Джон Бойн

Незримые фурии сердца

Роман

Джону Ирвингу в знак дружбы и восхищения

– Неужто мне одной кажется, что с каждым днем мир становится все гаже? – за завтраком спросила Мериголд, взглянув на мужа.

– Вообще-то я считаю… – начал Кристофер.

– Вопрос риторический. – Мериголд закурила сигарету, шестую за утро. – Не утруждайся ответом.

Мод Эвери. «И жаворонком, вопреки судьбе…» Вико Пресс, 1950

John Boyne

The Heart's Invisible Furies

* * *

Книга издана с согласия автора и при содействии William Morris Endeavor Entertainment и Литературного агентства Эндрю Нюрнберга.

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения владельца авторских прав.

John Boyne by The Heart's Invisible Furies Copyright © John Boyne 2017

© Александр Сафронов, перевод, 2018

© Андрей Бондаренко, макет, дизайн обложки, 2018

© «Фантом Пресс», издание, 2018

Часть первая

Позор

1945

Кукушка в гнезде

Добрые люди Голина

Задолго до того, как стало известно, что преподобный Джеймс Монро обрюхатил двух женщин (одну в Дримолиге, другую в Клонакилти), он, встав в пресвитерии приходской церкви Богоматери Звезды Моря, заклеймил мою мать шлюхой.

Семья наша расположилась во втором ряду. Дед мой сидел ближе к проходу и носовым платком полировал бронзовую табличку с именами его родителей, привинченную к спинке передней скамьи. Он был в выходном костюме, накануне вечером отглаженном моей бабушкой, которая сейчас искривленными пальцами перебирала четки из яшмы и беззвучно шевелила губами, покуда дед не накрыл ладонью ее руку, призывая затихнуть. Справа от бабушки сидели, по ранжиру возраста и тупости, шесть моих дядьев, от темных напомаженных волос которых несло розовым маслом. Сзади было видно, что каждый следующий дядька на дюйм выше предыдущего. Изо всех сил они боролись со сном, поскольку всю ночь протанцевали, домой явились на бровях, а через пару часов отец их растолкал, чтобы идти к мессе.

В конце ряда, под десятым стоянием Крестного пути, сидела моя мать, у которой от страха перед тем, что ее ожидало, екало в животе. Она даже не осмеливалась поднять голову.

Служба, рассказывала мама, началась в обычной манере: священник пробубнил вступительную молитву, паства неслаженно пропела «Господи, помилуй». Уильям Финни, сосед маминого семейства, напыщенно прошествовал к кафедре и, откашлявшись прямо в микрофон, приступил к первому и второму литургическим чтениям, подавая каждое слово с таким драматическим накалом, словно лицедействовал на подмостках Театра Аббатства[1]. Затем отец Монро, изрядно взопревший под тяжестью одежд и безмерного гнева, восславил Господа и разрешил всем сесть, а разрумянившиеся служки метнулись на свое место, взбудораженно переглядываясь. Видимо, в ризнице они заглянули в черновик проповеди или подслушали ее репетицию, когда священник облачался в сутану. Либо попросту знали, на какую жестокость он способен, и радовались, что нынче достанется не им.

– С незапамятных времен род мой обитает в Голине, – начал отец Монро, оглядывая полторы сотни вскинутых голов и одну склоненную. – Тут ходил гадкий слушок, что семья моего прадеда жила в Бантри, но никаких подтверждений этому, слава Богу, не нашлось. – Паства откликнулась одобрительным смешком – мол, капля квасного патриотизма еще никому не вредила, – и священник продолжил: – Матушка моя, добрая женщина, любила наш приход. Она сошла в могилу, ни разу не покинув пределы Западного Корка, о чем ни секунды не жалела. Здесь живут добрые люди, говорила она. Добрые, честные католики. И я, знаете ли, не имел повода сомневаться в ее словах. До сегодняшнего дня.

По церкви пробежал шумок.

– До сегодняшнего дня, – повторил отец Монро, печально покачивая головой. – Кэтрин Гоггин здесь? – Он огляделся, словно не зная, где ее искать, хотя все шестнадцать лет каждое воскресенье мать сидела на одной и той же скамье. Тотчас к ней повернулись головы всех мужчин, женщин и детей, пришедших на службу. То есть всех, кроме моего деда, шести дядьев, упорно смотревших перед собой, и бабушки, которая потупилась одновременно с тем, как мама подняла взгляд, – этакий балансир позора. – А, вот ты где. – Священник улыбнулся и поманил мать: – Будь благонравной девицей и подойди ко мне.

Мать встала и медленно прошла к алтарю, куда прежде подходила только для причастия. Много позже она рассказывала, что лицо ее отнюдь не горело, но покрылось мертвенной бледностью. В церкви, разогретой жарким солнцем и дыханием возбужденных прихожан, было душно, и мать боялась, как бы ей не сомлеть и не грохнуться на мраморный пол, где ее оставят истлевать в назидание ровесницам. Она испуганно посмотрела на священника и, встретив его злобный взгляд, тотчас отвернулась.

– Ну прям паинька. – Отец Монро послал кривую ухмылку пастве. – Сколько тебе лет, Кэтрин?

– Шестнадцать, отче.

– Громче. Чтоб тебя слышали и добрые люди на задних скамьях.

– Шестнадцать, отче.

– Шестнадцать. Теперь подними голову и взгляни в глаза своим соседям. А также отцу и матери, которые ведут достойную христианскую жизнь и ничем не запятнали своих предков. И в глаза своим братьям, которых мы знаем как честных трудолюбивых юношей, ни одну девушку не сбивших с пути истинного. Видишь их, Кэтрин Гоггин?

– Да, отче.

– Если мне еще раз придется просить тебя говорить громче, я влеплю тебе оплеуху, и ни одна душа меня за то не осудит.

– Да, отче. – Мать прибавила голос.

– Да. Сознаешь ли ты, девица, что больше не произнесешь сие слово в церкви? Ибо венчанья у тебя не будет. Вижу, ты прижимаешь руки к своему пухлому животу. Что за секрет там спрятан?

Теперь по церкви пронесся вздох. Все, конечно, догадывались, из-за чего сыр-бор, но ждали подтверждения. Забыв о распрях, друзья переглядывались с недругами, и во всех головах уже роились презрительные слова: Уж эти Гоггины! Чего и ждать-то от этой семейки? Он еле-еле умеет расписаться, а она – та еще штучка.

– Не ведаю, отче, – сказала мать.

– Не ведаешь. Ну конечно. Ты же всего-навсего невежественная потаскушка, в ком разума не больше, чем в крольчихе. И в ком столь же крепки, добавлю, моральные устои. Вы, юные девы, – возвысив голос, священник обратился к пастве, замершей на скамьях, – взгляните на Кэтрин Гоггин и запомните, что происходит с беспутными девками, не берегущими свою честь. Они остаются с пузом, но без мужней заботы.

По церкви прокатился ропот. В прошлом году забеременела девица с острова Шеркин. Скандал был грандиозный. В позапрошлое Рождество то же самое случилось в Скибберине. Неужто теперь и Голин покроет себя подобным позором? Коли так, к вечернему чаю об этом прознает весь Западный Корк.

– Сейчас, Кэтрин Гоггин, – отец Монро взял мать за плечо, больно сдавив ей ключицу, – перед Богом, родными и всеми благочестивыми прихожанами ты назовешь имя малого, который тебя обрюхатил. Ты огласишь его имя, дабы он мог покаяться и получить Господне прощенье. Затем ты уберешься вон из нашего прихода и перестанешь марать честное имя Голина. Ты поняла?

Мать посмотрела на моего деда. Застыв, точно гранитная статуя, тот уставился на распятого Иисуса над алтарем.

– Твой несчастный отец тебе не поможет, – сказал священник, проследив за ее взглядом. – Он тебя знать не желает. Вчера он сам об этом сказал, когда пришел ко мне с постыдной вестью. И пусть никто не осудит Боско Гоггина, ибо он воспитывал детей в соответствии с католическими добродетелями, а посему не в ответе за одно гнилое яблоко в бочке здоровых. Сейчас же назови имя того щенка, Кэтрин Гоггин, назови его, дабы мы могли тебя вышвырнуть и избавиться от необходимости лицезреть твою мерзкую рожу.

Или ты не знаешь его имени? Их было так много, что наверняка не скажешь?

На скамьях недовольно загудели. Молва молвой, но последняя реплика стала явным перебором, ибо бросала тень на сыновей всех и каждого. Отец Монро, за двадцать лет поднаторевший в проповедях, умел распознать настроение аудитории и тотчас сдал назад:

– Нет, я вижу, что благопристойность в тебе еще теплится и у тебя был только один полюбовник. И ты сейчас же назовешь его имя, не то пеняй на себя.

Мать покачала головой:

– Я не скажу.

– Что такое?

– Я не скажу, – повторила она.

– Не скажешь? Не время изображать из себя скромницу, ясно? Имя, девчонка, или, вот те крест, тебя с позором вышибут из Божьего дома!

Мать подняла голову и оглядела скамьи. Это было как в кино, позже рассказывала она. Все затаили дыхание – на кого укажет обвиняющий перст? Каждая женщина молилась, чтоб прелюбодеем оказался не ее сын. Или, не дай бог, муж.

Мама уже открыла рот и, казалось, вот-вот даст ответ, но передумала и покачала головой.

– Не скажу, – тихо проговорила она.

– Так получай! – Отец Монро зашел ей за спину и наградил мощным пинком, от которого мать кубарем слетела с алтарных ступеней, но, падая, выставила перед собой руки, ибо уже тогда была готова защитить меня любой ценой. – Вон отсюда, шлюха! Уноси свой позор в другое место! Вон! В Лондоне понастроили домов с кроватями для тебе подобных! Уж там ты сможешь перед любым опрокинуться навзничь и раздвинуть ноги, дабы ублажить свою похоть!

Паства поперхнулась восторженным ужасом, мальчишки окаменели, завороженные описанной сценой. Мать поднялась с пола, а священник, багровый от негодования и еще, наверное, возбуждения, заметного тому, кто знал, куда смотреть, ухватил ее за шкирку и, капая слюной, потащил по центральному проходу. Бабушка оглянулась, но дед ущипнул ее за руку, и она снова отвернулась. Дядя Эдди, младший из шести дядьев, по возрасту ближе всех к моей матери, вскочил и заорал:

– Эй, хватит уже!

На этих словах дед тоже вскочил и ударом в челюсть уложил сына. Мать больше ничего не видела, потому что священник вышвырнул ее на церковный погост и объявил: у нее час, чтобы покинуть поселок, в котором отныне никто и никогда не произнесет имя Кэтрин Гоггин.

Мама знала, что месса продлится еще добрых полчаса, а потому неспешно поднялась с земли и направилась к своему дому, в прихожей которого ее уже, наверное, ждал упакованный чемодан.

– Китти.

Мама удивленно обернулась на голос и увидела, что к ней боязливо подходит мой отец. Пока священник тащил ее по проходу, в последнем ряду она его разглядела и, конечно, заметила, что он, к его чести, красен от стыда.

– Тебе еще мало, что ли? – Мать потрогала разбитую губу и посмотрела на кровь, испачкавшую ее неухоженные ногти.

– Я этого вовсе не хотел. Прости, что втравил тебя в беду.

– Простить? На том свете сочтемся угольками.

– Ну ладно тебе, Китти. – Этим именем он звал ее с самого детства. – Вот тут пара фунтов. – Отец сунул ей в руку зеленые ирландские купюры. – На первое время, чтоб где-нибудь обустроиться.

Мать посмотрела на деньги, потом медленно разорвала их надвое.

– Ну зачем ты так, Китти…

– Что бы тот хмырь ни говорил, я не шлюха. – Мать смяла обрывки в кулаке и швырнула их отцу в лицо: – Забери свои деньги. Склеишь и купишь нарядное платье тетушке Джин в подарок на день рождения.

– Ради бога, Китти, потише!

– Ты меня больше не услышишь. – Мать зашагала к дому, чтобы потом вечерним автобусом уехать в Дублин. – Желаю удачи.

Вот так она покинула Голин, свою родину, на которой вновь появится лишь через шестьдесят с лишним лет – на том самом погосте мы вместе будем искать могилы ее родных, отказавшихся от нее.

Билет в один конец

У нее, конечно, были кое-какие сбережения, запрятанные в носок и хранившиеся в комодном ящике. Престарелая тетка, умершая за три года до маминого позора, время от времени давала ей мелкие поручения, за которые одаривала десятипенсовиком, и в результате скопилась приличная, по меркам 1945 года, сумма в один фунт и шестьдесят пенсов. Кроме того, остались тридцать пенсов из денег, подаренных к первому причастию, и сорок – на конфирмацию. Мать никогда не была транжирой. Запросы ее были невелики, и потом, о существовании некоторых вещей, которые могли бы ей понравиться, она просто не знала.

Как и ожидалось, в прихожей стоял аккуратно упакованный чемодан, увенчанный поношенным пальто и шляпкой, которые мать переложила на диванный подлокотник, рассудив, что наденет их в дорогу, а воскресную одежду побережет до Дублина. Денежный носок был на месте и тщательно сберегал свою тайну, как мать сохраняла свою до вчерашнего вечера, когда моя бабушка без стука вошла в ее спальню и увидела, что дочь в расстегнутой блузке стоит перед зеркалом, оглаживает выпуклый живот, а на лице ее смесь страха и восхищения.

Старый пес, лежавший на подстилке возле камина, поднял голову и протяжно зевнул, но, вопреки обыкновению, не завилял хвостом и не подошел, надеясь, что его приласкают или похвалят.

Мать прошла в свою комнату и огляделась – что еще взять с собой. Книги, но она все их уже прочла, и потом, в конце пути будут и другие книги. Фарфоровую статуэтку святой Бернадетт, стоявшую на прикроватной тумбочке, мать зачем-то (наверное, чтоб позлить родителей) повернула лицом к стене. В музыкальной шкатулке, некогда бабушкиной, хранились всякие безделушки и украшения; мама стала их перебирать, поглядывая на балерину, исполнявшую пируэты под мелодию «Эсмеральды» Пуни, но потом решила, что все это из другой жизни, и решительно захлопнула крышку, от чего танцовщица сложилась пополам и сгинула.

Все хорошо, думала мама, навсегда покидая дом. Возле почты она уселась на жухлую траву и дождалась автобуса, в котором заняла место на заднем сиденье у открытого окна и всю дорогу по каменистой равнине размеренно дышала, унимая тошноту; проехали Баллидехоб и окраину Липа, потом Бандон и Иннишаннон, а затем свернули на север к Корк-Сити, где она никогда не бывала и где, по словам ее отца, полным-полно картежников, протестантов и пьяниц.

В кафе на набережной Лэвиттс мать истратила два пенса на тарелку томатного супа и чашку чая, а затем берегом Ли прошла к площади Парнелл, где за шесть пенсов купила билет до Дублина.

– Туда-обратно – десять пенсов. – Водитель порылся в сумке, набирая сдачу. – Можешь сэкономить.

– Обратно мне не надо. – Мать аккуратно спрятала билет в кошелек, намереваясь сохранить эту вещественную памятку, на которой черными жирными цифрами была проставлена дата начала ее новой жизни.

Неподалеку от Баллинколлига

Автобус тронулся, и какой-нибудь слабак запаниковал бы, но только не моя мать, пребывавшая в твердом убеждении, что все шестнадцать лет, пока с ней говорили свысока, пренебрегали ею и умаляли ее перед братьями, она шла к этой минуте независимости. Совсем еще девчонка, она уже смирилась со своим интересным положением, которое, по ее словам, впервые осознала в бакалее Дейви Талбота: стояла возле башни из ящиков с апельсинами и вдруг почувствовала, как моя еще не сформировавшаяся ножка легонько пнула ее в мочевой пузырь, – вроде бы просто колика, но мать поняла, что это – я. У нее не было и мысли о подпольном аборте, хотя среди поселковых девушек ходила молва о вдовице из Трали, которая с помощью английской соли, вакуумных мешков и щипцов творила всякие ужасы. За шесть шиллингов, говорили девушки, через пару часов от нее выходишь похудевшей на три-четыре фунта. Нет, мать знала точно, что ей делать после моего рождения. Надо было лишь дождаться моего появления на свет, чтобы привести в действие План.

Дублинский автобус был почти полон, и парень со старым порыжелым чемоданом, вошедший на первой остановке, огляделся в поисках свободного места. На секунду он задержался возле матери, которая почувствовала его буравящий взгляд, но головы не подняла – вдруг это какой-нибудь знакомец ее родных, который уже наслышан о ее позоре и хочет сказать гадость ей в лицо. Однако парень молча прошел дальше. Автобус уже проехал миль пять, когда он вернулся и, указав на свободное место рядом с матерью, спросил:

– Можно?

– А что, сзади нет мест? – Мать посмотрела в хвост автобуса.

– Там сосед ест бутерброды с яйцом, от запаха просто мутит.

Мать пожала плечами и, подобрав полу пальто, окинула незнакомца быстрым взглядом: твидовый костюм, приспущенный галстук, в руках кепка. Года на два старше ее, лет восемнадцати-девятнадцати. Мама была, как тогда говорили, «смазливой», но беременность вкупе с утренними драматическими событиями не располагала ее к флирту. Поселковые парни не раз пытались закрутить с ней любовь, но ее это ничуть не интересовало, и она заслужила репутацию «честной», ныне разлетевшуюся вдребезги. Про иных девиц говорили, что стоит лишь чуток их раззадорить, и они что надо сделают, что надо покажут и куда надо поцелуют, но Кэтрин Гоггин не такая. Мать знала, что весть о ее позоре ошарашила парней и кое-кто из них сокрушался, что в свое время не поднажал как следует. Теперь они станут говорить, что она всегда была потаскухой, и ее это ранило, поскольку общим с порождением грязных мужских фантазий у нее было только имя.

– Славный, однако, денек, – сказал парень.

Мать повернулась к нему:

– Что, простите?

– Денек, говорю, славный. Для этой поры совсем неплохо.

– Да, наверное.

– Вчера дождило, а на сегодня вообще обещали ливень. И нате вам – никаких ливней. Красота.

– Вы увлекаетесь погодой, что ли? – Мать и сама расслышала сарказм в своем тоне, но ей было все равно.

– Для меня это естественно. Я вырос на ферме.

– Я тоже. Отец вечно смотрел в небо и вечерами принюхивался к воздуху – мол, что сулит завтрашний день? А в Дублине, говорят, всегда дождь. Это правда?

– Я думаю, скоро узнаем. Вам до конца?

– Не поняла?

Парень покраснел от горла до кончиков ушей, причем впечатляла быстрота этой метаморфозы.

– Вы едете до Дублина или выйдете раньше? – поспешно поправился он.

– Хотите пересесть к окну? – спросила мать. – Да? Пожалуйста, мне все равно, где сидеть.

– Нет-нет, я просто так спросил. Мне и здесь хорошо. Если только вы не собираетесь угоститься бутербродом с яйцом.

– У меня вообще нет еды. К сожалению.

– В моем чемодане лежит кусок буженины. Могу вам отрезать, если хотите.

– Я не смогу есть в дороге. Стошнит.

– Позвольте узнать ваше имя?

Мать помешкала:

– А на что вам?

– Чтоб обращаться к вам по имени, – сказал парень.

Только сейчас мать разглядела, какой он симпатичный.

Лицо прямо девичье, рассказывала она. Чистая кожа, не познавшая унижения бритвой. Длинные ресницы. Непослушные светлые пряди, падающие на лоб и глаза. Что-то в его облике говорило, что он не представляет никакой угрозы, и мать наконец смягчилась, отбросив настороженность.

– Кэтрин, – сказала она. – Кэтрин Гоггин.

– Рад знакомству. А я Шон Макинтайр.

– Вы из Дублина, Шон?

– Нет, я живу неподалеку от Баллинколлига. Слыхали о таком?

– Слышала, но бывать не бывала. По правде, я вообще нигде не бывала.

– Ну вот, теперь побываете. В Большом чаде.

– Да, побываю. – Мать посмотрела на проплывавшие за окном поля, на ребятишек, которые скирдовали сено и, подпрыгивая, махали автобусу.

– Часто туда-сюда скачете? – помолчав, спросил Шон.

– Что я делаю? – нахмурилась мать.

– Я про Дублин. – Шон схватился за лицо, и сам, видимо, недоумевая, почему всякий раз что-нибудь да ляпнет. – Вам часто приходится туда-сюда ездить? У вас там родственники?

– У меня ни одной знакомой души за пределами Западного Корка. Еду в полную неизвестность. А вы?

– Я там никогда не бывал, но вот дружок мой месяц назад туда отправился и тотчас получил работу в пивоварне Гиннесса. Говорит, и для меня местечко найдется.

– Работники-то, поди, не просыхают.

– Нет, там с этим строго. Начальство и все такое. Мастера следят, чтоб никто не присосался к портеру. Приятель вот говорит, там дуреешь от одного только запаха хмеля, ячменя и дрожжей. Этим запахом, говорит, пропитаны все окрестные улицы и тамошние жители ходят точно поддатые.

– Значит, напиваются задарма, – сказала мама.

– Друг говорит, через пару дней к запаху привыкаешь, но сперва мутит здорово.

– Мой папаша обожает «Гиннесс». – Мать припомнила горький вкус напитка из бутылки с желтой этикеткой – иногда отец ее приносил пиво домой, и однажды она втихаря его отхлебнула. – Вечером по средам и пятницам он в пабе как часы. В среду позволяет себе только три пинты и приходит домой не поздно, но уж в пятницу напивается вдрызг. Домой заявляется часа в два ночи, будит мать и требует, чтоб ему подали сосиски и кровяную колбасу. А если мама откажет, дерется.

– У моего папани всю неделю пятница, – сказал Шон.

– Потому вы и решили уехать?

Шон пожал плечами, долго молчал и наконец ответил:

– Отчасти. По правде, дома у нас маленько неспокойно. Лучше было уехать.

– А почему неспокойно? – заинтересовалась мать.

– Знаете, я бы оставил это при себе, если вы не против.

– Конечно. Не мое собачье дело.

– Не в том смысле.

– Я знаю. Все нормально.

Шон хотел что-то сказать, но ему помешал мальчуган в индейском головном уборе: парнишка стал взад-вперед носиться по проходу, издавая боевые кличи, от которых содрогнулся бы и глухой. Если пацана не уймут, рявкнул водитель, автобус развернется назад в Корк и черта лысого кто получит свои деньги обратно.

– А что вас, Кэтрин, погнало в столицу? – спросил Шон, когда порядок восстановился.

– Я скажу, если обещаете не поносить меня. – Мать вдруг почувствовала, что этому незнакомцу можно довериться. – Сегодня я уже наслушалась злых слов, и, честно говоря, у меня нет сил для новой порции.

– Вообще-то я стараюсь избегать злословья, – ответил Шон.

– Я жду ребенка. – Без тени смущения мать посмотрела ему прямо в глаза. – Но мужа, который поможет его вырастить, не имеется. Излишне говорить, какая буча поднялась. Мать с отцом выгнали из дома, а священник велел навеки убраться вон, дабы не марать поселок.

Шон кивнул, однако теперь, несмотря на щепетильность темы, не покраснел.

– Такое, видимо, случается, – сказал он. – Все мы не без греха.

– Вот он безгрешен. – Мать показала на свой живот. – Во всяком случае, пока что.

Шон улыбнулся и перевел взгляд на дорогу; оба надолго замолчали – может, задремали или только притворились спящими, чтобы остаться наедине со своими мыслями. Как бы то ни было, прошло больше часа, прежде чем мать вновь посмотрела на своего спутника и легонько коснулась его руки.

– Ты что-нибудь знаешь о Дублине? – спросила она. Видимо, до нее дошло: она же понятия не имеет, что ей делать и куда идти по прибытии на место.

– Я знаю, где находится Дойл Эрен[2], знаю, что Лиффи протекает через центр города, а универмаг «Клери» расположен на большой улице имени Дэниела О'Коннелла[3].

– Такая улица есть в любом графстве.

– Верно, как и Торговая и Главная.

– А еще Мостовая.

– И Церковная.

– Избави бог от Церковных улиц. – Мама рассмеялась, Шон тоже – юная парочка веселилась собственной крамоле. – За это я попаду в ад, – сказала мать, отсмеявшись.

– Все мы туда попадем. Уж я-то в самое пекло.

– Почему это?

– Потому что я плохой. – Шон подмигнул, и мать снова рассмеялась.

Ей захотелось в туалет, и она подумала, сколько еще терпеть до остановки. Позже мама рассказывала, что за все время ее знакомства с Шоном это был единственный момент, когда ее вроде как к нему потянуло. Мать представила, что из автобуса они выйдут влюбленной парой, через месяц поженятся и будут растить меня как своего общего ребенка. Что ж, мечта сладкая, но она не осуществилась.

– Что-то не похож ты на плохого парня, – сказала мать.

– Ты меня не видела, когда я разойдусь.

– Ладно, учту. А расскажи о своем друге. Сколько он, говоришь, живет в Дублине?

– Уж больше месяца.

– Давно его знаешь?

– Давненько. Познакомились пару лет назад, когда его отец купил ферму по соседству с нами, и с тех пор мы не разлей вода.

– Наверное, так, раз он подыскал тебе работу. Многие думают только о себе.

Шон кивнул, посмотрел в пол, затем – на свои ногти, потом – в окно.

– Портлаоз, – прочел он мелькнувшую вывеску. – Подъезжаем.

– У тебя есть братья или сестры, которые будут по тебе скучать? – спросила мама.

– Нет, я единственный ребенок. После меня мама больше не могла рожать, и отец ей этого не простил. Гуляет, знаешь, налево. У него несколько любовниц, но никто ему слова не скажет, потому как священник наш заявил, что мужчине потребна многодетная семья, а бесплодное поле никто не возделывает.

– Надо же, какая прелесть, – усмехнулась мама, но Шон нахмурился. Плохой-то плохой, однако потешаться над церковниками он не привык.

– А у меня шесть братьев, – помолчав, сказала мать. – У пятерых в башке солома вместо мозгов. А самый младший, Эдди, с кем я хоть как-то общаюсь, готовится стать священником.

– Сколько ему лет?

– Семнадцать, он на год старше меня. В сентябре поедет в семинарию. Не думаю, что ему это в радость, поскольку он жуткий бабник, уж я-то знаю. Он, понимаешь, самый молодой, а ферму уже поделили два старших брата, два средних станут учителями, пятый ни на что не годен – у него мозги набекрень, и потому для Эдди ничего другого не остается. – Мать вздохнула. – Все, конечно, ужасно всполошились, а я теперь ничего не увижу. В смысле, его приезды на каникулы, семинаристскую форму, его возведение в сан епископа. Как думаешь, падшие женщины могут посылать письма своим братьям-семинаристам?

– Об этом я ничего не знаю, – покачал головой Шон. – Можно один вопрос, Кэтрин? Но если не захочешь отвечать, пошли меня ко всем чертям.

– Ладно, валяй.

– А отец ребенка не желает… так сказать, разделить ответственность?

– Он считает, что уже разделил. И вне себя от радости, что я убралась с глаз долой. Если б всплыло, кто он такой, случилось бы смертоубийство.

– И ты совсем не обеспокоена?

– Из-за чего?

– Как справишься сама.

Мать улыбнулась. Мелькнула мысль, приживется ли в огромном Дублине такой простодушный, добрый и даже слегка наивный парень.

– Конечно, я обеспокоена, – сказала мама. – До одури. Но еще и взбудоражена. Мне претило жить в Голине. Это к лучшему, что я уехала.

– Я тебя понимаю. Западный Корк творит с тобой черт-те что, если в нем задержаться.

– А как зовут твоего приятеля? Того, что в «Гиннессе»?

– Джек Смут.

– Смут?

– Да.

– Ужасно странная фамилия.

– Кажется, в родне у них голландцы. В смысле, когда-то были.

– Как думаешь, он смог бы найти работу и для меня? Может, что-нибудь в конторе.

Шон отвел взгляд и прикусил губу.

– Не знаю, – проговорил он. – Не буду лукавить, мне бы не хотелось его просить, потому что он уже постарался найти место мне, хоть сам там без году неделя.

– Да, конечно, я не подумала, – сказала мать. – Ведь я и сама могу туда сходить, если ничего другого не подвернется. Сооружу и повешу на шею плакат: «Честная девушка ищет работу. Где-то через полгодика понадобится отпуск». Что, шутка неудачная?

– Пожалуй, тебе нечего терять.

– Как по-твоему, в Дублине много работы?

– Я уверен, место ты будешь искать недолго. Ты же такая… такая…

– Какая?

– Симпатичная. – Шон поежился. – А работодателям это нравится, правда? Уж продавщицей-то всегда станешь.

– Продавщицей… – задумчиво покивала мать.

– Да, продавщицей.

– Наверное, я смогла бы.

Три утенка

На мамин взгляд, Джек Смут и Шон Макинтайр отличались как небо и земля, и было странно, что они такие добрые друзья. Шон – дружелюбный и открытый почти до глупости, Смут – мрачный, замкнутый и, как выяснилось, склонный к затяжным периодам раздумий и самокопания, порой ввергавшим его в безысходность.

– Мир ужасен, – поделился он с матерью через пару недель их знакомства. – Нам крупно не повезло, что мы появились на свет.

– Однако солнышко-то светит, – улыбнулась мама. – Уже что-то.

По приезде в Дублин Шон заерзал на сиденье, уставившись на незнакомые улицы, невиданно широкие и тесно застроенные домами. Едва автобус остановился на набережной Астон, он тотчас схватил свой чемодан с багажной полки и потом нетерпеливо ждал, когда передние пассажиры соберут свои вещи. И вот наконец он выбрался наружу и стал беспокойно озираться, но вскоре расплылся в счастливой улыбке, на другой стороне улице увидев человека, который вышел из небольшого зала ожидания, соседствовавшего с универмагом «Макбирни».

– Джек! – завопил Шон, чуть не поперхнувшись от радости встречи с другом, который был на год-другой старше его. Пару секунд они, ухмыляясь, смотрели друг на друга, потом обменялись крепким рукопожатием, а затем Смут, пребывавший в редком веселом настроении, сорвал с Шона кепку и ликующе подбросил ее в воздух.

– Ты все-таки это сделал! – крикнул он.

– А ты во мне сомневался?

– Слегка. Вдруг, думаю, буду тут стоять как О'Донованов осел.

Мама, уже отдышавшаяся после автобусной духоты, подошла к ним ближе. Не ведая о плане, созревшем где-то между Ньюбриджем и Рэткулом, Смут не обратил на нее внимания и продолжил разговор с другом:

– А что твой отец? Ты…

– Джек, это Кэтрин Гоггин. – Шон показал на мать, старавшуюся быть как можно неприметнее. Смут недоуменно уставился на нее.

– Привет, – сказал он не сразу.

– Мы познакомились в автобусе, – пояснил Шон. – Сидели рядом.

– Ах вон что. Приехала навестить родных?

– Не совсем, – ответила мать.

– У Кэтрин возникли небольшие сложности, – сказал Шон. – Родители бесповоротно выгнали ее из дома, вот она и решила попытать счастья в Дублине.

Смут подпер языком щеку и задумчиво покивал. Мать легко представила, как на фабричном дворе этот темноволосый (полная противоположность Шону) широкоплечий крепыш таскает пивные бочки, пошатываясь от одуряющей вони хмеля и ячменя.

– Пытаются многие, – наконец сказал он. – Шансы, конечно, есть. У кого не выходит, те отправляются за море.

– В детстве мне было видение, что если когда-нибудь я ступлю на корабль, он потонет и я вместе с ним, – на ходу сочинила мать, ибо никакие видения ее не посещали, и она придумала небылицу ради исполнения их совместного с Шоном плана. Раньше-то она ничуть не боялась, пояснила мне мама, но теперь перспектива остаться одной в большом городе ее пугала. Смут ничего не ответил, только одарил ее презрительным взглядом.

– Ну что, пошли? – обратился он к Шону и, засунув руки в карманы пальто, кивнул матери – мол, бывай здорова. – Заглянем на квартиру, а потом где-нибудь перекусим. За весь день я съел только сэндвич и готов умять небольшого протестанта, если его слегка приправят подливой.

– Отлично. – Подхватив чемодан, Шон двинулся вслед за другом, а за ним хвостом пристроилась мать – этакий выводок взволнованных утят. Через пару шагов Смут оглянулся и нахмурился, Шон и мать остановились и поставили чемоданы на землю. Глянув на них как на чокнутых, Смут зашагал дальше, и пара тотчас продолжила движение. Смут развернулся и недоуменно подбоченился.

– Я чего-то не понимаю? – спросил он.

– Послушай, Джек, бедолага одна на всем белом свете, – сказал Шон. – Работы нет, денег в обрез. Я обещал, что пару дней, пока не осмотрится, она поживет у нас. Ты же не против, нет?

Смут молчал, на лице его отразилась досада, смешанная с возмущением. Может, сказать, что все в порядке, дескать, она никого не хочет обременять, и распрощаться? – подумала мать. Но Шон был так добр к ней, и потом, куда еще ей идти? Она даже не знает, в какой стороне центр города.

– Вы уж сто лет как знакомы, верно? – сказал Смут. – Разыгрываете меня?

– Нет, Джек, мы познакомились в автобусе, честное слово.

– Погоди-ка… – Смут сощурился на мамин живот, уже заметно округлившийся. – Ты… того, да?

Мама закатила глаза:

– Пожалуй, дам объявление в газету, раз уж нынче мой живот вызывает столь жгучий интерес.

– Вот оно что. – Смут помрачнел. – Это как-то связано с тобой, Шон? И ты притащил сюда свою проблему?

– Да нет же! Говорю, мы только-только познакомились. В автобусе оказались рядом, больше ничего.

– И я уже была на пятом месяце, – добавила мама.

– Коли так, зачем нам эта обуза? – И Смут кивнул на ее левую руку: – Кольца-то, вижу, не имеется.

– Нет, и теперь вряд ли появится, – ответила мать.

– Решила захомутать Шона, да?

Мать задохнулась от смеха и обиды.

– Вовсе нет. Сколько тебе повторять, что мы только что познакомились? Я не кладу глаз на тех, с кем разок прокатилась в автобусе.

– Однако легко просишь их об услуге.

– Джек, она совсем одна, – тихо сказал Шон. – Мы же с тобой знаем, каково это, правда? Я думаю, капля христианского милосердия нам не повредит.

– Да пошел ты со своим Боженькой! – окрысился Смут, а мать, хоть и сильная духом, побледнела, ибо у них в Галине к такому богохульству не привыкли.

– Всего на пару дней, – не унимался Шон. – Пока она что-нибудь не подыщет.

– Да квартира-то совсем крохотная, рассчитана на двоих, – упавшим голосом сказал Смут. Он долго молчал, потом пожал плечами и уступил: – Ладно, идем. Похоже, мое мнение никого не интересует, и я покоряюсь. На пару дней, говоришь?

– Не дольше, – кивнула мама.

– Пока не устроишься?

– И тотчас съеду.

Смут хмыкнул и, не оглядываясь, зашагал вперед. Мать понимала, что в иных обстоятельствах друзья шли бы рядом, неумолчно болтая о доме и пивоварне. Но теперь Смут выказывал свое неудовольствие, чем расстроил Шона до крайности.

Квартира на Четэм-стрит

На мосту через Лиффи мать, перегнувшись через перила, посмотрела на грязный зеленовато-бурый поток, столь целеустремленно спешивший к Ирландскому морю, словно желал как можно скорее распрощаться с церковниками, пабами и политикой. Учуяв смрад, мама скривилась и заявила, что этой реке далеко до чистых вод Западного Корка.

– В наших ручьях можно мыть голову, – сказала она. – Многие так и делают. По субботам братья мои ходили на ручей, что течет на задах нашей фермы, и одним куском мыла вшестером так отмывались, что сияли как новенькие. Однажды там застукали Мэйси Хартуэлл, которая за ними подглядывала, и папаша выпорол мерзавку – за интерес к мужским причиндалам.

– Интерес, он всегда обоюдный. – Смут выплюнул и затоптал окурок.

– Прекрати, Джек, – одернул друга Шон, и мать растроганно подумала, что не хотела бы стать причиной искреннего огорчения, прозвучавшего в его голосе.

Смут слегка устыдился:

– Да шучу я.

– Ха-ха, – откликнулась мама.

Смут покачал головой и зашагал дальше, а мать разглядывала столицу, о которой столько слышала. Тут, говорили, засилье шлюх и атеистов, а на деле город очень похож на Голин, только машин больше, дома выше и народ одет лучше. Правда, на родине сплошь работяги с женами и детьми. Нет богатых и нет бедных, и жизнь стабильна, ибо одни и те же сотни фунтов ходят по неизменному кругу: с фермы в бакалею, из конверта с жалованьем – в пивную. А здесь вон щеголи с ухоженными усиками, одетые в темные костюмы в узкую полоску, разряженные дамы, докеры и матросы, продавщицы и железнодорожники. Вон к Четырем судам поспешает адвокат в черной поплиновой мантии, парусом вздувшейся под ветром, грозящим сорвать белый завитой парик. А навстречу ему выписывают кренделя два молоденьких хмельных семинариста, следом топают совершенно черный малыш и – вот уж невидаль! – мужик в женском платье. Эх, заснять бы их! В Западном Корке все бы очумели! На перекрестке мать глянула вдоль О'Коннелл-стрит и посредине ее увидела высокую дорическую колонну, увенчанную гранитной статуей, надменно задравшей нос, дабы не чуять вони своих подданных.

– Это колонна Нельсона? – Мать ткнула пальцем, спутники ее посмотрели на памятник.

– Она самая, – ответил Смут. – Откуда ты знаешь?

– Я училась не в амбарной школе. К твоему сведению, я умею расписываться. И считать до десяти. Колонна-то красивая, правда?

– Груда старых камней, знаменующих очередную победу англичан, – сказал Смут, не обратив внимания на подначку. – По мне, так этого засранца надо отправить восвояси. Уж двадцать с лишним лет, как мы добились независимости, а этот норфолкский мертвец по-прежнему с высоты следит за каждым нашим шагом.

– По-моему, с колонной город краше, – сказала мама только ради того, чтоб позлить Смута.

– Ага, как и с тобой.

– А то.

– Ну флаг тебе в руки.

В тот раз мать не разглядела памятник вблизи, поскольку путь их лежал в другую сторону – по Уэстморленд-стрит мимо парадных ворот Тринити-колледжа, под аркой которых толпились юные красавцы в нарядных одеждах. По какому праву они там, куда ей дорога навеки заказана? – завистливо подумала мама.

– Скопище паршивых задавак, – сказал Шон, проследив за ее взглядом. – И все, конечно, протестанты. Джек, ты с кем-нибудь из них знаком?

– Со всеми абсолютно, – ответил Смут. – Каждый вечер на совместных ужинах мы пьем за здоровье короля и воспеваем великого Черчилля.

Мать почувствовала, как в ней закипает досада. Она не напрашивалась, Шон сам пригласил пожить у них, мол, христианское милосердие и все такое, вроде обо всем договорились, так чего Смут злится? В конце Графтон-стрит они свернули направо и оказались на Четэм-стрит, где Смут подошел к маленькой рыжей двери, соседствовавшей с пабом, и достал из кармана медный ключ.

