинковые гробы с донецкими парнями, которым бы металл лить, уголек выдавать на-гора, да любить жизнь и свой непростой город.

Но пик пройден, и дорога неумолимо ведет вниз. В неизвестность, в новую жизнь.

Письма Новороссии: Джереми Кеттеринг

20 декабря 1967 года

Киев, Советская Украина

Перри, какого черта! Я не успел отойти от этой идиотской поездки в Крым, в которую меня, если помнишь, послал никто иной, как ты сам, а ты уже зевсом-громовержцем навис со своими убийственными молниями прямо над моей бедной головой: подавай тебе эксклюзив из жизни советской элиты на отдыхе. Черт подери, Перри, посмотрел бы ты сам на систему советской охраны во всех этих «dachas» – то-то поубавилось бы у тебя редакторского гонору! Несомненно, будь я пузатым коротышкой из Госдепа или самим Гарри Гудини, у меня был бы шанс, но я ни тот ни другой, поэтом тебе придется довольствоваться тем, что твой старый пройдоха Джереми притащил в зубах из кромешного ада советского Крыма – ха-ха! Мне пришлось раскошелиться, чтобы добыть из пьющего, как рыба мистера Гринько эту историю. теперь твоя очередь, ну-ка покажи, насколько далеко простирается твоя забота о сотрудниках, присылающих тебе истинные шедевры журналистики.

Донецк – вот, где все происходило. Не спеши рвать письмо на мелкие клочки, дальше будет интересно. Поставь пластинку твоего обожаемого Хэрри МакКлинтока и слушай. Донецк – это крупный (что-то около миллиона жителей) промышленный город на украинском юге СССР. Говорят, там много каменноугольных шахт, металлургических и машиностроительных заводов. Нашему брату американцу попасть туда не светит. У русских ведь все, что дымит – государственная тайна и объект повышенной охраняемости. И это в век спутников! Впрочем, не в этом дело. Все это преамбула, а амбула составилась несколько месяцев назад, когда этот промышленный центр, город «черных воротничков», вроде нашего Чикаго, только без Аль Капоне, решил ни с того ни с сего посетить сам Леонид Брежнев. Затрудняюсь объяснить, Перри, что подвинуло советского лидера отправиться в этот в общем-то рядовой индустриальный «миллионник». Таких безликих и бесперспективных городов в СССР не меньше, чем в США. Все эти руины рабочих кварталов рассчитаны на короткий век. Поэтому они и становятся руинами едва начинают копать котлованы под них.

Итак, генсек отправился в Донецк, где его поджидали региональные партийные бонзы (не перепутай эти странные славянские фамилии): Piter Shelest & Vlad Deghtyaryov (governor of Donbass) и Basil Mironov (major of Donetsk-city).

О том, что Леонид Брежнев терпеть не может поездов знают наверное даже чернокожие ребятишки в Гарлеме и Южном Бронксе. Для местных железнодорожных компаний каждый выезд Брежнева на пленэр – сущее бедствие. Хотя да, я забыл, что у них здесь нет компаний, так что железнодорожники – обычные государственные служащие, а «джимен» должен обладать безграничным терпением. Как сказал мне мой добрый, и разговорчивый источник, ценитель прекрасного и прежде всего зеленого цвета американских купюр, вышеупомянутый мистер Гринько, начальники железнодорожных станций закупали тоннами валидол, когда через их станции литерный поезд, иногда простой с прицепленным к нему вагоном генсека (это такая дань демократизму у русских большевиков) мчал господина Брежнева на курорт. Перри, ты там сам разберись с этой идиомой, я так и не понял – почему валидол тоннами?

Итак. Как сказывается в сказках – одним прекрасным днем советский лидер нагрянул в Донецк. Там он, кажется, проехался по шахтам и заводам и посетил прелестное мероприятие, которое у коммунистов называется «Partkhozactive», что-то вроде партийного съезда штата, только не перед выборами, хотя у них тут и выборы такие, что… неважно – посетил и посетил. Ну, понятное дело, что местные лидеры, как того и требует старинный русский обычай соорудили в местном театре (кажется, это было в театре, но я не уверен, как не уверен, есть ли в наличие театр в Донецке вообще) доклад о достижениях и недостатках, которые имеют место быть, но будут искоренены в самые короткие сроки, особенно теперь, после ваших, дорогой Леонид Ильич, вдохновляющих слов, которые трудящиеся Донбасса восприняли умом и сердцем…» Обычная партийная ахинея, можешь взять для достоверности стандартный набор из любой советской газеты в читальном зале NYPL, пошли кого-нибудь.

Потом, как водится, был товарищеский обед (о, мой бог!). И вот мы подходим к самому вкусному. Брежнев и сопровождавшие его партийные бонзы прибыли на вокзал. Понятно – перрон оцеплен синими милицейскими шинелями и серыми чекистскими регланами, или что там они носят (ну, допустим, польские плащи), Брежнев с Сусловым и свитой, губернатор Дегтярев, мэр Миронов сотоварищи, стайка железнодорожного начальства во главе с начальником дороги Яковом Кривенко.

В депутатском зале накрыт стол, бахнули, как полагается на дорожку, вышли на улицу покурить. Брежнев, говорят, был благодушен, дымил своими странными сигаретками «Новость», пальто слегка расстегнул, перебрасывается шутками с местными товарищами, те тонко улыбаются, свита вставляет льстивые замечания.

И вдруг! – Никто и глазам поверить не мог – поезд, литерный поезд главы государства, даже не скрипнув тормозными колодками – смазка отменная! – трогается! Думаю, всем знакомо ощущение уходящего поезда. Кто не испытывал этой душевной муки и томления сердца, когда выныриваешь на перрон, а поезд твой пошел-пошел-пошёл, помощник на кнопку сигнала надавил – тууууу! Но, чтобы литерный поезд главного коммуниста СССР уходил без пассажира номер один!?

Короче, картина, по описаниям очевидцев была такая. Брежнев, даже не бросив сигареты, – рванул за свои вагоном! За ним мелко засеменил «серый кардинал» Суслов, с криками «Стой, сволочь!» (а, может, что и покрепче русским матом выдавали, врать не буду) Дегтярёв, Миронов и вся камарилья. А далеко впереди, загибая все известные ему маты, летел начальник дороги Кривенко. Милицейское оцепление да проститься мне невольный каламбур, оцепенело, комитетчики из всесильного Кэй Джи Би, думаю, рвали маузеры из кАбур, у кого были. Да что толку – выходной сигнал светофора – зеленый, стрелки открыты, а поезд литерный. Ему опаздывать никак нельзя.

Кончилось все, конечно, быстро и благополучно. Услыхав и увидав суету, машинист рванул ручку тормозного крана. Запыхавшийся генсек, отмахиваясь от отчаянных извинений властей области, города и дороги, влез в вагон. Дверь захлопнулась, и дорогой Леонид Ильич отбыл в Москву.

А начальник дороги получил выговор по партийной части. К тому времени и диспетчер, и дежурный по станции, отправившие литерный Брежнева точно – секунда в секунду – по графику, не проверив при этом, сел ли он сам в вагон, были сняты с работы в тот же день. Милицейскому и комитетскому начальству области влепили по «строгачу» на следующий же день на бюро обкома партии. Но и этого было мало Москве. И вскоре Кривенко был безжалостно снят с должности.

Ну что, Перри, ты и после этого будешь недоволен, старый техасский жеребец? Готовь монету!

Джереми Т. Кеттеринг

Маршрут: Волноваха. На праздничек!

Что можно сказать об этом городе, лежащем на пути из варяг в греки, то есть, я хотел сказать, из Донецка в Мариуполь. Только то, что здесь достаточно большая станция (1 класса), есть даже свое локомотивное депо. Здесь в далеком 1986 году мне, тогда помощнику машиниста электровоза из депо Красный Лиман, присвоили звание «Лучший по профессии на Донецкой ж.-д.». Естественно, я с теплотой вспоминаю Волноваху, товарищи. А еще именно на станции Волноваха погрузился однажды всей своей конницей Нестор Иванович Михновский (псевдоним – «Махно»), да отправился скорым ходом прямо под Синельниково, откуда нанес поразительно сильное поражение белым войскам Антона Ивановича Деникина. Вот, пожалуй, и все…

А, нет – есть еще одна презабавнейшая история, которую я слышал от местных старожилов. Вот она.

В середине шестидесятых годов в Волновахе начальником ГАИ был здоровенный полнокровный мужчина. Величия необыкновенного. Росту в нем говорят было больше, чем у Ленина, но несколько меньше, чем у Александра Македонского. И фамилия у товарища подходящая – не то Богатырев, не то Могутний, это я уже запамятовал. В целом положительный мужик такой. И то сказать, взяток в те баснословные времена гаишники еще не брали и занимались преимущественно тем, чем им и положено было по уставу – обеспечением безопасности автомобильного движения. Не верите? – можно и не верить, это ж байка все-таки…

По правде сказать, работенки у Богатырева/Могутнего и его немногочисленных подчиненных было немного: ну, какие там, в райцентре, машины в то время? – черная «Волга» у первого секретаря, такая же у второго. Пара зажиточных председателей колхозов гоняла на ГАЗ-21 белого колеру, остальные на «козлах» да стареньких «Победах». Встречались трофейные «немцы», свидетельствующие, что в войне мы победили и репатриации с побежденного взяли исправно. Остальное – мелочь пузатая – «Москвичата» 401, и шик нового времени – «Запорожец» с «ушами». Пасти это скромное стадо районному автопастырю было не хлопотно.

Но и не сказать, что вовсе синекура была. В государстве рабочих и крестьян не было такого заводу, чтобы начальник, пускай и невеликий, без дела шлялся и шалаберничал попусту. Областное руководство нет-нет да и нагрянет с проверкой, а то и вовсе учения интересные какие-нибудь изобретет. Особенно, если повод подходящий найдется. А учения вещь занятная. Заранее собирались багатыревцы-могутинцы на хате у начальника, и обсуждали вопросы стратегические (кому возить начальство и договариваться о «поляне») и тактические – сколько чего брать и шобы закусь без переводу, да кулеш, да шашлык, рыба, арбузы по сезону, грибочки опять же…

И вот одно такое учение сочинилось в Донецке накануне 50-летия Великого Октября. Кто из молодых не помнит – 7 ноября отмечалась годовщина штурма Зимнего дворца. Нет, сначала праздновалась, конечно, а потом, естественно, и отмечалась. Ну, дело государственной важности, понятно же. Об идеологической начинке мероприятия и говорить нечего: хоть и надоела до чертиков, как холодный пирожок с ливером, но спрос за порядок в этом деле до самого до Горбача был неусыпно-бдительный. Короче говоря, надо было расставить посты, регулировщиков и прочих нужных людей по городу. А чтоб не напартачили чего в святой день, все ответственные загодя проходили по маршруту. Это, собственно, и именовалось учениями. После которых, само собой, принималось на грудь – «от нервов».

Ну, так вот. 6 ноября. «Обход» совершен, разбор тоже. Наш герой с ребятами приземлился в вокзальном буфете (в Волновахе, городе железнодорожном, – лучшее место) обсудить завтрашний день, непростой день. В предвкушении его заказана водка и горячее. Как вдруг в табачно-кухонный туман ресторанного зала вплывает черная хустовская шляпа, под ней очки, за ними глазки-буравчики. Батюшки-светы! – один из областных проверяющих, нагрянувших с утра. Да проверяющий-то так, дрянь – мелкая сошка из облисполкома. Но ему не досталось места в машине, возвращается он, значит, поездом – злой, как черт! А тут вся бригада гаишная за столом с явным намерением вступить в жестокий бой с «зеленым змием». Морды у всех красные, как на подбор, а с ними дядька Черномор, сиречь, товарищ Богатырев/Могутний собственной персоной. Освящает своим авторитетом явное расшатывание служебно-партийной дисциплины и подрыв моральных устоев советского человека, позорящих, без обиняков, честь мундира офицера милиции.

Но хороший начальник никогда не теряется. Наш батыр тут же вскакивает со стула, физиономия лучится добром: какой приятный сюрприз, Иван Иваныч Как-Там-Вас! Не желаете ли пообедать? И тут, прежде, чем шляпа успевает надменно отказаться, сильнейшая боль в паху справа сгибает богатыря пополам. А он с утра жаловался заму с замполитом – дескать, что-то ноет в боку со вчерашнего дня – не иначе ливер протестует против той третьей пол литры, помнишь, Петро, я говорил, не надо бы – ну, вот… А на самом деле – аппендицит. И боль усиливается. Пока до больнички довезли – он уже совсем с лица сошел. Хирург посмотрел – срочно на стол, перитонит во всей красе. И три часа эскулапы копаются в его внутренностях: режут-вырезают-промывают-зашивают. Спасли, короче, не впервой, слава те, господи.

А назавтра по всей Волновахе бравурные марши из громкоговорителей, ветер треплет кумачовые стяги и транспаранты, колонны трудящихся, поддав по очереди за спиной парторга с комсоргом и профоргом, горланят пламенный привет родной партии и лично товарищу Брежневу. Партийно-хозяйственный актив умильно взирает с деревянного помоста у горрайкома на энтузиазм масс и по-сталински привычно помахивает ласковой ладошкой рабочему классу и примкнувшей к ней творческой интеллигенции. А товарищ Богатрев/Могутний отдыхает в палате, тоскуя по праздничному столу и компании верных товарищей. Однако же, для чего нужны друзья? – Они тут как тут. Тяжелые синие шинели, галифе-сапоги-портупеи, свежий перегар, но в меру.

Товарищ майор, ну как же так угораздило?! В такой день! А мы тут зашли с праздничком, как положено, ну, того, проведать. И достают из шинелей… нет, не водку презренную, а самый что ни на есть благородный коньяк – КВВК элитный где-то, черти, достали, не иначе в ОРСе на базе.

Да вы чего, хлопцы! – у меня же швы еще свежие, рубец сочится!

А хлопцы (вот ведь не было тогда санитарного образования для широких масс!) отвечают: так правильно – надо же изнутри продезинфицировать. Незатейливый народ такой! Шутка понравилась – ну, разве что для дезинфекции. Пошли в ход стаканчики специально принесенные, нехитрая снедь – бочковые помидоры, огурцы, болгарский перец в банках. Вздрогнули за 50-летие ВСОР, за партию, за службу, которая и опасна и трудна (правда, песни этой тогда еще не было, конечно), за мужиков, за баб-с, за деточек и всех сродственников. Все как положено – шесть ментовских приемов подряд. Понятно, что – классика! – еще сгоняли за горючим, сходили, покурили в туалет. Да и разошлись по домам довольные – хорошо, что начальника проведали, правильное дело сделали!

А ночью у него обострение, а праздник – все врачи по домам выпимши, и крепко, а за дежурного рентгенолог молодой. Короче говоря, помер начальник ГАИ, не снеся тягот и лишений в послеоперационный период.

…Хоронили всем городом. Дальние родственники, подходя к одеревеневшей от горя вдове, сочувственно-понимающе спрашивали: «Сердце, конечно?» И услыхав страшное слово «перитонит», сокрушенно качали головой – «надо же, с чего бы это, такой ведь молодой еще…»

Маршрут: Мариуполь и греки, и наоборот

Почти сразу после Донецка, Донбасс на юг и юго-запад обрывается в Грецию, да простится мне небольшое преувеличение. Небольшие малороссийские анклавы малороссиян в Марьинке, Красногоровке, Курахово, вскоре перетекают в села, чья топонимика чисто греческая: Старобешево (Бешево), Ласпа, Большой Янисоль (Великоновоселковка), Комарь, Константинополь, Керменчек (Чердаклы), Бугас, Старая Карань (Гранитное), Стыла, Каркуба, Сартана, Мангуш, Урзуф, Ялта, и еще одна Ялта, еще одна Ласпа. Небольшие вкрапления сел, доставшихся Донбассу в наследство от немцев Приазовья – Республика (бывш. Бодке, пристанище меннонитов Пруссии и Голландии) да Тельманово (Остгейм) только подчеркивают массовость греческого влияния в южной половине Донецкой области УССР.

До революции здесь была своя, четко обособленная греческая жизнь, замыкавшаяся на порядки и обычаи Мариупольского уезда Екатеринославской губернии. Мариупольцы до сей поры не желают признавать верховенства Донецка, и время от времени то ли в шутку, то ли всерьез заговаривают о том, что им было бы лучше в самостоятельной Мариупольской области. Впрочем, ни у кого не было до сих пор проверить основательность таких речей.

К Мариуполю мы еще вернемся, никак нам не обойти эту столицу греческого Приазовья, так резво начавшей около ста двадцати лет назад превращаться из греко-еврейского местечка, центра рыбной и хлебной торговли (Наравне с Таганрогом, Бердянском и Геническом) в мощнейший индустриальный центр.

Паша, мы помним

Наши греки народ по большей части сельскохозяйственный. Как и их предки, выведенные Суворовым по воле Екатерины Великой из Крыма, дабы подорвать экономику лютого врага – Крымского ханства, – они предпочитают сеять и жать, добывая в тяжком труде хлеб свой. Не забудем, что самый знаменитый грек Приазовья советских времен – тракторист-стахановец Паша Ангелина. Трактор ее можно и сегодня увидеть на постаменте в ее родном Старобешеве, где она похоронена, где есть музей ей посвящённый.

Паша Ангелина, греческий символ трудового Донбасса, http://fotogora.ru

Честно говоря, совсем непонятно, почему ее жизнь и трудная, но стремительная и талантливая жизнь до сих пор не стали сюжетом для фильма. Взять хотя бы ее жуткую смерть – она умирала медленно от цирроза печени – в то время профессиональной болезни трактористов и шоферов, ведь все время приходилось при помощи шланга подкачивать топливо в емкости, а в качестве помпы чаще всего использовать собственные легкие и рот. А несчастное, почти латиноамериканское по накалу страстей ее замужество? И это не говоря уже о той самой ее стахановской работе на земле, за которую и вознес в свое время простую греческую дивчину из крестьянской семьи советский агитпроп. В судьбе Прасковьи Никитичны литераторы, сценаристы и писатели могли бы найти любой поворот – от левого до феминистического.

Грек греку – друг, товарищ, но не обязательно брат

Есть одна особенность в этнографической истории приазовских греков, которую надо знать, общаясь с ними. Все они делятся на урумов и румеев. Такое у них крымское наследие. Сейчас разъясню. Урумы – это так называемые греко-татары. С 13 по 18 век татары «отатаривали» наследников древнегреческих колонистов, тех, кто до прихода татар в Тавриду уже около тысячи лет жили в Кафе и Чембало, Пантикапее, Херсонесе (историки говорят, что правильнее было бы говорить Херсон). Урумы, за пять веков житья в татарском Крыму отатарившихся во всем, кроме веры православной, говорят на урумском языке (в быту почти уже и не услышишь эту речь, разве что от стариков на базарчиках в Чердаклы или Карани). Урумский – это тюркский язык, смесь огузских и кыпчакских диалектов, на которых некогда говорила вся Великая Степь, Кыпчакская Степь – Дешт-и-Кыпчак. Кыпчаки это половцы русских летописей. Когда-то, на исходе своей истории они бежали от наседающих на них монголов и попросили союза против них у русских князей, которые на свою голову в этот союз вошли, все вместе были биты Джебе-нойоном и Субудай-бугутуром, если я правильно запомнил сведения, почерпнутые в детстве в учебнике истории и восхитительных романах Григола Абашидзе «Лашарела» и «Долгая ночь». Если вы турист, да еще с гуманитарным образованием, то все срослось – битва на Калке произошла где-то в этих местах. Наиболее вероятной точкой называют поля заповедника «Каменная могила». То есть, у вас есть возможность замечательной реконструкции – погрустите на том месте, где монгольские нойоны удавили под пиршественным столом русских князей – трех Мстиславов и их половецких друзей. После сходите на базарчик в глухой урумской деревне и послушайте стариков – это и будет половецкая речь. Попросите их сказать что-нибудь вроде: «Вперед, доблестные русские витязи, нас уже разбили».

Но, должен сказать, что среди греков Донбасса больше ценится румейский, он же греко-элинский диалект. Самих румейцев меньше, чем урумов но язык их более распространен. В те баснословные времена, когда советская власть заигрывала с национальными меньшинствами, на румейском языке работали десятки школ, выходили десятки газет, одна из которых даже запала мне в память по старом архивному сведению – «Коллетивистос»! Запомнить было непросто, между прочим.

У румеев, среди которых были греки, приплывшие в эти места по призыву имперских властей, язык вроде как новогреческий, но не совсем. Специалисты утверждают, что это та его форма, которая употреблялась в Византии. Ее сохранению немало способствовал человек с фамилией Костоправ, это был выдающийся поэт и романтик. Несколько лет назад даже проводилась в Мариуполе выставка «Женщины в жизни и творчестве Костоправа».

Чтобы совместить приятное с полезным, отправляйтесь на самый берег Азовского моря, ближе к границе с Запорожской областью, в Урзуф или Ялту. Там говорите себе по-византийски вволю. Только в их райцентр Мангуш, там рядом, не стоит с румейским приветствием «калимэрас» заявляться, там уже урумы, они скорее поймут турецкое «мерhаба» или «гюнайдын».

Шутка, это была шутка, господа. Давно уже греки Приазовья в повседневности своей используют русский язык, чувствуют себя частью великой русской культуры. При этом никогда, можете быть в этом уверены, они не откажется от своего греческого происхождения.

Вот, что на всей территории донецкой Греции хорошо, это кухня. Она в отличие от языка хранится долго и основательно. Съездите в Бугас, это большое село под Волновахой, славящееся своими чебуреками, продающимися прямо на трассе в махоньких кафешках, но если вы хотите настоящих греческих чебуреков, именуемых чир-чирами, отправляйтесь в глубинку, найдите гречанок постарше – они вам изготовят такие чир-чиры, что за уши не оттащишь. Их у наших греков положено есть тазиками с огромным количеством сметаны. Диеты и тонкие фигуры в этом краю не в чести, тут все основательно.

А плакиты, а айран! А прочие прелести греко-тюркского симбиоза… Нет, тысячу раз была права матушка-императрица Екатерина Великая, переселив греков в Приазовье, поближе к своим, православным.

Это переселение случилось в 1778 году, и через два года переселенцы из крымского Мариамполя (вот вам явный след смешения тюркской и греческой лексики) основали Мариуполь.

И есть в этом непростом мире, который ненадолго упростить, как мы видим, не совсем успешно, удалось только советской власти, точки наивысшего напряжения жизни, находясь в которых понимаешь и всю красоту, и своеобразие культуры этого этнического космоса, и дикие для современного мира различия в нравах, экономике, управлении…

Мариуполь — столица металлургов Донбасса и всего Юга России, wikimedia.org

Мариуполь – несомненно, одна из таких точек наряду со Святыми горами и Лиманом, Бахмутом, Донецком и Старобельском. Так сложилось, что донецкая часть Донбасса живее, богаче на жизнь, культуру, нежели луганская, что говорит о неразумности предпринятого большевиками шага по разделению единой Донецкой области. Большой Донбасс, он ведь по геологическим, географическим, экономическим и культурным маркерам един на пространстве большем, нежели ему выделили с царского или большевистского плеча. На запад это еще и окрестности Павлограда, а по гамбургскому счету в культурно-историческом и государственническом разрезе – до Кривого рога и Никополя. На восток – часть районов Ростовщины – Шахты, Миллерово, Гуково. На север, понятно, что тяготеют к Донбассу и Изюм, и Балаклея с Купянском и Сватово. Донбасс ведь понятие куда более широкое, чем территориально-экономическое, его не запихнешь ни в исторические, ни тем более в национальные рамки. Частью империи он был, только в империи мог родиться. В ней ему и быть. Впрочем, как и всей Малороссии. Ведь русская же землица испокон веку… Не забыли еще, какой город «…мать городам русским»?

Есть город у моря

Рассуждая о Донбассе, во всех его ликах, можно и нужно подчеркнуть, что он совсем неоднороден. Малороссийский север, великорусский центр и греческий юг – такова будет примитивная картина вседонецкой парадигмы бытия, которой достаточно для понимания контуров нашего края большинству людей. Добавим, что к востоку лежат земли Всевеликого войска Донского, поэтому сразу за Мариуполем, например, стоит бывшая станица Новониколаевская, превратившаяся полвека тому назад в город Новоазовск, а далее, вверх, на север граница идет по Кальмиусу, по которому, кстати, проходит и в центре Донецка.

Если Донецк (еще в бытность Юзовкой) родился для помощи делу возрождения Севастополя и Крыма, то Мариуполь появился на свет, пардон на карте как раз для того, чтобы Севастополе мог появиться. Без греческого исхода из татарского Крыма не было бы ни русского Севастополя, ни русского Крыма, ни русского Черноморского флота. Во всяком случае – в необходимые империи сроки.

Да и освоение Донбасса затянулось бы и без такого древнего, упорного, терпеливого и талантливого народа, как греки.

Не забудем, что искра древней государственнической мысли и любомудрия вообще живет в греческой душе с древнейших времен. И русскому сердцу греками была сделана Донбассу весьма полезная прививка. Забегая вперед, отмечу, что и еврейская, и татарская, и многие другие кровЯ поработали на то, чтобы в наших степях родился такой народ, как донбассовцы, «донецкие».

Великий дрессировщик Дуров скончался на гастролях в Мариуполе в 1916 г., http://chudesamag.ru

Когда я представляю себе Мариуполь, и его значение для Донбасса и России, то не заводские трубы и не море встают перед глазами. Мариуполь для меня это, прежде всего город, в котором родился Архип Куинджи и умер Анатолий Дуров.

Между этими двумя событиями вместилась панорама мариупольской жизни, показавшей, как из уездного города можно сделать центр современной жизни.

Кроме того, Куинджи грек, и это греет сердце мариупольским автохтонам. Что же до Дурова, то показательно, что жизнь одного из величайших артистов России (не только, конечно, цирка, а в куда бОльшем смысле) оборвалась нелепо, за несколько дней, от тифа, на окраине империи, в жалком здании цирка братьев Яковенко.

Физически умер Дуров, само собой в больнице, но в цирке Яковенко оборвалась вместе с его жизнью и карьерой, карьера и жизнь старой России. Этот символизм стал понятен, как и многие символизмы, на расстоянии лет.

Мариуполь ведь не готовили к роли крупного города, индустриального сердца Юга России. Как, например, Юзово/Сталино/Донецк. То есть, к роли города не готовили, но то, что там будет крупный промышленный хаб, было понятно с самого основания Новороссийского общества, превратившего завод, шахты и окрестные села, и поселки практически в свой феод.

Не то Мариуполь, он был заложен как уездный город, и эту функцию прилежно исполнял сто с лишком лет. Греки и русские развивали здесь порт, которому во второй половине 19 века было суждено стать одной из цитаделей хлебозаготовок и хлеботорговли Юга России. Англичане с французами появилась здесь даже намного раньше, чем в остальном Донбассе. Ровно за 15 лет до начала строительства завода и поселка, ставшего Юзовкой, в мае 1855 года, англо-французская эскадра, побесчинствовав в Геническе и Бердянске, подошла к Мариуполю, европейцы высадились на берег, сожгли несколько рыбацких байд, запасы пшеницы, приготовленные для погрузки на турецкие фелюги, и отбыли к Таганрогу. Там, узрев изготовленные к стрельбе крепостные батареи, предки натовских героев, убрались восвояси в Балаклаву и Камышовую бухту у стен русской Трои – Севастополя.

Уездный город Екатеринославской губернии Мариуполь, рос и богател, помаленьку стал притягивать к себе и культуру, и образование. В те годы, когда Архип Куинджи бегал по улицам Мариуполя то в поисках пропитания, то пытаясь овладеть секретами ремесла, которое со временем приведет его в большую живопись, в городке уже открывались народные школы, со временем пошли гимназии, мужские и женские, банки, росло значение порта.

А потом произошел переворот. В 1882 году в Мариуполь пришла железная дорога. А значит, кроме хлеба из порта можно было вывозить уголь и сталь, а привозить в него для машины, горное оборудование, руду для металлургических заводов всему Донбассу.

Стоп! А почему это Донбассу, зачем везти руду куда-то, когда вот он порт, а еще руда есть и в ближней Каракубе? Строим, – согласились с доводами инвесторов братья Кеннеди из Североамериканских соединенных штатов (САСШ). И пошло поехало – задымил американскими своими домнами гигантских объемов «Никополь-Мариуполь». Чуть позже к нему присоединился завод «Русский Провидансъ». Руду возили из Керчи – совсем рядом! Позже, когда на всем этом американско-бельгийском хозяйстве создали металлургический комбинат имени Ильича, а вслед за ним и «Азовсталь» в тридцатых, керченский концентрат продолжал кормить прожорливые мариупольские домны да мартены, а потом еще обнаружился один замечательный перфект – тоже по морю стали возить из грузинского Поти чиатурский марганец. В общем, кругом выгода, кроме экологии. Азов сопротивлялся долго, но промышленный рывок Мариуполя вкупе с хищническим хозяйствованием в украинские незалежные времена сделали свое дело – самое рыбное море в мире – да-да, именно так – сегодня уже не в силах кормить никого кроме браконьеров. А ведь в Великую Отечественную азовская килька спасла от лютой голодной смерти миллионы людей. Ей даже в Мариуполе памятник поставили.

Эх, был бы себе небольшой греческий оазис. Такой себе наследник того, что в античные времена звалось «Полис» Торговал бы помаленьку, развивал бы в наши уже времена курорты да туризм, но жестокие законы истории сделали Мариуполь безжалостным индустриальным монстром. Кроме двух металлургических комбинатов за годы советской власти появились здесь и коксохим, и завод тяжелого машиностроения, знаменитый «Ждановтяжмаш», новыми хозяевами переименованный ничтоже сумняшеся в «Азовмаш».

Что такое был Мариуполь до 20 века? Уездный город, порт, греческая речь, южный базар, вокзал, верблюды на которых татары и персы возили товар по окрестным селам, добираясь аж до Бахмута, а в другую, херсонскую сторону – до Геническа. Были в тихом морском городе гимназии, реальное училище, банки, газета «Мариупольская жизнь», театр и цирк. Тот самый, в котором оборвалась жизнь артиста Дурова…

В конце советской власти Мариуполь – это привычный для Донбасса рассказ: каждый третий рельс, укладываемый на дорогах огромной страны, каждая третья железнодорожная цистерна, половин всех бронетранспортеров советской армии, танковая броня и прокат листа для судостроения не только Союза, но и стран соцлагеря. Кроме того – торговый флот, свое пароходство. Где он сегодня? Распродан за копейки точно так же, как некогда распродали в незалежной родственники президента Кравчука огромный Черноморский торговый флот.

Город еще живет, город еще дымит своими заводами. Но все тише, все меньше, и надо искать новое занятие, новое лицо. Ничего – не впервой.

…А греков в Мариуполе все еще много – до восьми процентов населения. Хотя, конечно, при Куинджи были все пятьдесят.

Письма Новороссии: любовь и чебуреки

17 ноября 1929 года

Урзуф, Мариупольский уезд

Украинская ССР

Лёля, я приехала с Мангуша, я с мамкой возили гусей на продажу и там я встретила Гришку Челпана. Он сказал што всеравно тибя сыщет и убьет, если ты за него замуж не пойдеш. Лёля бойся его он страшный человек, говорят шо он на прошлой борне кады ты уже уехала в свой донтехникум побил двух наших с Ялты. Поначалу с дружками напился водки а потом уж завел этих двоих за чайную и давай лупцевать – и цепками, и штакетами, и ногами по всякому. Нинавижу говорит вас румейские хари. Такая зверюга, наши строной его обходят, а дядя Спиридон говорит – ничего проламают ему буйну башку долго такие не заживаются на белом свете.

Лёлечка, спешу напесать это песьмо шобы передать его с дядей Спиридоном который завтра до вас у Юзовку солёную рыбу на базар повезет. Говорит у на вашем базаре цену лучше дают, чем в Мариупали.

Лёлечка, я мамке сказала штоб она тибе плакопов напекла поболе – помниш как мы с тобой их горяченькими макали в миску с арьяном на празниках? Арьяну я тибе цельный кувшин набрала, а то где ты еще домашней простокваши найдеш. Кушай на хорошее здоровье и не забывай родную хату.

Я тибе так завидую. Особенно када с клуба иду. Наши парни все неуки, а вас там в городи Сталино поди все ученые если не считать шахтеров. Лёлечка, а они страшные? Дядя Спиридон говори шо все они черные потому как под землей цельный день сидят и зубы на уголь скалят. А может они и ничего, ты напиши. Говорят шо у них заработки не то шо у наших, можно каждый день чай пить и сахару невперечет.

А ищо мы вчера к болгарам ходили, молоко покупать. Не люблю я их. У них все женщины в черном ходят даже маленькие девочки. И на праздник хмурые. На мельницу зашли ихнюю а там Юрка Табаков мельников сын подмигивает глазки строит. Пока мамка не видела подкрался и шепчет шо на следующий год свататься будет. Тоже мне придумал – жених. Какой там свтаться, мне еще школу закончить надо, а там может утеку к тибе в Сталин. Дядя Спиридон правда не одобряет шо ты уехала, не знаю уж смогу ли я так же пожелать?

Лёлечка! Я ж забыла самое главное сказать – дядя Спиридон к нам жить переехал. Говорит мамке шо замуж ее возьмет, вот отца Георгия ухомутает шоб венчал. А то шо папка наш в море пропал так то ничего. Море не отпустит говорит дядя Спиридон уж если кого взяло то не отпускает. Это как любовь. Вот смехота да? Про любовь говорит сам уже старый лет пядесят наверна.

Ой мамка говорит шо лампу щас загасит. Обнимаю тыщу раз и целую нещетно. Не забывай миня, твоя систра Элина.

Маршрут: Новоазовск-Седово

Это по-новым временам он, райцентр, Новоазовск зовется, а по старинному – это станица Новониколаевская. Казачки донские здесь издавна сторожи ставили да рыбкой промышляли. Да еще охраняли малороссийский соляной шлях в Крым. Вот и подкрались братья-славяне с западной стороны, начали обживаться рядом с казаками.

Долго не было промеж них согласия и мира. Помните, как это славно описано у знатока казачьего мира Михаила Шолохова в «Тихом Доне»? Приятель, новоазовский журналист, историк, сам любит такие параллели проводить. Тем более, что у него есть семейные на то основания. Говорит, что когда матушка собиралась замуж за его будущего отца-украинца, бабка-казачка только вздохнула горько: лучше б ты за еврея вышла…» Но, правда, со временем смирилась. Или только вид сделала?

Как бы там ни было, но этническое противостояние давно сошло на нет. Кормился и кормится Новоазовск рыбкой да сельским хозяйством. Правда, рыбки-то как раз в Азовском море, некогда самом рыбном море в мире, становится все меньше и меньше. У нее два врага – браконьеры да заводы.

Еще одна подпорка – курортный бизнес. Правда, с началом гражданской войны он пришел в полное ничтожество и уныние. Некоторые села, как, например, ставшее на весь мир печально известным, Широкино, разбиты, из других сбежало население. Так что у новоазовских властей в этом разрезе только и осталось Седово, сиречь Кривая коса по-старому.

Георгий Седов родился на берегу самого рыбного моря

в мире – Азовского, http://www.b-port.com

Село знаменито своим уроженцем – полярным исследователем Георгием Седовым, давно уже сгинувшем в студёных морях во славу русской географической науки. А на родине у него поставили недурной музей в его память, да на всяких торжества – от ветеранских собраний до свадеб и крестин стол по-прежнему ломится от рыбы. Ну, а как иначе?

Часть II. Вехи нашей истории

Донбасс от Европы

(Как Юза в степи затянули)

Юз, а правильно бы Хьюз (Hughes) – имя, без которого невозможно представить историю Донбасса. Да и для всей России имя знаковое. При этом не только непросто объяснить, как решился на свою авантюру в далекой России подданный королевы Виктории, но и разобраться, как у него все получилось. А ведь получилось.

Джон Юз, валлийский предприниматель, имя которого Донецк носил первые пол века своей истории, [битая ссылка] http://www.gtj.org.uk

Десятки исторических нитей и связей ведут нас к появлению в донецких степях Джона Джеймса Юза, грубоватого и ухватистого валлийского предпринимателя, подданного Ее величества королевы Великой Британии, императрицы Индии Виктории. Одни нити запутаны, другие оборваны, третьи столь тонки и надежны, что сегодня трудно и поверить, что все, что случилось в конце 60-х, начале 70-х годов девятнадцатого столетья было частью так называемой «Большой Игры» – экономического, политического, научно-культурного, а по сути – цивилизационного противостояния двух Империй, двух сверхдержав того времени. Сохранись подробности тех явных и тайных событий, как предмет операций секретных служб, историки могли смело назвать их «Делом о концессии».

Кто навел Юза на Юзовку?

На вопрос, как у Юза возникла совершенно нелепая (с точки зрения тогдашнего понимания бизнеса, научных представлений, отношений между Британией и Россией), идея заняться углем и металлом в диком уголке Российской империи, на самом стыке Екатеринославской губернии и Области Войска Донского, историки и краеведы, начиная с автора «Старой Юзовки» Ильи Гонимова, отвечали невнятно, оперируя исключительно простыми объяснениями. Собственно, все сводилось (и сводится до сих пор) к непонятному факту: князь Сергей Кочубей поучил от казны концессию на разработку угольных месторождений и строительство рельсопрокатного завода, но, не найдя инвестиций, с отчаяния продал право на нее первому попавшемуся англичанину. А тот быстренько сварганил акционерное общество, провел маркшейдерские изыскания, а дальше, как писал один из героев Аркадия Аверченко – «все заверте…»

И никто почему-то не задал себе простых вопросов. А именно: почему Юз, не будучи специалистом в геологии и угледобыче, да и по большому счету, в доменном деле, тоже (как известно, его специализацией была механическая обработка, прокат металла), концессию у князя Сергея купил? Тем паче, что и не сам купил, не своими кровными рискнул, а деньгами заемными, деньгами, в конце концов, немалыми по тем временам – 24 000 фунтов стерлингов, полновесных британских паундов.

Валлиец, что, – знал, сколько и каких углей залегает в бассейне Кальмиуса, годятся ли они для коксования? Не забудем, что британцу, кроме того, предстояло строить металлургический завод, специализирующийся на прокате рельсов. Значит, ему надобно было изучить ближайшие рудные месторождения, качество железной руды и, как сказали бы сегодня, логистику: далеко ли везти, чем, кому, в каких погодных условиях. Кроме того, прежде чем начинать дело такого масштаба и специализации, необходимо было располагать хотя бы приблизительными сведениями о водных ресурсах, без которых металлургия того времени вообще была бессмысленна. Не говоря уже о таких мелочах, как расчет трудовых ресурсов (заранее можно было быть уверенным только в пустынности местности – несколько чахлых имений, бедных деревень и хуторов).

Для решения большей части насущных задач строительства и последующего его развития предстояло построить железную дорогу (это предусматривалось условиями концессии), но и это, очень сложное, между прочим, дело, требовало все тех же трудовых ресурсов, знания профиля местности, проведения огромнейшего объема геодезических работ и наличия оборотных средств, получить которые можно было только от основного производства грядущего «Новороссийского общества».

Будем честны перед собой – никак не мог управляющий Миллуолским заводом (юго-восточный район английской столицы, так называемый «тяжелый Лондон» доков и заводов) обладать таким комплексом знаний и сведений. Кто-то должен был ему рассказать о богатейших залежах углей, их специфике, так же, как и об остальных особенностях местности, в которой Юзу и его компании предстояло по тогдашнему бюрократическому выражению «зарыть деньги в землю». И не просто рассказать, а привести доказательства того, что дело верное, что угля для кокса нужных кондиций хватит, и надолго, что есть удачное место в котловине у Кальмиуса. Также этот кто-то должен был гарантировать будущей британской акционерной компании достаточно рабочих рук. Кто же обладал таким богатейшим комплексом знаний?

Загадочный месье Ле Пле

Источники советской эпохи (и первым в этом ряду был все тот же Илья Гонимов) ничтоже сумняшеся утверждали, что Юз и инвесторы принимали решение о покупке концессии, исходя из рекомендаций французского горного инженера и социолога Фредерика Ле Пле. В 1837—39 г.г. он участвовал в экспедиции по югу России и Крыму, организованной и возглавляемой видным русским промышленником Анатолем Демидовым, князем Сан-Донато.

Фредерик Ле Пле, wikipedia

Ле Пле действительно проделал в донецких степях большущую работу, описав больше 120 месторождений угля. Но тут надо понимать следующее. К моменту появления в России Юза с его англичанами большинство выводов и утверждений Ле Пле подверглись критике со стороны русских и зарубежных инженеров-практиков. Самое богатое из описанных месторождений – Никитовское – было уже куплено графом Воронцовым и там вовсю уже кипела работа на арендованных шахтах. Другое мощное угольное поле – Корсуньское (нынешняя Горловка) попало в руки русского дельца, железнодорожного «короля» Самуила Полякова. Местность между селами Александровка и Рутченково и ниже по течению Кальмиуса была описана подробно, но поверхностно. К тому же здешние крестьяне считались счастливчиками, ибо на их землях угольные «жилы» просто «выходили» на поверхность и рубить его можно было как угодно и сколько угодно, не особенно углубляясь в недра земные – на всю жизнь хватит.

Карты, составленные Ле Пле для этого района, изобиловали «темными местами». Ничего удивительного в этом не было. В Европе Ле Пле знали как знаменитого социолога, который по первой профессии был еще и горным инженером. Достаточно сказать, что главным трудом всей жизни француза были капитальные «Рабочие Европы», а не скромная брошюра Исследование каменноугольного донецкого бассейна, произведенное в 1837—1839 гг. по распоряжению А. П. Демидова», написанная месье Фредериком в соавторстве с инженерами Миленбо, Лаланом и Эйро. Маленький штришок – во Франции работа была издана в 1842 году, а в России только в 1854-ом. И то – по желанию Демидова.

Так что, конечно, Юз сотоварищи мог читать лондонское, 1853 г. издание книжки Ле Пле, но практические люди никогда не принимают решения на основе одних только прочитанных книг. Нужны были подтверждения практиков, хорошо знакомых с местными реалиями и особенностями. «Старая Юзовка», а вслед за ней и весь краеведческий корпус Донбасса, Украины и всего СССР утверждали, что такую «полевую работу» для Юза сделал некий местный чабан Яков Древицкий.

Мистический пастух

Вот как в духе вполне буколическом описывает Илья Гонимов этого самородка:

«Зоркий и неутомимый, как степной волк, Яков иванович обшарил балки и курганы на сотни верст кругом (что заносило так далеко пастуха помещицы Чеботаревой? – авт.), обрыскал лесочки и рощи (?!), каменистые кряжи, торчащие из земли, глинистые овраги и черные как сажа сланцы – выходы угольных пластов. На сотни верст в окружности (снова сотни – авт.) Древицкий знал открытые шахтенки, крепость пород в них, мощность пластов, глубину залегания и угол падения.

Неграмотный (sic!) Древицкий был своеобразным маркшейдером. Это Древицкий привел Юза к Кальмиусу, к котловине, казавшейся (!) громаднейшим резервуаром с широким плоским дном для весенней воды (наш «своеобразный маркшейдер», оказывается, был еще и «своеобразным гидрографом», а простак Юз поехал смотреть место под шахты и заводы, не подозревая о практически единственно стоящей речке в этой местности – авт.).

Фантастика отдыхает! Безграмотный пастух рассказывает заводчику Юзу (кстати, на каком языке они общались неизвестно, но о переводчиках Гонимов ничего не сообщает) ни много, ни мало о «крепости пород, мощности пластов, глубине залегания и углах падения»! В этом разрезе диалог валлийца и русского видится таким:

– How deep this mine?

– Так что, вашество, достаточной глубины будет…

– Well, what about a thickness of a coal-bed, pitch angle?

– Та вы не сумлевайтесь, углы мне все известны…

Но Гонимову (повторюсь: а за ним и всем некритически читающим любителям краеведения) этого показалось мало, и он добавил: «Близость каракубских железных руд, мощные угольные пласты, смежность огнеупорной глины, известняка, доломита определили выбор места для завода. Для доменной плави Юз решил пользоваться рудами Стылы, Ново-Троицка, Александровской, Благодатной и Николаевки». Надо думать, что и об этих залежах ископаемых поведал, Юзу Древицкий. Какие, однако, таланты, рожала земля русская!

Читаешь этот лубочный рассказ, разошедшийся (особенно, в эпоху интернета) повсеместно – от студенческих рефератов до больших и малых книг, – и диву даешься. Никто не задумался – это что же, концессию на добычу угля и строительство завода имперское правительство выдавало просто так, под пустое место? «Говорят, там уголь сам идет наверх, кой-какая вода есть, можно строиться», – подумали чиновники в Императорском Техническом обществе, и порешили – пускай, кто хочет, тот и строит. По логике таких рассуждений, решение принималось до того, как будущий инвестор и строитель исследует недра и сопутствующие ресурсы – а вдруг чего выйдет из этой затеи? – казне прибыток!