– Слава богу, хозяин, мистер Хоган, тут не живет, – сказал он. – По субботам он забирает квартплату, но в дом не заходит и говорит только о чертовой войне. Он за немцев. Хочет, чтоб они отыгрались. Якобы было бы справедливо, если б англичанам переломили хребет. «Ну а кто стал бы следующей жертвой?» – спрашиваю я долбаного кретина. Мы бы и стали. К Рождеству маршировали бы гусиным шагом по Генри-стрит и, вскинув руки, орали «хайль Гитлер». Теперь до этого, конечно, не дойдет, тем более что заваруха почти закончилась. – Смут посмотрел на маму и добавил: – Между прочим, за квартиру я плачу три шиллинга в неделю.

Мать намек поняла, но промолчала. В неделе семь дней, стало быть, пять пенсов в день. За три дня – пятнадцать пенсов. Что ж, это по-божески, решила она.

– Фото за пенни! – выкрикивал парень с фотоаппаратом не шее, появившийся на улице. – Фото за пенни!

– Шон, смотри! – Мать дернула его за рукав. – В Голине у одного отцова приятеля был фотоаппарат. Ты когда-нибудь фотографировался?

– Нет.

– Давай снимемся? – радостно предложила мама. – Отметим наш первый день в Дублине.

– Только деньги тратить, – пробурчал Смут.

– По-моему, будет хорошая память. – Шон подозвал парня и вручил ему пенс. – Давай, Джек, иди к нам.

Мать стояла рядом с Шоном, но Смут локтем ее отпихнул, и она раздраженно на него посмотрела как раз в тот момент, когда щелкнул затвор фотокамеры.

– Будет готово через три дня, – уведомил парень. – Говорите адрес.

– Доставь прямо сюда, – сказал Смут. – Вон, брось в почтовый ящик.

– Мы получим только одну фотографию? – спросила мама.

– Пенс за штуку. Хотите вторую – доплачивайте.

– Хватит и одной. – Мать отвернулась и пошла к двери, уже открытой Смутом.

Из прихожей в отваливающихся желтых обоях наверх уходила лестница без перил, такая узкая, что подняться по ней можно было только гуськом. Мама подхватила свой чемодан, но Шон его забрал и подтолкнул ее следом за Смутом:

– Иди посередке. А то не дай бог грохнешься и навредишь ребенку.

Мама благодарно улыбнулась и, поднявшись по лестнице, вошла в комнатку с цинковой ванной и рукомойником в углу и невиданно огромной тахтой у стены. Оставалось загадкой, как ее сумели протащить по лестнице. Тахта выглядела столь мягкой и уютной, что хотелось рухнуть в ее объятья, притворившись, будто вообще не было событий последних суток.

– Ну вот, всё, что есть. – Смут огляделся горделиво и несколько смущенно. – Вода идет когда ей вздумается и только холодная, весь измудохаешься, покуда нацедишь ведро, чтоб помыться в ванне. Нужду справляешь в соседних пабах. Только надо делать вид, будто кого-то ждешь, не то выгонят взашей.

– Скажите, мистер Смут, все эти ваши «засранец», «долбаный», «измудохаешься» мы будем слышать постоянно? – с улыбкой спросила мать. – Вообще-то мне все равно, просто хотелось бы знать, к чему быть готовой.

– Тебе не нравится, как я говорю, Китти? – вытаращился Смут, и мамина улыбка мгновенно угасла.

– Не называй меня так. Меня зовут Кэтрин, заруби себе.

– Раз тебя это так задевает, Китти, я постараюсь быть джентльменом и послежу за своей долбаной речью. Ведь теперь у нас в доме… – Смут выдержал паузу и выразительно кивнул на мамин живот, – леди.

Мать сглотнула, готовясь его отбрить, но промолчала – как-никак он предоставил ей кров.

– Отличная квартира, – сказал Шон, желая разрядить обстановку. – Очень уютная.

– И впрямь, – усмехнулся Смут.

«Как же мне заслужить его расположение?» – подумала мама, но ничего не пришло на ум.

– Боюсь, вышла ошибка, – наконец сказала она, глянув на односпальную кровать, видневшуюся за приоткрытой дверью в смежную комнату. – Втроем тут не разместиться. Мистер Смут занимает спальню, а тахта, как я понимаю, предназначалась Шону. Я не вправе лишать его места.

Шон молчал, уставившись в пол.

– Мы с тобой ляжем валетом, – Смут глянул на друга, багрового от смущения, – Китти устроится на тахте.

Возникла жуткая неловкость, рассказывала мама. Текли минуты, безмолвная троица стояла столбом.

– А что, никто не проголодался? – наконец спросила мама, радостно ухватившись за мысль, маячившую на задворках сознания. – Пожалуй, с моими капиталами я осилю ужин на троих, дабы выразить свою благодарность.

Может, журналистом

Две недели спустя, в день, когда весть о самоубийстве Адольфа Гитлера достигла Дублина, мать вошла в дешевый ювелирный магазин на Коппингер-роу и купила золотое обручальное кольцо, простенькое, с крохотным камушком. Она так и не съехала с квартиры на Четэм-стрит, однако достигла некоторого взаимопонимания с Джеком Смутом, который не то чтобы смирился с ее присутствием, но как будто его не замечал. Стараясь быть полезной, мать прибиралась в квартире и на свои небольшие сбережения покупала еду, чтобы накормить вернувшихся с работы парней. Шон тоже получил место в пивоварне, однако был им не особенно доволен.

– Полдня туда-сюда таскаю мешки с хмелем, – поведал он однажды вечером, отмокая в ванне.

Спиной к нему, мама сидела на кровати в соседней комнате, оставив дверь приоткрытой, чтоб можно было разговаривать. Комната казалась ей странной. Абсолютно голые стены, только крест святой Бригитты и фотография папы Пия XII, к которой присоседился снимок, сделанный в день приезда. Фотограф оказался никудышный: Шон, правда, улыбался, но Смут глядел зверем, а мама вообще не полностью вошла в кадр и раздраженно смотрела на Джека, ее отпихнувшего. В единственном комоде вперемешку лежала одежда обоих парней, словно их не заботило, кто чью вещь наденет. Кровать была узкой даже для одного, не говоря уж о том, чтобы спать в ней валетом. Неудивительно, думала мама, что по ночам из спальни доносятся странные звуки. Наверное, бедняги мучительно пытались уснуть.

– Плечи в синяках, спина стерта, а голова просто раскалывается от тамошних запахов, – сказал Шон. – Надо поскорее искать другую работу, долго я так не выдержу.

– Но Джеку там, похоже, нравится.

– Значит, он крепче меня.

– А чем бы ты хотел заняться?

Шон надолго замолчал, слышался только плеск воды. Вот интересно, не хотелось ли матери украдкой глянуть на голого молодого парня или бесстыдно подойти к нему и предложить искупаться вместе? Ведь он был с ней ласков и чертовски хорош собой – так, по крайней мере, она говорила. Поди удержись от подобных фантазий.

– Не знаю, – наконец ответил Шон.

– А мне показалось, что знаешь.

– Да есть одна мыслишка. – Шон как будто смутился. – Вот только не уверен, гожусь ли я для этого.

– Ну так скажи.

– Смеяться не будешь?

– Поглядим. Вообще-то я смешливая.

– Есть всякие газеты, – помолчав, сказал Шон, – ну, там, «Айриш таймс» или «Айриш пресс». Мне кажется, я мог бы для них что-нибудь писать.

– Что – что-нибудь?

– Ну, скажем, новости. Дома я немного пописывал. Рассказы там и прочее. Накропал пару стишков. Дрянных, но тем не менее. Думаю, я бы набил руку, если б мне дали шанс.

– В смысле, стать журналистом?

– Ну да, наверное. Глупо, да?

– Что ж тут глупого? Кто-то должен этим заниматься, правда?

– Джеку идея не нравится.

– Ну и что? Он тебе не жена, верно? Ты сам принимаешь решения.

– Я не уверен, что меня возьмут. Но Джек тоже не хочет вечно оставаться в пивоварне. Он мечтает о собственном пабе.

– Вот чего не хватает Дублину. Еще одного паба.

– Не здесь. В Амстердаме.

– Где? – изумилась мама. – Чего вдруг его туда понесло?

– Наверное, сказываются голландские корни. Он там никогда не был, но слышал много хорошего об этом городе.

– Что именно?

– Там все иначе, нежели в Ирландии.

– Тоже мне новость! Ну каналы и всякое такое, да?

– Не только это.

Шон надолго смолк, и мама встревожилась – может, он там уснул и захлебнулся?

– У меня тоже есть кое-какие новости, – сказала она, надеясь, что Шон откликнется. А то, хочешь не хочешь, придется на него взглянуть.

– Ну выкладывай.

– Завтра утром иду на собеседование.

– Да что ты?

– Вот так вот.

Шон опять заплескался, намыливаясь крохотным брусочком мыла, который давеча мать удачно отхватила на развале и презентовала Смуту – в знак благодарности за постой и как намек, что ему пора помыться.

– Молодчина! А что за работа?

– В парламенте.

– Где?

– В парламенте. На Килдар-стрит. Там, знаешь, такое здание…

– Я знаю, что такое парламент, – рассмеялся Шон. – Просто я удивлен, вот и все. А что за работа? Ты станешь депутатом? Или впервые наш премьер-министр будет женского пола?

– Там нужна официантка в буфет. В одиннадцать я встречаюсь с миссис Хеннесси, которая решит, гожусь ли я им.

– Что ж, новость хорошая. Как думаешь, ты…

В скважине скрежетнул ключ, открывший дверь лишь со второй попытки, затем послышались шаги; чтобы Смут ее не заметил, мать отсела чуть глубже в комнату, уставившись на трещину в стене, похожую на русло реки Шаннон.

– Вот ты где. – Голос Смута прозвучал удивительно мягко. – Приятно, когда тебя встречают в этаком виде.

– Джек! – оборвал друга Шон, тон его был непривычно резок. – Здесь Кэтрин.

Мать развернулась к двери, и взгляд ее, рассказывала она, заметался с мускулистого безволосого торса Шона под мыльной водой на физиономию Смута, с каждой секундой все больше мрачневшую. Не вполне понимая, в чем напортачила, мать снова отвернулась, пряча свое пылающее лицо.

– Привет, Джек, – весело сказала она.

– Здорово, Китти.

– Отмаялся на каторге?

Смут не ответил, в комнате повисло молчание, и маму прямо подмывало обернуться и узнать, что там происходит. Никто не произнес ни слова, но было полное впечатление, что приятели разговаривают взглядами. Наконец раздался голос Шона:

– Кэтрин сказала, что завтра у нее собеседование. Речь о работе в парламентском буфете, представляешь?

– Я могу представить ее где угодно, – сказал Смут. – Всё так, Китти? Ты вступаешь в ряды работниц? Зуб даю, твоим следующим шагом станет объединение Ирландии.

– Если произведу хорошее впечатление и понравлюсь начальнице, я, будем надеяться, получу эту работу, – ответила мать, игнорируя насмешку.

– Я вылезаю, Кэтрин! – крикнул Шон. – Не смотри.

– Да я закрою дверь, вытирайся спокойно. Чистое белье нужно?

– Я подам.

Смут вошел в спальню, взял брюки и свежую рубашку, висевшие на спинке стула, из ящика комода достал белье и носки, а потом встал перед матерью, вынудив ее посмотреть на него.

– Думаешь, на собеседовании проблем не возникнет? – спросил он.

– С чем? – Мать отметила, что он очень бережно держит вещи Шона, а трусы его выставил напоказ, словно желая ее смутить.

– Вот с этим. – Смут кивнул на ее живот.

– Я купила кольцо. – Мама вытянула левую руку.

– Красиво жить не запретишь. А что будет, когда родится ребенок?

– У меня есть План.

– Ты о нем все уши прожужжала. Скажешь хоть, что за план такой, или нам самим догадываться?

Мать не ответила, и Смут шагнул к выходу, проговорив так тихо, чтобы услышала только она:

– Очень надеюсь, ты получишь эту сраную работу и на хер уберешься отсюда, оставив нас в покое.

Собеседование в Дойл Эрен

Когда на следующий день мать пришла в парламент, на ее левом безымянном пальце блестело обручальное кольцо. На входе она сообщила свое имя кряжистому охраннику, чье лицо говорило о том, что он охотно оказался бы в любом другом месте. Страж сверился со списком посетителей и, покачав головой, заявил, что ее в этом перечне нет.

– Да вот же я. – Мать ткнула в строчку «11:00, к миссис Хеннесси».

– Тут сказано «Гоган», – возразил охранник. – Кэтрин Гоган.

– Это просто ошибка. Моя фамилия Гоггин.

– Раз не записана, я не могу тебя пропустить.

– Уверяю вас, я та самая Кэтрин Гоган, которую ждет миссис Хеннесси. – Мать ласково улыбнулась. – Просто кто-то неверно написал мою фамилию, только и всего.

– Откуда мне знать?

– Ну давайте подождем, и если Кэтрин Гоган не объявится, то вы меня пропустите, хорошо? Коль она проморгала свой шанс, пусть мне повезет с работой.

– Отстань. – Охранник вздохнул. – Мне и дома этого хватает.

– Хватает – чего?

– Только на службе я и отдыхаю от всей этой хрени.

– Какой хрени?

– Давай входи и не доставай меня. – Охранник буквально втолкнул мать в коридор. – Приемная вон там, слева. Не вздумай шляться по зданию, не то мигом посажу тебе блошку за ушко.

– Чудненько. – Мать направилась к указанной двери. Усевшись в роскошной приемной, она огляделась и почувствовала, как колотится сердце.

Через минуту-другую в комнату вошла очень стройная, коротко стриженная брюнетка лет пятидесяти.

– Мисс Гоггин? – спросил она. – Я Шарлотта Хеннесси.

– Вообще-то я миссис Гоггин. – Мать встала, и лицо дамы, излучавшее дружелюбие, вмиг стало растерянным.

– О господи, – проговорила она, глядя на мамин живот.

– Очень рада познакомиться, – сказала мать. – Спасибо, что уделили время. Надеюсь, место еще свободно?

Миссис Хеннесси беззвучно разевала рот, точно пойманная рыба, что бьется на днище лодки и вот-вот уснет. Потом дружелюбная улыбка все же вернулась на ее лицо и она жестом предложила маме сесть.

– Да, место свободно, но, боюсь, произошло недоразумение.

– Вот как?

– Понимаете, для работы в буфете мы подыскиваем девушку. Но не женщину, которая готовится стать матерью. Замужних женщин мы не нанимаем вообще. Их место дома подле мужа. А что, ваш муж не работает?

– Он работал, – сказала мама, глядя собеседнице прямо в глаза, и нижняя губа ее слегка задрожала – этот прием она все утро отрабатывала перед зеркалом.

– И потерял работу? Я вам сочувствую, но помочь ничем не могу. Все наши сотрудницы – незамужние девушки. Все, как вы, молоды, но одиноки. Таково распоряжение депутатов.

– Он потерял не работу, миссис Хеннесси. – Мама достала платок и промокнула глаза. – Он потерял жизнь.

– Боже мой, простите! – Миссис Хеннесси потрясенно схватилась за горло. – Бедняга. Позвольте узнать, что с ним случилось?

– Случилась война, миссис Хеннесси.

– Война?

– Да, война. Он пошел на фронт, как раньше уходили воевать его дед и отец. Немцы его убили. Еще и месяца не прошло. Гранатой его разорвало в клочья. Остались только наручные часы и вставные зубы. Нижняя челюсть.

Мать сознавала всю рискованность состряпанной байки – многие служащие парламента не одобряли ирландцев, воевавших на стороне англичан. Будь что будет, решила она, но героический флер должен сработать.

– Бедная вы моя. – Миссис Хеннесси сжала мамину руку, и мать поняла, что полдела сделано. – Да еще ждете ребенка. Ах, какое горе.

– Мне горевать некогда. Для меня это, скажу честно, непозволительная роскошь. Вот о ком я должна думать. – Мать бережно прижала ладонь к животу.

– Вы не поверите, но в Первую мировую то же самое случилось с моей тетушкой Джоклин. С дядей Альбертом они прожили всего год, а он возьми и запишись к англичанам и погибни под Пашендейлем, представляете? Похоронка пришла в тот самый день, когда тетя узнала о своей беременности.

– Ничего, если я спрошу, миссис Хеннесси? – Мать подалась вперед: – Ваша тетушка справилась? Все кончилось хорошо?

– О, за нее не волнуйтесь. Такую оптимистку еще поискать. Просто стала жить дальше. Но тогда люди были другие. Сплошь великие женщины.

– Бесподобные, миссис Хеннесси. У вашей тетушки Джоклин есть чему поучиться.

Дама расплылась в довольной улыбке, которая, впрочем, вскоре угасла.

– Однако что ж нам делать-то? Ума не приложу. Не обижайтесь на мой вопрос, но сколько вам еще носить?

– Три месяца, – ответила мать.

– Три месяца. А работа на полный день. Видимо, после родов вам придется уйти?

Мама кивнула. Конечно, у нее был План, но сейчас она мертвой хваткой вцепилась в представившийся шанс.

– По-моему, вы очень добрая, миссис Хеннесси, – сказала она. – Вы напоминаете мою покойную мать, которая ежечасно обо мне пеклась, покуда в прошлом году рак не свел ее в могилу…

– Бедная моя, напасть за напастью!

– У вас такое же доброе лицо, как у мамы, миссис Хеннесси. Бог с ней, с гордостью, я взываю к вашему милосердию. Мне нужна работа, миссис Хеннесси, очень нужна, чтобы скопить денег для ребеночка, а сейчас я совсем без гроша. Если вам хватит сердца взять меня на эти три месяца, я буду вкалывать как ломовая лошадь и вы ни секунды не раскаетесь в своем решении. А когда подойдет срок, по вашему новому объявлению отыщется девушка вроде меня, которой тоже нужно дать шанс.

Глаза миссис Хеннесси набрякли слезами. Я вспоминаю сей эпизод и диву даюсь: зачем мать вообще добивалась этой работы, когда ей следовало перейти через Лиффи и записаться на прослушивание к Эрнсту Блайту, тогдашнему директору Театра Аббатства?

– Позвольте узнать, как у вас здоровье вообще? – наконец проговорила миссис Хеннесси.

– Лошадиное. Я никогда ничем не хворала. Даже в последние полгода.

Миссис Хеннесси вздохнула и огляделась, словно персоны в золоченых рамах могли дать ей совет. За ее спиной висел портрет бывшего премьер-министра У. Т. Косгрейва, который, взглядом испепеляя мать, как будто говорил: все твои враки я вижу насквозь и, если б мог сойти с холста, палкой погнал бы тебя вон.

– Война почти закончилась, – сказала мать слегка не в тему. – Вы слышали, Гитлер пустил себе пулю в лоб? Похоже, замаячило светлое будущее.

– Да, слышала, – кивнула миссис Хеннесси. – И поделом ему, прости господи. Я надеюсь, для всех наступят хорошие времена.

Постой продлен

Тем вечером мать, Шон и Смут сидели в «Медной башке» и угощались тушеным мясом, поочередно зачерпывая из фаянсовой миски.

– Решать вам, – сказала мама. – Могу съехать на следующей неделе, как только получу первые деньги, либо до родов останусь и треть жалованья буду отдавать в счет квартплаты.

По мне, так лучше остаться: у вас уютно, и потом, в Дублине я больше никого не знаю, однако я не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством и добротой.

– Я не против, – улыбнулся Шон. – Меня все устраивает. Но квартиру нашел Джек, и последнее слово за ним.

Из тарелки в центре стола Смут взял кусок хлеба и обтер им край миски, дабы ни крохи не пропало втуне. Положил хлеб в рот, тщательно разжевал, проглотил и запил пивом.

– Мы уж вроде как притерпелись к тебе, Китти, – сказал он. – Я думаю, еще пара-тройка месяцев погоды не сделают.

Буфет

Вопреки маминым ожиданиям, работа в парламентском буфете оказалась далеко не простой, ибо требовала дипломатических навыков в общении с депутатами. День-деньской народные избранники, источавшие запах табака и немытого тела, туда-сюда шастали и требовали кофе с пирожным, редко демонстрируя хоть какое-то знакомство с хорошими манерами. Одни заигрывали с официантками, не рассчитывая на большее, другие рассчитывали и злились, получая отлуп. Ходили истории о девушках, которые уступали домогательствам, но были уволены за то, что приелись соблазнителям, и о тех, кого изгоняли за отказ от непристойного предложения. В общем, если депутат на кого-то положит глаз, жертву ждала одна дорога – в очередь за пособием по безработице. В то время в депутатском корпусе были четыре женщины, которых мама прозвала «Может Быть»: Мэри Рейнольдс от округа Слайго-Литрим и Мэри Райан – от Типперэри, Бриджит Редмонд – от Уотерфорда и Бриджит Райс – от Монагэна. Жуткие стервы, они, рассказывала мать, чурались официанток, чтоб какой-нибудь депутат не попросил вскипятить чайник или пришить пуговицу к рубашке, спутав их с работницами.

Премьер-министр Имон де Валера[4] в буфете появлялся редко (миссис Хеннесси сама носила ему чай в кабинет), но, случалось, заглядывал в дверь, если кого-то разыскивал, или иногда подсаживался к какому-нибудь «заднескамеечнику», чтобы выведать настроения в партии. Высокий, худой и на вид слегка бестолковый, он был сама вежливость и снискал безграничную признательность матери, однажды сделав выговор молодому министру, который подозвал ее щелчком пальцев.

Другие официантки маме очень сочувствовали. Девушка, которой только что стукнуло семнадцать и у которой вымышленный муж погиб на только-только закончившейся войне, а вполне реальный ребенок готовился выскочить на белый свет, вызывала у них восхищение и жалость.

– Я слышала, твоя бедная матушка тоже скончалась? – спросила Лиззи, девица старше матери, когда они вдвоем мыли посуду.

– Да. Несчастный случай, просто кошмар.

– А говорили – рак.

– Ну да. В смысле, кошмарное несчастье, что она заболела.

– Говорят, рак передается по наследству, – сказала Лиззи, которая, видимо, была душой любой компании. – Не боишься, что и с тобой такое случится?

– Я об этом как-то не задумывалась. – Мать замерла с тарелкой в руках. – Вот зачем ты сказала, теперь я вся изведусь.

На секунду, рассказывала мама, она и впрямь испугалась, но потом облегченно выдохнула, вспомнив, что ее мать, моя бабушка, жива-здорова и живет себе с мужем и шестью безмозглыми сыновьями в двухстах тридцати милях от Дублина.

План

В середине августа миссис Хеннесси вызвала мать в свой кабинет и сказала, что ей надо уволиться.

– Из-за того, что утром я опоздала? – спросила мама. – Так ведь первый раз за все время. Понимаете, я уже собралась на работу и вдруг на улице вижу мужика с такой рожей, словно он изготовился меня убить. Я побоялась выходить одна. Поднялась наверх и минут двадцать следила за ним в окно, пока он не убрался в сторону Графтон-стрит.

– Опоздание тут ни при чем, – покачала головой миссис Хеннесси. – Ты всегда была пунктуальной, Кэтрин, не то что другие. Нет, просто я считаю, что пора, вот и все.

– Но я еще не скопила денег на оплату жилья и приданое ребенку… – начала мать.

– Я все понимаю и сочувствую, но посмотри на себя – ты уже прям как бочка. Тебе осталось-то всего ничего. Признаков еще нет?

Мама помотала головой:

– Пока нет.

– Дело в том, что… Да сядь ты ради бога, с таким грузом нельзя стоять. Дело в том, что я получаю жалобы от некоторых депутатов.

– На меня?

– На тебя.

– Но я очень вежлива со всеми, кроме одного придурка из Донегола, который всякий раз норовит прижаться ко мне и называет своей подушкой.

– А то я не знаю. Или я не следила за тобой эти три месяца? Место осталось бы за тобой пожизненно, если б не иные, так сказать, обязанности, которые вскоре у тебя появятся. О лучшей официантке нельзя и мечтать. Ты рождена для этой работы.

Мать улыбнулась, решив принять это за комплимент, хоть и сомнительный.

– Жалуются не на манеры, а на твой облик. Мол, вид сильно беременной женщины мешает насладиться пирожным.

Мать рассмеялась:

– Вы меня разыгрываете?

– Так они говорят.

– А кто это говорит? Можете их назвать, миссис Хеннесси?

– Нет.

– Кто-то из «Может Быть»?

– Я не скажу, Кэтрин.

– Или партийцы?

– Понемногу и тех и других. Партийцев из «Солдатов судьбы», если уж честно, больше. Ты же их знаешь. «Синие рубашки» не столь привередливы.

– Это, наверное, стукач, который называет себя министром…

Миссис Хеннесси вскинула руку:

– Кэтрин, я не буду вдаваться в детали. Ты на сносях, тебе осталась неделя максимум, и в твоих же интересах не проводить целые дни на ногах. Окажи мне любезность, закругляйся без лишних хлопот, ладно? Ты замечательная, правда, и…

– Хорошо. – Мама смекнула, что лучше не выпрашивать отсрочку. – Вы были очень добры ко мне, миссис Хеннесси. В трудную минуту взяли на службу, хотя, я понимаю, решение это далось вам непросто. Я ухожу, но навсегда сохраню вас в своем сердце.

Миссис Хеннесси облегченно вздохнула и откинулась в кресле.

– Спасибо. Ты хорошая девочка, Кэтрин. И станешь прекрасной матерью. Если тебе что-нибудь понадобится…

– Еще один момент, – перебила мать. – Как вы считаете, после родов я смогу вернуться?

– Сюда? Нет, это невозможно. И потом, кто присмотрит за младенцем?

Мама глянула в окно, глубоко вдохнула и впервые обнародовала свой План:

– За ним присмотрит его мать. Или за ней. Кто бы ни родился.

– Его мать? – опешила миссис Хеннесси. – Но…

– Я откажусь от ребенка. Все уже договорено. После родов его заберет горбунья-монашка из общины редемптористов. Супруги с Дартмут-сквер станут приемными родителями.

– Силы небесные! И когда же ты это решила, позволь спросить?

– В тот день, как узнала о своей беременности. Я очень молодая, у меня ни денег, ни возможностей, чтобы обеспечить ребенка. Поверьте, я не бессердечная, но малышу будет лучше в семье, которая даст ему все необходимое.

– Что ж, такое не редкость, – задумчиво проговорила миссис Хеннесси. – А ты сможешь с этим жить?

– Не знаю, но так будет лучше. Там у ребенка шансов много больше, чем со мной. Они богатые. У меня ни гроша за душой.

– А что сказал бы твой муж?

Мать уже не могла врать этой доброй женщине и покраснела.

– Верно ли я понимаю, что мистера Гоггина не было вообще? – помолчав, спросила миссис Хеннесси.

– Верно, – тихо сказала мама.

– А обручальное кольцо?

– Я его купила. В магазине на Коппингер-роу.

– Так я и думала. Ни один мужчина не выберет такое изящное колечко.

Мама слегка улыбнулась, но вдруг увидела, что начальница плачет.

– Что с вами? – Удивленная этим внезапным проявлением чувств, она протянула ей носовой платок.

– Все хорошо, не волнуйся.

– Но вы плачете.

– Чуть-чуть.

– Из-за того, что я сказала?

Миссис Хеннесси подняла взгляд и сглотнула ком в горле:

– Давай договоримся, что эта комната сродни исповедальне и все, что нами сказано, останется в этих стенах.

– Конечно. Вы были так сердечны ко мне, и я, поверьте, вас очень люблю и уважаю.

– Спасибо на добром слове. Я сразу поняла, что история твоя не вполне правдива, но мне хотелось проявить сочувствие, которого сама я не получила, оказавшись в твоем положении. Не знаю, удивит ли тебя мое признание, что мистера Хеннесси тоже никогда не было. – Она показала левую руку с обручальным кольцом: – В 1913-м за четыре шиллинга я купила это кольцо в магазине на Генри-стрит и с тех пор его не снимаю.

– Вы тоже ждали ребенка? – спросила мать. – И потом одна его поднимали?

– Не совсем так, – помешкав, сказала миссис Хеннесси. – Ты знаешь, что я из Уэстмита?

– Да, вы как-то говорили.

– После отъезда я там больше не бывала. Но я не поехала рожать в Дублин. Я родила дома. В своей спальне, моей прежней детской, где и было зачато бедное дитя.

– И что с ним стало? Это был мальчик?

– Нет, девочка. Прелестное создание. Она пожила совсем недолго. Когда мама перерезала пуповину, отец сунул малышку в приготовленное ведро с водой и подержал там минуту-другую. Потом бросил ее в заранее вырытую могилку, засыпал землей, на том все и кончилось. Никто ничего не узнал. Ни соседи, ни священник, ни полиция.

– Господи боже мой! – ужаснулась мать.

– Я даже не подержала ее на руках. Матушка моя все убрала, и в тот же день меня вывели на дорогу, приказав никогда не возвращаться.

– А меня прокляли с амвона, – сказала мать. – Приходский священник заклеймил меня шлюхой.

– Разума в этой братии не больше, чем в чурбаке. Попы – самые жестокие люди в нашей стране. – Миссис Хеннесси прикрыла глаза. Казалось, она вот-вот закричит.

– Ужасная история, – выговорила мать. – Как я понимаю, отец ребенка жениться не захотел?

Миссис Хеннесси горько усмехнулась:

– Он бы и не смог. Он уже был женат.

– И жена его ничего не узнала?

Миссис Хеннесси долго молчала, а потом тихо промолвила, и голос ее полнился стыдом и ненавистью:

– Она все прекрасно знала. Она-то и перерезала пуповину.

Когда до матери дошел смысл этих слов, она зажала рукой рот, боясь, что сейчас ее вырвет.

– Вот как оно бывает, – сказала миссис Хеннесси. – Так ты твердо решила отказаться от ребенка?

Ответить мама не смогла и только кивнула.

– Тогда после родов пару недель отлежись и возвращайся. Скажем, что младенец умер, и скоро все о том забудут.

– Думаете, сойдет?

– Для здешних-то сойдет. – Миссис Хеннесси взяла мать за руку. – А вот для тебя, к сожалению, вряд ли.

Нападение

Уже смеркалось, когда мать свернула к дому на Четэм-стрит и вдруг увидела, что из соседнего паба вываливается тот самый мужик, из-за кого утром она опоздала на работу. Тип этот смахивал на бродягу – грузный, морщинистая рожа в трехдневной щетине покраснела от выпивки.

Мать подошла к своей двери, а мужик шагнул к ней и проговорил, обдав мощным запахом виски:

– Ну наконец-то. Явилась не запылилась.

Мать молча достала ключ и трясущейся рукой вставила его в замочную скважину.

– Тут сдается жилье, что ли? – Мужик задрал голову к окну. – Меблирашки иль только одна фатера?

– Одна, – ответила мать. – Так что, если вы ищете квартиру, здесь ничего нет.

– Ишь какой выговор. Похоже, ты из Корка. Откуда родом-то? Из Бантри? Или Дримолига? Знавал я одну девку из тех краев. Давала, тварь, всякому, кто попросит.

Мать отвернулась и налегла на ключ, так некстати застрявший в скважине.

– Свет, пожалуйста, не застите, – попросила она мужика.

Тот задумчиво поскреб подбородок:

– Одна, говоришь, квартира. Так ты, стало быть, с ними живешь?

– С кем?

– Ничего себе компашка.

– С кем? – повторила мать.

– С жопниками, с кем еще? А на кой ты им сдалась-то? От них же толку никакого. – Мужик уставился на ее живот и покачал головой: – Или один все же присунул? Да нет, куда им. Ты, поди, и не знаешь, от кого залетела? А, лярва подзаборная?

Слава богу, замок наконец-то поддался, но мужик оттолкнул мать и первым вошел в прихожую. Мама растерянно топталась на пороге и опомнилась, лишь когда незнакомец стал подниматься по лестнице.

– А ну-ка вон отсюда! – крикнула она. – Это частная собственность, ясно? Я вызову полицию!

– Да зови кого хошь! – рявкнул мужик.

Мать оглядела безлюдную улицу и, собравшись с духом, ринулась к лестнице. На верхней площадке мужик безуспешно дергал дверную ручку.

– Давай, отопри. – Он ткнул рукой в дверь, и мать невольно отметила его грязные нестриженые ногти. Крестьянин, подумала она. И выговор уроженца Корка, только не Западного – земляка она вмиг распознала бы. – Открывай, говорю, а не то вышибу дверь.

– И не подумаю. Вы сейчас же уйдете, или я…

Со всей силы мужик саданул ногой в дверь, и та распахнулась, ударившись о стену. С полки сорвался горшок, с грохотом приземлившись в ванне. Мать кинулась следом за мужиком, ввалившимся в гостиную, и увидела, что там никого нет, но из смежной комнаты доносился встревоженный шепот.

– Вылезай, Шон Макинтайр! – пьяно заорал мужик. – Покажись, чтоб я поучил тебя приличиям! Ведь упреждал я, что будет, коли застукаю вашу парочку!

Он вскинул палку (мать только сейчас ее заметила) и раз-другой так грохнул ею по столу, что мама аж подпрыгнула. У отца ее была точно такая же палка, которой он в бешенстве частенько лупил сыновей. В тот вечер, когда раскрылась мамина тайна, он замахнулся и на дочь, но жена, слава богу, его удержала.

– Вы ошибаетесь! – крикнула мама. – Это безумие!

– Выходи! – взревел мужик. – Или я сам тебя выволоку! Иди сюда!

– Уходите! – Мать вцепилась в его рукав, но мужик злобно ее отшвырнул, и она отлетела в сторону, врезавшись в кресло. Острая боль, точно юркая мышь, пробежала от ее шеи до копчика.

Мужик распахнул дверь в спальню, и глазам изумленной мамы предстали Шон и Смут: насмерть перепуганные, оба в чем мать родила, они сидели в кровати, прижавшись к ее изголовью.

– Тьфу! – Мужик гадливо отвернулся. – Иди сюда, паскудник!

– Папа… – Шон соскочил с кровати, и мать волей-неволей разглядела его наготу, пока он судорожно искал, чем прикрыться. – Папа, прошу тебя, давай сойдем вниз и…

Он вышел в гостиную, но договорить не успел, ибо отец схватил его за шкирку и что было силы ударил лицом о полку, на которой стояли всего три книги: Библия, «Улисс» и биография королевы Виктории. Что-то жутко хрустнуло, Шон издал странный нутряной стон, и на побелевшем лбу его возникла темная пульсирующая рана, из которой, чуть помешкав, хлынула алая кровь. Ноги его подломились, и он рухнул на пол, а отец подтащил его к порогу и принялся избивать ногами и палкой, каждый удар сопровождая грязной бранью.

– Отстань от него! – крикнула мать, бросаясь на помощь Шону.

В ту же секунду из спальни вылетел Джек, вооруженный клюшкой для хёрлинга[5], на которой сияла красно-белая эмблема – корабль, проплывающий меж двух башен, – и огрел изувера по спине. Он был совершенно голый, и мать, несмотря на всю драматичность момента, поразилась, углядев его мохнатую грудь, столь не похожую на безволосые торсы Шона, моего отца и всех ее братьев, и длинный член с глянцевой головкой, болтавшийся между ног.

Здоровенному крестьянину удар клюшкой был что слону дробина, он только рыкнул и так врезал Джеку, что тот, кувыркнувшись через тахту, отлетел к порогу спальни, которая, как выяснилось, все это время служила пристанищем любовников. Мать кое-что слышала о таком. В школе над такими мальчишки вечно потешались. Чего ж удивляться, что Смут не желал ее соседства? Предполагалось, что они с Шоном совьют себе любовное гнездышко. А мать стала кукушкой в их гнезде.

– Джек! – завопила она, когда Педар Макинтайр (так звали мужика) ухватил сына за волосы и нанес ему чудовищный удар ногой в грудь, от которого звучно хрустнули ребра. – Шон! – вскрикнула мать и, увидев его неподвижный распахнутый взгляд, поняла, что он уже отошел в мир иной, но все равно бросилась ему на защиту, однако через секунду нарвалась на удар такой силы, что вылетела в открытую дверь и кубарем покатилась по лестнице, с каждой ступенькой, как ей казалось, приближаясь к собственной смерти.

Грохнувшись на пол прихожей, мать перевернулась навзничь и, уставившись в потолок, безуспешно попыталась отдышаться. Чрезвычайно рассерженный всем этим кувырканием, я решил, что мое время пришло, и матушка моя заорала благим матом, едва я начал свой путь из ее чрева на волю.

Цепляясь за перила, мать встала на ноги. Наверное, другая женщина выбралась бы на улицу и истошным криком позвала на помощь. Но только не Кэтрин Гоггин. Да, Шон умер, но Смут-то еще был жив – сверху доносились мольбы о пощаде, крики, удары и брань.

Любое движение аукалось болью, однако мать взобралась на первую ступеньку, потом на следующую и так одолела половину лестницы. Всякий раз, как я напоминал о себе, она вскрикивала, но что-то ей подсказывало: если уж я ждал девять месяцев, то как-нибудь подожду еще девять минут. Вся в поту, ниже пояса мокрая от крови и вод, мать добралась до гостиной, где ее испугала сумасшедшая в изодранном платье, с всклокоченными волосами и разбитым лицом, отразившаяся в зеркале. В смежной комнате крики Смута стали тише, но удары и проклятья сыпались безостановочно. Мать переступила через распростертое тело Шона, скользнув взглядом по открытым глазам на некогда прекрасном лице, и закусила губу, чтобы не завыть от горя.

«Я на подходе, – известил я, пока она озиралась в поисках какого-нибудь оружия и наконец углядела клюшку для хёрлинга, валявшуюся на полу. – Ты готова?»

Ай да молодчина, матушка уложила Педара Макинтайра одним лихим ударом. Не насмерть (после того как суд его оправдает, сочтя, что убийство совершено в состоянии аффекта, спровоцированном психически ненормальным сыном, он проживет еще восемь лет и загнется в пабе, подавившись рыбьей костью), но отправила в нокаут, и мы с ней рухнули на едва живого Смута, чье лицо превратилось в кашу.

– Джек… – Мать положила его голову себе на колени, но тотчас исторгла леденящий душу вопль, ибо все ее естество требовало, чтобы она изо всех сил тужилась, и моя голова уже показалась у нее между ног. – Не уходи… Не смей умирать, слышишь?.. Не умирай, Джек…

– Киффи… – сквозь выбитые зубы прошамкал Смут.

– И нехер звать меня Китти! – взвыла мать, чувствуя, как я протискиваюсь в августовскую ночь.

– Киффи… – прошептал Джек, и глаза его закрылись.

– Ты должен жить! – Мать трясла его, корчась от боли. – Ты должен жить!

Наверное, потом она обеспамятела, ибо наступила тишина, и я, воспользовавшись минутой покоя, весь в крови и слизи выбрался на грязный ковер квартиры по Четэм-стрит. Переждав пару мгновений, я собрался с мыслями и задал работу своим легким – издал мощный вопль (который всполошил выпивох в пабе, примчавшихся узнать, в чем дело), извещая весь свет о своем рождении, о своем наконец-то свершившемся прибытии в этот мир.

1952

Пошлая популярность

Девочка в бледно-розовом пальто

Наша первая встреча с Джулианом Вудбидом произошла в тот день, когда отец его приехал на Дартмут-сквер изыскать способ, как отмазать от тюрьмы своего самого ценного клиента. Контора Макса Вудбида, по всем статьям отменного адвоката, снедаемого неутолимым желанием затесаться в высшие эшелоны дублинского общества, располагалась неподалеку от Четырех судов на набережной Ормонд. Окно его кабинета выходило на собор Церкви Христовой на другом берегу Лиффи, и потому, уверял адвокат (не вполне, впрочем, убедительно), он, заслышав колокольный звон, всякий раз падал на колени и молился за упокой души папы Бенедикта XV, взошедшего на трон святого Петра именно в тот сентябрьский день 1914 года, когда он, Макс Вудбид, родился. Мой приемный отец нанял его после череды своих подвигов, связанных (но не ограниченных) с азартными играми, женщинами, мошенничеством, уклонением от налогов и избиением корреспондента «Дублин ивнинг мейл». Ирландский Банк, в котором отец мой занимал солидный пост начальника отдела инвестиций и клиентских портфелей, не предписывал своим сотрудникам правил поведения в свободное время, но косо смотрел на папашины выходки, создававшие банку плохую рекламу. Отец был замечен на скачках в Лепардстауне, где делал тысячные ставки, попал в объектив фотокамеры, когда в четыре утра вместе с проституткой выходил из отеля «Шелбурн», был оштрафован за то, что пьяным мочился с моста Полпенни; кроме того, он дал интервью национальному радио, заявив, что финансовое состоянии страны было бы неизмеримо лучше, если б англичане исполнили свою задумку и после Пасхального восстания пристрелили министра финансов Шона Макэнти. Еще его обвинили в попытке похищения семилетнего мальчика, но дело это оказалось шито белыми нитками: на Графтон-стрит отец потащил за собой перепуганного парнишку, приняв его за меня – с тем пареньком мы одного роста и схожи цветом волос, да только он, к несчастью, был глухонемой. Заподозрив отца в преступной связи с одной известной актрисой, «Айриш таймс» осудила его «чрезмерно марьяжные шалости со служительницей Мельпомены, в то время как его собственная супруга, известная достаточно широкому кругу образованных читателей, оправляется после изнурительной схватки со злокачественной опухолью в слуховом канале». Апофеозом стала проверка налоговой службой его счетов, результат которой никого не удивил: долгие годы отец мухлевал с налогами, утаив от казны более ста тысяч фунтов. Банк тотчас отстранил его от работы, а налоговый инспектор заявил, что намерен использовать всю мощь судебной системы для примерного наказания злоумышленника. Вот тогда-то и был призван Макс Вудбид.

Когда я говорю «мой отец», я подразумеваю не того человека, который семью годами раньше на погосте церкви Богоматери Звезды Моря всучил моей матери два зеленых ирландских фунта, дабы заглушить угрызения своей совести. Нет, я имею в виду Чарльза Эвери, который вместе со своей женой Мод распахнул передо мной двери своего дома, предварительно выписав внушительный чек женскому монастырю за помощь в подыскании подходящего ребенка. Мои приемные родители вовсе не делали тайны из моего усыновления, и даже напротив – вдалбливали мне этот факт, едва я стал понимать человеческую речь. Я не желаю, говорила Мод, чтобы позже, когда правда всплывет, меня обвинили в обмане, а Чарльз хотел сразу расставить точки над i: ради жены он согласился на усыновление, однако я не настоящий Эвери, а посему в будущем не могу рассчитывать на финансовую поддержку, какую получил бы их кровный отпрыск.

– Воспринимай наши отношения как договор аренды на восемнадцать лет, Сирил, – говорил он. (Меня назвали Сирилом в честь их покойного любимца спаниеля.) – Однако ничто не мешает нам весь этот срок прожить в ладу, верно? Хотя мой родной сын был бы, наверное, выше ростом. И более ловок на регбийном поле. Но ты, пожалуй, не худший вариант. На твоем месте мог оказаться вообще бог знает кто. Вообрази, нам предлагали даже негритенка.

Отношения Чарльза и Мод были сердечные и деловые. Они почти не общались, обмениваясь лишь скупыми фразами, необходимыми в совместном быту. Чарльз уходил из дома в восемь утра и редко возвращался раньше полуночи, долго не попадая ключом в скважину и нимало не заботясь о том, что от него несет выпивкой и дешевыми духами. Спали супруги не только в разных комнатах, но даже на разных этажах. Я ни разу не видел, чтобы они держались за руки, целовались или любовно ворковали. Зато они никогда не ссорились. Мод воспринимала мужа как пуфик, который вроде и не нужен, но выбросить жалко, а Чарльз, почти не проявлявший интереса к жене, считал ее бодрящим раздражителем и относился к ней, как мистер Рочестер – к Берте Мейсон[6], в безумии метавшейся по чердаку Торнфилд-холла, то бишь как к реликту прошлого, ставшему неотъемлемой частью жизни нынешней.

Своих детей у них, конечно, не было. До сих пор живо яркое воспоминание, как однажды Мод поведала мне, малышу, о том, что через год после замужества родила дочку Люси, но роды были тяжелые, и ребенок умер, а сама она подверглась операции, после которой уже не могла иметь детей.

– Оно, пожалуй, и к лучшему, Сирил. – Мод закурила сигарету и посмотрела на огороженный садик в центре Дартмут-сквер – нет ли там чужаков. (Строго говоря, зеленый пятачок этот был общественной собственностью, но она терпеть не могла в нем посторонних и, завидев непрошеных гостей, барабанила по оконному стеклу, шугая их, точно собак.) – Нет ничего отвратительнее голого мужского тела. Все эти волосы и ужасные запахи, ведь мужчины толком и вымыться не умеют, если не служили в армии. А эти их выделения из возбужденного отростка просто омерзительны. Тебе очень повезло, что ты избавлен от унизительного общения с мужским членом. Вагина – орган несравнимо чище. Она вызывает у меня восхищение, какого никогда не порождал пенис.

Если не путаю, мне было лет пять, когда она поделилась со мной эдакой мудростью.

Возможно, это покажется странным, но Мод нашла себе занятие и была автором нескольких романов, опубликованных небольшим издательством в Далки. Каждые пару лет появлялось ее новое произведение, получавшее положительные рецензии, но продававшееся скверно, что чрезвычайно радовало Мод, ибо литературную популярность она считала пошлостью. Чарльз всегда поддерживал творческие устремления супруги и охотно представлял ее так: «Моя жена, писательница Мод Эвери. Ей-же-ей, я не прочел ни слова из ее книжек, которые она печет как блины». Мод работала каждый день, даже в Рождество, и, окутанная табачным дымом, лишь изредка покидала свой кабинет, рыская по дому в поисках коробка спичек.

Для меня загадка, зачем она вообще решила усыновить ребенка, поскольку мною совершенно не интересовалась, хотя никогда не была со мной груба или жестока. Но я себя чувствовал обделенным лаской. Однажды я вернулся домой в слезах, потому что моего товарища, рядом с которым я часто сидел на уроках латыни и в школьной столовой, на Парнелл-сквер насмерть сбил автобус.

– Было бы досадно, – только и сказала Мод, – если б нечто подобное случилось с тобой, ибо мы потратили много сил, прежде чем тебя раздобыли. Между прочим, до тебя были и другие кандидаты. – Она закурила очередную сигарету и, глубоко затянувшись, стала выкидывать пальцы левой руки: – За девочку из Уиклоу мы выложили кругленькую сумму но ребенок родился с головой странной формы, на которую я просто не могла смотреть. Потом на пробу взяли девочку из Ратмайнса, но она орала беспрестанно, и через пару дней мы сдали ее обратно. Хватит с нас девочек, сказал Чарльз, только мальчик, и тогда возник ты, дорогой.

Подобные речи меня ничуть не ранили – Мод беззлобно говорила, что думала, и я, не ведая иных отношений, принял как данность: я всего-навсего живое существо, которое делит кров с двумя взрослыми, друг друга почти не замечающими. Меня кормили, одевали, обучали, и всякое недовольство с моей стороны выглядело бы черной неблагодарностью, которая, наверное, обескуражила бы моих благодетелей.

И лишь когда я подрос достаточно, чтобы осознать всю разницу между натуральными и приемными родителями, я нарушил золотое правило дома и незвано вошел в кабинет Мод, дабы узнать, кто мои настоящие мать и отец. Разглядев ее в табачном мареве, я прокашлялся и задал свой вопрос, но Мод лишь недоуменно покачала головой, словно я попросил сообщить мне округленное расстояние в милях между мечетью Джами в Найроби и ущельем Тодра в Марокко.

– Бог с тобой, Сирил, это было семь лет назад, – сказала она. – Неужели я помню? Была какая-то девушка, вот и все, что я знаю.

– А что с ней стало? Она жива?

– Откуда я знаю?

– Вы даже имени ее не помните?

– Наверное, Мэри. По-моему, всех деревенских девушек зовут Мэри, нет?

– Значит, она не из Дублина? – ухватился я за информацию, мелькнувшую, как крупинка золота в промывочном лотке.

– Ей-богу, не ведаю. Я никогда с ней не встречалась и не разговаривала и знаю только, что она допустила плотскую связь с мужчиной, в результате чего родился ребенок. То есть ты. И потом, ты не видишь, что я работаю? Ты же знаешь, ко мне нельзя входить, когда я пишу. А то я теряю мысль.

Своих приемных родителей я называл по именам, но никогда – «мама» и «папа». На этом настоял Чарльз, поскольку я не был настоящим Эвери. Я охотно звал их «Мод» и «Чарльз», но других, я знаю, это коробило, и однажды школьный священник надрал мне уши, сделав выговор за неподобающую современность.

В раннем детстве я столкнулся с двумя проблемами, и, видимо, одна из них была естественным следствием другой. До семи лет я страдал заиканием, проявлявшимся по собственному усмотрению и порой доводившим моих приемных родителей до белого каления, но бесследно исчезнувшим именно в тот день, когда я познакомился с Джулианом Вудбидом. Остается загадкой, как эти два события связаны между собой, но к тому времени заикание уже подорвало мою уверенность в себе и я был болезненно застенчив, робел перед всеми одноклассниками, за исключением того мальчика, который угодил под колеса автобуса № 16, приходил в ужас от перспективы говорить на людях и вообще не мог ни с кем общаться, опасаясь, что мой изъян тотчас подымет голову и выставит меня на посмешище. Я тяжело переживал эту ситуацию, ибо по природе не был одиночкой и мечтал о друге, с которым мог бы играть и делиться секретами. Время от времени Чарльз и Мод давали званые ужины, на которых представали Мужем и Женой, и в таких случаях меня предъявляли гостям, точно яйцо Фаберже, купленное у потомка последнего русского царя.

– Мать его была падшей женщиной, – говорил Чарльз. – И мы приютили малыша, проявив христианское милосердие. Его нам принесла горбунья-монашка из общины редемптористов. Если кому нужен ребенок, обращайтесь к монахиням, дело верное. У них полно младенцев. Не знаю, где они их хранят и где вообще берут, но товар всегда в наличии. Представься гостям, Сирил.

Я оглядывал комнату, в которой сидели шесть-семь супружеских пар, сногсшибательно одетых и обвешанных драгоценностями, и все они так на меня смотрели, словно ждали, что сейчас я спою, станцую или вытащу кролика из уха. Позабавь нас, говорили их лица. А если не можешь, на кой черт ты сдался? Вне себя от волнения, я не мог произнести ни слова, утыкал взгляд в пол, а порой и плакал, и тогда Чарльз отсылал меня прочь, напомнив гостям, что вообще-то я ему не сын.

О разразившемся скандале я, семилетний мальчик, узнал от своих одноклассников, чьи отцы тоже вращались в финансовых сферах. Вот уж всыплют твоему папаше, радовались однокашники, еще до конца года он окажется в тюряге.

– Он мне не родной отец, приемный. – Я прятал глаза, в бессильной злобе стискивая и разжимая кулаки. – Мой настоящий отец погиб на войне.

Заинтригованный новостью, я начал выискивать информацию в газетах, которые старались не возводить напраслину, однако из публикаций стало ясно, что Чарльз, подобно архиепископу Дублинскому, вызывает безмерный страх, безмерную любовь и безмерную ненависть. Разумеется, слухов хватало. Его постоянно видели в компании англо-ирландских аристократов и городских бездельников. В любой вечер его можно было найти в подпольном казино, где он швырял десятифунтовые банкноты на игорный стол. Он убил свою первую жену Эмили. («До вас у Чарльза была жена?» – спросил я Мод. «Вот сейчас ты сказал, и я припоминаю – да, кажется, была».) Он трижды разорялся и вновь сколачивал состояние. Он алкоголик, а сигары ему сухогрузом присылает лично Фидель Кастро. На левой ступне у него шесть пальцев. У него была интрижка с принцессой Маргарет. Баек о Чарльзе ходило несчетно, и кое-какие из них, возможно, соответствовали действительности.

Видимо, день, когда потребуются услуги Макса Вудбида, был неизбежен. Все стало так плохо, что даже Мод иногда вылезала из своего кабинета и слонялась по дому, бормоча угрозы в адрес налогового инспектора, словно тот прятался под лестницей или стянул из хлебницы ее сигаретную заначку. К моменту появления Макса я уже восемь дней не проронил ни слова, что записал в свой дневник. В школе на уроках я не поднимал руку и ни с кем не разговаривал, дома в полном молчании (чего Мод, в общем-то, и хотела) съедал завтраки, обеды и ужины и по большей части сидел в своей комнате, раздумывая, что же со мной не так, ибо даже в том нежном возрасте понимал, что во мне живет какое-то неисправимое отличие.

В тот день я так и сидел бы в своей комнате, читая «Похищенного» Роберта Льюиса Стивенсона, если б не дикий вопль. Он вознесся с третьего этажа, где был кабинет Мод, и таким эхом аукнулся во всем доме, что я подумал, кто-то умер. Я выскочил на площадку и, свесившись через перила, этажом ниже разглядел девочку в бледно-розовом пальто, которая, прижав ладони к щекам, вопила как резаная. Прежде я никогда ее не видел. В следующую минуту она развернулась и, что твоя олимпийская чемпионка, по лестнице рванула на второй этаж, потом на первый и, промчавшись через вестибюль, выскочила на улицу, так грохнув массивной деревянной дверью, что дверной молоток раз-другой постучался самостоятельно. Я вернулся в комнату и посмотрел в окно: пролетев по Дартмут-сквер, девочка скрылась из виду. Сердце мое колотилось, я вновь вышел на площадку, надеясь получить разъяснения, но там никого не было, а в доме опять воцарилась тишина.

Читать я уже не мог, в горле у меня пересохло, и я отправился на поиски какого-нибудь питья, но в вестибюле меня ждал еще один сюрприз: на стуле, служившем элементом декора и не предназначавшемся к прямому использованию, сидел мальчик примерно моих лет и листал комикс.

– Привет, – сказал я. Мальчик поднял взгляд и улыбнулся. Мне сразу понравились его светлые волосы и ярко-синие глаза. – Меня зовут Сирил Эвери, мне семь лет. Чарльз и Мод – мои приемные родители, а своих настоящих родителей я не знаю. Я живу тут с рождения, наверху у меня своя комната. Кроме служанки, ко мне никто не заходит, и я там все устроил по-своему. А тебя как зовут?

– Джулиан Вудбид.

В тот миг я понял, что ничуть не робею. А заикание мое исчезло.

Джулиан

Спору нет, мы с Джулианом росли в тепличных условиях. Родители наши имели деньги и положение в обществе. Они вращались в изящных кругах, дружили с теми, кто занимал видные посты в правительстве или составил себе имя в искусстве. Мы жили в особняках, где всю черную работу выполняли немолодые женщины; утренним автобусом добравшись на службу, они вооружались тряпками, швабрами и вениками и начинали поход из комнаты в комнату, помня о запрете разговаривать с нами.

Мод требовала, чтобы наша домработница Бренда по дому ходила в тапочках, а то, мол, стук каблуков мешает ей творить. В ее кабинет уборщица категорически не допускалась, а посему там всегда плавала пыль вперемешку с табачным дымом и к вечеру, когда в окна заглядывало клонившееся к закату солнце, становилось нестерпимо душно. Если Бренда запомнилась как неизменная часть моего детства, то в семье Джулиана служанки не задерживались больше года, и я не ведаю, что тому было причиной – тяжелая работа или суровость хозяев. Однако, несмотря на всю эту уже привычную роскошь, нам обоим было отказано в любви, нехватка которой навсегда впечаталась в наши жизни, точно глупая татуировка, по пьяни сделанная на заднице, и неумолимо повела нас к одиночеству и горю.

Мы учились в разных школах. Каждое утро я шагал в маленькую начальную школу в районе Ренела, а Джулиан – в такое же заведение на тихой улочке возле парка Сент-Стивенс-Грин. Мы не знали, куда нас отправят после шестого класса, но поскольку Чарльз и Макс учились в частной средней школе Бельведер (где, кстати, познакомились и подружились как нападающие регбийной команды, проигравшей Каслнок-колледжу в финале школьного кубка провинции Лейнстер 1931 года), мы предполагали, что, скорее всего, там и окажемся. Школьная система досаждала Джулиану меньше, чем мне, – по природе он был экстраверт и легче сходился с людьми.

В день нашего знакомства в вестибюле мы перекинулись парой фраз, а затем, как водится у детей, я пригласил его посмотреть мою комнату, и он охотно последовал за мной. Стоя возле моей неприбранной кровати, Джулиан оглядывал книги на полках и разбросанные по полу игрушки, и мне пришла мысль, что он – первый, не считая меня, ребенок, переступивший порог этой комнаты.

– Везет тебе, столько места. – Приподнявшись на цыпочки, Джулиан глянул на площадь под окном. – И ты здесь один?

– Да. – Мое жилье, каким вряд ли мог похвастать кто-нибудь из моих ровесников, состояло из трех помещений и больше походило на полноценную квартиру: спальня, ванная, игровая. – Чарльз занимает второй этаж, Мод – третий, а первый этаж общий.

– Хочешь сказать, твои родители спят порознь?

– А твои вместе, что ли?

– Конечно.

– А почему? У вас не хватает комнат?

– В нашем доме четыре спальни, – сказал Джулиан и, скривившись, добавил: – У меня за стенкой живет сестра.

– Это девочка, которая заорала и убежала? – спросил я.

– Она самая.

– Почему она вопила? Что ее огорчило?

– Без понятия, – пожал плечами Джулиан. – Вечно закатит истерику. Девчонки, они странные, скажи?

– У меня нет знакомых девочек, – признался я.

– А у меня полно. Женщины мне нравятся, хотя отец говорит, все они чокнутые психопатки. Ты когда-нибудь видел голые титьки?

Я изумленно вытаращился. В семь лет подобные мысли меня не посещали, а Джулиана уже тогда тянуло к противоположному полу.

– Нет, – сказал я.

– А я видел, – гордо поделился Джулиан. – Прошлым летом на пляже в Алгарве. Там все девушки ходили без лифчиков. Я так долго торчал на пляже, что весь обгорел. Ожоги второй степени! Жду не дождусь, когда перепихнусь с девицей. А ты?

Я нахмурился, услышав незнакомое слово:

– Что это значит?

– Ты че, вправду не знаешь?

– Нет, – сказал я, и Джулиан с превеликим удовольствием во всех деталях описал действо, выглядевшее не только малоприятным и негигиеничным, но даже отчасти преступным.

– А, это. – Я притворился осведомленным, боясь, что он не захочет дружить с таким недотепой. – Я думал, ты о чем-то другом. Про это я все знаю.

– У тебя есть грязный журнальчик? – спросил Джулиан.

Я помотал головой:

– Нету.

– А у меня есть. Стянул из отцовского кабинета. Сплошь голые бабы. Журнал, конечно, американский, потому что в Ирландии голые женщины все еще под запретом.

– Серьезно? – удивился я. Интересно, а как же бедняги купаются в ванне?

– Да. Церковь разрешает им раздеваться только перед мужем. А вот американки заголяются перед кем хочешь и снимаются для журналов, которые мужчины запросто покупают все равно как научное издание или каталог марок, и никто не считает их извращенцами.

– Кто такой извращенец? – спросил я.

– Кто все время думает о перепихоне.

– А-а.

– Когда вырасту, я буду извращенцем, – сообщил Джулиан.

– Я тоже, – сказал я, желая угодить. – Давай на пару станем извращенцами.

Едва слова эти слетели с моих губ, как я понял, в них что-то не то, ибо мой новый знакомец скорчил недоверчиво-презрительную мину.

– Нет, не получится, – поспешно сказал он. – Мужчина может быть извращенцем только с женщиной.

– Вон оно что, – огорчился я.

– У тебя большая штуковина? – спросил Джулиан, исследовав все вещицы на моем столе и вернув их не на свои места.

– Что у меня? – не понял я.

– Штуковина. У извращенца она должна быть большая. Давай померяемся? Спорим, моя больше?

От удивления я разинул рот, а внизу живота стало как-то щекотно – ощущение странное, но приятное.

– Давай, – согласился я.

– Ты первый.

– Почему это?

– Потому что я так сказал, вот почему.

Я помешкал, но потом, опасаясь, что он передумает и предложит другую игру, расстегнул ремень и до колен спустил брюки и трусы. Джулиан подался вперед и заинтересованно меня изучил.

– По-моему, это называется средненько, – сказал он. – Хотя, наверное, я тебе льщу.

– Мне только семь лет, – обиделся я, натягивая штаны.

– Так и мне семь, но у меня-то больше. – Джулиан спустил брюки, а у меня слегка закружилась голова. Я сознавал опасность нашей игры: если бы нас застукали, не миновать позора и неприятностей, но рискованность затеи меня будоражила. Впервые в жизни я увидел чужой пенис, определенно больше моего, да еще обрезанный, что меня заинтриговало.

– А где остальное-то? – спросил я.

– В смысле? – Без капли смущения Джулиан надел штаны и застегнулся.

– Где кончик твоей штуковины?

– Отрезали. Когда я только родился.

Меня аж передернуло:

– Зачем?

– Кто его знает. Не я первый, не я последний. Еврейский обычай.

– Ты еврей?

– Вот еще, нет. А ты?

– Нет.

– Ну ладно.

– Со мной такого не будет. – Я содрогнулся, представив, как кто-то с ножом подступает к моим причиндалам.

– Как знать. Слушай, ты бывал во Франции?

– Во Франции? – Вопрос меня удивил. – Нет, а что?

– Ничего, просто летом мы туда поедем.

– Понятно.

Я огорчился, что разговор сменил русло, поскольку охотно послушал бы еще о «перепихоне», извращенцах и прочем, но, похоже, тема эта моему собеседнику прискучила. Может, попробовать осторожно к ней вернуться?

– У тебя только одна сестра? – спросил я.

– Да. Алиса. Ей пять.

– А братья есть?

– Нет. – Джулиан помотал головой. – А у тебя?

– Я единственный ребенок. – В том возрасте мне, конечно, не приходило в голову, что у моей родной матери могли быть и другие дети. Или что мой настоящий отец настрогал целый выводок еще до либо уже после моего зачатия.

– Почему ты называешь родителей по именам? – спросил Джулиан.

– Так они захотели. Чтоб показать, что я приемыш, а не настоящий Эвери.

Джулиан засмеялся и, покачав головой, произнес словцо, рассмешившее и меня:

– Хрень.

И тут в дверь тихонько постучали. Я опасливо обернулся, точно персонаж фильма ужасов, знающий, что снаружи притаился убийца. Кроме Бренды, ко мне никто и никогда не заходил, да и та осмеливалась вторгаться, лишь когда я был в школе.

– Чего ты? – спросил Джулиан.

– Ничего.

– Ты вроде как испугался.

– Вовсе нет.

– Я сказал – вроде как.

– Просто никто никогда сюда не поднимается.

Дверная ручка медленно повернулась, и я отшагнул вглубь комнаты, а Джулиан, заразившись моей тревогой, отступил к окну. Через секунду в комнату вплыл клуб дыма, а следом, естественно, появилась Мод. Я не видел ее несколько дней и сейчас отметил темные корни ее обычно аккуратно выкрашенных волос и нездоровую худобу. Недавняя болезнь лишила ее аппетита, ела она теперь очень мало. «Во мне ничего не задерживается, – пожаловалась она в нашем последнем разговоре. – То есть ничего, кроме никотина».

– Мод… – изумился я.

– Вот ты где, Сирил. – Она удивленно посмотрела на незнакомого мальчика: – А это кто?

– Джулиан Вудбид, – уверенно представился мой новый приятель. – Мой отец – Макс Вудбид, известный адвокат.

Он протянул руку, и Мод на нее уставилась как на невидаль.

– Чего ты хочешь? – спросила она. – Денег?

– Нет, – рассмеялся Джулиан. – Отец учит, что при знакомстве воспитанные люди обмениваются рукопожатием.

– Ах вон что. – Мод разглядывала его ладонь. – Она чистая? Ты давно ходил в туалет? А руки потом вымыл?

– Чище не бывает, миссис Эвери.

Мод вздохнула и на долю секунды коснулась его руки.

– Какая мягкая, – промурлыкала она. – Хотя ничего удивительного для мальчика, не привыкшего к тяжелой работе. Сколько тебе лет, извини за вопрос?

– Семь.

Мод покачала головой:

– Нет, это Сирилу семь. Я спрашиваю, сколько тебе.

– Мне тоже семь. Мы ровесники.

– Надо же, какое совпадение, – полушепотом сказала Мод.

– По-моему, ничего странного, – подумав, ответил Джулиан. – В моем классе все однолетки. И в классе Сирила, наверное, тоже. В Дублине, вероятно, столько же семилетних, сколько людей любого другого возраста.

– Возможно. – В голосе Мод слышалось сомнение. – Позволь спросить, что ты делаешь в комнате Сирила? Он знал о твоем визите? Ты его не обижаешь, нет? С хулиганами он не водится.

– Джулиан сидел в вестибюле, – сказал я, – на стуле, который там стоит для красоты.

– Зачем? – ужаснулась Мод. – Это мамин стул.

– Я его не сломал, – сказал Джулиан.

– Моя мать – Эвелин Хартфорд, – заявила Мод, словно это нам что-нибудь говорило. – Как вам известно, она просто обожала стулья.

– Они очень полезны. – Джулиан поймал мой взгляд и подмигнул. – То есть если хочется посидеть.

– Конечно, – сухо сказала Мод. – Для того они и созданы, верно?

– Только не тот стул для красоты, – вмешался я. – Вы запретили мне садиться на него.

– Потому что ты – грязнуля. А вот Джулиан выглядит аккуратным. Утром ты принял ванну?

– Да. И вообще я принимаю ванну почти каждое утро.

– Молодец. А Сирила не заставишь помыться.

– Неправда! – оскорбился я, потому что, во-первых, тщательно следил за личной гигиеной, а во-вторых, терпеть не мог глупых оговоров.

– И все же я попрошу тебя больше не садиться на тот стул, – сказала Мод, не обратив внимания на мою реплику.

– Даю слово, миссис Эвери. – Джулиан склонился в поклоне, чем вызвал улыбку Мод – явление столь же редкое, как солнечное затмение. – Вы пишете романы, верно?

– Да. Откуда ты знаешь?

– Отец сказал. Сам он их не читал, потому что вы, говорит, пишете о женщинах.

– Так и есть.

– А почему, позвольте узнать?

– Потому что мужчины о них не пишут. Таланта, наверное, не хватает. Или ума.

– Отец Джулиана приехал повидаться с Чарльзом. – Я хотел увести разговор от стульев и книг. – Джулиан сидел внизу, и я подумал, ему будет интересно посмотреть мою комнату.

– Вот как? – Мод, похоже, удивилась моему предположению. – Тебе и впрямь интересно, Джулиан?

– Да, очень. Здесь так просторно. Даже завидно. Потолочное окно – просто чудо. Представляю, как здорово вечером лежать в кровати и смотреть на звезды!

– Когда-то здесь кто-то умер. – Мод принюхалась, как будто надеялась учуять в воздухе, уже канцерогенном от ее сигареты, остатки смерти.

– Что? – всполошился я, впервые об этом услышав. – Кто?

– Не помню. Вроде какой-то мужчина… Или женщина… В общем, человек. Это было очень давно.

– Он умер своей смертью, миссис Эвери? – спросил Джулиан.

– По-моему, нет. Если память не изменяет, его или ее убили. Убийцу, кажется, так и не поймали. О происшествии писали в газетах. – Мод взмахнула рукой, уронив пепел мне на голову. – Я плохо помню детали. Кажется, там фигурировал нож. Почему-то это слово вертится в голове.

– Поножовщина! – Джулиан восторженно потер руки.

– Ничего, если я сяду, Сирил? – Мод показала на мою кровать.

– Сделайте одолжение.

Мод уселась, расправила юбку и достала из серебряного портсигара очередную сигарету. Кожа на ее длинных тонких пальцах казалась прозрачной, сквозь нее как будто просвечивали суставы фаланг.

– Огонька не найдется? – повернулась ко мне Мод.

– Нет, конечно.

– Ну уж у тебя-то есть точно. – Она посмотрела на Джулиана и медленно провела языком по верхней губе. Будь я чуть старше, я бы сообразил, что она с ним заигрывает и он отвечает ей тем же. Сейчас это как-то смущает, поскольку он был ребенок, а ей стукнуло тридцать четыре.

– Кажется, у меня были спички. – Джулиан вывернул содержимое карманов на постельное покрывало – веревочка, йо-йо, туз пик и правда спичка – и заулыбался: – Я так и знал!

– До чего ж ты полезный малыш, – сказала Мод. – Надо, пожалуй, тебя запереть и не отпускать.

Я не смог скрыть восхищения, когда Джулиан с первого раза зажег спичку, чиркнув ею о подошву ботинка. Он поднес огонь Мод, и та, подавшись к нему и сверля его взглядом, прикурила, а затем откинулась назад, опершись на руку. Еще какое-то время она смотрела на Джулиана, а потом запрокинула голову и выпустила в потолок мощную струю белого дыма, словно возвещала об избрании нового папы.

– Я, видишь ли, работала над новым романом, – ни к селу ни к городу сказала Мод. – И вдруг услыхала шум наверху. Меня это отвлекло. Ход мыслей прервался. И я решила подняться и выяснить, в чем дело.

Я скептически вскинул бровь. Мы вовсе не шумели, и Мод, обитавшая этажом ниже, не могла нас услышать, если только не обладала невероятно чутким ухом, которому не повредил ныне побежденный рак слухового канала.

– Вам нравится писать, миссис Эвери? – спросил Джулиан.

– Разумеется, нет. Кошмарная профессия. В ней полно нарциссов, полагающих, что их жалкие фантазии интересны тем, кого они в жизни не видели.

– Но вы успешный писатель?

– Смотря что считать успехом.

– У вас много почитателей?

– Нет, избави бог. В литературной популярности есть какая-то ужасная пошлость, тебе не кажется?

– Не знаю, – сказал Джулиан. – Наверное, я мало читаю.

– Я тоже. Даже не вспомню, когда последний раз я читала роман. Все они ужасно скучные, авторы тянут кота за хвост. Кто-то верно сказал: краткость – сестра таланта. Какую последнюю книгу ты прочел?

– «Великолепная пятерка на таинственном болоте».

– Кто это написал?

– Энид Блайтон.

Мод покачала головой – мол, знать не знаю.

– Почему вы не хотите, чтобы ваши книги читали? – спросил я, хотя прежде этим не интересовался.

– По той же причине, по которой я не захожу в чужие дома и не рассказываю хозяевам, сколько раз я испражнилась после завтрака. Это никого не касается.

– Тогда зачем вы издаете свои сочинения?

– Ну так надо же что-то с ними делать, – пожала плечами Мод. – Иначе на кой ляд писать вообще?

Я нахмурился. Ответ ее показался бессмысленным, но я не хотел развивать эту тему. Лучше бы Мод ушла и не мешала моей зарождающейся дружбе с Джулианом. Может, он захочет еще разок взглянуть на мою штуковину, а потом покажет свою.

– Твой отец приехал спасать положение? – Мод взглянула на Джулиана и похлопала по матрасу рядом с собой. Джулиан понял знак и подсел к ней.

– Не знаю, – сказал он. Я был неприятно удивлен, заметив, что он пялится на ноги Мод. Все люди с ногами. Что такого особенного в этих? – А что-то нужно спасать?

– Нас преследует налоговый инспектор. – Мод говорила так, словно поверялась ближайшему другу. – Мой муж, приемный отец Сирила, не всегда в должной мере был аккуратен со своими финансами и в результате докатился до махинаций. Я-то держу собственного бухгалтера, и он следит, чтобы с налогами был порядок. К счастью, продажи мои так невелики, что я не плачу ничего. В некотором роде выгода. Получается, что бухгалтеру я отдаю больше, чем налоговику. Вас он уже проверял?

– Кто? – не понял Джулиан.

– Налоговый инспектор. Ты знаешь, как он выглядит?

Джулиан сморщился, не понимая, чего она хочет. Я же, хоть маленький, сообразил, что в финансовом отделе сотрудников много и среди них есть, наверное, и женщины.

– Может, инспекторов этих целая куча? – вмешался я. – И каждый ведет своего клиента.

– Нет. – Мод покачала головой. – Насколько я знаю, он там один. Такой, знаешь, хваткий. Суть в том, что твой отец, Джулиан, пытается отмазать моего мужа от тюрьмы, понимаешь? Нет, отсидка пошла бы ему на пользу, но тогда мне пришлось бы его навещать, хотя бы ради приличий, а я вряд ли найду в себе силы. Тюрьма мне видится весьма гадким заведением. И потом, там, кажется, нельзя курить.

– Да нет, можно, – сказал я. – По-моему сигареты – тюремные деньги.

– Чтоб откупиться от приставаний гомиков, – добавил Джулиан.

– Что ж, возможно, – согласилась Мод, ничуть не смутившись его словами. – Но Чарльзу, пожалуй, это не грозит. Лучшая пора его уже миновала.

– В тюрьме гомики не привередничают, – возразил Джулиан. – Берут что дают.

– Но они же не слепые.

– Кто такой гомик? – вклинился я.

– Мужчина, который боится женщин, – безмятежно пояснила Мод.

– По-моему, все мужчины боятся женщин, – сказал Джулиан, демонстрируя развитость не по годам.

– Верно. Ибо уступают им в уме, однако продолжают верховодить. Изменение мирового порядка их страшит.

– Чарльза посадят? – Я не питал к нему особой любви, но мысль о тюрьме удручала.

– Это зависит от отца Джулиана, – сказала Мод. – Насколько он хорош в своем деле.

– Я не знаю, чего у них там такое. Отец взял меня с собой, потому что на прошлой неделе я подпалил штору, и теперь меня не оставляют дома одного.

– А зачем подпалил-то?

– Случайно.

Ответ, похоже, Мод удовлетворил, поскольку она встала и загасила сигарету о мою прикроватную тумбочку, навеки оставив на ней выжженный след. Потом огляделась, словно даже не знала о существовании этой комнаты. А где же, по ее мнению, я жил все эти семь лет?

– Стало быть, это и есть твое убежище, Сирил, – задумчиво проговорила Мод. – А я-то все думала, где же ты прячешься. – Она показала на кровать: – А тут, значит, ты спишь.

– Да, – подтвердил я.

– Если только она не для красоты, как стул вашей матушки, – сказал Джулиан.

Мод улыбнулась и шагнула к двери:

– Постарайтесь не шуметь, мальчики. Я хочу вернуться к работе. Кажется, поезд вновь прибывает на станцию. Если повезет, напишу сотню-другую слов.

И с этим вышла, чему я был несказанно рад.

– Очень необычная женщина. – Джулиан вдруг разулся, стянул носки и принялся прыгать на моей кровати. Я отметил, какие у него ухоженные ногти на ногах. – Моя мать совсем другая.

– Она мне приемная мать, – напомнил я.

– А, ну да. А родную ты когда-нибудь видел?

– Нет.

– А вдруг Мод и есть твоя родная мать, только это скрывает?

– Нет. Какой смысл-то?

– Тогда, может, приемный отец – родной?

– Нет. Определенно.

Джулиан взял с тумбочки погасший окурок, шумно им затянулся и, скорчив рожу, поднес его к шторе. Теперь уже зная о его поджигательстве, я наблюдал опасливо.

– Думаешь, отца твоего посадят? – спросил он.

– Приемного отца, – поправил я. – Не знаю. Могут. Я не в курсе, что происходит, но у него неприятности. Так, во всяком случае, он говорит.

– А я уже был в тюрьме, – небрежно бросил Джулиан и развалился на кровати, как на своей собственной. Рубашка его выбилась из брюк, открыв пупок. Я завороженно уставился на его бледный живот.

– Не ври, – сказал я.

– Был. Честное слово.

– Когда? За что?

– Был, но не сидел.

Я рассмеялся:

– А я-то уж подумал…

– Да нет, это была бы совсем умора. Я ездил туда с отцом. Он помогал человеку, который убил жену, и взял меня с собою в Джой.

Я восхищенно вытаращился. В том возрасте я упивался историями об убийствах, а учителя постоянно стращали нас тюрьмой Маунтджой, в обиходе просто Джой. За любой проступок, от невыученного урока до зевка в классе, нам сулили, что мы закончим свои дни в петле палача, хотя в Ирландии уже отменили смертную казнь.

– Ну и как там? – спросил я.

– Сильно воняло уборной, – ухмыльнулся Джулиан. Я подхихикнул. – Меня усадили в уголок, и тут приводят убийцу, отец его расспрашивает и делает пометки – мол, надо кое-что прояснить, чтобы все растолковать адвокату, а тот человек, значит, интересуется, имеет ли значение, что жена его была потаскуха, которая ложилась под всякого мужика, и отец отвечает, что надо выставить жертву в самом невыгодном свете и тогда присяжные, скорее всего, простят убийство шлюхи.

Я аж задохнулся, ибо еще не слыхал таких слов, наполнявших меня восторженным ужасом. Джулиан меня просто покорил, я был готов целый день его слушать и задать еще кучу вопросов о его тюремных впечатлениях, но тут дверь опять отворилась и в комнату заглянул рослый мужчина с потешно кустистыми бровями.

– Мы уходим, – сказал он, и Джулиан вскочил как ошпаренный. – Почему ты босой?

– Я прыгал на кровати Сирила.

– Кто такой Сирил?

– Это я, – сказал я, и человек оглядел меня, словно мебель, которую он подумывает купить.

– А, объект милосердия, – равнодушно бросил он, и я не сразу нашелся, что на это ответить, а когда собрался с мыслями, отец и сын уже спускались по лестнице.

Большая любовь

Все детство меня мучил вопрос, каким образом Чарльз и Мод нашли друг друга, влюбились и стали супругами. Трудно представить более несовместимых людей, однако они как-то сумели соединиться и поддерживать некое подобие отношений, хотя один у другого явно не вызывал не то что любви, а даже интереса. И что, так было всегда? Или было время, когда от одного взгляда на спутника жизни в них просыпались желание, любовь и уважение? Была ли секунда, когда оба поняли, что встретили того самого единственного и неповторимого? А если нет, то зачем, скажите на милость, они приговорили себя к совместной жизни? Этот вопрос я задал каждому из них в отдельности и получил абсолютно разные ответы.