Откуда же возникла фигура Древицкого, – спросит дотошный читатель, – его, что, выдумал писатель? – Отнюдь, такой персонаж наверняка существовал, но в сказках-рассказках сторожилов, в юзовских преданиях (этакий краткий курс юзовской «устной истории», как сегодня модно говорить) его личность была преображена совершенно волшебным образом – мол, без нашего простяги не обошлась бы проклятая «англичанка». Кстати, в самом первом, 1937 года, издании «Старой Юзовки» Илья Александрович дал список использованной литературы – таков был канон знаменитой горьковской серии «История фабрик и заводов», в рамках которой и была издана книга о Сталинском металлургическом заводе. Так вот, в списке между прочего под пунктом 14 значится – «Рассказы о Юзе старых рабочих и инженеров». Наверняка, Древицкий выплыл именно из этих рассказов. Время было советское, время было суровое и идеологически выверенное – не было в нем места повести о человеке, который по нашему мнению и подготовил и условия для появления шахт и завода, и самого «Новороссийского общества». Густая тень недомолвок, недосказанности лежит на личности князя Сергея Викторовича Кочубея – потомка того самого гетманского генерального судьи и царева стольника, казненного Мазепой в канун Полтавской виктории Петра Великого.

Кочубей, сын Кочубея, брат Кочубеев

«Богат и славен Кочубей, Его луга необозримы: Там табуны его коней Пасутся вольны, нехранимы. Кругом Полтавы хутора Окружены его садами, И много у него добра Мехов, атласа, серебра, И на виду и под замками…» – так начинается первая же песнь пушкинской «Полтавы», знакомая нам всем с детства примерно в той же степени, что и «Тиха украинская ночь…»

Кочубеи и впрямь во все времена были богатейшими землевладельцами Полтавщины. Пушкин знал, что говорил, – он и его жена были своими людьми в семействе последнего выдающегося Кочубея – Виктора Павловича, возведенного в графское достоинство Павлом I и получившего княжеский титул из рук Николая I.

Князь Виктор Кочубей, канцлер Российской империи, wikipedia

Удачливый дипломат еще екатериненских времен, личный друг и сподвижник Александра I, Виктор Кочубей жил, естественно, на широкую ногу. Его родовое имение, Диканька (та самая, гоголевская) было образцовым имением. Дворец (увы, не сохранившийся) был возведен по проекту кн. Львова, строившего и здание мальтийского приората в Гатчине для Павла I. Сам «палаццо» и старинные дубовые аллеи вызывали неизменное восхищение гостей сановника. Увы, хозяйственником вельможа был неважным. Не удивительно поэтому, что по смерти князя Виктора, его вдова для того, чтобы покрыть долги покойного мужа, вынуждена была продать дачу в Царском селе. В память о первом министре внутренних дел и Великом канцлере империи, дачу за огромные деньги – 300 тысяч рублей приобрела царская семья. Но сыновьям Виктора Павловича все равно тяжело было поддерживать подобающий титулу и придворным должностям уровень. Средств вечно не хватало всем четверым. За исключением разве старшего – Льва, который, выйдя в отставку полковником, скромно жил в полтавском имении, исполняя необременительные обязанности губернского предводителя дворянства. А вот Василий Кочубей был известен своим пристрастием к археологии и нумизматике. Коллекция Кочубея – жемчужина Эрмитажа – единственная в своем роде: князь Василий задался собрать все монеты, отчеканенные в греческих городах-полисах Причерноморья. И преуспел в этом деле как никто другой. Но, понятное дело, денег угробил на это дело страшную уйму.

Князь Михаил Кочубей, wikipedia

Cамым изворотливым был третий брат – Михаил. От рождения у него была коммерческая жилка. Он слыл природным бизнесменом и известным благотворителем. Как и у всякого выпускника привилегированного Пажеского корпуса, у князя Михаила были связи повсюду. Будучи помножены на недюжинные организаторские способности, они приносили немалый доход. Известно, что он одним из первых в России основал в 1852 году акционерную золотопромышленную компанию «с целью производства золотого промысла в Восточной и Западной Сибири, в Оренбургской губернии». Именно он и подсказал самому младшему в семье – Сергею идею игры на рынке концессий.

В эти игры тогда играли не только ухватистые длиннобородые купчины в сюртуках и сапогах «бутылками». Напротив, стремительно беднеющая пореформенная знать не гнушалась финансовых операций и занятий промышленность. Что говорить о худородных Кочубеях, если члены царской семьи были втянуты в доходные виды бизнеса. Некоторые из них, например, сдавали первые этажи дворцов под модные бутики, другие выступали в роли коннозаводчиков, третьи азартно играли на бирже, а четвертые, как, Его Императорское высочество Великий князь Михаил Николаевич, брали концессии. Некоторые выгодно продавали. Правда, иногда не совсем удачно. Скажем, Михаил Николаевич, будучи наместником на Кавказе, выпросил себе у Министерства уделов (ведало исключительно царским имуществом и доходами венценосных семей) имение Боржоми, дабы лечебное дело развивать в России, да заодно поживиться самому. А после вытребовал себе и концессию на строительство железной дороги в тех же палестинах. Дорогу построил, но ездить на ней грузинско-мингрельско-кахетинский люд упорно не желал. Снести убытков Великий князь не мог и потребовал у министерства путей сообщения купить дорогу. Купили, конечно, куда денешься – сын Императора Всероссийского!

Так, что, думается, младший сын графа Виктора Кочубея не тушевался, когда брат Михаил предложил ему заняться концессиями – компания «теплая» на этом поприще собралась. У нас, правда, при Советской власти пытались этого скромного князя представить недотепой. Дескать, аристократ несчастный не знал, что такое бизнес, настоящее дело, хапнул по знакомству прибыльную концессию да и сбыл англичанам по сходной цене, чтобы не мараться самому с шахтами и заводами. Что с него взять, – одним словом, князь, эксплуататор трудового народа!

Знакомство с героем

На деле все было, конечно, куда сложней. Без «знакомства», естественно, не обошлось, но об этом чуть позже. Сначала познакомимся с князем Сергеем. «Последыш» графа Виктора Павловича появился на свет в 1819 году, когда сиятельному отцу было уже за пятьдесят. Таких детей в любой семье обычно холят и лелеют больше других, старших. Не был исключением и Сергей Кочубей. Он не был отдан ни в кадетский, ни в пажеский корпус: в отличие от старших братьев, он получил исключительно домашнее образование. Потом был Императорский Санкт-Петербургский университет, физико-математический факультет. Сановные родственники, в том числе и старшие братья, позаботились о «распределении» молодого специалиста – князь Сергея приписали к департаменту уделов (то самое дворцовое ведомство) и отправили служить в Кавказское наместничество, которое в ту пору переживало период экономического подъема. Молодого чиновника определили заниматься изыскательскими работами. Математический ум, широкие знания, природная инженерная хватка, умение прислушиваться к советам специалистов – все эти качества сделали из молодого Кочубея отменного руководителя многочисленными поисковыми работами. И хотя специального горного образования он не получил, у него была редкая возможность учиться у корифеев практической геологии.

Князь Сергей Кочубей, один из отцов донецкого проекта, wikipedia

На Кавказе судьба свела его с известным горным инженером Александром Иваницким, которого наместник граф Михаил Воронцов, знакомый с его деятельностью на Юге России (Иваницкий в Донбассе прошел путь от «заведования отливкою мелких изящных вещей и эмалированной посуды» до авторитета в исследовании антрацитовых и других угольных полей на землях Войска Донского и Бахмутского уезда) назначил управлять горной частью на Кавказе и в Закавказье. Именно Иваницкий рассказал Сергею Кочубею о несметных угольных и рудных сокровищах, таящихся в недрах Донецкого кряжа. Наверняка, он познакомил его с трудами Евграфа Ковалевского, который совсем недавно, в 1829 году ввел в научный, экономический и бытовой оборот словосочетание Донецкий бассейн (Донбасс). Иваницкий в свое время в Бахмутском уезде шел по следам сотрудников Ковалевского, Першина, Анисимова, Соколова. Несмотря на то, что донецкие карты экспедиций Ковалевского были превосходны (ими пользовались чуть не до 30-х годов двадцатого столетия), Иваницкому принадлежит честь составления наиболее подробной геологической карты бассейнов Кальмиуса и Миуса, приложенной к его «Геогностическому описанию Мариупольского округа», опубликованному в «Горном журнале». Можно предположить, что Иваницкий делился с Кочубеем и сведениями, которые не вошли в официальные труды исследователя.

Надо сказать, что в царствование императора Николая I правительство поощряло по преимуществу те геологические исследования, которые имели практическое значение и отвечали потребностям развивающегося горного дела. Неудивительно поэтому, что за службу на Кавказе Александр Иваницкий был пожалован орденом Св. Владимира I степени, а князь Сергей Кочубей – отличием II степени.

После семилетней кочевой жизни на Кавказе Сергей Викторович возвращается в столицу, где становится чиновником особых поручений при Министерстве внутренних дел. Здесь хочется привести еще одну деталь, выпукло рисующую характер князя – в 1849 году он становится членом Императорского Санкт-Петербургского яхт-клуба. Приобретает яхту, ходит под парусом по Балтике, а уже через год одним из первых русских спортсменов (первым был лейтенант флота Атрыганьев) совершает одиночное плавание вокруг Европы из Санкт-Петербурга в Николаев.

Накануне

Итак, образ разнеженного аристократа, князя «хохлацких кровей», лениво перебирающего жирными пальцами дармовые червонцы, бездельника, получающего жизненные блага едино лишь по преимуществу высокого рождения и титула, испаряется. Мы видим в конце 50-х, начале 60-х годов 19 века зрелого государственного человека, прилежного труженика, пусть и не большого, но самобытного ученого, прирожденного управленца, недюжинного спортсмена. Как-то, знаете ли, не верится, что такая персона просто бездарно профукала концессию. Увы, князь Сергей Кочубей, став полтавским губернским предводителем дворянства (все братья по очереди занимали эту должность, кроме Михаила, бывшего предводителем в Подольской губернии), потратил немало средств и времени на собирание преданий своего рода, но не оставил по себе записок о своей жизни. Много любопытного мог поведать нам. В том числе и о том, как он получил и как обошелся с концессией в Бахмутском уезде, породившей в итоге одно из самых замечательных индустриальных явлений в русской истории – Донбасс.

…Пало крепостное право, и подхватило, понесло Россию-матушку по столбовой дороге истории. Реформы Александра II одна за другой рушили вековой уклад огромной страны. Индустриализация стучалась в наши пределы английскими паровыми машинами, немецкими и французскими станками, американскими товарами для быта. Для иностранцев наступала прекрасная пора – рынок Империи становился открытым и прозрачным. Но и русским дельцам – красота! – теперь открылись на законных основаниях такие высоты капитализма, аж дух захватывало.

На старте новой эпохи

В первое пореформенное десятилетие имперские законодатели стремились обеспечить режим наибольшего благоприятствования отечественным предпринимателям. Существовало негласное правило: прежде. Чем пригласить «варягов», право «первой ночи» на крупных подрядах, выдаваемых казной, принадлежало русско-подданным. Почти все крупнейшие капиталы Российской империи родились в то время. И если говорят, что железные дороги создали США, то это справедливо по большому счету и для России. Оно и понятно – на таких просторах без железнодорожного транспорта нечего было, и думать обойтись. А уж в крупной промышленности – и подавно.

«Концессионная горячка» охватила Россию. Она вызвала к жизни ускоренное акционирование и прогресс банковского дела. Это в свою очередь подтолкнуло процесс строительства магистральных путей сообщения, строительство новых экономических районов.

Современный исследователь замечает: «На этой волне вскарабкалось на вершину российской жизни целое поколение предпринимателей, тесно связанных с бюрократией и казенными заказами. Это – дворяне С. Д. Башмаков, К. Ф. фон Мекк и П.Г. фон Дервиз, откупщики и купцы – С. Поляков, П. И. Губонин, С. И. Мамонтов, И. С. Блиох. Все они нажили огромные состояния на строительстве железных дорог.

Cnhjqrf Стройка железной дороги в России в 19 веке, http://mitrio78.blogspot.com

Военный министр Д. Н. Милютин писал по этому поводу, что «с ведома высших властей и даже по высочайшей воле раздаются концессии на железные дороги фаворитам и фавориткам прямо для поправления финансового положения, для того именно, чтобы несколько миллионов досталось в виде барышей тем или другим личностям». Министерство путей сообщения, писал в начале 70-х годов в воспоминаниях князь В. Мещерский, «представляло главный пункт, где тогда сосредоточивалась вся вакханалия железнодорожной горячки во всем ее разгаре. Тогда уже произносились имена железнодорожных монтекристо – вчера нищих, а сегодня миллионеров. Никто не мог понять, почему такие люди, как Мекк, Дервиз, Губонин, Башмаков и проч., которые не имели, во-первых, ни гроша денег, а во-вторых, никаких инженерных познаний, брались за концессии как ни в чем не бывало и в два-три года делались миллионерами».

Основу механизма сказочного обогащения составляла разница стоимости концессионной и затратной цены: обычно концессии включали такую цену за версту, что «концессионер» клал себе в карман примерно 50 тыс. руб. с версты, а 500—600 верст концессии давали капитал в 25—30 млн. руб. «О концессиях, – писал известный публицист прошлого века А. Суворин, – вздыхали как о манне небесной. Спит, спит в своей дыре какой-нибудь предприниматель, жаждущий не столько признательности своих граждан, сколько капиталов, и вдруг проснется со счастливой мыслью: Ба! – восклицает он, ударяя себя по лбу, за покрышкою которого никогда ни одной идеи не таилось, – чего же я думаю? Дорога из Болванска в Дурановку имеет государственное значение. Тут – промышленность, и стратегия, и… черт знает еще что!»

Стратегические выкладки

Понятно, что получить концессию («манну небесную») было непросто. Ну, это кому как. Скажем только на всякий случай, что бюрократизм, коррупционный и сословный подход к бизнесу не был русским изобретением. Даже на родине всех мыслимых свобод – Британии, – существовало такое число ограничений (таможенных, законодательных, сословных, традиционных и культурных, что это нашло яркое отражение в романах тех же Диккенса («Домби и сын», «Дэвид Копперфилд») и Теккерея («Ярмарка тщеславия»). В России 60-х годов для получения права на строительство чего-либо с последующей эксплуатацией объекта необходимо было учитывать три главных фактора: корыстолюбие чиновников, связи на самом верху бюрократического аппарата и патриотизм общества.

Последнее обстоятельство через десять лет после героической обороны Севастополя и тяжелого поражения в Восточной (Крымской войне) играло в стране большую роль. Ряд членов царской семьи, высших сановников государства и военных деятелей объединили свои усилия для укрепления военно-промышленной машины России. Война, столь памятная тогда многим, показала, что без строительства обширной сети железных дорог страна и впредь будет беззащитна от внешнего вторжения. Неофициально партию государственников возглавлял наследник престола, будущий император Александр III, а явно все проекты курировал его дядя Великий князь Михаил Николаевич, ставший к тому времени наместником Кавказа. Из Тифлиса, своей штаб-квартиры, он зорко следил за всем происходящим на брегах Невы. Возможно, что в переписке с ним состоял и князь Сергей Кочубей.

«Большая игра» начинается

Чиновник для особых поручений министерства внутренних дел, того самого ведомства, которое выросло на жидких дрожжах реформ Александра I Благословенного, и первым главой которого был Кочубей-старший, – совсем непростая должность. Это сегодня МВД исполняет чисто милицейские функции. В девятнадцатом же столетии название отражало суть деятельности министерства. Не было в России таких «внутренних дел», к которым бы МВД не имело отношения или хотя бы крайнего касательства. Множество контрольных функций министерства позволяло ему охватывать широчайший круг происходящего в русской жизни – от снабжения хлебом до строительства железных дорог и внедрения новых видов вооружений. Доступ к такого рода информации делал из Кочубея-младшего превосходного агента в той самой «Большой игре» между Российской и Британской империй, понятие о которой давно уже вошла во все учебники по истории дипломатии, а тогда только-только начинавшейся.

В нее, эту игру, были втянуты практически все ведомства страны, многие представители августейшего семейства, общественные институты, промышленники, инженеры, военные, дипломаты. Сегодня трудно охватить мысленным взором всю картину гигантского действа – настолько сложными были связи между отдельными действующими лицами игры. Осложняет понимание происходившего чисто русское отношение всех действующих лиц к своим ролям: часто и густо они «путали свою шерсть с государственной». Ставки политические были высоки, но и экономические выгоды от участия в игре были невыносимо соблазнительны. Короче говоря, на этих делах нагрели руки многие.

Великий князь Константин Николаевич, выдающийся реформатор жизни российской, wikipedia

Как это часто бывает, на самом верху сложилось несколько центров влияния. Помимо чистых патриотов существовала большая группировка «англоманов», во главе которой стоял Великий князь Константин Николаевич (второй сын Николая I), в чьем ведении находились морские, фортификационные и артиллерийские дела. В 1865 году Константин становится еще и главой Государственного совета – органа больше совещательного, но имевшего довольно большие полномочия в ведении дел концессионных.

Вокруг Константина еще в середине 50-х годов сложился круг либерально настроенных государственных деятелей и крупных заводчиков. Великий князь Константин был одним из главных идеологов, а затем и менеджеров в деле упразднения крепостного права в России. В качестве высочайшего шефа флота, он посещал Великобританию, где изучал строительство военно-морских сил недавнего врага. Во время этого визита Константин обзавелся обширными связями и знакомствами в бизнес-кругах Острова. Запад, безусловным лидером которого в то время была Британская империя, составил о брате Императора Всероссийского довольно благосклонное мнение, что сыграло свою роль в развитии дальнейших отношений между Сент-Джеймским и Зимним дворцами, а также в событиях, которые нас интересуют.

Кризис в помощь!

С началом Больших реформ Александра II Освободителя, русское правительство предприняло целый ряд шагов, направленных на вывод страны из международной изоляции, последовавшей за поражением в Крымской войне. Справедливо полагая, что краеугольным камнем политических игр является большая экономика, в 1861 году правительство Его Императорского Величества подписало сразу несколько специальных конвенция – с Французской, Британской и Австрийской (через семь лет она станет Австро-Венгерской) империями, королевствами Бельгия и Италия. Конвенции оговаривали право иностранных компаний «пользоваться в России всеми их правами, сообразуясь с законами Империи». Понятно, что Австрия, Бельгия и Италия попали в «клуб приглашенных варягов» из дипломатической вежливости. Основное внимание было обращено на британцев и французов, а чуть позже, и германцев. Оставалось только найти «слабое звено» в цепи коллективной европейской экономической политики. Вряд ли кто-то сомневался, что это будет империя королевы Виктории. А тут еще и грандиозный экономический кризис подоспел на подмогу.

Он разразился в 1857 году, и ударил по национальным экономикам Британии, Франции, Германии, Австрии, Швеции, Нидерландов. Но ударил с разной силой. Известнейший экономический журналист 19 века Макс Вирт в книге «Торговые мировые кризисы», особо подчеркивал, что, несмотря на колоссальные для Франции потери в Крымской войне (около 100 тыс. человек) и ущерба в миллиард франков, империя Наполеона III в целом пострадала от кризиса 1857 года куда меньше империи королевы Виктории. И все из-за финансовых махинаций, которые за 20 лет четырежды приводили английскую промышленность в состояние полного ступора (1836, 1839, 1847 и 1857 годы). Но кризис 57-го года нанес существенный ущерб именно железоделательной индустрии. Как в наши дни, во всем виноваты были ничем не ограниченные кредиты и безумный рост акционерных обществ.

Британский закон 1844 года, ограничивающий размер уставного капитала и акционеров акционерных обществ, не принес успокоения бизнесу империи. Как засвидетельствовал тот же Макс Вирт, по улицам английских городов ходило одних только банковских клерков 15 000 тысяч в поисках работы. Сокращение штатов прошлось ураганом по всем металлургическим предприятиям. Скорее всего, именно этот кризис вынудил менять место работы и Джона Юза, который в 1860 году нашел себе прибежище на металлопрокатном заводе в Миллволле, Лондон. И это неспроста, потому что прокатчики, имея худо-бедно постоянные заказы на рельсы, могли держаться на плаву. Правда, затем, в 1863 году кризис добрался и до них, но уже в меньшей степени.

Вот и встретились две Империи…

Прокатчиков действительно выручал и обогащал железнодорожный бум. Он прокатился по Британским островам в 40—50 годах, затем перекинулся на континент. Естественно, Франция, Германий, Австрия и даже Соединенные Штаты и Аргентина пользовались услугами английских инженеров: локомотивщиков, путейцев, мостостроителей. Но американцы со свойственным им прагматизмом в считанные годы вырастили целую плеяду своих специалистов, а в Старом Свете масштабы для британцев были уже не те, да и рабочая сила стоила дорого. Естественный ход вещей толкал британский бизнес в объятия Российской империи. Однако, для того, чтобы конкурировать с местными предпринимателями, подданным королевы Виктории надо было заручиться поддержкой элиты империи, желательно на самом верху. Но как это сделать? Ведь, не говоря уже о раздутом до небывалых размеров самолюбии сынов Альбиона, серьезной преградой виделась недавняя распря на военном уровне.

В здании у Певческого моста в Санкт-Петербурге, в министерстве иностранных дел, знали и о мечтах английского капитала выйти на новые просторы, и о том, что выход этот будет сопряжен с огромными уступками со стороны России, которой придется давать немалые преференции заморским промышленникам. Но деваться было некуда – гудок паровоза от Манчестера и Ливерпуля долетел в бескрайние российские степи, возвещая о новой эпохе технического прогресса. Обеим сторонам оставалось соблюсти приличия. И способ сделать это был придуман.

Все, что происходило с весны 1866 по весну 1868 года с концессией на строительство железоделательного завода в Бахмутском уезде, надежно укрыто сумраком истории. Но, кое-что можно попытаться реконструировать. Но прежде хотелось бы сделать ряд важных уточнений.

Не будем упрощать!

Официальная версия, озвученная многократно в советских и постсоветских сочинениях, проста и незатейлива: дескать, помыкался князь Кочубей, ткнулся к французам, сунулся к англичанам, а капитала-то на акционерное общество и не раздобыл. И тут появляется Джон Юз, которому отчего-то приспичило именно эту концессию купить. Кочубей, разумеется, радостно хватается за эту соломинку.

Некритичность подхода к рассмотрению вопроса – налицо. Откуда Юз узнал о концессии? Нам отвечают – от Великого князя Константина, когда работал в Кронштадте, оборудуя один из фортов морской крепости броневыми листами Миллволского завода. Отдельные краеведы идут дальше и указывают на фигуру известного русского фортификатора того времени Оттомара Герна – якобы он был «одним из руководителей русской военной миссии в Великобритании» и предложил Юзу выгодное дельце. Слышали звон, да не знают где он!

Для начала два замечания. Во-первых, брат императора Александра II, Великий князь Константин Николаевич, бывший в ту пору высочайшим шефом русского флота, а затем и председателем Госсовета, мог, конечно, дать аудиенцию британскому инженеру, но только на финальной стадии сделки, когда уже все решено. Трудно представить себе, что член царской фамилии снисходит до переговоров с инженером, пусть и выдающимся.

Во-вторых, полковник Оттомар Герн действительно однажды в своей карьере исполнял роль наблюдателя (а не руководителя) в русской военной миссии, но не в Великобритании, а в Пруссии, и не в 1868 году, а в 1870-ом, будучи откомандированным на театр военных действий франко-прусской войны.

О Герне мы еще вспомним, потому как он в нашей истории действительно играет не последнюю роль, а пока вот еще что надо себе представить. Что представлял собой к середине 60-х годов Джон Джеймс Юз, каков был его социальный и имущественный статус? Без понимания этих важнейших для 19 века условий, невозможно понять происшедшее.

Кто вы, мистер Юз?

Итак. Валлиец, а значит, не вполне англичанин. Вернее, вовсе не англичанин во взглядах, как викторианской эпохи, так и эпох ей предшествовавших. С потомками древних кельтских времен, загнанных на юго-запад Острова, перестали считаться сразу после норманнского завоевания страны. К моменту рождения отца Юза еще существовал полугласный, полуофициальный запрет на участие валлийцев в выборном процессе. Шотландцам было легче – благодаря династическим связям с короной они легче инкорпорировались в английское общество, в жизнь империи. Жители Уэльса начали понимать относительную силу своего края и народа после начала промышленной революции. Уголь и руды в недрах их земли, развитие горного и металлургического производства сделали их необходимыми Британии. Кардифский и корнуольский уголь вылетал дымом в трубы всего цивилизованного мира, а с появление паровозов и пароходов стал одной из главных статей британского (читай – английского) экспорта наряду с манчестерскими, ливерпульскими, бредфордскими и престонскими тканями.

Церковь Св. Тидвила города Мертир-Тидвила, в которой, возможно, крестили Джона Юза, Richard Rogerson, wikipedia

Об отце Джона Юза мы знаем только неуверенное – был инженером в Мертир Тидфиле, промышленном городке на юго-востоке Уэльса. Кроме того, что он был инженером (или техником?) на предприятии по имени «Cyfarthfa Ironworks» Мы не знаем, имел ли он право голоса, также, как не знаем этого наверняка о самом Юзе. Ведь по английским законам того времени для этого надо было иметь или поместье или доходный дом, с четко прописанным в законе уровнем дохода. То есть, мало было иметь дом для обитания семьи, он должен был еще и прибыль приносить его владельцу.

Скромная карьера валлийца

Нам также доподлинно неизвестно – каков был профессиональный статус Джона Юза. Хорошо знавший его журналист лондонской «Standard» Джон Баддэли утверждал, что Юз был «semi-literated» – полуграмотный, едва умевший читать.

Вряд ли он кончал, основанный в 1818 году Институт гражданских инженеров, это точно отразилось бы в его послужном списке. Вот, например, один из основателей «Новороссийского общества» Джозеф Уитворт, прибавлял к своему Ф.И.О «гражданский инженер» словно наследственный титул. Таковы были правила игры. Мы может с уверенностью говорить, что Юз был отменным кузнецом, прокатчиком – об этом говорят многие факты из его «российской» уже биографии. Из этого можно выводить, что наш валлиец, конечно, был специалистом в обработке металлов, инженером-самоучкой, талантливым рационализатором производства.

Обычно, когда говорят о Юзе, припоминают так называемый «стрингер Юза», лафет для тяжелых орудий, им спроектированный. Это обстоятельство, конечно, вдохновляет донецких «юзофилов», но вряд ли может много о нем рассказать. Изобретателей в тогдашней Англии было пруд пруди. Тот же Уитворт за свою долгую жизнь предложил больше десятка только фундаментальных изобретений, не говоря уже о мелочах вроде усовершенствования боеприпасов и стрелкового оружия.

Прокат характера

Послужной список Юза как бы хорош, но тоже не особенно впечатляет. Тем более что подробностей о нем крайне мало. Но вот, что можно сказать почти наверняка, опираясь на косвенные факты из жизни основателя ДМЗ им. Ленина в частности, и города Донецка в целом. Бросив взгляд на карту юго-восточного Уэльса, мы обнаружим, что родной Юзу Мертир Тидвил расположен рядом с городом со странным для нашего глаза названием, которое во избежание ошибки мы даем в том виде, как оно изображено на современной британской карте – Ebbw Vale. Известно, что именно там в 19 веке располагался офис компании «Ebbw Vale Iron Work» (позднее – «Ebbw Vale Steel Work»), гордившейся славой крупнейшей сталелитейной компании Европы вплоть до 40 годов века двадцатого. В наши дни от былой славы остался дым да упоминание о том, что в 1857 году именно здесь был прокатан первый в мире стальной рельс. Сегодня в Ebbw Vale проводят ежегодный Национальный садовый фестиваль, и вряд ли кто-то из тридцати трех тысяч местных жителей догадывается, что в недрах некогда мощного индустриального монстра начинал строить свою карьеру Джон Юз (после того, как набрался опыта рядом с отцом на родном мертиртидфильском «Cyfarthfa Ironworks»).

Cyfarthfa Ironworks – предприятие, где работали отец и сын Юзы. Картина Пенри Вильямса (1825), http://www.gtj.org.uk

Самый лакомый кусочек этой компании – оснащенный новейшими технологиями сталелитейный завод находился тоже неподалеку – в Pontypool. Мог работать Юз на нем? Почему и нет, тем более что там он мог освоить прокат стальных рельсов. Его прежние работодатели («Cyfarthfa Ironworks») отказались катать рельсы из стали, и проиграли. Думается, что компания «Ebbw Vale Iron Work» стала для вчерашнего кузнеца тем базовым предприятием, в цехах которого он состоялся как инженер. Простейший расчет показывает, что лет15—20 должен был Юз отдать этому производству.

В Лондон!

Основательный валлиец освоил профессию прокатчика, изучил многие сопутствующие ремесла, набрал весу и авторитету в мире промышленников и инженеров и лишь к пятидесяти годам перебрался в Лондон, на Миллволский завод. Какие мотивы двигали им. Хорошо бы сам Юз рассказал нам об этом, но, кажется, воспоминаний он не оставил. Но догадаться, кажется, нетрудно. Годы идут, шестой десяток разменял, а у него семья, и немалая. Надежного капитала не собрал, должность в концерне «Ebbw Vale Iron Work» была вряд ли сколько-нибудь выдающаяся, скорее всего – что-то вроде заведующего прокатным производством одного из заводов. Лондонцы же, приглашая его, получали опытнейшего специалиста как раз в том производстве, которое становилось важнейшим в эпоху железнодорожного бума.

Судя по всему, Юз был известен им как инженер, могущий наладить выпуск и рельсов, и толстой листовой стали для брони дредноутов. Сразу ли, нет ли, но в Миллволе валлийца вводят в состав членов правления. То есть, по современной управленческой терминологии он становится CEO – одним из исполнительных директоров. А это уже уровень, это другой оклада, это, возможно, доля в акциях. Это, в конце концов, знакомства с влиятельными промышленниками и крупнейшими фигурами в инженерном сообществе.

Скорее всего, так и прожил бы свою жизнь потомок некогда воинственных кельтов в относительном достатке и уважении, но судьба распорядилась иначе. Судьба и характер. Потому как, знавшие его люди отмечали две заметные черты в норове Юза – честолюбие и… романтизм. На них то и сыграли агенты русского правительства, подыскивавшие подходящую кандидатуру на роль организатора большого рельсового производства на Юге России.

Да и вообще, за спиной у исполнительного директора (не владельца!) Новороссийского общества (НРО) Юза стояло столько могущественных и влиятельных, талантливых людей, что говорить о нем, как о единственном основателе города, как минимум, некорректно.

Еще несколько лет назад автору этих строк довелось написать материал о первых 19-ти акционерах НРО. Среди них были и стальные, и железнодорожные короли Великобритании, и заслуженные адмиралы, финансисты, члены английского парламента, и русские аристократы… Каждый из них внес свой вклад в создание угольно-рельсопрокатного производства в диких донецких степях. Кто деньгами, кто землей, кто связями. И у каждого была своя роль в этой пьесе.

Война – войной…

Стоит напомнить, наверное, читателю, что ко времени создания НРО в 1869 и началу строительства металлургического завода и поселка при нем в 1870, отношения между Британией и Россией оставались достаточно прохладными – всего 14 лет назад английские полки бились с русскими в Крыму, а кое-кто из основателей будущей Юзовки/Сталино/Донецка прокладывал железнодорожную ветку от Балаклавы до английских позиций у Сапун-горы.

Однако внутренние обстоятельства у обеих империй – Британской и Российской – оказались сильней внешнеполитических разногласий. И вот уже в 1863—64 годах наблюдается оживление в русско-британских контактах.

Опыт севастопольского поражения показал России, что ей не обойтись без железных дорог. В Великобритании к тому времени наблюдался кризис перепроизводства как раз в сфере железнодорожного, рельсового и локомотивного хозяйства. Законы рынка выталкивали британцев с островов. Две стороны вынуждены были искать общий язык. Напрямую делать это было нельзя. Поэтому были придуманы схемы посредничества.

О Британской мы не будем говорить – слишком много места понадобилось бы для ее описания. Если совсем коротко, то как-то так: мы готовы строить хоть на Луне, только пусть нас позовут благопристойным образом.

Лондонский агент

Русская же выглядела так. Самый опытный дипломат Российской империи того времени жил в Лондоне. Звали его Филипп Иванович Бруннов. Он был немец, барон и друг канцлера Горчакова. Посланником, а затем послом России в Британской империи Филипп Иванович пробыл немыслимо долго по тогдашним меркам – с 1858 по 1874 год.

Он был знатоком всего английского и вообще британского, имел огромные связи не только при дворе королевы Виктории, но среди промышленников. Именно ему автор русской схемы, брат императора Александра II великий князь Константин Николаевич, поручил провести первую и самую ответственную часть операции – найти крупных финансово-промышленных тузов, готовых рискнуть мошной для строительства рельсового производства в российской глубинке.

Лондон середины 19 века, http://i.dailymail.co.uk

Военным атташе со специальными полномочиями в туманный Альбион был послан один из первых строителей русских подводных лодок полковник корпуса военных инженеров Оттомар Герн. Он со своей миссией побывал на островах дважды. Второй раз – в компании с знаменитым героем Севастополя (и впоследствии Плевны) полковником Эдуардом Тотлебеном. Официально суть миссии сводилась к исследованию методов бронирования фортов английского океанского порта Портсмута. А неофициально… Тут мы можем только догадываться, но наверняка хитрая лиса Бруннов, общавшийся с Томасом Брасси (тот самый, кто строил английскую дорогу в Крыму), присмотрел в мире британских промышленников кряжистую фигуру Джона Юза, который в это самое время, будучи исполнительным директором Миллуолского завода в Лондоне, инспектировал возведение броневых фортов в заливе Порстмута. Может, даже Брасси шепнул при случае Бруннову – присмотритесь к этому валлийцу, sir, – упрям, напорист, почти не грамотен, не богат, – как раз то, что надо для нашего общего дельца…

Как соблазняли Юза

Британские исследователи биографии Юза, в частности, писатель Родерик Хизер давно склонялись к мысли, что Юз был соблазнен русскими агентами Герном и Тотлебеном в 1863—64 годах. Но с недавнего времени об этом можно говорить очень уверенно. Потому что в архивах ВМФ РФ найдены отдельные документы, которые можно рассматривать как косвенные, но очень убедительные доказательства такого предположения. В частности, там хранится пригласительный билет, отправленный в 1863 году Брунновым Герну. Посол приглашал военного атташе на ужин с участием британских промышленников. Ряд других документов, хранящихся в этом же фонде, добавляет к пригласительному фамилии участников – Рошетт, Брасси, Гуч, Хьюз… Хьюз – это правильное воспроизведение фамилии нашего валлийца (Hughes), и нет повода сомневаться, что это был именно тот человек, который вскоре после этого ужина отправился для начала в Ижору и Кронштадт, показать свое умение великому князю на адмиралтейской литейной и бронировании форта «Константин».

До 1917 года российское посольство располагалось здесь —

в Чешэм Пэлэс, Белгравия, wikipedia

Как после этого русскими властями и промышленниками была проведена операция по созданию НРО и продаже ему выдающимся русским инженером и яхтсменом князем Сергеем Кочубеем концессии на строительство рельсового завода (из которого вырос Донецк в итоге) – это уже совсем другая история. Но зародилась она почти наверняка под бокал портвейна и сигару после обеда у русского посла в Лондоне.

Письма Новороссии: J. J. H.

July, 11

St.Petersburg, Russian Empire

Дорогой брат!

Вот уже три недели я нахожусь в столице России, этой огромной и неприветливой страны. Люди здесь неприятны и лишены чувства юмора, что не меняет моего отношения к ним, поскольку долг и дело, как ты знаешь, для меня всегда были превыше всего на свете. Итак, я остаюсь по отношению к ним совершенно добродушен и приветлив. Они видят во мне огромного «английского» медведя, ибо их невежество не дает им возможности делать различия между саксами и кельтами. В глубине души я даже рад этому: пускай то, что мне суждено осуществить, предстанет перед ними в будущем делом рук англичан. И хотя во мне нет вековой ненависти, какую испытывает простой «таффи» по отношению к своим поработителям, я позволяю себе скромную надежду и столь же скромную улыбку при мысли об этом историческом возмездии.

На прошлой неделе, в четверг меня и преподобного Ричардсона приватно принял Великий князь Константин. Надеюсь, я правильно написал его византийское имя. Он, как Вы знаете, брат Императора и ходит в роскошном мундире адмирала русского флота. У него бакенбарды и выпуклые глаза василиска. Но лучше не сравнивать его с нашими адмиралами «Грэнд флит»: ни один русский вельможа, даже принц королевской крови, не способен носить на лице то высокомерное выражение презрения ко всякому, кто ниже Царствующей Особы, которым так славятся английские флотоводцы и моряки вообще.

Константин был сдержан и немногословен. Думаю, причиной тому его неуверенный английский. Я хорошо помню свою первую встречу с ним в Портсмуте два года назад. Гордость и нежелание показать свое слабое знакомство с глаголами английской речи, заставили Его Императорское Высочество перейти на французский, к великому неудовольствию сопровождавшего его лорда Кардигана. Боюсь, что тень гримасы, пробежавшей по его лицу при звуках гальского наречия, была замечена не мною одним. Это немыслимо, но так по-английски: в сражении у Инкермана русский принц и лорд Кардиган стояли с оружием в руках друг против друга, а французские егеря Д» Алонвиля спасли легкую бригаду милорда от полного разгрома, и все-таки он ненавидит «лягушатников», как велит ему традиция и воспитание.

Прощаясь с нами, Его Императорское Высочество изволил подарить мне фамильный перстень. Он очень красив, массивен, хотя и несколько грубоват. Как, впрочем, и я, скромный валлийский кузнец, избранный Судьбою. Преподобный Ричардсон считает, что этот перстень послужит нам пропуском и защитой в любом уголке империи. Он наивен, этот англиканский священнослужитель. Я не стал его разубеждать, но потихоньку снял перстень с руки и спрятал в карман едва аудиенция у Великого князя завершилась.

Брат мой! Князь Кочубей уверяет меня, что я смогу отбыть в Новороссию уже через неделю, когда будут окончательно улажены дела с посредниками между Лондонским банком и юристами, обслуживающими интересы Компании. К тому времени из Саутгемптонской гавани уже выйдут первые восемь судов с грузами для начала строительства. Они прибудут в русский порт Таганрог в начале августа. Уверен, что вы найдете способ связаться с моим представителем в конторе Ллойда и передать с ним последние инструкции для меня и Джока, если сочтете таковые необходимыми.

Я же со своей стороны желаю, чтобы Провидение не оставило вас своей Милостью, и Дело Правды одолеет Дело Неправды.

Искренне Ваш, J.J.H.

Письма Новороссии: Джон Баддэли

19 july 1889

St. Petersburg, Russian Empire

Дорогой сэр!

Не могу не поблагодарить вас за то внимание, которое вы оказываете моей скромной персоне.

На самом деле моя роль в некоторых событиях несколько преувеличена нашими общими друзьями. Пальма первенства в этом принадлежит, безусловно, нашему обаятельнейшему полковнику Джею «Дарджиллингу» Кронину, он слишком добр был ко мне еще во время наших совместных скитаниях по высокогорным закоулкам Кавказа. Но я должен заявить вам без обиняков, что вряд ли смогу удовлетворить и ваше естественное для редактора столь крупной и уважаемой общенациональной газеты любопытство, и ваш интерес к тому, что вы называете «экстраординарными событиями». Я уже имел честь разъяснить суть дела вашему поверенному в делах, мистеру Игнацы Ястржембскому (правильно ли я написал его фамилию? Признаться, имена иностранцев мне всегда давались худо), но вы настаиваете, поэтому я объяснюсь подробнее, хоть это и не с моих правилах. Да и этос журналиста тоже кое-чем обязывает.

Да, я действительно не только был знаком с умершим около месяца назад мистером Джоном Джеймсом Хьюзом, но также имел удовольствие пользоваться его обществом, и, смею надеяться, – доверительным отношением ко мне. Мне передавали, что будто бы покойный мистер Хьюз отзывался обо мне как о единственном близком друге своем в Санкт-Петербурге. Должен ответственно заявить, что при всей приятности такого предположения, это не совсем так. На самом деле, разделить со мной честь именоваться «близким другом» мистера Хьюза, должен по праву преподобный Артур Риддл. Поистине загадка (вот и каламбур готов), каким образом этот скромный капеллан портовой часовни, обычного Seamen House в Кроншдадте смог буквально за пару лет из захолустья, пусть и недалекой от столицы империи, но все-таки скучной и бесперспективной в служебном положении, морской крепости, заслужить пост помощника настоятеля петербургской церкви Иисуса.

Я узнал его уже после того, как он перебрался в русскую столицу и каким-то образом через служащих «Русской компании» (вы ведь знаете, что «Мусковиты» еще в древности выхлопотали себе у русских царей и наших монархов право назначать священников в факториях, а следовательно, все они некоторым образом служащие этой уважаемой фирмы) свел знакомство с Джоном Хьюзом. Должен заметить, что мистер Артур Риддл из числа тех наших добрых англиканских священников, которые меньше всего похожи на служителей церкви, но зато полны черт светских, вполне бонтонных прожигателей жизни, рано понимающих цену хорошему столу, доброй чарке портвейна и послеобеденной сигаре. Отменного чувства юмора и жизнелюбия человек, он, безусловно, являет собой тип англиканского капеллана, свято убежденного, что Господь говорил с миром людей по-английски. Он хорошо знаком британцам. Вы можете встретить его по всему свету – от Портсмута до Бомбея, и от Порт-Саида до Кейптауна. К сожалению, такие люди редко делают сколько-нибудь значительную карьеру, они редко женятся, а если уж и связывают себя узами брака, то, как правило, неудачно, обременяя себя сварливой женой, а мир – огромным количеством детей женского полу. Да подаст Господь мистеру Риддлу милостей со своего стола. Он на редкость замечательный собеседник, то, что русские называют «душа компании» (an soul of society).

Как вам должно быть докладывал господин Ястржембский с моих слов, мистер Хьюз в последние годы жизни имел обыкновение больше жить в русской столице, нежели подле своих заводов и рудников на Юге России. Дело, которым он занялся по поручению влиятельнейших семейств нашего Альбиона в весьма уже солидном возрасте, будучи обременен большою семьею, а также, увы! – долгами, – стало со временем утомлять его. Что, по моему мнению, вполне естественно, если учесть, что ко времени своей внезапной кончины, достопочтенный Джон Хьюз занес в архив своей жизни 75 полновесных лет.

Управляющий заводами Новороссийского общества любил наезжать в Санкт-Петербург и подолгу живать в Северной Пальмире, как не без пафоса любят называть свою столицу русские. Компания имеет в этом причудливом городе, выстроенном в причудливом же месте чудаковатым русским царем Питером Великим, просторный офис и большую квартиру, которую занимает сын старого Хьюза. Прихотью отца он его полныйтезка – Джон Джеймс Хьюз. Что создает порою определенные неудобства тем, кто ведет дела с этой компанией в России. Джон Джеймс-младший исполняет должность управляющего санкт-петербургским офисом Новороссийского общества. Но давно уже сложилось так, что он играет для компании роль своеобразного супервайзера, что не очень нравилось его покойному отцу при его жизни.

Старый валлиец тяготился таким положением вещей, когда, он практически с нуля создавший производство в дикой степи, вынужден был оглядываться на старшего сына в сношениях с метрополией и Советом директоров Новороссийского общества в Лондоне. Возможно, поэтому отношения между двумя Джонами Хьюзами были, как мне кажется, несколько натянутыми. Старший не любил останавливаться в доме у младшего, предпочитая отель «Англетер», которому отдавал предпочтение и ваш скромный респондент. Само название будто толкало британцев в объятия этого дома. К тому же в ресторане отеля подают недурного копченого угря (почти из Темзы, как любил в иные времена шутить преподобный Риддл) и устриц, коих доставляют из разбросанных вдоль всей Невы садков. Впрочем, я отвлекаюсь, – виной тому болезнь журнализма, изрядно запущенная к тому же.

Там, в ресторане «Англетера» я и был однажды представлен мистеру Юзу. Насколько я помню, произошло это благодаря милейшему князю Петру Аркадиевичу Кочубею, всемирно известному светилу минералогии, коей и я, как и всякий девонширец, отдал дань увлечения в былые годы.

Мы быстро сошлись, и довольно коротко, если так вообще можно говорить о нас, британцах. Впрочем, классическую сдержанность, славный островной «understatment», довелось проявлять только мне. Мистер Хьюз в паре с мистером Риддлом очень быстро доказали мне, что валлийцы недаром считаются самыми эмоциональными людьми королевства. Если не считать ирландцев, конечно. Но то уж совсем исключительный случай. Вместе мы провели немало приятных вечеров в отеле, клубе, на пикниках. Мистер Хьюз терпеть не мог безводного лета в степи подле своих рудников и заводов, ибо силы диавольские, несомненно, придумали это место для того, чтобы гробить здоровье подданных Ее Величества. Поэтому в последние годы своей жизни наш валлиец предпочитал с Пасхи по Рождество вести жизнь завсегдатая общества британской колонии. Как известно, мистер Хьюз так и не сумел уговорить переехать на жительство в Россию все свое семейство. Отсутствие жены тяготило его, но, кажется, ровно в той степени, в какой оно тяготит вообще человека староанглийской закваски. Вместе с тем, нельзя не признать, что подобная свобода распоряжаться только собой может давать благонамеренному джентльмену и известные выгоды.