Чарльз:

– Мне было двадцать шесть, когда я встретил Мод, но тогда я даже думать не мог о любовнице или жене. Я, видишь ли, этим уже нахлебался по самые ноздри. Ты, наверное, не знаешь, первый раз я женился в двадцать два года и через пару лет овдовел. Ах, знаешь? Ну да, о смерти Эмили ходят всякие слухи, но я тебе скажу сразу: я ее не убивал. И никаких доказательств моей виновности не нашли, несмотря на все старания некоего сержанта Генри О'Флинна из полицейского участка на Пирс-стрит. Не было даже крошечной улики, указывающей на злонамеренное преступление, однако дублинские маховики работают на смазке именно таких безответственных сплетен и могут в одночасье изничтожить твою репутацию, если не дашь сдачи. По правде, Эмили была чудесная девушка, очень красивая, если это так важно, но с ней-то я и потерял невинность, а ни один разумный человек не женится на женщине, с которой он стал мужчиной. Это все равно как научиться вождению на раздолбанной колымаге и потом всю жизнь на ней ездить, хотя уже приобрел навык в час пик рассекать по оживленной магистрали на «БМВ». Вскоре после свадьбы я понял, что вряд ли смогу всю жизнь довольствоваться одной женщиной, и стал забрасывать сеть шире. Взгляни на меня, Сирил: я и сейчас чертовски хорош, а представь, каким я был в двадцать с небольшим. Передо мной женщины ложились штабелями. И я великодушно допускал их до себя. Прознав о моих постельных шалостях, Эмили взбеленилась и пригрозила вызвать приходского священника, словно этим могла меня испугать, а я сказал: дорогая, если хочешь, заведи себе любовника, мне все равно. Выбор елдаков огромен: большие, маленькие, идеальной формы, уродливые. Кривые, загнутые, прямые. У молодых парней стояк отменный, они будут только рады воткнуть такой красавице. Испробуй подростков, если угодно. Ты их просто осчастливишь, а они могут по пять-шесть раз за ночь без продыху. Я хотел как лучше, но почему-то она все поняла не так, обрушила лавину обвинений и впала в депрессию. Возможно, у нее, как у всякой женщины, было какое-то психическое отклонение, но с той поры она подсела на лекарства, чтоб не свихнуться окончательно. И вот однажды она, перебрав таблеток, залезла в ванну – и буль-буль, спокойной ночи, счастливо оставаться. Да, в наследство я получил уйму денег, вот почему и поползли все эти слухи, но уверяю тебя, я тут никаким боком и сам очень переживал ее кончину. Из уважения к памяти Эмили я почти две недели ни с кем не спал. Вот оно как, Сирил. И будь у меня родной сын, я бы ему втемяшил: моногамия неестественна для человека, а под словом «человек» я подразумеваю и мужчину, и женщину. Что толку на пятьдесят-шестьдесят лет приковывать себя к плоти одного человека, когда ваши отношения станут гораздо лучше, если вы дадите друг другу свободу проникать в ту или быть пронзенной тем, кто вам приглянулся. В супружестве главное – дружба и партнерство, но никак не постель. В смысле, какой мужчина в здравом уме возжелает свою жену? Однако, несмотря на все вышесказанное, я, впервые увидев твою приемную мать, тотчас понял: хочу чтобы она стала второй миссис Эвери. В универмаге Швицера, в отделе нижнего белья, она перебирала вешалки с шелковыми лифчиками и трусами и, казалось, вот-вот подпалит их своей сигаретой. Я подошел и спросил, не надо ли помочь с выбором гарнитура. Бог мой, какие у нее были буфера! И сейчас не хуже. Сирил, ты приглядывался к грудям твоей приемной матери? Нет? Брось, не смущайся, женская грудь – самая естественная вещь на свете. Мы сосем ее в младенчестве и мечтаем присосаться к ней взрослыми. Мод влепила мне пощечину, и та оплеуха остается одним из самых сильных моих эротических впечатлений. Я поймал ее руку и поцеловал в запястье. От нее пахло «Шанелью № 5» и соусом «Мэри-Роуз». Наверное, Мод только что пообедала, а она, как ты знаешь, всегда была неравнодушна к креветкам. Если вечером вы не выпьете со мной бокал шампанского в отеле «Грешем», сказал я, то я брошусь в Лиффи, на что она ответила: топитесь на здоровье, я вовсе не собираюсь в будний день напиваться с незнакомцем в гостиничном баре. Но в результате я как-то ее уломал и мы взяли такси до О'Коннелл-стрит, где провели не час, а шесть часов и выпили не бокал, а полдюжины бутылок шампанского. Представляешь? К концу мы совершенно окосели. Однако не настолько, чтобы не снять номер, в котором потом двое суток почти беспрерывно кувыркались в постели. Боже мой, она вытворяла со мной такое, чего я не изведал ни до, ни после нее. Только от своей приемной матери, Сирил, ты мог бы узнать, что такое настоящий минет. Через месяц-другой мы поженились. Но время опять взяло свое. Мод с головой ушла в писательство, я – в работу. Мне приелось ее тело, а ей, вероятно, мое. Но я искал утешения на стороне, а вот она не завела любовника и уже давно хранит целомудрие, чем, видимо, и объясняются ее настроения. Да, мы не идеальная пара, но когда-то мы любили друг друга, и где-то в глубине нас еще живы призраки тех парня и девушки, которые, накачавшись «Вдовой Клико», помирали со смеху и гадали, даст ли портье ключ от номера или вызовет полицию и архиепископа Дублинского.

Мод:

– Ей-богу не помню. Кажется, это была среда, если тебе так важно. Или, может, четверг.

Доколе вы будете налегать на человека?

В отношениях моих приемных родителей не было страсти, необходимой для ссоры, а посему на Дартмут-сквер почти всегда царила гармония. Единственная серьезная стычка, произошедшая на моих глазах, случилась на званом ужине для присяжных – затея столь безрассудная по своей сути, что и по сию пору я ею ошарашен.

Это был редкий день, когда Чарльз вернулся с работы рано. Со стаканом молока в руке я вышел из кухни и удивленно воззрился на своего приемного отца, у которого галстук был не распущен, волосы не встрепаны, а походка не шаткая, и все эти «не» говорили о том, что случилось нечто ужасное.

– С вами все хорошо? – спросил я.

– Да. А что?

Я глянул на напольные часы в углу вестибюля, и они, как по заказу, стали отбивать шесть долгих гулких ударов. Все это время мы с Чарльзом молча стояли столбом и только глупо улыбались, покачивая головами. Наконец часы отзвонили.

– Просто вы никогда так рано не приходили, – ответил я на вопрос, заданный до боя часов. – Вы сознаете, что еще светло и пабы открыты?

– Хорош подкалывать.

– Я не подкалываю. Я обеспокоен, вот и все.

– Что ж, в таком случае спасибо. Твое беспокойство отмечено. Удивительно, насколько легче отпирается дверь, когда на улице светло. Обычно я долго вожусь, пока попаду в скважину. Я-то думал, дело в ключе, но, похоже, нет – во мне.

– И вы, кажется, абсолютно трезвы? – Я поставил стакан с молоком на столик.

– Да, Сирил. За весь день ни капли.

– Что стряслось? Вы заболели?

– Ну почему, я могу обойтись без подогрева, такое бывало. Я не законченный алкоголик.

– Нет, не законченный. Но весьма опытный.

Чарльз улыбнулся, во взгляде его промелькнуло нечто сродни теплоте.

– Твоя забота очень трогательна, – сказал он. – Но я прекрасно себя чувствую.

Я бы этого не сказал. В последнее время его всегдашняя веселость заметно убавилась, и теперь я, проходя мимо его кабинета, часто видел, что он сидит за столом и отрешенно смотрит перед собой, словно не понимая, как все могло зайти так далеко. Каждую свободную минуту он посвящал «Мотыльку» Анри Шарьера, купленному в книжном магазине на Доусон-стрит, проявляя к мемуарам писателя-убийцы гораздо больший интерес, нежели к любому из романов Мод, включая «И жаворонком, вопреки судьбе…», от которого она буквально отреклась после трехкратного роста его продаж. Возможно, Чарльз пытался вообразить побег из тюрьмы. Однажды я застал его в кухне, где он задумчиво водил пальцем по книге, на обложке которой был изображен мотылек, усевшийся на засов, и будто старался разгадать головоломку, открывающую путь к свободе. Конечно, он не ожидал, что дело дойдет до суда, но рассчитывал, что его положение и широкая сеть влиятельных связей сумеют предотвратить подобную несправедливость. Даже когда стало ясно, что сделать ничего нельзя и суд состоится, он был убежден, что его оправдают, несмотря на любое прегрешение и очевидную виновность. В тюрьму, считал Чарльз, попадают другие.

В те дни Макс Вудбид зачастил на Дартмут-сквер, и они с Чарльзом, пьяные вдрызг, сперва голосили старый гимн Бельведер-колледжа (Доколе вы будете налегать на человека? Только в Боге успокаивайся, душа моя!), а потом, разругавшись, так орали друг на друга, что эхо их свары неслось по всему дому, и тогда даже Мод недоуменно выглядывала из гнойных сумерек своего писательского кабинета.

– Это ты, Бренда? – спросила она однажды, когда я, не помню уж зачем, слонялся по третьему этажу.

– Нет, это я, Сирил.

– Ах да, Сирил, малыш. Что там за шум внизу? К нам ворвались грабители?

– Мистер Вудбид приехал обсудить с Чарльзом его дело, – сказал я. – По-моему, они разгромили буфет.

– Все это без толку. Чарльза посадят. Хоть залейся виски, ничего не изменишь.

– А что будет с нами? – встревожился я. В семь лет я не был готов к бездомной жизни.

– Со мной все будет хорошо, – сказала Мод. – У меня есть кое-какие сбережения.

– А со мной?

Мой вопрос Мод игнорировала.

– Почему они так орут? Это уж ни в какие рамки. Как можно работать в таких условиях? Да, раз уж ты здесь, можешь придумать синоним к слову «флуоресцентный»?

– Светящийся? – предложил я. – Сияющий? Раскаленный?

– Раскаленный – годится. Для одиннадцати лет ты весьма умен.

– Мне семь, – сказал я.

– Тем более впечатляет. – Мод отступила в свою прокуренную пещеру и закрыла дверь.

Судебное дело – вот два слова, витавшие в доме почти весь 1952-й. Почти всегда они были в наших мыслях и вечно на языке у Чарльза. Казалось, он искренне оскорблен публичным унижением, когда его имя появлялось в газетах вовсе не для прославления. Например, в статье «Ивнинг пресс» говорилось, что размеры его состояния сильно преувеличены и, если его признают виновным, ему грозит не только тюремный срок, но и крупный штраф, после которого он, скорее всего, станет банкротом и будет вынужден продать дом на Дартмут-сквер. И вот тогда Чарльз впадал в дикое бешенство и, точно король Лир в степи, призывал ветер дуть, пока не лопнут щеки, дождь – лить как из ведра и затопить верхушки флюгеров и колоколен, а стрелы молний, деревья расщепляющие, – жечь его седую голову и гром – в лепешку сплюснуть выпуклость вселенной[7]. Макс получил распоряжение подать иск к газете, но благоразумно его игнорировал.

Званый ужин был назначен на вечер четверга – четвертый день судебных слушаний, которые, как ожидалось, растянутся на две недели. Макс выбрал одного присяжного, особенно, на его взгляд, податливого, и, как бы случайно столкнувшись с ним на набережной Астон, пригласил его пропустить стаканчик в пабе. И за выпивкой уведомил этого Денниса Уилберта с Дорсет-стрит, учителя математики, латыни и географии в школе неподалеку от Кланбрассил-стрит, что его близкие отношения с двенадцатилетним Конором Ллевелином, отличником, на любом экзамене получавшим высший балл вопреки пустоте в чрезвычайно красивой голове, могут быть превратно истолкованы газетами и полицией, и если присяжный не желает огласки, он, вероятно, всерьез задумается о своем голосе в вердикте по делу «Министерство финансов против Эвери».

– И конечно, приветствуются любые усилия по воздействию на других присяжных, – присовокупил Макс.

Заполучив одного, он отрядил своего любимого шпика, с позором изгнанного из полиции, собрать компромат на прочих членов жюри. К его огорчению, бывший суперинтендант Лейвери вернулся почти ни с чем. У троих, доложил он, нашлись тайные грешки: один, эксгибиционист, рассупонился перед девушкой на Миллтаун-роуд, но обвинение сняли, поскольку девица оказалась протестанткой.

Другой был подписчиком некоей парижской конторы, ежемесячно присылавшей ему набор открыток с голыми женщинами в кавалерийских сапогах. Третья (одна из всего двух присяжных-женщин) родила без мужа, но скрыла это от своих работодателей, которые, несомненно, выгнали бы ее взашей, поскольку, будучи парламентариями, вроде как стояли на страже общественной нравственности.

Макс не стал вылавливать каждого в отдельности и туманно пугать разоблачением, но поступил изящнее: всех троих пригласил на ужин. Через посредника – мистера Уилберта, учителя-педофила – он дал понять, что в случае отказа от приглашения компромат просочится в газеты. Однако, естественно, не упомянул, что сам на ужин не явится даже гостем, ибо почетная роль хозяина отведена подсудимому, моему приемному отцу Чарльзу Эвери.

Незадолго до прихода гостей Чарльз позвал Мод и меня в свой кабинет и, усадив в вольтеровские кресла перед его столом, изложил план на вечер.

– Самое главное, выступить единым фронтом, – сказал он. – Надо создать впечатление, что мы – счастливая, любящая семья.

– Так мы и есть счастливая, любящая семья. – Мод как будто даже обиделась, что можно допустить иное.

– Молодчина! Поскольку никто из них не заинтересован в обвинительном вердикте, мы должны успокоить их совесть, заставив поверить, что разлучение нашей троицы стало бы неблаговидным поступком, сродни введению развода в Ирландии.

– А кто они такие? – Мод закурила новую сигарету, ибо огонек прежней уже подбирался к губам. – Люди нашего круга?

– Боюсь, нет, – сказал Чарльз. – Учитель, докер, водитель автобуса и заведующая парламентским буфетом.

– Господи боже мой! Нынче в присяжные набирают кого ни попадя, что ли?

– Я думаю, так оно всегда и было, милая.

– Неужели надо непременно звать их в дом? – спросила Мод. – Могли бы их куда-нибудь сводить. В городе масса ресторанов, в которые эти люди иначе никогда не попадут.

– О дорогая моя, милая женушка, – улыбнулся Чарльз, – не забывай, что ужин этот тайный. Если о нем проведают, хлопот не оберешься. Никто не должен об этом знать.

– Я понимаю, но такие простолюдины… – Мод зябко поежилась, словно в комнате потянуло сквозняком. – Они хоть моются?

– В суде они выглядят чистюлями, – сказал Чарльз. – И вообще очень стараются – выходная одежда и все такое. Как будто пришли на мессу.

– Они паписты? – ужаснулась Мод.

– Понятия не имею, – раздраженно ответил Чарльз. – Это важно?

– Может, они не захотят помолиться перед едой, – пробурчала Мод, оглядывая комнату, в которую почти не заходила. – Ой, смотри-ка! – На приставном столе она заметила «Размышления» Марка Аврелия. – У меня точно такое же издание. Забавно.

– Так, Сирил, – мой приемный отец повернулся ко мне, – нынче действуют строгие домашние правила, понял? Говоришь, лишь когда к тебе обратятся. Не шутишь. Не пускаешь ветры. На меня смотришь с обожанием, какое только сможешь изобразить. На твоей кровати я оставил перечень того, что мы делаем вместе. Ты его выучил?

– Да.

– Ну-ка, изложи.

– Мы рыбачим на больших озерах Коннемары. Посещаем состязания Гэльской спортивной ассоциации на стадионе «Кроук-Парк». Играем долгую шахматную партию, в которой делаем по одному ходу в день. Друг другу заплетаем косы.

– Я же сказал – не шутить.

– Извините.

– И не называй нас по именам, ясно? На сегодня мы для тебя «папа» и «мама». Гости удивятся, если услышат иное обращение.

Я нахмурился. Мне было так же трудно произносить эти слова, как другому ребенку называть своих родителей по именам.

– Я постараюсь… папа, – выговорил я.

– Ну сейчас-то не надо, – скривился Чарльз. – Дождись прихода гостей.

– Хорошо, Чарльз.

– Ты все-таки не настоящий Эвери.

– А какой смысл всей этой затеи? – спросила Мод. – Почему мы должны опускаться до таких людей?

– Чтобы я не сел в тюрьму, милая, – весело растолковал Чарльз. – Мы будем их улещивать и обхаживать, и если это не сработает, я по одному заведу их сюда и каждому выпишу чек. В любом случае к концу вечера я хочу быть абсолютно уверен в вердикте «не виновен».

– Мистер Вудбид придет на ужин? – спросил я.

Чарльз покачал головой:

– Нет. Если все накроется медным тазом, нельзя, чтобы он был в этом замешан.

– Пожалуйста, выбирай выражения, – вздохнула Мод.

– Значит, и Джулиан не придет? – огорчился я.

– Кто такой Джулиан? – не понял Чарльз.

– Сын мистера Вудбида.

– Он-то здесь при чем?

Я уставился в пол, сердце мое заныло. После нашей первой встречи я виделся с Джулианом только раз, было это почти месяц назад, и общение наше прошло еще лучше, хотя, к моему великому сожалению, возможности снять штаны и друг перед другом покрасоваться не представилось. Меня пьянила мысль о дружбе с Джулианом, которому мое общество тоже как будто нравилось, и все это так будоражило, что я не мог думать ни о чем другом. Но мы учились в разных школах и могли свидеться только во время визита Макса на Дартмут-сквер. Вот почему я расстроился чрезвычайно.

– Я думал, он придет, – проговорил я.

– Извини, что разочаровал тебя, – сказал Чарльз. – Я уж собрался позвать на ужин ораву малолеток, но потом вспомнил о важности сегодняшнего вечера, от исхода которого зависит наше счастливое будущее.

– Значит, его не будет? – уточнил я.

– Нет. Не будет.

– А что, Элизабет тоже не придет? – спросила Мод.

– Какая еще Элизабет? – Чарльз как будто вздрогнул и слегка покраснел.

– Жена Макса.

– Я не знал, что вы с ней знакомы.

– Знакомство шапочное. Пару раз встречались на благотворительных мероприятиях. Надо сказать, она весьма хороша собой.

– Нет, она не придет. – Чарльз не отрывал взгляд от столешницы, пальцы его барабанили по пресс-папье.

– Стало быть, только рабочий класс.

– Выходит, так.

– Какая прелесть.

– Всего несколько часов, дорогая. Ты, конечно, вытерпишь.

– Они умеют пользоваться ножами и вилками?

– Я тебя умоляю, они же не звери. – Чарльз покачал головой. – Ты что думаешь, наши гости насадят отбивную на зубочистку и начнут обгрызать с краев?

– На ужин отбивные? – сморщилась Мод. – Я бы предпочла что-нибудь рыбное.

– Закуска будет рыбная.

– Гребешки, – вмешался я. – Я видел на кухне.

– Я вовсе не сноб, – не унималась Мод, – и спрашиваю лишь потому, что эти люди не знакомы с правилами застолья и могут их бояться. Увидев перед собой набор ножей и вилок, они решат, что над ними издеваются, и за свое унижение возненавидят тебя еще сильнее. Не забывай, Чарльз, я писатель. И хорошо разбираюсь в человеческой природе.

Мой приемный отец задумчиво подпер языком щеку – мол, резонно.

– И что ты предлагаешь? – наконец спросил он. – Ужин из пяти блюд. В каждом приборе дюжина ножей и вилок. Не могу же я снабдить их ярлычками «рыбный нож», «хлебный нож», «вилка для пудинга», правда?

– Не можешь, – сказала Мод. – Таких маленьких ярлыков не найти. Да еще в столь короткий срок. Надо будет их заказать.

Казалось, Чарльз еле удерживается от смеха, который поверг бы нас в состояние шока, поскольку был напрочь чужероден нашему дому.

– Еще какие-нибудь указания? – Мод глянула на часы. – Или мы свободны?

– Я тебя задерживаю? – спохватился Чарльз. – Ты куда-то спешишь? Может, в табачной лавке часовая распродажа сигарет?

– Ты же знаешь, я не люблю шутки. – Мод встала и оправила платье. Я посмотрел на Чарльза, и меня удивило неприкрытое желание во взгляде, каким он окинул жену. Она и впрямь еще была очень красива. И умела одеваться. – Во сколько они придут? Я еще не накрасилась.

– У тебя есть полчаса, – сказал Чарльз.

Мод кивнула и выскользнула из комнаты.

– А что скажет судья, если узнает? – через пару минут спросил я. Чарльз уже занялся бумагами и, похоже, забыл обо мне – он даже подпрыгнул в кресле, услышав мой голос.

– Узнает о чем?

– Что вы пригласили присяжных на ужин. Он не сочтет это нечестным?

Чарльз улыбнулся и взглянул на меня почти ласково:

– Вот и видно, мой дорогой, что ты не настоящий Эвери. Идею ужина подал судья.

Идеальная семья

– Видите ли, мистер Эвери…

– Отбросим церемонии. Называйте меня Чарльз.

– Видите ли, Чарльз, я питаю давний интерес к юриспруденции, – сказал Деннис Уилберт, учитель-педофил с Дорсет-стрит. Войдя в дом, он чересчур долго жал мне руку, не выпуская ее из потных ладоней, после чего я побежал в ванную мыть руки. – Я, знаете ли, слежу за прессой. Работа полиции. Судебные тяжбы, юристы, адвокаты и все такое прочее. Апелляции в Верховный суд и нарушения конституции. Я даже подумывал преподавать право в университете, но понял, что мое истинное призвание – дети. Только в обществе мальчика я по-настоящему счастлив. И пусть этих мальчиков будет как можно больше! К своему стыду, раньше я думал, что если кто-то оказался на скамье подсудимых, он, скорее всего, виновен…

– Или она, – вставил Джейкоб Тёрпин, докер-извращенец, коротавший вечера на Миллтаун-роуд, где, подкараулив прохожую девушку, на секунду представлял ей своего недомерка.

– Позвольте мне закончить мысль, мистер Тёрпин. – Благодаря университетскому образованию Уилберт считал себя недосягаемо выше других. – И тогда уж добавьте, если есть что…

– Я к тому, что баб тоже судят, – сказал Тёрпин, чья огненно-рыжая шевелюра буквально приковывала к себе взгляд. – Вон в министерстве транспорта одна бабенка мухлевала с накладными и получила пять лет. Вы ж о таком не расскажете, нет? Про баб то есть.

– Так вот, – Уилберт повысил голос, не давая себя сбить, – я думал, что, если человек оказался на скамье подсудимых, он не только, скорее всего, виновен, но являет собой отброс общества, который следует гнать вон, как прокаженного или австралийца. Но сегодняшний вечер в чудесном доме и прекрасный ужин в кругу респектабельного семейства доказывают ложность моей мысли, и я от нее отрекаюсь. Причем делаю это чистосердечно и непредвзято. А посему позвольте мне поднять этот бокал за вас, Чарльз, и пожелать вам сил благополучно пережить тяжелое и несправедливое испытание, выпавшее на вашу долю.

– За это я выпью, – сказал Джо Мастерсон, водитель автобуса из Темплоуга и ненасытный любитель порнографии с кавалерийским оттенком, который по прибытии на Дартмут-сквер пил безостановочно. Вот и сейчас он осушил бокал, вожделенно посмотрел на бутылку в центре стола и, не получив новых предложений, сам себя обслужил, что было грубейшим нарушением этикета, известным даже мне.

– Всех благодарю на добром слове, – благосклонно улыбнулся Чарльз. – Надеюсь, вы не допускаете мысли, что приглашение разделить наш семейный ужин было продиктовано чем-то иным, кроме желания узнать вас ближе.

– Однако приглашение исходило не от вас, верно? – спросила Шарлотта Хеннесси, единственная дама из четырех гостей-присяжных. – Нас пригласил мистер Вудбид. Мы полагали, ужин состоится в его доме, и даже не знали, что идем к вам.

– Я уже говорил, уважаемая, что Макса вызвали по срочному делу, – сказал Чарльз. – Он не успел вас уведомить и попросил меня взять на себя роль хозяина.

– Благородно и культурно с вашей стороны, – одобрил Мастерсон.

– Но тогда почему он позвал нас в ваш дом? – поинтересовалась миссис Хеннесси.

– Он затеял у себя кое-какой ремонт и на время переехал к нам, – объяснил Чарльз. – Я даже не собирался выходить к столу. Обычно я провожу вечера за чтением наставлений святого Викентия де Поля. Если честно, я боялся, что мое присутствие может быть неверно истолковано. Однако не мог допустить, чтобы вы ушли не солоно хлебавши. Так уж заведено у нас на Дартмут-сквер.

– Столько неожиданных обстоятельств и так много совпадений, – сказала миссис Хеннесси. – Просто невероятно.

– Таков порою облик истины. Но я рад, что все так получилось. Все эти дни со скамьи подсудимых я вглядывался в ваши честные лица, и меня снедало желание узнать вас в обычной жизни, далекой от удушливой обстановки судебного зала.

– Я всегда говорил, что истинно классный человек не признает деления на классы, – заявил Тёрпин, шумно почесываясь. – Другой на вашем месте не позвал бы нас в гости.

– Прошу прощенья, мистер Тёрпин, но я учительствую в престижной школе-интернате. – Уилберт снял очки, что, как я заметил, делал всякий раз, желая выглядеть внушительно. – И у меня степень бакалавра по математике. Мой отец фармацевт, а матушка однажды выступила по национальному радио с рассказом о лучшем сорте муки для выпечки традиционного ирландского хлеба с изюмом. Я считаю себя ровней любому человеку.

– Что ж, хорошо, – кивнул Тёрпин, получив отповедь. – И где вы обитаете, Деннис? У вас такой же особняк?

– Так уж вышло, что я проживаю с матушкой. – Уилберт подтянулся, готовый отразить любую атаку на свой образ. – Она не молодеет и нуждается в моей заботе. – Он вперился в меня взглядом и многозначительно добавил: – Разумеется, у меня своя комната, а вечерами мать частенько уходит играть в лото, и тогда я могу делать что угодно.

– Вы не женаты, мистер Уилберт? – с дальнего конца стола спросила Мод так резко, что я подскочил на стуле. – Может, где-то поблизости притаилась ваша супруга?

– К сожалению, нет. – Уилберт слегка покраснел. – В этом отношении удача обошла меня стороной.

– День, когда Мод согласилась выйти за меня, стал счастливейшим днем моей жизни. – Чарльз отложил вилку и нож, и глаза его (ей-богу, не вру!) увлажнились. – Я думал, у меня никаких шансов. Но вместе с тем знал, что рядом с ней я достигну любых высот, что наша любовь поддержит нас и в горе и в радости.

Все как один посмотрели на Мод, ожидая ее отклика. Знай я тогда, кто такая Джоан Кроуфорд, я бы сказал, что воочию увидел легендарную киноактрису: на лице Мод возникла гримаса холодности и ранимости одновременно, потом моя приемная мать сильно затянулась сигаретой и выпустила мощную дымовую завесу, скрывшую ее истинные чувства.

– А я женат второй раз, – сообщил Мастерсон. – Первая жена погибла: лошадь ее сбросила. Она, вишь ты, была наездница. Скачки с препятствиями на лошадях-четырехлетках. До сих пор я храню в гардеробе ее экипировку, люблю, знаете, погладить бархат и вдохнуть запах, напоминающий о ней. Я просил свою нынешнюю жену нарядиться в эту жокейскую форму, но она жутко злобится. Тут все свои, так что можно сказать: я жалею, что снова женился. Первая жена была чудо. А эта… рот что варежка, иначе не скажешь.

– В каком смысле? – не поняла миссис Хеннесси. – У нее теплые мягкие губы?

– Ну да, конечно! – засмеялся Мастерсон и, переглянувшись с другими мужчинами, большим пальцем ткнул в ее сторону – дескать, вот вам еще одна такая. – Хайло разинет и орет. Я уж обещал призвать священника, ежели не угомонится.

– Надо же, как ей повезло с мужем. – Миссис Хеннесси повернулась к Чарльзу: – Кажется, я где-то читала, что и у вас это не первый брак, мистер Эвери?

– Да? Я не читал.

– Расскажи нам о себе, Сирил. – Уилберт блудливо подмигнул мне, и я заерзал на стуле. – Тебе нравится в школе? Ты прилежный ученик?

– Все хорошо, – ответил я.

– Какой твой любимый предмет?

– Наверное, история, – подумав, сказал я.

– А математика?

– Нет, она мне не особо дается.

– Я говорил, что у меня степень бакалавра по математике?

– Да, – хором ответили Чарльз, Мод, миссис Хеннесси, Тёрпин, Мастерсон и я.

– Я бы охотно тебе помог, – предложил Уилберт. – Несколько частных уроков будут очень полезны. Загляни ко мне вечерком, когда матушка уйдет играть в лото, и…

– Нет, шпасибо, – с полным ртом проговорил я, надеясь, что он от меня отстанет.

– У вас, говорят, чайная лавка, миссис Хеннесси? – неожиданно рявкнула Мод, и Мастерсон цапнул себя за грудь, словно его едва не хватил инфаркт. – Это верно?

– Не совсем. Я заведую парламентским буфетом.

– Как интересно. И давно вы там?

– С 1922 года, когда депутаты собрались на первое заседание в Ленстер-хаусе.

– Поразительно, – сказал Чарльз, и, похоже, заинтересованность его была искренней. – То есть вы стали свидетелем создания государства?

– Да, вроде как.

– Вот уж был день, а?

– Да уж. – Голос миссис Хеннесси чуть потеплел. – Все страшно волновались. Никогда не забуду, какое счастье нас охватило. Мистера Косгрейва приветствовали все фракции, когда он впервые поднялся на трибуну как председатель исполнительного совета.

– Господи, это ж было тридцать лет назад, – покачал головой Тёрпин. – Сейчас-то вам сколько? Поди, маленько постарели?

– Мне шестьдесят четыре, мистер Тёрпин, – вежливо ответила буфетчица. – Спасибо, что спросили.

– Ну где-то так я и думал, – покивал докер. – Выглядите на свой возраст. Вон щеки-то обвисли и мешки под глазами, потому как жидкость не выходит из организма. И вены вон на икрах вздулись – еще бы, целыми днями на ногах в своем буфете. Вы только не обижайтесь.

– Как я могу обижаться на столь тактичного человека? – усмехнулась миссис Хеннесси.

– Какая у вас интересная работа, – сказал Чарльз. – Ежедневно вращаетесь среди важных персон. Наверное, вы в курсе многих секретов?

– Даже если так, неужели вы думаете, я их раскрою? Будь я столь неосмотрительна, мистер Эвери, я бы не удержалась в своей должности тридцать лет.

– Однако я слышал, вскоре вы собираетесь на покой? И не надо этого официоза, я просил называть меня Чарльз.

– Да, в конце года я ухожу на пенсию. – Миссис Хеннесси сощурилась: – Интересно, как вы об этом узнали?

– Будь и я неосмотрителен, я бы не отгрохал такой дом, – подмигнул ей Чарльз. – Скажем так: птичка напела. Как дела с пенсионными накоплениями? Надеюсь, вы и тут проявили осмотрительность? Впереди у вас еще много лет, которые лучше прожить в достатке.

– Уверяю вас, я была благоразумна, – холодно ответила миссис Хеннесси.

– Рад слышать. В старости деньги важны. Поди знай, когда тебя подкараулит болезнь. Все эти больницы – сущий кошмар. Если что, не стесняйтесь обратиться ко мне за советом.

– Наверное, сперва мы дождемся окончания суда. А уж тогда я подумаю о ваших финансовых консультациях.

– Ты тоже хочешь стать банкиром, Сирил? – спросил Мастерсон. – Как папа?

Я посмотрел на Чарльза, ожидая уведомления, что я всего-навсего приемыш, но тот лишь ковырнул еду в тарелке и глазами подал мне знак: отвечай.

– Наверное, нет. – Я уставился в тарелку и под столом убрал ногу, к которой придвинулся ботинок Уилберта. – Я еще не думал об этом. Мне только семь лет.

– Чудесный возраст, – сказал Уилберт. – От шести до десяти мальчишки просто прелесть.

– До чего ж он у вас славный парнишка, – обратился Тёрпин к Мод. – Вылитый вы.

– Ничего подобного, – резонно заметила Мод.

– Да нет, ваша копия, – наседал Тёрпин. – Ваши глаза. Ваш нос. Просто мамин сын.

– Вы очень наблюдательны, мистер Тёрпин. – Мод закурила новую сигарету, хотя пепельница уже была полна до краев. – Такой присяжный несомненно полезен судебной системе.

– Может, вы не знаете, – Чарльз обвел взглядом гостей, – но моя дорогая женушка – одна из крупнейших ирландских писательниц.

– Пожалуйста, не надо, милый, – отмахнулась Мод и окутала стол облаком дыма, от которого миссис Хеннесси закашлялась.

– Прости, любимая, но я должен об этом сказать. Я так тобой горжусь. Сколько романов ты написала, дорогая?

Повисла долгая пауза. Я начал мысленно отсчитывать секунды, и на двадцать второй Мод наконец ответила:

– Шесть. Сейчас работаю над седьмым.

– Ничего, и то хорошо, – сказал Тёрпин. – Здорово, когда есть хобби. Моя жена, например, вяжет.

– А моя играет на аккордеоне, – пожаловался Мастерсон. – Шум на весь дом. А вот первая жена в седле сидела, как Элизабет Тейлор в «Национальном бархате». Все говорили, они прям на одно лицо.

– Когда-нибудь и вы попадете на кухонное полотенце, – пообещал Тёрпин.

– Куда? – нахмурилась Мод.

– Ну есть такие, знаете, полотенца для туристов. С портретами ирландских писателей.

– Этого не будет, – сказала Мод. – На тех полотенцах помещают только мужские портреты. Женщинам оставляют право вытирать посуду.

– А как звали ту писательницу, которая прикидывалась мужчиной? – спросил Тёрпин.

– Джордж Элиот. – Уилберт снял очки и носовым платком протер стекла.

– Да нет, то мужик, – сказал Мастерсон. – А была баба, выдававшая себя за мужика.

– Говорю же – Джордж Элиот.

– Где это видано, чтоб тетку звали Джорджем?

– Это псевдоним, – терпеливо разъяснил Уилберт, словно говорил с недалеким, но симпатичным учеником.

– А как ее настоящее имя?

Уилберт открыл рот, но не издал ни звука.

– Мэри Энн Эванс. – Миссис Хеннесси нарушила молчание, не успевшее стать неловким. – Знаете, миссис Эвери, один ваш роман я читала. Это вышло совершенно случайно и никак не связано с ситуацией вашего мужа. В прошлом году одна моя официантка подарила мне эту книгу на день рожденья.

– О господи! – Мод болезненно сморщилась. – И вы ее прочли? Зачем?

– Конечно, прочла. А что еще делать с книгой – использовать как поднос? По-моему, прекрасный роман.

– Какой именно?

– «Свойство света».

Мод скривилась и покачала головой:

– Надо было сжечь его еще в рукописи. Не знаю, чем я думала, когда его писала.

– А мне понравилось, – сказала миссис Хеннесси. – Но если автор говорит, что книга ужасная, надо, видимо, ему поверить. Наверное, я чего-то не поняла.

– Увольте официантку, которая поднесла вам такой подарок. У нее явно плохой вкус.

– О нет, она – моя правая рука. Надежная помощница. Мы вместе уже семь лет. И она станет заведовать буфетом, когда я, как верно заметил мистер Эвери, в конце года уйду на покой.

– По мне, так лучше буфет, чем библиотека, – сказала Мод. – Послушайте, мы весь вечер будем вести светские разговоры или все же перейдем к сути дела?

Все недоуменно воззрились на нее, а Чарльз так просто вылупился, умоляя не разрушить его план опрометчивым высказыванием.

– А в чем, собственно, суть дела? – спросил Уилберт.

Мод отложила сигарету, хотя еще не приготовила следующую, хорошенько отхлебнула из бокала, оглядела гостей, и на лицо ее опустилась невыразимая печаль.

– Я знаю, что не должна этого говорить… – начала она тоном, какого прежде я не слышал, – когда мы так славно ужинаем и ведем потрясающе интересную беседу, но я не могу молчать. Я скажу! Я хочу, чтобы вы, дама и господа присяжные, знали: мой муж Чарльз абсолютно ни в чем не виновен…

– Мод, дорогая… – вклинился Чарльз, но она жестом его остановила:

– Нет, Чарльз, я скажу. Если по неправедному обвинению мужа моего признают виновным и отправят в тюрьму, что будет с нами? Всякий день и каждое мгновенье нашей жизни наполнены взаимной любовью, а что до нашего сына, нашего бедняжки Сирила…

Я сглотнул, всей душой желая, чтобы меня не втягивали в эту историю.

– Каждый вечер несчастный ребенок забирается в нашу постель и безутешно плачет над горькой судьбой, грозящей его любимому папочке. Уже дважды он обгадился, но мы его не браним, хотя чистка простыней стоит бешеных денег. Мое материнское сердце разрывается при виде страданий нашего крохи. Вдобавок малыш серьезно болен.

Все головы повернулись ко мне, а у меня глаза полезли на лоб. Я болен? Вот уж ни сном ни духом… Да, есть легкий насморк, но не сказать, что он меня подкосил.

– Я понимаю, кому какое дело, у всех свои заботы, – продолжила Мод, – но меня поражает, что больное раком дитя переносит свой недуг так мужественно и безропотно, ибо на семью его обрушились невзгоды.

– Боже мой! – ахнула миссис Хеннесси.

– Неужто рак? – Тёрпин посмотрел на меня восхищенно.

– Ого! – Уилберт откинулся на стуле, словно боясь заразиться.

– Последняя, к несчастью, стадия, – сказала Мод. – Дай бог, чтоб мальчик дотянул до Рождества. Но я смотрю правде в глаза и думаю, что он уйдет к Хеллоуину. Если Сирил умрет, не простившись с любимым отцом, а я лишусь двух самых дорогих на свете людей и останусь одна в огромном доме… – Она качнула головой, и по щекам ее побежали слезы, торя дорожки в макияже. Левая рука мелко затряслась – наверное, оттого что не привыкла так долго обходиться без сигареты между средним и указательным пальцами. – Я уже знаю, что сделаю, – чуть слышно промолвила Мод. – Вслух не скажу, ибо поступок этот – смертный грех, но для меня иного выхода не останется.

Пала мертвая тишина. Чарльз – любящий семьянин, Мод готовится к самоубийству, я доживаю последние дни. Все это для меня стало новостью. На секунду я испугался, что и впрямь болен, но потом вспомнил: меня уже давно не водили к врачу, а такой жуткий диагноз вряд ли поставишь, хотя бы не измерив температуру и давление.