Вы спрашиваете меня каким, он был, и что я могу рассказать о его жизни. Что ж, не считая себя вправе давать оценку личности покойного, могу только сообщить вам, что мистер Хьюз был человеком общительным, я бы сказал, не боясь слыть не слишком сдержанным, что он был человеком экспрессивного склада. Очень сентиментален, временами плаксив, но все эти свойства в нем сочетались, как это часто бывает с жесткостью характера, а порой и жестокостью поступков. Но, de mortibur aut bene aut nixi. Он неоднократно рассказывал мне и преподобному Риддлу, что в детстве не смог получить школьного образования, и по бедности семьи (нам журналистам, как никому известна унизительная бедность валлийцев – рудокопов и литейщиков, не так ли?) вынужден был чуть не младенческих лет приобрести статус «pit boy», по десяти часов находясь в шахте, раздвигая и затворяя дверцы вслед за вагонетками с углем. Его отец, кузнец, впоследствии мастер на прокатном стане, пожалел маленького Джона и забрал его из бездонных недр рудника в адское логово одного из многочисленных заводов городка Мертир-Тидфил. Там, у кузнечных горнов, паровых молотов и прокатных валков и прошли отрочество и юность мистера Хьюза. К сожалению, за усердным освоением ремесла, он так и остался полуграмотным человеком, едва умеющим разбирать печатные буквы заголовочных шрифтов, и абсолютно чурающегося письма. Мне кажется, что именно эта нелюбовь к эпистолярным занятиям и привела мистера Хьюза к тому, что он не смог лично доносить до общественного разума свои неординарные деяния.

О его зрелых годах и занятиях довольно хорошо известно, что и нашло отражение в тех немногих некрологах, коими общество и товарищи по ремеслу и партнеры по бизнесу сочли возможным почтить память этого без сомнения достойнейшего сына Уэльса и подданного Короны.

О его персоне скажу еще только, что он очень увлекался валлийской народной мифологией, и той частью английских легенд, которые родились в сумрачных родовых замках Тюдоров и Пендрагонов. Рыцари круглого стола, король Артур, королева Гвиневра – все они вдохновляли его душу и возбуждали восторг воображения. Особенно были им любима легенда о мече Экскалибуре, и кузнецах его выковавших. Он говорил валлийцах, как о древней расе кузнецов и воинов, призванных Господом научить народы кузнечному и оружейному делу. Преподобный Артур Риддл, сам валлиец и отменный знаток тамошнего фольклора не раз при мне читал старому Хьюзу легенды своего племени.

С домочадцами (сыновьями и внуками) он был в целом ровен и предупредителен, с прислугой ласков, иногда – до фамильярности. Сказывалось простое происхождение мистера Хьюза. В целом же он был любитель радостей жизни. Но не в роде, конечно, Фальстфа, ни в коем случае не жуир и не бонвиван, чтобы не утверждали злопыхатели.

С тяжелым сердцем я вспоминаю день его кончины – внезапной, и в известном роде, трагической. По этой причине позвольте мне, дорогой сэр, не касаться подробностей того дня, начавшегося в привычном для нашей маленькой компании, состоявшей из господ Хьюза, Равельона, Риддла, и вашего покорного слуги, тоне, и завершившейся тем, что смерть показала нам свой уродливый и неизбежный лик. Позволю себе только с негодованием отвергнуть все слухи, которыми недобросовестные собратья по перу позволили себе окружить столь прискорбное происшествие. Никаких безудержных возлияний, бледных кордебалетчиц и разудалых гонок вдоль Невы на русской «Troyka», разумеется, не было и не могло быть. Господь призвал к себе достопочтенного Джона Джеймса Хьюза во время степенной прогулки после дружеского обеда, кончина его наступила вследствии обширного апоплексического удара и геммороидальной колики, что не удивительно, ибо исполнительный директор Новороссийского общества был человеком сложения солидного и даже тучного.

На этом, cэр Томас, позвольте мне закончить свое непростое письмо. Вспоминать об этих событиях, и о смерти человека, удостоившего меня, скромного корреспондента «Стандард» благосклонностью и дружбой, все еще тяжело и прискорбно.

Искренне ваш,

Джон Б. Баддэли

Донбасс от Европы (Лондон-на-Кальмиусе)

Одной из основных причин первоначального недоверия акционеров Новороссийского общества к деятельности своего исполнительного директора Джона Юза было неудовлетворительное состояние трудовых ресурсов в регионе. Заводу и шахтам общества на первых порах необходимы были всего несколько сотен рабочих рук, но взять их было неоткуда. На это указывал еще французский исследователь Ле Пле, с группой русских и европейских сотрудников проведший детальное обследование потенциального поля деятельности как в горном, так и в металлургическом производстве.

Сел в будущем густонаселенном крае тогда было совсем немного, и все они были не велики числом жителей. И те не собирались оставлять своего крестьянского заведения и отправляться в страшные угольные подземелья и к жутким огням доменных и пудлинговых печей, смертельно опасным в то несовершенное технически время прокатным станам.

Между тем, действовать надо было быстро, потому что договор с царским правительством подразумевал уже к сентябрю-октябрю 1871 года выпуск полноценного проката и за ним – выпуск рельсов, из-за которых собственно и было затеяно, как мы с вами знаем, все непростое дело.

Таганрог в позапрошлом веке / ikipedia

Отправляясь в последних числах августа 1870 года из Саутгемптона в Таганрог на восьми пароходах с полностью готовой к сборке доменной печью и деталями коксовых печей, Исполнительный директор Новороссийского общества вез с собой 254 техника и рабочих из числа валлийцев, которым особенно на родине терять было нечего – частые экономические кризисы убивали огромное количество мелких шахт и заводов в Южном Уэльсе, и даже отличные специалисты порой оказывались на улице. Уж кому-кому, а Юзу и его семье, постоянно нуждавшейся, вынужденной даже Джона и его братьев отдать в раннем детстве работать под землей из-за того, что отец, прокатный мастер не мог найти постоянной работы, это состояние было хорошо известно.

И все равно – в далекую и дикую по их представлениям Россию валлийцы не спешили ехать массово. Боялись всего – морозов, болезней, отсутствия привычной еды и медицинской помощи. И были правы. В первый же год из поехавших с Юзом от разных болезней и несчастных случаев умерло более 80 человек.

По информации известного русского инженера Петра Горлова, работавшего на конкурента Юза Соломона Полякова, зима 1870—71 годов вышла беспрецедентно холодной и жестокой – с ноября по март дули ветры, метели безжалостно обрушивались на тонкие дощатые сборные домики, которые по европейскому обыкновению посчитали достаточными для первого обвыка «понаехавших» экспатов. Вообще, британцы в то время отличались удивительной беспечностью и беспомощностью в делах квартирного обеспечения даже армии, не говоря о строительных отрядах крупных корпораций. На Островах, где погода относительно мягкая, чаще всего хватало обычных палаток. Заслышав, что в России, а особенно в степи, зима очень снежная и холодная помогавшие Юзу вице-консулы Хьюм и Кемерон предложили ему щитовые домики. За неимением их в Британии, адмиралтейство (напомним, оно было в доле НРО) купила конструкции во Франции – там они еще хранились со времен Крымской компании, когда служили главной французской квартире в Камышовой бухте Севастополя.

Домиков этих для нашей непогоды, конечно, не хватило. Мор и болезни, вызванные или усиленные холодом, начали убивать изнеженных в русском смысле британцев. К лету 1871 года, когда Юз и акционеры усиленно думали, что делать им с этим предприятием и как убрать «козел» из первой, так некстати перед всей Россией и Европой опозорившейся домны, осталось в будущей Юзовке не более половины британских спецов.

Правда, когда акционеры приняли решение все-таки продолжать деятельность в донецких степях, удалось завербовать на заводах Мертир-Тидвила, Ньюпорта, Свонзи, Эбб-вейла и других индустриальных городков Южного Уэльса (в России того времени говорили и писали, кстати, иначе, чем мы с вами сегодня и – «Валлиса») еще пару сотен добровольцев, готовых ради лишней сотни фунтов стерлингов рискнуть здоровьем в медвежьем углу Европы. Но, забегая вперед, скажем, что англиканская община в Юзовке и окрестностях никогда не превышала пяти сотен человек.

Чуть ли не единственным преимуществом нового места работы валлийцы Юза считали дешевую русскую водку, многочисленные кабаки и «samogonka», в изобилии представлявшихся в их распоряжение. Известно, что в первые годы существования поселка у заводов НРО или Ливенского поселка (по имени князя Ливена на чьей земле росли и завод и поселение заводчан) любимейшим времяпровождением валлийских, английских и шотландских рабочих и мастеров было нехитрое состязание «кто кого перепьет». История, которая так много растеряла из донецких древностей, донесла по своей причуде имя бессменного чемпиона этих возлияний – Флинн, «глиняные ноги».

Гораздо позже европейская община стала разнообразней. В Донбассе зазвучали польская, немецкая, французская, финская, шведская речь. Связано это было с тем, что нищие в то время, искавшие любой работы хоть за океаном, хоть в океане на островах работы европейцы, охотно стали наниматься во франко-бельгийские, немецкие, голландские компании, бросившиеся осваивать «Новую Америку», так с легкой руки Блока стали именовать в канун Первой мировой Донбасс, приносивший всем капиталистам, вкладывавшимся в самое грошовое предприятие в здешних степях, солидные барыши.

По самым скромным меркам только британцев прошло через Новороссийское общество и другие фирмы до пяти тысяч человек. Точная цифра пока неизвестная. Ну, и остальных экспатов было немало. Допустим, столько же, сколько британцев. Получается солидная цифра.

Одной из самых характерных историй, связанных с Юзовкой, Юзами и британской жизнью в русских степях Донбасса, является биография Энни-Гвен Джонс, рассказанная ею самой в суровом 1943 году, когда советские войска освободили Сталино, весь Донбасс и погнали германцев за Днепр. Ребята с радиостанции BBC разыскали в Южном Уэльсе мать своего рано ушедшего из жизни коллеги, Гарета Джонса, Энни Гвен Джонс. Британские журналисты попросили ее освежить в памяти события полувековой давности, припомнить те далекие времена, когда Сталино был еще Юзовкой и по заводскому гудку спешили к доменным печам хмурые валлийские парни, вывезенные с Островов Джоном Юзом и его компаньонами.

Память у 74-летней женщины оказалась превосходной. Много лет спустя ее потомки собрали записки Энни Гвен и издали их небольшой книжечкой под скромным названием «Жизнь в степях России. 1889—1892».

Артур, сын Джона

…На исходе лета 1889 года от меловых скал Дувра отошел пароход, на котором отправлялась в Европу и дальше в Россию семья Артура Юза. Год для нее выдался непростой. В июне неожиданно помер старый Джон Джеймс Юз. Похоронив отца, братья разделили между собой обязанности по управлению активами Новороссийского общества (завод и угольные шахты в Юзовке, глиняные, доломитные и железорудные карьеры и рудники от Стылы и Каракубы до Кривого Рога) так, как было предусмотрительно устроено расчетливым и дальновидным первым директором компании.

Артур Юз с семьей, http://www.gtj.org.uk

Артур Юз к моменту смерти отца уже не первый год управлял металлургическим заводом. Сложное производство, непростая социальная обстановка требовала его постоянного присутствия в Юзовке. Именно поэтому, устроив вместе с братом Джоном погребение старого Юза, он отправился в донецкие степи со всей семьей – женой и четырьмя дочерьми. Жена Артура, Огаста Джеймс-Юз кроме всего прочего должна была встретиться в Юзовке со своим отцом, опытным маркшейдером и геологом Эвином Джеймсом, соратником старого Юза. Он приехал в Россию в первой партии валлийских горняков и со временем стал управляющим всеми восемью шахтами Новороссийского общества и правой рукой директора-распорядителя НРО. Эдвин жил в Юзовке с 1872 года (и оставался до самой кончины в 1904 г.) и ему смерть как хотелось увидеть дочь и внучек, прежде безвыездно живших в Уэльсе.

«Hiraeth» – тоска валлийская

Вместе с ними ехала и гувернантка дочерей Артура, 22-летняя Энни Гвен Джордж, студентка университетского колледжа. Дочь бедных родителей, которые с трудом платили за ее обучение в колледже, она воспринимала это путешествие, как и многие ее соотечественники, как возможность хорошо заработать. Семье Артура Юза ее порекомендовал некий священник из Суонси, доктор Сондерз. Возможно, он был в близких отношениях с капелланом англиканской церкви Св. Давида и Св. Георгия преподобным Артуром Риддлом, который в свою очередь был близким другом покойного директора НРО.

Ехали неспешно – через Париж, Мюнхен, Берлин и Варшаву, везде останавливаясь на несколько дней, а то и дольше. Любознательная Энни Гвен старалась не терять времени, и все свободное от исполнения учительских обязанностей время, проводила в экскурсиях. В Варшаве она случайно забрела в тамошнее еврейское гетто, существование которого ее несказанно удивило – ничего подобного в Отечестве своем она не знала.

По России ехали через Киев и Харьков. «Мать городам русским» поразила Энни обилием золотых куполов бесчисленных церквей. Неудивительно для непривычных церковной роскоши протестантов. Харьков тоже понравился Энни, хотя, признаться, не вполне понятно, чем именно.

Что любопытно, с поезда Юзы и Энни сошли в Харцызске (Charsiski в дневниках девушки), в то время как обычно принято было ездить либо до станции Юзово или станции Рудничной (Рутченково наших дней). Оттуда добирались экипажами.

«Я никогда не забуду того ощущения одиночества, подавленность, которое заполнило меня во время поездки по серой, безлесой, бесконечной степи, – записала Энни в дневнике, – ничего удивительного в том, что тоска по Уэльсу захватила меня полностью». Маленькое уточнение: у валлийцев есть не вполне переводимое на английский слово «hiraeth», означающее крайнюю степень тоски по любимым зеленым долинам. Именно его и употребила вместо слова «тоска» Энни.

И в Юзовке можно жить!

«В Юзовке, – вспоминала полвека спустя Энни, давно поменявшая к тому времени фамилию Джордж на Джонс, – мы жили в большом одноэтажном доме из шести комнат, не считая остальных помещений. Возле дома был сад, цветник, ночью по периметру ходили сторожа, впрочем, я не уверена, что от них был толк».

Все, что осталось от дома Юза сегодня, фото автора

Многозначительное свидетельство. Благодаря ему мы теперь знаем, что Артур с семьей жил в своем отдельном доме, ведь как известно, фамильный дом Юзов – двухэтажный.

Но тоска тоской, а молодость и свойственный ей биологический оптимизм брали верх и делали свое дело – Энни Гвен с головой окунулась в жизнь британской колонии в Юзовке. Девочки, отданные на ее попечение, видимо, не занимали много времени. Оставались силы и для развлечений. Молодая валлийка вспоминает о катании на коньках по «рабочему озеру» (искусственный резервуар, обеспечивавший водой завод, видимо, речь идет о первом городском ставке), о разудалой русской «тройке», летящей по морозной степи, звон бубенцов под дугой, да гикающем и свистящем кучере Иване, виртуозно похаживающем кнутом по бокам чрезмерно злобным собак, бросающихся под копыта лошадей.

Особым удовольствием была охота на лис и зайцев, в изобилии водившихся в окрестных балках. Собак для охоты на лис выписали из королевского поместья в Мертир-Тидвиле, родном городе Юзов. Энни каким-то образом имела отношение к нему, поэтому на фокстерьеров смотрела с большой симпатией. С неудовольствием замечает Энни, что мужчины никогда не брали женщин на волчью травлю – опасно. Чувствуется – она считала это несправедливым.

Кого там только не было…

В доме директора Юзовского завода всегда было тесно от гостей. Самых разных. Энни с любопытством слушала их истории. Промышленники, инженеры, студенты-технологи, геологи и штейгеры, местные помещики – у всех у них находилась захватывающая «Story». Иногда появлялись люди с Урала и из Сибири – эти громкие и страшные для европейского уха географические названия, манили воображение девушки. Как раз в дом с визитом нагрянул Екатеринославский губернатор. Скорее всего, это был Владимир Карлович Шлиппе, занимавший эту должность в 1890—1893 годах. Энни Гвен с восторгом и трепетом наблюдала конвой губернатора – бородатых «kossaks» в папахах.

Порядки полицейского государства, каким, без сомнения в то время, была не только Великобритания, но и Российская империя, тоже отложились в памяти валлийской студентки. Она вспоминает революционеров-«нигилистов», изредка появлявшихся на вечеринках. Проверки паспортов в Юзовке были обычным делом, поэтому Энни Гвен носила с собой паспорт, подписанный тогдашним британским премьером лордом Солсбери. Письма из Уэльса шли в Юзовку 11 дней. «Многие из них были вскрыты цензорами», огорченно припоминала Энни.

Энни Гвен по моде того времени много времени отдавала музыке. И в Юзовке были люди, с которыми можно было пообщаться на эту тему. В доме Артура Юза часто музицировала некая г-жа Янчарская – «ученица Рубинштейна и друг самого Падеревского», – снобистски замечает Энни. Антон Рубинштейн тогда был в зените своей педагогической славы, а Игнацы Падеревски как в год приезда Энни в Россию прогремел своими концертами в Вене, Париже и Нью-Йорке.

Девушка, впрочем, больше всего любила народные песни и религиозные песнопения православной церкви. Здесь нет возможности привести полностью восторженные воспоминания гувернантки детей Артура Юза о Пасхе в Юзовке («Больницам гарантировано заполнение»), и о слепом кобзаре, чей голос живо напомнил ей родные валлийские мотивы.

Доверенное лицо

По всей видимости, Энни Гвен имела куда больше обязанностей, чем просто домашний учитель. Она упоминает о поездках в Кривой Рог и Мариуполь по делам завода. Скорее всего, Артур Юз использовал ее и в качестве личного секретаря. Об особой роли Энни Гвен в семье Артура красноречиво говорит фото, на котором центральных фигур две – сам Артур, и наклонившаяся в его сторону Энни. Остальные персонажи – и дети, и Огаста Джеймс-Юз смотрятся статистами. Валлийцы, жившие в Юзовке, оставили воспоминания об Артуре, как о твердом, но женолюбивом мужчине, который вроде бы даже имел в поселке вторую семью. Впрочем, это только слухи, конечно.

В конце своей жизни в Юзовке Энни Гвен заболела дизентерией и была при смерти. Спас ее опытный врач-американец, практиковавший в те годы в заводской больнице. Девушка подумывала о возвращении в Уэльс. А тут еще летом 1892 грянул знаменитый «холерный бунт». Болезни, беспорядки, подавленные войсками. Все это заставило Артура отослать семью обратно на Острова. Навсегда покинула донецкие степи и Энни Гвен Джонс, урожденная Джордж. Навсегда покинула, но и навсегда полюбила и запомнила этот край и его людей.

Письма Новороссии: бедняжка Дэнни

28 июня 1874 г.

Newcastle-upon-Tyne,

England, United Kingdom

Мой славный Гэри!

Сегодня ровно два года с того самого дождливого дня, как ты уехал из Ньюкасла, мой любимый. Маленький юбилей… И все-то у нас идет своим чередом, как и было заведено, видимо, с начала времен в нашем достославном Нортумберленде: Тайн несет свои жестяные воды в море, ночной ветер путается в хрупких строениях колокольни собора Св. Николаса, а в ясный погожий денек все так же на горизонте за проливом смутно угадывается полоска берега – Европа. Континент, который увлек тебя в самые ужасные дебри свои, в эту холодную и безбожную Россию. Надеюсь, что ты регулярно носишь шерстяное белье, шарф и свитер, которые я тебе послала.

Это посылки моего сердца, женского изменчивого сердца, постоянней которого только море, как говорят на той стороне канала.

Ах, мой славный, отчего же ты не захотел, чтобы я последовала за тобой? Знаю, что устал уже от этого вопроса твоей нареченной, твоей «маленькой старушки Дэнии», но я не могу не задавать его снова и снова. Тебе, себе, своей подушке, своим ревнивым мыслям, которыми я прокладываю путь по географической карте через немыслимые пространства в эту чертову Hughesovka, где томится мой единственный и самый необходимый мне мужчина, где мои любимые крепкие руки, неутомимые ноги, широкая спина гнутся в поисках лишней сотни фунтов. Ах, треклятая жизнь бедняка, ты гонишь за три моря наших мужчин, вместо того, чтобы оставить их у домашнего очага с трубкой в зубах и пинтой портера на столике да любящей жены с вязанием в кресле под портретом нашей обожаемой Виктории.

Гэри, знаешь, я научилась курить. Сейчас многие курят, вот и меня Роуз Санкшип научила. Это было так отвратительно поначалу, но сейчас я уже выучилась не кашлять, затягиваясь двухпенсовой сигарой. А вчера мы с Роуз и Дороти Брокенпит ходили на танцы в Морской клуб. Да-да, Гэри, эмансипация пришла и в наш северный край. Теперь «Симэн Интернэшнл» открыла дамское отделение в клубе. Мы неплохо провели время. Я танцевала с Грэгом Нодатом, Хью Кардиганом и двумя американскими моряками – Рэтом Баттлером и Эшли Уилксом. Они мне понравились. Не подумай ничего такого, они вели себя, как и подобает джентльменам, только нас всех веселил их акцент. Все делали мне лестные предложения прогулок и даже заграничных, но ты же знаешь, никто мне не нужен кроме тебя, а ухажеры осточертели.

Так я провожу время, мой Гэри. Ведь тот мерзкий ирландец, убеждавший тебя, что ехать в колонии или на заработки в Россию (что одно и то же в сущности) с женой – все равно, что переться в Ньюкасл со своим углем, оказал нам обоим плохую услугу. Я пропадаю без тебя, только твой подарок – сеттер Сэм утешает меня в одиночестве. Как он вырос из смешного щенка со времен Первой выставки, где он был тобой куплен. Теперь это славный пес – рослый обладатель шикарной «селедки». Наш чудак викарий Грэндисон, обожающий латынь до того, что даже наш родной город зовет не иначе как Novum Castellum super Tinam, обращается к Сэму на «вы» и называет Canis non vulgaris. Капеллан Дойл шепнул мне, что в переводе на английский это означает «пёс необыкновенный».

Приезжай и забери меня с собой, Гэри. Я буду ждать до Рождества.

Все еще твоя, Дэнни Секстон

Донбасс от России (Народная колонизация)

Известный донецкий и всероссийский журналистов, политолог, историк, автор уникального труда «Донецко-Криворожская республика. Расстрелянная мечта» Владимир Корнилов утверждает, что несколько поколений его предков жили в Донбассе, то есть, практически с юзовских времен.

Примерно с того же времени числит свою донбасскую родословную директор Донецкого музея фотожурналистики Александр Витков, с начала 20 века жили в Донецке предки автора «Прогулок по Донецку» Евгения Ясенова, или вот известнейшего журналиста Руслана Мармазова. И таких примеров донецкие и донбассовские вообще могут привести множество.

Факты говорят – с конца 16 по середину 19 веков Донбасс заселялся вольным казчеством, служилыми людьми государства Российского, крепостными крестьянами да переселенцами из иных племен: хорваты, сербы, греки… Мощная капиталистическая прививка, сделанная Донбассу после Великой крестьянской реформы Александра II привела в этот край огромные массы из коренных великорусских губерний.

Понятно, что специального учета никто не вел, а если и вел, то большинство бумаг донецких архивов сгорели в пламени войны или лежат никому не нужные в тиши хранилищ Харькова, Питера и Москвы. Но по косвенным свидетельствам можно смело заключать, что первопроходцами были крестьяне довольно близких к Москве губерний. На призыв Юза и других промышленников на зашибание копейки первыми ринулись калужские, смоленские, тульские да тамбовские мужики. За ними подтянулась Пенза, вынесшая на донецкий берег некоторое количество тамошних татар. Как ни странно, они были в Донбассе повсеместны в 80-х и 90-х годах позапрошлого века, а потом поток их прервался аж до советских индустриальных кампаний.

Конец 19 и начало 20 века ознаменовались чередой голодных годов. Неурожаи следовали один за другим, а в нехлебных губерниях России крестьянин с трудом зарабатывал 12—15 рублей в год. Это значит, что нам, сегодняшним, бесполезно даже пытаться понять уровень нищеты властвовавшей в русской деревне. Заводы в Донбассе были магнитом, притягивающим крестьян – ведь годовой заработок они могли положить в карман в случае удачного трудоустройства за пару месяцев, а получив квалификацию, и того быстрее.

Странно, при этом, что мало было представлено в Донбассе того времени Поволжье. Зато Дружковка, Макеевка, Енакиево, Горловка, Дзержинск в это время замечают у себя белорусов и вообще увеличение потока рабочих сил из западных губерний империи.

На Сталинском заводе, donjetsk.com

Ближе к войне больше стало на предприятиях Донбасса курян, белгородцев, воронежцев, и особенно много – орловских мужиков. Вторая их полна придет в Донбасс накануне сталинской индустриализации, когда рабочих рук (к тому же выбитых войнами и эпидемиями) понадобится еще больше. Так в Дмитриевск (позже – Макеевка) пришел в 1927 году из Болхова мой дед Виталий Иванович Измайлов, и в Константиновку – дед моей жены Нестор Васильевич Рожнов. Оба были ветеранами Империалистической и гражданской. Первый устроился на шахту, второму шахта в пришлась не по нраву, и он, бывший балтийский матрос, механик отправился работать на паровоз. Таковы были типичные судьбы орловских мужиков, известных на Руси своим неуживчивым нравом, вспыльчивостью и прозвищем «орловские – головы проломлены».

Но таков был путь и курских, и белгородских крестьян, становившихся на заводах Сталино, Макеевки, Мариуполя, Краматорска, Константиновки, на шахтах Горловки, Енакиева, Дзержинска, Гришино (Красноармейск) пролетариатом, или как в то время любили подчеркивать – «гегемоном».

Малороссийские селяне не спешили лезть в шахты, становиться к заводским печам и прокатным станам. Старые шахтеры еще в восьмидесятых годах помнили старую, довоенную поговорку: «В шахте кого только не увидишь, кроме хохла, цыгана и еврея». Что касается первых, то они охотно шли на железнодорожный транспорт, на машзаводы, а вторых немало было на заводах металлургических (яркий пример – жизнь и судьба знаменитого анархиста, сподвижника Махно – Льва Зодова (Левы Задова из романа Алексея Толстого «Хождение по мукам»). В шахтах же донбассовцев иудейского вероисповедания можно было встретить в основном в инженерских фуражках.

Украинское село массово пошло на шахты и металлургические заводы только при Советской власти, после жестоких голодных годов начала тридцатых. Но в еще большей части малороссы разбавили чисто русский Донбасс в послевоенное лихолетье. И не всегда добровольно. В филиале Донецкого исторического областного архива хранится немало документальных свидетельств того, как молодых мужиков с Западной Украины по принудительному набору везли на шахты Донбасса. Надо же там было кому-то работать. Многие из них бежали из спецэшелонов, из бараков при шахтах. Их ловили, и снова приставляли к кайлу и лопате. Так и привыкли. Так и сделались шахтерами. Особенно много было их в Восточном Донбассе, на рудниках Енакиево, Дебальцево, Ждановки, Углегорска, Красного Луча и Ровеньков. И сегодня – там наибольший процент тех, чьи деды еще помнят леса и схроны Галичины и Волыни. Правда, к счастью, они полностью обрусели, хотя эти города и дали в итоге немало бойцов для местной националистической фаланги.

Интересно посмотреть на тенденцию изменения национального состава жителей местечка Юзовка, начиная, скажем, с 1880-х. Первый период (примерно до начала 1890-х): Русские и остальные. Второй период (до 20-х годов 20 века): великороссы-евреи-малороссы, и, наконец третий период (с 1930-х): великороссы-малороссы-евреи.

К концу существования СССР в целом по области установился великорусско-малорусский паритет, что дало Киеву основания утверждать будто на этих землях от век существовало автохтонное украинство. Никто не задавался в лихие 90-е вопросом – отчего это на референдуме марта 1991 года подавляющее большинство и этнических украинцев проголосовало за сохранение СССР точно также, как и этнические русские, и этнические греки и евреи – все четыре основных народности были едины. Также они были едины и на областном референдуме в Донецке, где единогласно проголосовали за русский язык в качестве государственного в своем краю. Сегодня, 20 лет спустя мало кто помнит вообще, что был такой опрос народа.

Но единство русских племен, и всех народов населяющих Донбасс всегда зиждилось в том числе и на русской культуре, русском языке, который, понятно, был языком межнационального значения не только в советское время.

Еврейский вопрос

Отдельно стоит сказать о еврейском вопросе в Донбассе. Невольно вспоминается советский журналист из романа Ильфа и Петрова «Золотой теленок». Конечно, вы все помните разговор между фельетонистом Пеламидовым и мистером Бурманом в мягкой шляпе:

«Для разгона заговорили о Художественном театре. Гейнрих театр похвалил, а мистер Бурман уклончиво заметил, что в СССР его, как сиониста, больше всего интересует еврейский вопрос.

– У нас такого вопроса уже нет, – сказал Паламидов.

– Как же может не быть еврейского вопроса? – удивился Хирам.

– Нету. Не существует.

Мистер Бурман взволновался. Всю жизнь он писал в своей газете статьи по еврейскому вопросу, и расстаться с этим вопросом ему было больно.

– Но ведь в России есть евреи? – сказал он осторожно.

– Есть, – ответил Паламидов.

– Значит, есть и вопрос?

– Нет. Евреи есть, а вопроса нет».

Можно сказать, что примерно так оно и было в Донбассе. Евреев было предостаточно, особенно после того, как в начале 80-х годов 19 столетия стало полегче вырваться из пресловутой «черты оседлости», и десятки тысяч евреев переселились в приморские и южные городка, городочки и местечки вроде Юзовки.

Формально им запрещалось селиться на землях Войска Донского, а значит на той части нынешнего Донецка, которая тогда не была еще Юзовкой, их не должно было быть. Но это только, если с казачьим начальством не договаривался хозяин той или иной шахты, на которой требовались услуги специалиста-еврея.

Выбор сельди для шаббата, фото из коллекции А. Виткова

Как бы там ни было, но к началу 1890-х годов процент еврейского населения в Юзовке становится велик, в процентном отношении местечко было одним из самых еврейских городов Юга России. По переписи 1917 года, например, из 90 тысяч жителей города, почти 19 были евреями. То есть, практически, каждый пятый. К 1926 году эта пропорция выросла еще больше – 25 процентов жителей Сталино.

Конечно, основным занятием еврейских юзовцев были торговля, ремесла и извоз. Но их приезжало сюда так много, что еврейская беднота шла уже и на завод. Упомянутый нами Лев Александрович Зодов, например, работал каталем – такой рабочий катал перед собой наверх по сходням к жерлу домны «козу» – тачку с рудой. А вес тачки – от 500 до 800 кг. Понятно, что такой работой долго могли справляться только очень сильные физически люди. Таким был и Лёвка и его брат Даниил, да и отец, работавший извозчиком.

Однако, повторимся — в шахте еврей был редкостью.

Живший в Юзовке начала 20 века Залман Аран оставил после себя воспоминания, недавно переведенные с иврита Петром Вариятом.

Кроме любопытных описаний юзовского быта, Залман оставил и любопытные строчки о евреях Юзовки.

В Юзовке был большой базар. Из тех, кого можно было увидеть на нём, большинство составляли женщины. Они и продавали, и покупали. (…) Торговые дела почти полностью находились в руках еврейских торговцев и продавцов. Большинство ремесленников и мастеровых людей были также евреями. Но вот рабочие в основном были не евреи.

У рабочих завода был большой и богатый кооперативный магазин. Недалеко от него располагалась библиотека местечка и легальный «Союз приказчиков», который организовывал семейные вечера. На них пили чай и играли в лото. Эти три учреждения кооперативный магазин, библиотека и «Союз приказчиков» служили прикрытием для нелегальной деятельности местной социал-демократической партии».

Список «Союза приказчиков» Юзовки был в свое время опубликован краеведом Валерием Стёпкиным. Действительно, имена в основном еврейские, частично армянские и ассирийские, горсть русских.

О роли еврейских бизнесменов и просто менеджеров в жизни Донбасса того времени писали практически все заезжие писатели и журналисты – это бросалось в глаза. Взять хотя бы «Очерки Донецкого бассейна» популярного в то время в России Каронина-Петропавловского, который дал точный, но и эмоциональный) тем ценней) срез экономической самодеятельности крестьянских владельцев шахт. Буде найдутся любители данного жанра – рекомендую в «Очерках Донецкого бассейна» рассказ о крестьянине Перепичке (фамилия выдает малороса), о его отношениях с евреем-арендатором шахты под Щербиновкой (Дзержинск). Там есть настолько примечательный диалог, что уж, видно, не удержаться от цитирования:

– Хуже будет! – сразу ответил Перепичка.

– Без жида то?

– Хуже будет без жида, – твердо ответил мужик.

– Это почему? – спросил я, немного удивленный.

– Да потому же! Видите ли, оно как… Жид примерно понимает деньгу, а наш брат нет. Это раз. Другое, он сам гроши пускает в оборот… Ежели хоть малая ему выгода, он уже даст тебе, а у нашего брата, который, например, имеет, Христом богом не выпросишь, хоть ты умирай с голоду. Третье, я вот скажу так примерно: жиду, например, только гроши твои и нужны, ничего другое ему не требуется от тебя; если же наш брат, который побогаче, так не только твой портмонет отнимет, но и еще надругается над тобой, опоганит душу твою, в ногах заставит валяться, накуражится вволю, да еще благодетелем твоим будет считаться… Я, мол, мерзавец, тебя выручил, а ты меня не уважаешь..? Тут вон у нас много таких-то… Вот, примерно, Попасенко, – ну, я вам скажу, это такая ядовитая штука, что против него и двести жидов не выдержат… И уголь скупает, и гроши даст, и арендует, но все от него плачут, кто только не свяжется с этим чертом! Вот почему я говорю: хуже будет»!

Еврейский дух и население Юзовки, потом Сталино, безжалостно истребили нацистские преступники. За два года оккупации Сталино немцы уничтожили только в печально известном шурфе шахты 4—4 бис 75000 наших граждан. Понятно, многие из них были евреями. Община их после войны уже никогда не была довоенного размера.

Донбасс в судьбе: «Я Лёва Задов из Донбасса, здрасьте..!»

Семейство Зодовых перебралось из еврейской сельхозколонии Веселая на Катеринославщине поближе к Юзовскому заводу на зареXX века. Где по пути первая буква «о» сменилась на «а» сегодня никто уже не скажет. Но факт – дети Николы Зодова писались уже Задовыми. Стало быть, и старший из сыновей – Лев, которого можно смело считать самым известным евреем Донецка. И, безусловно, – отменным оригиналом.

Лев Задов (в центре) с одесскими чекистами,

Два класса хедера – начальной еврейской школы – обычное дело для сына полунищего извозчика. Дальше – все, как у писателя Пешкова (Горького): «Не медаль ты у меня на шее, иди-ка ты в люди…». Мы не знаем доподлинно соответствовал ли левкин родитель бабелевскому образу папаши-биндюжника. Думал ли он «об выпить хорошую стопку водки, об дать кому-нибудь по морде»? Наверное, думал. В такое дыре, в такой зловонной яме, как Юзовка начала XX века, о чем еще можно было думать? Левка же Задов думал о жратве и новых ботинках. А это надо было работать, а это надо было пахать. Благо, в чернорабочие на заводе Юзов прием шел круглый год.

И стал Левка каталем, совершив первое грехопадение с точки зрения ортодоксальной еврейской семьи. А, может, это только наши современные представления об этом? Такие же неверные, как и обобщенное представление о стандартном облике иудея? Но, куда не кинь, молоденький паренек с юзовских линий Лева Задов никак не соответствовал никаким стандартам. Двухметрового роста, насмешливая физиономия, силы немереной! Куда ж его могли еще на заводе определить – только «козу гонять».

«Козой» звалась тачка для руды, которую каталь доставлял с рудного двора к доменной печи. Чтоб вы знали, работенка это адская и только жилистый, мускулистый от природы человек мог ее вынести в течение длительного времени. В тачку нагружали от 30 до 50 пудов руды (700—900 кг весу!). «Не каждый может в течение смены нагрузить на „козы“, перевезти и разгрузить около 2 000 пудов железной руды…, – написал в своих воспоминаниях известный доменщик Макеевского завода Коробов, – За 12 и более часов работы на заводе платили 70—80 копеек – по копейке за „козу“, а на каждую „козу“ грузили ни мало, ни много 25—30 пудов руды. Двор был весь в рытвинах, повороты узкие, колеи разбиты…».

Ему вторит Д. Пысев, в юные годы побывший недолгое время каталем на заводе в Юзовке: «Нагрузишь, да подтянешь этак-то за смену тачек сорок и ни рук, ни ног не чуешь…» Чтоб ни у кого не оставалось сомнений в природе этого «спорта» – так каждый день, месяцами, годами. Задов выдержал два года. И выдержал бы, кто знает сколько, ибо во всяком ремесле кроме мышц и сухожилий требуется и своя техника, прозываемая сноровкой, – авось не помер бы! Но на заводском дворе давно уже пустила всходы революционная пропаганда. Революцию тогда делали многие партии – выбирай любую! Хошь в социал-демократы иди, хошь в эсеры, а если у тебя «чердак» совсем на идеях социального равенства «съехал», то прямая дорога тебе, паря, в анархисты. К ним Лева Задов и подался.

Мама-анархия

У анархистов-коммунистов (а были еще и синдикалисты) паренька приметили. С такой статью и кулаками пудовыми только на «эксы» ходить, сиречь, на разбой под лозунгом – «Экспроприируй экспроприированное!». Карьера идейного разбойника была недолгой. Во время очередного налета где-то там на Рутченково его повязали и быстренько упекли на каторгу. 8 лет – такой относительно мягкий приговор ему нарисовали. Могли бы и повесить. Шел 1913 год.

В общем, проклятую империалистическую войну анархист Задов провел в местах не столь отдаленных, как говорится. А в буревом 17-ом наступило его время. Амнистия, возвращение в Юзовку, снова тачку каталя в мозолистые руки (а чем он еще мог заработать на жизнь?), избрание в Юзовский совет от доменного цеха. Вместе с прославленным доменщиком Михаилом Курако, между прочим, тоже вернувшимся на завод. Ирония судьбы и знамение времени – в депутатах бывший начальник цеха и самый низший по производственной иерархии того же цеха рабочий. Но вот дальше дорожки их разошлись кардинально. Курако через короткое время рванул строить будущий металлургический гигант в сибирском Кузнецке, а Лева, как пелось в старой советской песне, «за рабочее дело он пошел воевать». Сперва красноармейцем, потом младшим командиром в полку анархистов. В ряду других частей этот полк последним уходил из Донбасса, когда в край пришли немцы. Чуть позже часть Задова доблестно билась с деникинцами под Царицыным, во время первой обороны города.

Суперагент

До сей поры биография нашего героя чиста и прозрачна. Все в ней логично и объяснимо. А потом над ней сгустился мрак, и на жизненный путь нашего еврея спустилась тьма, мрачный полог спецслужб покрыл его деятельность. И хотя верных документов исследователи его жизни пока не разыскали, почти наверняка Задов получил задание – дезертировать из Красной Армии и попасть в стан селянской армии в Гуляй-поле.

По большому счету, кабы не дурацкий образ садиста и начальника махновской контрразведки одессита Левки Задова, взрощенный фантазией Алексея Толстого в «Хождениях по мукам» (для тех, кто не знает родной словесности – Алексей Толстой – дедушка знаменитого пиарщика современности Артемия Лебедева), то вряд ли сегодня мы с вами знакомились с историей второго грехопадения нашего героя. Много их было безвестных агентов ЧК и армейской контрразведки РККА. Одних к «белым» в тыл засылали диверсии чинить, других отправляли к классово близким атаманам типа Нестора Михненко (Махно) или, скажем Григорьева. Присматривать. Дабы дров не наломали, и задом не виляли, пытаясь обойти власть народную.

У того же Махно, к примеру, кроме Задова служил видный анархист Сидоров – тоже юзовский металлург, вместе с Левкой ходивший на заседания городского совета. Кстати, Сидоров, впоследствии будет утверждать, что он вербовал своего еврейского дружка работать на чекистов. Куда там! – ни в какую! Кремень был анархист и до гроба верный батьке. Еще бы – в отличие от коллег по тайной службе, «керовавшими» у Махно полками, бригадами и дивизиями, Задов имел куда более глубокий уровень конспирации и задание такой важности и секретности, что о нем чекист Задов даже перед расстрелом не рассказал на следствии в НКВД. Да, и, наверное, в живых мало кто остался к тому времени.

Лев Задов, вопреки распространенному мнению литературного происхождения, никогда не занимал особо приметных должностей в штабе Махно. Зам начальника контрразведки одного из корпусов – это да, было. Особо, приближенная к батьке в пору его бегства за кордон, в Румынию – вершина махновской карьеры бывшего юзовского металлурга. И, судя по всему, отталкиваясь от того, что произошло позже, это и было главным заданием Задова.

Память о Медведеве в Донецке, фото А. Бутко

В 1924 году Юзовка приняла имя Сталино, эмигрант Махно стал совсем жалок и абсолютно безвреден для Советской власти. У грозного совсем недавно предводителя селянской армии, кавалера ордена боевого Красного знамени за номером три, как и у многих анархистов, за душой не было ни одной мало-мальски полезной идеи. В смысле практическом, конечно. Утопизм, присущий анархическому движению, при всей прекрасной своей подкладке, абсолютно бесполезен без конной лавы, бронепоездов и пулеметных тачанок. Задов засобирался домой. На границе его ждал сам знаменитый Дмитрий Медведев – чекист экстра-класса, которому Советская власть поручала самые серьезные и тайные дела. Кстати, тоже помечен донецким кряжем – служил в Бахмуте и Юзовке, гонялся за махновцами под Старобельском.

Лев Задов

Те скромные сведения, что сохранились об этом эпизоде, повествуют о том, что отряд бывших махновцев во главе с Задовым, будучи заброшен румынской секретной службой Сигуранцей в СССР, сдался едва ступил на советский берег Днестра. Болтали всякое, и болтовня эта дожила до наших дней. Будто бы за тайну махновских кладов Задов и его младший брат, бывший с ним неотступно все годы, были помилованы. Ну да, конечно, и на крупные руководящий должности в ОГПУ были через пол года всего поставлены.

Я лично ясно вижу другое. Ночь, плеск речной волны, в сарай лодочника входит пригнув голову крупный мужчина двухметрового почти что росту. За столом, слабо освещенным каганцем (или чем там еще, да?) – сухощавый, средней комплекции человек. Он вглядывается в усталое, плохо выбритое лицо гиганта, поднимается с места и делает шаг навстречу:

– Ну, здравствуй, Лев Николаевич…

– Приветствую, Дмитрий Николаич.

– Работать можешь?

– Могу. Хорошо работать могу, Дмитрий Николаич.

***

Лев Николаевич Задов был репрессирован в 1938 году. Дмитрий Николаевич Медведев уцелел, с началом Великой Отечественной возглавил знаменитый отряд «Победители», действовавший на Галичине. Козырным тузом отряда стал знаменитый разведчик Николай Кузнецов.

Медведев удостоился мемориальной доски на одном из донецких зданий. Задова же родной город, если и вспоминает, то только в связи с романом Алексея Толстого. Впрочем, городу не привыкать – на своем коротком жизненном пути он много кого успел позабыть. Прочно.

Донбасс – сердце России

Этот очень известный плакат не случайно появился именно в 1921 году. Во-первых, к тому времени углепром Донбасса, дававший России до двух третей всего угля, практические лежал в гробу. Шахты были затоплены сознательно или из-за оставления их рабочими – частично их выбила война, частично унесли в могилу болезни, голод. Многие просто бежали из Донбасса. Короче, – сердце России, сердце ее промышленности, замирало, грозя полной остановкой.

Тогда-то и появился плакат, призывающий трудящихся всей Советской России (до создания СССР еще был год) костьми лечь, но помочь хлебом, одеждой и прочим материальным добром горнякам и металлургам, которые, как и шахтеры, понятно, едва держались.

Тот самый плакат 1921 года, wikimedia.org

А ведь совсем, казалось бы недавно Весь Донбасс, распластавшийся в двух губерниях и одном крае, дымил себе мощнейшей громадой, круша конкурентов и поигрывая жирком на зиму про запас.

Для того, чтобы оценить все великолепие донецкого индустриализма, достаточно было взглянуть на успех самого крупного игрока Российской империи на рынке угля и стали – Новороссийского общества.

В год начала Первой мировой войны Общество выпустило очередной пиар-отчет о своей деятельности. В нем в частности было сказано об угле: «В особенности резко бросается в глаза повышение добычи каменного угля, достигшей в 1914 году колоссальной цифры 92.607.927 пудов. Предполагалась добыча 110.000.000 пуд, сокращение вызвано войной)».

Что делал металлургический завод Обществ к войне? А вот что:

«Главные изделия металлургического завода составляют кокс, чугун всех сортов, литая и обжатая болванка, листовое и кровельное железо, сортовое железо, рельсы всех типов, балки и швеллера, чугунное и стальное фасонное литье, всевозможные поковки и штампованные работы, мосты и железные конструкции, рудничные вагонетки, бричечные оси, кирпич огнеупорный и строительный».

Только что паровозов, аэропланов, станков и снарядов не делал завод, но некоторые его предприятия уже готовились перейти на военные заказы.

На заводе и рудниках Общества работало свыше 20 тысяч человек – почти половина тогдашнего населения. Ведь дальше составители отчета пишут: «Общая площадь земли, находящейся во владении Новороссийского общества, достигает 19000 десятин, из которых около 100 десятин заняты заводскими сооружениями. На этой же земле расположен фабричный поселок Юзовка, насчитывающий около 50000 жителей. Владея столь громадным количеством земли, Новороссийское общество, естественно, занялось для удовлетворения нужд своих служащих и рабочих, а также для сбыта на рынок сельским хозяйством. Сельское хозяйство сосредоточено в Александровском имении, где оно представлено всеми своими подразделениями: полеводством, огородничеством, скотоводством (400 голов лошадей, 660 голов крупного племенного рогатого скота, 3300 овец и т.д.)».