– Никого нельзя оставлять в полном одиночестве, – сказал Тёрпин.

– В тяжелую годину человек должен быть со своей семьей, – поддержал Мастерсон.

– Хочешь, обнимемся, Сирил? – предложил Уилберт.

– Рак чего у тебя? – спросила миссис Хеннесси. – На вид ты просто пышешь здоровьем.

Я старался придумать ответ. Из разговоров взрослых о раке я знал только одно: он означает неминуемую смерть для друзей и врагов одинаково. Я ломал голову: рак чего у меня? Ногтей? Ресниц? Ступней? А такой бывает? Или присвоить себе недавнюю хворь Мод и объявить, что страдаю раком слухового канала? К счастью, я не успел выбрать пораженную опухолью часть тела, ибо звякнул дверной звонок и Бренда прошаркала в прихожую, откуда тотчас раздался рев, а следом голос домработницы, пытавшейся кого-то не пустить в гостиную. Однако дверь распахнулась, и на пороге возник всклокоченный, от злости багровый Макс Вудбид. Горящий яростью взгляд его обшарил едоков за столом и остановился на Чарльзе. Затем Макс молча подошел к нему, сдернул его со стула и угостил ударом в челюсть, которым мог бы гордиться и человек вдвое моложе. Даже во всей этой кутерьме я не удержался и глянул в прихожую – вдруг Джулиан пришел вместе с отцом? Но там стояла лишь Бренда, и она вроде как получала удовольствие, наблюдая за избиением Чарльза.

Остров Лесбос

– Из всех женщин Ирландии ты выбрал для случки жену человека, который пытался спасти тебя от тюрьмы, – после ухода гостей сказала Мод, прихлебывая виски.

Они с Чарльзом сидели в гостиной, а я подслушивал, затаившись на лестнице в вестибюле. Тон Мод являл собой ядовитую смесь гнева, недоумения и раздражения. Со своего наблюдательного поста я видел приемного отца, который осторожно ощупывал набрякавший синяк на скуле. Временами Чарльз, точно ящерица, высовывал язык, обследуя выбитый передний зуб и рассеченную губу, измазавшую кровью подбородок. Спасаясь от наплывавших волн табачного дыма, он отвернулся и, заметив меня, вяло пошевелил пальцами, как узник-пианист, которого заставляют по памяти сыграть самую мрачную сонату Шопена. Похоже, мое присутствие и фарс за ужином его не особо тревожили.

– Макс мог тебя спасти, – повысила голос Мод. – И что важнее, он мог спасти этот дом. Что теперь будет с нами?

– Беспокоиться не о чем, – сказал Чарльз. – Мой адвокат все уладит. Если не брать в расчет финальное зрелище, вечер, по-моему, удался.

– Значит, ты идиот.

– Не будем опускаться до оскорблений.

– Если мы потеряем дом…

– Этого не случится. Предоставь это Годфри, ладно? Ты еще не видела его в деле. Присяжные ловят каждое его слово.

– Он может к тебе резко перемениться, узнав, что ты соблазнил Элизабет Вудбид. Ведь они с Максом близкие друзья?

– Не смеши, Мод. Адвокат и поверенный друг к другу не питают ничего, кроме взаимной ненависти. А Элизабет никто не соблазнял. Если уж на то пошло, в нашей интрижке хищник она. Гналась за мной, как лев за антилопой.

– Верится с трудом.

– Я интересный, влиятельный мужчина, имеющий заслуженную репутацию превосходного любовника. Женщинам это нравится.

– Твои познания о женщинах, записанные крупными буквами, уместятся на обороте почтовой марки, и еще останется место для «Отче наш», – сказала Мод. – Неужели все твои интрижки и романы, все твои девки, подруги и жены так ничему тебя и не научили?

– А чему там учиться? – Видимо, Чарльз хотел позлить жену за то, что охаяла его мужественность. – Не такие уж вы сложные создания. Как, скажем, дельфины. Или сенбернары.

– Господи, ты невыносим.

– Однако ты вышла за меня и долгие годы была мне надежным спутником и товарищем. – В голосе Чарльза проскользнуло раздражение. Обычно он, непоколебимо уверенный в своем превосходстве, смеялся над попытками его принизить, но не сегодня. Наверное, и сам побаивался того, что его ожидало. – Именно из-за качеств, которые сейчас называешь невыносимыми, ты прожила со мной десять лет.

– Наверняка Макс уже у Годфри и все ему рассказал. – Мод предпочла не услышать последнюю реплику мужа. – И если тот женат, он, конечно, примет сторону Макса.

– Годфри не женат, – покачал головой Чарльз. – Он другого складу.

– В смысле?

– Ну из этих, понятно? Он голубой. Педик. Однако в своем деле собаку съел. Некоторые считают, из этой братии получаются только парикмахеры и флористы, но я еще не встречал такого целеустремленного и въедливого адвоката, как Годфри. Он почти никогда не проигрывает, вот потому-то я его и нанял.

Мод долго молчала и наконец спросила:

– Кто-нибудь знает?

– О чем?

– О Годфри. Что он из голубой дивизии.

– Среди законников это не секрет. Тут уж ничего не поделаешь. Однако за это предусмотрена уголовная ответственность.

– Мерзость, – сказала Мод.

– Что – мерзость?

– Да вот это самое.

– Не будь такой ханжой, – засмеялся Чарльз.

– Отличать естественное от извращения не ханжество.

– Естественное? Не ты ли рассказывала, что однажды тебя потянуло к девушке из вашего литературного кружка?

– Глупости, – сказала Мод. – Не выдумывай.

– Ничего я не выдумываю. Помню прекрасно. Ты рассказала свой сон: как будто вы устроили пикник на берегу реки, пригрело солнышко, девица предложила искупаться, и потом вы голые рядышком лежали на траве, ты потянулась к ней и…

– Заткнись, Чарльз! – рявкнула Мод.

– Сапфическая любовь! – заржал Чарльз.

– Полный вздор!

– Путешествие по водам на остров Лесбос.

– Ты все выдумал! – заорала Мод.

– Ничуть. И ты это отлично знаешь.

– Мало ли что приснится? Это все сплошная чепуха.

– Или исполненная мечта. Подсознательное воплощение наших истинных желаний.

– Только дурак такое скажет.

– Это не я сказал. Зигмунд Фрейд.

– Еще он сказал, что ирландцы – нация, к которой бесполезно применять психоанализ. Так что не пытайся вскрыть мои потаенные желания. Не получится. Лучше скажи, что ты собираешься делать?

– Абсолютно ничего, дорогая. Ты же не станешь винить меня в том, что я всего лишь искал плотских утех на стороне, правда? Сама ты не проявляла к ним большого интереса с нашей первой встречи в «Грешеме».

– Если и так, это, наверное, потому, что я слишком хорошо тебя знаю. Ты всегда был склонен ко всяким ненормальным выкрутасам в постели. Чего стоит одна твоя идея касательно покрышек и садового шланга. До сих пор как вспомню, так вздрогну.

– Но ты даже не попробовала, а вдруг понравилось бы? И потом, Макс слегка лицемерит, изображая дикую ярость. Как будто сам не изменяет жене! Да он еще хуже меня. Вся разница лишь в том, что его сжирает ревность, а мне это чувство незнакомо. Выходит, сам он имеет право засадить кому угодно, но не дай бог, чтобы Элизабет чуть-чуть развлеклась.

– Речь не о том, она – моя подруга.

– Не смеши, дорогая. У тебя вообще нет подруг.

– Ладно, знакомая.

– Ну что ты, ей-богу, переживаешь из-за ерунды? Завтра Макс проснется и поймет, что вел себя как осел. И с утра пораньше примчится с извинениями.

– Если на это рассчитываешь, ты дурак еще больший, чем я думала.

Мне надоело слушать их перепалку, и я поднялся в свою комнату. В ванной я встал перед зеркалом и, посветив фонариком в рот, удостоверился, что у меня нет никакого рака. Рот как рот.

Оставалось загадкой, как присяжные откликнутся на сцену, разыгравшуюся на их глазах. Едва началась потасовка, Тёрпин и Мастерсон вскочили и, точно дети, взбудораженные стычкой одноклассников, стали подбадривать драчунов, подавая советы, как ловчее одолеть соперника. Уилберт снял очки и предпринял вялую попытку разнять дерущихся, но, получив по носу, расплакался и сел в уголке, утирая кровь и причитая, как, мол, в таком виде он предстанет перед матушкой. Миссис Хеннесси встала из-за стола и с молчаливым достоинством покинула комнату. Я бросился следом, полагая, что она хочет вызвать полицию, но буфетчица сняла с вешалки пальто и шляпку и шагнула к двери. Оглянувшись, она заметила меня.

– Жаль, что ты видишь подобные сцены, Сирил, – огорченно сказала миссис Хеннесси. Из гостиной доносились шум падающих стульев и крики Мод, умолявшей не повредить узорчатую папиросницу, доставленную из самого Санкт-Петербурга. – Безобразие, когда взрослые люди так себя ведут перед ребенком.

– Чарльза посадят? – спросил я.

Миссис Хеннесси посмотрела на дверь гостиной, удостоверяясь, что рукопашная не переберется в вестибюль.

– Это еще не решено. – Она присела на корточки передо мной и взъерошила мне волосы, как часто делают взрослые. – В жюри нас двенадцать человек. Мы должны выслушать все показания, прежде чем вынесем вердикт. Диву даюсь, зачем мистер Вудбид устроил этот хитроумный трюк с ужином. Мало мне этих остолопов в суде, так еще трапезничать с ними. Я-то пришла лишь потому, что Вудбид намекнул… Ладно, неважно. Вряд ли он исполнит свою угрозу. Надо было послать его подальше – делай что хочешь… Ну, малыш, иди спать. – Миссис Хеннесси задумчиво улыбнулась: – Странно, кого-то ты мне напоминаешь, вот только не пойму кого. – Еще секунду-другую она меня разглядывала, потом тряхнула головой: – Нет, показалось. Ладно, ухожу. Завтра в девять надо быть в суде. Спокойной ночи, Сирил.

Миссис Хеннесси пожала мне руку, вложила шестипенсовик в мою ладонь и вышла во тьму Дартмут-сквер, где, на ее счастье, проезжало такси. Она села в машину и скрылась в ночи, а я огляделся и подумал: если вдруг я исчезну, кто-нибудь это заметит?

Налоговый инспектор

Последующие дни были наполнены лихорадочной суетой, а дело двигалось к финалу, по всей видимости, неизбежному. С оптимизмом писателя, работающего над шестым томом собрания своих сочинений, которые, похоже, никто не читает, мой приемный отец верил, что их дружба с Максом Вудбидом переживет возникшее маленькое недоразумение, однако он сильно ошибался, ибо через какое-то время Макс отомстил, и его молниеносный удар пришелся точно в цель. Пока же он продолжал выступать в роли поверенного Чарльза, хоть ясно дал понять: до окончания суда он будет себя вести как профессионал, но затем порывает всякие отношения со своим клиентом.

В последний день слушаний мы с Мод приехали на оглашение приговора. Впервые оказавшись в здании Четырех судов, я был заворожен и слегка напуган величавостью Круглого фойе, где родственники потерпевших и преступников выглядели странной смесью жертв и злодеев, где туда-сюда сновали обремененные портфелями адвокаты в черных мантиях и белых париках, а следом поспешали их деловитые помощники. Моя приемная мать сочилась злобой, ибо в эти дни дело Чарльза освещалось так широко, что ее последний роман «Среди ангелов» пробился на витрину книжного магазина на Доусон-стрит, хотя прежде подобная участь не грозила ни одному из ее творений. Новость эта, принесенная Брендой, которая накануне ходила в город за провизией, взбаламутила Мод, ее просто колотило, когда, бледная от унижения и ярости, она загасила сигарету в сваренном в мешочек яйце.

– Какая пошлость, – сказала она. – Популярность. Читатели. Невыносимо. Так и знала, что в конце концов Чарльз все изгадит.

Однако самый неприятный сюрприз был еще впереди: едва мы уселись в зале, как с задних рядов к нам приблизилась дама с той самой книгой в руках и нависла над нашей скамьей, нетерпеливо ожидая, когда на нее обратят внимание.

– Что вам угодно? – спросила Мод с теплотой Лиззи Борден, заглянувшей в спальню родителей пожелать им спокойной ночи[8].

– Вы же Мод Эвери, точно?

У этой дамы лет шестидесяти с лишним волосы были того голубого оттенка, какой в природе не встречается. Будь я постарше, я бы распознал в ней судебного завсегдатая, который приходит на слушания ради бесплатного развлечения в тепле, знает по именам адвокатов, судей и приставов и, наверное, лучше их разбирается в законах.

– Да, – сказала Мод.

– Я очень надеялась, что сегодня вас увижу. – Дама исступленно ухмыльнулась. – Все эти дни я вас выглядывала, но вы не приходили. Наверное, сочиняли, да? А где вы черпаете свои идеи? У вас такое богатое воображение! Вы пишете от руки или на машинке? У меня есть одна история на миллион фунтов, да вот не хватает таланта ее записать. Давайте я вам все расскажу, и вы превратите ее в бестселлер. Дело, конечно, происходит в былые времена. Все обожают рассказы о старых деньках. И там фигурирует собачка. Она, бедняжка, помрет.

– Не могли бы вы оставить меня в покое? – еле сдерживаясь, сказала Мод.

Ухмылка дамы слегка увяла.

– Я понимаю, вы очень расстроены. Тревожитесь за мужа. Я не пропустила ни одного заседания и скажу, что тревога ваша обоснованна. Дело швах. И все же, какой он красавец, правда? Подпишите-ка мне книгу, и я от вас отстану. Вот ручка. Напишете так: Мэри-Энн. Удачи в операции по удалению варикозных вен, с огромной любовью, дальше подпись и число.

Мод уставилась на книгу как на доселе невиданную мерзость. Казалось, сейчас она выхватит ее из рук дамы и куда-нибудь зашвырнет, но тут пристав открыл боковые двери, впуская в зал присяжных и судебных секретарей, и Мод отмахнулась от поклонницы, словно турист на Трафальгарской площади, шугающий наглых голубей.

Чарльз занял место на скамье подсудимых, и я впервые увидел, что он неподдельно встревожен. Наверное, он не верил, что все зайдет так далеко, однако вот – зашло, и теперь его судьба в руках двенадцати абсолютных незнакомцев, ни один из которых, как он считал, не вправе его судить.

Во втором ряду присяжных я разглядел Тёрпина в том же костюме, который был на нем в вечер ужина. Когда наши взгляды встретились, он вспыхнул и отвернулся, что я счел плохим знаком. Сидевший рядом с ним Мастерсон боксировал с воображаемым противником. В первом ряду расположился Уилберт, чрезвычайно недовольный тем, что не его назначили старшиной присяжных, хотя ради этого он наверняка принес свой диплом бакалавра по математике. Однако степень не помогла, должность эта вообще досталась женщине, и когда пристав попросил ее огласить вердикт, Уилберт скривился, будто проглотил осу.

Миссис Хеннесси встала, и я поймал себя на том, что сам не знаю, какое решение хотел бы услышать. Наверное, всякий другой мальчик на моем месте молился бы за отца, ибо тюремный срок означал распад семьи, что в дремучее время начала пятидесятых считалось позором. «Что будет со мной и Мод, если мы останемся одни?» – спрашивал я себя. Как мне с таким скандальным шлейфом ходить в школу? Но, странное дело, я чувствовал, что в общем-то мне безразлично, как оно все обернется. Закуривая очередную сигарету, Мод громко чиркнула спичкой, и звук этот, нарушивший мертвую тишину зала, вызвал неодобрительные взоры всех присутствующих, включая Чарльза. Ничуть не смутившись, моя приемная мать демонстративно затянулась, выпустила клуб дыма в потолок, а затем, стукнув указательным пальцем по сигарете, стряхнула пепел на пол. На лице Чарльза мелькнула улыбка, а взгляд полыхнул восхищенным обожанием, которое, видимо, и объясняло, почему два столь непохожих человека так долго жили вместе. А за секунду до вынесения вердикта «виновен» Мод, кажется, подмигнула мужу. Не кажется. Подмигнула.

А что Макс Вудбид? Заулыбался, услышав решение присяжных? Я видел его со спины, но заметил, как он нагнулся к бумагам и прикрыл рукой рот, то ли скрывая радость, то ли ощупывая зубы, расшатавшиеся после недавнего кулачного боя.

Галерка для прессы мгновенно опустела, ибо корреспонденты кинулись к телефонным будкам, часовыми стоявшим на набережных, сообщить своим редакторам об исходе дела. Судья пояснил, что в скором времени Чарльз будет заключен под стражу, и тогда мой приемный отец, вскочив на ноги, надменно испросил разрешения обратиться к суду.

– Если вам угодно, – со вздохом сказал судья.

– Нельзя ли начать отбытие наказания уже сегодня? – спросил Чарльз. – Как только я покину скамью подсудимых.

– Но я еще не определил срок вашего заключения, – возразил судья. – До вынесения приговора вы под подпиской о невыезде. Пару недель можете побыть дома, мистер Эвери, и привести в порядок свои дела.

– Из-за моих-то дел и заварилась вся эта каша, ваша честь. Пожалуй, я от них передохну. Если все равно сидеть, я бы прямо сейчас и начал, – сказал Чарльз, до конца оставаясь прагматиком. – Раньше сядешь – раньше выйдешь, ведь так?

– Да, наверное.

– Вот и отлично. Если вам все равно, сегодня же и начну отсидку.

Судья что-то черкнул в блокноте и посмотрел на Годфри, отцова адвоката, но тот лишь пожал плечами: никаких возражений, желание клиента – закон.

– Еще что-нибудь скажете, прежде чем вас возьмут под стражу? – спросил судья.

– Только одно: я смиренно принимаю решение суда и безропотно отбуду свой срок, – сказал Чарльз. – К счастью, у меня нет детей, которые стали бы свидетелями моего унижения. Хоть в этом бог миловал.

Заявление это озадачило по крайней мере четырех присяжных, а я изумленно закатил глаза.

На выходе из зала нас поджидала изголодавшаяся свора журналистов и фоторепортеров. Игнорируя вопросы и вспышки камер, Мод, даже не прибегнув к дымовой завесе, целеустремленно пошла вперед, а я изо всех сил старался не отстать, прекрасно сознавая, что стоит споткнуться, и толпа газетчиков меня растопчет.

– Вот он! – вдруг гаркнула Мод, и эхо ее возгласа облетело все здание суда, а сама она встала как вкопанная, вынудив притормозить и репортерскую братию. Как и в случае с чирканьем спичкой в зале суда, все головы повернулись к ней. – Каков наглец!

Проследив за ее взглядом, я увидел средних лет человека в темном костюме и весьма невыразительной наружности, которую вовсе не красили усики а-ля Гитлер; он принимал поздравления от группы похоже одетых мужчин.

– Кто это? – спросил я. – Вы его знаете?

– Налоговый инспектор, – процедила Мод, шаря рукой в сумке.

Чиновник обернулся, и в глазах его мелькнул страх. Возможно, он подумал, что сейчас Мод достанет пистолет и пристрелит его, и раскаялся, что посвятил жизнь выявлению и пресечению махинаций в банковской сфере, хотя с юных лет мечтал о сцене. А может, ни сном ни духом не ведал, кто она такая. Как бы то ни было, он не проронил ни слова, когда Мод, от злости багровая, встала перед ним, но, конечно, растерялся, когда она сунула ему в лицо экземпляр «Среди ангелов», а затем огрела книгой по голове.

– Вы довольны? – взревела Мод. – Гордитесь собой? Это вы сделали меня популярной, черт бы вас побрал!

1959

Тайна исповеди

Новый сосед по комнате

Пройдет целых семь лет, прежде чем я опять свижусь с Джулианом Вудбидом, но все эти годы он обитал в моих мыслях этаким мифологическим персонажем, который однажды вошел в мою жизнь, вселил в меня уверенность, очаровал и тотчас скрылся. По утрам просыпаясь, я думал о том, что и он, наверное, уже пробудился и рука его тоже скользнула в пижамные штаны, дабы взбодрить водопад неизбывного наслаждения, которое обещала набухавшая юность. Он возникал в моих мыслях и днем, представая моим умным и самоуверенным двойником, лучше меня знавшим, как надо бы поступить, что, когда и как сказать. Хотя мы виделись всего дважды и оба раза накоротке, я не задавался вопросом, почему он стал для меня так важен. По молодости я еще не мог распознать природу своей очарованности и считал ее этаким обожествлением героя, встречающимся в книгах и свойственным тихоням вроде меня, которые слишком много времени проводят в одиночестве и чувствуют себя неуютно в компании сверстников. Вот потому-то наша новая встреча меня в равной мере обрадовала и взволновала, и я твердо решил, что мы должны стать настоящими друзьями. Конечно, я думать не думал, что к концу года Джулиан прославится на всю страну, но разве кто-нибудь мог предвидеть столь неожиданный оборот событий? В 1959-м бесчинства и политические беспорядки не особо занимали умы четырнадцатилетних подростков; нас, как и прежние поколения юнцов, больше заботило, когда же наступит время следующей кормежки, как упрочить свое положение среди одноклассников и скоро ли настанет блаженный миг, о котором мы собственноручно мечтали по нескольку раз на дню.

Годом ранее я стал пансионером Бельведер-колледжа, который, как ни странно, не вызвал ожидаемого отвращения. Тревога, пометившая мое детство, помаленьку улеглась, и я, хоть не стал компанейским парнем, безбоязненно вышагивал по шумным коридорам, не опасаясь нападок и оскорблений. Я был в той счастливой когорте ребят, которые предоставлены сами себе; они не кумиры и не изгои, к ним никто не набивается в друзья, но и не задирает.

В наших спальнях, которые мы называли «спарками», стояли две кровати, большой шкаф и комод. В первый год обучения я соседствовал с Деннисом Кейном, чей отец был редчайшей личностью пятидесятых годов: критик Римско-католической церкви, он писал пламенные статьи в газетах, а азартные продюсеры национального радио регулярно выделяли ему эфирное время. О нем (приятеле бывшего министра здравоохранения Ноэля Брауна, чей проект «Мать и дитя» отправил в отставку правительство, ибо архиепископ Дублинский Маккуэйд уразумел, что в случае его реализации ирландская женщина получит право на собственное мнение, не согласованное с мужниным) говорили, что он поставил своей задачей избавить светское тело общества от церковного яда, и потому карикатуры прокатолических газет, наплевав на логику и библейские ассоциации, изображали его в виде змея. Денниса, который поступил в колледж еще до того, как иезуиты сообразили, чей он сын, абсолютно бездоказательно обвинили в шпаргалках на экзамене и после допроса, превратившегося в фарс, вышвырнули в дикую глушь надконфессионального образования.

Все, конечно, понимали, что история эта подстроена, что священники, действуя по приказу своего начальства, продемонстрировали Кейну-отцу, как оно оборачивается для тех, кто идет против церковной власти. Деннис отстаивал свою невиновность, однако не сильно возражал против обвинительного вердикта, означавшего, что он навеки вырвется из нежных объятий Бельведера. И он исчез, даже не попрощавшись.

А потом появился Джулиан.

Прошел слух о новом ученике, что было удивительно само по себе, ибо уже минула половина учебного года. Слух обрастал домыслами, что это сынок какой-то важной шишки, которого за вопиющий проступок тоже вышибли из прежней школы. Говорили о Майкле, сыне Чарли Чаплина, и о ком-то из детей Грегори Пека. Некоторое время главенствовала версия, что известный французский политик Жорж Помпиду выбрал Бельведер для своего приемного сына Алена, и в нее верили, поскольку староста шестого класса божился, будто слышал, как учителя географии и истории обсуждали организацию охраны знаменитого чада. И когда за день до прибытия нового питомца наш классный наставник отец Сквайрс объявил его имя, многие мои одноклассники были разочарованы абсолютно не звездной фамилией новичка.

– Вудбид? – переспросил Мэттью Уиллоуби, наглый капитан регбийной команды. – Он нашего поля ягода?

– То есть? – нахмурился отец Сквайрс. – Он человек, если ты об этом.

– В смысле, он не стипендиат? У нас уже двое таких.

– Вообще-то отец его – очень известный в стране адвокат и в прошлом сам выпускник Бельведера. Тем из вас, кто читает газеты, Макс Вудбид, возможно, знаком. В последние годы он защищал самых отъявленных злодеев, среди которых были и ваши отцы. Джулиана надлежит встретить вежливо и гостеприимно. Поселится он в комнате Сирила Эвери, поскольку там есть свободная койка, и, будем надеяться, ее новый обитатель не окажется столь порочным, как прежний.

Разумеется, я был осведомленнее моих одноклассников, но помалкивал о своих встречах с Максом Вудбидом. Мой интерес к Джулиану способствовал тому, что все эти семь лет я следил за карьерой и ростом известности его отца, достигшего такого положения, что он стал по карману только очень состоятельным клиентам. В газетах писали, что услуги его стоили за миллион фунтов – немыслимой по тем временам суммы. У него имелись загородный дом на полуострове Дингл и квартира в лондонском районе Найтсбридж, в которой жила его любовница, знаменитая актриса, но главной его обителью был дублинский дом на Дартмут-сквер, где он проживал с супругой Элизабет и детьми, Джулианом и Алисой, – тот самый дом, что некогда принадлежал Чарльзу и Мод, но через полгода после заключения моего приемного отца в тюрьму Маунтджой в отместку был куплен Максом. Так он представлял себе возмездие – поселиться в этом доме и превратить кабинет Чарльза в свою супружескую спальню. Интересно, думал я, занял ли Джулиан мою комнату на верхнем этаже? И если да, вспоминает ли он когда-нибудь нашу давнюю встречу?

Растущая публичность была еще одним свидетельством притязаний Макса на славу. Он регулярно выступал в печати и на радио, критикуя любое правительство, независимо от окраса, и ратуя за восстановление Ирландии в составе империи. Он захлебывался от любви к обожаемой им юной королеве и считал Гарольда Макмиллана[9] наилучшим политиком всех времен и народов. Он жаждал возврата поры англо-ирландской аристократии, когда на Килдар-стрит располагалась резиденция генерал-губернатора, а принц Филипп прогуливался в Феникс-парке и подстреливал всякого несчастного зверя, опрометчиво вставшего у него на пути, дабы потом его головой украсить стену Дома Фармли[10]. Разумеется, антиреспубликанские взгляды Макса озлобили всю нацию, но прибавили расположения газет, которые публиковали любое его дикое высказывание, а затем отходили в сторонку и, радостно потирая руки, ждали волны беспорядков. Макс был живым воплощением принципа: неважно, любят тебя или ненавидят, главное – чтобы тебя знали, и тогда будешь жить припеваючи.

И вот после урока латыни я подошел к своей комнате, дверь которой была приоткрыта, а внутри кто-то шебаршил. Я понял, что Джулиан приехал, и от волнения меня даже слегка затошнило. Коридором я кинулся в душевую, где на стене висело большое, от пола до потолка, зеркало, помещенное там с явной целью напугать воспитанников после их утренних омовений, быстренько себя осмотрел, расчесал волосы и проверил, не застряло ли что-нибудь в зубах после обеда. Я ужасно хотел произвести хорошее впечатление, однако так нервничал, что вполне мог оконфузиться.

Я постучался, но никто мне не ответил, и тогда я вошел в комнату. Джулиан стоял возле бывшей кровати Денниса и перекладывал вещи из чемодана в нижний ящик комода. Обернувшись, он окинул меня равнодушным взглядом, и я тотчас его узнал, хоть мы так давно не виделись. Примерно моего роста, он выглядел мускулистее меня, непослушная светлая прядь все так же падала ему на лоб. Он был удивительно хорош собой: ярко-голубые глаза, чистая кожа, не обметанная угревой сыпью, как у большинства моих одноклассников.

– Привет. – Джулиан расправил куртку, аккуратно обмахнул ее одежной щеткой и лишь тогда повесил в шкаф. – Ты кто такой?

– Сирил Эвери. – Я протянул ему руку, и он, чуть помешкав, ее пожал. – Это моя комната. Вернее, наша с тобой. Раньше моим соседом был Деннис Кейн, но за жульничество на экзамене его исключили, хотя все знают, что он не жульничал. Теперь комната наша. Твоя и моя.

– Раз пришел к себе, зачем стучался?

– Чтоб тебя не испугать.

– Меня так просто не испугаешь. – Джулиан задвинул ящик комода и, смерив меня взглядом, выставил указательный палец, словно пистолет, нацеленный мне прямо в сердце. – У тебя на рубашке одна пуговица не застегнута.

Я скосил глаза вниз – точно, не застегнута, и планка рубашки раззявилась, точно клюв птенца, выставив на всеобщее обозрение мой бледный живот. Как же я это проглядел, столь рьяно готовясь к встрече?

– Извини. – Я поспешно застегнулся.

– Сирил Эвери. – Джулиан чуть нахмурился. – Имя как будто знакомое.

– Мы уже встречались.

– Когда?

– В детстве. В доме моего приемного отца на Дартмут-сквер.

– Так мы соседи, что ли? У моего отца тоже дом на Дартмут-сквер.

– Вообще-то мы говорим об одном доме. Твой отец купил его у моего отца.

– Ах вон как. – Джулиан, видно, что-то припомнил, потому что щелкнул пальцами и вновь пистолетом выставил указательный: – Твой отец сидел в тюрьме?

– Да. Но всего пару лет. Он уже на свободе.

– А где он сидел?

– В Джой.

– Здорово. Ты его там навещал?

– Нечасто. Он говорил, ребенку незачем все это видеть.

– Один раз я там был. Маленьким. Мой отец защищал человека, убившего жену. Там воняло…

– Уборной. Я помню. Ты уже рассказывал.

– Правда?

– Да.

– И ты это помнишь? Даже через столько лет?

– Но я же… – я почувствовал, что краснею, однако не хотел, чтобы мое восхищение им открылось так быстро, – и сам там побывал, у меня сложилось сходное впечатление.

– Великие умы и так далее. И что стало с твоим отцом, он эмигрировал?

– Нет, банк взял его обратно.

– Серьезно? – Джулиан расхохотался.

– Да. Он в полном порядке. Только должность его называется иначе. Раньше он был начальником отдела инвестиций и клиентских портфелей.

– А теперь?

– Начальник отдела клиентских инвестиций и портфелей.

– Надо же, какие в банке сердобольные люди. Видимо, для финансистов тюремный срок – что-то вроде знака почета.

Я заметил, что Джулиан обут в кеды, модную новинку для Ирландии.

– Отец привез из Лондона, – сказал он, перехватив мой взгляд. – Это уже вторая пара. Первая была шестого размера, а нога растет. Сейчас у меня восьмой размер.

– Смотри, чтоб священники не увидели, – предостерег я. – Они говорят, в кедах ходят только протестанты и социалисты. Отберут.

– Пусть попробуют, – усмехнулся Джулиан, однако стянул кеды, поочередно наступив носком одного на пятку другого, и ногой затолкнул их под кровать. – Ты, часом, не храпишь?

– По-моему, нет.

– Это хорошо. А я вот, говорят, храплю. Надеюсь, тебе это не помешает.

– Пустяки. Я сплю крепко. Ничего не услышу.

– Поглядим. Сестра говорит, как будто включили ревун.

Я улыбнулся, мне уже не терпелось, чтоб наступило время отбоя. Интересно, Джулиан переоденется в пижаму в туалете или прямо здесь? Наверное, здесь. По нему не скажешь, что он застенчив.

– Как оно тут вообще? – спросил Джулиан. – От скуки не сдохнешь?

– Да нет. Ребята нормальные, священники-то, конечно, злые…

– А чего ты хочешь? Ты встречал попа, который не желал бы показать тебе, где раки зимуют? Они же при этом кончают.

Я аж задохнулся в смятенном восторге.

– Вряд ли. До этого, наверное, не доходит. Просто их так учат в семинарии.

– Да все они сексуально озабоченные. Пойми, трахаться им нельзя, а у них стояк, вот они и лупят мальчишек. Для них это предел наслаждения. Дурь, конечно. Я вот тоже сексуально озабочен, но я же понимаю, что битьем детей проблему не решишь.

– А чем решишь? – спросил я.

– Чем, чем – траханьем. – Джулиан пожал плечами, словно это само собой разумелось.

– Ну да, – сказал я.

– А ты не замечал, что ли? Вот когда в следующий раз поп тебя взгреет, ты глянь на его сутану – у него ж торчит, как мачта. А потом он бежит к себе и дрочит, мечтая о мальчиках. Попы к вам в душевую заглядывают?

– Да. Проверяют, чтоб все мылись тщательно.

– Черта лысого. – Джулиан смотрел на меня как на несмышленыша. – Их интересует совсем другое. В прежней школе один поп, отец Креминс его звали, хотел меня поцеловать, так я врезал ему по роже. Сломал нос. Кровищи натекло! Но потом он молчал в тряпочку, иначе я бы все рассказал. Он говорил, что на дверь налетел.

– Мужские поцелуи! – Я нервно хохотнул, почесывая голову. – Вот уж не думал… надо же… зачем, когда есть…

– Что с тобой, Сирил? Весь покраснел, бормочешь чего-то.

– Похоже, я простыл, – сказал я, но тут, как назло, пустил петуха и оттого повторил нарочитым басом: – Простуда, похоже, начинается.

– Смотри меня не зарази. – Джулиан положил на тумбочку зубную щетку, полотенце для лица и роман Э. Форстера «Говардс Энд». – Терпеть не могу болеть.

Повисла долгая пауза, он как будто забыл обо мне.

– Где ты учился раньше? – наконец спросил я.

– В Блэкрок-колледже.

– Но твой отец, по-моему, закончил Бельведер?

– Верно. Он из тех выпускников, кто смакует воспоминания о былых победах на регбийном поле, однако помнит и все плохое, а потому не отдаст своего сына в ту же школу. Из Блэкрока он меня забрал после того, как мой учитель ирландского языка опубликовал в «Айриш таймс» стишок собственного сочинения, в котором подверг сомнению целомудрие принцессы Маргарет. Отец слышать не может худого слова о королевской семье. Хотя, говорят, принцесса Маргарет слаба на передок. Дескать, переспала с половиной лондонских мужиков и даже кое с кем из женщин. А что, очень может быть. Она телка видная. Не то что королева. Ты можешь представить, как ее величество насаживается на елдак принца Филиппа? Такое лишь в кошмарном сне привидится.

Подобная откровенность меня ошеломила, и я попытался вырулить на какую-нибудь безопасную тему:

– Я помню твоего отца. Однажды он ворвался на наш званый ужин и затеял драку с моим приемным отцом.

– Твой старик дал сдачи?

– Дал. Но безуспешно. Его отделали.

– Да уж, в молодости старина Макс был отменным бойцом, – гордо сказал Джулиан. – И сейчас навыков не утратил. Уж я-то знаю.

– А ты помнишь нашу встречу? – спросил я.

– Что-то такое маячит. Вроде как помню, но смутно.

– Моя комната была на последнем этаже.

– Сейчас это комната Алисы. Я туда не захожу. Там все провоняло духами.

– А ты где спишь? – Я слегка опечалился, что не он занял мою бывшую комнату. Хотелось, чтоб у нас было что-то общее.

– На третьем этаже. А что?

– Окно выходит на площадь или в сад за домом?

– На площадь.

– Это кабинет моей приемной матери. Чарльз занимал второй этаж, а Мод – третий.

– Точно! – просветлел Джулиан. – Мод Эвери – твоя мать, верно?

– Да. Только – приемная мать.

– Чего ты без конца это повторяешь?

– Так меня приучили. Я же не настоящий Эвери.

– Ерунда какая-то.

– Приемный отец велел не сбивать людей с толку.

– Значит, я сплю в комнате, где Мод Эвери написала все свои книги?

– Выходит, так, если окно смотрит на площадь.

– Ух ты! – Джулиан явно был впечатлен. – Ничего себе! Есть чем похвастать, а?

– Думаешь?

– Конечно! Рабочий кабинет Мод Эвери! Самой Мод Эвери! Отец твой, поди, как сыр в масле катается. Кажется, в прошлом году шесть ее книг одновременно вошли в десятку бестселлеров, да? Я читал, что такое случилось впервые.

– По-моему, даже семь книг, – сказал я. – Наверное, ты прав. На книгах жены Чарльз зарабатывает больше, чем в своем банке.

– А на сколько языков ее перевели?

– Не знаю. На многие. И число их все растет.

– Жаль, что она не дожила до своего настоящего успеха. Ей было бы приятно узнать, как сильно ее почитают. Многих творцов по достоинству оценили только после их смерти. Ты знаешь, что при жизни Ван Гог продал всего одну картину? Живого Германа Мелвилла никто знать не знал, его, так сказать, открыли, когда он уже сошел в могилу. Малый вовсю кормил червей, и только тогда кто-то удосужился приглядеться к «Моби Дику». Да, Мелвилл боготворил Натаниэля Готорна и вечно напрашивался к нему на чай, но кто сейчас назовет хоть один роман Готорна?

– «Алая буква», – сказал я.

– А, ну да. О бабешке, которая гуляла налево, пока муж был в море. Я не читал. Книжка грязная? Я обожаю грязные книги. Ты читал «Любовника леди Чаттерлей»? Отец купил роман в Англии, а я стащил из его библиотеки и прочел. Вот уж смак! Там есть классная сцена, когда…

– По-моему, Мод вовсе не искала славы, – перебил я. – Скорее всего, литературное признание ее бы ужаснуло.

– Почему? Зачем тогда писать, если тебя никто не читает?

– Подлинное произведение искусства ценно само по себе, ведь так?

– Не смеши. Это все равно как обладать прекрасным голосом, но петь только для глухих.

– Я думаю, она воспринимала искусство иначе, – сказал я. – Популярность ее не интересовала. Она не стремилась к тому, чтобы ее романы читали. Понимаешь, она любила язык. Слова. Наверное, по-настоящему счастлива она была, когда часами билась над каким-нибудь абзацем, пытаясь придать ему совершенную форму. А издавала свои книги лишь потому, что не хотела, чтобы столько трудов пропало зазря.

– Полная чушь. – Джулиан отмахнулся от моих слов как от чего-то абсолютно нестоящего. – Будь я писателем, я бы хотел, чтоб меня читали. А иначе счел бы себя неудачником.

– Не могу с тобой согласиться. – Я сам удивился, что противоречу ему, но хотел отстоять убеждения Мод. – По правде, литература – нечто большее, чем читательский успех.

– А ты их читал? Ну, романы твоей матери?

– Приемной матери. Нет, не читал. Пока что.

– Ни одного?

– Нет.

Джулиан рассмеялся и покачал головой:

– Ничего себе! Как-никак она твоя мать.

– Приемная.

– Чего ты заладил-то? Начни с «И жаворонком, вопреки судьбе…». Классная вещь. Или попробуй «Дополнение к завещанию Агнес Фонтен». Там есть обалденная сцена: две голые девушки купаются в озере, между ними такое чувственное напряжение, что ты, зуб даю, начнешь дергать своего дружка, еще не добравшись до конца главы. Я обожаю лесбиянок, а ты? Если б я был женщиной, я бы точно стал лесбиянкой. Говорят, в Лондоне их полно. И в Нью-Йорке. Вот вырасту, поеду туда, познакомлюсь с лесбиянками и попрошу показать, чего они делают. Как, по-твоему, у них это происходит? Я чего-то никак не соображу.

Меня чуть-чуть качало. Ответить я не мог, поскольку даже не знал, кто такие лесбиянки. Хоть и взбудораженный приездом Джулиана, я начал думать, что мы с ним, похоже, на совершенно разных уровнях сознания. Последняя книга, которую я прочел, была «Секретная семерка»[11].

– Ты по ней скучаешь? – Джулиан захлопнул пустой чемодан и затолкал его под кровать, где уже приютились кеды.

– Что, прости? – Я стряхнул задумчивость.

– Я спрашиваю о твоей матери. О приемной. Скучаешь по ней?

– Пожалуй, чуть-чуть, – сказал я. – Мы были не особо близки. Умерла она незадолго до освобождения Чарльза, то есть почти пять лет назад. Я не так часто ее вспоминаю.

– А что с твоей родной матерью?

– Я о ней ничего не знаю. Чарльз и Мод говорили, они понятия не имеют, кто она такая. Им меня принесла горбунья-монашка, когда мне было всего несколько дней от роду.

– А что ее сгубило? В смысле, Мод.

– Рак. Опухоль сперва была в слуховом канале, а потом захватила язык и горло. Мод дымила как паровоз. Вечно с сигаретой.

– Ну ясное дело… А ты куришь?

– Нет.

– Меня воротит от табака. Ты когда-нибудь целовал курящую девушку?

Я хотел ответить, но тут с ужасом почувствовал, что мой член откликнулся на столь откровенный разговор. Я скрестил руки внизу живота, надеясь скрыть, что сам уподобился сладострастному священнику.

– Нет, – выговорил я.

– Жуткая гадость, – скривился Джулиан. – Как будто облизал пепельницу. – Он помолчал, и взгляд его стал насмешливым. – А ты вообще целовался с девушкой?

– А то! – беспечно рассмеялся я, словно меня спросили, видел ли я море или летал ли самолетом. – Раз двадцать.

– Двадцать? – нахмурился Джулиан. – Это много. Я – всего три раза. Но зато одна позволила залезть к ней в лифчик. Двадцать, серьезно?

– Ну, может, поменьше. – Я отвел взгляд.

– Ты ни разу не целовался, да?

– Нет, целовался.

– Врешь. Ладно, ничего. Нам всего четырнадцать, у нас еще всё впереди. Я собираюсь жить долго и отодрать как можно больше девиц. Хочу умереть в сто пять лет, когда на мне будет скакать двадцатилетняя красотка. Да и кого тут целовать-то? Кругом одни парни. Уж я скорее поцелуюсь со своей бабушкой, которая девять лет назад померла. Слушай, не поможешь расставить учебники? Они вон в той коробке. Можно ставить к твоим или лучше на отдельную полку?

– Ставь к моим.

– Хорошо. – Джулиан опять смерил меня взглядом, и я подумал, что он нашел еще какой-нибудь недочет в моей одежде. – Знаешь, я, кажется, тебя припоминаю. Ты просил показать мою штуковину, да?

– Нет. – Я возмутился наговором, тем более что тогда инициатива исходила от него. – Ничего я не просил.

– Точно?

– Абсолютно. На кой мне сдалась твоя штуковина? У меня своя есть. Могу полюбоваться когда захочу.

– Я определенно помню, что кто-то меня просил. По-моему, это был ты. В комнате, где сейчас живет Алиса.

– А вот и нет, – не сдавался я. – Твоя штуковина мне вовсе не интересна и никогда не интересовала.

– Ладно, поверю на слово. Но здорово, что она есть. Жду не дождусь, когда начну использовать ее по назначению, а ты? Чего так покраснел? Боишься девчонок, что ли?

– Вот еще, пусть они меня боятся. Потому что я буду… это… без конца их трахать. И дрючить.

– Молодец. Раз живем вместе, нам надо подружиться. Будем вдвоем выходить на охоту. Ты, в общем-то, недурен собой. Отыщем девиц, которых можно уговорить на это самое. А уж от меня-то все они без ума.

Депутат от дублинского Центрального округа

Учителя тоже были без ума от него и на пасхальной наградной церемонии вручили ему золотую медаль «Самый успевающий ученик», что вызвало зубоскальство наших одноклассников, в отличие от меня не считавших его светом в окошке. Поскольку Джулиан пропустил первый семестр, оставалось загадкой, как он умудрился преуспеть в учебе, да еще прошел слух, будто Макс Вудбид одарил колледж стипендией на том условии, что отныне и впредь табель его сына будет сиять высшими баллами. Я-то радовался, ибо отличников поощряли экскурсией в ирландский парламент, и теперь Джулиан вошел в нашу группу медалистов, отличившихся в английском и ирландском, математике, истории и изобразительном искусстве.

Я получил награду за успехи в английском языке, присужденную мне за письменную работу «Семь шагов к самосовершенствованию». В этом сочинении я перечислил свои планы, которые, я знал, наверняка впечатлят священников, но которые вовсе не собирался претворять в жизнь (кроме последнего, для меня не составлявшего никакого труда). Вот какие это деяния:

1. Изучить жизнь святого Франциска Ксаверия и следовать примеру его христианского подвижничества.

2. Выявить одноклассников, не успевающих по предметам, которые мне даются легко, и предложить им свою помощь.

3. Овладеть музыкальным инструментом – предпочтительно фортепьяно, но никак не гитарой.

4. Прочитать романы Уолтера Мэккина.

5. Начать молиться за упокой души папы Пия XII.

6. Найти протестанта и разъяснить ему ложность его пути.

7. Изгнать все нечистые мысли, особенно те, что направлены на сокровенные места противоположного пола.

Меня радовала не столько медаль, сколько экскурсия, адрес которой ежегодно менялся. Скажем, прежде были такие увлекательные поездки, как в дублинский зоопарк, на полуостров Хоут-Хэд и пирс Дун-Лэаре[12]. А нынче предстояло вообще нечто неслыханное – посещение городского центра, который, несмотря на его близость к школе, был, согласно «Памятке ученика», для нас недоступен. По выходным нас отпускали на побывку, вверяя попечению родителей, опекунов и священников, что ничуть не воодушевляло, однако нам категорически запрещалось появляться на О'Коннелл-стрит и Генри-стрит, рассадниках порока и греха, а также в окрестностях Графтон-стрит, обители художников, писателей и прочих извращенцев.

– Центр города я знаю хорошо, – сказал Джулиан во время нашей недолгой автобусной поездки от Парнелл-сквер до Килдар-стрит. – Иногда отец угощает нас с Алисой обедом в ресторане, но отказывается показать места, которые мне действительно интересны.

– Какие, например?

– Скажем, Харкорт-стрит, – уверенно ответил Джулиан. – Там-то девицы и ошиваются. Или ночные клубы на Лисон-стрит. Правда, они открыты только с вечера. Говорят, тамошние телки за коктейль «Снежок» дадут любому.

Я промолчал, глядя на афиши «Бен-Гура», зазывавшие в кинотеатр «Савой». Джулиан вскружил мне голову, однако его беспрестанные разговоры о женщинах досаждали. Наверное, любой четырнадцатилетний подросток помешан на сексе, но у Джулиана это переходило всякие границы; он беззастенчиво рассказывал, что именно сотворил бы с женщиной, согласившейся с ним переспать, и эти его фантазии меня одновременно будоражили и угнетали, поскольку я понимал, что ничего подобного он не захочет проделать со мной.

Копался ли я в своих чувствах к Джулиану? Пожалуй, нет. Если на то пошло, я намеренно не хотел в них разобраться. И потом, на дворе был 1959 год. Я почти ничего не знал о гомосексуализме, за исключением того, что в Ирландии это уголовное преступление, за которое можно схлопотать срок, если только ты не священник (этакий плюс профессии). Я сознавал, что втюрился в Джулиана, но не видел в том ничего дурного, полагая, что со временем это пройдет и мое внимание переключится на девушек. Наверное, у меня замедленное развитие, думал я. Осознание того, что в те времена считалось психическим расстройством, повергло бы меня в ужас.

– Кабинет министров! – Отец Сквайрс ликующе потер руки, когда наша группа высадилась на Килдар-стрит. Двое охранников безмолвно пропустили нас за ограду, едва увидели пасторский воротничок нашего вожака. – Представьте, ребята, сколько великих мужей входило в эти двери. Имон де Валера, Шон Лемасс, Шон Томас О'Келли[13], графиня Маркевич[14], которая вообще-то не муж, но не уступала им в широте души и отваге. О Майкле Коллинзе и синерубашечниках[15] мы умолчим. Если в здании нам встретятся ренегаты из «Сообщества кельтов», отведите от них взор, как от Медузы горгоны. Они из разряда никчемных англофилов, к которым так расположен твой батюшка, Джулиан Вудбид. Верно?

Все посмотрели на Джулиана, но он только пожал плечами. Разумеется, иезуиты были идеологическими противниками Макса Вудбида, когда дело касалось его еретического преклонения перед Британской империей и обожаемой им королевой Елизаветой II, но это не мешало им принимать его деньги.

– Возможно. – Обижаться на колкости священника Джулиан считал ниже своего достоинства. – Партийный лидер Джеймс Диллон[16] иногда заглядывает к нам на ужин, если вы об этом. Весьма приятный человек. Правда, несколько советов по личной гигиене ему не помешали бы.

Отец Сквайрс укоризненно покачал головой и первым вошел в вестибюль. Там нашу группу встретил пристав, который, расшаркавшись перед священником, провел нас по первому этажу парламента, а затем узкой лестницей сопроводил на украшенный колоннадой балкон для публики. Внизу зеленой подковой раскинулся зал заседаний – символ всего, за что столько лет боролся ирландский народ, – а на трибуне стоял сам великий Имон де Валера (казалось невероятным, что он существует во плоти, а не только на страницах газет и учебников истории) и говорил о чем-то касательно налогов и сельского хозяйства. Мы все как один мгновенно ощутили его величие. Ведь мы изучали его роль в Пасхальном восстании 1916 года, ведь мы знали, что три года спустя он собрал миллионы американских долларов на установление Ирландской Республики. И вот сейчас мы вживую видели легендарную личность, которая что-то бубнила по бумажке, словно не имела никакого отношения к грандиозным событиям прошлого.

– Тихо, мальчики. – взор отца Сквайрса горел обожанием. – Слушайте речь великого человека.

Я подчинился приказу, но очень скоро заскучал. Спору нет, де Валера – великий человек, но, похоже, не умеет вовремя остановиться. Перегнувшись через барьер, я оглядел полупустой зал и стал считать спящих депутатов. Вышло семнадцать. Потом я стал высматривать депутатов-женщин, но ни одной не увидел. Мэттью Уиллоуби, получивший награду по истории, деловито строчил в блокноте, записывая каждое слово оратора, отец Сквайрс не выказывал ни малейшего желания уйти. Меня стало смаривать, и очнулся я, когда Джулиан пихнул меня локтем.

– Чего? – Я подавил зевоту.

– Пошли прогуляемся? – Джулиан кивнул на дверь.

– Нам попадет.

– Ну и что? Подумаешь!

Я посмотрел на отца Сквайрса в первом ряду – он буквально полыхал республиканским рвением и вряд ли мог заметить нашу отлучку.

– Пошли, – сказал я.

Мы выскользнули в дверь, с независимым видом прошли мимо приставов, дежуривших у входа на балкон, спустились по лестнице и увидели еще одного охранника, который сидел на резном стуле (точной копии того, что некогда украшал вестибюль дома на Дартмут-сквер) и читал газету.

– Куда это вы, парни, намылились? – спросил он, не отрываясь от чтения. Ответ его явно не интересовал, но пост часового обязывал справиться.

– В туалет. – Джулиан схватился за ширинку слегка пританцовывая на месте.

– Прямо по коридору. – Охранник закатил глаза и махнул рукой, указывая направление.

Миновав туалеты, мы зашагали дальше, поглядывая на писанные маслом портреты неведомых нам государственных деятелей, которые со стен буравили нас взглядами, словно вмиг распознали двух озорников, вырвавшихся из-под пригляда взрослых и взбудораженных собственной юностью. Мы сами не знали, куда идем, просто было здорово оказаться на свободе и затеять приключение.

– У тебя деньги есть? – спросил Джулиан, когда коридор закончился и осматривать стало нечего.

– Немного есть. А что?

– Вон там буфет. Можем чего-нибудь выпить.

– Годится, – сказал я, и мы гордо вошли в буфет, словно имели полное право воспользоваться его услугами.

Неподалеку от дверей просторного зала (футов тридцати в ширину и вчетверо больше в длину) располагалась касса, за которой сидела женщина, пересчитывавшая чеки. К моему удивлению, по бокам кассы стояли две желтые телефонные будки, какие видишь на улицах. В одной разговаривал депутат, чью фотографию я не раз встречал в газетах, другая была пуста. За столиками, выстроенными в три длинных ряда, было полно свободных мест, однако посетители, точно мотыльки, летящие на свет лампы, кучковались возле начальства. Несколько молодых депутатов от партии «Солдаты судьбы» сидели прямо на полу и, усиленно притворяясь, будто в их положении нет ничего унизительного, дожидались, когда освободятся места рядом с парой министров.

Мы, конечно, прошли к свободному столику возле окна, за который и уселись с уверенностью наследников престола. Вскоре к нам подошла совсем молоденькая, чуть старше нас, официантка в тесной черной юбке и белой блузке с двумя расстегнутыми верхними пуговицами, что тотчас приковало взгляд Джулиана. Спору нет, девица была хороша: светлые волосы до плеч, чистая белая кожа.

– Позвольте, я протру ваш столик. – Официантка прошлась влажной тряпкой по столешнице, окинув нас быстрым взглядом, который чуть задержался на Джулиане.

Я даже позавидовал, что она может вот так вот запросто любоваться его красотой. Пока девушка собирала салфетки, оставленные другими посетителями, Джулиан вытянул шею, стараясь как можно глубже заглянуть в ее блузку, дабы накрепко запечатлеть, а позже насладиться каждым квадратным дюймом ее груди.

– Что вам принести? – спросила официантка, наконец-то выпрямившись.

– Две пинты «Гиннесса», – небрежно заказал Джулиан. – И не осталось ли орехового торта, что был у вас в прошлый вторник?

В глазах девушки запрыгали искры веселья, смешанного с симпатией. Безусый юнец держался с такой взрослой уверенностью, что она не решилась с ходу его осадить.

– Ореховый закончился, – сказала официантка. – Все прямо накинулись на него. Но еще есть немного миндального, если угодно.

– Ой, нет, – покачал головой Джулиан, – от миндаля меня жутко пучит. Позже у меня встреча с избирателями, и я ни в коем разе не хочу оглушить их отрыжкой. А то они больше не проголосуют за меня, и я лишусь работы. Придется опять учительствовать. Кстати, как тебя зовут, милая? – спросил он, а я, перебирая пальцами, взмолился, чтобы нам принесли чаю и оставили в покое. – Что-то раньше я тебя здесь не видел.

– Бриджит, – сказала девушка. – Я новенькая.

– Сколько ты тут?

– Сегодня четвертый день.

– Девственная официантка, – ухмыльнулся Джулиан, и я на него покосился, смущенный выбором прилагательного, но Бриджит его заигрывание, похоже, нравилось, и сама она за словом в карман не лезла:

– Это как сказать. Елизавету I называли королевой-девственницей, а она путалась с кем ни попадя. Я видела фильм с Бетт Дейвис в главной роли.

– Нет, я поклонник Риты Хейворт, – заявил Джулиан. – Ты смотрела «Гильду»? В кино ходишь часто?

– Я просто хочу сказать, не судите о книге по обложке, – сказала девушка, игнорируя вопрос. – А вас как зовут? Имя-то у вас имеется?

– Джулиан. Джулиан Вудбид. Депутат от дублинского Центрального округа. Ничего, через недельку-другую всех будешь знать по именам. Как другие официантки.

Девушку явно терзали сомнения: невозможно, чтобы совсем еще мальчишка был народным избранником, но, с другой стороны, кто такое выдумает? В комнатном освещении Джулиан выглядел чуть старше своих четырнадцати лет, и все равно ни один здравомыслящий человек не поверил бы в его депутатство, однако новенькая официантка растерялась.

– Вы вправду депутат? – недоверчиво спросила она.

– Пока что – да. Но через год-другой выборы, и, боюсь, в этом качестве дни мои сочтены. Синерубашечники страшно ополчились на меня, потому что я выделяю деньги на социальные нужды. Ты, часом, не из их рядов, Бриджит?

– Нет, что вы! – всполошилась девушка. – А может, и мне деньжат подкинете? Моя семья всегда была за де Валеру. В Пасхальное восстание дед мой был на главпочтамте, а оба дяди участвовали в Войне за независимость.

Впервые за весь разговор я открыл рот:

– Похоже, в тот день на главпочтамте была жуткая толчея. Нынче плюнуть нельзя, чтоб не попасть в человека, чей дед или отец занимал там боевой пост у окна. Столько народу скопилось, что за маркой не протолкнешься.

– А это кто такой? – Бриджит посмотрела на меня, как на какую-то дрянь, которую кошка притащила с выстуженной улицы.

– Племянник мой, болтает незнамо что, – сказал Джулиан. – Не обращай внимания, у него гормоны разгулялись. Так что насчет «Гиннесса», дорогуша? Есть ли шанс дождаться пинты, прежде чем я умру от жажды?

Девушка неуверенно огляделась:

– Не знаю, что скажет миссис Гоггин.

– Кто это? – спросил Джулиан.

– Заведующая. Начальница моя. Меня взяли на шестинедельный испытательный срок, а уж там решат.

– Суровая, видно, тетка.

– Нет, она очень хорошая, – покачала головой Бриджит. – Дала мне шанс, не то что другие.

– Ну если она такая славная, она не воспротивится тому, что ты приняла заказ депутата от дублинского Южного округа.

– Вы же сказали – Центрального округа.

– Ты недослышала. Южного.

– Вы, конечно, забавный, но я не верю ни единому вашему слову.

– Ах, Бриджит, не будь такой. – Взгляд Джулиана налился печалью. – Если я, по-твоему, забавный сейчас, увидишь, каким я стану после выпивки. Две пинты «Гиннесса» – все, что мы хотим. Ну давай, а то мы истомились жаждой, как Лоуренс Аравийский[17].

Девушка испустила глубокий вздох, словно ей недосуг препираться дальше, и ушла, но, к моему удивлению, вскоре вернулась с двумя пинтами темного пива, желтая пенная шапка которого лениво, точно улитка, переползала через край бокала, оставляя влажный след на запотелом стекле.

– Пейте на здоровье, мистер депутат незнамо откуда, – сказала Бриджит.

– Не преминем. – Джулиан отсалютовал пинтой, сделал добрый глоток и чуть скривился, силясь проглотить. Потом даже прикрыл глаза, перебарывая желание сплюнуть. – Отменный вкус, самое то, – сказал он с убедительностью парижанина, нахваливающего кормежку в Центральном Лондоне.

Я пригубил свою пинту, и, как ни странно, вкус не показался противным. Не такое холодное, как я думал, и горьковатое, пиво, однако, не вызвало отвращения. Я его понюхал, потом отхлебнул уже хорошенько и сделал выдох через нос. Совсем неплохо, подумал я. Можно привыкнуть.

– Ну что скажешь? – спросил Джулиан. – Есть у меня шанс?

– На что?

– С Бриджит.

– Она взрослая.

– Не смеши. Ей лет семнадцать. Всего-то на три года старше. Для девушки самый возраст.

Я покачал головой, гася непрошеное раздражение:

– Да что ты знаешь о девушках? Болтаешь только.

– Я знаю, что при правильном подходе можно получить все, что хочешь.

– Что, например?

– Большинство до конца не пойдет, а вот на вафлю согласится, если ласково попросить.

Я помолчал. Выказывать свое невежество не хотелось, но любопытство пересилило:

– Какую еще вафлю?

– Хорош дурачком-то прикидываться.

– Шучу я.

– Да нет, не шутишь. Похоже, и впрямь не знаешь.

– Знаю.

– Ну давай, скажи.

– Это когда девушка тебя целует и закусывает чем-нибудь сладким.

Джулиан изумленно вытаращился и зашелся смехом:

– Какой нормальный человек при этом жрет? Ну если только он не конченый обжора. Вафля, Сирил, это когда девица берет твою штуковину в рот и сосет.

Глаза у меня полезли на лоб, а в штанах знакомо зашевелилось, причем весьма энергично, стоило мне представить, как кто-то проделывает такое со мной. Или я – с кем-то.

– Врешь ты. – Я покраснел, взбудораженный открытием, в которое верилось с трудом. Неужто кто-нибудь сподобится на столь дикий поступок?

– Вовсе нет. Ну ты и простак! Ничего, мы это из тебя вышибем. Тебе срочно нужна баба, вот что.

Я отвернулся и мысленно представил, как Джулиан по вечерам раздевался перед сном. Отнюдь не страдая стеснительностью, он разоблачался донага, а потом неспешно влезал в пижаму. Я же делал вид, что читаю, и старался, чтобы он не заметил моего подглядывания. От возникшей картинки, как он подходит ко мне и делает эту самую вафлю, я чуть не застонал.

– Прошу прощенья, – раздался чей-то голос, и я увидел женщину лет тридцати, направлявшуюся к нашему столику, – гладко зачесанные волосы собраны в пучок, униформа, как у официанток, но еще и жакет, к правому лацкану которого пришпилен значок «Кэтрин Гоггин, заведующая». – Что вы пьете, мальчики? Неужели это пиво?

– Оно самое, – ответил Джулиан, мазнув по ней взглядом. Его интерес к женщинам так далеко по возрастной лестнице не простирался. Эта дама волновала Джулиана не больше его прабабушки.

– А сколько вам лет?

– Извините, я спешу. – Джулиан встал и схватил свою куртку, повешенную на спинку стула. – Пора на заседание фракции. Ты идешь, Сирил?

Я тоже встал, но женщина цепко взяла нас за плечи и усадила на место:

– Кто подал вам пиво? Вы же несовершеннолетние.

– Да будет вам известно, я депутат от Уиклоу, – сказал Джулиан. Похоже, он неуклонно перебирался на Восточное побережье.

– Ну тогда я – Элеонора Рузвельт.

– А почему на значке сказано «Кэтрин Гоггин»?

– Вы из школьной группы, что приехала на экскурсию? – спросила женщина. – Где ваш учитель? Негоже, что вы шатаетесь по коридорам, да еще пьете спиртное.

Ответить мы не успели, ибо к нашему столику подлетела вся красная Бриджит, а за ее спиной уже маячил взбешенный отец Сквайрс в сопровождении четырех наших медалистов.

– Я виновата, миссис Гоггин, – затараторила официантка. – Но он сказал, что депутат.

– И ты поверила? Разуй глаза, они же дети. У тебя ума совсем нет, что ли? На праздники я собираюсь в Амстердам, но я же там вся изведусь – вдруг ты опять спаиваешь малолеток?

– Ну-ка, оба встали. – Отец Сквайрс протиснулся между женщинами. – Хватит меня позорить. Поговорим в школе, это я вам обещаю.

Мы поднялись, слегка обескураженные тем, как оно все обернулось, а заведующая вдруг выпалила:

– Мальчики не виноваты. В этом возрасте все дети озорничают. Вы-то куда смотрели? Это вы допустили, что они безнадзорно шатались по парламенту. – Миссис Гоггин сердито покачала головой. – Вряд ли родители обрадуются, узнав, что их дети вместо знаний накачивались пивом. Как вы считаете, отче?

Отец Сквайрс опешил, мы тоже. Наверняка с нашим наставником никто (а уж тем более женщина) так не разговаривал с тех пор, как он надел пасторский воротничок. Джулиан хмыкнул, восхищенный ее смелостью. Да я и сам был впечатлен.

– Попридержи-ка язык, женщина. – Отец Сквайрс ткнул заведующую пальцем в плечо. – Ты не к собутыльнику своему обращаешься, а к служителю, знаешь ли, церкви.

Миссис Гоггин ничуть не испугалась:

– Даже моему собутыльнику, имейся он, хватило бы ума не оставлять подростков без пригляда. И нечего тыкать в меня пальцами, ясно? Мы это уже проходили. Только попробуйте еще раз до меня дотронуться. Это мой буфет, отче, я здесь главная, так что забирайте своих подопечных и ступайте подобру-поздорову, не мешайте работать.

Казалось, отца Сквайрса разом хватили инфаркт и инсульт вкупе с нервным срывом. Он пулей вылетел из буфета и всю обратную дорогу до школы молчал, но уж там спустил на нас всех собак. В буфете же я глянул на Кэтрин Гоггин, и рот мой невольно разъехался в улыбке. Я еще никогда не видел, чтобы священника вот так поставили на место, и все это было даже лучше, чем кино.

– Нас, конечно, взгреют, но оно того стоило, – сказал я.

Заведующая рассмеялась и потрепала меня по голове:

– Давай иди уже, бесенок!

– Она на тебя запала, – шепнул мне Джулиан, покидая буфет. – Самое то, когда опытная тетка обучит тебя всяким штукам в постели.

Правое ухо Макса

В начале осени 1959-го Макс Вудбид выступил со статьей в «Айриш таймс», где предал анафеме ненавистного ему Имона де Валеру и его правительство за безвольную политику в отношении подозреваемых членов Ирландской республиканской армии. «Надлежит всеми средствами их обуздать, – писал Макс в публикации, иллюстрированной его особо наглой фотографией, на которой он, облаченный в костюм-тройку с пышной белой розой в петлице, сидел в некогда нашем саду и выбирал огуречный сэндвич с блюда, – и дабы это скопище свихнувшихся патриотов и неграмотных бандитов, вооруженных бомбами и пистолетами, не устроило резню на улицах, было бы полезнее поставить их к стенке и расстрелять, как наш заморский сосед в свое время поступил с вожаками Пасхального восстания, осмелившимися посягнуть на божественную власть его императорского величества короля Георга V». Статья получила широкий отклик в средствах массовой информации, и когда возмущение достигло запредельного уровня, Макса пригласили на национальное радио отстоять свою позицию. Схлестнувшись с ведущим, неистовым республиканцем, он назвал черным день, когда страна оборвала связи с Англией. Самые светлые умы в нашем парламенте, заявил Макс, в подметки не годятся последним олухам из Вестминстера. Участников Приграничной войны он заклеймил трусами и убийцами, а затем с невероятным самодовольством (наверняка заранее отрепетированным для большей провокационности) предложил устроить на границах графств Арма, Тирон и Фермана[18] этакий блицкриг в стиле люфтваффе, который раз и навсегда положил бы конец ирландскому терроризму. На вопрос, откуда у него, уроженца Ратмайнса, столь яростные проанглийские взгляды, Макс чуть ли не в былинной манере поведал, что род его веками был одним из самых знатных в Оксфорде. Прямо-таки лопаясь от гордости, он известил, что двух его предков, воспротивившихся женитьбе Генриха VIII на Анне Болейн, король обезглавил, а еще одного, сорвавшего знаки католического идолопоклонства с оксфордского собора, королева Мария лично (что вряд ли) сожгла на костре. «Я первым из нашего рода появился на свет в Ирландии, – сказал Макс. – И произошло это лишь потому, что в конце Великой войны мой отец переехал сюда ради юридической практики. Но, как сказал герцог Веллингтон, великий человек, – и с этим, наверное, согласятся все – рожденный в стойле – не обязательно конь».

На следующий день отец Сквайрс отыгрался на Джулиане за предательские высказывания его отца.

– Может, и не конь, но осел-то определенно, – заявил он. – И тогда ты, Вудбид, – лошак или мул.

– Меня еще не так обзывали. – Джулиан ничуть не оскорбился. – Только не надо приписывать мне политические взгляды моего отца. У него их полно, а у меня, знаете ли, нет вообще.

– Потому что у тебя голова пустая.

– Да нет, кое-какие мыслишки водятся, – пробурчал Джулиан.

– Но ты, как истый ирландец, хотя бы осуждаешь его высказывания?

– Нет. Я даже не знаю, почему вы так распалились. Я не читаю газеты, не слушаю радио и знать не знаю, из-за чего весь этот сыр-бор. Что-нибудь насчет того, чтобы женщинам разрешили купаться на мужском пляже? Отец буквально сатанеет, стоит коснуться этой темы.

– Женщинам купаться на… – опешил отец Сквайрс, и я подумал, что сейчас он схватит палку и превратит моего друга в отбивную. – Речь вовсе не о том! – проревел священник. – Хотя скорее ад остынет, чем это случится. Лишь жалкая кучка бесстыдных срамниц желает потешить свою похоть, выставив себя в полуголом виде.

– А что, это было бы совсем неплохо, – ухмыльнулся Джулиан.

– Ты меня не слышишь, что ли? Твой отец предал свой народ! Тебе за него не стыдно, нет?

– Ничуть. А разве в Библии не сказано, что сыновья не в ответе за грехи отцов?

– Нечего цитировать мне Библию, английский выродок! – Священник ринулся к нашей парте и навис над нами. Я учуял запах пота, всегда сопровождавший его, как позорная тайна. – Там сказано, что каждый должен быть наказываем смертию за свое преступление.

– Да уж, круто. И потом, я не цитировал. Просто пересказал своими словами. Видимо, я неправильно понял.

Подобные стычки раздражали одноклассников и добавляли их неприязни к Джулиану, но меня восхищали. Конечно, он был дерзок и непочтителен к наставнику, но пикировался с такой беспечностью, что это не могло не очаровать.

Макс поносил ИРА громогласно, и потому никто не удивился, когда через какое-то время на него было совершено покушение. Однажды утром он, направляясь на деловую встречу в Четырех судах, вышел из дома и убийца, засевший в кустах на Дартмут-сквер (что непременно раздосадовало бы Мод), дважды в него выстрелил; первая пуля угодила в дверной косяк, а вторая срезала Максу правое ухо, пройдя в опасной близости от черепа, в котором вроде бы содержались мозги. Окровавленный подранок заверещал и кинулся обратно в дом, где до приезда полиции и «скорой» забаррикадировался в своем кабинете. В больнице стало ясно, что никто ему не сочувствует и уж тем более не собирается разыскивать стрелка, и тогда после выписки Макс, наполовину глухой, увенчанный воспаленным багровым рубцом вместо правого уха, обзавелся дюжим телохранителем, этаким усиленным вариантом актера Чарльза Лоутона[19]. Любопытно, что он доверил свою жизнь тому, кто носил самое что ни на есть гэльское имя – Руаири О'Шонесси. Телохранитель сопровождал Макса повсюду, и вскоре все привыкли к этой неразлучной паре. Никто не знал, что после неудавшегося покушения ИРА задумала наказать своего врага чуть изобретательнее. Разрабатывался чрезвычайно дерзкий план, но мишенью его был вовсе не Макс.

Малолетний преступник

Вкусив свободы, дарованной недолгой депутатской карьерой Джулиана, мы решили чаще вырываться из цепких школьных объятий. Вскоре мы уже посещали дневные сеансы в центральных кинотеатрах и проходили через угодья Тринити-колледжа, пялясь на протестантов, которым после зачисления их в студенты некий милосердный стригаль спилил рога, и они уже не походили на чертей. Мы мало что могли купить, но нас тянуло в магазины одежды и грампластинок на Генри-стрит. Однажды Джулиан стащил с прилавка диск Фрэнка Синатры «Песни для опьяненных любовью», и мы рванули прочь, ошалелые от собственной юной дерзновенности.

Как-то раз, отмучившись на жутко нудном уроке географии, мы шли по О'Коннелл-стрит и меня вдруг накрыло волной прежде неведомой радости. Светит солнышко, Джулиан в рубашке с короткими рукавами, выгодно оттеняющими его бицепсы, у меня наконец-то заволосел лобок. Мы настоящие друзья, у нас полно времени для доверительной беседы, и никакой чужак не затешется в нашу маленькую вселенную. В кои-то веки казалось, что нам открыты все пути.

– Чем займемся сегодня? – спросил я, прячась от слепившего солнца в тень постамента колонны Нельсона.

– Думаю… погоди-ка… – Джулиан резко свернул к лестнице, уводившей в подвальный общественный туалет. – Я сейчас. Зов природы.

Постукивая каблуком о гранитный пьедестал, я глазел по сторонам. Справа виднелся главпочтамт, где некогда заклятые враги Макса Вудбида, вожаки Пасхального восстания, именем Господа и почивших предков призывали ирландцев и ирландок встать под знамя борьбы за свободу.

– Экий ты симпатяшка! – рявкнул голос у меня над ухом, и я, резко обернувшись, увидел ухмылявшегося Джулиана, через секунду заржавшего над моим испугом. – Мне это сказал какой-то хмырь, когда я отливал в сортире.

– Ни фига себе!

– Я и забыл, что в общественных нужниках ошиваются гомики, поджидающие невинных мальчиков.

– Не больно ты похож на невинного мальчика. – Я опасливо покосился на туалет, словно оттуда мог кто-нибудь выскочить и уволочь нас в мрачное подземелье.

– Но их-то они и выглядывают. Угадай, что я сделал?

– Что?

– Развернулся и обоссал ему брюки. Правда, он увидал мою штуковину, но оно того стоило. Теперь полдня будет сушить штаны, прежде чем выйдет наружу. Слышал бы ты, как он меня костерил! Представляешь? Грязный педик меня обзывал!

– Надо было врезать ему, – сказал я.

– Это лишнее, – поморщился Джулиан. – Насилием ничего не решишь.

Я промолчал. В таких темах стоило его поддержать, как он тотчас разворачивался на сто восемьдесят градусов, оставляя меня в дураках.

– Ладно, чем займемся-то? – Я хотел поскорее уйти от туалета и не думать о том, какой это, наверное, ужас – в сортире искать хоть отдаленное подобие любви.

– Надо подумать, – оживился мой друг. – Какие предложения?

– Можем пойти в парк. Купим батон и покормим уток.

Джулиан рассмеялся и покачал головой:

– Нет, туда мы не пойдем.

– Тогда пошли на мост Полпенни? Говорят, на нем подпрыгнешь, и он раскачивается. Прохожие старухи перепугаются насмерть.

– Нет, тоже не годится.

– Ну а что? Давай сам предлагай.

– Ты слышал о баре «Палас»? – спросил Джулиан, и я сразу понял, что он уже все спланировал и мой удел – подчиниться.

– Нет.

– Он неподалеку от Уэстморленд-стрит. Туда ходят все студенты Тринити-колледжа. И еще всякое старичье, потому как там подают лучший портер. Пошли?

– В паб? – засомневался я.

– Да, Сирил, в паб. – Ухмыляясь, Джулиан откинул прядь со лба. – Мы же ищем приключений, верно? Никогда не знаешь, кого там встретишь. Сколько у тебя при себе денег?

Я порылся в карманах и достал кое-какую мелочь. С Чарльзом мы почти не виделись, но он положил мне весьма щедрое содержание – каждый понедельник пятьдесят пенсов бесперебойно поступали на мой счет в школьном банке. Настоящий Эвери получал бы, наверное, фунт.

– Неплохо. – Джулиан что-то прикинул в уме. – У меня примерно столько же. Если расходовать толково, хватит, чтоб повеселиться.

– Нас не обслужат.

– Куда они денутся? Выглядим мы взросло. По крайней мере, я. Деньги у нас есть, на остальное кабатчикам плевать. Все будет в порядке.

– Может, сперва посмотрим на уток? – спросил я.

– Да нет же. – Джулиан досадливо усмехнулся. – На хер уток. Мы идем в паб.

Я смолчал. Мы оба редко употребляли крепкое словцо, но оно всегда было знаком непреклонной решимости. Мол, возражения бесполезны.

По дороге в бар Джулиан остановился у аптеки и достал из кармана какую-то бумажку.

– Погоди пару минут. Мне надо кое-что забрать.

– Что?

– Лекарство.

– От чего? Ты заболел?

– Я здоров. Просто недавно был у врача. Ничего серьезного.

Я нахмурился и проводил его взглядом, а через минуту сам вошел в аптеку.

– Я же просил подождать на улице, – сказал Джулиан.

– Ничего ты не просил. Что с тобой случилось-то?

Джулиан закатил глаза:

– Чепуха. Всего-навсего сыпь.

– Какая сыпь? Где?

– Не твое дело.

Из подсобки появился аптекарь и что-то подал Джулиану.

– С вас десять пенсов. Дважды в день обильно присыпайте пораженный участок.

– Жечь будет?

– Но не так сильно, как если не лечить.

– Спасибо. – Джулиан спрятал пакетик в карман, отдал деньги и пошел к выходу, предоставив мне следовать за ним.

– Да в чем дело-то… – начал я, когда мы вышли на улицу.

– Тебя не касается, понял? Не лезь. Идем, вон он, паб.

Не желая навлечь его гнев, я прекратил расспросы, но мне стало горько и обидно, что у него от меня секреты. Две входные двери паба, под углом выдававшиеся на тротуар, смахивали на стороны равнобедренного треугольника; Джулиан открыл левую и, придержав ее, пропустил меня внутрь. Узкий коридор выводил к длинной цветастой стойке, перед которой на высоких табуретах сидело с полдюжины мужчин, куривших и уставившихся в пинты с «Гиннессом», словно под темной жидкостью был скрыт смысл жизни. Со стаканом они вели беседы о политике, поэзии и философии, и каждый глоток был новым вопросом или ответом. В зале пустовала лишь пара столиков, в глубине виднелся отгороженный закуток. Бармен, задиристого вида малый с огненно-рыжей шевелюрой и под стать ей бровями, перекинул полотенце через плечо, настороженно глядя, как мы усаживаемся за ближайший столик.

– Тот закуток для женщин с детьми и мужиков, которые прячутся от жен, туда мы не пойдем, – прошептал Джулиан, но затем так рявкнул, что я подскочил на стуле, а все головы повернулись в нашу сторону: – Я прям умираю от жажды! За день в порту так наломаешься, что одной пинтой ее не утолишь. Хозяин! – Он широко улыбнулся рыжему за стойкой. – А подай-ка нам пару пинт своего темного пойла!

– Спешу и падаю, – ответил бармен. – Скоко вам лет-то? С виду вы совсем пацаны.

– Мне девятнадцать, – сказал Джулиан, – а приятелю восемнадцать. – Он выгреб из кармана все деньги и знаком велел мне сделать то же самое, дабы хозяин видел нашу платежеспособность. – Что за вопросы?

– Чтоб завязать беседу. – Бармен взялся за пивной кран. – Только учтите, вам обойдется маленько дороже. Молодежный, так сказать, налог.

– Ладно, только не зарывайся.

– Да пошел ты, – беззлобно, даже ласково сказал хозяин. Через минуту он поставил перед нами две пинты и вернулся на свой пост.

– Который час? – спросил Джулиан.

Я кивнул на часы на стене:

– Почти шесть.

– Отлично. Как я выгляжу?

– Как греческий бог, которого неувядаемый Зевс отправил с Олимпа на землю, дабы он своей бесподобной красотой утер нос нам, простым смертным, – сказал я, что в переводе на человеческий язык означало «выглядишь классно, а что?».