Отчет весьма пространен, цитировать его шире нет возможности – по сути он сам представляет собой отдельную книжку формата А4. Заметим только, что практически все подразделения Общества были к тому времени оборудованы всем самым новым, самым передовым, включая шведские немецкие пароэлектрические установки и подъемные машины в шахтах и врубовые комплексы американского производства.

Адам Свицын до революции

Отцом всего этого великолепия был первый русский директор НРО Адам Свицын, представитель знаменитого, «директорского» выпуска Санкт-Петербургского горного института. Об этом талантливом организаторе производства, грамотном инженере, горняке и металлурге, бизнесмене и, наконец, астрономе-любителе высокого класса стоит рассказать подробнее. Это ведь он затеял и организовал масштабную реконструкцию всего производства, после того, как занял место директора после последнего в этой должности – англичанине Андерсоне. Это он привлек к работе на своем заводе великого русского доменщика Михаила Курако и будущее светило русской металлургии и академика Ивана Бардина, а также непревзойденного геометра и спортсмена, отца советского альпинизма Георгия Николадзе. Но обо всех них достаточно много написано, их судьбы хорошо изучены. Свицыну не повезло – он был репрессирован, и его имя надолго исчезло из истории русской науки и производства. Разве что вот Александр Бек о нем написать сумел. Хоть немного. Расскажем же чуть больше.

Донбасс в судьбе: грустная история карьеры Адама

Весной 1900 года курс в Санкт-Петербургском горном институте окончили два приятеля. Обоим было чем гордиться – выпустились, как тогда говорили, «по первому разряду», то есть с отличием. Первым в официальном списке шел Адам Свицын, следом за ним Александр Скочинский.

Двадцатый век только брезжил на горизонте. Радужные мечты, желание сделать карьеру на избранном поприще переполняли молодых инженеров… Как по-разному сложится их судьба. Сын польского повстанца, сосланного в глухой якутский угол за участие в восстании 1863 года, Александр Александрович Скочинский останется в «альма матер» заниматься исследовательской работой, уже в советское время станет крупным ученым с мировым именем, главой школы в деле рудной вентиляции и безопасности горных работ, академиком, и мирно скончается в 1960 году уже глубоким стариком. Пятнадцать лет спустя его именем назовут саму глубокую и мощную шахту Европы, заложенную в Донецке еще при его жизни…

Что касается дворянского сына из-под Ковно (литовский Каунас) Адама Свицына, то ему суждено будет познать и радость, и горечь непростого инженерского ремесла, возглавлять одно из самых заметных предприятий стальной индустрии, а потом надолго кануть в безвестность. Имя его при Советской власти упоминаться будет вскользь и почти исключительно в негативном смысле. А жаль, ведь Адам Александрович Свицын – несомненно, одна из самых оригинальных фигур Юзовки первой трети двадцатого века. Но обо всем по порядку.

…В то время как его однокашник Скочинский ставил опыты с рудничным газом в тиши лабораторий горного института, Адам Свицын с головой окунулся в производство. Горно-металлургическое дело еще не именовали «комплексом» и оно не знало всех радостей узкой специализации, а потому молодому и амбициозному горному инженеру не составило особого труда устроиться на Александровский Южнорусский завод Брянского общества, в просторечии – «Брянку» – в Екатеринославе. Одно из современнейших предприятий своего времени, Брянский завод требовал множества свежих кадров и надо сказать, лозунг «молодым у нас везде дорога» здесь воплощался с завидным постоянством задолго до советских времен его породивших. Понятное дело, молодой инженер с дипломом горного инженера должен был пройти проверку делом. Как именно проходил ее Свицын, мы доподлинно не знаем, но сто процентов он сумел впечатлить хозяев завода – всего через четыре года 27-летний Адам Свицын, выказав недюжинные организаторские способности, становится помощником управляющего.

На дворе стоял, правда, 1905 год – год Первой русской революции. Не лучшее время для карьеры, и опасное для жизни. Летом 1906 года Адам Александрович чудом избежал гибели. У стен паросилового цеха «Брянки» раздались выстрелы. Анархист стрелял в другого помощника директора завода, Мылова (известного издевками над рабочими), но пару пуль было выпущено и в Свицына, чтобы не оставлять свидетеля. Мылов получил свинцовый заряд точно между глаз. Свицына судьба хранила – пуля чиркнула по щеке, оставив по себе на всю жизнь шрам и нервный тик. Адам, в характере которого осторожности хватало, понял, что надо перебираться на другое место.

«Другим местом» стала Юзовка, где уже несколько лет не хватало хорошего управляющего. В 1903 году сыновья покойного основателя Новороссийского общества (НРО) Джона Юза решили завязать с жизнью в дикой степи, отошли от дел, перебрались в Петербург. Естественным образом сменился и топ-менеджмент. Правление общества, мягко говоря, было недовольно директором Джейком Андерсеном и подыскивало ему замену. Не о нем у нас речь, но скажем пару слов об этом английском инженере, коль уж он был предшественником героя нашего очерка.

Андерсену вообще-то не повезло в Донбассе. Много лет он проработал на знаменитых Выксинских заводах в Нижегородской губернии. Владелец заводов, немецкий предприниматель Антон Лессинг был им доволен и вряд ли бы с ним расстался, если бы не два обстоятельства. Первое – хозяин «Дойче Банка» Густав Гартман надумал строить в Луганске паровозостроительный завод. Причем, в рекордно короткие сроки. Времени не было ни на создание конструкторского бюро (чертежи первого локомотива купили у конкурентов в Коломне), ни на подбор кадров. Второе – Антон Лессинг затеял у себя в Выксе реконструкцию доменного производства и нуждался в кредитах на льготных началах. Гартман не отказал, но попросил у соотечественника отпустить в Луганск нескольких толковых инженеров – услуга за услугу. Особо настаивал на персоне Андерсена. В итоге за огромные деньги англичанина переманили на строящийся паровозостроительный.

Но немец немцу – рознь. То, что было хорошо для прожившего в России 40 лет Лессинга, не годилось Гартману, сидевшему в Германии. Ему нужен был свой в доску человек на этом месте, доверительный источник информации. В итоге через пару лет Андерсен уступил кресло директора в Луганске родственнику банкира Треку, а сам перебрался в Юзовку на завод Новороссийского общества. Но и здесь он не прижился. Современник оставил скромное описание сего господина – рыжий, с огромной плешью, коренастый, угрюмый. Его не любили ни инженеры, ни рабочие. В доме Юза, который, кстати, вопреки распространенному среди донецких краеведов мнению, не был собственностью валлийского предпринимателя, а всего лишь рабочей резиденцией управляющего делами НРО, построенной на деньги общества, Андерсен жил тихо и скромно. Дому его имя не досталось, даже после того, как в 1906 году, получив нелепую травму на заводе незадачливый англичанин навсегда вернулся в свое отечество.

В Дом въехал Адам Свицын. И занимал его чуть не десять лет. И тут мы возвращаемся к нашему герою. Чтобы понять то, что делал Свицын в Юзовке, надобно понять самую суть его личности. Краеведы советской поры делали из него этакого лживого, двуличного дельца, и не более. Но вот, что сказал об Адаме Свицыне полвека спустя после своего знакомства с ним, отлично его знавший академик Иван Бардин: «Это был человек смелый, решительный, не теряющийся ни при каких обстоятельствах. Он мог порекомендовать что-нибудь дельное. К тому же в его характере было давать советы без особой на то просьбы».

Бардин подметил главное – смелость и решительность. Скупые свидетельства о его жизни подтверждают: дело для него было главным. Ради его успеха Свицын без колебаний шел на ломку коренных устоев юзовского завода. Заступая на должность, Адам Александрович поставил Правлению НРО два условия: полная самостоятельность в кадровых вопросах и финансирование полной реконструкции предприятия. Условия были приняты.

Первым делом, неслыханным по юзовским меркам, стала «русификация» производства. К приходу Свицына на завод на 66 иностранных инженеров, техников и мастеров приходилось 33 русских. Через три года зарубежных «спецов», экспатов, как назвали бы их кадровики нашего времени, осталось только 33, русских же стало 44. Справедливости ради тут же заметим, что инженеров из Европы по-прежнему было больше русских – 10 против 7.

Наученный горьким опытом Брянского завода, Адам Свицын понимал, что погасить недовольство в рабочей среде можно только одним средством – повышая зарплату. По его настоянию заработки заводчан были повышены от 14 до 40 процентов в зависимости от профессии. Можно догадаться без труда, что высокий, худой русоволосый, с небольшой бородкой на нервном лице, новый директор, столь непохожий на прежних, без труда завоевал уважение работяг, которое еще больше выросло после того, как Свицын отказался от охраны. Юзовку быстро обошла фраза нового директора: «Мне не нужны городовые для охраны – меня будут охранять сами рабочие». И это говорил человек, чудом спасшийся от пули анархиста-коммуниста! Сталевары одобрительно хмыкали в усы, деловые люди разводили руками – надо же, отчаюга!

Надо сказать, что умению общаться уважительно с рабочим классом Адам Александрович обучился еще на Брянском заводе, откуда по его приглашению приехало немало кадровых металлургов разных специальностей. То, что называется «рабочей аристократией». Натурально, всем им Свицын предоставил благоустроенное жилье и немалые оклады.

Но если это чудачество Свицына местный бизнес и слуги закона могли еще снести, то появление по личной просьбе на заводе «короля доменщиков юга России» Михаила Курако было воспринято как вызов. Курако никогда не скрывавший своих откровенно большевистских взглядов, прославился на весь Донбасс тем, что в 1905 году купил за свои кровные 500 револьверов для восставших рабочих Краматорска. За что и был судим и отправлен в ссылку. А тут Свицын ему и двухэтажный особняк в английской колонии выделил, и обер-мастером доменного цеха поставил. Срамота!

Бахмутский исправник нанес визит в Дом Юза, который к тому времени все чаще стали называть Домом Свицына. О чем говорили доподлинно неизвестно, но управляющий заводом НРО выкинул такую штуку. Поляк Адам Свицын (вероисповедание римо-католическое) под ручку с поляком Михаилом Курако (настоящее имя Мауриций Фелис Константин Курако, вероисповедание римо-католическое) прошествовал из заводоуправления прямо в католический молельный дом, благо построен он был прямо в заводе, где прослушана была месса в исполнении ксендза и приехавшего по свицынскому приглашению из Таганрога викария Иосифа Графа. Скандал жуткий! Тем более что оба «поляка» славились небрежением к религиозным обрядам. Ну и ладно – стоил ведь Курако мессы! Пошумели обыватели, поскрипели законники зубами, да и смирились – завод в Юзовке был власть непререкаемая. Курако встал во главе доменного производства и всего за три года воспитал плеяду молодых талантливых доменщиков: все они со временем выросли в крупных производственников и ученых. А за Свицыным укрепилась слава харизматического лидера. А что, таким, наверное, и должен быть крупный руководитель.

Надо сказать, что директор Свицын тщательно заботился о своем реноме. После того, как в Юзовку перебралась его семья, в старом юзовском доме зашумели молодые голоса, звуки рояля и патефона, женский смех. Это были так называемые «директорские субботники». Инженеры, техники, мастера с женами и невестами угощались закусками и вином, танцевали, вели светские беседы об искусстве, последних новинках прогресса. Не чуждая веяниям времени, жена Адама Александровича Любовь Антоновна охотно участвовала в жизни общества. Именно под ее патронам молодой инженер и спортсмен Георгий Николадзе открыл в городе угля и стали отделение «Сокола», первого общества для массовых занятий спортом, без имущественного и сословного ценза.

Характерно, что многие гости Свицыных после одного «субботника» шли на другой – в Дом Курако. Жена последнего, Янина, потчевала гостей чаем, новинками литературы (не всегда невинной с точки зрения закона), а сам хозяин обсуждал со своими молодыми помощниками дела доменного цеха.

Своеобразное соперничество «директорши» и «обер-мастерши» длилось недолго, примерно года три, но оставило след в воспоминаниях практически всех участников тех событий.

Адам Александрович, конечно, в первую очередь организатором производства и хватким дельцом. Заметим, что оборотные средства в большинстве производственных и коммерческих операциях НРО при управляющем Свицыне извлекались не из займов, а из приьылей предприятий. А прибыли Свицын приносил акционерам и себе лично (за ним было пол процента от всех прибылей Общества) огромные.

Уже через год его деятельности завод НРО ежедневно выдавал более 4,5 тыс. тонн рельсов, 11 тыс. тонн проката, ушли в прошлое паровые машины, их заменили две электростанции – мощностью по 150 и 310 тыс. киловатт в месяц, железнодорожный цех имел 27 паровозов, и более полутысячи вагонов разных типов. Завод поставлял конструкции для крупных мостов по всей Российской империи. Был построен новый мартеновский цех. Добыча угля на шахтах Общества приближалась к 100 млн. пудов в год. И за всем этим стоял он, талантливый инженер, организатор производства, бизнесмен Адам Свицын, добившийся от правления НРО 6 миллионов рублей на свои реформы – сумма по тем временам астрономическая.

Впрочем, его энергии не хватило на все, что было задумано, и перестройка доменного производства была заморожена на неопределенное время. Курако ушел от Свицына на Петровский завод в Енакиево. И Бардина за собой увел, и еще с десяток молодых талантов. А потом началась Первая мировая, за ней пришла Революция. Свицын уехал в Харьков, откуда пытался руководить производством и при Директории, и при немцах. Вот только с большевиками не спелся. Поначалу. А потом ничего, привык…

На двадцатые годы века двадцатого пришелся последний всплеск активности Адама Александровича. Советская власть не отказалась от его услуг – еще бы, такой опыт, такой авторитет! Но и постов высшего уровня не предлагала. Тот же Курако, например, стал главным строителем Кузнецкого металлургического гиганта в Сибири, Бардин ко второй половине двадцатых уже побывал директором Енакиевского, Макеевского и Запорожского металзаводов. Адам же Свицын служил инспектором треста «Югосталь», объединившего Сталинский, Макеевский и Енакиевский заводы. Трудно сказать, какие чувства испытывал Адам Александрович к своему бывшему детищу на берегах Кальмиуса, пытавшемуся в те годы выжить, только ополчился он на него конкретно. В 1925 году Всесоюзный Совет народного хозяйства рассматривал проект «спецов» из бывших со Свицыным во главе, предусматривающий снос завода Доводы были такие – Джон Юз изначально неудачно поставил производство. Со всех сторон – и по гидротехническим, и по транспортным и по кадровым, и по энергетическим вопросам, он не выдерживал критики. По Юзовке, только недавно ставшей Сталино, поползли слухи – монстра тяжелой индустрии будут закрывать. То же самое касалось и Макеевского завода. Но то ли к «буржуям» прислушиваться не стали больше, чем они на то рассчитывали, то ли мнение победившего пролетариата возобладало, а может просто нужда в стали была столь велика, что решили в «убитые» заводы вложиться по новой, но «свицынский» проект не прошел.

Адам Свицын поработал после того начальником доменного центра на Магнитке, техническим директором завода им. Орджоникидзе в Москве, а в 1938 году его блестящая юзовская карьера отлилась ему в приговор и безжалостную пулю палача.

…Может, будущее исправит несправедливость и возле проходной Донецкого металлургического завода встанет памятник Адаму Свицыну, инженеру и директору.

Письма Новороссии: Свицын и Украина

20 мая 1918 года

члену Комитета НРО

Б. Г. Харитоновичу лично в руки

Со дня занятия Харькова германскими войсками прошло около двух недель, пока была занята Юзовка. Я посылал раза два письма Вам, но письма были возвращены мне, т. к. кругом шли боевые действия. Я. И. Гласе, уезжая из Харькова в Юзовку перед приходом германских войск, обещал мне остаться в Юзовке, ибо я просил его и остальных быть уверенными, что все, кто останется, не будут тронуты никем, о чем я имел совершенно определенные сообщения из Киева. Это так и произошло на самом деле – все иностранцы, оставшиеся на территории Украины, пользуются полною свободою…

Я приступил к организации Нового Заводоуправления, пригласив техническим директором Ник. Степ. Грузова – очень подходящего для нас человека, энергичного, знающего и, самое главное, пожелавшего взять на себя в это тяжелое время задачу реорганизации предприятия. Это особенно тяжело, потому что начался террор со стороны подпольных организаций (вчера убит директор Краматорского цементного завода – Гейнц) против лиц, водворяющих порядок.

Мой план таков: завтра Н। С. Грузов вместе с В. Ф. Гацкевичем, получив все инструкции, едет в Юзовку и там вывесит объявление, сводящееся к тому, что:

1. Так как с 1 марта завод был секвестрован Директором Совета Нар. Комиссаров и так как грамотою Гетмана 29 апреля возвращен прежним владельцам, то с 1 марта нет ни служащих, ни рабочих на службе у НРО. За время с 29.4 по день объявления будет уплачено за действительную работу по расценкам, существовавшим до 1.3.1918 года. Новый набор служащих и рабочих производится немедля – на рудники полностью; на завод в Электр. цех, железнодорожный, водокачку, охрану, конный двор. Затем – коксовый, 2 домны, железнодорожный и кровельный привод, а также мостовой и часть ремонтных цехов. Это те отделы, продукт которых имеет определенный сбыт ныне. На расходы по осуществлению этого плана деньги есть.

Украинскому правительству наше Общество (как и другие подобные) подает заявление об убытках, причиненных незаконными действиями, захватом, насилием Советской Власти, ея органов и рабочих организаций… Претензии будут немедля оплачены, суммы эти Укр. Прав. предполагает получить от Совета Нар. Ком. путем дипломатическим или военным. … Вслед за Н. С. Грузовым я еду в Юзовку, пока что – прошу уверить графа Сен-Совера, что все сделано с полной осторожностью для охраны предприятия.

Общее положение। Спрос на металл – ничтожный। Полагаю торговать ферромарганом, сортовым и кровельным, получить заказы на мосты। На рудниках все в порядке, добыча мала – 30 000 пудов пока в сутки। Завод остановлен совершенно – 2 домны пойдут на ферромарганцевый чугун। Запасы руды, известняка – на 3—4 месяца полного хода. Однако работу будем развивать только в соответствии со спросом и при покупке – наличными вперед. Вся Екатиринославская губерния находится в сфере оккупации Австрийской, Харьковская и Область войска Донского, Крым – в Германской. Теперь приняты меры к открытию доступа к нефти… За границу пойдет марганец во всех видах и, вероятно, часть металла – полупродукта.

Я не могу никак уехать в Петроград – мое присутствие здесь крайне необходимо. Что касается нашего Петроградского Комитета, то ему следует перенести свою деятельность в Киев… ибо все пока говорит за твердое желание всех власть имущих уединить Украину от других частей России. Министры новые – очень деловые, и наш съезд промышленности, торговли, финансов и сельского хозяйства был предметом их особого внимания. В Юзовке (в Авдеевке) стоит 6000 войск, и в течение ближайших дней произойдет полное обезоружение всего населения – много оружия спрятано, и уже организуются подпольные партии для террора. В общем вся жизнь после большевистских времен стала похожей на «сказку» – когда видишь едущих поездом, как это во всем мире происходит, кажется просто странным. Продовольствие благодаря принудительных реквизиции и стеснений появляется; одно только – денежных знаков мало, но их собираются и печатать под обеспечение и вообще вылавливать из карманов. В Киеве я пробуду несколько дней еще; ибо надо действовать в полном контакте с Правит. Украины во всех вопросах. Потом поеду в Юзовку, оттуда или в Киев или в Харьков.

Примите уверения в моей совершенной к вам привязанности и дружбе, искренне Ваш, Адам Свицын

Донбасс – советский мегаполис

Своим нынешним видом Донецк, Горловка, Енакиево, Мариуполь, Макеевка и другие крупные центры промышленности Донбасса обязаны Советскому периоду существования нашей империи. Сто лет назад все они были скопищем разнородных, достаточно грязных и неприятных для жизни поселков. Известен отзыв столичного журналиста, посетившего Юзовку (Донецк) и Дмитриевск (Макеевку) в 1913 году: «Если Юзовку называют Лондоном на Кальмиусе, то Дмитриевск по-праву заслужил имя Чикаго». Или вот из письма невесте Константина Паустовского от 1916 года:». В глубокой яме, в выжженной степи, в туманах пыли – грязное, полуеврейское Юзово. Заводы и шахты. Желтое небо и черные от копоти люди, дома, деревья, лошади. Гиблое место. А завод напоминает одну из самых суровых и мрачных грез Верхарна».

Все было также и в конце 20-х-начале 30-х, как явствует из воспоминаний видного советского педагога Венгер-Катаевой, жившей в то время ребенком с родителями в Сталино: «Главной проблемой был уголь. Уголь накладывал отпечаток на все – на окружающую зелень, на лица людей; всюду, даже в самом Сталино, высились терриконы, в воздухе стояла угольная пыль. Мы выходили из дому в чистом платье, свежими, умытыми, а возвращались черными в буквальном смысле слова.»

Если честно, то и по сей день от поселковости донбасской никуда не денешься и глаза на нее не закроешь. Но все-таки прошлое не идет ни в какое сравнение даже с тем, что было построено в Донбассе уже в 30—50 годы. То есть, Донбасс, все-таки город целиком советский. И по судьбе, и по виду, и в известной степени – по менталитету.

Хорошо это или плохо мы здесь рассматривать не станем. Скажем только, что внедрение советского modus vivendi в глубины донбасского создания не совсем логично, если припомнить какого рода дал революционеров Донбасс стране победившей большевистской революции: анархист Зодов, эсерка Биценко, меньшевик Хрущев.

Да-да, самый известный выходец из Донецка грешил в молодости экономическими теориями меньшевиков и стоял на их платформе. К революции он просто присосался. Много позже, уже в годы учебы Хрущева в Промакадемии в Москве, это всплыло наружу и могло стоить как минимум карьеры будущему ниспровергателю Сталина и поклоннику кукурузы. Его спас Лазарь Каганович, знавший Хрущева по работе в дореволюционной Юзовке – Лазарь Моисеевич находился тут по заданию партии Ленина, трудился сапожником под фамилией Кошерович. Он поручился за Никиту перед тов. Сталиным.

Домик Кагановича, говорят, все еще сиротеет подслеповатыми окошками на проспекте Труда аккурат возле гостиницы «Великобритания», столь сочно описанной Паустовским. А вот дома-музея Никиты Сергеевича Хрущева не стало, рассказывают, в одну ночь – его вместе со всеми экспонатами снесли бульдозером глухой октябрьской ночью сразу после свержения всесильного генсека в октябре 1964 года. Правда, этот рассказ выглядит слегка неправдоподобным, если принимать во внимание, что мемориальная табличка, извещающая всех желающих со стен второго корпуса ДонНТУ, что в стенах этого почтенного здания, знавшего времена еще Юзовского коммерческого училища, протирал штаны за учебой лично товарищ Никита Сергеевич. Табличка, пожалуй, с 1964 года и не красилась, облупилась вся, особенно лик родителя Оттепели – нос у него просто как у пьяницы, но висит, никто не трогал, не трогает, и, скорее всего, не ронет.

Ну, да бог с ним, с Никитой. О нем написаны мегатонны книг и сняты километры пленок фильмов. Были в истории Донбасса личности не менее легендарные, но совсем не известные современной публике. Как, например, купеческая жена и отчаянная террористка Настя Биценко, «Железная Настя». Эта необыкновенная женщина тоже из наших, из донбасских. За Лёву Задова мы вам уже говорили, так послушайте за Настю, как сказали бы вам на поселке, где она родилась – на границе Донецка и Макеевки.

Донбасс в судьбе: железная Настя

29 октября 1875 года у крестьянина села Александровка Бахмутского уезда Екатеринославской губернии Алексея Камеристого родилась дочь Анастасия, Настенька значит. Пестуя малышку, кто в большой крестьянской семье тогда мог подумать, что Настенька станет знаменитой революционеркой и государственной преступницей?

Юзу – Юзово, Камеристому – камеристово

Время в донецкой степи было беспокойное – британский капитал, английские инженеры, русский размах привели в действие махину будущего – шахты, коксовые печи и главный вал ее – металлургический завод, прокат, рельсовое производство. Все это благолепие выстроилось в ряд в большом прикальмиусском котловане в семи верстах от Александровки и называлосьзавод Новороссийского общества и Юзово.

Впрочем, к середине семидесятых годов XIX столетия, возможно, еще не было в ходу ни Юзово, ни тем паче Юзовки. Чаще место сие звали Ливенским поселком, Ливенкой, а по-простецки «заводы». Александровские мужики поглядывали на заводы с опаской – шахты у них у самих в заводе были чуть не в каждой клуне, а вот домны и прочее тяжелое железо вызывало у крестьян озадаченность. Вербовщиков от завода «опчество» сельское развернуло в сторону дымов бурых, от которых те пришли, – не надобно! Земли в громаде были хоть и бедные, но негоже было крестьянское звание позорить.

Но завод – Молох! Его так просто не проигнорируешь, он сам тебя так проигнорирует, что любо-дорого. И потянулись-таки александровские хозяева к заводской конторе. Но не наниматься, а сдавать в аренду волов. У справных хозяев Александровки, как и Григорьевки, Семеновки, Михайловки и других окрестных сел и деревень, имелись волы, у крестьян, что покрепче умом да норовом, – не одна упряжка. Еще бы – у нас не суглинки российские, у нас на лошади не попашешь. А британцам заводским в первые годы приходилось решать непростые задачки тогдашней логистики, и быки в этих транспортных теоремах были важной составляющей. В целом, как пишут английские историки, Новороссийское общество держало 2600 волов для транспортных целей. Если вспомнить, что «чугунки» в те времена от центра Донецкого кряжа к порту Таганрога еще не протянули, то цифра вполне нормальная, только, конечно, не «держали» (где б завод держал и чем кормил такое фантастическое стадо), а «брали в аренду». Русские, украинские, греческие крестьяне вели своих круторогих к Заводу в яме: платили хорошо, ибо нужда в перевозочных услугах была велика.

Мы точно не знаем, сколько волов было у Алексея Камеристого, какие подряды ему доставались в дирекции заводоуправления. Скорее всего, мужик он был оборотистый, потому как смог накопить достаточно деньжат для того, чтобы младшую дочь Анастасию отдать учиться не в народное даже училище, а в женскую гимназию, что по тем временам было делом неслыханным – крестьянская дочь – и гимназия! Если сопоставлять с нашим течением времени, то это можно сравнить с тем, как владелец трех арендных грузовиков отдает учить свое чадо в Прагу или Барселону.

Настя – ученица

Признаюсь, читатель, я не очень много знаю подробностей из жизни Анастасии Алексеевны Биценко, урожденной Камеристой. Но недостающие фрагменты можно иногда восстановить по косвенным признакам. Так, можно почти со стопроцентной уверенностью утверждать, что Настя Камеристая по достижении 9-летнего возраста была отдана в 1-ю женскую гимназию Бахмута, которая открылась как раз в год Настиного девятилетия – в 1884 году. В Юзовке тогда гимназий не было.

Видимо, Алексей Камеристый не жалел денег на обучение дочери, да и та радовала родительское сердце успехами. Нетрудно посчитать (1884 плюс 8 лет), что гимназию крестьянская дочь Анастасия окончила в 1892 году. В Юзовке свирепствовала холера, приведшая тем летом к знаменитому «холерному бунту», наверняка болезнь прошлась и по ближним селам. Камеристый вздохнул свободнее, когда его любимица уехала учиться дальше – в Москву!

Ах, эти столичные города! В Первопрестольной у нашей донецкой слушательницы педагогических курсов Общества воспитательниц и учительниц появилось два увлечения – революция и наследник купеческого дела из Саратова некто Биценко. Они могли бы вечно конкурировать друг с другом в борьбе за Настино сердечко, но случилось следующее – в студенческом волнении на улицах Москвы была замечена Анастасия Камеристая. Полиция решила выслать ее из древней столицы и отправить в ссылку в… Саратов. Биценко не мог упустить свой шанс, и Анастасия сделалась его женой.

Настя – жена

Вот говорят, что не место красит человека, а напротив. Ничего подобного. Семейная идиллия супругов Биценко длилась недолго, но разбилась их лодочка не о камни быта, а о зарождающийся вал нового революционного движения. Именно в Саратове и именно в 1902 году родилась самая мощная и радикальная из социалистических партий России – Партия социалистов-революционеров или проще говоря – эсеров. Настя Биценко с головой окунулась в деятельность новой партии. Муж был вскоре забыт, заброшен, а потом и вовсе получил отставку.

То-то горевал, если был еще жив к тому времени, донецкий крестьянин Камеристый – дочка в люди вышла, выучилась, за купца вышла, какая же нелегкая ее понесла прочь от семьи, богатства, уюта и благополучия? Но впереди, впереди еще были главные испытания у Настиных родных – как на порыжелых брегах Кальмиуса, так и на волжских плёсах…

Настя железная

От Анастасии Алексеевны, несмотря на то что она еще до революции вошла в топ-список эсеровской верхушки, несмотря на то что она входила в число 13 женщин, допущенных в святая святых партии СР – «Боевую организацию», мало что осталось – скромные воспоминания да несколько фотографий разных времен. На всех карточках поражают глаза Анастасии: взгляд – мягкий, спокойный, почти безразличный и очень властный одновременно. Такой взгляд бывает только у людей, безгранично уверенных в себе и в правоте своего дела.

Анастасия очень быстро доказала партийным лидерам, что ее организационным способностям, а также смелости и хладнокровности позавидует любой боевик-мужчина, и ее вскоре пустили «погулять».

Время было пресуровейшее – 1905 год. Для тех, кто не знает, – в стране бушевала Первая революция. Биценко в Москве, участвует в вооруженном восстании, едва уходит из города, занятого гвардейскими полками, безжалостно расстреливающими всех подозрительных на улицах древней столицы.

Крестьянские волнения охватывают Саратовскую губернию, во главе которой стоит сторонник жестких и даже жестоких мер, будущий премьер-министр Российской империи Петр Столыпин. Но и его жестокости оказалось мало, чтобы залить кровью селян пожар народных волнений. Для этого из Питера присылают недавнего министра внутренних дел, известного вешателя генерала Сахарова. Военный генерал-губернатор с неограниченными правами – вот его полномочия. Он поселяется в доме губернатора гражданского и вместе со Столыпиным они из этого «штаба» прикидывают – так… вот эту деревню выпороть, эту сжечь, здесь повесить зачинщиков, а тут, пожалуй, можно и расстрелом обойтись. Призрак близкой Гражданской войны витал над головами двух усмирителей бунтов, двух губернаторов. Кровью и гарью смердела эпоха.

Надо ли говорить, что эсеры вынесли приговор карателю. Привести его в исполнение взялась наша дочь донецкого крестьянина из Александровки. Как далеко, как страшно занесла ее судьба. Какой груз взвалила она на свои плечи. Красивая, решительная… Она зашла в дом Столыпина, записалась на прием к Сахарову, дождалась, пока тот выйдет в приемную, и преспокойно разрядила в него револьвер.

Тюремный каземат. Суд. Приговор. Смертную казнь заменили бессрочной каторгой…

Настя молчаливая

Нерчинская женская каторга. Совсем рядом таскали некогда свои тачки декабристы. Теперь здесь медленно убивали самых опасных государственных преступниц. По воспоминаниям революционерок-каторжанок, Анастасия Биценко на каторге замкнулась. Она и раньше не пустословила, а здесь и вовсе превратилась в молчальницу. Кто его знает, что она передумала за эти годы. 11 лет на каторжных работах кого хочешь сломят. Ее не сломили.

Освобожденная Февральской революцией 1917 года товарищ Настя, железная Настя, спокойно и уверенно продолжала линию своей судьбы. Во время Октябрьского переворота она снова, как когда-то, на улицах Москвы. Здесь, в отличие от Петрограда, юнкера оказали сопротивление установлению новой власти. Товарищ Биценко ведет на них свой эсеровско-анархический отряд.

«Железная Настя» на переговорах в Брест-Литовске, 1918 г., wikipedia.org

Надо сказать, что после каторги Биценко отошла от самой радикальной части эсеровской партии и вошла в отколовшуюся от старых эсеров Партию левых социалистов-революционеров. В марте 1918 года она представляла свою политическую силу на переговорах Советов и Германии в Брест-Литовске. Там она заслужила репутацию самой неуступчивой из всех советских делегатов, исключая разве что Троцкого. Сидевший за столом переговоров аккурат напротив нее болгарский полковник Гавчев (Болгария в Первой мировой, впрочем, как и во Второй, была союзницей Германии) назвал ее «молчаливая мадам Биценко». Что ж, верно все подметил болгарин Гавчев.

Но Настя уже устала быть железной. Последний раз ее услугами эсеры воспользовались в июле 18-го, когда она передала бомбы для боевика Блюмкина для убийства германского посла графа Мирбаха.

Осенью того же года она порвала с эсерами и вступила в ряды большевиков. Рекомендацию старой каторжанке дал Яков Свердлов.

Анастасия Биценко не вернулась к партийной работе. Преподавала, работала во многих советских учреждениях. В частности, в Госземе, где прославилась своей строгостью, честностью и ровным, дружелюбным характером.

В 1938 году всех уцелевших эсеровских боевиков ликвидировали. Перед арестом Анастасию Алексеевну исключили из партии, сняли с работы в институте, и в тюремных списках она числилась уже как работница швейной фабрики. Суд и приговор были скорыми и неумолимыми – как и ее пули, выпущенные некогда во врагов.

Так закончился земной путь одной из самых ярких женщин Великой революции, крестьянской дочери из села Александровка Бахмутского уезда Екатеринославской губернии Анастасии Алексеевны Биценко. Впрочем, к тому времени это был уже город Сталино…

Письма Новороссии: Никита покладистый

11 августа 1925 г.

г. Одесса Украинская ССР

Милый мой Милечка!

Спешу сообщить тебе, что наши мытарства закончились и мы устроились самым лучшим образом. Помогла наша троюродная сестра Дора, у которой хорошо известная тебе золовка Ханочка служит горничной на партийной даче в Куяльнике. Она-то и пристроила нас всех в обслуживающий персонал через своего знакомого, того, что кум Просвирняка, который вообще ей очень давно симпатизирует, а теперь он ответственный работник в Овидиополе, но часто бывает в Одессе. Дай им все Б-г всего чего они пожелают.

В июне мы решили привезти из Балты папу и его сестру, которая как ты знаешь, после того как пережила два петлюровских и один деникинский погромы, и оглохла и ходит плохо. Мы все решили что ей как и папе надо ехать суда до моря.

Папа приехал и говорит, а шо Миша, где он. Он забыл, шо Миша уехал на Донбасс и мы теперь его мало видим. Миша живет в той самой страшной Юзовке, что теперь зовется город Сталино. Он учится в индустриальном институте. Чтобы быть потом инженером на заводе. Это хорошая и сытная работа, говорят. Но папа сказал, чтобы Миша приехал, а то он боится умереть и не увидеть младшего сына. Мы не стали говорить папе, что Миша стал большевиком и пошел по партийной линии, как сейчас говорят. И в институте он уже секретарь парткома. Правда, не главный, а второй. Папа спросил Иду, что, мол Миша делает в Донбассе. Ида промолчала, а Маня говорит: он в Юзовке, там легче прожить и сделать карьеру. Тогда папа спросил а там есть евреи? Тут уже Сёма ему ответил, он много раз ездил до Миши в Юзовку, то исть Сталино – да, папа, там есть евреи, там каждый пятый еврей. Ну, слава Б-гу, говорит папа, скажите Миши, чтобы приехал. Сёма сказал, что он поедет и привезет этого байстрюка. Это он не ругается, это у него такая шутка к Мише.

Дальше Сёмочка поехал у Харьков выписывать отпуск для себя, а после завернул в город Сталино, чтобы забрать Мишу.

Зачем вы приехали Семен Абрамович? Спросил его Миша, а Сема засмеялся – чтобы отвезти вас в Одессу на харч и купания Михаил Абрамович. Зачем это спрашивает ево Миша. А Сёма и говорит: старик тебя требует. Мы привезли его в Одессу. Старик говорит, что он плох и шо он должен тебя повидать. Заодно отъешься, байстрюк этакий, глянь тока на свое худое тело.

А Миша и говорит – нет. Никак не могу сей час с тобой поехать. Мы с Никитой отпуск на пополам поделили и первая половина отпуски евоная. Да он едет уже через два дня. Как так, говорит Сёма, а кто такой этот Никита. Никита, говорит Миша, это наш освобожденный секретарь партячейки института. Хороший такой парень Никита Хрущев его фамилия. Так попроси его сменять отпуска, говорит Сёма. Не, говорит Миша, неудобно мне. А Сёмка рассердился – сам пойду!

Расстроился Семен, пошел в институт и там познакомился со старичком одним. Он вахтер, а раньше был талмудистом в не то в Умане, не то в Луцке. Рассмотрел он Сёму и говорит – помогу мол советом. А разве что? – Да вот так, говорит старичок: Без пол-литры не ходи. Это ж Никита, все знают! Бери пол-литра, колбасу, огирочков и иди до него. Домой иди. Вин тоби за пол-литрой все сделает. А куда ж идти? – да на Рутченковку пойдешь, а як до шахты 31 добредешь ото воно и будет.

И что ты думаешь, Миля? Семен таки пошел, разыскал того Никиту и последовал совету и был вполне вознагражден за это. Они распили одну пол-литру, Никита сбегал за другой, встали из-за стола они уже друзьями. Назавтра Никита забрал заявление об отпуске и отпустил Мишу в Одессу до старика-отца и на откорм. Да, а через две недели с Харькова позвонил Сёме Абрам Венгер и сказал, что с Донбасса, с города Сталино приехал новый выдвиженец – тот самый Никита. Никуда он в отпуск не поехал. Ну, а кто бы поехал?

Целуем и обнимает тебя, дорогой Милечка, приезжай и ты к нам на грязи в Куяльник.

А Ханочка Мише скатерьт подарила дома тканую с вышивкой «Не забывай за наш родной Овидиополь».

Твоя сестра Соня Бреус

Донецко-Криворожский предок Донецкой народной

В революционных смерчах и борениях 20 века Донбасс по вполне понятным причинам не мог оставаться в стороне, скромненько ожидая своей очереди за всемирным счастьем труда. Донбасс, что тогда, что сейчас решительно отбивался от попыток сесть ему на шею. Но, несмотря на мощнейший промышленный, а главное – невероятный человеческий потенциал нашей горно-инженерной цивилизации, промежуточное расположение между Европой и Азией история постоянно играет с нами свою геополитическую шутку. Ее смысл сводится к названию старой ленинской работа: «Шаг вперед, два шага назад».

Не будем прикладывать это лекало к современности, посмотрим на прошлое. Будучи предприятием самостоятельным, но исключительно социально ориентированным, Донбасс в начале 1918 года попытался уйти в автономное плавание. И хотя от бабушки Украины (УНР) ему удавалось уйти, образовав 12 февраля Донецко-Криворожскую республику в рамках былого территориально-экономического комплекса, от дедушки Ленина спастись колобку Донбассу не удалось. Интересы империи потребовали смириться с местническими региональными интересами, и жизнь государства ДКР было недолгим. И уж, конечно, не столь эффективным, как нынешний вариант – ЛДНР.

А все роль личности в истории. Я снова говорю об Артеме. Почему о нем, а не о ДКР? Потому что любая моя попытка будет бледной тенью великолепнейшей книжки Владимира Корнилова, о которой здесь уже упоминалось. Читайте ее обязательно. Многое становится ясным не только в дне вчерашнем, но и в сегодняшних реалиях раскручиваются старые путанные узлы жизни и истории. Собственно, это и есть признак настоящего фундаментального исторического труда. А я, рассказав вам в главе про Святогорье немного об Артеме, побольше памятниках ему, здесь, в связи с упоминанием о ДКР, напротив намерен рассказать о том, что такое для Донбасса, донбассовцев Артем. После этого, надеюсь. Станет понятным, отчего у нас так много знаков почтения перед его памятью.

Артем и мы

Есть люди, истинный масштаб дел которых, да и самой их личности, видится не сразу. То есть, и современникам понятно, что они имели дело с человеком необыкновенным, и дела его показывали и харизму, и массу непростых, небанальных качеств, и потомки в нескольких поколениях чтили дела и слова его, даже ставили памятники, писали книжки – но не особенно старательно.

Это утверждение относится и к гениям, к великим, но и к просто выдающимся личностям тоже. Иногда так бывает, что только через десятки лет почитания и преклонения перед сделанным тем самым человеком для людей своего племени, для всего мира, для дела правды и справедливости, внезапно открывается истинная суть деятеля. Сильное потрясение в обществе может способствовать этому. Особенно в условиях идеологического вакуума, когда общество лишено признанных авторитетов. На мой взгляд, именно такой процесс происходит в Донбассе в отношении имени создателя и руководителя Донецко-Криворожской республики Фёдора Андреевича Сергеева, вошедшего в историю нашего края, в историю Советского Союза, а теперь и в современную историю России и всего мира под партийным псевдонимом Артём.

Товарищ Артем (Фёдор Сергеев), wikipedia.org

Может быть, у нас не было бы возможности посмотреть на Артёма свежим взглядом, если бы не разразившаяся война между Украиной и Донбассом. Если бы не то прискорбное обстоятельство, что, как и сто лет назад, засевшие в Киеве крайние националисты привели на нашу землю войну, привели врага, что, как и тогда, шовинисты украинского розлива (ведь не важно под какой личиной они скрываются – боевика из «Правого сектора» или украинского большевика) пытаются втащить земли Донбасса в свой проект насильно. Четверть века Донбасс предлагал Украине, которой неожиданно стали руководить потомки тех, с кем боролся Артём и вся ДКР, построить на обломках Советской Украины государство на основе общих экономических интересов. Увы, диалога не получилось. В донецких степях вспыхнуло восстание против циничного и наглого произвола нацистов. Как тогда. И вот Донбасс вспомнил свою трагическую попытку столетней давности остаться в лоне матери России.

Тогда было проще – весь народ от Москвы до Урала и Сибири не только не знал никакой Украины, но и знал, что Донбасс, Таврида, Новороссия – это исконно русские земли, этого не надо было доказывать. Тогда было сложнее – республика родилась ввиду германского нашествия, которому не было видно конца. Кроме того, ситуация осложнялась тем, что новое государство намеревалась съесть не только Германия, но и союзная Советская Украина, которая практически полностью была поглощена все той же Германией, строившей на территории от Карпат до Дона свой проект. Чем не сегодняшняя ситуация?

Но вот с чем повезло тогда и ДКР, и Советской России, так это с главным – кадрами. Конечно, такие люди, как Артём из ниоткуда не являются, поэтому посмотрим на его короткую жизнь внимательно.

«Походка развалистая»

Сегодня, когда мы говорим – Артём, то перед внутренним взором встают, прежде всего, известные всему Донбассу памятники руководителю Донецко-Криворожской области и затем республики. Монументальное искусство на то и монументально, чтобы силой искусства преображать простых людей в былинных героев. Артём с памятников смотрится гигантом с суровым лицом и тяжелыми пролетарскими руками. Между тем, внешность его была обычной

Полицейская карточка описывает 29-летнего Артема так:

«Рост средний, 2 аршина и 6 вершков – это чуть дотягивает до 170 сантиметров или около того. Шатен, темно-русый, от пристальных взглядов уклоняется, походка развалистая». Да таких людей на Руси – тьма тьмущая. Но, наверное, для революционера это было и неплохо, выгодная внешность, «человек из толпы» – ведь приходилось скрываться, бегать от филеров, прятать лицо, изменять походку, да мало ли премудростей надо освоить профессиональному борцу за социальную справедливость. Бывает, правда, эта наука бесполезной. Взять, хотя бы, другую донецкую знаменитость всероссийского масштаба, Лёву Зодова/Задова – под два метра рост, косая сажень, кулаки размером с тыквы, такому не легко. А Артём, похоже, в свое время овладел наукой скрываться в совершенстве. До нас дошел раздраженный рапорт начальству жандармского ротмистра Аплечеева: «Артем постоянной квартиры не имеет, из рабочего района не выходит, наблюдению не поддается, при случае арестую»!

Еще в школе я прочел книжку Николая Кузьмина «На рассвете» (повесть о Федоре Сергееве). Чуть ли не единственные впечатления, вынесенные из нее – восхищение умением Артема перевоплощаться и за секунды находить выход из, казалось бы, безнадежных ситуаций. Может быть, великий артист в нем умер, кто знает. Ведь талантливые люди, как известно, они талантливы во всем. Эта черта характера крестьянского сына Федора Сергеева одна из самых приметных в нем. К примеру, крестьянин, но реальное училище закончил и пошел дальше – получать высшее образование. Он не был исключением, конечно. Отец русской металлургии, академик Михаил Павлов происходил из семьи бедных казаков, искавших лучшей жизни в Закавказье, другой академик, начинавший в Юзовке и Енакиево, академик Иван Балдин, тоже с крестьянской копейки образование получал. Но жизненный путь Фёдора Сергеева скорее походил на тот, что избрала себе дочь возчика юзовского завода Анастасия Биценко – бросив учебу в Москве, она примкнула к эсерам, за убийство генерала Сахарова угодила на каторгу, откуда отправилась представителем эсеров прямо на переговоры о мире в Бресте, которые, кстати, в итоге и решили во многом участь Донецко-Криворожской республики. Федор поступил не куда-нибудь, а в Московское техническое училище – будущую знаменитую «бауманку», рассадник технической элиты Союза ССР и половины Европы, не говоря уж об Израиле.