– Ничего. Спросил на всякий случай. Хороший ты парень, Сирил. – Джулиан накрыл ладонью мою руку, от чего меня будто прострелило током, и я представил, как он наклоняется и целует меня в губы. Хотелось бесконечно ощущать его руку на своих пальцах. Джулиан взглянул на меня и чуть нахмурился – наверное, уловил чувство, которое даже он пока еще не мог понять.

– Ты тоже… – начал я, под влиянием минуты готовый выразить весь свой восторг и выдать себя с головой, но тут распахнулась дверь и в зал вошли две девушки, причем одна из них, как ни странно, показалась знакомой. Единственные женщины в пабе, они беспокойно озирались, но потом та, вроде бы знакомая, увидела Джулиана и, улыбнувшись, направилась к нам.

– Бриджит! – Джулиан сдернул руку с моей ладони и расплылся в широкой улыбке. – Наконец-то! Я знал, что ты придешь.

– Ничего ты не знал. – Девушка ему подмигнула. – Поди, молился, чтоб мечты твои сбылись.

Теперь я узнал официантку из парламентского буфета, которая нынче была в броском красном платье, туго облегавшем грудь, а макияж ее мог сравниться с боевой раскраской индейца. Вторая девушка, чуть моложе, низенькая и совсем не накрашенная, олицетворяла понятие «серая мышка»: блеклые темные волосы, очки с толстыми стеклами и такая мина, будто только что она проглотила нечто несъедобное. В общем, этакий вариант Сирила при Джулиане в облике Бриджит. Сердце мое ухнуло, когда я это понял. Я посмотрел на своего друга, и тому хватило совести отвести взгляд.

– Что выпьете, дамы? – спросил Джулиан, хлопнув в ладоши.

– Тут стулья чистые? – Вторая девушка вытянула из рукава носовой платок и протерла сиденье.

– На них покоились лучшие задницы Дублина, – сказал Джулиан. – Садись смело, дорогуша, и если подцепишь какую-нибудь заразу, я обязуюсь оплатить счет ветеринара.

– Прелестно. Вы истинный джентльмен.

– Нам – коктейли «Снежок», – сказала Бриджит. – Знакомьтесь, моя подруга Мэри-Маргарет.

– Ты помнишь Сирила?

– Разве его забудешь? Сказочного бельчонка Сирила.

– Сказочный бельчонок! – Джулиан зашелся смехом.

– У тебя ангельское личико, тебе не говорили? – Бриджит посмотрела на меня в упор, а затем сообщила Джулиану: – По-моему, он нецелованный.

Я себя чувствовал особью, которую два ученых изучают под микроскопом.

– Я выпью апельсиновый сок. – Мэри-Маргарет чуть возвысила голос.

– Два «Снежка», – сказала Бриджит.

– Два «Снежка»! – крикнул Джулиан бармену и, показав на наши почти пустые стаканы, добавил: – И еще две пинты обычного!

– Я окосею, – сказала Мэри-Маргарет, – а мне вставать в шесть утра. Завтра мессу служит отец Дуайер, у него всегда чудесные проповеди.

– Ты еще ни капли не выпила, – возразила Бриджит. – Ничего, от одного коктейля не сопьешься.

– Ладно, но только один. Ты меня знаешь, я не пьяница.

– Привет, Мэри-Маргарет. – Джулиан подмигнул девушке и кивнул на меня: – Познакомься, мой приятель Сирил.

– Ты его уже представил. Думаешь, у меня память девичья?

– И что скажешь?

– О чем?

– О бельчонке Сириле.

– А что я могу сказать? – Мэри-Маргарет оглядела меня, словно чудище, которое, к несчастью, выползло на морской берег неподалеку от нее.

– Давеча в общественном туалете один педик хотел ему отсосать.

У всех отвисла челюсть: у меня – от ужаса, у Мэри-Маргарет – от шока, у Бриджит – от восторга.

– Не было этого! – крикнул я, очень некстати пустив петуха. – Врет он!

– Такие разговоры не по мне, я не такая. – Мэри-Маргарет отвернулась к подруге, но тут как раз подоспели коктейли, и она, понюхав напиток, залпом опорожнила стакан, даже не поморщившись. – Эти парни случайно не пошляки? А то я, знаешь ли, не люблю пошляков. Пожалуй, я выпью еще один коктейль, раз такое дело.

– Два «Снежка»! – гаркнул Джулиан.

Повисло молчание. Мэри-Маргарет снова меня оглядела, и я, похоже, произвел еще худшее впечатление, если только это возможно.

– Как там тебя… Сесил? – спросила она.

– Сирил, – сказал я.

– Сирил, а дальше?

– Сирил Эвери.

– Что ж, – фыркнула девица, – бывают имена и хуже.

– Спасибо.

– Я пришла только потому, что Бриджит меня попросила. И знать не знала о встрече двое на двое.

– Я тоже не знал, – сказал я.

– Я вовсе не такая.

– Как там дела в буфете? – спросил Джулиан. – Президент Эйзенхауэр нынче не заглядывал?

– Мистер Эйзенхауэр – американский президент, – презрительно сказала Мэри-Маргарет. – Наш президент – мистер О'Келли. Как можно этого не знать?

Джулиан закатил глаза:

– Я пошутил. Шуток не понимаешь, что ли?

– Я не люблю шутки.

– А я даже не слышала о президенте Эйзафлауэре, – пожала плечами Бриджит.

– Эйзенхауэре, – поправил я.

– Эйзафлауэре, – повторила Бриджит.

– Ну пусть так.

– Мэри-Маргарет, ты тоже работаешь в буфете? – спросил Джулиан.

– Вот еще! – Подобное предположение девицу как будто обидело, невзирая на присутствие подруги. – Я младший помощник кассира в отделе обмена валюты в Ирландском банке, что на площади Колледж-Грин.

– Не может быть!

– Может.

– Да ну, заливаешь.

– С какой стати?

– Ладно, тогда скажи что-нибудь по-норвежски.

Мэри-Маргарет тупо уставилась на Джулиана, потом посмотрела на Бриджит, которая игриво шлепнула его по плечу, там и оставив руку, и мне захотелось схватить с соседнего столика нож, чтобы к чертовой матери отсечь ей лапу.

– Не обращай внимания, – звонко рассмеялась Бриджит. – Он выпендривается.

– И еще выкобениваюсь, – поддержал Джулиан.

– Это у тебя хорошо получается.

– Чушь какая-то, – тихо проговорил я.

– В Норвегии норвежские кроны, – с каменным лицом заявила Мэри-Маргарет, глядя в сторону. – По правде, они мне не особо нравятся. Когда пересчитываешь купюры, на пальцах остаются следы краски, а это не по мне. Я люблю валюту, которая не пачкается. Вот австралийские банкноты чистенькие. И деньги их ближайших соседей, новозеландцев.

– Господи, ты просто прелесть! – восхитился Джулиан. Он посмотрел на пустые стаканы и пихнул меня – мол, требуется новый заход. Нам подали заказанную мною выпивку.

– Однако это всеобщее заблуждение, – сказал я. – Новая Зеландия – вовсе не ближайшая соседка Австралии.

– Не пори чушь, – скривилась Мэри-Маргарет.

– Ничего я не порю. Папуа – Новая Гвинея ближе. Мы это проходили по географии.

– Нет такой страны.

– А вот и есть, – сказал я, не зная, как доказать свою правоту.

– Перестань заигрывать с бедной девушкой, – вмешался Джулиан. – Уймись со своими сальностями, а то она с тебя живого не слезет.

– Я работаю в отделе обмена иностранной валюты в Ирландском банке, что на площади Колледж-Грин, – сказала Мэри-Маргарет, видимо решив, что мы уже запамятовали эту информацию. – И, наверное, лучше тебя разбираюсь в географии.

– Выходит, нет, если ты не слышала о Папуа – Новой Гвинее, – пробурчал я, уткнувшись в пинту.

– А я купила новые чулки, – ни к селу ни к городу сообщила Бриджит. – Сегодня первый раз надела. Как вам? – Развернувшись на стуле, она выставила ноги в проход. Образчиков для сравнения я видел мало, но эти конечности, бесспорно, были что надо, если вы любитель женских ножек. Да и вся она, с головы до пят. Мне оставалось только любоваться тем, как распалился Джулиан. Этот горящий взгляд мне был хорошо знаком по собственному отражению в зеркале.

– Роскошные чулочки. – Джулиан подмигнул Бриджит: – Спорим, я тебя уговорю их снять?

– Нахал! – Бриджит рассмеялась и снова шлепнула его по плечу, а затем переключилась на меня: – Как оно ничего, Сирил? Что новенького?

– Особых новостей нет. Я получил высший балл за сочинение о папе Бенедикте XV и его усилиях по мирному урегулированию в годы Первой мировой войны.

– И ты только сейчас об этом говоришь?

– Так ты не спрашивала.

– Ей-богу, они отличная пара, – сказал Джулиан, переводя взгляд с Мэри-Маргарет на меня.

– Это я… или здесь воняет? – сморщилась Мэри-Маргарет.

– Наверное, ты, – ответил Джулиан. – На этой неделе мылась?

– Я хотела сказать, это я одна так думаю или здесь вправду воняет? – озлилась девушка.

– Да, как будто припахивает мочой, – сказала Бриджит.

– Бриджит! – вскинулась Мэри-Маргарет.

– Мы сидим у лестницы, что ведет в сортир, – пояснил Джулиан. – Давай, Мария Магдалина, сунься за угол – и увидишь мужиков с их хозяйством наружу.

– Меня зовут Мэри-Маргарет, а не Мария Магдалина.

– Виноват, оговорился.

– И я прошу при мне не упоминать мужского хозяйства.

– А что в нем плохого? – удивился Джулиан. – Не будь его, и нас бы не было на свете. Без своего инструмента я бы просто зачах. Он мой лучший друг – после Сирила, конечно. А уж ты решай сама, с кем из них мне веселее.

Я, уже слегка захмелевший, улыбнулся: что ж, это приятно, когда ты рангом выше члена.

– Ты же знаешь, Бриджит, я не люблю похабщину, – сказала Мэри-Маргарет. – Я не такая.

– Все парни помешаны на своих причиндалах, – покачала головой Бриджит. – Ни о чем другом не говорят.

– Неправда, – возмутился Джулиан. – Вот совсем недавно мы с одноклассником говорили о квадратных уравнениях. Хотя, надо признать, в этот момент мы оба отливали и я кинул взгляд на его болт, дабы убедиться, что мой больше.

– С кем это? – спросил я, чувствуя шевеление в промежности.

– С Питером Трефонтеном.

– И как у него?

– Маленький. Да еще какой-то кривой.

– Хватит уже, а? – сказала Мэри-Маргарет. – Утром мне рано вставать…

– Да, ты говорила, на мессу к отцу Дуайеру. Вот у него-то наверняка коротыш.

– Бриджит, если он не перестанет, я уйду.

– Заканчивай, Джулиан, – сказала Бриджит. – Ты смущаешь девушку.

– Ничего я не смущаюсь, – возразила Мэри-Маргарет, красная как рак. – Мне противно. Это большая разница.

– Все, о болтах больше ни слова. – Джулиан от души приложился к стакану. – Хотя тебе, наверное, интересно узнать, что много лет назад, когда мы с Сирилом были совсем маленькие, он просил показать мою штуковину.

– Вранье! – всполошился я. – Это он меня просил!

– В этом ничего постыдного, Сирил, – осклабился Джулиан. – Просто детские шалости, только и всего. Ты же не педик какой-нибудь.

– Я не просил его показать, – повторил я, и от смеха Бриджит плюнулась коктейлем.

– Если вы и дальше будете… – начала Мэри-Маргарет.

– Не просил! – не унимался я.

– Вообще-то он у меня красавец, – сообщил Джулиан. – Скажи, Сирил?

– Я-то откуда знаю? – Я покраснел до корней волос.

– Так мы живем в одной комнате. Не притворяйся, будто ни разу на него не глянул. Я вот твой видел. Могу сказать, ничего себе. Конечно, меньше моего, но больше, чем у Питера Трефонтена, даже лежачий, потому как, согласись, встает у тебя нечасто. Уж с этим ты не будешь спорить, верно?

– Господь милосердный! – Казалось, Мэри-Маргарет сейчас хлопнется в обморок. – Бриджит, я хочу домой.

– Вообще-то, Мэри-Маргарет, ты единственная в нашей компании, кто не видел моего красавца. Что, боюсь, делает тебя белой вороной.

Все молчали, переваривая услышанное. В животе у меня екнуло, едва я сообразил, что в самоволки-то мы бегали вдвоем, но иногда Джулиан смывался один. И возможно, нашел себе напарника, вместе с которым ходил по бабам. Мысль, что у него есть иная жизнь за пределами нашей дружбы, ранила в самое сердце. Невыносимо было думать, что Бриджит, значит, видела его штуковину, и совсем не важно, что она с ней делала – просто смотрела, или трогала, или сосала, или даже впустила в себя. Впервые с детства я себя чувствовал обиженным ребенком.

– Язык у тебя без костей. – Бриджит, казалось, была одновременно смущена и взволнована его откровением.

– Зато твой-то до чего хорош, – ухмыльнулся Джулиан и притянул ее к себе.

Мы и глазом моргнуть не успели, как они уже целовались. Я уставился в стакан, потом чуть дрожащей рукой поднес его к губам и, залпом осушив, огляделся вокруг, словно ничего такого не происходило.

– Затейливый здесь потолок, верно? – Я задрал голову, чтобы не видеть, как парочка тискается.

– Моя мать в Легионе Марии, – известила Мэри-Маргарет. – Не представляю, что она сказала бы о таком поведении.

– Расслабься. – Джулиан наконец-то выпустил Бриджит и удовлетворенно откинулся на стуле. Весь его вид говорил: я молод, хорош собой, люблю женщин, а они любят меня, и уж я дам жару, как только сброшу оковы средней школы.

– Тебе нравится в буфете, Бриджит? – Я отчаянно желал сменить тему.

– Что? – не поняла девушка. Похоже, страстный поцелуй ее разбередил, и по лицу ее было видно, что больше всего ей хочется, чтобы мы с Мэри-Маргарет куда-нибудь свалили, а они с Джулианом отправились в известное им местечко и занялись известным им делом. – Какой еще буфет?

– Тот, в котором ты работаешь. О каком еще я могу спрашивать? Парламентский буфет.

– Ах, этот. Ну что, день-деньской помираем со смеху. Да нет, шучу я, Сирил, там все нормально. Депутаты – подхалимы, ни один не устоит, чтоб не шлепнуть тебя по заднице, но зато они щедры на чаевые, потому как знают, что иначе в другой раз миссис Гоггин посадит их за плохой столик, откуда не подлижешься к министру.

– Это она тогда нас прищучила? – спросил Джулиан.

– Она самая.

– Да уж, крутая тетка.

– Нет, она хорошая, – покачала головой Бриджит. – Требовательная, но сама работает больше всех. Никогда не прикажет сделать такое, за что сама не возьмется. И не ставит из себя, как другие. Нет, я не позволю сказать о ней худого слова.

– Вот и ладно, – согласился Джулиан, вскинув пинту: – За миссис Гоггин!

– За нее! – Бриджит подняла свой стакан, не оставив Мэри-Маргарет и мне иного выбора, как присоединиться к тосту.

– А у вас в Ирландском банке есть своя миссис Гоггин? – спросил Джулиан.

– Нет, у нас мистер Феллоуз.

– Он тебе нравится?

– Не мое дело оценивать начальников.

Джулиан посмотрел на Бриджит:

– Она всегда такая веселая?

– Чего-то мочой воняет еще сильнее, – сказала Бриджит. – Может, куда-нибудь пересядем?

Мы огляделись, но зал уже был битком набит работягами; нам еще повезло, что мы хоть где-то сидели.

– Все занято. – Джулиан зевнул и приложился к пинте. – Хорошо, отсюда не турнули. Завсегдатаи, спаси господь, они могут.

– Нельзя ли без этого? – сказала Мэри-Маргарет.

– Без чего?

– Без поминания имени Господа нашего всуе.

– А чего такого? Или в свой обеденный перерыв Бог заглянул в отдел обмена иностранной валюты в Ирландском банке, что на площади Колледж-Грин, и сказал, мол, не надо трепать его имя?

– Ты не читал десять заповедей?

– Нет, зато видел фильм.

– Бриджит, это уж ни в какие рамки. Мы что, весь вечер будем слушать всякую ахинею?

– Если на то пошло, столица Папуа – Новой Гвинеи – Порт-Морсби. – Я чувствовал, что зал слегка кружится. – В следующем месяце будет десять лет, как страна добилась независимости от Австралии.

Мэри-Маргарет посмотрела на меня как на слабоумного и обратилась к Джулиану:

– У твоего дружка непорядок с головой, что ли?

Тот ответил вопросом:

– Как ты считаешь, Юл Бриннер лысый или бреется специально для ролей?

– Бриджит!

– Он шутит, Мэри-Маргарет. Не обращай внимания.

– Мне не нравятся шутки о Юле Бриннере, который так вдохновенно сыграл фараона Рамсеса. Прошу говорить о нем уважительно.

– Он твой приятель, что ли? – спросил Джулиан. – Надо же, в каких кругах ты вращаешься – Юл Бриннер, мистер Феллоуз.

– Господь дал, Господь и взял, – ни с того ни с сего брякнула Мэри-Маргарет.

– Так я и есть Господь, – заявил Джулиан.

– Что? – опешила девица.

– Говорю, я – Господь. Мой отец, он тоже Господь, послал меня на землю, дабы я наставил человеков на путь истинный. Мы с папой желаем, чтобы все сорвали с себя одежды и совокуплялись, будто дикие собаки в течке. Если ты читала Книгу Всех Начал, там, глава первая, стих первый, сказано, что Адам и Ева были голые: и создал Бог мужчину и женщину, и не было на них даже нитки единой, и улеглась женщина наземь, и сотворил с нею мужчина безумства всякие, и была женщина сисястою и в рот брала с заглотом.

– В Библии этого нет! – Сжав кулаки, Мэри-Маргарет навалилась на стол, готовая вцепиться Джулиану в глотку.

– Ну, может, про большие сиськи там не сказано, но все остальное именно так.

– И ты, Бельчонок, дружишь с человеком, который тебя сбивает с панталыку? – обратилась ко мне Мэри-Маргарет.

– Меня зовут Сирил! – огрызнулся я.

– Простите, о чем речь? – спросила Бриджит, заметно опьяневшая. – Я замечталась, думала о Кэри Гранте. Неужто я одна считаю его самым красивым мужчиной на свете?

– О присутствующих, конечно, не говорят, но только слепой не назовет Бельчонка Сирила очаровашкой, – сказал Джулиан. – И раз уж мы коснулись темы писаных красавцев, вы заметили, кто сидит у стойки?

Мы взглянули на шесть-семь неподвижных фигур, уставившихся на свои отражения в зеркальной стенке бара.

– Кто? – Бриджит схватила Джулиана за руку. – Кто там? Говорят, Бинг Кросби приехал на чемпионат по гольфу. Это он?

– Вон тот, в самом конце. – Джулиан указал на тучного темноволосого мужчину с брыластым лицом, сидевшего у края стойки возле захватанной стеклянной перегородки. – Не узнаете, что ли?

– Похож на отца Дуайера, – сказала Мэри-Маргарет. – Но того в жизнь сюда не заманишь.

– Маленько смахивает на моего дядюшку Диармуида, – поделилась Бриджит. – Только два года назад дядька помер, так что это не он.

– Это Брендан Биэн! – Джулиан изумился, что мы не узнали человека.

– Кто? – переспросила Бриджит.

– Брендан Биэн.

– Писатель? – уточнил я. Я молчал долго, и Джулиан окинул меня таким взглядом, словно уже успел обо мне забыть.

– Ну да, писатель, – сказал он. – Не молочник же.

– Тот, что написал автобиографический роман «Малолетний преступник»? – спросила Мэри-Маргарет.

– И пьесу «Странный парень». Великий дублинец.

– Кажется, он жуткий пьяница?

– Сказала девица, прикончившая четвертый «Снежок».

– Отец Дуайер говорит, пьеса ужасная. А папа не разрешает держать в доме книгу о тюрьме.

– Мистер Биэн! – крикнул Джулиан и замахал рукой. – Мистер Биэн!

Человек у стойки обернулся, и при виде нашей молодой компании его презрительная мина сменилась улыбчивой.

– Тут я, – откликнулся он. – Мы знакомы?

– Нет, но мы вас знаем. Мы с приятелем учимся в Бельведере и ценим литературу, даже не угодную иезуитам. Не присоединитесь к нам? Я почту за честь угостить вас пивом. Сирил, закажи пинту для мистера Биэна.

– Принято. – Писатель сполз с табурета, подошел к нам и, прихватив стул от соседнего столика, втиснулся между Мэри-Маргарет и мной, не потревожив Джулиана и Бриджит. Усевшись, он оглядел свою соседку, затем перевел взгляд на ее грудь: – Славная парочка. – Он проследил за прибытием выпивки и манипуляциями Джулиана, который забрал у меня деньги и вручил их бармену. – Маленькие, но не чрезмерно. Как раз по мужской руке. Я всегда говорил, что залог счастливого брака в том, чтобы женины округлости идеально умещались в мужниной ладони.

– Святители небесные! – Мэри-Маргарет, похоже, опять изготовилась к обмороку либо к пощечине, но Джулиан ей помешал:

– Я читал ваш роман, мистер Биэн.

– Отбросим церемонии. – Писатель вскинул руку и благодушно улыбнулся. – Зови меня просто «мистер Биэн».

– Я так вас и называю, – засмеялся Джулиан.

– Зачем ты его прочел? Больше нечем заняться, что ли? Сколько тебе лет?

– Пятнадцать.

– Что? – встрепенулась Бриджит. – Ты говорил, тебе девятнадцать.

– Мне девятнадцать, – весело подтвердил Джулиан.

– В пятнадцать лет я не книжки читал, а неустанно дергал своего дружка, – сказал Биэн. – Вот чем надо заниматься, парень.

– Я не такая. – Мэри-Маргарет ополовинила уже пятый стакан. Направление разговора ее так пугало, что ей пришлось заказать и шестой коктейль.

– Мой отец пытался запретить ваш роман, – сказал Джулиан. – Он ненавидит все, связанное с республиканцами, и я хотел понять, из-за чего вся эта кутерьма.

– Кто твой отец?

– Макс Вудбид.

– Адвокат?

– Он самый.

– Тот, кому ИРА отстрелила ухо?

– Да, – кивнул Джулиан.

– Оссподи! – Биэн покачал головой, рассмеялся и, взяв пинту, заказанную Мэри-Маргарет, разом осушил ее на четверть. – Значит, денежки у тебя водятся. Будешь нас поить весь вечер.

– Можно вопрос, мистер Биэн? – Бриджит подалась вперед, и я был уверен, что сейчас она спросит, где наш гость черпает свои идеи либо пишет он на машинке или от руки.

– Если тебе интересно, женюсь ли я на тебе, ответ – нет, а если ты насчет того, чтобы по-быстрому в переулке, тогда – да. – Насладившись долгой паузой, Биэн рассмеялся и прихлебнул пива. – Что, лапки-то подкосились, дорогуша? Не пугайся, я шучу. Кстати, давай-ка глянем на твои ножки. Ну-ка, выстави их сюда. Давай, давай, надо же понять, как оно и что. Опаньки! Совсем недурственные ножки. Слава богу, их у тебя две. И такие длинные!

– А еще есть место, где они соединяются, – усмехнулась Бриджит, и мы с Мэри-Маргарет ошалело замерли, а Джулиан, казалось, вот-вот лопнет от нахлынувшей похоти.

– Он – твой парень? – кивнул на него Биэн.

– Пока не знаю. – Бриджит покосилась на моего друга. – Я еще не решила.

– Я ее обхаживаю, – сказал Джулиан. – Воздействую своим неотразимым обаянием.

– Ой, гляди, чтоб она не попала под мое неотразимое обаяние. – Биэн повернулся ко мне: – Ну а ты что, паренек? Ты как будто витаешь в иных мирах.

– Отнюдь нет, – сказал я, не желая подводить друга. – Вовсю веселюсь.

– Не похоже.

– Ей-богу.

– Ой ли?

– Что – ой ли? – не понял я.

– Я вижу тебя насквозь. – Биэн смотрел мне в глаза. – Ты как стекло. Я вижу тебя до самого донышка твоей души – мрачной пещеры, полной порочных мыслей и греховных фантазий. Молодчина.

Повисло молчание. Всем, кроме Биэна, было неловко.

– Наверное, мне пора домой, – наконец выговорила Мэри-Маргарет, язык у нее заплетался. – Я не хочу здесь оставаться.

– Давай на посошок. – Бриджит, тоже хорошо захмелевшая, помахала рукой, даже не глядя по сторонам, и, к моему удивлению, через минуту нам подали новые порции выпивки.

– В вашей книге все – правда? – спросил Джулиан. – Я говорю о «Малолетнем преступнике».

– А бог его знает. – Биэн мотнул головой, принимаясь за очередную пинту. – Если писать одну правду, выйдет скука смертная, ты не считаешь? Особенно в автобиографии. Я сам не помню, чего там накорябал, может, кого и оклеветал. Из-за этого твой папаша хотел ее запретить?

– Он не одобряет вашего прошлого.

– У вас скандальное прошлое, мистер Биэн? – спросила Бриджит.

– Оно у меня разное. Что именно ему не нравится?

– Скажем, ваша попытка взорвать ливерпульские доки. За что вас, собственно, и упекли в тюрьму.

– Папаша, значит, не сострадатель?

– Он хочет, чтобы вернулась власть англичан. Стыдится, что родился и вырос в Дублине.

– Что ж, у каждого свои недостатки. А ты что, вьюнош, скажешь? – обратился ко мне Биэн.

– Мне все равно. Я политикой не интересуюсь.

– Скажи ему, кто твоя мать, – подтолкнул меня Джулиан.

– Но я же ее не знаю.

– Как это? – удивился Биэн.

– Он приемыш, – пояснил Джулиан.

– И ты не знаешь, кто твоя мать?

– Нет.

– Тогда почему он?..

– Скажи, кто твоя приемная мать, – велел Джулиан.

Я уткнул взгляд в стол и, ковыряя пятно на скатерти, тихо проговорил:

– Мод Эвери.

– Кто? – Биэн отставил стакан и посмотрел на меня насмешливо и недоверчиво. – Мод Эвери, написавшая «И жаворонком, вопреки судьбе…»?

– Она самая.

– Один из лучших авторов, каких Ирландия дала миру вообще. – Биэн раз-другой прихлопнул ладонью по столу. – Знаешь, я тебя припоминаю. Ты был на ее похоронах. Там я тебя и видел.

– Конечно, я был на похоронах. Она же моя приемная мать.

– Душа ее упокоится в Господней благодати, – пропела Мэри-Маргарет, и от ее набожного тона я презрительно скривился.

– Прям как сейчас вижу: ты в темном костюмчике, сидишь рядом с отцом в первом ряду.

– Рядом с приемным отцом, – влез Джулиан.

– Заткнись, а? – Я редко на него досадовал, но сейчас не сдержался.

– Ты прочел молитву.

– Да.

– И спел псалом.

– Нет, пел не я.

– Чудесная мелодия. Все растрогались до слез.

– Да нет, я не умею петь.

– Будто слушаешь ангельский хор, сказал Йейтс. А О'Кейси признался, что первый раз в жизни плакал.

– Ничего я не пел, – повторил я.

– Тебе известно, как высоко мы ценили твою матушку?

– Я не очень хорошо ее знал, – сказал я, жалея, что Джулиан затеял этот разговор.

– Как так? – нахмурился Биэн. – Она же твоя мать.

– Приемная, – в несчетный раз уведомил я.

– А когда тебя усыновили?

– Трех дней от роду.

– Трех лет?

– Дней.

– Трех дней от роду? Тогда, что ни говори, она твоя настоящая мать.

– Мы не были близки.

– Ты прочел ее книги?

– Нет.

– Ни одной не читал?

– Ни одной.

– Я ему говорил, – опять встрял Джулиан, как будто недовольный тем, что его исключили из беседы.

– Даже «И жаворонком, вопреки судьбе…»?

– Почему все пристают ко мне с этой книгой? Нет, даже ее не читал.

– Вон как. Непременно прочти, если у тебя есть хоть малейший интерес к ирландской литературе.

– Именно такой и есть, – сказал я.

– Надо же! – Биэн переводил взгляд с Джулиана на меня и обратно. – Твой отец – Макс Вудбид, а твоя мать – Мод Эвери. Кто же ваши родители, девчонки? Папа римский? Альма Коган? Дорис Дэй?[20]

– Я в сортир. – Я встал и оглядел компанию. – Надо отлить.

– Необязательно об этом сообщать, – надулась Мэри-Маргарет.

– Да пошла ты! – Меня разбирал неудержимый смех.

– Знаешь, что я тебе скажу, голубушка… – Биэн ласково улыбнулся Мэри-Маргарет, – если хочешь маленько раскрепоститься, ступай вместе с ним. Уверен, он найдет способ, как тебя расшевелить. Не трясись ты над своим добром, все равно когда-нибудь его да лишишься. Как и он. Что касаемо этой парочки, – он кивнул на Джулиана и Бриджит, – они, я думаю, уже прекрасно знают, что к чему. Вон парень готов ей воткнуть прямо здесь, под столом.

Ответа Мэри-Маргарет я не услышал, потому что уже качко спускался в туалет, где обильно отлил, раскаиваясь, что вообще пришел в этот бар. Сколько еще Биэн проторчит за нашим столиком? Почему Джулиан ничего не сказал о посиделках двое на двое? Боялся, что я не пойду? Да я бы все равно пошел. Уж лучше видеть воочию все его выходки, нежели одному куковать в пансионе и представлять, чем он занят.

Когда я вернулся из туалета, Биэн опять сидел у барной стойки, а Бриджит гладила по руке Мэри-Маргарет, которая платком утирала слезы и приговаривала:

– Он совсем обнаглел… Только гулящая на такое способна…

– Не расстраивайся, – сказала Бриджит. – Это американцы придумали. А он где-то краем уха слыхал.

– По-моему, твой черед, Сирил. – Джулиан кивнул на девушек и закатил глаза.

– Так и будем сидеть здесь до ночи, что ли? – спросила Бриджит.

– Я тут минуты не останусь, – сказала Мэри-Маргарет. – А этот урод при всех говорит о таких вещах. Мои интимные места – это мое сугубо личное дело. – Она вскочила, впервые проявив какую-то живость, и через весь зал крикнула: – Жаль, тебя не сгноили в тюрьме, похабник!

От смеха Биэн затрясся и отсалютовал ей пинтой, а выпивохи вокруг загудели:

– Ишь как она тебя, Брендан!.. Ай да сучонка!..

Мэри-Маргарет как будто решала, разрыдаться ей или впасть в ярость и по кирпичику разнести этот бар. Джулиан попытался спасти вечер:

– В Дублине полно всяких мест. Можем поваляться на лужайке Тринити-колледжа, посмотреть, как гомики играют в крикет.

– Пойдем! – обрадовалась Бриджит. – Погода расчудесная, а они такие красивые в своей белой форме.

– Если вдруг на траве ты продрогнешь, я знаю, как тебя согреть, – посулил Джулиан, и она захихикала.

Допив, что оставалось в стаканах, мы встали и пошли к выходу; я хотел спросить Джулиана, нельзя ли куда-нибудь пойти только нам вдвоем, и, протискиваясь к нему, случайно задел Мэри-Маргарет.

– Поаккуратнее нельзя? – рявкнула девица. – Вежливость стоит дешево, а ценится…

– Извини. – Я боялся смотреть на нее, дабы не превратиться в камень.

На улицу мы с ней вышли хмурые и понурые, а Джулиан и Бриджит буквально висли друг на друге.

– Что ты сказал, Сирил? – Джулиан выглянул из-за плеча подруги, которая прямо-таки впилась ему в шею, точно хмельной вампир.

– Я ничего не говорил.

– Да? А по-моему, ты сказал, что проводишь Мэри-Маргарет до автобусной остановки и поедешь в общагу. Увидимся уже утром.

– Ничего подобного! – Я обалдело помотал головой.

– Кажется, ты хочешь меня соблазнить? – Бриджит подмигнула Джулиану и прижалась к нему еще теснее.

Я отвернулся и увидел машину, которая вылетела с Дейм-стрит, на бешеной скорости пронеслась по Уэстморленд-стрит и, взвизгнув тормозами, остановилась возле нас.

– Что за дела? – опешил Джулиан.

Два человека в балаклавах, выскочившие из машины, сграбастали его и подтащили к багажнику, уже открытому третьим человеком в маске. Неизвестные затолкали Джулиана внутрь, захлопнули крышку прыгнули в машину и рванули с места. Все это длилось не больше тридцати секунд. Машина промчалась по О'Коннелл-стрит и скрылась из виду. Я смотрел ей вслед, не в силах уразуметь безумную сцену, только что разыгравшуюся на моих глазах. Лишь благодаря хорошей реакции я успел подхватить Мэри-Маргарет, когда она перегнулась пополам и стала блевать полудюжиной оприходованных «Снежков», но потом, увлекая меня, девица рухнула на тротуар, и я приземлился на нее сверху. В этой двусмысленной позе нас и застала прохожая старуха, которая огрела меня зонтиком, обозвала нас животными и потребовала немедленно прекратить бесстыдство, иначе она вызовет полицию и нас арестуют за нарушение приличий в общественном месте.

Выкуп

Обилие орфографических и синтаксических ошибок в требовании выкупа свидетельствовало о полной безграмотности похитителей, но они, к их чести, были чрезвычайно вежливы.

Здрасьте. Парень у нас. Нам ведомо что его папаша богатый предатиль дела объеденения Ирландии и по тому хотим 100000 фунтов а то запросто прострелим ему башку.

Ожидайте указаний.

Спасибо. Всего наилутшего.

Через несколько часов все выпуски новостей начинались рассказом о похищении, а все газеты поместили кошмарную фотографию Джулиана, на которой он выглядел ангелочком в школьной форме. По распоряжению комиссара полиции информация подавалась скупо и лишь подтверждала, что в центре города средь бела дня похищен пятнадцатилетний сын одного из самых видных ирландских адвокатов. На спешно созванной пресс-конференции комиссар уходил от вопросов об Ирландской республиканской армии и Приграничной войне и только заявил, что ни один полицейский не успокоится, покуда мальчик не будет найден, но поскольку время позднее, всерьез поисками займутся завтра с девяти утра.

Бриджит, Мэри-Маргарет и меня привезли в участок на Пирс-стрит, где девушек усадили в коридоре, а меня отвели в отдельную комнату. Я спросил, почему так, и мне ответили: дабы оградить девиц от приставаний на полицейской территории. Не знаю, что в моей внешности выдавало половозрелого насильника, но я, как ни странно, счел это комплиментом. Мне дали чашку чересчур сладкого теплого чая и початый пакетик бисквитов; лишь когда дрожь моя стала стихать, я понял, что трясло меня с той самой минуты, как машина с Джулианом в багажнике умчалась с Уэстморленд-стрит. Почти час я сидел в одиночестве, а потом дверь отворилась и, к моему изумлению, на пороге возник мой приемный отец.

– Чарльз?

Я встал и подал ему руку – рукопожатие он предпочитал всем другим видам приветствий. На похоронах Мод я хотел его обнять, но он шарахнулся от меня как от прокаженного. Мы не виделись несколько месяцев, и он стал еще смуглее, словно только что вернулся из южного отпуска. Шевелюра его, уже обретавшая благородную седину, претерпела разительную перемену и вновь была иссиня-черной.

– Что ты здесь делаешь?

– Сам толком не знаю. – В тюрьме Чарльз провел два года, размышляя над своими налоговыми махинациями, но сейчас огляделся с таким интересом, словно впервые очутился в полицейском изоляторе. – Когда в банк пришли фараоны, я, надо сказать, маленько струхнул. Решил, опять по мою душу! Но оказалось, тебя задержали, и на твоем допросе должен присутствовать родитель или опекун, а я, выходит, всех ближе к этой роли. Как ты вообще, Сирил?

– Так себе. Пару часов назад моего лучшего друга похитили и куда-то увезли. Я даже не знаю, жив ли он.

– Паршиво, – покачал головой Чарльз. – Ты слышал, Шон Лемасс стал новым премьер-министром? Как он тебе? Мне не нравится, что он так сильно напомажен. Вид какой-то зловещий.

Тут с чашкой чая и папкой в руках в комнату вошел пожилой полицейский, представившийся сержантом Каннейном.

– Вы отец мальчика? – спросил он, усаживаясь.

– Приемный отец, – уточнил Чарльз. – Сирил не настоящий Эвери, что по нему и видно. Мы с женой усыновили его младенцем, совершив акт милосердия.

– Ваша жена сейчас тоже прибудет?

– Случись это, я был бы потрясен. Несколько лет назад Мод умерла. Рак. Она одолела опухоль в слуховом канале, но позже та захватила язык и гортань – и всё. Занавес.

– Мои соболезнования, – сказал сержант, но Чарльз отмахнулся:

– Пустяки, пустяки. Время – лучший лекарь. Кроме того, у меня были запасные варианты. Однако что стряслось, сержант? По радио я кое-что слышал, но в целом пребываю в неведении.

– Получается, ваш сын…

– Приемный сын.

– Получается, Сирил и его друг Джулиан в нарушение школьных правил самовольно покинули пределы интерната и отправились на свидание с девушками в баре «Палас» на Уэстморленд-стрит.

– Речь о тех девушках, которых я видел в коридоре? Одна заливается в три ручья, другая как будто изнемогает под тяжестью своих грудей.

– Именно о них, – ответил сержант, а я смущенно отвернулся.

– Какая твоя, Сирил? – спросил Чарльз. – Рёва или грудастая?

Я закусил губу не зная, что ответить. Строго говоря, ни та ни другая не была моей девушкой, но если уж требовалось разбить нас на пары, имелся только один верный ответ.

– Рёва, – сказал я.

Чарльз разочарованно прищелкнул языком.

– Знаете, сержант, – сказал он, – если б пришлось делать ставки, я бы поставил на его ответ «рёва», но в душе все-таки надеялся, что он скажет «грудастая». Порой я думаю: где же я допустил ошибку? Ведь я растил его не для почтенных женщин.

– Мистер Эвери! – Сержант явно сдерживался. – Я должен задать вашему сыну… вашему Сирилу… задать Сирилу несколько вопросов. Не могли бы вы немного помолчать?

– Конечно, конечно! Однако история жуткая. Кстати, кто такой Джулиан, которого похитили?

– Мой сосед по комнате, – сказал я. – Джулиан Вудбид.

Чарльз аж взвился:

– Неужто сынок Макса Вудбида?

– Именно так, сэр, – сказал сержант.