Кенгуру и потомки английских каторжников

В императорской России у студенчества было два пути: либо в революцию, либо в профессию. Чаще всего выбирали второе, но и через игру в революцию проходили массово. Федор Сергеев выбрал первый путь. И у него получилось все самым превосходным образом. Достаточно сказать, что в 22—23 года он уже руководил харьковским подпольем и боевыми группами.

Отчет жандармского ротмистра от 11 ноября 1905 года открывает нам немаловажный талант Федора, ставшего к тому времени уже «Артемом»: «Отличаясь необыкновенной способностью убедительно говорить, он пользуется большим расположением у рабочих». «Необыкновенная способность говорить убедительно» пригодится Артёму во времена ДКР, но пригодилась она ему и ранее. Мы не будем здесь рассматривать подробно его революционную деятельность. Скажем только, что невероятная способность очаровывать и коммуникабельность рождали к нему доверие самых разных людей. Во время учебы в Париже в Русской высшей школе общественных наук близко сошелся с семьей знаменитого физиолога Мечникова. Получив пожизненную ссылку в Сибирь, бежал через Владивосток, Шанхай и Сингапур аж в Австралию, и там устроился по своему характеру: верховодил в социал-демократическом Союзе русских рабочих и основал в Брисбене газету «Эхо Австралии», разумеется, социалистического толка. Она, кстати, выходит в городке Брисбен и по сей день, можете зайти на ее сайт. Человеку без выдающихся способностей ничего подобного не провернуть. В письмах к знакомым из Австралии жалуется: «Английский мой слабоват». Мол, надо подучить, а то с местными тяжело общаться.

Общался целых семь лет. Стоит отметить, что столь удаленное место сокрытия Артема от охранки выглядит удивительным, не столь уж она и сильна была, вон Ленин со своей гвардией все больше по Парижам, Венам, да Женевам предпочитал блюсти свою безопасность. К тому же у Артёма, как у всякого истинно русского мужика, была неизбывно тяжелой тоска по родине и неприязнь к западным людям. В 1903 году у него была возможность остаться в Париже, а после заниматься партийной работой в Европе. Но Артем предпочел вернуться. Во-первых, любил он живое дело, а вот вторых, как объяснял сам: «„Я позорно бежал в Россию, потому что я чувствовал себя плохо среди непонятной мне европейской культуры. И чувствовал себя в своей стихии в сравнительно варварской России“». Улавливаете? В этих строках все – и русская простота нравов и нетребовательность к жизни, и понимание культурно-социальных различий Европы и России, и хитрый мужицкий прищур: в сравнительно варварской России. Тут уж и до водки с селедкой, квасом да родных осин недалеко. Но говорит это человек, сумевший поступить в МВТУ, владеющий английским, небезуспешно занимавшийся между делами еще и литературной критикой. Да, Луначарский и Троцкий имели образовательный ценз повыше, Сталин был непревзойденным природным практиком в организации партийной работы и контрпропаганды, но следом за ними (я не беру тут к рассмотрению Ленина или Плеханова – политических мастодонтов российской социал-демократии) идет фигура Артема. На одной доске с ним, пожалуй, только Дзержинский.

Итак, он года не выдержал в Париже, позорно бежал в Россию, а тут целых семь лет сидит на краю света среди кенгуру и потомков английских каторжников. Может, ему с ними и просто было, примерно, как с курскими, харьковскими, донецкими, да уральскими мужиками – все-таки нравы в Австралии куда проще европейских всегда были. А в те времена и подавно. Но есть одно соображение. Возможно, руководство РСДРП (б), предвидя мировую бойню, искало и нашло в нем своего агента в одном из самых крупных британских доминионов. Ведь на полном серьезе после мировой империалистической войны готовились к всемирному восстанию пролетариата против буржуазии. А тут такой человек в Австралии – крупнейшем поставщике шерсти, редких руд, говядины и рыбы. Тот факт, что Артем обосновался на зеленом континенте так основательно, а в годы войны неоднократно поднимал бучу среди тамошних трудяг и пытался подвести дело к, ни много, ни мало, австралийско-германскому сепаратному миру, за что сиживал и в местных каталажках.

Зато при первом же известии о революции в России Артем на всех парусах мчится домой. Телеграммы его товарищам, отправленные в пути, дышат поистине юношеским оптимизмом и нетерпением.

ДКР и уроки Артема

Роль Артема в истории ДКР хорошо известна. И поскольку сама история не входит в рамки заявленной темы, отметим только несколько моментов, на которых стоило бы сделать акценты.

ДКР на современной карте, wikipedia.org

Хотелось бы предостеречь те горячие головы, которые пытаются преподнести деятельность Артема на посту предсовнаркома ДКР как подвиг русского национального духа, как борьбу с украинским национализмом. При всей своей русскости, Артем был все-таки, в первую очередь, большевиком. Во вторую очередь, он тоже был большевиком, и в третью тоже.

Большевик он был правоверный и жутко дисциплинированный. Он был прагматик до мозга костей. Как мы видели в предыдущем эпизоде: партия сказала – Австралия, значит будет Австралия. И будет качественной вся работа там.

Перфекционизм отличал все, что делал Артем и другие, заметим, крупные коммунистические функционеры. Только это, вкупе с дисциплинированностью личной, дало возможность им создать мощное государство и выиграть несколько войн – от двух за существование государства до войн за космос, ядерное оружие, экономическое равновесие в стране, новую культуру, новую религию и души людей. Все советские перфекционисты показали, как истинно русское стремление к свободе, всегда понимаемое нами, как ничем и никем не ограниченная воля, может сочетаться с восприятием и переработкой соседних культур и нравов. И недаром первый космонавт Земли Юрий Гагарин восхищался жизнью и судьбой товарища Артёма.

Артем, как и большинство кадровых ленинцев, на дух не переносил национализм в любом его виде, хотя, конечно, националистическая мысль великих культур, таких как русская, германская, французская, китайская, рассматривались как естественные последствия развития имперских народов по собственному уникальному пути. Если же говорить о предпочтении Артемом и его соратниками по партии русской культуры и как государствообразующей, то, наверное, уместно было говорить о том, что исповедовали они своеобразный «русский интернационализм». Который, к слову сказать, прижился у нас в Донбассе. Ведь с самого начала нашей истории локомотивом ее был русский мужик из центральных великорусских губерний, но направляли его бег британцы, французы, немцы, бельгийцы, а позже и американцы-менеджеры. Национальные ручейки греков, татар, немцев, болгар, евреев, белорусов, армян, ингушей постоянно подпитывали русское море в Донбассе. Долгое время никто не вычитал из него украинцев и белорусов, но даже когда это произошло, то сделано было во имя принципов равноправия. И хотя многие коммунисты, работавшие на юге, понимали, что в будущем это может дать как раз эффект несправедливости, что многие потуги украинских деятелей продиктованы чуждой и русскому, и советскому государству идеологией, против генеральной линии партии до конца они не пошли. Все они помнили о единстве и вреде фракционности в рядах партии.

И в этом первый урок государственного деятеля Артема – урок дисциплины и мудрости

Артем понимал людей и умел быть с ними везде – и в бою, и в лазарете, и в голодной степи при отступлении, и на шахтах и заводах при их восстановлении.

Это второй урок – быть своим среди своих, знать их дело не хуже их самих.

Напомним, Артем работал и машинистом на руднике в Донбассе, и металлистом в Екатеринославе, и слесарем на паровозном заводе в Харькове.

Но самый главный урок Артема, который очень трудно выучить сегодня – это искренняя верность идее и мечте всей жизни. Она у него была одна – всемирное братство людей. После окончания Гражданской войны это казалось ему возможным. С его связями в международном рабочем движении, с именем в кругах горных рабочих, среди влиятельных деятелей профсоюзного движения Британии, Франции и Германии.

Известно, что Артем мечтал о создании Всемирного союза углекопов. Кому-то это казалось утопией, кому-то, напротив – угрозой могуществу капитала похлеще неопределенной мировой революции. И давно уже живет версия о том, что экспериментальный аэровагон, в котором ехали Артем и европейские деятели профсоюзов тем трагическим днем 24 июля 1921 года, слетел с рельсов под Тулой совсем не случайно.

Так это или нет, мы, скорее всего, никогда не узнаем. Ему было только 38 лет. Но он вошел в историю. Нашу историю.

Два символа – в истории, и в камне

Так уж получилось, что более всего память Артема была увековечена в Донбассе. Старинный купеческий уездный городок Бахмут переименовали в Артемовск, в соседней Луганской области есть еще один с таким названием. Главная улица Донецка до сих пор носит имя пламенного революционера. Украинствующие партийцы взяли свое. И Украинский музыкально-драматический театр в Донецке был назван именем Артема, а две из четырех книг об Артеме написаны харьковским писателем Полонским на украинском языке.

Лет пять или шесть назад австралийский писатель Томас Кинелли, написавший «Ковчег Шиндлера», по которому поставлен знаменитый фильм, написал роман «Народный поезд», основанный на фактах биографии Артема. Правда, говорят, изобразил он его не вполне исторично.

И все-таки странным образом образ Артема, его дело живет не в литературных произведениях и не в народных сказаниях, а в камне. Речь, понятно, идет о знаменитом нашем памятнике Артему в Святых горах.

Памятников Артему поставлено было немного, один из них украинские националисты уже свалили в Кривом роге, второй – в Харькове. Удивительно, что жив тот, что в Артемовске. Судьба его не может не тревожить, тем более, что первый, самый первый монумент Артема в Артемовске был взорван немцами во время ВОВ. Он, как и святогорский, был делом рук одного из самых известных киевских скульпторов Ивана Кавалеридзе.

Я уверен, что Кавалеридзе был влюблен в образ Артема, возможно, он соотносил свой ментальный облик с артемовским, ему импонировали необычайные романтические факты биографии знаменитого большевика. Он считал его частью созидающей силы, как и себя самого. Тот памятник Артему, который был поставлен в Бахмуте, не мог бы стоять в Донецке с его безупречно советским обликом. Вот представьте себе 15 метров постамента (почти высота фигур монумента Твоим освободителям Донбасс) и 15 метров сам Артем. И все это на месте нынешнего Артема – нонсенс. Тот, что был поставлен в 1967 году, гармоничен для своего места. Что касается вопросов о нехорошем пальце, выглядывающем не так, как надо, при определенном взгляде на монумент, то никакой антисоветчины. Все просто – скульптор Костин делал памятник в соавторстве с женой, она у него отвечала за изготовление мелких деталей, он не досмотрел, в мастерской было тесно, турели не было, чтобы повернуть скульптуру, вот и вышел казус. Но в целом памятник вполне себе пролетарский и вряд ли можно было бы сделать лучший для коммуниста Артема.

Два Артема поднялись над Донбассом и еще долго будут и его ориентирами, и его символами.

Первый – исторический образ народного гения, показавшего своей короткой жизнью возможность реального воплощения и равенства, и братства, и приближения к старинному крестьянскому православному идеалу – царству божию на земле.

Второй – образ в камне, овеществленный образ силы духа свободного человека. Он прекрасен, и он вечен.

Донбасс между войнами

Если по правильному, по сурьезному, то описывать дела и даты Донбасса надобно исключительно в советском стиле – скупо, но пафосно, обильно поливая справку цифрами производственных успехов и достижений передовиков. Но сдается мне, что так уж в свое время перестарались у нас с этим, что и не понять теперь, когда можно будет вернуться к этой манере изложения материала. Да, можно бы рассказать о пьянстве Стаханова, о том, как его последователь на транспорте славянский машинст Петр Кривонос, несмотря на молодость был определен в главные стахановцы в своей профессии, хотя о этого назначен был лиманский механик Шулипа, да «наверху» фамилия его не понравилась – то ли дело Кривонос! Можно было бы привести не так давно опубликованные разговоры по ВЧ-связи, в которых летом 1942 года нарком Каганович такими страшными матами кроет этого самого Кривоноса, прыгнувшего к тому времени из будки паровозного машиниста в кресло начальника Северо-Донецкой дороги. Но это все, граждане не интересно, почти не интересно. Нельзя же ей богу все время о выдающемся и выдающихся. Жизнь ведь текла и в низу, да еще как текла!

Чтобы представить себе, что происходило в городе Донбассе, надо читать прессу того времени. Например, газету «Диктатура труда».

В те далекие и кажущиеся сегодня нелепыми и смешными года, когда суровый взгляд, пламенная фраза и мозоли на руках ценились превыше всего, трудно себе представить какой-либо иной вид деятельности, кроме трудовой. Эпоха первой пятилетки мало располагала к сантиментам. Столь же мало она казалась пригодной для развития социальной и культурной сферы. И все же, и все же…

Не сталью единой

Люди остаются людьми, им всегда хочется развлечься. В конце 20-х годов в Сталино функционировали два кинотеатра, судя по всему активно посещавшиеся молодежью. Судить об этом можно, хотя бы из репертуара, публиковавшегося в окружной сталинской газете «Диктатура труда». Вы думаете, что предлагали «Броненосец «Потемкин»? Глубоко ошибаетесь. Вот, к примеру, объявление начала сентября 1929 года: «3,4,5 сентября – захватывающий боевик с участием Дугласа Фернбенкса «Багдадский вор». «Боевик»? – А мы-то думали, что это слово из современного словаря… Идущая на закат к тому времени эра немого кино, дала огромное количество высококачественных кинокартин, родиной которых была Германия – кинематографическая Мекка того времени. Наши предки имели счастливую возможность знакомиться с многими этими шедеврами. Во всяком случае имена Вернера Крауса и Иды Ворт были хорошо известны завсегдатаям кинотеатров «Червоный» и «ВУФК». Днем сталинская молодежь плавила сталь, рубила уголек, участвовала в комсомольских «кавалерийских налетах» на бюрократов, боролась с неграмотностью и религиозными пережитками, а вечером шла в кино, где лузгая семечки и нещадно дымя папиросами, жадно вглядывалась в мелодрамы и боевики из нездешней жизни. И одному богу известно, какие мысли рождались в горячих головах, какие грезы владели молодыми сердцами.

В реальной жизни было, конечно, не до грез. Безработица – следствие разрушенной экономики – все еще владела Донбассом. Тысячи людей числились на бирже труда и страсти по трудоустройству кипели и в быту, и на страницах газет. «Потребовался конторщик в расчетный отдел Красногоровского завода. Так вот, вместо того, чтобы взять безработного с биржи, взяли гражданку Болтенко, муж которой инженер и зарабатывает 300 рублей», – ябедничал рабкор «Диктатуры труда».

Как и сегодня, в 1929 году для того, чтобы получить работу надо было иметь образование. Хотя бы самое элементарное. Те, кто пошел в школы разных ступеней в 1922—25 г.г., уже имели приличные знания. Но тысячи и тысячи сталинцев оставались просто безграмотными. Неудивительно, что борьба за всеобщую грамотность приобрела в те годы характер очередной кампании, которую широко рекламировали. Некий сталинский врач А. Уманский со страниц «Диктатуры труда» заявлял, что берет на себя обязательство «обучить первоначальной грамоте не менее 10 человек» и призывал интеллигенцию, в частности врачей, уделять свободное от работы время делу ликвидации безграмотности. В другой заметке врачи Донецкого института патологии и гигиены труда, сообщали, что принимают вызов доктора Е. Гершмана о бесплатном прочтении 5-ти лекций о брюшном тифе, и в свою очередь вызывают своих коллег Свидлера, Богославского, Ростошинского, Ярославского, Сперанского, Паперного, Вайсмана, Нарбута и Тисова.

Культурный фронт в Донецком округе ширился, охватывая практически все слои населения. И вот уже в «Диктатуре труда появляется заметка: «Правление Вукоопспилки постановило создать 3 временные бригады из лекторов и образованных рабочих кооперации, которые организуют краткосрочные курсы для работников кооперативных магазинов Донбасса. «Бригады имеют задание повысить политическую сознательность работников прилавка». Ведь, «культурный и подкованный продавец – это сила!»

Антирелигиозные страсти

Но вы знаете, что более всего мешало преодолевать невежество. Правильно – религия. Отряды безбожников старались вовсю. Примечательное сообщение из Ясиноватой гласило: «Надоело слушать колокольный перезвон рабочим Ясиноватского поселка. Много говорилось о закрытии церкви, выносились резолюции, собирались подписи, а сельсовет до сих пор этого дела не двинул. Надо ускорить закрытие церкви».

До взрыва Свято-Преображенского собора в столице шахтерского края оставалось около двух лет…

Это православные. Евреи со своей синагогой разобрались куда быстрее. Осенью 1929 года синагога была сперва закрыта, а потом переделана в Клуб трудящихся евреев.

В то же время не забывали и о сектантах «В селе Ново-Николаевка, – писала „Диктатура труда“, – засела секта молокан. На их деятельность сельсовет не обращает внимания. А они перекинулись на соседнее село Богдановка. Ведут вражескую антисоветскую агитацию». Можно себе представить дальнейшую судьбу этих молокан. Минимум – Соловки.

Ну, и боролись с предрассудками. Шикарнейший заголовок одной из заметок того времени примечателен – «Знахарки резко размножаются» Каково, а?

За всей этой бытовщиной не стоит забывать, что и до революции Донбасс считался место неблагополучным в криминальном отношении. Тут и днем можно было всегда нарваться, а уж вечером никто не рисковал из дому без надобности выходить. Надо ли говорить, что в условиях разгула бандитизма после Гражданской войны, в донбасских поселках и городах еще долго нельзя было поручить за свою жизнь и здоровье в самых безобидных ситуациях.

«Диктатура труда» хлопотливо отмечала все, что происходило в криминальной сфере. Тогда это еще было возможно.

В городе Сталино, еще пять лет назад бывшем Юзовкой, царили голод, эпидемии тифа и несчастных случаев. Последние побеждали все. Если вспышек тифа в Сталинском округе (административная единица, существовавшая до образования в 1932 году Сталинской области) за второй квартал было 106, то несчастных случаев только на одном макеевском металзаводе им. Томского – 845. Судя по заметкам рабкоров, повсеместно на шахтерских поселках царили дикая антисанитария и грубый произвол – сильный пожирал слабого, невзирая на советскую власть.

Бандитизм в те годы носил характер повседневного бытия. То и дело в Сталино и окрестностях кого-нибудь раздевали. Ради поживы, разумеется. Вот, например, 1 декабря (в морозы уже!) «Диктатура труда» (далее – ДТ) сообщает, что «в 5 часов вечера вблизи шахты „Калиново“ четверо вооруженных грабителей раздели рабочих Козлова, Левенцова, Гуденникова и Александрова. После этого бандиты пытались ворваться в квартиру милиционера Идарова, с которым завязалась перестрелка. Пользуясь темнотой, бандиты скрылись».

Или вот летнее сообщение того же года: «Работница Серенко возвращалась ночью домой со смены. В 7 часов вечера возле 2-го ставка ее остановили неизвестные, раздели донага, после чего отпустили».

«Орудуют четыре брата Лукьянченко»

Хватало и краж. Причем, зачастую ДТ сообщает просто о курьезах, сегодня трудно представляемых. «В деревне Любимовка у гр. Тимошенко, Г., ехавшего степью, неизвестными ворами уведены две лошади». Или такое – «Из товарного вагона на ст. Иловайск было украдено 35 пудов (460 кг) подошвенной кожи. Милицией с поличным был задержан некто Дурков – бывший владелец шахты».

Не были редкостью налеты. ДТ писала: «В бараки рабочих по постройке дороги в с. Скотоватое, Авдеевского района ворвались трое вооруженных револьверами грабителей. Были нанесены ранения рабочему Алхилову, у 20 рабочих забрали 600 рублей и различные вещи». Некоторые сообщения словно перекочевали из американских газет: «Милицией задержан Самарский-Натаров Иван, который во главе шайки бандитов в 1928 году ограбил почтовый поезд».

Порой «шайки» буквально захватывали целые поселки. «Бандиты терроризируют Щегловку, – сигнализировала газета. – Там до сих пор орудуют на Григорьевке четыре брата Лукьянченко, сидевшие в тюрьме за уголовку 3 раза. Рабочие возмущены разбойными выходками бандитов и приняли решение о высылке Лукьянченко на Соловки. Но окружные админорганы не обращают внимания на просьбу и бандиты продолжают свирепствовать на Щегловке». «Крыша» была, что ли, у братьев Лукьянченко»?

Дерзкий побег Чемберлена

Милиция задерживала, но не всегда удерживала в своих стенах преступников. Как и сегодня, впрочем. Недавно из изолятора Марьинского РОВД сбежал грабитель. В октябре 1929 года ДТ писала: «Из Харцызской раймилиции бежал грабитель Белый Ф., который находился под стражей». Связь времен, однако… Только улыбку вызывает сообщение о том, что «25 октября в Сталино из двора милиции совершил побег вор Кравцов по кличке «Чемберлен». А сколько дает воображению короткое сообщение, что «задержан с украденной лошадью и поддельной карточкой на нее конокрад Базаренко, задержана также его дочь, изготовлявшая карточки».

Но случались и самые настоящие трагедии. Причем, педагогические. 25 октября газета вышла заметкой под заголовком «Почему застрелилась учительница Эскина». Сообщалось, что в детском доме (детгородке по тогдашней терминологии) в Каракубе под Старобешево выстрелом в висок покончила с жизнью учительница Эскина Е. И. Газета недоумевает, как так, почему? «Эскина проработала в детгородке немногим более полугода. Она – молодая стажерка, окончила Днепропетровский педтехникум». Журналист ДТ пишет, что нравы в детском доме просто жуткие – «случай самоубийства тут не первый. В мае тут повесилась 15-летняя ученица. Следствием было установлено, что самоубийство подростка явилось следствием чрезвычайно жестокого режима, враждебных отношений между детьми и склоки воспитателей».

Это конец 20-х! А за несколько лет до этого творилось в Донбассе порой и вовсе невообразимое. К счастью, газеты и об этом писали. На долгие запомнилась людям, например, «красная пасха» 1926 года – еще до слияния шахтных и заводских поселков с городом Сталино, бывшей Юзовкой в единый и неделимый механизм. Махновщина была, конечно, дикая. Примерно, как на украинских землях сегодня.

До революции на территории нынешнего Донецка было несколько десятков обособленных и во многом автономных поселков. И Юзовка была только первой среди равных. В 1926 году у властей созрела идея все эти поселки у заводов (металлургического, машиностроительного, Путиловского, химического) и многочисленных рудников объединить в одно городское образование. Урбанизация шла неспешно. Одно дело на бумаге дать приказ, другое – собрать воедино все эти Масловки, Александровки, Григорьевки, Рутченковки, Ларинки, Смолянки, Семеновки, Ветки, Рыковки и прочая, и прочая…

Надо сказать, что убедительней других доводов в пользу присоединения к Юзовке (получившей в буревом 17-ом статус города, а в 24-ом – имя Сталина) горнозаводских поселков звучала мысль о том, что без городской централизации жизни индустриального района нет никакой возможности навести порядок на предприятиях. Потому как вопросы дисциплины, и трудовой и производственной, нельзя решать эффективно одновременно в десятках населенных пунктах, скопившихся на близком расстоянии друг от друга. К середине 20-х годов каждый поселок стал, по высказыванию одного из местных журналистов, «сам себе город» – со своими порядками, обычаями, и – негласной улично-кабацкой «властью». В том, что это именно так, властям довелось убедиться весной 1928 года.

Рыковка, что на Донской…

«Рыковкой» и старой Юзовке, и в новом Сталино называли ту часть Донской стороны (до революции – земли Войска Донского), которая сразу за Кальмиусом соседствовала с бывшими владениями Новороссийского общества. Если проще – от нынешней шахты им. Калинина до проспекта Павших Коммунаров, от улицы Ратникова до кальмиусских ставков. Рыковка, имя которой досталось от первого владельца земель и угольных копей, казачьего офицера Рыковского, ко времени, о котором наш рассказ, являла собой скопище мелких шахтных поселков. Советская власть тут распространялась не далее рудничного двора. Далее царил закон грубого произвола местной шпаны.

Как это всегда бывает, за годы революционных беспорядков, ужасов гражданской войны и голодных послевоенных лет, анархия и преступность заменили закон. Никакие пропагандистские речи и плакаты, живописующие преимущества жизни в социализме по сравнению с прозябанием в капиталистических джунглях не могли затушевать неприглядность повседневной жизни. При рудниках заводились клубы. Организовывались спортивные секции, наглядная агитация призывала «не лузгать семечки и не курить на лекциях «общества по распространению…» и т.п., а в кривых переулках Рыковки шла своя жизнь – полуголодная, пьяная, свинцово-мерзкая. И однажды она показала себя во всей красе.

Христос воскрес!

…Пасха в 1928 году пришлась на 2 апреля. Хлюпая холодной весенней грязью, население одного из самых «забойных» рыковских кварталов – «Шанхая» шлялось с ночи вокруг церкви и горланило пьяные песни, набравшись по самые брови «ради божьего праздничку». Как писала позже об этом случае местная «Диктатура труда», «перепились все – даже женщины и дети». Как водится, начались пьяные драки-разборки. Отдельные стычки переросли в массовые побоища по всему «Шанхаю»: свистели в воздухе кастеты, дубины, заборные доски, ломались хрящи, трещали кости. Кровью были забрызганы все окрестные кабаки, стены домов и редкие на поселке тротуары.

Кто его знает, чем бы закончился обычный в общем-то для Сталино того времени эпизод, но дирекция рудников решила вмешаться в дело. Как же – под носом у них разворачивается побоище с религиозным оттенком, круто замешанное на алкоголе, а они молча смотреть будут? – Дудки! В конце концов, дирекция тоже из местных была, не лыком шита, не пальцем делана.

В гущу метелящих друг друга пролетариев были посланы шесть бойцов военизированной охраны. История не сохранила для нас имена этих шестерых отважных, а ведь стоило бы какой-никакой памятник им соорудить – они не только живыми вышли из столкновения со здоровенными лицами шахтерской национальности, но и сумели повязать четырех наиболее доблестных «шанхайских» бойцов. Только вот ведь беда – в камере поселковой проммилиции (была в те годы такая промышленная милиция на каждом поселке) свободных мест не было – под завязку забита была камера бедовым рыковским людом. Буянов пришлось вести на вохровскую гауптвахту.

Еще раз к вопросу о пролетарской солидарности…

И вот тут-то «шанхайская» толпа преобразилась и явила изумленным властям ту саму солидарность, которой они от нее добивались. Узнав об аресте своих забияк, похмельная толпа «гегемонов» направилась к гауптвахте, по пути обрастая все новыми и новыми соратниками. К гауптвахте явилось ни много ни мало более 300 рыковцев. Учитывая, что цифра взята из газетного отчета, можно предположить, что народу, алчущего «справедливости», собралось несколько больше.

Ну, судите сами – 36 красноармейцев из охраны рудника, уяснив себе, что толпа собирается освобождать тех самых четырех страдальцев, начала палить в воздух, и это никого не охладило. Как сообщала (почему-то только через полтора месяца!) «Диктатура труда»: «шанхайцы… двинулись тучей черной на управление охраны. Разгромили в щепки гауптвахту и освободили товарищей». Товарищей! – газетчики явно глумились над стражами правопорядка и симпатизировали «шанхайцам». А, может, просто кто-то родом был с Рыковки, да?

Из Юзовки (так в газетном тексте – авт.) телефоном был вызван конный отряд окружной милиции – не справились. Репортер радостно сообщает: «„Шанхайцы“, отразив нападение, с торжествующими криками победителей возвратились в свой „город“».

И что любопытно – никого не убили в этой дикой свалке!

И что? – А ничего!

Газета ничего не сообщила о последующих репрессиях против «шанхайцев». Скорее всего, их и не было. Какие там репрессии! – промплан выполнять надо, а тем же самым вчерашним дебоширам в шахту лезть, жизнью рисковать. Проще было «замять для ясности», выразив легкое порицание в прессе.

…Рыковка просуществовала до Великой Отечественной, а после как-то незаметно растворилась во времени, приняв новое имя – Калиновка. От забубенного же «Шанхая» и вовсе только эта история и осталась.

Донбасс в судьбе: Принципиальный Завенягин

Сначала мизансцена. 1922 год. Донбасс. Свирепый прошлогодний голод уложил индустриальный край на лопатки. На ладан дышит Юзовский металлургический завод, стоят залитые водой шахты, рабочие массово оставляют «убитый» город в поисках скудного пропитания. 6000 одних забойщиков покинуло рабочие места, 5000 металлургов забыли о домнах и мартенах, замер железнодорожный транспорт. Хлеб выдается по карточкам, но его не хватает. К лету становится понятно, что на хороший урожай в стране надеяться не приходится, что голод снова возьмет свое, что страшный, еще невиданный в России, урожай смертей от недоедания еще впереди.

Авраамий Завенягин уже в генеральскую пору, wikipedia.org

Большевики в Юзовке весь двадцатый и двадцать первый годы пытались самортизировать последствия многолетних войн, запустить производство, получить хотя бы мизер товарной продукции, столь необходимой и для строительства нового государства, и для добывания хлеба насущного. Потому как в голой донецкой степи, по всем разбросанным в пыльном зное рабочим поселкам не родила в те годы даже лебеда. А как говорил Лев Толстой, «голод в России наступает не тогда, когда хлеб не родит, а когда лебеда не вызревает», и нечем мужику спасаться от бескормья…

«Отцы» и «дети»

А теперь перейдем непосредственно к месту, времени и главным действующим лицам. Они у нас будут сведены воедино, как того и требует классический канон…

Спасать положение должны были кадры двух поколений – закаленные марксисты ленинского розлива и горячая революционная молодежь, опаленная огнем сражений Гражданской войны. Такая вот была кадровая политика. Сказано – сделано. Вскоре после войны в Бахмуте (Артемовске) был создан Комитет каменноугольной промышленности Донбасса. «Видимо, речь идет о 1921-м и начале 1922 года, – пишет об этом событии в своих „Воспоминаниях“ Никита Хрущев, – Когда я вернулся на рудники и стал работать на Рутченковских копях, угольную промышленность Донбасса возглавлял Георгий Пятаков, крупный политический и хозяйственный деятель. Он считался видным экономистом и слыл авторитетом. Потом его заменили, не знаю точно, по каким причинам». Уточним, – Пятаков командовал Центральным управлением угольной промышленности на Украине и заседал в Харькове. В Бахмут же «начальником Донецкого каменноугольного бассейна» (так его должность именуют в некоторых источниках) послали старого партийца, бывшего сормовского рабочего Ивана Чугурина.

А секретарем Юзовского окружного комитета ВКП (б) был неожиданно для всех поставлен 21-летний сын паровозного кочегара из-под Тулы (ст. Узловая) Авраамий Завенягин. Впрочем, в то время, если и удивлялись такому назначению, то недолго. Во-первых, паренек успел в 17 лет вступить в партию, побыть комиссаром политотдела стрелковой дивизии и предревкома в Старобельске, выдержав вместе с отрядами ЧОН нешуточную «гонку на опережение» в степных боях с махновскими партизанами. А во-вторых, революционная эпоха вывела в люди такое огромное число «гайдаров», что к этому привыкли. Да и должностишка председателя Юзовского окружкома партии та еще была.… Как принято, было говорить – расстрельная должность. Это потом коммунистов здесь прибыло, в сталинские да донецкие времена, а до тридцатых годов, если и встречались пламенные революционеры, то все больше из меньшевиков и бывших эсеров. Юзовка вообще считалась их вотчиной в те буревые годы.

Но бывший старобельский предревкома Завенягин тоже был парень не простой. Есть мнение, что протежировал ему Дмитрий Медведев, будущий легендарный командир особого отряда НКВД под Ровно в годы ВОВ. С Авраамием Завенягиным он познакомился, будучи начальником старобельской ЧК. Какие у них там были совместные дела неизвестно точно, но подсобить в карьере Завенягина Медведеву, вероятно, было по силам. К тому же он хорошо знал и Донбасс и понимал какие люди нужны в Юзовке на особой партийной работе. Принципиальные, непреклонные, с железным характером.

Нашла коса на камень!

И случай проявить свою неуступчивость и жесткий нрав молодому партийному лидеру представился весьма скоро…

Осенью 22-го года в Стране Советов было особенно голодно, рабочие Юзовки держались из последних сил. По полумертвым цехам завода гулял ветер, гоняя пыль и обрывки прокламаций, Первую линию, как впрочем, и все остальные линии, оккупировали стаи диких псов. Грабеж был повсеместным явлением. Местные газеты пестрели такими сообщениями: «В районе Дурной балки неизвестными была остановлена и полностью раздета донага работница Сердюк, возвращавшаяся со смены. Все вещи забрали». Бандитизм правил бал – на Рыковке, Александрово-Григорьевке, Пастуховке, Семеновке, Рутченковке «деловые» практически заменили собой Советскую власть, которая имела реальное влияние по сути дела только в районе завода и поселка Новый свет.

И вот представьте себе картину: в один прекрасный день по замершему в предсмертных судорогах городу с грохотом проносится мотор, в котором сидят судя по внешнему виду вполне партийные товарищи в кожаных фуражках с алыми звездами, орут дурными голосами пьяные песни (отнюдь не революционного содержания), размахивают револьверами и чуть ли не палят из них в белый свет как в копеечку… Фантасмагория, призрак проклятого прошлого, недавнего причем, с участием деникинских офицеров и махновских атаманов. Представить невозможно!

Одинокие, опухшие с голоду милиционеры, обалдело взирают на это немыслимое непотребство и внезапно узнают – о, ужас! – в предводителе разгульной компании не зажравшегося недобитого купчика, не потерявшего страх «спеца» из бывших, не обнаглевшего «в корень» заводилу бандючков с поселка, а самого товарища Чугурина! Того самого «начальника Донецкого каменноугольного бассейна».

Ну, понятно, никто авто не тормознул – начальство из Бахмута по Юзовке гуляет! Но по команде, понятное дело, доложили. Скандал жутчайший, политическое дело! Что скажет рабочий класс и так далее… Такими делами в те поры занималось ЧК. Под свой контроль брало, как минимум. Донесли в окружком партии. Дескать, товарищ Авраамий Павлович Завенягин, примите меры по партийной линии!

Наш Завенягин, при всех своих замечательных организационных качествах и личной беспримерной храбрости, все еще максималист – возраст! Не медля ни дня, он выносит на губком партии один единственный вопрос – исключить тов. Чугурина из рядов славной нашей Коммунистической партии, и точка! Чтобы неповадно было другим.

И окружной, и тем более, губернский парткомитеты застыли в растерянности. Как так – уволить?! Кого, – Чугурина? Личного друга Пятакова, члена партии с 1902 года, «искровца», одного из авторов большевистских манифестов в Феврале 1917 года?! Молокосос, без году неделя в партии требует исключить из нее человека, который в апреле 17-го на Финляндском вокзале лично вручал партийный билет самому Ильичу, прибывшему возглавить победоносную рабоче-крестьянскую революцию! Хорош гусь, нечего сказать.

Из Харькова резко и ультимативно отреагировал Пятаков – да мы тебя, сынок, самого исключим за поклеп на заслуженного борца за рабочее дело! Губком, чего вы телитесь, – готовьте постановление!

В общем, заварилась каша. Бумаги в переписке Харькова с Бахмутом и Юзовкой перевели… неизвестно сколько перевели, но, наверняка столько, чтобы оправдать ленинскую характеристику Пятакова: «Пятаков, – человек, несомненно выдающейся воли и выдающихся способностей, но слишком увлекающийся администраторством и администраторской стороной дела, чтобы на него можно было положиться в серьезном политическом вопросе».

Но не тут-то было. Пьяная выходка заслуженного товарища запротоколирована? – Запротоколирована. Решение Юзовского окружкома есть? – В наличие, со всеми подписями, включая подпись секретаря парткома индустриального техникума Хрущева Н. С. И ВЧК веское слово сказала, да и вообще – Авраамий Завенягин член Всеукраинского ЦИК, его так просто из партии тоже не попрешь.

Кончилось все, конечно, мирно. Полгода внутрипартийной «бузы» московские «спецлюди» урегулировали так. В 1923 году Завенягина поблагодарили за партийную непримиримость и услали на учебу в Московскую горную академию. Чугурин тоже покинул край терриконов. После этой истории он прожил еще долго, плодотворно руководя судостроительной верфью в родном Сормове. А Пятакова просто сняли. Тихо и благородно. Хрущев до смерти понять не мог за что…

Принципиальность, боевитость, умение стоять на своем пригодились Авраамию Павловичу Завенягину в его дальнейшей карьере. Окончив курс горной академии, он стал одним из крупнейших руководителей советской промышленности. Он директорствовал на «Магнитке» (где мог пересекаться с бывшим управляющим заводом НРО Адамом Свицыным), был одним из отцов-основателей Норильского никельного комбината, десять лет служил первым заместителем наркома внутренних дел СССР Лаврентия Берия, и, наконец, руководил первым советским атомным проектом. Вместе с академиком Курчатовым. После смерти Сталина и Берия, Авраамий Завенягин руководил Министерством среднего машиностроения.

Кстати, говоря, в Норильске, Авраамий Павлович установил для себя и подчинённых «законы управления Завенягина»:

– Первый закон: максимальная работа в нечеловеческих обстоятельствах

– Второй закон: спасение (в том числе собственное) – в неординарных решениях

– Третий закон: молодость – скорее достоинство, чем недостаток

Согласитесь, весомая характеристика мировоззрения большого человека.

Но и в могилу его свела все та же принципиальность и… бывший подчиненный по Юзовскому окружкому партии Никита Хрущев, вставший у руля Страны Советов. 31 декабря 1956 года, в канун празднования Нового года, Хрущев в категоричной форме потребовал от Завенягина присутствовать на торжественном заседании в Кремле. Тот отказался, сказавшись больным. Хрущев настаивал – быть и все тут! Негодование самодурством генсека и невозможность отказаться от своего слова нашли выход в остром сердечном приступе. Похоронили Завенягина в Кремлевской стене.

Я не знаю, гордился ли Донецкий горком компартии одним из своих первых и оригинальнейших руководителей. Очень жаль, если нет.

Донбасс в огне!

Писать о Великой Отечественной войне советского народа 1941—1945 гг. совсем непросто в наше время. С одной стороны – эвересты литературы на любой вкус и разного же качества. С другой – время уходящее как в воронку зыбучих песков, уносящее память о том великом и горьком, делает свое дело – сегодня многие неглупые молодые люди готовы читать о чем угодно и думать все, что душе по нраву придется, только не о немыслимом подвиге русского народа. Подвиге, сразившимся с самим злом и победивший его ценой миллионов жизней своих.

Писать о Войне в Донбассе сложно еще и по той причине, что она, война, в наших краях была крайне неоднозначна. Да, унесла сотни тысяч мирных жизней и бог весть сколько солдатских. На севере Донбасса, у Святых гор при наступлении наших войск в августе сорок третьего за три дня на дно Донца при переправах иной раз уходили целыми дивизиями. Ожесточенные бои шли на Миусс-фронте – от него у нас на всю жизнь зарубка Саур-могилы. На остальной территории значительных боев не было. Ни в сорок первом, когда Красная армия после отхода от Днепра выравнивала линию фронта по Донцу, ни в сорок третьем, когда немцы от Донца стремились бегом-бегом-бегом – оторваться от нашей армии и уйти за Днепр, за вал той обороны. Крупных штурмов городов не было. И в первом, и во втором случае, противники стремились освободить населенные пункты, не цепляясь за них, оставляя только прикрытие. Северский Донец, давший краю знаменитое имя, разделивший его на две половинки, проложил в регионе и границу по войне – оставив донецкую часть осенью сорок первого врагу, мы закрепились на Донце, шахты Луганщины продолжали отгружать на-гора уголек. Потом немцы прорвались и пошли к Сталинграду и Кавказу. Получили свое и покатились назад. И снова по Донцу, освободив только часть Донбасса, стояла Красная Армия – аж до Курской дуги.

О войне в Донбассе, понятное дело, тоже немало литературы создано. Как на мой вкус, одной из лучших является последняя книга известного нашего краеведа Михаила Альтера «Война. Донбасс» и «Сражение за Донбасс. Миус-фронт 1941—1943» Михаила Жирохова. Но, конечно, были книжки хорошие на эту тему и раньше. Но вот о чем точно не писали в советские времена, так это о том, как мы оставляли Донбасс, что творилось в городах, как относились ко всему люди. Страшная правда об этом содержится в дневниках одного из знаменитых советских угольных «генералов» Кондрата Поченкова, занимавшегося в октябре 1941 года эвакуацией предприятий углепрома Донбасса, а также вместе с армейцами уничтожавший их.

Кондрат Поченков, фото из коллекции автора

В грозовом 1941 году Кондрату Поченкову поручили заниматься эвакуацией шахтного оборудования и горняков Сталинской, а затем и Ворошиловградской области. Тогда же он стал вести дневник. Надо сказать, занимаясь этим делом, Поченков играл с огнем. Попадись этот дневник на глаза «органам», несдобровать бы Кондрату Ивановичу. Ибо запечатлел он горькую и неприглядную картину паники и дезорганизации всей жизни в Сталино в октябре 1941-го, когда германская армия подходила к Донбассу. Сей документ эпохи мог бы навсегда остаться втуне, если бы не был приложен к очерку «Самозабвенный труженик угольного фронта», подготовленному пять с лишним лет назад к 100-летию Поченкова Николаем Сафроновичем Сургаем (кстати, седьмой по счету руководитель Минуглепрома) в соавторстве с другим видным угольным «генералом» Сергеем Павловичем Фищенко. Благодаря этому мы с вами, читатель, можем представить себе воочию, что происходило в нашем городе в тот невероятно трудный военный час.

Первая запись в дневнике Поченкова относится к 8 октября 1941 года.

«Утром, – записал Кондрат Иванович, – были вызваны в комбинат „Сталинуголь“ управляющие трестами, которым были даны следующие распоряжения: 1) В течение суток произвести подготовку по всем шахтам выдачу на поверхность шахтного оборудования. 2) Подготовить взрыв в местах скрещивания квершлагов, уклонов, бремсбергов и штреков. 3) Подготовить шпуры для взрыва шахтных стволов. 4) Подготовить взрыв оборудования, которое не может быть вывезено».

Но если бы все было так просто, как на бумаге. Горняки и их семьи заволновались – как же так, их родные шахты будут взрывать! Такое тогда у людей отношение к работе и рабочим местам было. И через два дня началась кутерьма, нашедшая отражение на страницах поченковского дневника.

«На шахте №29 треста «Рутченковуголь» в ночь под 10 октября группа в количестве 5—7 человек ворвалась на квартиру главного инженера шахты Алексеева с требованием остановить подстанцию и затопить шахту, лишь бы не взрывать. На шахтах №31 и 2/7 «Лидиевка» группа рабочих (очевидно, спровоцированных) требовала прекратить доставку на шахту динамита и бензина, предназначенных для взрыва и поджога угля. Управляющий трестом тов. Карпачев прибыл в комбинат и заявил, что на шахтах нельзя найти запальщиков, которые бы произвели взрыв, так как их семьи остаются на шахтах (нельзя вывести из-за отсутствия ж/д вагонов).

Обратите внимание на слово «спровоцированные». Немцы были мастерами диверсий, в том числе и психологических. Абвер не дремал – агентов в Сталино забрасывали сотнями, ведь третьему рейху важно было захватить шахты Донбасса в целости и сохранности. Дестабилизация обстановки в ближнем тылу советских войск – такая стояла задача перед немецкими спецподразделениями. На шахтах Сталино и окрестностей продолжались беспорядки.

«В 7 часов вечера на шахтах №2/12 и имени Ф. Кона группа в 10—20 человек в окнах шахтной конторы выбили шибки, поломали двери конторы, разбили голову помзавшахтой Медведеву, избили жену парторга шахты в магазине, ворвались к нему на квартиру и поломали мебель, крича: „Шахты взрывать не дадим“. В 7 часов 20 минут на шахте №2/7 треста „Рутченковуголь“ неизвестные бросили в шурф №4 динамит, в результате взрыва выведен из строя вентилятор».

И все это происходило под бомбежками. 10 октября было сразу несколько налетов фашистской авиации на поселки треста «Рутченковуголь» и город Сталино.

11 октября, в день, который Поченков назвал «переломным после совершенно необоснованной паники двух предыдущих дней», на шахты подали первые составы, которых ни на что не хватало, естественно. «По сообщению управляющих трестами, – отметил Поченков, – людские массы на шахтах настроены как можно скорее эвакуироваться. Но из-за отсутствия (достаточного количества) ж/д вагонов планомерную эвакуацию осуществить почти нельзя. Поэтому каждая организация хватает по 2—3 даже открытых вагона и грузят семьи актива – это похоже уже на бегство».

Пессимистическая запись вполне оправданна, потому что беспорядки перекинулись на «Щегловку», а потом на макеевские, дзержинские и горловские предприятия. Народ не мог простить начальникам их шкурного поведения, ведь, как свидетельствует Кондрат Поченков, «директор Сталинского горного техникума и парторг, погрузив свои семьи на подводы, уехали, оставив в техникуме более 30 семей на произвол судьбы. Завшахтой №16—17 треста „Буденновуголь“, оборудовав карету „скорой помощи“, самовольно выехал с семьей, оставив шахту». Что ж удивительного в том, что «на шахте №4/21 треста „Сталинуголь“ толпа женщин, неизвестно кем организованная, избила завшахтой Лебеденко, зампарторга Техлиенко, главного механика Мелько, начальника участка Мачукало и машиниста врубовой машины Гудзя. Посадили их всех в погреб, разрушили телефонную станцию».

Народный гнев – штука опасная и неуправляемая. Факт: «Для разбора возникших беспорядков на шахту №4/21 треста „Сталинуголь“ выехал начальник областного отдела (внутренних дел. – Авт.) с четырьмя работниками. При его появлении на шахте он был окружен женщинами, вернулся в Сталино безрезультатно». «Едва ушел», – не удержался от едкого замечания Кондрат Иванович.

В городе, практически брошенном на произвол судьбы, воцарялась анархия и власть толпы. Зарплату никто не платил, начались проблемы с продовольствием.

«Отсутствие четкого руководства, – деликатно писал в дневнике Поченков, – со стороны области по снабжению рабочих хлебом и другими продуктами вызвало ряд беспорядков. На шахте №11 разграблен магазин, на шахте имени Горького столовая не работает, нет хлеба. На шахте №1/2 хлебные магазины закрыты, завшахтой скрылся. На шахте „Пролетарка“ столовую разграбили… В городе Сталино сбежал директор Госбанка, закрыв банк и прекратив все денежные операции. От директора макаронной фабрики в горком партии принесли четыре мешка денег, так как Госбанк закрыт и деньги сдавать некому».

12 октября Поченков записал в дневник:

«Вечером в кабинет к тов. Засядько, где мы беспрерывно находились, пришли завшахтой №3/18 треста „Сталинуголь“ Козубов, главный инженер шахты Корепанов, завшахтой №6 Горбачев, парторг Воробьев, вырвавшиеся из окружения рассвирепевшей толпы женщин и добравшиеся в Сталино. Мы каждого опросили, в чем дело и почему женщины бунтуют. Из разговора выяснено, что все эти беспорядки вызваны агентами врага. Всем известно о разбрасываемых листовках, в которых население агитировалось воспрепятствовать взрывам и затоплению шахт. Провокации возможны потому, что любой фашистский агент может свободно пройти на любую шахту и в любой район Сталино, так как посты военных и милиции сняты по неизвестным причинам. Имеются сведения, что директор аппарата областной газеты сбежал, оставив полностью исправную типографию. В городе несколько дней нет газет, а значит, и информации».

И все же Поченкову и Засядько удалось сделать многое для того, чтобы немцам не достались шахты в рабочем состоянии. Но сколько усилий пришлось приложить, сколько упреков и угроз услышать от простых людей! И враг здесь был уже ни при чем.

13 октября Кондрат Иванович отмечал:

«В 12 часов дня я, Засядько, Савков, Никоненко вместе с военинженером армии Ютриным выехали в трест „Сталинуголь“. Обстановка на шахтах треста сложилась следующая: мы дали приказ подготовить все горные выработки к взрыву, а также демонтировать оборудование для его вывоза, но в силу исключительно плохой работы ж/д транспорта оборудование вывезти не можем, семьи красноармейцев и лиц, призванных на спецстроительство, вывезти тоже не можем. Поэтому, когда мы стали посылать рабочих и горноспасательные части для производства работ, связанных с подготовкой к взрыву, жены рабочих организованно окружили шахты №1, 5, 6, 4/21, 10 и др., посадили в подвал нескольких завшахт и парторгов. К нашему стыду, часть коммунистов сбежала с шахт. В силу этого шахта №5 вот уже два дня находится во власти разъяренной толпы».

«Несмотря на все это, – продолжает Поченков, – шахты подготовлены ко взрыву и будут взорваны».

Кондрат Иванович особо выделял шахту №1 им. Челюскинцев. Передовое, отменно оборудованное производство, славилось в Сталино организацией труда. Взволнованно вспоминает горный инженер Поченков, что «на шахте №1 имени Челюскинцев мы застали только одного парторга т. Корсуна, который ознакомил нас с расположением объектов. На шахте спокойно. Шахтный двор пуст. С нижней поверхностной площадки слышен шум воды, которая отсчитывает последние часы этой передовой в тресте шахты. Как жалко, что созданное народным трудом приходится полностью разрушать, но интересы Родины требуют этого. Лишь бы победа, а потом все воздвигнем новое».

В следующие дни в дневнике короткие, обрывистые записи:

«В Сталино становилось все опаснее и тревожнее. 14 октября 1941 г. В 5 часов утра получил сообщение, что шахты №5, 6 и 5-бис треста «Сталинуголь» взорваны. На шахте «Бутовка» произошел взрыв метана при палении шпуров. На станции (макеевской горноспасательной. – Авт.) не оказалось респираторов. Вызываем Чистяковский горноспасательный отряд.

16 октября 1941 г. Живем почти в опустошенном городе.

18 октября 1941 г., г. Сталино. С утра слышна оружейная канонада. 11 часов – предложено выехать в г. Орджоникидзе (тогда Енакиево. – Авт.). В этом же городе должны расположиться все областные организации. Итак, прощай, город Сталино, город угля, металла, химии и машиностроения».

Трудные были времена. Эпические, куда там Трое…

Да и герои – из простых в общем-то людей выходили совершенно греческого да римского стоического поведения.

Донбасс в судьбе: директор Андреев

Лично я, кроме Павла Андреева, знаю всего двух директоров Донецкого металлургического, столь же много значивших для него, сделавших для него, для города. Не будем брать в расчет Джона Юза – это отдельная песня об отце-основателе. Но я имею в виду первого русского директора завода Адама Свицына и первого советского – Ивана Макарова. С именем первого связан подлинный технический прогресс завода, с именем второго – возрождение из руин Гражданской войны, а затем – прорыв в технологические дали будущего в годы первых пятилеток Страны Советов. Андреев напрямую, из рук в руки у Макарова эстафеты не принимал, но ему довелось в страшном сорок первом уничтожать то, что тот строил, а два года спустя срочно восстанавливать. То есть все три, выражаясь фигурально, были кризис-менеджерами, людьми «длинной воли», если по-евразийски. Хотя бы уже поэтому все трое должны привлекать наше с вами самое пристальное внимание. Об Адаме Александровиче Свицыне мы уже с вами беседовали как-то, об Иване Гавриловиче Макарове разговор впереди, а сегодня больше внимания Андрееву.

Где Фадеев и Андреев? – На Старомонетном!

Павел Васильевич был типичным продуктом эпохи: сын сельского учителя, рвавшийся к знаниям, по бедности не совладавший с курсом наук в Екатеринославском горном училище, где, как мы помним, в канун Великой Октябрьской революции преподавали светочи горно-металлургического искусства Михаил Павлов и Александр Терпигорев. У них же, едва смолкли последние залпы «гражданки», молодой тверитянин доучивался уже в Москве, в Горной академии.

Забубенное это было время. Народ, молодой и горячий, прошедший через адовы круги семилетнего человекоубийства, искал себя. Но по-всякому бывало. Вот Андреев Паша себя нашел сразу и навсегда в металлургии, а едва отошедший от ранения на кронштадтском повстанческом льду Фадеев Саша громогласно читал Блока на весь Старомонетный переулок, в котором стояло общежитие, а потом и вовсе подался на хлеба партийно-литературные. Забегая вперед, скажем, что будущий директор Сталинского металлургического и автор «Разгрома» и «Молодой гвардии» поддерживали дружеские отношения всю свою жизнь. Кстати, курсом или двумя позже окончил Московскую горную академию еще один герой наших очерков по истории Донецка и Донбасса: помните, мы встречали на страницах книги Авраамия Завенягина, принципиального партсекретаря из Юзовки, ставшего директором Магнитки, строителя Норильска и второго человека в советском атомном проекте?

Чернорабочий Круппа

Но – к Андрееву. Его судьба могла никак и не пересечься с судьбой Сталино (Донецка-то он не застал, да и предположить не мог, что город сменит имя). По окончании Горной академии инженер-металлург Андреев получил замечательное назначение – на московский завод «Серп и молот». Там на мартене его научили варить простую сталь. Пока простую. Потому что старательный молодой специалист вскоре получил превосходный шанс перейти в высший класс металлургии. Грянула Индустриализация – эпоха не до конца осмысленная даже в советское время, что уж говорить про день сегодняшний. Тысячи и тысячи советских инженеров поехали в двух- и трехгодичные командировки. Их тогда можно было встретить по всему миру, по всему промышленному миру – в Детройте, на заводах Форда, в Чикаго на предприятиях Мак-Кормика, в Эссене – на гигантах Круппа.

В обыкновенный мартеновский цех постигать передовые методы тогдашней металлургии попал и Андреев. Хорошо знавший Павла Васильевича очеркист-известинец Борис Галин так описывал этот период жизни будущего директора сталинского металлзавода:

«Там он застал сотоварища по Горной академии инженера Тевосяна Ивана Тевадросовича (кстати, вместе с Фадеевым он штурмовал мятежные форты Кронштадта). В кожаном фартуке, с лопатой или ломом в руке Тевосян работал на канаве у мартеновской печи. Это была тяжелая, грязная работа. Немцы прозвали Тевосяна, будущего наркома черной металлургии СССР, „Дер шварце Иоганн“. Тевосян отличался бешеной работоспособностью. Казалось, он не хотел терять ни одного дня, ни одной секунды. Он и сам стремился взять самое ценное у капиталистов в металлургической технике, и товарищам советовал учиться везде – на канаве, на разливке стали, на площадке у мартеновской печи, учиться у газовщика, у канавщика, у сталевара, у обер-мастера, у инженера, у лаборатории, в библиотеке».

Ведь европейская металлургия прошла свой, свое-образный, отличный от нашего путь развития, имела неоценимую для молодой русской, советской металлургии исторический опыт технологической культуры. И Андреев понял, что нужно, отбросив самолюбие, идти сверху вниз, вооружившись для начала ломом или лопатой, позабыв на время про свой диплом инженера-металлурга.

«После работы в мартеновском цехе, – пишет Галин, – Андреев переодевался и шел в лабораторию, библиотеку или принимался за свои записи. Теперь это был инженер – жадный, настойчивый, целеустремленный, стремившийся осмыслить опыт работы на германских заводах».

Талант и везение

Кстати, дружба с Тевосяном, невероятно одаренным человеком, которому сам Крупп предлагал остаться у него работать, много дала Андрееву.

«Тевосян – титан металлургии. Мне всегда казалось, что каждое дыхание домен и мартенов в каждый час и каждую минуту контролировал и регулировал этот человек удивительной трудоспособности», – скажет о нем гораздо позже председатель Госплана СССР Байбаков. Рядом с этим титаном, написавшим в загранкомандировке по ходу дела небольшой труд по непрерывной разливке стали, стыдно, невозможно было вести себя по-иному.

А после Эссена были еще Чехословакия и Италия, чьи металлурги славились в те времена выделкой особых сталей, которые очень хороши, как вы понимаете, надеюсь, в делах оборонных, да и в наступательных не помешают ни армии, ни флоту, ни, в известной мере, авиации. 1929—1930-й – годы напряженных, с набиванием шишек, прорывов от сохи к современной технике, годы столь же напряженной и, не побоюсь пафоса, – одухотворенных поисков и учебы советских инженеров. Так Страна Советов выращивала элиту своей тяжелой индустрии. В этот пул попал и Андреев. А раз попал, то и карьера его шла вверх. Хотя и не могу сказать, дорогой читатель, что шагами семимильными она шла, но все-таки.

На Юг, в Сталино!

По возвращении из-за кордона Павел Васильевич был поставлен начальником мартеновского цеха на родном заводе. Но вот в 1937-м мы видим его делегатом знаменитого в истории советской промышленности приема в Кремле металлургов и угольщиков.

В том же году Андреева вызывают в Наркомат тяжелой промышленности и предлагают новую работу. Суть ее в следующем – надо укреплять кадры черной металлургии Донбасса. Время тревожное, товарищ Андреев, того и гляди война, в условиях которой уголь и металл дороже золота. Так что, Павел Васильевич, что вы скажете о том, чтобы поехать на Сталинский металлургический завод? Там как раз нужен толковый главный инженер.

«Приказ о назначении Андреева главным инженером Сталинского металлзавода был уже подписан, но нарком, беседовавший с инженером, – писал уже после войны Галин, – не торопил его с ответом.

– В ваших глазах виден жизненный опыт, – сказал нарком. И, видимо, понимая, что творится в душе инженера, которому трудно оторваться от обжитого, привычного, он посоветовал ему: – Ищите новое!..»

И Павел Васильевич отправился в Донбасс – край, где ему предстояло провести около восьми лет (за вычетом двух лет в эвакуации на Урале), поехал на старейший на Юге завод имени Сталина в городе имени Сталина.

Одним из благ, дарованных нам Господом, является то, что мы не знаем, когда нам уготован смертный час. Не знал об этом и Павел Васильевич Андреев, собираясь в 1937 году в Сталино. Принимая дела в начале 1938 года, не ведал главный инженер старейшего на юге металлургического завода, что вместе с ним ему предстоит пережить войну, эвакуацию, горестное и радостное одновременно возвращение в Донбасс и, наконец, – счастье возрождения завода. Счастье, которое дано пережить далеко не каждому инженеру. За мглой грядущих лет было скрыто от сорокалетнего главинжа СМЗ им. Сталина, что через десять лет он будет положен в жесткую рыжеватую землю Донецкого кряжа…

Главный инженер – главный на заводе

Сразу после Великой Отечественной войны в лучших центральных журналах и газетах (не говоря уже о региональных) обозначился большой спрос на рассказы о Донбассе, о том, как он встает из руин – в дымах и стальном грохоте. Это был своеобразный не только госзаказ, но и заказ общественный. Несколько очерков было написано и о Сталинском металлзаводе, три из них использованы в этих заметках. И вот, что характерно – повествуя о роли главного инженера Андреева в развитии предприятия или эвакуации на восток, авторы почти обходили молчанием предвоенного директора Лядова. Упоминание – и только. Зато Андрееву уделялось самое пристальное внимание. Скорее всего, тут не было желания понравиться депутату Верховного Совета, каковым Павел Васильевич стал в 1946 году. Возможно, просто сотрудники Андреева, рассказывая о своей жизни последних лет, отождествляли руководство заводом именно с его фигурой.

Впрочем, мирному времени отводилось не так уж много места. Известно только, что за три довоенных года главному инженеру Сталинского завода Андрееву удалось коренным образом реконструировать ряд цехов завода, воплотить в жизнь ряд технических новшеств с тем, чтобы завод в Сталино работал бы по полному циклу. Это и все, что известно о деятельности Андреева до войны. Ну, вот разве что еще такое – Павел Васильевич слыл в наркомчермете спецом по мартеновским печам, а как раз мартены в Сталино «хромали» на обе ноги.

О том, как эвакуировали завод на восток, в уральский город Серово (за Полярным кругом, между прочим) написано достаточно много, остановимся на этом как-нибудь в другой раз. Здесь заметим только, что перемещение завода за тыщи километров проведено было по большей части организованно и эффективно. Полторы тысячи донецких металлургов обосновались на новом месте и начали давать стране сталь – все для фронта, все для Победы! А производителем работ назначили Андреева. Это уже была, по сути, директорская должность.

Бери шинель – пошли домой!

Прошло чуть больше года. И настало время подумать о возвращении. Андреев узнал об этом в самом конце 1942 года, когда Гипромез (Государственный институт проектирования металлзаводов), тогда располагавшийся в Свердловске, затребовал у Павла Васильевича основные характеристики – общую по заводу и отдельные по цехам.

А потом наступила ночь на 7 сентября 1943 года, когда посреди обычного заводского совещания из Свердловска позвонил заместитель наркома черной металлургии и зачитал Андрееву приказ о возобновлении деятельности металлургического завода в Сталино, организации восстановительных работ и назначении его директором.

Павел Васильевич только и спросил:

«Сталино взят?»

«Идут бои на подступах», – был ответ…

Сборы были недолгими. Нарком Тевосян торопил Андреева. Павел Васильевич только и успел собрать необходимых ему в Сталино инженеров и техников, взять «сидор» с хлебом и по маршруту Серово-Сведловский аэродром – Москва – аэродром Старобельска добраться до Донбасса. Оттуда до Енакиево донбассовцам довелось добираться на тендере одного из паровозов, составленных в «сплотку» из машин. Настелили полыни поверх угля – и вперед!

Встреча в пути

В Енакиево металлургам дали грузовик. В степи под самым Сталино встретили «виллис» Тевосяна. Андреев соскочил с грузовика, поспешил навстречу вылезающему из «легковушки» его соученику по Горной академии.

Как ни странно для в общем-то рядового эпизода, существует целых три варианта (и допускаю, что еще может быть найдены неизвестные) встречи Андреева и Тевосяна: а) Борис Галин, «Начало битвы»; б) Алексей Ионов, «Черты одного характера»; в) Григорий Володин, «Из руин». В целом содержание очерков сходится, что позволяет говорить об использовании их авторами одних и тех же источников. Беседы с самим П. В. Андреевым и людьми из его окружения Галин писал в сорок шестом со слов самого Андреева. Ионов писал тоже в сорок шестом и дописывал 11 лет спустя, непонятно с чьих слов. Володин писал еще позже и, скорее всего, пользовался воспоминаниями будущего директора ДМЗ Ивана Ектова, ехавшего в той же машине в сентябре 1943 г. Ну и, похоже, Галина читал не менее внимательно, чем автор этих строк.

Ионов опустил эпизод со встречей вообще.

Володин написал: “ [Тевосян] подошел к Андрееву, крепко пожал руку. Посматривая на радостно возбужденного Андреева, сурово сказал:

«Завода нет».

«Завода нет» – эту фразу Тевосян будто бы повторил инженерам из грузовика.

Галин дал такое описание:

«Я был у тебя», – сказал Тевосян своему сотоварищу по Горной академии.

«Ну, что? – взволнованно спросил Андреев. – Пострадал? Сильно пострадал?»

«Сильно, – сказал Тевосян и не стал больше распространяться. Ему, видимо, не хотелось огорчать Андреева. – Сильно, – повторил он и мягко добавил: – Поезжай, посмотри. Посмотри и подумай».

Тевосян поехал в Макеевку, а Андреев в Сталино, к себе на завод».

То, что собеседники послевоенных журналистов (кто бы это ни был – сам Андреев, сменивший его Баранов или ставший еще позже Ектов, тоже ехавшие в том енакиевском грузовике) посчитали важным передать разговор директора Сталинского завода с наркомом, говорит о том, насколько острым было впечатление металлургов, вернувшихся к своему практически мертвому заводу (при немцах в кузнечном цехе делали рессоры). Из чувства исторической тактичности (пусть в живых уж никого из участников событий и нет) и я опущу описание жутких картин, представших взору и фронтовиков, и прибывших с Урала производственников, да и тех, кто пережил ужасы оккупации в самом Сталино. Никому из них не могло и в голову прийти, что груды металла и кирпича, некогда бывшие заводом, оживут и станут таковым вновь всего за полгода.

Когда-нибудь мы с тобой, читатель, вместе перелистаем страницы истории восстановления Сталинского металлургического. А пока остановимся на одной, пожалуй, самой впечатляющей истории. И снова – слово Борису Галину. Следующие несколько абзацев почти прямая цитата, точнее, вытяжка из его очерка сорок шестого года.

«Living next door to Alice…»

Как известно многим из нас, так называется популярная некогда песня Майка Чепмена, ставшая хитом группы «Smokie». В 1972 году, когда песня создавалась, наверное, были живы еще и благополучно трудились на Донецком металлургическом заводе им. Ленина участники и свидетели замечательной технологической операции завода по задувке доменной печи №2 – первой в ряду восстанавливаемых домен. Операцию провернули не без участия своей, сталино-заводской «Аlice».

«…в истории каждого завода, каждой шахты имеется своя творческая вершина, – писал Борис Галин спустя два года после описываемых событий, – та точка напряжения, которая, как в фокусе, показывает присущую Донбассу силу жизни. Такой творческой точкой напряжения для Сталинского завода стал пуск второй доменной печи».

Четырнадцатого февраля 1944 г. вошла в строй четвертая мартеновская печь, пятнадцатого марта – прокатный стан 400. Пуск доменной печи запланировали на 30 марта. С ее вводом завод получал полный цикл – от чугуна до готового проката. Но из всех пусков заводских мощностей этот, доменный, был самым ответственным. И не только потому, что домну задуть – целое искусство, а в тех условиях – тем паче, но еще и потому, что инженерам завода, его руководителям пришлось идти на серьезный риск. Но послушаем Галина:

«Удачный ввод в строй доменной печи зависел от многих причин. Однако главное, отчего зависел исход этой операции, была проблема воздуходувной машины. Нужна была мощная, но ее не было. Вопрос встал так: либо ждать, когда прибудет новая мощная машина, либо решить задачу пуска завода и дать металл сегодня на машине «Аллис» (такова была старая русская традиция написания английского «Alice»). Машина «Аллис» была историческая машина. Когда-то, свыше сорока лет назад, академик Павлов, работавший на Сулинском заводе, закупил ее в Америке. Хозяева даже упрекали Павлова – слишком дорогую машину купил. До войны она доживала свой век на Сталинском заводе, потом ее перевели в резерв и лишь изредка подпрягали к основным воздуходувным машинам.

Жизнь пощадила машину. Когда Андреев вернулся с Урала, ее нашли под развалинами здания воздуходувной станции. Но она имела такие большие запасы прочности, что ее удалось отремонтировать. Эта машина открывала возможность быстрого пуска доменных печей. Но все же пуск был связан с риском. Для принятия решения нужен был строгий расчет – сумеет ли печь жить при той ограниченной норме горячего дутья, которую ей даст старая воздуходувка, или она задохнется? Как тут ни мудри, но если вы пускаете печь на маломощной машине, если вы не имеете резервной на случай аварии, то вы как бы идете по острию ножа».

Но фронту нужен металл. Андреев, в другом положении не позволивший бы пускать «Аллис», должен был решиться. И он решился. К тому же директор понимал, что удачный и быстрый пуск доменной печи послужит источником оптимизма для заводчан. А он так им был нужен…

Тевосян позвонил двадцать девятого:

«Решились?»

«Решились», – ответил Андреев.

30 марта старейший обер-мастер завода Данила Архипович разжигал печь. «Не торопясь, спокойно положил стружку в горн, облил керосином и зажег раскаленным ломом. Через сутки воздуходувка работала прекрасно. И вот вечером старый обер-мастер пробил отверстие в летке, и хлынул металл».

…В тот вечер Андреев хотел побыть один. Он в последние годы жизни часто поступал так – брал машину и уезжал далеко в степь. Жена Надежда Николаевна в таких случаях не искала его, она знала: два-три часа езды на огромной скорости успокаивают Павла Васильевича и даже снимают головные боли. Вот и после пуска второй доменной директор отправился в степь. Остановившись у ставка, он слушал ночную тишину, и сердце переполняла радость и гордость профессионала – мы сделали это!

Хозяин «Старого Юза»

1946, Москва, Колонный зал Дома Советов. Знаменитый юзовский и енакиевский металлург, ученик самого Курако, Иван Павлович Бардин задерживает в своей руке руку директора Сталинского завода Павла Андреева:

«Ну, как там поживает наш старый Юз?»

«Старым Юзом», «стариной Юзом» русские металлурги чуть не до 50-х годов звали завод у Кальмиуса. Традиция!

«Отлично поживает, – ответствовал Андреев, он мог позволить себе теперь немного и поблагодушествовать, – замечательно молодеет „Старый Юз“ и готовится встретить свое 75-летие!»

Директор Сталинского метзавода был человеком сугубо техническим, до мозга костей металлургической натурой, но не чужд был и литературе с психологией, и даже историографии. Как мы видим из слов Андреева, металлурги старейшего в Донбассе и на юге России завода собирались отмечать, и будьте уверены, – отметили в январе 1947 года 75-летний юбилей своего предприятия.

Совсем недавно стало известно из старых газет, что 30 декабря 1945 года в Сталино торжественно отметили, быть может, и впервые в истории города те же семьдесят пять лет. Судя по всему, Павел Васильевич принимал активное участие в организации торжеств, а, может (учитывая тогдашнюю роль завода в жизни города), и вовсе был инициатором благого дела.

Настоящего, не поддельного директора-хозяина на любом заводе отличает желание до мелочей знать и разбираться в сложном механизме предприятия. Таков был и Андреев, который мог, например, едва закончилась страшная война, ввести на заводе должности архитектора и… садовника. И каким-то образом ухитряться находить время и для просмотра архитектурных планов, и проектов озеленения дымной громады гиганта индустрии. «Во всем мне хочется дойти до самой сути: в работе, в поисках пути, в сердечной смуте». Эти строки Пастернака про него, про Андреева, сжегшего свою жизнь без остатка в народном деле. Так рано сжегшего, до срока…

Хоронили всем городом

В первом часу душной ночи 18 июля 1947 года он, до крайности усталый, рассеянно перелистывал, не читая, а для того, чтобы только не уснуть, какой-то журнал и ожидал курьера, который должен был принести на подпись рапорт о работе завода за минувшие сутки. После этого рапорт надо было тотчас передавать по телефону в министерство, в Москву. Завод в последние дни лихорадило, он не выполнял план выплавки стали, и директора это не на шутку волновало.

В прихожей позвонили. Это диспетчер принес директору домой рапорт. Павел Васильевич подписал его за своим рабочим столом и вынес в соседнюю комнату. И тут вдруг пошатнулся и упал.

…Похоронили его в городском саду Сталино при огромном стечении народа.

Часть III. Скромное обаяние культуры Донбасса

Безусловно, ради красного словца не пожалеем мы отца, и обзовем культурную жизнь Донбасса скромной. Давайте посмотрим, так ли это?

Давно уже не так, понятно, как было в первые индустриальные десятилетия после появления Донбасса. Нет давно и в помине дневниковых записей одного режиссера, которого занесло за длинным рублем в наши края, и который стонал наедине с пером и бумагой: «бежать, бежать отсюда…». Но скажем, прямо, практически все эффектные и видимые ростки на культурной ниве были обеспечены в новейшие времена Донбасса, путем вливания денег в отдельные проекты, продюсеры которых были уверены, что имена участвующих в них столь громки, что даже имя Донбасса не сможет отбить у готовых вкладываться вложиться.

«Донбасс Опера», фото Сергея Офицер

Так было, например, с международным фестивалем «Звезды мирового балета», который соорудили исключительно под лауреата многих международных конкурсов Вадима Писарева. Плюс Донецкому оперному театру, вернее, бонус в его обретении статуса – яркая личность горного инженера Соловьяненко, ставшего оперным певцом, и весьма недурным – знаменитый миланский театр «Ла Скала» кому попало не аплодирует стоя, уж больно искушенная публика.

Ну, а что в области театральной? Тут все было непросто. Закавыка в том, что по странной большевистской прихоти, примерно по такой же, по какой Донбасс насильно запихнули в Советскую Украину 90 лет назад, в центре огромной, почти пятимиллионной агломерации русскоязычных и русскокультурных людей решили устроить украинский (!) да еще и не драматический, а музыкально-драматический театр (смесь драмы с опереткой и сельским клубом), но имени Артема! А вот русский драматический театр живет в Мариуполе. Оно, конечно хорошо для мариупольцев, но как-то нелогично. Логика подсказывает создание двух, а если надо трех и четырёх драмтеатров в самых крупных городах. Допустим, кроме Донецка и Мариуполя – в Краматорске и Горловке. А то ведь понастроили в конце 30-х годов Дворцов культуры с замахом на регулярную театральную жизнь в массы, а толку вышло немного. А ведь один кировский ДК металлургов в Макеевке многих театральных зданий Москвы и Питера круче, но давно уже там не живет Мельпомена. Так, проездом, да и то неохотно…

А ведь театральная традиция в Донбассе ведет свою историю от театра братьев Тудоровских в Юзовке и театра Шаповалова в Мариуполе, с 19 века еще…

Донецкая муздрама, однако сумела выкрутиться при покойном директоре и худруке Марке Бровуне. Марк Матвеевич и труппу создал колоритную, и актерские паи поднял, и звание академического театру выбил. С 90-х годов дончане массово пошли было на спектакли муздрамы, которая узкопрофильным спектаклям оставляла самый дальний ящик комода. Увы, при Ющенко русофильствующий театр быстро поставили на место, обязав резко поднять процент украинских спектаклей.

В Донецке всегда была неплохая музыкальная школа. Чей в конце концов земляк великий Прокофьев? Или это не у нас и концертный зал, и музыкальная академия носят имя композитора-земляка? Разбитый в щепки в боях Донецкий международный аэропорт тоже носил имя Сергея Сергеевича. Кстати, эклектичность донбасской жизни, заложенная в нее при рождении индустрии аритмичными, резкими действиями прогресса, сказалось отчасти и на культурном облике края. И, например, в донецком концертном зале именит Прокофьева стоит старинный, уже не раз проходивший болезненную процедуру реставрации орган, на котором в свое время в Санкт-Петербурге игра Петр Чайковский. Ему в знаменитом зале стоять, а он у нас. Ну, оно и ничего – надо ж и нам к истории прикоснуться порой.

Но вот в чем Донецк даст джазу – так это именно в джазе. Тут все в ажуре, на ДоДж – международный джазовый фестиваль музыканты ездят в столицу Донбасса уже более сорока лет.

С рок-н-ролом посложней будет: у нас тут не Питер и не Екатеринбург, но в начале 90-х сложился было замечательный экспериментальный проект «48-параллель», собравший под свои знамена молодые и дерзкие рок-группы. К сожалению, ни во что большее он не вырос.

Привлечем сюда и спортивную жизнь. Федь это физкультура – физическая культура. Недаром, одно время донецкий шахтер именовался стыдливо «физкультурным коллективом шахты им. Горького» – самой близкой к старому ЦС «Шахтер», на котором в свое время блистали Старухин и компания – «золотой состав» «горняков».

И снова – многолетние настойчивые вливания в команду денег и бразильцев привел к тому, что донецкий клуб вошел было в число сильнейших клубов Восточной Европы, взял Кубок УЕФА.

Грамотная маркетинговая политика 35-кратного рекордсмена в прыжках с шестом Сергея Бубки сделали возможным проведение в Донецке международного турнира «Звезды шеста».

Самый титулованный легкоатлет планеты – дончанин Сергей Бубка, Gary Mortimore/Allsport, wikipedia.org

Но ведь и шестидесятых дончанка Полина Астахова становилась олимпийской чемпионкой, а боксер-тяжеловес Александр Ягубкин – чемпионом Европы и Мира, борец Илья Мате выигрывал олимпийское золото в классическом стиле.

А еще у нас есть милый и очень перспективный Театр юного зрителя. Он тоже областной, но как и драмтеатр не в областном центре стоит, а в соседней Макеевке. Таковы причуды пролетарской культурной линии…

Письма Новороссии: у братьев Тудоровских

Москва, Шоссе Энтузиастов

Дом ветеранов сцены

Милейший Юрий Александрович!

Благодарю вас за заботу о старом, увы немощном, но все еще работящем папе Карло, сиречь мне. Вас лично и вашу замечательную, превосходную «Театральную жизнь» стоило бы показывать молодым актерам и театральным критикам, как пример трогательного и истинного заботливого отношения к тем, кто всю свою жизнь и душу бессмертную отдал служению Мельпомене. Впрочем, не обращайте внимания на много- и пустословие древнего старика. Позволю себе так именовать себя, ведь я все-таки на добрых три десятка лет старше вас.

Любезный мой Юрий Александрович, я весьма и весьма рад помочь вам и поделиться своими воспоминаниями, кои могут пригодиться журналу к 100-летнему юбилею славного города Донецка. Да, мне довелось в годы Гражданской войны походить по Донбассу, несколько месяцев провести среди рабочего люда и красногвардейцев этого замечательного края, цитадели Советской власти на Юге России, как тогда говорили мужественным языком плаката.

Прошло полсотни лет, а помнится все как вчера. Помню даже по фамилиям некоторых своих постоянных зрителей из бойцов рабочей Красной Гвардии. Помню Федю Филюнкова, Петю Шаронова, Савчука Ваню, и ярко представляю их лица. Но, конечно, вряд ли узнал бы их сегодня при встрече – ведь им должно быть уже лет по семьдесят, ну, чуть меньше…

Но вот кого я точно узнал бы в любом обличье, так этого человека, который в те горячие времена был настоящим ангелом-хранителем, если можно так выразиться, для всех нас, актеров бродячего театра, пришедшего ранней зимой 1918 года из Мариуполя (нынче это город Жданов) в Юзовку, как тогда именовался нынешний Донецк.

Впрочем, пусть падет занавес и мы с вами вместе посмотрим на сцену из-за кулисы времен…

Зима 1918 года. Антрепренер Владимир Барский (нельзя его путать с тем, что плодотворно трудился на театральной ниве в Тифлисе) увозил свою труппу из сырого неприветливого помещения цирка братьев Яковенко. Нет его давно. Здание выморочное и уезжали мы с облегчением. Мало того, что угнетала мысль о том, что совсем недавно, в начале 1916 года, этот цирк погубил, уложил в могилу великого циркового деятеля России Анатолия Дурова, так еще и неистребимый запах навоза настолько пропитал все театральные костюмы, реквизит, даже белье, что долго потом актеры воротили нос от своего же добра.

А еще нас неизменно шокировал ежевечерний возглас владельца цирка: «Эй, Николай, слышь, Николай! Господа артисты уже пришли. Дай свет в конюшни!» (Это означало ― в гримировочные кабинки.)

Труппа взяла курс на Юзовку, где нам дали возможность играть в так называемом «театре братьев Тудоровских». Он представлял из себя двухэтажное здание клубного типа с большим зрительным залом, уютной сценой и хорошими, сухими гримировальными комнатами. Скажу честно, труппа наша не блистала именами, но была вполне приличная и главное ― вполне работоспособная.

И вот в один из февральских дней репетируем мы хорошо известную вам, Юрий Александрович, пьесу Сумбатова-Южина «Соколы и вороны». Погоды стояли на диво прекрасные, зал освещен ярким солнцем, Антрепренёра не было в театре, я исполнял должность режиссера спектакля, сидел на сцене и следил за актерами. И вдруг один из них подбежал к рампе и закричал:

– Эй, товарищ (это слово начало уже входить в обиход). Товарищ! Сюда посторонним нельзя!

– А я не посторонний, я свой, – раздалось из глубины зала, – я свой!

Поворачиваемся и видим движущегося к сцене коренастого, широкоплечего, немного сутулящегося человека, с ярко-рыжей бородой «лопатой» и усами. На самом затылке, отброшенная медно-красной копной волос, каким-то чудом держалась серая кубанка. Одет он был в солдатскую шинель без знаков различия, на поясе висел кольт в деревянной кобуре.

– Кто тут у вас старшой? – спросил он опешивших артистов, подойдя к оркестру.

Я тоже несколько замешкался, но говорю через секундочку:

– Я старшой. А что вам, собственно, угодно?

Оно и понятно ― приходит живописный тип с кольтом на боку. Кто его знает, чего ждать от такого персонажа служителям Мельпомены? Но когда я подошел к нему поближе и увидел большие ясно-голубые немного смеющиеся глаза, мне стало понятно: перед нами – добродушнейший русский мужичок…

– Сила,― сказал он, крепко, до боли сжал мне руку, и в ответ на разлитое в зале молчаливое недоумение добавил: ― Сила ― это мое фамилие такое, понимаешь? Товарищ Сила! ― Затем, став во фронт, добавил: ― Центроштаб Красной Армии Донецкого бассейна назначил меня к вам продовольственным комиссаром. А тебя, то есть вас, как зовут?

– А меня зовут Уваров Геннадий Михайлович. Я служу режиссером в театре, – ответствую я ― Товарищи! ― обращаюсь он к собравшимся на сцене актерам.― Представляю назначенного к нам в театр продкомиссаром товарища Силу!

Актеры встретили его слова громкими аплодисментами, как и принято у людей искусства. Бедный комиссар Сила смутился, покраснел до корней волос, бормоча что-то вроде «ну вот и познакомились, ну вот и познакомились…». А затем сказал:

– Ну а теперь продолжайте вашу работу. Да, вот еще что: скажите Барскому, чтобы он денег за аренду театра Тудоровским не платил. Мы его национализировали. Всё! Работайте!

Успокоившаяся труппа продолжила репетицию, даже не заметив, как новый член коллектива исчез из зала. Исчез, чтобы напомнить о себе самым оригинальным образом через два дня. Давали всё тех же «Соколов и ворон». Я стоял за кулисами, следя за действием на сцене, как вдруг на плечо мне легла тяжелая рука. – Сила!

Тут между нами происходит такой диалог:

– Товарищ режиссер, передайте вашим артистам, что в следующем антракте им принесут ужин.

– Какой еще ужин? Зачем? Нельзя этого делать.

– Я так распорядился,― сухо ответил Сила.

– А как же публика?

– А публика подождет. Разве актеры не люди? Разве им ужинать не полагается?

Вскоре действительно из буфета принесли несколько больших подносов с бутербродами, пирожками и чаем. Актеров приглашать два раза не пришлось. Служение музам, оно, знаете, тоже питания требует.

Антракт продлился минут сорок. Пораженная публика сначала недоумевала, потом и посвистывать начала, и похлопывать. Тогда на сцену вышел администратор и холодно сообщил:

– Господа артисты изволят ужинать…

Такой вот театр времен, максимально приближенных к военным. Ну, натурально, Силу уговорили, чтобы на будущее он ужины устраивал по окончании представления.

Труппа Барского зажила на славу. Сила появлялся на сцене, как елочный дед-мороз, увешанный кошелками и сумками, и начинал одаривать актеров «фунтиками» сахара (очень дефицитный был тогда продукт), иногда палками копченой колбасы, просто хлебом, наконец. А когда кто-то из актеров заикнулся, что, дескать, неплохо бы сыграть в преферансик, да карт нет, Сила распорядился выдать актерам по четыре колоды, а режиссерам по полдюжины «атласных» из запасов типографии Горелика. Я много лет хранил две колоды нарядных карт как памятный подарок товарища Силы.

Ну а потом закончился зимний сезон у Барского. И что-то там не заладилось у нас с антрепренером, не помню уже что. Тогда из актеров наших Центроштаб Красной Армии Донецкого бассейна (тогда была такая Донецко-Криворожская республика в Донецком бассейне, счас ее уже никто и не помнит, наверное) сформировал актерскую агитбригаду из двенадцати человек. Она была зачислена в штат под громким названием Первый пролетарский Фронтовой театр Красной Армии Донецкого бассейна. Агитбригада ездила по окружавшим Юзовку рудникам, обслуживая в основном митинги. Время было суровое, надвигалось и вовсе беспощадное. Муза вырядилась в гимнастерку и сапоги. И тут товарищ Сила развернул вовсю свои администраторские способности: предоставлял артистам транспорт (чуть ли не тачанки), помогал переносить реквизит и устанавливать декорации. А когда Центроштаб должен был эвакуироваться из Юзовки, он ночью приехал за мной и другими актерами на их квартиру, с легкостью таскал со второго этажа тяжелые кофры и чемоданы, а потом, подхватив мою жену, отнес и усадил ее в мажару. Затем сноровисто грузил вещи в товарный вагон, а артистов проводил в классный, где на скамейках лежали душистые сенники (опять же его забота), расцеловал и пожелал счастливого пути и шагнул в темноту…

Последний раз я видел этого хорошего человека на станции Зверево (недалеко от шахтерского городка Гуково в Ростовской части Донбасса). Он вбежал в наш вагон раскрасневшийся, в гимнастерке без пояса и всё приглашал пройти к вагону его поезда, в котором он вез где-то мобилизованный им духовой оркестр («спецом» по культуре стал тов. Сила!).

– Так они же для вас туш сыграют, ― убеждал он нас. ― Хорошие музыканты. Марши здорово шпарят. Вы же для нас самые первейшие артисты!

Но, увы, мы не могли воспользоваться его приглашением и прослушать обещанные туши, так как через несколько минут в помещении станции должен был начаться наш спектакль.

Товарищ Сила как-то по-детски огорчился, но все же тепло и сердечно распрощался с нами и быстро побежал к своим музыкантам. Больше я его не встречал. Где-то он теперь, этот замечательный представитель Красной Армии 1918 года – товарищ Сила, красный продкомиссар с добрейшей душой былинного русского богатыря?

Геннадий Уваров, ветеран сцены

Донбасс и литература:

все сложно

Трудно отыскать в истории русской словесности край, более обделенный литературной славой и талантами, нежели Донецкий. Безусловно, есть места в этом смысле выглядящие еще более скромно, но не такого же масштаба, как Донбасс. Следует откровенно признать: мощное индустриальное тело за полтора века активного развития не родило ни одного значительного имени. Ни в Донбассе, ни о нем самом никогда не было создано сколько-нибудь сопоставимого с величием родной речи литературного произведения.

В многомиллионном, продуваемым степными ветрами и прокопченным сероводородными дымами крае все литературное было мимоходом, проездом. Максимум, на что сподобился Донбасс в деле поставок имен для пантеона русских писателей – родил Владимира Даля, составителя знаменитого словаря. Помните, «Господин Даль, когда хотел новых слов для своей книжки набрать, запасался двумя бутылками водки, ехал на село, созывал в круг мужиков, да и поллитровки на глазах у них одну о другую и расколачивал. И записывал, записывал…».

На самом деле, даже автор «Былей и небылиц Казака Луганского» только родился на речке Лугани и по ее имени взял псевдоним.

В то время Донбасс был еще совсем младенцем, и только лишь на Лугани пыхтел скромный сталелитейный заводик, выстроенный первым в донецких степях круглоголовым кельтом – шотландцем Чарльзом Гаскойном. Но и позже, когда в котловине у Кальмиуса еще одним кельтом, валлийцем Джоном Юзом был выстроен завод, разбудивший угольный дух и стальной характер этих мест, чуда не произошло. Не было здесь романтиков а ля Виктор Гюго или там Кондратия Рылеева, не появились и реалисты. Жестко регламентированная жизнь корпоративного городка Юзовка, жестоко расписанная жизнь рвущегося в будущее из оков сталинской индустриализации Сталино, не давали поводов для созревания литературной среды. Здесь не было, как на старом Урале, двух-трех веков развития горнопромышленной культуры, и может быть потому Донбасс не дал миру и России своих сказов и своего Бажова.

В будущем Донецке (это имя город получил лишь в 1961 году) первая газета появилась только в 1917 году, первый журнал в 1923-м. Зато сразу литературный. Назывался он «Забой» и выходил нерегулярно, то есть был альманахом. Никаких громких имен при нем не выросло. Даже тогда, когда его переименовали – сначала в «Литературный Донбасс», а затем и просто в «Донбасс». Это малооригинальное имя написано и на его надгробной плите.

Впрочем, журнал мог бы гордиться своими отцами-основателями. Произошло все, как обычно и бывает со стоящими вещами, случайно. На соляном руднике в Бахмуте работал врач Лев Шварц, а у него был сын Евгений, пробавлявшийся стишатами и фельетонами. Ну, и, натурально, у Евгения в Ленинграде-городе нашелся друг среди модных тогда «Серапионовых братьев». Время было голодное, и молодые люди приехали к Шварцу-старшему в южный Бахмут подкормиться. Но, чтобы уж совсем не быть обузой старику, предложили свои услуги газете «Всероссийская кочегарка», задумавшейся тогда над организацией литературного приложения. Так родился «Забой». Заслуги его, кроме поднятия культурного уровня гегемона-пролетариата, скромны. Русской литературе он дал замечательное, но, увы, почти неизвестное, стихотворение «Аэлита» Павла Шадура. Эта вещь была написана автором в 22-летнем возрасте. Более ничего подобного он не создал. Нельзя, правда, сказать, что по донбасским меркам он прожил никчемную жизнь. Друзья и покровители пристроили его заведовать букинистическим магазином (где ж еще работать поэту? – Бродский, учись!) в Донецке, а журнал «Донбасс» исправно кормил его, печатая басни на украинском и русском языках.

И это все о «Донбассе»

Первой и пока что единственной книгой о Донецке, о Донбассе является книжка «Старая Юзовка», увидевшая свет в самом начале 1937 года. Ее автор Илья Александрович Горош, писавший под псевдонимом Илья Гонимов, тоже пришлый на донецких просторах – обычная здешняя судьба. Более того, в Донецке он поселился уже после войны, а книгу о том, как родился юзовский металлургический завод, родивший Донецк, он писал в Харькове. Юзовка настигла его в 1946 году. Здесь он и скончался, заканчивая очередное переиздание своей не единственной, но самой знаменитой книги. Его имя дали улице на окраине и быстро забыли. И только сегодня группа энтузиастов восстанавливает памятник на его заброшенной могиле на Мушкетовском кладбище. Восстанавливают в память о человеке, с которого началась донецкая историография, хотя «Старая Юзовка» интересна и с чисто литературной точки зрения. В первом издании сразу за эсхатоколом (последней страницей книги) дан список использованных Гонимовым источников. Один из них: «Беседы со старыми рабочими Сталинского металлургического завода имени В. И. Ленина». Читая книгу, понимаешь, что, если отбросить идеологическую шелуху, то остаются только сплетни, легенды, байки, рождавшиеся в чаду доменных печей, в коксовом угаре, копоти и угольной пыли, витавших над поселком Юзовка, рожденном глухой осенью 1870 года волей британских промышленников и русских аристократов. Книжка, конечно, неровная. Горош-Гонимов не был профессионалом, он получил скромное образование. Некоторые рассказы вполне себе документальны. Дух старых газет и архивных записей витает над ними, некоторые же – образчик дешевой беллетристики. Дешевейшей. Но, с одной стороны, Толстой ведь учил, что писать нужно только о том, что видел сам или о том, что тебе рассказали, но ни в коем случае не выдумывать. А с другой – гонимовская книжка написана с такой страстью, с таким неподдельным интересом к исследуемому предмету, которого донецкая местная литература после не знала, не знает и по сию пору. По сути, в ней сделана попытка ввести в литературу предмет низкий – неприглядную жизнь рабочего поселка. Гонимов не Золя, конечно, и задачи написать «Жерминаль» он себе не ставил, да и вообще, над книгой работал в рамках заказа от горьковской серии «Истории фабрик и заводов», но он справился со своим делом – дал картину рождения промышленного гиганта, индустриального монстра, возмущающего жизнь Украины и России до сих пор точно так, как Луна возмущает земные приливы и отливы.

Скажу пристрастно: после Гонимова – пустота. Да, был Илья Жариков с его повестью для подростков «Повесть о суровом друге». Но Россия куда лучше знает его недавно умершего сына – актера Евгения Жарикова. Да, был лауреат Сталинской премии в области литературы Евгений Попов, но его не знают даже в родном Енакиеве, да и слишком уж производственная тема у его романов, но без мыслей таких же производственных, скажем, «Искателей» или «Иду на грозу» Гранина. Был Борис Горбатов с его «Непокоренными», но лучшая проза этого бахмутского паренька была написана не в Донбассе и не о Донбассе. О Донбассе у всех получилась документалистика. В сорок шестом в «Новом мире» выскочила серия очерков Бориса Галина о восстановлении Донбасса. Немудрящее название – «В Донбассе» не помешало очеркам получить Сталинскую премию. Очень показательные очерки, между прочим, рекомендуются к прочтению всем, кто пытается понять донецкую, донбасскую ментальность.

Одного моего друга в юности девушка-москвичка, за которой он ухаживал, спросила: «Скажи, а Донбасс – большой город?».

В самом деле, это так – промышленная часть Донбасса от Ровеньков до Красноармейска, и от Донецка до Луганска смотрится одним гигантским городом. Можно ехать часами и не покидать промышленной зоны, городской застройки. Но многие районы в Луганской и Донецкой областях были пристегнуты к ним искусственным образом. От Харьковской губернии для новой админтерритории Донбасса большевики откусили Святогорск, Красный Лиман, Славянск, от Екатеринославщины Красноармейск, Александровку, населенный греками юг с Мариуполем на тарелочке с голубой каемочкой, огромные куски от бывшей Области Войска Донского. Эклектика не родила модерна, напротив, соединив глубоко сельские местности с уходящим не так в даль, как в глубь угольно-металлическим регионом, создатели советского Донбасса получили из этого компота, возможно, новую человеческую общность, но культуры из нее не вышло. Особенно письменной. Вот школу живописи, например, создали, ряд неплохих музыкантов вырос здесь. Но слово в краю, где несравнимо дороже дело, районировать не получилось. Ни русское, ни украинское. Хотя последнее все же дало в литературу хотя бы Михаила Петренко – родившийся в Славянске литератор написал известную песню «Дывлюсь я на нэбо». Да вот еще Владимир Сосюра. Кстати, в своем автобиографическом романе «Третья рота» (так назывались казармы путейцев под Попасной, где он родился), Сосюра дал прелюбопытнейший диалог между двумя группами украинцев в 1918 году:

– А вы кто будете?

– Мы красноармейцы, а вы?

– Мы, наверное, тоже красноармейцы, только украинцы. Вот заберем у большевиков Купянск, и пусть они себе советскую власть строят, а мы – себе!

Так оно и ходит недоразумение это русско-украинское по степи донецкой, где парень молодой на шахте угольной и т. д.

В поэзии литература Донбасса дала, кроме вышеупомянутого Шадура, два имени. Один из них – Павел Беспощадный (обычно его рисовали в парадном, орденоносном кителе советского шахтера на плечах), родивший строчку «Донбасс никто не ставил на колени, и никому поставить не дано», и славного лирического поэта Николая Анциферова, написавшего совершенно невообразимое, с отменным советским снобизмом: «Я работаю как вельможа, я работаю только лежа…».

На этом донецкая литература и кончилась. Луганская тоже.

Писатель-фантаст Фёдор Березин, глава нынешнего Союза писателей ДНР, еще и офицер, http://pobedpix.com/

Да. Новейшее время дало целую плеяду недурных писателей-фантастов, стихи покойной уже, к сожалению, Натальи Хаткиной. Но все они наши современники, их писания увидели свет так недавно, что все еще не могут быть предметом совсем уж объективного рассмотрения и верного о них суждения.

Возможно, к большой литературной дороге выведет Донбасс война с Украиной, ведь вывела же чеченская Захара Прилепина. Все может быть. Но огромный пласт истории своеобычного края и набор цветных литографий с ушедшими навсегда в небытие характерами и судьбами, думается, пропал для России и мира навсегда.

Донецкий грек Архип Куинджи в 1872 году написал картину «Осенняя распутица». Туманным утром по жуткой мокрой каше из глины едет телега, степь трагически безлесна, подчеркивает это одинокое дерево и стремящаяся сравняться с землей кособокая хата. Угрюмый возница на своей телеге режет распутицу упрямо и беспощадно. Мимо него, прочь с основной дороги уходят куда-то по тропинке в сторону две фигурки – женщина ведет за руку ребенка. Возница – это индустрия Донбасса, две слабые фигурки – его проза и поэзия…

Донбасс в судьбе: Патриарх летописания

Меняются эпохи, приходят и уходят вожди, поколения живущих слагают песни и мифы – все, что потом соберет в свой сундук История. У нее, у истории, есть верные служители, жрецы Хроноса, подвижники, без которых мы бы и не знали своего прошлого – радостного и горького, всякого. Есть старинная турецкая пословица: «Когда дом построен, надо, чтобы кто-то сказал об этом. Иначе он как бы и не существует». У Юзовки, со статусом города принявшей в юности имя Сталино, а в зрелы годы выросшей в современный Донецк, слава Богу, такой человек был. О нем наш рассказ.

Нельзя сказать, что Илья Александрович Гонимов так уж забыт своим городом. Есть в Ленинском районе даже и не улица, а целый проспект Гонимова. Но, положа руку на сердце, многие ли дончане, в том числе и те, кто на этом проспекте прожил жизнь, может эту фамилию расшифровать? Сегодня, когда имя Гонимова знает не всякий донецкий историк, не лишним будет рассказать о нем подробней. Ибо именно с Гонимова, с его трудов началось изучение истории Донецка. Не будет большим преувеличением сказать, что практически все темы ранней истории города были разработаны или затронуты в той или иной степени Ильей Гонимовым в далекие теперь уже 30-е годы XX века…

Вместо предисловия

Доподлинно известно, когда было положено начало юзовско-сталинско-донецкой историографии. 22 октября 1936 года Илья Гонимов сдал в набор рукопись книги «Старая Юзовка». А уже 10 декабря типография взялась за дело. Официальной датой рождения судьбоносной для города книги стал 1937 год.

«Старая Юзовка» стала одной из двухсот с лишним книг в заложенной Максимом Горьким серии «История фабрик и заводов». Несколько лет назад одному из авторов этой статьи удалось купить у букинистов то самое, первое издание. «Сталинский металлургический завод» – так гласит надпись большими красными буквами на фронтисписе книги. Среди сотен историй предприятий индустриального Донбасса «Старая Юзовка», кажется, была единственной в своем роде. По крайней мере, в тридцатых-сороковых годах.

Кроме этой книги Илья Александрович написал еще несколько. Сборники рассказов, романы «Шахтарчук», «Стеклодувы» (любопытно, что это повествование о судьбах константиновских стекольных заводов вышло один-единственный раз в Харькове в 1929 году и давно уже стало раритетом), повесть «На берегах Кальмиуса». Немного, конечно, если не знать, что профессиональным писателем Гонимов стал лишь в 53 года.

В «черте оседлости»

Гонимов, как нетрудно догадаться, псевдоним. Настоящая фамилия писателя – Горош. Родился он 18 декабря 1875 года в семье бедного еврейского учителя в крохотном селеньице Кайнес Режицкого уезда Витебской губернии. Сегодня это Латвия, неподалеку – Даугавпилс. А тогда это была еще и пресловутая позорная «черта оседлости», из которой юному Илье Горошу смерть как хотелось вырваться. Но куда нищему еврейскому пареньку податься – без средств, без связей?

Подался для начала в Вильно, Вильнюс, значит. Там поступил учеником в мастерскую еврея-медника. Урывками занимался самообразованием. Это очень характерная черта для поколений конца 19-начала 20 века – заниматься самообразованием, читать запоем все, что под руку попадется – от официальной газеты Синода Русской Православной церкви до сочинений Ивана Франко. В 1895 году работа у медника становится для Ильи непереносимой, и он начинает практиковать как частный учитель.

Интересно, что только через три года Горошу удается сдать экстерном экзамены за курс реального училища. Для него это была высшая планка в образовании. И дальше в его жизни начинается этап путешествующего (или, если угодно, бродячего) учителя в селах Сувалкской и Витебской губерний.

Смеем предположить, что Илья таким образом повторял не столько Григория Сковороду, сколько своего отца. Иногда его можно было видеть в том же Вильно. В общем, мотало молодого человека по свету, никак не мог он «нагреть теплого места». Правда, в 1905—1908 годах судьба, казалось, улыбнулась Илье – богатая семья из города со странным названием Судорги (литовское, поди) нанимает его учителем для своих детей. Российская империя была охвачена огнем пожарищ – то пылали панские да господские усадьбы. В Москве и Питере гремели бои – элита царской гвардии, Семеновский и Преображенский полки, сносили баррикады восставших рабочих. В то время впервые проявилась тяга нашего героя к сочинительству. Соответственно духу эпохи первое его произведение именовалось «Разбитое стекло». Цензор, понятное дело, не пропустил пробу пера из журнала, куда она была отослана.

В Донбасс!

Ветер перемен и тяга к перемене мест снова подхватили Илью Гороша. Подхватили и перенесли прямиком в Донбасс. Сначала в Юзовку, но в ней он не задержался, а после уж в Алчевск, где и осел на долгих 12 лет. Здесь получил профессию наборщика в местной типографии, здесь же пережил и Великую революцию, и Гражданскую войну.

В 20-х годах Илья Горош переезжает в Бахмут (Артемовск). Здесь тоже типографствует помаленьку, горбясь у касса-реалов, набирая по заданию Донецкого губревкома текст книги Ленина «Государство и революция», а заодно пристает к группе молодых пролетарских писателей. «Забой» называлась она гордо. А как же еще прикажете в Донбассе?

Завязавшаяся было дружба с Борисом Горбатовым, Георгием Марягиным, Павлом Беспощадным была недолгой. Илья Александрович подался в Харьков, который, напомним, тогда был столицей Украинской республики. Здесь он устраивается работать в издательство в «Украинский рабочий», здесь он публикует свой первый рассказ «Степан Легионов». А было ему уже 53 года. Как вспоминал сам Илья Александрович позже: «выход этого рассказа дал мне уверенность в том, что есть смысл заниматься творчеством». Так родился писатель Илья Гонимов. Потом были романы, рассказы и повести, членство в Украинском союзе пролетарских писателей. И, наконец, настало время главной книги его жизни.

История фабрик и заводов

Известно, что впервые идею создания серии «История фабрик и заводов» выдвинул в статье в «Правде» Максим Горький. Было это в 1931 году. Сотни и тысячи энтузиастов откликнулись на этот призыв пролетарского писателя. В их числе был и харьковский писатель Илья Гонимов. Строго говоря, «Старой Юзовке» предшествовала одна маленькая книжечка, чудом сохранившаяся в фондах Донецкой областной научной библиотеки им. Крупской. Вот она перед нами – тощая, в 55 страниц всего, обложка самодельная – «Гонимов И. Ледянко Н. Пробные главы из истории Сталинского металлургического завода им. Сталина. 1934». Собственно, это всего две главы. Мы не будем на них останавливаться подробно, сегодня это уже не более, чем раритет, но раритет многозначительный, дающий нам возможность понять, как и когда началась работа над первой книгой по истории Донецка.

Гонимов был в этом деле первопроходцем. А им всегда трудней всех. Его приятель по Бахмуту и «Забою» писатель Георгий Марягин оставил нам небольшие воспоминания о том, как создавалась «Старая Юзовка». Приведем здесь фрагмент из них.

«Он изучает архивы Донбасса, Ростова, Днепропетровска, Харькова, тщательно записывает воспоминания старожилов Юзовки – первых ее металлургов. Время многое занесло своим песком, но писатель, упорно «промывая» груды воспоминаний, отыскивает среди них золотые самородки из истории украинского рабочего класса, которых нет ни в одном архивном документе. Работа огромна, кропотлива, сложна, – это не смущает Гонимова. Его вдохновляет каждая новая находка. Как-то в годы первой пятилетки я встретил Илью Александровича на станции Ясиноватая – он возвращался из Сталино. Как всегда, бодрый, общительный, он поделился:

– Богатым еду, богатым. Каких людей встретил! А-ну, угадайте!.. Самого Максименко! Друга Курако. Да еще сына Берви, того Берви-Флеровского, книгами которого зачитывался Горький. Много записал интересного. Оживает история Юзовки, оживает».

Труд, действительно, был адский. При том состоянии донецкого транспорта встречи с людьми превращались в многие километры исхоженных дорог. Гонимов пешком не однажды прочесал Ларинку, Смолянку, Рутченково.

«Старая Юзовка»

В 37-м, когда Гонимову стукнуло 62 года, «Старая Юзовка», как уже говорилось, увидела свет. Многое в ней, конечно, было несовершенно. Как и всякий первый «блин», он в известной степени вышел комом. Забегая вперед, скажем, что вернувшись в 1946 году из эвакуации, из Самарканда, Илья Александрович, поселившись теперь уже в Сталино, до конца жизни совершенствовал книгу. А прожил патриарх донецкой историографии, как и положено патриарху, долгую жизнь – он скончался в 1964 году, в возрасте 89 лет. Его иногда видели на лавочке у подъезда своего дома на пересечении Седьмой линии и Театрального. Подслеповато щурясь сквозь толстые линзы очков, он с любопытством рассматривал жизнь города, о рождении которого написал первым. Город рос, ширился куда стремительней, чем в хорошо известный ему период. Это уже было очень далеко от грязной, закопченной, продымленной насквозь Юзовки. Уходил в прошлое и облик Сталино. Родился новый город – Донецк, чья история еще не сложена, не записана, но в основании которой лежит тяжелый и полузабытый труд Ильи Александровича Гонимова.

***

В свое время на доме, в котором жил писатель, повесили памятную табличку. Куда-то она с годами запропастилась, никто и не знает куда. Надо бы восстановить. В благодарность, в память, от всего большого нашего донецкого сердца».

Большая литература: антреприза

Донецку во все годы его скромной истории не везло с писателями. В том смысле, что краем сим, богатым полезными ископаемыми, редко интересовались писатели первого порядка. До неприличия редко. А ведь именно они могли бы как никто другой послужить рекламе наших скромных палестин. Собственно, для этого они и нужны – выпятить, подчеркнуть или, напротив, – принизить то или иное общественное явление, то или иное место в истории и на карте родины. Всего в истории края случилось два «припадка» писательской любви к Донбассу – во время появления «синдрома Менделеева», когда великий физик и политик русский растревожил общественную мысль мечтами о богатстве лежащем на брегах Донца, то бишь, рядом, под руками, а также после призыва Горького ехать и писать о Донбассе, его фабриках, заводах и людях. После тридцатых годов интерес к Донбассу у писателей первого, да второго эшелонов просматривался плохо.

Необходимая ремарка – можно было бы написать не Донецку не везло, а Донбассу, но пришлось бы возиться с географией, объясняя детали, так что обойдемся термином «донецкие» в смысле донецкие, они же донбасские.

Но вернемся к писателям, так или иначе отдавшим дань Донбассу и донецкой теме во всем ее узком многообразии. Обычно любители тут начинают с прочно забытого нынче автора «Пушкина в жизни» и «Гоголя в Жизни» Вересаева (Смидовича). Будущий писатель побывал в будущей Юзовке в студенческие годы в качестве медика-практиканта на руднике, где работал его брат-инженер. Одна из визитаций его пришлась на самое яркое в ранней юзовской истории событие – холерный бунт 1892 года. Работяг с шахт лечили бедолаги вроде Смидовича-младшего, инженеров и иностранных рабочих – американские врачи – волонтеры. Это обстоятельство привело к тому, что в своих записках об увиденном Вересаев имел возможность описывать одну сторону жизни, рабочую. Неприглядную, и потому пиаром называть это нет никакой возможности.

Проездом в Донецке/Донбассе были и еще более забытые писатели – Серафимович и Каронин-Петропавловский. Оба оставили забавные картинки из донецкого шахтерского быта. Серафимович точно и беспощадно описал климат и этнические отношения крестьян-малоросов и рабочих-великороссов (кажется, он вообще был первым и чуть ли не единственным, кто писал на эту тему), а второй дал срез экономической самодеятельности крестьянских владельцев шахт.

Не будем говорить здесь о таких уж совсем нынче безвестных Н. Рубакине и А. Свирском. Тем более, что последний и по профессии был штатным очеркистом-фельетонистом питерских и московских газет. Заметим здесь только о том, что журналистская же дорожка привела в Донбасс корреспондента «Киевского слова» и «Киевлянина» Александра Куприна, тогда еще совсем никому не известного отставного поручика пехотного полка, подвизавшегося на газетной ниве.

Правда, с Юзовкой его приезд был мало связан, куда больше времени отвел на посещение рекомендованного ему Петровского завода (нынешний ЕМЗ). Очерки у Александра Ивановича вышли отменные – «В главной шахте», «В огне», «В недрах земли», и, конечно, знаменитый «Молох». По ним рекомендую молодым журналистам набираться умения владеть словом и излагать мысли, сцепляя их в жесткие словесные конструкции. Но снова – журналистика! К тому же, мрачная, чтобы не сказать, депрессивная. Понятно, что шарма нашим краям такие писатели не добавляли.

Первым в ряду более-менее приличных (да чего там – именно приличных!) писателей, чья судьба пересеклась с Донбассом, Юзовкой/Сталино/Донецком стал Константин Паустовский. И он побывал в наших городках не по своей воле. Будущий писатель работал в 1916 году приемщиком снарядов на заводе Вильдэ в Таганроге, и командировка в Юзовку на металлзавод была для него наказанием, в сущности, ссылкой в ад за одно маленькое небрежение служебными обязанностями, описывать которое нет здесь нужды.

Через много лет, став писателем, классиком советской литературы, Паустовский сочинит рассказ «Гостиница «Великобритания»», доказав, что настоящий писатель из всего извлечет пищу для творчества. А тогда, в шестнадцатом, Юзовку он описывал так: «Пасха в Юзовке, в ураганах угольной пыли, в унылом диком местечке, где все дома похожи на гробы и даже нет названий у улиц, они все по номерам, – продольные нечетные, поперечные четные, где голая, грязная степь, шахтеры и фабричные, которые по вечерам грызут семечки на главной улице №1″.

Вот, как-то не хотели писатели и журналисты писать о Юзовке чего-либо радостного, хотя бы оптимистического, вдохновенно описывая радости капиталистического труда. Этого времени пришлось ждать. Пришла советская власть, а с ней… Литературы большой тоже не прибыло, улицы Юзовки, ставшей Сталино, тоже еще не очень-то изменились, зато мир прочитал бодрые отчеты со строек социализма о выполнении и перевыполнении и т. д.

О дореволюционном же времени добавим, что на краю Донбасса – в Области войска Донского, гостил подолгу Чехов, сам уроженец соседнего Таганрога, да заглядывал наводить справки во время работы над повестью «Наклонная Елена» Сергей Сергеев-Ценский: писатель сочинял историю о трагедии на шахте в Кузбассе, а за недостающими деталями быта и производства приезжал на три дня в Макеевку и Юзовку.

В 1927 году Сталино и некоторые другие населенные пункты (Макеевку, например, Дзержинск, Горловку) посетили сразу две личности из Мира Главных Писателей (МГП) – Владимир Маяковский и Теодор Драйзер. Ни мир, ни народы свои, ни МГП они произведениями о Донбассе не порадовали. Маяковский стыдливо молчал – накнувшись под Иловайском по пути в Сталино на земляка-трактирщика, он опоздал на встречу с работягами в местном цирке на несколько часов. За него отдувался сопровождавший его в поездке юный Семен Кирсанов:

В цирке народу тьма-тьмущая.

До полночи ждут, ожиданьем томясь,

Шахтеры и семьи шахтеров —

От десяти до пятидесяти лет.

Народнейших так не встречают актеров,

Как встречен шахтерской семьей поэт».

Гремели аплодисменты, набатно звучал голос поэта:

«Заря Коммуны разгорается туго

Оттого, что сидим зря.

Подбросим в зарю донецкий уголь

И моментально разгорится заря

В тридцатых годах страна на новый лад заговорила о Донбассе – Стахановское движение было тому виной. С группой писателей приезжал Юрий Олеша – он побывал сразу в нескольких населенных пунктах края, но ничего такого выдающегося из этой поездки автор «Трех толстяков» не привез.

В 1934 году в Юзовке жил немного Исаак Бабель. Об этом мы бы ничего и не знали, кабы не интереснейшее свидетельство областного писателя Петра Северова. Он вместе с Бабелем ходил по городу, читал ему свои рассказы в номере гостиницы «Металлург», ездил на Новосмоляниновскую шахту.

Et voila! Да, конечно, в Горловке и Юзовке жили писатели второго эшелона советской литературы. Несколько лет жил и работал в Горловке и Сталино химик Василий Гроссман. Он даже написал роман на местную тему – «Степан Кольчугин». Говорят, что он даже пользуется до сих пор успехом у местных краеведов.

Безусловно, нельзя не заметить приезда в Макеевку в 1935 году писателя Александра Бека. На Макеевском метзаводе ему выделили каморку прямо возле доменного цеха. В этой каморке Александр Альфредович, основатель советской школы «нон-фикшн», слушал рассказы старых рабочих о том, как и что было в иные времена на Донбассе. Что-то вошло в собрание сочинений писателя, что-то пропало втуне, а жаль…

Но, как бы то ни было, именно замечанием о Беке, который тогда служил «беседчиком» в горьковской редакции «Истории фабрик и заводов», мне хотелось бы и завершить рассказ о не случившейся любви больших писателей и Донбасса/Донецка. Может, просто еще время не настало?

Письма Новороссии: «Аэлита»

27 декабря 1935 года,

Макеевка. Сталинская область, УССР

Дорогой Борис Абрамович, а я ведь недооценил тебя, твой зоркий взгляд и умение совсем по Маяковскому найти в руде драгоценный камень.

Я ведь давеча утверждал в беседе со стахановцами, что им осталось только найти нишу для культурной жизни Донбасса и вся их прежде запутанная, утомительная, однообразная жизнь потечет совсем иным – широким, светлым руслом…

Мне в ответ называли имена, я их плохо помнил, говорят, дескать вот есть у нас не то Павел, не то Петр по фамилии, не то Безлошадный, не то Беспощадный. Увы, утомленный десятками сотнями часов бесед, сотнями, тысячами имен и фамилий, я точно не могу назвать тебе местную знаменитость. Впрочем, ты как постоянный ездок в Сталино, возможно знаешь его и без меня. На всякий случай уточню.

Но я говорил о том, что недооценил тебя. И эта мысль связана с хоть и с поэзией, хоть и с Донбассом, с поэзией донецкой, но иного свойства. И тут ты попал в точку, прислав мне бандеролью «Литературный Донбасс», последнюю книжку года. Да знаешь ли ты Боренька, что за чудо ты мне прислал? Право, я теряюсь в догадках, было ли у тебя намерение обратить мое внимание на автора, поразившего воображением твоего бедного «беседчика»? Возможно, я бы на стал обращать внимания на довольно длинное стихотворение с романтическим названием «Аэлита», но что-то тайное толкнуло меня – «прочти». Что ж, я уезжаю из Донбасса праздновать Новый, 1936 год с особым настроением.

Мой сарай (для посвященных – «кабинет мемуаров», а то!) в приятной близости к домнам Макзавода, который я арендовал в надежде побольше народу трудового опросить без трудностей и официальных формальностей для них, отныне для меня место, где я открыл для себя, кроме многих и многих замечательных рабочих судеб, также имя Павла Шадура, поэта вот уж поистине милостию божией. Мне он представляется молодым человеком, лет до 25—26, оптимистичного склада с крепкой отметиной простого народного юмора. С такими поэтами как он поспорит земля Донбасская с любой другой русской землицей охочей до песен. Лишь бы в чиновники не определили его местные товарищи по доброте душевной и излишнему рвению-старанию, не засунули бы в различные президиумы, наградив зловещей для литератора надобностью заведовать каким-нибудь складом или букинистическим магазином. Надо ли говорит, что яркой личности гореть – воздух надобен!

Не могу удержаться и вместе с сердечными поздравления с Новым годом, пожеланиями всяческих успехов, посылаю переписав каллиграфически шадурову «Аэлиту». Раздели со мной сладкое чувство любования этой изящной и умненькой вещицей.

Твой А. Б.

АЭЛИТА

Это детство

Вот вползает в сени

Страшный и оборванный монах.

Гулко вносят воду по ступеням

Водовозы в ледяных штанах.

Водовозки в бороде сосулек.

В длинных блюдах стынет холодец.

И над детством, на огромном стуле, —

Половина бога —

мой отец!

Оглянуться:

нагорают свечи.

Молятся, считают деньги вслух,

Мечутся, сгибая низко плечи,

десять перепуганных старух.

Мир стоит огромный, без начал.

– Детский мир.

Одно окно и дверь.

Темной ночью мать меня качала,

На полу стерег косматый зверь!

Но потом я стал богат и знатен:

На картинках небо дальних стран,

Заросли на стеклах,

степь в кровати,

В кадке Ледовитый океан!

И носил меня белокопытный

Конь мой

над землею без узды,

И тогда я встретил Аэлиту,

Девушку с затерянной звезды.

Там сады цвели.

Ходила с лейкой

Девушка по белому песку.

Там мальчишки запускали змейку,

и держали сахар —

По куску!

Там плакучие склонялись низко ивы,

Две луны садились за кусты.

И была та девушка красивой,

Как сиянье сумрачной звезды!

И она сказала:

Нехороший

У тебя и мир, и океан!

Колонисты мучат краснокожих

Храбрых и последних могикан

Кто богат, тому дают на ужин

Пироги и яблочный компот

Посмотри!

– За окнами на стуже

Маленькая девочка поет.

Что ей вынесут!?

Сухую корку хлеба! равнодушный и холодный взгляд!

Разве ей дадут большое небо!?

Голубое море? Виноград?

Никогда!

Она уснет на плитах,

На холодных плитах у дверей!

Только в детском мире Аэлиты

Виноград и море для детей…

Ты права!

Нас тоже не жалеют!

Склянками покрыта вся земля,

И гуляют дуры по аллеям,

Там, где мы должны были гулять!

Нас секут и говорят:

Молчите!

Умывают ледяной водой.

К нам приходит каждый день учитель

С безобразной,

рыжей бородой!

И когда звезда была над крышей

Я сказал:

Прими меня, прошу.

Даже маму тоже ненавижу!

Ненавижу всех!

И ухожу!

И ушел

Земля была облита

Звездами.

Светилась по краям.

И стояла близко Аэлита —

Первая любимая моя!

Где меня нашли —

в глухом овраге?

Или утопающим

в воде?

Но была большая,

больше страха,

Горькая обида на людей!

Возвращались,

Женщина орала.

Уходили в сумрак поезда.

Так кончалось детство!

Догорала

В небе недоступная звезда.

Донбасс: сны об архитектуре

За сто сорок семь лет, прошедших с основания рабочего поселка у стен юзовского завода, в истории населенного пункта, превратившегося из индустриального, но глубоко провинциального местечка Юзовка в крупный промышленный центр Сталино, а затем и в мегаполис Донецк, не было почти поводов говорить об архитектурном своеобразии. Да что там, не было предмета разговора. За исключением нескольких замечательных исключений, которые по известной формуле только подчеркивают правило. И только в последнее десятилетие архитектурная составляющая городской жизни стала восприниматься горожанами настолько серьезно, что появилась возможность бросить ретроспективный взгляд на историю застройки города, и на ее значение в жизни дончан. Потому что, понятно, что эта сторона культурной жизни не менее важна для воспитания хорошего вкуса, да и вообще воспитания как такового, не меньше, чем, скажем, литературный процесс и изобразительное искусство, театр и кинематограф.

Все покрыто мраком. Даже имен архитекторов, так или иначе приложивших руку к украшению в силу своих скромных возможностей Юзовки, мы почти не знаем. Доподлинно известно, что первым архитектором, появившимся в заводском поселке в последней четверти 19 столетия был некто Молдингауэр. Занимал он должность архитектора Новороссийского общества, а что строил – бог весть. Скорее всего, раз уж заводской архитектор, занимался сей господин промышленной архитектурой, вычерчивая под завывание донецкой вьюги в голой степи контуры цехов и вспомогательных зданий и сооружений, копров и промплощадок.

Преображенский собор проектировали по проекту Константина Тона, автора проекта храма Христа Спасителя в Москве

Первое большое имя из мира настоящей архитектуры было привязано к юзовской истории в 1886 году, когда было освящено здание Спасо-Преображенского собора, возведенного за два года до того на пустыре близ большого юзовского базара. Культовое сооружение было запроектировано по проекту знаменитого Константина Тона, автора храма Христа Спасителя в Москве. Здание, пусть и типовое, знаменовало своим появлением первый росток в архитектурной жизни города.

К сожалению, росток не перерос в нечто большее, но этого и не могло случиться в Юзовке, не имевшей до 1917 года статуса города, а значит, и городской жизни со всеми ее урбанистическими прелестями.

Сегодня часто можно услыхать печалования по поводу «утерянной старой Юзовки». Один очень известный в архитектурной среде специалист, в приватной переписке на одном из донецких форумов посетовал даже: «Чем дальше занимаюсь историей архитектуры Юзовки, тем больше понимаю – какой город мы потеряли, до слез обидно».

Честно говоря, сентенция эта в устах маститого архитектора, понимающего толк в архитектурных стилях и направлениях, показалась мне чересчур сентиментальной. Дело вкуса, конечно, но Юзовка была застроена ужасными купеческими особнячками и отдельными присутственными местами, стиль которых в лучшем случае восходил к позднему модерну, как, например, здание «Братской школы» (можно и сегодня видеть на углу ул. Челюскинцев и пр. Павших коммунаров). И это, пожалуй, лучший образчик стиля из того, что сохранилось практически в первозданном виде.

Братская школа в Донецке, фото А. Бутко

Судя по фотографиям Юзовки, хранящихся в Уорвикском университете (Англия) «Братская школа» имела еще с десяток «систершипов» на юзовских линиях. Все остальное же, как, к примеру, известное дончанам здание дома Горелика на Октябрьской, где была контора банка «Приват», или стоящее неподалеку здание техникума, представляли собою с архитектурной точки зрения полнейшую безвкусицу и эклектику – там можно было увидеть смесь из элементов модерна, псевдорусского стиля и еще бог знает чего.

Собственно, это не было юзовской особенностью, так было во многих городках и местечках Российской империи. И глядя на инженерские дома возле станции Красный Лиман или казармы в Мариуполе, Бахмуте, частные дома в Славянске, понимаешь – безвестные архитекторы Екатеринославской губернии строили примерно так же, как их коллеги из Уфы, Пензы, Курска, Пскова – скромно и, как говорится, на скорую руку.

Одним словом, жалеть там не о чем. Грязная, разваливавшаяся на глазах, закопченная старая Юзовка, которую начали сносить еще в 20 годах, а закончили лишь в 60-х, была позором шахтерской столицы. Надо ли говорить, что и с исторической точки зрения государства в тех зданиях охранять было нечего. Все более-менее известные люди империи, а затем и СССР, проезжавшие через Юзовку-Сталино, старались здесь не задерживаться и креативную деятельность почти не вели.

Характерен случай, описанный в местной газете «Диктатура труда» (потом «Социалистический Донбасс, нынче – «Донбасс») в 1929 году. Тогда на месте бывших Казачьих казарм (как известно, в Юзовке для разгона рабочих демонстраций квартировала специальная сотня донцов) стали строить пятиэтажный корпус ДПИ. Журналист приводит мнение старожила: «Раньше тут выгребные ямы были, со всей Юзовки свозили дерьмо. Бывало, бежишь мимо – так в кулак нос зажал, и давай ноги уносить, вонища была – с ног сбивала».

Заметим – эта «достопримечательность» старой Юзовки находилась практически в центре «Нового света» – главного и самого устроенного поселка заводского местечка.

Городу Сталино не повезло в той степени, что Харькову, ставшему средоточием интереснейших, к сожалению, недопонятых и сегодня забытых экспериментов с новым стилем по имени конструктивизм. Когда будете идти по улице Артема мимо корпуса ДонНТУ со своеобразными эркерами аудиторий-«наклонок», обратите внимание на архитектурное своеобразие стиля. Конструктивизм у нас в Донецке можно обнаружить в самом центре – здания Ворошиловского райсовета, филармонии, гостиницы «Донбасс», почтамта.. Последнее, кстати, спроектированное московским архитектором, почти полностью повторяет здание почтамта в Харькове. Без сомнения, типовой проект. Своих архитекторов тогда еще не было у Донецка, вот и приходилось строить по проектам харьковчан в основном, или заезжих москвичей и ленинградцев.

Кстати, о ленинградцах. Долгое время считалось, что оригинальное здание заводского ДК им. Ленина проектировал знаменитый ленинградский архитектор Дмитриев. Строить его начали в 1928 году, когда автор здания морского кадетского корпуса в Питере как раз «болел» конструктивизмом, увлекшим его новизной и возможностями стали, стекла и бетона. Увы, не так давно известный донецкий краевед Валерий Степкин доказал, что проект принадлежит совсем другому архитектору.

Как бы там ни было, ставший в 1932 центром огромной Донецкой области – от Мариуполя до Луганска – город Сталино потихоньку стирал со своего лица следы неприглядной юности и обзаводился недурными архитектурными объектами. До войны это были здания кинотеатра им Шевченко и, безусловно, Оперы. Послевоенное Сталино получило сразу несколько своеобразных точек внимания – здание областной травматологической больницы (копия находится в городе Прокопьевске в Кемеровской области, и там тоже больница), Дом с башенками в начале Университетской, здания театра музыкальной драмы и Министерства угольной промышленности УССР – центральное здание пл. Ленина. О нем, кстати, придумана шутка. Вопрос: чем отличается донецкое здание Минугля от харьковского здания облсовета? Ответ: тем, что в Харькове здание проектировали архитекторы Орехов и Костенко, а в Донецке – наоборот.

Венцом архитектурных страданий и несомненной удачей города стало здание крытого Центрального рынка. Его нам подарил случай и киевский архитектор К. Фельдман. Это чуть ли не единственное донецкое здание, да еще общественного пользования, которое полностью, изначально, от роду своего, оригинально и неповторимо. Ничего похожего нет на просторах СНГ. Говорят, вроде, в Средней Азии, с ее любовью к куполам, и в ГДР есть похожие проекты, но не более того.

Интересно, что в городе, 37 лет носившем имя Сталина, это единственное здание, единственный объект истории и архитектуры, прямо связанный с его именем.

И очень просто. Все дело в постановлении Совета министров СССР за номером 2420. Оно было довольно пространным, касалось большого круга проблем, но имело весьма оптимистическое название «О мероприятиях по дальнейшему развитию городского хозяйства г. Сталино на 1952—1953 г.г.». Четвертым пунктом в нем было записано: «Предоставить Сталинскому облисполкому право приступить, начиная с 1953 года, к строительству в г. Сталино здания крытого рынка за счет поступления в местный бюджет отчислений от разовых сборов с рынков области». Все правильно – рынки вложились в рынок. Кстати, не по теме, но интересно – этим же пунктом давалось разрешение на достройку известного памятника стратонавтам за счет областного бюджета. И подписи под Постановлением: «Председатель Совета Министров Союза ССР И. Сталин, Управляющий делами Совета Министров ССР М. Помазнев».

Центральный рынок строили 7 лет – начали в 1954 и закончили в 1961. А тут и город переименовали. В Донецк.

Конечно, конечно, и в оставшиеся после того 30 лет Советской власти были небезынтересные проекты, Донецк строился, хорошел, разбивал новые площади, расширял улицы, сажал свой миллион роз, но вот чего-то запоминающегося, неповторимого или хотя бы интересного в архитектуре не приобрел. Ну, разве что здание пятой школы, построенное знаменитым Иосифом Каракисом в 1966 году.

Объяснение этому есть. Город все время рос, промышленному центру во все периоды его жизни прежде всего необходимо было жилье, много жилья. И он его получал. Все силы, все средства уходили в жилстрой, как в песок. Да и время брежневское да горбачевское сами по себе уже не поощряли к творчеству, к полету мысли, в том числе и архитектурной.

Перелом произошел совсем недавно. В Донецке накопилась критическая масса понимания необходимости, неотвратимости нового. К сожалению, солидное церковное строительство не дало пока городу интересных с архитектурной, эстетической точки зрения объектов. Есть кое-что в частном домостроении. Любопытные решения при строительстве и перестройке гостиниц (бывшая задрипаная гостиница «Шахтер» превратилась в презентабельную «Шахтар Плазу», серенький компартийный «Киев» – в современный Park Inn by Radisson Donetsk) и высотных жилых домов. Совсем недавно появились здания торгового центра «Донецк-сити» и «Green Plaza». Признаться, автор – большой поклонник последнего. В Донецке есть немало тех, кто ворчит – поставили, мол, карандаш в историческом центре. Отвечаем – читайте начало этих заметок. И ворчите мирно дальше.

А Донецк должен стать городом будущего, и раз не повезло ему в истории с архитектурой классической или советской новейшего времени, то пусть повезет с футуристической. Возможно, когда-нибудь столица Донбасса будет объявлена полем состязания самых смелых архитектурных идей и получит то лицо, которого заслуживает – молодое, задорное, устремленное в космос, в будущее. Только такое и может быть у города, рожденного в труде и для труда, знающего толк в ремеслах и вкусе простой и радостной жизни.

Да за примером ходить не надо – просто сходить на Крытый рынок, полюбоваться им, а потом прочесть историю об этом уникальном неповторимом донецком памятнике архитектуры особого свойства.

Чрево Донецка

В 1961 году столица Донбасса пережила два культурных шока. Первый – город во второй (и, надеемся, последний) раз сменил имя и из Сталино стал Донецком. Второй – достроили Крытый рынок. Явной взаимосвязи между ними не было, но ведь и мало кто знал тогда, что своим рождением один из приметнейших и оригинальнейших архитектурных памятников города отчасти обязан Иосифу Виссарионовичу, чье имя носил 37 лет.

Началось все за 12 лет до этого. 18 мая 1949 года в полуразрушенном еще после войны Сталино, заседал исполком горсовета во главе с тогдашним своим председателем Василием Ферапонтовым. Разбирали понятную, но далеко не простую задачу – необходимо было решить вопрос о строительстве в областном центре крытого рынка. За год до этого Академия Архитектуры УССР по поручению республиканского Совмина поставила в план научно-технических работ ряд перспективных тем, среди которых были и проекты крытых рынков в Киеве и Сталино. Но, если в столице Советской Украины решить проблему строительства нового крытого Сенного рынка (знаменитый Бессарабский уже не справлялся в одиночку) было не так уж и сложно, и в 1949 же году начались первичные работы, то областному центру пришлось подождать. Причина задержки была банальна – не хватало средств, и чтобы получить их, следовало заручиться поддержкой уже на союзном уровне.

Как видно из станограммы того майского заседания исполкома Сталинского горсовета, в нем принял участие и старший научный сотрудник Академии Архитектуры К. Фельдман, ставший «отцом» Донецкого Крытого рынка. А это значит, что предварительные разработки киевский архитектор уже имел, или по крайней мере, «пристрелялся» не местности. И у него появилось время на совершенствование своего проекта.

Пока не дал приказ товарищ Сталин…

Бюрократические жернова мелют медленно. Василия Ферапонтова в кресле градоначальника сменил Георгий Ефименко, когда ровно через три года, в мае 1952 года дончане узнали о постановлении Совета министров СССР за номером 2420. Он было довольно пространным, касалось большого круга проблем, но имело весьма оптимистическое название «О мероприятиях по дальнейшему развитию городского хозяйства г. Сталино на 1952—1953 г.г.». Четвертым пунктом в нем было записано: «Предоставить Сталинскому облисполкому право приступить, начиная с 1953 года, к строительству в г. Сталино здания крытого рынка за счет посупления в местный бюджет отчислений от разовых сборов с рынков области». Все правильно – рынки вложились в рынок. Кстати, не по теме, но интересно – этим же пунктом давалось разрешение на достройку известного памятника стратонавтам за счет областного бюджета. И подписи под Постановлением: «Председатель Совета Министров Союза ССР И. Сталин, Управляющий делами Совета Министров ССР М. Помазнев».

Но одного московского разрешения, пусть даже и начертанного рукой всесильного диктатора, было мало, требовалась еще и санкция республиканского руководства – таков был советский порядок. Ее ждали до февраля 1954. Постановление Совета Министров УССР было более детальным: кроме утверждения проектного задания, были определены и основные размеры будущего сооружения, и количество торговых мест (а именно 706), и стоимость одного торгового места – 19 с копейками тысяч рублей.

Уникальный проект

И вот весной пятьдесят четвертого началось строительство, верней, пока еще подготовка к нему: снос магазинов и палаток «Сенного рынка», располагавшегося на выбранной для Крытого территории. К тому мэром Сталино стал знаменитый устроитель областного центра пятидесятых Алексей Бахаев, но забегая вперед, заметим, что и при нем рынок в эксплуатацию не сдали. Случилось это уже при председательстве в горсполкоме не менее знаменитого Василия Миронова.

Красавец Крытый в окружении позднейших зданий,

фото автора

В общей сложности наш Крытый рынок, который первоначально в городских и областных документах значился как Ново-Колхозный, возводили почти семь лет. В иных публикациях по истории Донецка этот срок подается, как архидлиный. А это как сказать: вышеупомянутый киевский крытый «Сенной рынок» строили 8 лет (1949—1958), а ведь у столицы куда больше и средств, и рабочих рук. Так что нормальный срок, особенно, если учесть, что архитектор Фельдман вместе со своими коллегами архитекторами Набережных и Беднарским поставили перед собой трудную, но благородную задачу – создать в городе шахтеров и металлургов не просто очередную торговую точку (пускай и больших размеров), а произведение искусства. Сегодня мы знаем, что с задачей они справились виртуозно – в Донецке давно и прочно устоялось мнение, что второе такое здание стоит где-то под выцветшими от зноя ближневосточными небесами, а больше нигде и нет такого. Не знаю, насколько это утверждение соответствует истине, но вот, что касается Востока, то это да – гигантский купол донецкого Крытого рынка может ввести в заблуждение неискушенного зрителя: мечеть, обсерватория Улугбека, мавзолей древнего владыки, музей в конце концов, картинная галерея, да? – но никак не рынок, место приземленное и вполне материальное. Такова сила искусства. Но технически воплотить проект строителям того времени было не так уж и просто.

Новшество на новшестве

Позволю себе немного утомить читателя строительной терминологией. Всякий архитектор, приступающий к проектированию крытого рынка знает, что у него есть три варианта композиционного решения – центрическое-компактное, блочное и павильонное. Центрическая композиция более удачна, она требует значительно меньшей площади участка, сметная стоимость здания меньше, она более экономична и по текущим затратам. Проектирование залов пространственной безопорной структуры с крупнопролетными покрытиями повышает на 7—10% экономичное использование площадей. Авторы проекта сталинского рынка при выборе принципиального решения решили создать сборное покрытие, монтаж которого осуществлялся бы без применения лесов и опалубки. Покрытие решили делать в виде сферической облочки, возводимой отдельными, последовательно монтируемыми кольцевыми ярусами из сборных панелей. На одном из старых журнальных снимков вы можете видеть кран, собранный прямо внутри здания – он помогал решать трудную задачу.

Об отдельных решениях купола Фельдман и Беднарский рассказывали в последнем номере журнала «Строительство и архитектура» за 1959 год. Послушайте, это любопытно: «Для освещения центральной части главного торгового зала в панелях нижних восьми ярусов предусмотрены 768 (!) круглых отверстий диаметров 65—40 см. После монтажа в отверстия заделываются круглые стекла из „сталинита“».

«Сталинит» служит и по сей день, равно как и вся надежная консрукция купола, а сами архитектурно-строительные решения, в том числе и те, которые по ходу дела изобретали смекалистые монтажники треста «Донбасстальконтрукуция», до сих пор во многом являются образцовыми.

И наступил тот день, когда новый Центральный рынок Донецка распахнул свои двери. Историк донецкой торговли Михаил Резников в своей книге «Донбасс торговый» привел мнение тогдашенего начальника горуправления рынками Алексея Желоедова:

– Тогда это было большим событием в жизни областного центра, город получил от строителей один из лучших крытых рыноков и по архитектурному исполнению. И по его оборудованию.

Надо ли говорить, что и жители города и гости его долго еще ходили на Крытый, как на экскурсию?

…В 1986 году рынок был капитально отремонтирован, небольшим изменениям и ремонту здание подвергалось и позже, но в целом донецкий архитектурный уникум и сегодня выглядит так, как его задумали пол века назад создатели – стройно, торжественно, солидно. А то!

Донбасс в судьбе:

Иосиф Каракис

Почему мы, дончане, подчеркнуто уважительно вспоминаем знаменитого киевского архитектора Иосифа Каракиса? Практически вся жизнь Иосифа Юльевича была связана с Киевом. Как в личном, так и в творческом плане. Правда, этот замечательный специалист оставил после себя несколько тысяч школ построенных по его проектам. Однако у жителей Донбасса есть и свой резон особо отмечать день рождения Каракиса. Но сначала немного биографических подробностей.

Иосиф Юльевич Каракис родился в Балте в семье совладельца сахарного завода. Судьбе было угодно прогнать его через горнила Гражданской войны в России (служил в Красной армии), увлечение театром (выльется в изготовление театральных декораций) и приставить к служению Архитектуре. Иосиф Каракис, как и большинство его сверстников, ступивших в 20-е годы на стезю архитектурных состязаний, прошел через увлечение стилем конструктивизм. Да и как им было не увлечься – чистая геометрическая идея, правдивая, без лукавства, линия проекта, голая функциональность здания, доводимая иной раз до абсурда – настоящий стиль нового времени, нового общества, нового человека.

Ярко выражен модернизм в одном из первых проектов, над которым Каракису пришлось работать под руководством своего учителя, знаменитого киевского зодчего Павла Алёшина. Это была известная коренным киевлянам (ах, где они, по пальцам посчитать…) так называемая образцовая школа №71. Алёшин выиграл конкурс на ее проектирование. Это был тот еще проект! Достаточно сказать, что на каждого ученика в этом гигантском здании приходилось по 300 кубическим метров, а громаднейший зал для упражнения в живописи (да, именно так, а не рисования вовсе) поражал воображение и служил предметом зависти у студентов художественного училища, ютившихся тоже в немалых по размерам классах бывшей Киевской духовной семинарии. Знал бы юный Каракис, как ему пригодится опыт создания этой школы в далеких от его любимого Киева донецких степях!

Опустим большой кусок из жизни Иосифа Юльевича и перейдем сразу к первому его донецкому опыту. Он случился в 1947 году, когда Каракис принял участие в конкурсе на создание монумента памяти воинам-освободителям Донбасса, объявленном властями города Сталино. В этом конкурсе он участвовал в соавторстве со скульптором Муравиным. Проект получил первую премию на конкурсе, но по непонятным причинам так и не появился в городе Сталино. Трудно сказать, почему. Может быть, по той же причине, по которой не был осуществлен и намеченный план перестройки центра города? В газете «Социалистический Донбасс» тех лет осталось скромное описание монумента: «представляет собой произведение большой впечатляющей силы. Четыре фигуры застыли, словно в почётном карауле, отдавая дань светлой памяти героев. На вершине пьедестала сильная фигура воина с винтовкой, крепко зажатой в руках». Совершенно случайно в интернете обнаружилось и изображение памятника. Впрочем, ничего не случайно – его опубликовали на сайте, посвященном памяти Каракиса.

В силу многих обстоятельств, о которых лучше прочесть в вышедшей в Киеве к столетию Иосифа Юльевича книге, подготовленной дочерью архитектора Ирмой, и его друзьями и учениками, маститый к тому времени специалист Каракис, на счету которого были известные в Киеве, Харькове, Донбассе здания, в 1963 году оставил «Гипрград» и возглавил новый отдел проектирования школьных зданий в институте КиевЗНИИЭП.

Надо сказать, что создание школьных проектов стало наиболее заметным вкладом Каракиса не только в архитектуру, но и, в больше степени, – в дело общественного благополучия, что, согласитесь, редко выпадает на долю узкопрофильных специалистов. Один только факт: с 1953 по 1975 на Украине, РСФСР и других республиках под руководством Каракиса и совместно с коллективом сотрудников было разработано свыше 40 типовых проектов общеобразовательных школ разной вместимости, школ-интернатов и музыкальных, по которым построено более четырёх тысяч зданий.

Что касается столицы Донбасса, то Иосифа Каракиса можно смело называть «отцом» нескольких донецких школ. Первая из них построена в Мушкетове и была экспериментальной, как и многие творения мастера. По типовому проекту Каракиса возводилась и школа №47 (мы еще вспомним о ней коротко чуть позже). Но настоящим венцом творческой мысли архитектора стала одна из центральных в городе – экспериментальная школа №5 – Культурно-спортивный центр на 2032 учащихся, как именовалась она в официальных документах. Этот проект сам Иосиф Юльевич, по воспоминаниям друзей, в частности, известнейшего донецкого архитектора Павла Вигдергауза выделял особо.

И было отчего. Сегодня, по прошествии многих лет, совершенно ясно, что архитектор Каракис сотворил для Донецка шедевр. Если учесть, что шедевры в городе угля и стали наперечет, то значимость деяния зодчего вырастает в разы.

Пятая школа, в создании которой приняли участи и местные архитекторы (Павел Вигдергауз, Альвиан Страшнов и Владимир Волик) – объект своеобразный, чтобы не сказать неповторимый. Теперь дадим его описание, приведенное по горячим следам журналом «Строительство и архитектура»:

«…комплекс сооружений, состоящий из восьми одноэтажных и двух двухэтажных корпусов. В одном из двухэтажных корпусов размещены лаборатории, кабинеты физики и химии, производственные мастерские, библиотека, пищеблок и административные помещения. Второй двухэтажный корпус состоит их двух гимнастических залов с душевыми и раздевалками, актового зала на 360 мест, радиоузла и теплового пункта. Все восемь одноэтажных блоков одинаковы по своему объемо-планировочному и конструктивному решению. Каждый имеет пять квадратных в плане классов, учительскую и санузел. Отдельное расположение классных блоков обеспечивает дифференцированный процесс обучения (в каждом блоке продолжительность урока может быть различной). Классные блоки имеют свои благоустроенные игровые дворики».

Школа была построена за 10 месяцев вместо 18 по плану, а фактическая стоимость объекта составила 901 тысячу рублей при смете в 994 тысячи.

Дончане знают, что первоначальным своим шармом (увы, нынче он значительно потускнел) экспериментальная школа обязана не только оригинальному проекту, но и мозаикам на ее стенах, созданных творческим коллективом киевских художников Виктора Зарецкого и Аллы Горской (и ряда других) под руководством Григория Синицы. Этот коллектив, кстати, отметился в Донецке еще рядом монументальных работ. Будете в «Мак-Дональдсе» на площади Ленина – обратите внимание на «Жар-птицу» – она к нам залетела из тех пыльных и мечтательных шестидесятых…

Иосифу Каракису выпало счастье улучшить свой же проект. В 1969 году он в соавторстве с П. Ф. Савич создал проект знаменитой ташкентской школы №110 им. Шевченко, которой узбекская столица гордится и по сей день.

Мне очень грустно оттого, что в Донецке нет военного памятника по проекту Каракиса, еще грустней, что имени нет ни на карте областного центра, ни на стене его шедевра – школы №5…

По следам наследников Фидия

Едва ли древнегреческий ваятель пришел бы в восторг от скульптурного разнообразия Донецкого края. Регион у нас все больше добычной да производственный, мемориалы и памятники все больше либо людям труда ставили, либо – в больше степени – военным подвигам. Советская власть была строга и скупа на художественные изыски. Поэтому великое множество фигур солдат, вождей и шахтеров изваяно из простейшего гипса и давно пришли в негодность. Даже при советской еще власти, как рассказывал автору видный донецкий скульптор, один из создателей мемориального комплекса «Твоим освободителям, Донбасс» Юрий Балдин, однажды специальной комиссии, в которую входили и партийные, и хозяйственные чиновники, и скульпторы пришлось вынести решение о сносе совсем обветшавших от времени и агрессивной природной среды целой сотни памятников Владимиру Ленину.

Наверное, поэтому, кроме уникума работы Кавалеридзе в Святогорье, едва ли не единственным ценным как с художественной, так и с морально-этической точки зрения является только что упомянутый монумент, поставленный в парке Ленинского комсомола к 40-летию Великой Победы.

Главный военный памятник Донецка, фото А. Бутко, wikipedia.org

18-метровые фигуры солдата и шахтера выполнены из толстого медного листа и хорошо смотря на обрывы в парке. Скажу прямо – один из самых приятных глазу и величественных видов Донецка.

Единственная конная статуя в Донецке и Донбассе в целом – это памятник Богдану Хмельницкому работы бежавшего в Донецк из Киева от несчастной любви скульптора Павла Гевеке. Она стоит у админкорпуса шахты «Украина» в городе Украинск, интересным кроме своей заброшенности еще и тем, что бывший мэр работает проходчиком в шахте. Копия этой статуи находится в Донецке – возле ДК «Юбилейный». У Богдана несколько раз отбивали булаву, черт его знает чем она мешает, но, видно, кому-то кажется раздражающей – а не высовывайся!

Особняком стоит создававшийся в шестидесятые годы прошлого века мемориал на Саур-могиле между Торезом и Снежным. Он был народным памятников – деньги на него молодежь зарабатывала на субботниках. Увы, его более нет – украинская артиллерия прекратила гордый обелиск и блочные фигуры вокруг него в куски битого железобетона. Сейчас власти ДНР объявили международный конкурс на новый мемориал на Саур-могиле.

Что ж, пройдемся быстро по памятникам хотя бы Донецка (так уж сложилось, что именно в столице Донбасс наиболее значительные стоят), коротко расскажем о них.

Монументальный ликбез по-донецки

А самый первый памятник Донецка был установлен в городе, носившем тогда имя Сталино, в 1937 году. Он был призван почтить память умершего за 11 лет до того Феликса Дзержинского, одного из самых известных коммунистов, руководителя промышленности, транспорта и организатора грозной организации ЧК, ставшей известной в мире сначала как ГПУ (ОГПУ), а затем – КГБ. Бронзовый бюст Дзержинского отлили в Москве, а постамент сделали из гранита одного из карьеров, которыми так богат юг Донецкой области. Памятник торжественно открыли в июле 1937 года на площади имени Дзержинского. Он и до сих пор стоит там же. Правда, в 1961 году старый бюст поменяли на новый – более солидный. Памятник Дзержинскому один из тех, которые приходилось прятать, когда началась германская оккупация в 1941 году. Его спас один из пожарных города. Через два года, когда город Сталино был освобожден, памятник вернулся на свое законное место.

Товарищ Ленин и «большой ботинок»

Главным памятником Донецка долго время был, да и во многом остается – по расположению хотя бы – памятник коммунисту номер один Земного шара, основателю государства СССР – Владимиру Ленину. Монумент советскому вождю высится на центральной площади Донецка, носящей его же имя. Поставлен он был, как это было модно в СССР, к знаменательной дате – 50-летию Великой Октябрьской революции 1917 года, то есть в 1967 году. До этого, примерно на этом же месте, был более скромный памятник Ленину – белого цвета. Нынешний, работы скульптора Эдгара Кунцевича, по мысли архитекторов, завершил ансамбль центральной площади Донецка. Многие поколения дончан в советское время назначали встречи и свидания «у Большого Ботинка». Непосвященные удивлялись, а жители Донецка знали – речь идет о памятнике Ленину. Впрочем, встречал я и тех, кто только изумленно пожимал плечами: «Да? не знал».

Артем на улице Артема

И еще один из главнейших памятников Донецка связан с советской эпохой. Речь идет о памятнике товарищу Артему. Он стоит на центральной улице Донецка – имени Артема (бывшая Первая линия). Артем был человеком необычайно сильного характера, обладателем ослепительной харизмы. Говорят, что автор памятника, скульптор Костин, не имел возможности из-за тесноты помещения проворачивать скульптуру на турели, чтобы осматривать со всех сторон в процессе творения. Возможно, именно это привело к тому, что памятник известен своеобразным размером и расположением рук скульптуры. Гости города могут попросить дончан показать им некоторую особенность памятника Артему. Кодовые слова при этом – «бэд фингер».

Узнаваемость и слава

Визитной карточкой Донецка, самым известным памятником города является монумент «Слава шахтерскому труду». Эта фигура горняка с куском угля в протянутой руке для Донецка то же самое, что для Парижа Эйфелева башня, а для Нью-Йорка – Статуя Свободы. Интересно, что сделал памятник скульптор-самоучка Константин Ракитянский. Говорят, профессионалы не решались браться за дело. Еще забавнее, что изначально планировалось сделать всего лишь большую статуэтку шахтера в подарок руководителю страны Никите Хрущеву. Подарок сделали, но Хрущева отправили в отставку, и, чтобы не портить хорошую идею, решили сделать памятник, который и стал олицетворять Донецк на почтовых марках, открытках, фотографиях, обложках книг и даже на пивных этикетках. Кусок угля в руке скульптурного горняка весит около 40 килограммов и лежит на свое месте свободно – ничем не закрепленный!

Основателю Донецка, британскому подданному

Долгое время в городе не было памятника основателю города, британскому подданному, уроженцу городка Мертир-Тидвил, что в Южном Уэльсе, Джону Джеймсу Юзу. Он прибыл в степь у реки Кальмиус вместе с 152 рабочими из Уэльса и Англии осенью 1870 года. В декабре того же года был заложен рабочий поселок и начато строительство металлургического завода, который стал сердцевиной будущего Донецка и отметил 24 января 2012 года свое 140-летие. А поселок, ставший затем городом, назвали по имени первого управляющего – Юзовка. При Советской власти было не модно слишком уж часто вспоминать Юза, тем более никто не думал ставить ему памятник. Это было сделано только в 2001 году. Монумент, изображающий Джона Юза с кузнечным молотом в руках, создан скульптором Александром Скорых и установлен у стен библиотечного корпуса Донецкого Национального технического университета.

Конечно, мы рассказали только об основных памятниках Донецка. Кроме того, город может удивить гостей оригинальным памятником великому донецкому атлету Сергею Бубке и не менее удивительным бюстом великого русского поэта Александра Пушкина, а также появившимися в последние годы памятниками литературным и кинематографическим героям, певцу, артистам, менеджерам производства. Трудно обойти вниманием, например, очень приметный памятник великому оперному певцу Соловьяненко, увидев неземной свет его, попавший по случаю в Донецк лидер группы «Назарет» Дэн Маккаферти воскликнул: «факин Элвис»!

Наши повсюду, или у Донбасса длинные руки

Вполне естественно, что Донецкий край дал России множество талантливых людей в самых разных областях жизнедеятельности. Всех, понятно, и не учтешь, да и не всех знаем, потому что как-то так получилось у краеведов советского периода – мало собирали они информации о знаменитых уроженцах земли Донецкой.

Начнем с политиков. Самый известный в мире дончанин – Никита Хрущев. Его привезли с Курщины подростком, в Юзовке он прожил свои юные и молодые годы, женил дважды, здесь родился его первый ребенок, здесь у него были дом, первый среди юзовских рабочих велосипед и костюм с «бабочкой».

Из Енакиево вышел, и прошел через Донецк в Киев, а оттуда на пресс-коференцию в Ростове Виктор Янукович.

Донбасс дал России немело актеров, режиссеров, певцов. Краматорчане Иосиф Кобзон, Леонид Быков, Майя Булгакова, константиновец Александр Хвыля (помните батюшку в «Королеве бензоколонки» – «два по сто в одно посуду»? ), ясиноватский железнодорожник Николай Гриценко в образе гитлеровского генерала говорил Штирлицу-Тихонову: «Они думают войну можно выиграть бомбежками!», а в образе Каренина – «я так пе-пелестрадал». Донецк: подземный электрослесарь, выпускник техникума промавтоматики Александр Ревва. Его дед-профессор играл на баяне в местной консерватории и был занесен в Книгу рекордов Гиннеса, как человек с непостижимой скоростью считавший в уме шестизначные числа. Из центровой второй школы на Первой линии вышел режиссер «Воров в законе» и «Мастера и Маргариты» Юрий Кара. Металлург по первой профессии, между прочим. Семнадцатая школа дала актера Олега Штефанко и правозащитника Анатолия Щаранского. Из стен первой школы прямиком на фронт ушел поэт Юрий Левитанский («Что происходит на свете? А просто зима…»), в Юзовке жил и создавал эконмические труды знаменитый писатель-народоволец Берви-Флеровский. Здесь же он похоронен. В Донецкой опере пели Анатолий Соловьяненко и всесоюзный любимец Юрий Гуляев. В Красном Лимане вырос и начинал свою карьеру журналиста и поэта Евгений Нефедов.

Юзовка – родина одного из самых знаменитых фоторепортеров СССР Евгения Халдея. Здесь петлюровские погромщики убили его мать, здесь будущий автор снимка «Водружение Знамени Победы на Рейхстаг» собрал сам свою первую камеру. Донецк к его 100-летию выпустил конверт и почтовую марку.

Юзовка же дала русской литературе через судьбу анархиста Зодова образ Лёвки Задова, с которым шутить не надо.

Красноармейск (Гришино) подарил русскому миру и всему человечеству гений Прокофьева, а также маршала Москаленко – человека арестовавшего Берию.

Из Донбасса вышли три космонавта. Енакиево – Георгий Береговой, Красный Лиман – Леонид Кизим, Горловка – Александр Волков (его сын, Сергей, тоже стал космонавтом).

В Донбассе начинали свой огненный путь знаменитые доменщики России, слава русской металлургии Михаил Курако, Иван Бардин, Георгий Николадзе, министр угольной промышлености СССР Александр Засядько, автор знаменитого «алкогольного» ответа Сталину: «Засядько норму знает».

В рыбацком поселке Кривая Коса между Мариуполем и Таганрогом вырос Георгий Седов – знаменитый полярный исследователь. Мариуполь – родина выдающегося живописца Архипа Куинджи.

Донбасс – край индустриальный, неудивительно, что отсюда вышли такие некогда известные на весь Союз новаторы производства, как кадиевец Алексей Стаханов, мариуполец Макар Мазай, горловец Никита Изотов. Из горловской же шахты отправился покорять Москву и нынешний ректор МГУ Виктор Садовничий.

Сын Луганска и Донецка, величайший легкоатлет всех времен и народов Сергей Бубка, обладатель 35 (!) мировых рекордов.

В Горловке родился, в Краматорске вырос чемпион мира по шахматам Руслан Пономарёв, бывший в свое время самым молодым гроссмейстером в мире.

Читатель, мне кажется, что даже, если кого-нибудь и не упомянули мы здесь, то и так ясно, насколько могуч и велик людской потенциал Донбасса. И ведь история его продолжается. Лишь бы не было войны, лишь бы снова Донбасс, ка и 150 лет тому назад Россия напоила его соками своей жизни. А уж он отдаст сторицей.

Донбасс как искупительная жертва

Истоки и смысл донецкого восстания

Было бы совсем неверно умолчать в книге, претендующей на некую, пусть и куцую энциклопедичность рассказа о Донбассе, умолчать о главной боли этого великого края – о том, что происходит с 7 апреля 2014 года, когда в столице Донбасса была провозглашена Донецкая народная республика. Вернее, – почему происходит, объяснить истоки и смысл Донецкого восстания.

Три года назад в Донбасс прилетели ветры Русской весны. Примчались они из Крыма, понятное, дело, внушив множество надежд, осуществления которых многие тысячи из донецких людей уже и не увидят. Они погибли. И все-таки, каждую весну, задавая себе вопрос, что было бы тогда, в апреле 2014-го, если бы мы могли провидеть свое будущее, могу сказать определенно – все было точно также. И пророссийские митинги, невиданные даже для Донецка, видавшего и зрелище грозных шахтерских забастовок, и разнокалиберные российские флаги над административными зданиями, и штурмы милиции, прокуратуры, СБУ. Да и все то, что пришло в апреле после Славянска, когда как пожар в лесу пошел пожирать все украинское в регионе парад независимости городов, городков, сел. И на референдум 11 мая 2014 года, провозгласивший независимость Донетчины от Украины, точно также валом валили бы толпы – семьями, домами, целыми улицами. Уверенности в этот не нужны усилия социологов – все это донецкие за три года обсудили между собой до мелочей, до пунктиков.

Три года немалый срок и для осмысления произошедшего. Давным-давно написаны книги о том, что и как все было. Нестандартные события донецкого восстания породили уже и свою мифологию, и свой стиль отношения к ним. Но вот объяснению, то есть, вопросу «почему»? внимания уделяли мало и участники донбасской революции, и их противники. А если объясняли, то, как правило, все сводилось к самым простым объяснениям. Между тем, невозможно понять смысл донецкого восстания без представления его об его истоках. Можно, конечно, продолжать пользоваться пропагандистскими клише, но это чревато повторением многих ошибок, без которых можно было бы обойтись, не оплачивая их людскими жизнями. Так что без исторического экскурса, хотя бы самого скромного, не обойтись.

Двадцать с лишним лет назад один из харизматичнейших донецких культуртрегеров, поэт и философ Игорь Галкин отрезал: «Привыкайте, мы живем на оккупированной Украиной территории». Мысль прижилась, она стала одним из основных тезисов внутреннего сопротивления насильственной украинизации и европоцентризма, который безуспешно, но весьма рьяно Киев пытался насадить в сугубо русском Донбассе.

Когда мы говорим «Донбасс», то практически всегда говорим о Донецке и Донецкой области бывшей УССР. Дело тут и в культурно-исторической традиции, и в перекраивании большевиками карты Донецкого бассейна по своему усмотрению в свое время. И в том, в конце концов, что Луганская область образовалась в далеком 1938 году путем отрезания от большой Донецкой части районов.

Нынешняя Донецкая народная республика, как часть бывшей Донецкой область была сколочена в 1918—1924 годах из кусков двух губерний: Екатеринославской (больший) и Харьковской (меньший) и части земель уничтоженной к тому времени Области Войска Донского. В экономическом смысле это была срединная часть былой Донецко-Криворожской республики – одного из нескольких буферных государственных образований, созданный комвластью в ходе Гражданской войны в России (1918—1922). От нее оторвали железно-рудную часть – Кривбасс, да столицу из Харькова перенесли в индустриальную, но очень провинциальную Юзовку, ставшей городом Сталино. В этническом же плане образовался трехслойный пирог. Север (Славянск-Краматорск-Лиман-Бахмут) говорил на том малороссийском наречии, которое чаще принято называть «суржиком», ибо тех края с начала 19 столетия помещики активно перевозили своих крепостных из Подолии. Дымящий заводами и пылящий рудными отвалами центр (Гришино- Горловка- Сталино-Макеевка-Енакиево-Чистяково-Ровеньки) был исключительно великорусским. Потому хотя бы, что промышленный Донбасс, явившейся России и миру в 1870-х годах, был создан трудом орловских, курских, смоленских, тамбовских, рязанских и пензенских крестьян на деньги британских, французских бельгийских, а позже и американских предпринимателей. Малороссы чуть не до окончания Великой Отечественной крайне неохотно шли на шахты. Еще и после войны можно было услыхать в Донбассе старинное присловье: «В шахте встретишь кого угодно, кроме цыгана, еврея и хохла».

Ну, и, наконец, юг – от Донецка до самого Мариуполя тянется территория, на которой густо перемешаны греки (из Крыма и из Греции), украинцы и русские. Села столь разные, да и давно смешавшиеся по крови, идут чересполосицей. Раньше были еще болгары, немцы и армяне. Встречались и еврейские колонии, в одной из которых, кстати, родился знаменитый анархист Лев Задов, знаменитый адъютант батьки Махно, фантазией писателя Алексея Толстого превращенный в одессита и начальника всей махновской контрразведки.

Весь этот этнический котел, однако, давно сворил свое «кушанье». И оно оказалось совершенно русским. И в культуре, и в ментальности, и в отношении к власти, и в труде и верованиях. Остальные вкусовые добавки только добавили аромата в это варево.

Поэтому при всех волнах советской украинизации жители Донбасса оставались русскими. Им так было удобней всего. Русскость в Донбассе всегда была прагматичной, но русскость в Донбассе всегда была и новаторской – перечень благоприобретенных за сто пятьдесят лет отличий дончан от великорусов центральных губерний занял бы довольно много места, поэтому ограничимся только двумя свойствами донецкого характера – личной независимостью и бытовым конформизмом. В одной из бесед с известным донецким журналистом и политологом, автором книги «Донецко-Криворожская республика. Расстрелянная мечта» Владимиром Корниловым как-то пришлось услышать от него сетование на этот самый конформизм. Почему сетование? Потому что, именно внутренняя вера донецкого человека в возможность договорится с кем угодно, всегда отделяли его от достижения желаемого результата. Как это уживалось в одном флаконе с независимостью? Да потому и уживалось, что каждый из донецких полагает себя полностью свободным в действиях, но числит это же право за другим человеком. Насилие вообще-то в чести в Донбассе, несмотря на сложившиеся стереотипы об этом крае. Насилие здесь крайность, которая просто случается во время работы в забое или у доменной печи гораздо чаще, чем в других профессиях.

Конформизм здесь всегда был присущ представителям, прежде всего элит, руководителям всех рангов. Поэтому, например, имя с 1978 года полное право на строительство метрополитена, как город-миллионник, Донецк провозился с реализацией этого права до развала СССР, после чего строительство тянули больше 20 лет, да так и бросили недостроем.

То же самое и в экономике с политикой. Ресурсы и независимость очень быстро дали возможность Донбассу получить самую благополучную жизнь по отношению к другим регионам Украины, которая за почти столетнее владение Донбассом, доставшимся ей от щедрой России, так и не смогла понять свой подчиненной роли в этом регионе. И пыталась взять свое, заполнить пространство в Донбассе единственно понятным ее сельскохозяйственному разумению способом – силой!

Следствием этого стала полная русификация сознания населения области при бешеных атаках украинизаторов на формальном уровне. При том, что этнических украинцев в Донецкой области к развалу СССР немного больше русских. Кстати, практически на всех парламентских и президентских выборах этот протестный дух населения края определял и протестное же голосование. Не за Кучму, а против Кравчука, не за Януковича, но против Ющенко, Тимошенко.

Напрасные старания донецкого бизнеса стать своим в Киеве, договориться, уладить дело по-тихому сыграло с ним плохую шутку: к тому времени, когда он решил пойти-таки во власть, на днепровских кручах все уже было плотно обсажено националистами из Галичины или националистическими парнями и девчатами в вышиванках из центра Малороссии. Первый штурм цитаделей власти донецкого-луганским истеблишментом был провален. Да и вся последующая политическая история Донбасса в составе Украины – не более чем череда сплошных поражений, неудач и пирровых побед, завершившихся тем, что решивший стать более украинским, чем галичане или полтавцы донецкий бизнес-народ стал сам в родном краю пропагандировать «украинство» и «европейский выбор». Их землякам это страшно не понравилось – еще бы наряду с социальным неравенством, которое в крупном клановом бизнесе, несомненно, играет не такую и важную, но очень уж приметную роль, на горизонте региональной жизни замаячило еще и языковое, этническое угнетение. Тем более, что все годы жизни в «незалежной» Донбасс уже гнул шею в националистическое ярмо. Достаточно вспомнить, что из 130 школ в столице Донбасса осталось всего несколько с русским языком обучения, пенсионером постоянно приходилось напрягать зрение, чтобы понять ново-украинский язык галичан в инструкциях к лекарствам, а судящимся – нанимать переводчика с малороссийского на великорусский. Могло ли все это не угнетать? Последней каплей в чаше унижений стало открытое покушение на общерусские и советские идеалы, попытка навязать донбассовцам новых «героев» Украины – Мазепу, Петлюру, Бандеру. Донбасс к 2014 году напоминал бочку с бензином. И спичка для нее нашлась – государственный переворот, осуществленный националистами при поддержке Запада.

Шахтерский край припомнил все – и как при большевиках еще русские земли с русским населением отдавали в состав Советской Украины (чудом выскочили тогда из нее Таганрог и часть ростовских земель угольного Донбасса – Миллерово, Гуково, Шахты), и как проводили украинизацию в 20-х и 60-х годах, и, самое главное, отставив в сторону свой знаменитый конформизм, – как господа из Киева и Львова пытались убить насилием во всех сферах жизни русскую душу народа.

Надо сказать, что в самом начале донбасского восстания можно было слышать голоса сомневающихся: никакого, дескать, прорусского движения у вас в крае угля и стали не было, да вдруг вы такие русские сделались. Именно для таких Фом неверующих и было выше рассказано о том, кто создал индустрию Донбасса, о той самой пассионарной силе русской глубинки, которая и вытесала из угольных пластов Донецкого кряжа самобытный облик Русского Донбасса.

Ну, а потом, кто вам сказал, что ничего не было. Еще в конце советской власти в Донбассе появились общественная организация «Интердвижение Донбасса», которая с рядом родственных самодеятельных структур организовала еще в 1994 году региональный референдум, на котором подавляющее большинство донбассовцев высказалось за русский язык в качестве второго государственного и федеративное устройство Украины. Если бы к народному волеизъявлению тогда прислушались, сколько жизней можно было бы сохранить сегодня.

С середины 90-х годов в Донецке появилась идейная трибуна русских людей – газета «Донецкий кряж», козырным тузом которой и лучшим штыком борьбы с украинским национализмом в Донбассе стал талантливый публицист Дмитрий Корнилов. Роль «Донецкого кряжа» и лично Дмитрия Корнилова в защите русских прав трудно переоценить.

Летом 1998 года при поддержке ряда патриотично настроенных бизнесменов и журналистов в Донецке появилась газета «Русский курьер», редактировал которую автор этих строк. Газета с первого номера заявила, что смыслом своего существования видит сохранения единства русских Донбасса, Новороссии, всей Украины в конце концов, а также – создание общего информационного пространства для всех трех русских народов и русских языков, а также всех наших соседей и братьев против узколобого селянского шароварства, провинциализма, непременно вырождающихся в расизм и национализм. Правда, «Русскому курьеру» было суждено просуществовать недолго – менее двух лет. Для закрытия ее привлекались серьезные политические и идеологические силы – указание прекратить ее выход отдавал (негласно, конечно) лично тогдашний губернатор Донецкой области Виктор Янукович.

Некоторый успех проукраинских сил, реакции, вызвали определенную растерянность русских сил в Донбассе. Но все равно – продолжал выходить, хоть и с определенными проблемами, «Донецкий кряж, свои акции организовывала региональная «Славянская партия», которую возглавлял доцент Донецкого госуниверситета Александр Базилюк. А в середине этого десятилетия в Донецке появилась знаменитая «Донецкая республика» с Андреем Пургиным во главе. Для уничтожения этой организации были задействованы СБУ, суды, прокуратура, многочисленные СМИ. Но именно «Донецкая республика» стала последней ступенькой на пути русского Донбасса к независимости от Украины.

Необходимо подчеркнуть и такое обстоятельство. В украинско-донбасской войне (думается, смело можно так называть этот конфликт) обе стороны преследуют множество целей. Что касается Донбасса, то, понимая прагматический интерес Донецка/Луганска (возвращение в состав России в среднесрочной перспективе, улучшение уровня жизни, отказ от подчинения народной жизни интересам олигархов), есть и чисто идеологические мотивы. Их в дни, когда разгоралось сражение за Славянск, очень точно сформулировал, луганский писатель Бобров: это война за человеческое достоинство. С этим сложно не согласиться. Особенно, если учесть, что здесь, в Донбассе в наиболее яркой форме всегда выражалась мысль Н. Бердяева о сути русского понимания свободы, как никем и ничем не ограниченной воли. Это понимание, пересекаясь с жизненно необходимой трудовой дисциплиной на объектах индустрии, дает суть донецкого характера.

Таким образом, истоками донецкого восстания четырнадцатого года стали этническое происхождение, глубоко русское понимание жизни и труда, обостренное чувство справедливости и свободы. А также, безусловно, историческая память населения края.

Что же до смысла осуществления почти столетнего ожидания возврата в Россию, то тут, кажется логичным оформление его в республиканскую модель. Модель буферного государства между «Большой Россией» и ее врагами не нова. Она воплощалась, и в автономии гетманской области Малороссии в эпоху между Хмельницким и Мазепой, в судьбу Молдавии и прочих волошских княжеств, Болгарии, Черногории. А во время Гражданской войны в России таких государственных образований было несколько, самими известными из которых стали ДКР тов. Артема и ДВР тов. Блюхера. В известном смысле Донбасс всегда был буфером между громадой русского материка и его будущностью. И тогда, когда разделил крестьянский мир Российской империи на сельскохозяйственное вчера и индустриальное завтра, и тогда, когда саму промышленность во время СССР делил на старые и новые методы производства. И во всех этих смыслах отчетливо видна роль Донбасса, как искупительной жертвы, приносимой Россией молоху прогресса и идеалу справедливой жизни будущего.

Несомненно, не все в регионе осознают эту роль, но все на нее работают.

Какой Донбасс нам нужен

(Вместо послесловия)

Любой житель растерзанного края в 2017 году на этот вопрос ответит, не раздумывая: мирный, и еще раз мирный. «Главное, чтобы перестали стрелять» – эта нехитрая мысль рефреном повторяется в выступлении каждого из нас. Десять тысяч убитых земляков, наверное, столько же павших в боях ополченцев, несколько тысяч разрушенных домов, сотни снесенных школ и больниц, десятки храмов – этот скорбный список донбасского жертвоприношения на алтарь свободы, обыкновенного человеческого достоинства, не может не вызывать у нормального обывателя одно желание – чтобы кошмар прекратился.

Перемирие худо ли бедно ли, с постоянными нарушениями, но держится, гром орудий не держит в напряжении каждый день. Но даже младшие школьники в Донбассе знают, что украинскому правительству верить нельзя, «поверишь – лох!», как говорят на рабочих поселках пацаны. Киев как будто радостно подтверждает, что так оно и есть – веры давать им нельзя. В край стягивают сотни и тысячи единиц тяжелой техники, артиллерийских систем, роют, копают, бетонируют. В пустых школах устраивают казармы – они ждут новое «пушечное мясо».

Это мы к тому, что порошенки, яценюки, турчиновы вкупе со своими министрами-экспатами, вытащенными из запасников американского госдепа и ЦРУ, готовятся воевать, готовятся снова бомбить, стрелять, терзать на части людей с такими же, как и у них, украинскими паспортами, ломать через колено тех, кого они цинично и ханжески называют своими соотечественниками. Воевать придется не один месяц.

Но донбассовцы не были бы донбассовцами, если бы в годину страшных испытаний не думали о том, как будут жить после войны. Традиция у нас такая. Так было в 1921 году, когда комиссия виднейших горных инженеров России под бандитскими пулями предшественников ярошей, семенченков, и прочих берез моталась по шахтам Донецкого бассейна, затопленных и разрушенных во время Гражданской войны. История повторилась в годы Великой Отечественной – всего за пять лет были восстановлены все угледобывающие предприятия региона. Для сравнения: вдвое меньший объем затопления горняки Северной Франции после Первой Мировой сумели осушить только за 12 лет.

После Великой Победы сорок пятого года страна сделала ставку на донецкий уголь, на донецкую сталь. Сегодня, признаем честно, пришла пора, не отказываясь от базовых наших отраслей промышленности, придумывать и проделывать новые ходы в будущее. Фундамент для этого есть, и прочный. Ведь, если горно-металлургическая, моно-индустриальная по сути культура старого Урала смогла выразить себя еще и в тяжелом машиностроении, то инженерно-технологическая цивилизация Донбасса пошла дальше – в машиностроение точное и военное, в космос. На этом поприще у нее много заслуг, но потенциал еще больше. Если совсем коротко, то у наших областей, по мнению специалистов, хорошие шансы занять пусть скромное, но солидное место в авиа- и локомотивостроении, оборонной промышленности, тяжелом станкостроении, производстве горнодобывающего и проходческого оборудования, высокоточных оптических системах, малом судостроении. Земля Донбасса полна практически всеми основными полезными ископаемыми – от угля и железной руды до золота, урана и алмазов.

В Донбассе – уникальный набор кадров самого разного назначения и калибра. Здесь сосредоточены сотни тысяч высококлассных специалистов, людей обученных и приученных работать на совесть, отрабатывать трудовую копейку во всю силу возможностей и способностей. Эти трудовые ресурсы уникальны, но срок их годности, увы, конечен. С каждым годом уходят в небытие люди, делавшие рубиновые звезды для московского Кремля и высокохудожественное стекло для витражей московского же ГУМа, триплексы для танков и БТР доброй половины мира и канаты для Останкинской башни, прогремевшие на весь мир из-за кучмовского скандала комплексы ПВО «Кольчуги» и высокопрочные части советских «лунников» и атомоходов, уникальные паровозы и тепловозы и светлый фарфор, не уступающий по качеству знаменитому кузнецовскому.

Мы бы хотели остановить процесс забвения рабочих и инженерных династий Донбасса, дать их наследникам возможность внести свою лепту в прославление русского мира, русского народа.

Чтобы этого добиться, необходимо создать политические условия для строительства новых экономических отношений. Уже сейчас понятно, что у Донбасса есть только два выхода в будущее.

Один (и сегодня это легко представить) лежит через полное разорение края, окончательное обнищание людей и создание на территории его обстановки вялотекущего военного кризиса, способного доставить благосостояние только торговцам оружием и наркотиками. Олигархи еще сумеют в свою очередь добрать из недр и предприятий Донбасса все, что еще только можно, лет на десять им еще хватит.

Трудно представить при этом степень материального и морального падения людей, которые останутся здесь жить в такой обстановке.

Поэтому, конечно, предпочтительней второй путь. Он лежит в плоскости сближения с нашей исторической Родиной, Российской Федерацией, в анти-олигархической политике государственных властей Донбасса, в устройстве края на принципах государственного капитализма и социальной справедливости.

Как и все русские люди, донбассовцы любят и ценят свободу. Как и все русские люди понимают они ее как волю. Это сильнее нас, это сидит в генах, в привычках, в характере. Для русского же человека (под которым с точки зрения исторической мы понимаем русского имперского розлива, без четкого различия национальностей, составляющих его общественный облик) воля – это минимальное стеснение его жизни. Степи Донбасса, просторы всего Новороссийского края от Бессарабии до Кубани, только усиливают эту тягу, эту любовь к безграничной свободе многократно.

Вместе с тем, трудно найти людей более дисциплинированных в труде. Эта черта воспитывалась в предках, приходивших на Донбасс в поисках лучшей жизни, на заработки из убогих деревень центральных русских губерний. Великороссы центра мешали свою кровь с малороссами Юга России. Много в край приходило людей тюркского корня, германского, французского, армянского…

Свобода и ее своеобразное понимание, невообразимое столкновение в короткий период времени на небольшом пространстве десятков языков и сотен народностей, мощный индустриальный облик, формирующий прагматичный характер, исключительное понимание справедливости и религиозный конформизм с православной иконой в красном углу – эти черты донбасского характера до сих пор, скажем смело, не исследованные и недооцененные, могут и должны составить силу и славу России в грядущих веках.

Но Донбасс, рабочий аристократ, привык, чтобы с ним обращались уважительно и нежно. Он любит, чтобы его работа не только оплачивалась, но и поощрялась морально.

Донецкий человек – он Мастер, Творец в той же степени, в которой его крестьянский предок был Хранителем русского духа и православного понимания царства всеобщей справедливости. Он пошел воевать не только за Русь, но и за то, чтобы на его земле больше никогда не было бандитствующих олигархов. Он и прежде им знал цену, но теперь, во время военного лихолетья, нахлынувшего на наш край, он увидел истинное его лицо – лицо холодного и беспринципного дельца, одной рукой посылающего голодным старикам и детям материальную помощь, а другой – строящего танки для убийства этих же стариков и детей.

Мне много приходилось в последний год беседовать с людьми разных профессий и судеб. Все они, так или иначе настроены против монопольного владения землей и заводами кучкой бесчестных воротил. Люди Донбасса – за крепкое и где-то даже жесткое государственное управление, за неусыпный контроль государства за теми, кому досталось руководить промышленностью, финансами, торговлей. Конечно, в этих взглядах нет ничего от чисто большевистских закидонов, но социал-демократия старых времен просматривается явно. Классика жанра – в царское время в рабочем Донбассе правили бал меньшевики с их программой экономической борьбы за права трудящихся и анархисты, отрицающие государственное всевластье на всех уровнях жизни. Он и сегодня примерно так настроен, наш Донбасс – немного анархист, немного тред-юнионист. Он уверен в себе, он знает, что трудом своим и головой сможет выпутаться из любого непростого положения. Только бы мир, только бы справедливость. И еще он мечтает, чтобы ему помогла Россия. Хотя бы самую малость. А там мы обживемся, встанем на ноги, еще и долги отдадим.

Такая наша старо-русская крестьянская закваска в сметливых пролетарских умах…

Content

Донбасс для «чайников»
Не Украина и не Русь, боюсь, Донбасс, тебя, боюсь!
Олег Измайлов

Ведение в «Донбассознание»

Предисловие от автора

«Когда б вы знали, из какого сора…» (Введение в донбассоманию)

Письма Новороссии: Джеймс Уинтербридж

Часть I. Через Донбасс

Маршрут: Букино-Святые горы-Славянск

Обитель: пятая Лавра

Стоит над горою Сергеев…

Русский Че Гевара

Подход Ивана Кавалеридзе

800 тонн бетона над Донцом

Машрут: Славянский тор

Донбасс в судьбе: Горький

Простая табличка

«Мужчина высокого роста»

«Милое молодое лицо»

Горьким его еще не называли…

Маршрут: Красный Лиман – красота встречается с прогрессом

Письма Новороссии: «Красный перегон»

Рождение «Забоя»

Письма Новороссии: Борис Горбатов

Маршрут: Краматорск – город имени НКМЗ

Маршрут: Стеклоградъ

Маршрут: Дзержинск- Нью-Йорк-Ясиноватая

маршрут: Македония – судьба спутника

Письма Новороссии: комсомолец Олег Воронков

Маршрут: Горловка-Никитовка

Донбасс в судьбе: Михаил Калинин

Маршрут: Торез-Снежное-Саур-могила

Донбасс в судьбе: рождение угольной мафии

Предыстория

Как «бурили» добычной комплекс

Окрик сверху

Рождение угольной мафии

Маршрут: Юзовка-Сталино-Донецк!

Корпоративный город

Рождение Донецка: юзовский поселок

Среднему классу тесно в поселке…

Рожденный революцией

Письма Новороссии: «Раскинулось море широко…»

Рождение Донецка: город Сталина

Город – это удобная жизнь

Между прошлым и будущим

Отрекаясь от Сталина

Письма Новороссии: привет от коммунистов Германии1

Рождение Донецка: пик коммунизма

Жизнь кипит

Миллион алых роз эпохи Дегтярева

Город невезения

Синдром коммунодефицита

Письма Новороссии: Джереми Кеттеринг

Маршрут: Волноваха. На праздничек!

Маршрут: Мариуполь и греки, и наоборот

Паша, мы помним

Грек греку – друг, товарищ, но не обязательно брат

Есть город у моря

Письма Новороссии: любовь и чебуреки

Маршрут: Новоазовск-Седово

Часть II. Вехи нашей истории

Донбасс от Европы (Как Юза в степи затянули)

Кто навел Юза на Юзовку?

Загадочный месье Ле Пле

Мистический пастух

Кочубей, сын Кочубея, брат Кочубеев

Знакомство с героем

Накануне

На старте новой эпохи

Стратегические выкладки

«Большая игра» начинается

Кризис в помощь!

Вот и встретились две Империи…

Не будем упрощать!

Кто вы, мистер Юз?

Скромная карьера валлийца

Прокат характера

В Лондон!

Война – войной…

Лондонский агент

Как соблазняли Юза

Письма Новороссии: J. J. H.

Письма Новороссии: Джон Баддэли

Донбасс от Европы (Лондон-на-Кальмиусе)

Артур, сын Джона

«Hiraeth» – тоска валлийская

И в Юзовке можно жить!

Кого там только не было…

Доверенное лицо

Письма Новороссии: бедняжка Дэнни

Донбасс от России (Народная колонизация)

Еврейский вопрос

Донбасс в судьбе: «Я Лёва Задов из Донбасса, здрасьте..!»

Мама-анархия

Суперагент

Лев Задов

Донбасс – сердце России

Донбасс в судьбе: грустная история карьеры Адама

Письма Новороссии: Свицын и Украина

Донбасс – советский мегаполис

Донбасс в судьбе: железная Настя

Юзу – Юзово, Камеристому – камеристово

Настя – ученица

Настя – жена

Настя железная

Настя молчаливая

Письма Новороссии: Никита покладистый

Донецко-Криворожский предок Донецкой народной

Артем и мы

«Походка развалистая»

Кенгуру и потомки английских каторжников

ДКР и уроки Артема

Два символа – в истории, и в камне

Донбасс между войнами

Не сталью единой

Антирелигиозные страсти

«Орудуют четыре брата Лукьянченко»

Дерзкий побег Чемберлена

Рыковка, что на Донской…

Христос воскрес!

Еще раз к вопросу о пролетарской солидарности…

Донбасс в судьбе: Принципиальный Завенягин

«Отцы» и «дети»

Нашла коса на камень!

Донбасс в огне!

Донбасс в судьбе: директор Андреев

Где Фадеев и Андреев? – На Старомонетном!

Чернорабочий Круппа

Талант и везение

На Юг, в Сталино!

Главный инженер – главный на заводе

Бери шинель – пошли домой!

Встреча в пути

«Living next door to Alice…»

Хозяин «Старого Юза»

Хоронили всем городом

Часть III. Скромное обаяние культуры Донбасса

Письма Новороссии: у братьев Тудоровских

Донбасс и литература: все сложно

И это все о «Донбассе»

Донбасс в судьбе: Патриарх летописания

Вместо предисловия

В «черте оседлости»

В Донбасс!

История фабрик и заводов

«Старая Юзовка»

Большая литература: антреприза

Письма Новороссии: «Аэлита»

Донбасс: сны об архитектуре

Чрево Донецка

Пока не дал приказ товарищ Сталин…

Уникальный проект

Новшество на новшестве

Донбасс в судьбе: Иосиф Каракис

По следам наследников Фидия

Монументальный ликбез по-донецки

Товарищ Ленин и «большой ботинок»

Артем на улице Артема

Узнаваемость и слава

Основателю Донецка, британскому подданному

Наши повсюду, или у Донбасса длинные руки

Донбасс как искупительная жертва

Истоки и смысл донецкого восстания

Какой Донбасс нам нужен

(Вместо послесловия)