– Ба! – воскликнул Чарльз и вдруг захлопал в ладоши. – До чего забавно! Этот Макс Вудбид когда-то был моим поверенным. Конечно, в то время он не был столь известен. На мне-то, можно сказать, он и сделал себе имя. Мы были закадычными друзьями, но потом я, безропотно сознаюсь, принял кое-какие ошибочные решения на марьяжном фронте и, скажем так, из своего садового шланга оросил чужой палисад. Точнее, палисад Макса. Он об этом проведал и здорово мне накостылял. – Чарльз грохнул кулаком по столу, от чего мы с сержантом подпрыгнули, а из чашки выплеснулся чай. – И я, поверьте, не держал на него зла. Ни секунды. Он был в своем праве. Но потом я угодил в тюрьму, а он за бесценок купил мой дом и вышвырнул на улицу мою хворую жену и приемного сына. Вот этой подлости я ему никогда не прощу. Однако я понимаю, как ужасно потерять ребенка. Родители не должны хоронить детей. У меня была дочь, которая прожила всего пару дней…

– Прошу вас, мистер Эвери! – Сержант потер виски, словно у него начиналась мигрень. – Пока что никто никого не потерял.

– Ну хорошо, пусть будет «запропастившееся дитя», если вам угодно. В голове вертится одна цитата, из Оскара Уайльда, кажется. Вы ее не помните?

– Сэр, не могли бы вы умолкнуть, дабы я поговорил с Сирилом?

Чарльз озадачился, словно не понимая, в чем проблема, и ткнул в меня пальцем:

– Так вот он, перед вами. Задавайте любые вопросы, я же вам не мешаю.

– Благодарю вас. Сирил, никакие неприятности тебе не грозят. Только будь со мной честен, хорошо?

– Конечно, сэр. – Я хотел угодить сержанту. – Но можно я спрошу? Вы думаете, Джулиана убили?

– Нет, я так не думаю. Все в самом начале, похитители еще даже не сообщили, куда принести деньги. Какое-то время они будут держать его у себя. В виде, знаешь ли, залога. Но у них нет резона причинить ему вред.

Я облегченно выдохнул. Мысль о смерти Джулиана наполняла головокружительным ужасом, и я сомневался, что сумею пережить его гибель.

– Расскажи, Сирил, зачем вы отправились в город?

– Это была его затея. Я-то думал, мы поглазеем на витрины или сходим в кино, а он, оказывается, договорился о встрече с Бриджит и потащил меня с собой, поскольку та собиралась прийти с подругой. Я бы лучше сходил в парк и покормил уток.

– О господи! – Чарльз закатил глаза.

Сержант проигнорировал его реплику, записал мои слова и задал новый вопрос:

– Как он познакомился с мисс Симпсон?

– А кто это?

– Бриджит.

– Α-a.

– Где они встретились?

– В парламентском буфете, – сказал я. – Недели две назад у нас была экскурсия в Ленстер-хаус.

– Тогда-то они стакнулись, да?

Я пожал плечами, не зная, что на это ответить.

– Эта Бриджит приходила к вам в школу? – спросил сержант. – Оставалась наедине с Джулианом в вашей комнате?

– Нет. – Я покраснел. – Я даже не знал, что Джулиан с ней общается. Наверное, они переписывались, но он и словом о том не обмолвился.

– Скоро мы это выясним. Сейчас наш сотрудник проводит обыск. С минуты на минуту он должен вернуться.

Меня накрыло паникой, в животе возникла противная пустота.

– Какой обыск? – пролепетал я.

– Вашей комнаты. Вдруг что-нибудь подскажет, где искать Джулиана.

– Вы обыщете только его половину комнаты?

– Нет, – нахмурился сержант. – Откуда нам знать, где чья половина. Да и вещи ваши наверняка лежат вперемешку. Извини, Сирил, но твои пожитки тоже осмотрят. Тебе же нечего скрывать, правда?

Казалось, сейчас меня вырвет, я поискал глазами мусорное ведро.

– Тебе нехорошо? – спросил Каннейн. – Ты что-то побледнел.

– Все в порядке. – У меня перехватило горло. – Просто волнуюсь за лучшего друга, вот и всё.

– Хватит причитать! – Чарльз гадливо сморщился. – Прям хлюпик какой-то.

– При тебе он не общался с незнакомцами? – Сержант как будто не заметил вмешательства моего приемного отца.

– Нет.

– А вообще в школе появлялись какие-нибудь подозрительные лица?

– Только священники.

– Не лги мне, – сержант погрозил пальцем, – я вмиг распознаю ложь.

– Тогда вы должны знать, что я говорю правду. Я никого не видел.

– Ладно. У нас есть основания полагать, что похищение было спланировано загодя. ИРА угрожала прикончить мистера Вудбида за его статью в «Санди пресс», опубликованную месяца два назад, где он утверждал, что гимн «Боже, храни королеву» – величайшее музыкальное творение всех времен и народов.

– Я хочу кое-что сказать, – с серьезным видом заявил Чарльз.

– Что такое, мистер Эвери? – опасливо покосился сержант.

– Я еще никому об этом не говорил, но эта комната сродни исповедальне, и хочется быть откровенным, тем более что я среди друзей. Дело в том, что я считаю королеву чрезвычайно привлекательной женщиной. Сейчас ей, кажется, тридцать три, то есть она лет на пять старше дам, с какими обычно я вступаю в отношения, но для нее я бы сделал исключение. В ней есть какая-то изюминка, вы не находите? Конечно, сперва пришлось бы ее маленько разогреть, но стоит распустить корсет…

– Мистер Эвери, мы заняты серьезным делом. Прошу, уймитесь с разговорами.

– Да ради бога! – Чарльз откинулся на стуле и скрестил руки на груди. – Сирил, отвечай сержанту, пока он не засадил нас за решетку.

– Так он ни о чем не спрашивал, – возразил я.

– Неважно. Отвечай.

Я недоуменно посмотрел на следователя.

– Скажи, Сирил, кто-нибудь интересовался вашими планами на день?

– Нет, – ответил я.

– А кто-нибудь знал, что нынче вы собираетесь в бар «Палас»?

– Я сам об этом не знал, пока там не оказался.

– Но Джулиан знал?

– Да, он это спланировал.

– Может, он и уведомил ИРА? – предположил Чарльз.

Сержант Каннейн посмотрел на него как на законченного идиота:

– Зачем?

– Вы правы. Бессмыслица. Продолжайте.

– А мисс Симпсон, Бриджит, она, видимо, знала?

– Я полагаю, да.

– А ее подруга мисс Маффет?

– Мисс Маффет? Это фамилия Мэри-Маргарет?

– Да.

Я чуть не рассмеялся. Она же не такая. Отнюдь не персонаж детского стишка[21].

– Мне неведомо, что она знала и чего не знала.

В дверь постучали, в комнату заглянул молодой полицейский, и сержант, извинившись, вышел в коридор. Через минуту-другую Чарльз нарушил молчание:

– Как поживаешь вообще?

– Хорошо, – сказал я.

– В школе все нормально?

– Да.

– Работы до черта. Тружусь с утра до поздней ночи. Я говорил, что снова женюсь?

– Нет, – удивился я. – Когда?

– Да вот на следующей неделе. Чудесная девушка, зовут Анджела Мэннингтри. Бюст – во, ноги от подмышек. Двадцать шесть лет, служит в министерстве образования – до свадьбы, по крайней мере. Весьма умна, что в женщинах я ценю. Надо бы тебе с ней познакомиться.

– Меня пригласят на свадьбу? – спросил я.

– Ой, нет, – покачал головой Чарльз. – Планируется скромное торжество в узком кругу. Только друзья и родственники. Вот приедешь на каникулы, и я вас познакомлю. Никак не соображу, кем она тебе доводится. Уж точно не мачеха и не приемная мачеха. Прямо головоломка. Надо будет справиться у юристов. Макс – лучший из них, но сейчас, пожалуй, не время для этого. У тебя над глазом ссадина, ты знаешь?

– Да, знаю.

– Ты был ранен, когда отважно пытался вырвать друга из лап похитителей?

– Нет, старуха огрела зонтиком.

– Иначе и быть не могло.

В комнату вернулся сержант Каннейн, он листал какие-то записи.

– У Джулиана была какая-нибудь зазноба, кроме Бриджит? – спросил он.

– Кто? – не понял я.

– Подружка.

– Нет. – Я помотал головой. – Во всяком случае, я об этом не знаю.

– Понимаешь, в вашей комнате мы нашли письма, адресованные Джулиану. Весьма… э-э… пикантные. Эротические, понятно? Черт-те что и сбоку бантик. Девица пишет, как она его любит и что хотела бы с ним сотворить. Да вот беда, послания не подписаны.

Я уставился в стол и попробовал думать о чем-нибудь постороннем, чтобы согнать багровый румянец, заливший мое лицо.

– Я ничего не знаю об этих письмах, – сказал я.

– Право слово, обладай миссис Каннейн хоть вполовину этакой фантазией, я бы досрочно ушел на пенсию, – поделился сержант.

Они с Чарльзом захохотали, а я вперил взгляд в свои ботинки и взмолился, чтобы допрос поскорее закончился.

– Впрочем, все это выглядит довольно безобидно, – сказал сержант. – И наверное, никак не связано с похищением. Но мы должны отработать все версии.

Он перевернул страницу и опять стал читать, шевеля губами; глаза его бегали по строчкам, но потом он нахмурился, чего-то, видимо, не поняв.

– Как по-вашему, что это значит? – Сержант подал письмо Чарльзу и ткнул пальцем в строчку. Мой приемный отец что-то прошептал ему на ухо. – Господь всемогущий! Да какая женщина на такое пойдет?

– Женщина самого высшего сорта, – сказал Чарльз.

– Миссис Каннейн в жизнь не согласилась бы на этакое, она ведь родом из Роскоммона. А вот неизвестная деваха готова это проделать с Джулианом Вудбидом.

– Ах, где мои семнадцать лет! – вздохнул Чарльз.

– Я могу идти? – спросил я.

– Да, свободен. – Сержант собрал бумаги. – Если возникнут вопросы, я с тобой свяжусь. И не волнуйся, Сирил, мы сделаем все возможное, чтобы найти твоего друга.

В коридоре я огляделся, но Бриджит и Мэри-Маргарет там уже не было; я дождался Чарльза, которой как будто удивился, что я все еще здесь, и мы вместе вышли на улицу.

– Ну пока. – Он пожал мне руку. – До новых встреч!

– Веселой свадьбы, – сказал я.

– Ты очень любезен. Надеюсь, твой друг отыщется. Я сочувствую Максу, ей-богу. Если б ИРА похитила моего сына, я бы очень сильно расстроился. Ну, будь здоров, Сирил.

– До свиданья, Чарльз.

Я свернул направо, перешел через мост и зашагал к школе, где меня, разумеется, ожидало наказание.

Обычные пристойные грехи

Похитители указали место, где надлежало оставить 100 000 фунтов, но денег не получили и потому в ближайший вторник выразили свое огорчение, прислав на Дартмут-сквер мизинец с левой ноги Джулиана. Причем сделали это с ненужной жестокостью – адресовали посылку его младшей сестре Алисе, и та, развернув пропитавшуюся кровью бумагу, огласила дом тем же истерическим воплем, который по какой-то неведомой причине уже звучал в нем семь лет назад. К посылке прилагалась записка.

Гоните деньги, а то будет хуже. Всех благ.

Ответное заявление Макса – мол, требуемую сумму невозможно собрать в столь короткий срок – было категорически опровергнуто публикацией в «Дублин ивнинг мейл», утверждавшей, что он располагает ликвидными средствами в полмиллиона фунтов, которые можно снять со счета в течение суток. Заплаканная Элизабет Вудбид, матушка Джулиана и некогда любовница моего приемного отца, выступила по телевидению, умоляя похитителей отпустить ее сына. На шее у нее висел массивный медальон, и кое-кто из наших одноклассников высказал жуткое предположение, что в нем-то и хранится отрезанный мизинец.

Через три дня пришла новая посылка, которую ночью оставили на крыльце дома Вудбидов, но теперь ее вскрыли в присутствии полиции. Внутри лежал большой палец с правой руки Джулиана. Макс снова отказался платить, и тогда в моей комнате, официальном месте паломничества неравнодушных к ситуации, собралась группа желающих доискаться причин этакой черствости.

– Ну и скупердяй! – сказал Джеймс Хоган, несоразмерно высокий парень, по уши влюбленный в актрису Джоан Вудворд, которой он уже больше года писал безответные письма. – Сына увечат, а ему хоть бы хны!

– Не так уж он изувечен, – возразил Джаспер Тимсон, завзятый аккордеонист из соседней комнаты, который досаждал мне тем, что постоянно искал повод пообщаться с Джулианом с глазу на глаз. Однажды я застал их в нашей комнате: на кровати Джулиана они сидели рядышком, пили водку и так безудержно хохотали, что моя ревность чуть не спровоцировала драку. – Вполне можно прожить с девятью пальцами на ногах и девятью на руках.

– Дело не в том, можно прожить или нельзя. – Я был готов врезать Джасперу, если не перестанет нести безмозглую чушь. – Представь, как ему страшно. И больно.

– Он крепкий парень.

– Ты его совсем не знаешь.

– А вот и знаю.

– Не знаешь. Он не твой сосед.

– Я знаю, что такие парни искусственное дыхание делают взасос.

– Заткнись, Тимсон!

– Да пошел ты! Чего раскудахтался, словно заполошная женушка?

– Вы обратили внимание, что сначала они отрезали маленький палец, а потом большой? – спросил Джеймс. – Интересно, у него член длиннее большого пальца?

– Гораздо длиннее, – машинально сказал я, и все на меня вытаращились, удивленные моей осведомленностью в столь интимной сфере. – Мы ведь живем в одной комнате. – Я слегка покраснел. – И потом, член всегда больше пальца.

– У Питера меньше, – сообщил Джаспер, имея в виду своего соседа Питера Трефонтена, о чьем странно кривом инструменте Джулиан поведал в тот роковой вечер в баре «Палас». – А он все равно по комнате разгуливает голышом, словно есть чем гордиться.

Третья посылка пришла ровно через неделю после похищения и была еще страшнее – в коробке лежало правое ухо Джулиана. На обороте открытки фирмы Джона Хайнда (на фоне болотистого пейзажа Коннемары два рыжеволосых ребенка стоят по бокам ослика, груженного торфом) было написано:

Теперь он копия своего папаши.

Это последнее придупреждение.

Не будет денег, пришлем его башку.

Кумекайте, хороших выходных.

Вновь собрали пресс-конференцию, на сей раз в отеле «Шелбурн», но теперь, когда Джулиан лишился трех частей тела, прежнее сочувствие к Максу испарилось бесследно. Журналисты выражали мнение всей страны, считавшей, что для Макса деньги дороже родного сына; народ так взбаламутился, что в Ирландском банке открыли счет для пожертвований на выкуп ребенка. Уже набралась почти половина нужной суммы. Я очень надеялся, что сбором средств руководит не Чарльз.

– В последнее время я слышу много критики в свой адрес. – Макс, нарочно явившийся в галстуке под британский флаг, сидел прямо, будто штык проглотил. – Но скорее ад остынет, чем из денег, заработанных тяжким трудом, я хоть пенни отдам республиканским мерзавцам, считающим, что похищение и пытки подростка способствуют их делу. Если пойти у них на поводу, эти деньги они потратят на винтовки и гранаты, которые применят против английских войск, совершенно законно оккупировавших территорию только к северу от границы, но хорошо бы и на юге. Вы можете раскромсать моего сына на кусочки и прислать их мне в сотне пакетов, я все равно не уступлю вашим требованиям, – опрометчиво заявил он, видимо отклонившись от заготовленного сценария. Потом долго молчал, перекладывая бумаги на столе, и наконец сказал: – Я, конечно, не хочу, чтобы это произошло. Я говорю метафорически.

Тем временем начался беспримерный розыск, возглавленный сержантом Каннейном, и всего за неделю Джулиан стал, наверное, самой известной фигурой в Ирландии. В каждом графстве полицейские осматривали фермы и заброшенные амбары, ища хоть крохотный след к логову похитителей, но все безуспешно.

Жизнь в школе шла своим чередом, однако священники приказали перед каждым уроком молиться за пропавшего однокашника, и теперь с учетом утренних и вечерних молитв мы по восемь раз в день обращались к Богу, но тот либо не слышал наших просьб, либо принял сторону ИРА. В телевизионном интервью Бриджит сказала, что у них с Джулианом были «самые теплые отношения», но она еще никогда не встречала столь воспитанного и учтивого юношу. «Он ни разу не попытался овладеть мною, – сквозь рыдания выговорила Бриджит, и я напрягся, ожидая, что от бессовестного вранья у нее вырастет нос. – Такие нечистые помыслы его даже не посещали».

Вечерами я, закинув одну руку за голову, а другую запустив в пижамные штаны, лежал на кровати Джулиана и, уставившись в потолок, размышлял, кто же я такой. Сколько себя помнил, я отличался от других мальчишек. Они не ведали той тяги к своему полу, что жила во мне. Этот недуг священники называли смертным грехом. За одну только похотливую мысль об однополом ближнем, говорили они, грешнику вечно гореть в адском пламени, а дьявол, посмеиваясь, будет протыкать его своим трезубцем. Прежде я много раз воображал, как Джулиан лежит рядом, приоткрыв рот во сне, но теперь видения мои были не чувственные, но страшные. Я представлял, что сейчас с ним делают, какую часть тела ему отрезают, какой это ужас – видеть приближающиеся к тебе кусачки. Я знал его как отважного шалопая, который ни перед кем не прогнется, но способен ли пятнадцатилетний мальчишка остаться прежним, пройдя через такие чудовищные муки?

Истомившись самокопанием, я решил исповедаться. Может, тогда, думал я, Господь, услышав мои молитвы и покаяние в грехах, сжалится над моим другом? Я не пошел в школьную церковь, где священники могли бы меня узнать и, нарушив тайну исповеди, потребовать моего изгнания. Дождавшись выходных, я отправился в большой храм на Пирс-стрит, что рядом с железнодорожным вокзалом.

Прежде я в нем не бывал, и его великолепие меня слегка ошеломило. Пресвитерий был приготовлен к воскресным службам, на медных постаментах рядами стояли зажженные свечи. Свечка стоила пенс, я бросил в коробку два полпенни и, пристроив свою свечу в первый ряд, смотрел, как она разгорается. Потом встал на колени, ощутив жесткость пола, и с небывалой для меня истовостью восстал молитву. Пожалуйста, не дай Джулиану умереть, просил я Бога. И избавь меня от гомосексуальности. Я поднялся с колен и лишь тогда сообразил, что обратился с двумя просьбами. Я поставил вторую свечку, истратив еще один пенс.

На скамьях там и сям сидело человек двадцать стариков, тупо глядевших перед собой. Я прошагал по боковому нефу, высматривая свободную исповедальню. Потом зашел в кабину, закрыл за собой дверцу и в темноте стал ждать, когда поднимется створка решетчатого оконца. И вот она поднялась.

– Прости, отче, мои прегрешения, – тихо проговорил я, но тут из оконца так шибануло застарелым потом, что я отпрянул, приложившись головой о стенку. – Я не исповедовался три недели.

– Сколько тебе лет, сын мой? – спросил меня старческий голос.

– Четырнадцать, – сказал я. – В следующем месяце исполнится пятнадцать.

– В твоем возрасте надо исповедоваться чаще. Уж я-то вас, мальчишек, знаю. Лишь бы озорничать. Обещаешь исправиться?

– Обещаю, отче.

– Молодец. В каких грехах ты хочешь покаяться перед Господом?

Я сглотнул комок в горле. С первого причастия, состоявшегося семь лет назад, я исповедовался регулярно, но никогда не был искренен. Как и все, я выдавал скороговорку обычных пристойных грешков и легко принимал непременную епитимью в виде десятикратного прочтения «Богородица Дева, радуйся» и «Отче наш». Но сегодня я поклялся себе быть честным. Я признаюсь во всем. И если Бог за меня, если он вправду есть и прощает искренне раскаявшихся, он отпустит мне вину и избавит Джулиана от новых мучений.

– За последний месяц, отче, я шесть раз воровал сладости в школьной лавке.

– Господи помилуй! – опешил священник. – Зачем?

– Потому что люблю сладкое, а денег нет.

– Что ж, пожалуй, логично. И как ты это делал?

– В лавке торгует старуха. Целый день она сидит, уткнувшись в газету, и ничего вокруг не видит.

– Воровство – страшный грех. Ты понимаешь, что эта добрая женщина торговлей зарабатывает себе на пропитание?

– Понимаю, отче.

– Обещаешь больше так не делать?

– Обещаю, отче.

– Вот и хорошо. Еще что-нибудь?

– Да, отче. Я очень не люблю одного школьного священника и мысленно зову его «хер».

– Как-как?

– Хер.

– А что это, скажи на милость?

– Вы не знаете?

– А зачем бы я спрашивал?

Я сглотнул.

– Так еще называют… ну, хозяйство…

– Хозяйство? Какое? Что за хозяйство?

– Нижнее, отче.

– Я тебя не понимаю.

Я подался вперед и шепнул в оконце:

– Член, отче.

– Боже мой! Я не ослышался?

– Если вы услыхали «член», то нет.

– Именно это слово я и услышал. Но почему, скажи на милость, ты называешь священника членом? Какой же он член? Человек не член, он – человек. Ерунда какая-то.

– Виноват, отче. Вот я и каюсь.

– В любом случае больше так не делай. Называй священника по имени и выказывай ему хоть кроху почтения. Наверняка он хорошо относится к ребятам.

– Нет, отче. Он злой и лупит нас. В прошлом году на уроке один парень громко чихнул, и он его так отделал, что тот попал в больницу.

– Неважно. Называй его по имени, иначе не получишь прощения, понял?

– Да, отче.

– Вот и ладно. Даже боюсь спросить, нет ли еще чего-нибудь.

– Есть, отче.

– Ну говори. Я ухвачусь за стул.

– Вопрос деликатный, отче.

– Для того и существует исповедь, сын мой. Не смущайся, ты говоришь не со мной, но с Богом. Он все видит и слышит. От него ничего не утаишь.

– А зачем тогда говорить, отче? Он же все равно узнает.

– Узнает. Но он хочет, чтобы ты произнес это вслух. Ради очищения.

Я набрал воздуху в грудь. Как веревочке ни виться…

– По-моему, я не такой, как все, отче. Мои одноклассники только и говорят о девушках, а я о них совсем не думаю, я думаю о парнях, о непристойных вещах, какие с ними сделаю, ну, там, раздену и обцелую, потрогаю их хозяйство, а еще у меня есть лучший друг, он спит на соседней койке, и я беспрестанно о нем думаю, и, бывает, он уснет, а я спущу штаны и помогаю себе, все простыни испачкаю, но и потом не могу спать и все думаю о других парнях и о том, что хочу с ними делать, – а вы знаете, отче, что такое отсос?.. – и я стал писать рассказы о парнях и моем друге Джулиане, там я использую вот такие вот слова, а еще…

За перегородкой что-то грохнуло, и я осекся. В оконце тень священника исчезла, но появился луч света, струившийся сверху.

– Это ты, Господи? – спросил я. – А это я, Сирил.

В церкви закричали, и я, открыв дверцу кабины, выглянул наружу. Священник, старик лет восьмидесяти, лежал на полу, лицо его посинело, он хватался за грудь, а вокруг него суетились встревоженные прихожане. Плитка под его головой раскололась пополам.

Я вконец растерялся, а священник медленно поднял кривой палец и указал на меня. Рот его приоткрылся, по подбородку побежала слюна.

– Я прощен, отче? – Я склонился к священнику, стараясь не замечать его зловонного дыхания. – Вы отпустили мне грехи?

Глаза его закатились, по телу пробежала мощная судорога, он что-то прорычал и затих.

– Умер, – сказал пожилой человек, поддерживавший ему голову. – Упокой, Господь, его душу.

– Как вы думаете, он меня простил? – спросил я. – В смысле, до того как захрипел.

– Конечно. – Человек выпустил голову священника, и та гулко стукнулась об пол. – Он был бы счастлив, что последним его земным деянием стало отпущение грехов именем Господа.

Я приободрился:

– Спасибо вам.

На выходе из церкви я столкнулся с бригадой скорой помощи. День, надо сказать, выдался необыкновенно солнечный, и я вправду чувствовал себя прощенным, хотя понимал, что затаенные наклонности мои так скоро не исчезнут.

На другой день сообщили, что Джулиана нашли. Группа спецназа напала на след, который привел к ферме в графстве Каван. Джулиан был заперт в туалете, трое его похитителей дрыхли на улице. Одного в завязавшейся перестрелке убили, двух других арестовали. Джулиана, лишившегося мизинца, большого пальца и уха, но в остальном целого и невредимого, отправили в больницу.

Будь я набожнее, я бы уверовал, что Господь внял моим молитвам, но беда в том, что к вечеру я снова нагрешил, а потому благополучный исход истории приписал хорошей работе полиции. Так оно было как-то спокойнее.

1966

В террариуме

Как мягкие подушки

Иногда строгий распорядок удручал своей монотонностью, однако в нем была некая уютность. Каждое утро будильник мой звонил ровно в шесть, я быстренько мастурбировал и в четверть седьмого вставал. День начинался с небольшой заботы – первым занять ванную и тем самым избегнуть омовения остывшей водой, к чему стремились я, по пояс голый и обмотанный полотенцем, и заспанный Альберт Тэтчер в трусах, молодой бухгалтер, проживавший в соседней комнате. Уже больше года назад мы с ним почти одновременно стали квартирантами престарелой вдовы миссис Хоган, обитавшей на Четэм-стрит, и в целом неплохо ладили. Планировка жилища была весьма странной. Лет тридцать назад покойный муж миссис Хоган купил для сдачи внаем квартиру, в которой после его смерти возвели перегородку, образовавшую две отдельные комнаты. Хозяева, миссис Хоган и ее сын Генри (первая – немая как рыба, второй – слепой как крот), жили по соседству, но отслеживали наши приходы и уходы не хуже профессиональной разведки. Они были неразлучны, точно сросшиеся близнецы; каждое утро мать вела сына за руку на мессу, вечером – на прогулку.

К нам они поднимались очень редко – потребовать просроченную квартплату или вернуть выглаженные миссис Хоган рубашки (пять штук за два пенса), и тогда мы слышали тяжелые шаги четырех ног по лестнице, немая вела слепого, а затем Генри, кого, похоже, не интересовало ничто на свете, задавал вопросы, на которые желала получить ответы его матушка, закоренелая сплетница.

– Мамаша жалуется, что во вторник на прошлой неделе из квартиры доносился странный шум, – в своей манере сказал однажды Генри, а мать его энергично закивала и, выгнув шею, попыталась заглянуть в комнату, словно ожидала увидеть там заросли конопли или проституток, развалившихся в кроватях. – Мамаша не любит непонятные звуки. Они ее шибко пугают.

– Шумели не мы, – ответил я. – Во вторник на прошлой неделе я ходил в кино, смотрел «Галечный пляж» со Стивом Маккуином, а Альберт был на танцах в Дандруме.

– Мамаша не могла уснуть, – не унимался Генри и вращал глазами, как будто пытаясь зацепиться взглядом за нечто, способное вернуть ему виденье мира. – Мамаша не любит, когда ее будят. Мамаше надо спать.

– Ты тоже не мог уснуть? – спросил Альберт. Он лежал на диване и читал «Над гнездом кукушки».

Бедолага Генри, не подозревавший, что в комнате есть еще кто-то, вздрогнул и повернулся на голос.

– Когда мамаша не спит, и я не сплю, – сказал он обиженно, словно отметая обвинение в том, что он плохой сын. – Геморрой ее замучил. Как разыграется, мы оба глаз не сомкнем.

Источником вышеозначенного шума был, конечно, Альберт, неутомимый бабник. Редкую неделю он не приводил девицу, чтобы «слегка, ну, ты понимаешь, пошалить». И пока он «шалил» свою очередную пассию, стук разболтанной кроватной спинки о стену изводил меня не меньше, чем геморроидальные шишки – миссис Хоган. В силу нашего соседства я был увлечен Альбертом, но умеренно, поскольку особой красотой он не отличался.

Каждое утро в половине восьмого я выходил из дома, по дороге на службу завтракал чашкой чая и пирожком с фруктовой начинкой и в четверть девятого уже сидел за своим столом на втором этаже министерства образования, что на Мальборо-стрит. Там я служил уже почти три года, с тех пор как с клеймом посредственности окончил Бельведер-колледж, а получил я это место благодаря протекции Анджелы, третьей, ныне бывшей (так мы условились ее величать) супруги моего приемного отца, которая в министерстве была заметной фигурой, но после замужества, согласно закону, уволилась с работы.

Супружество Чарльза рухнуло менее чем через год после свадьбы, когда он, проявив неслыханную щедрость, пригласил меня вместе с ними провести двухнедельный отпуск на юге Франции. До этого я видел Анджелу всего один раз, но с момента приезда в Ниццу мы с ней хорошо поладили, причем настолько хорошо, что однажды утром она в чем мать родила забралась ко мне голому в постель, и дальше все развивалось в лучших традициях фарса. От изумления я заорал, а потом, услышав, что открывается дверь в номер, опрометью кинулся в укрытие шкафа, где меня, скорченного, и обнаружил Чарльз.

– Самое забавное, Сирил, что я бы тебя зауважал, если б вошел и увидел, как ты засаживаешь ей по самые гланды. – Голос его был совершенно бесцветен, а я вжался в угол, стыдливо прикрывая руками промежность. – Но разве от тебя этого дождешься? Нет, ты драпаешь и прячешься. Настоящий Эвери так никогда бы не поступил.

Я промолчал, что, похоже, огорчило его еще больше, и он обратил свой гнев на Анджелу, которая так и лежала в постели, лишь по пояс прикрытая простыней. Казалось, вся эта сцена ей ужасно прискучила: она пальчиком теребила левый сосок и беспечно насвистывала битловскую «Ты вынужден скрывать свою любовь», безбожно перевирая мелодию. Следом возникла банальная свара, и по возвращении в Дублин жизненные пути супругов разошлись, а лондонский суд получил прошение о скорейшем разводе. (Чарльз, чей брачный опыт был далеко не образцовым, предвидел подобный оборот событий и благоразумно женился в Англии.) Позже, когда я слонялся без дела, Анджела, желая загладить вину, замолвила за меня словечко перед своими бывшими работодателями, но мне об этом даже не сообщила. Я удивился, когда мне позвонили и пригласили на собеседование, поскольку вовсе не думал о карьере государственного служащего, а потом в одно прекрасное утро проснулся чиновником.

Работа была жутко нудной, а коллеги, день-деньской сплетничавшие о знаменитостях и политике, слегка раздражали. Мой отдел располагался в большой комнате с высоким потолком и старинным камином посредине одной стены, над которым висел портрет нашего министра без его двойного подбородка. Четыре рабочих стола по углам были развернуты фронтом к так называемому столу совещаний, который занимал центр комнаты и почти никогда не использовался.

Начальницей отдела считалась мисс Джойс, служившая в министерстве со дня его основания в 1921 году. Ей стукнуло шестьдесят три, и она, подобно моей покойной приемной матери, была заядлой курильщицей, предпочитавшей сигареты «Честерфилд» (красный). Мисс Джойс получала их из Соединенных Штатов партиями по десять блоков, которые хранила в резной деревянной шкатулке с изображением короля Сиама на крышке. Поветрие личных вещиц на столах нас миновало, однако за спиной мисс Джойс висели два плаката, оправдывавших ее слабость. На одном с надписью: ВСЕ МОИ ДРУЗЬЯ ЗНАЮТ, ЧТО «ЧЕСТЕРФИЛД» – МОЙ СОРТ – Рита Хейворт (белая блузка, полосатый жакет, рыжие локоны обольстительно ниспадают на плечи) держала в руке незажженную сигарету и задумчиво смотрела вдаль, где некто (Фрэнк Синатра то ли Дин Мартин) в предвкушении эротических приключений, похоже, сам себя ублажал. На другом (слегка обтрепанном по краям и с заметным следом губной помады на лице персонажа) Рональд Рейган, он же Гиппер, изо рта которого небрежно свисала сигарета, сидел за столом, заваленным пачками «Честерфилда». ВСЕМ СВОИМ ДРУЗЬЯМ Я ПОСЫЛАЮ «ЧЕСТЕРФИЛД».

ЭТО ЛУЧШИЙ РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПОДАРОК КУРИЛЬЩИКУ – МЯГКИЙ ВКУС И НИКАКОГО ТАБАЧНОГО ПЕРЕГАРА, гласила надпись, а рекламный герой заворачивал блок в цветную бумагу, собираясь порадовать гостинцем кого-нибудь вроде Барри Голдуотера или Ричарда Никсона.

Мисс Джойс сидела в правом от меня углу, где освещение было лучше, а слева от меня располагалась мисс Амбросия, чрезвычайно легкомысленная и ужасно несобранная девица лет двадцати пяти, которой нравилось ошеломлять меня безудержным заигрыванием и неустанными рассказами о своих бесчисленных постельных подвигах. Обычно у нее в запасе было пять как минимум мужчин, от бармена до хозяина танцзала и от жокея до претендента на российский трон, и она бесстыдно ими жонглировала, словно циркачка-нимфоманка. Каждый месяц неизменно выдавался день, когда она рыдала за столом, заявляя, что «погубила себя» и теперь ни один мужчина ее не захочет, но к полднику вдруг настораживалась и стремглав мчалась в туалет, откуда возвращалась благостная и сообщала о приезде тетушки Джемаймы, которая погостит несколько дней и которой она несказанно рада. Однажды я недоуменно спросил, где проживает ее тетушка, которая ежемесячно ездит в Дублин как на работу. Все вокруг заржали, а мисс Джойс сказала, что тетушка Джемайма некогда регулярно навещала и ее, но последний раз пожаловала еще во время Второй мировой войны, о чем она ни капли не жалеет.

Последний наш сотрудник, мистер Денби-Денби, сидел прямо напротив меня, и я, подняв голову, всякий раз ловил на себе его пристальный взгляд киношного убийцы, размышляющего, как лучше выпотрошить свою жертву. Этакий живчик лет пятидесяти с лишним, он носил цветастые жилеты и под стать им галстуки-бабочки, а его интонации и манеры полностью совпадали с традиционным представлением о гомосексуалисте, хотя он, конечно, не признался бы в подобной ориентации. Волосы его цвета жухлой соломы (или скорее шартреза) топорщились в начесе, а брови оттенком соперничали со зрелой кукурузой. Яркость своей шевелюры он обновлял с регулярностью визитов тетушки Джемаймы к мисс Амбросии и тогда на службу являлся буквально светящимся, от чего все мы давились смехом, а он смотрел на нас вызывающе – дескать, попробуйте сказать хоть слово. Однажды от изумления я чуть не упал со стула, узнав о существовании миссис Денби-Денби и выводка из девяти (!) младших Денби-Денби, которые с потрясающей бесперебойностью появлялись на свет с середины тридцатых до конца сороковых годов. Представить, что он совокупляется с женщиной, было трудно, однако же это произошло девять (!) по крайней мере раз, что окрыляло надеждой касательно моего собственного будущего.

– А вот и он, – сказал мистер Денби-Денби, когда тем чудесным весенним утром я в новом пиджаке (недавно купленном в предвкушении хорошей погоды и надетом впервые) вошел в отдел. – В двадцать один год еще нецелованный! Знаете, кого вы мне напоминаете, мистер Эвери? Святого Себастьяна кисти Боттичелли. Видели эту картину? Наверное, видели. А вы, мисс Джойс? Она висит в берлинском государственном музее. Себастьян голый, в одной набедренной повязке, и весь утыкан стрелами. Божественное творение! Есть еще картина меньшего размера кисти Содомы[22], но о ней даже не стоит говорить.

Я бросил на него раздраженный взгляд, первый за день, сел за свой стол и, развернув свежий номер «Айриш таймс», пролистал его в поисках чего-нибудь, что имело отношение к нашей работе. С первого дня службы я невзлюбил мистера Денби-Денби, гомосексуалиста еще более скрытого, нежели я, а его стремление утаить свою истинную сексуальную ориентацию меня озадачивало и смущало.

– Вы только взгляните на эти губы, мисс Джойс! – Мистер Денби-Денби схватился за грудь в жилетке цвета фуксии и пальцами изобразил трепетанье сердца, готового разорваться от избытка чувств. – Они как мягкие подушки, что продаются в универмаге Швицера и которые вы, мисс Амбросия, наверное, мечтаете купить, как только поднакопите денег.

– Зачем они мне? – возразила мисс Амбросия. – Чаще всего моя голова покоится на чьей-нибудь руке.

– Берите ее! – вскричал мистер Денби-Денби, а я закатил глаза.

В соседнем кабинете обитали три тихих джентльмена: мистер Уэстликотт-старший, мистер Уэстликотт-сын и мистер Уэстликотт-младший, внук. Это семейное трио соблюдало официоз, всегда обращаясь друг к другу только «мистер Уэстликотт», а я мечтал, чтобы один из них ушел на пенсию или угодил под автобус, и тогда я бы смог перевестись в их отдел. Может, тот или другой меня усыновит и я тоже стану мистером Уэстликоттом. Я не сомневался, что второе мое усыновление будет гораздо успешнее первого.

– Меньше трепа, больше дела, – сказала мисс Джойс, закуривая «Честерфилд» (красный), но никто и ухом не повел.

– Поведайте нам, мистер Эвери, как вы проказничали в выходные. – Мистер Денби-Денби подался вперед и, опершись локтями о стол, устроил подбородок в ладонях. – Куда рвется с поводка молодой красивый песик?

– Вообще-то мы с моим другом Джулианом ходили на регбийный матч. – Изо всех сил я старался выглядеть неотесанным мужланом. – А в воскресенье я сидел дома, читал «Портрет художника в юности»[23].

– Ой, я не читаю книги, – отмахнулся мистер Денби-Денби, словно я выказал экстравагантный интерес к ближневосточной символике или истокам тригонометрии.

– А я читаю Эдну О'Брайен[24], – шепотом сообщила мисс Амбросия, опасаясь, что какой-нибудь мистер Уэстликотт ее услышит и назовет пошлячкой. – Вот уж клубничка!

– Смотрите, чтоб министр о том не узнал. – Мисс Джойс выпустила идеальное колечко дыма. Мы завороженно следили, как оно, поднимаясь к потолочным светильникам, медленно растворяется в воздухе, который затем проникнет в наши легкие. – Вам же известно его мнение о пишущих женщинах. Будь его воля, он бы их выкинул из учебной программы.

– Он не жалует и читающих женщин, – сказала мисс Амбросия. – От чтения, говорит, у них рождаются всякие идеи.

– Верно, – энергично закивала мисс Джойс. – Вот тут я с ним согласна целиком и полностью. Моя жизнь была бы гораздо легче, если б я осталась неграмотной, но папенька велели обучиться чтению. Он был очень современный, мой папенька.

– Я просто обожаю Эдну О'Брайен! – Мистер Денби-Денби восторженно всплеснул руками. – Не будь я счастлив в браке, ее прелести свели бы меня с ума. Клянусь Господом Богом и всем святым, на этих берегах еще не было женщины краше.

– Между прочим, она бросила мужа, – скривилась мисс Джойс. – Это кто ж на такое способен?

– Так ему и надо, – сказала мисс Амбросия. – Я тоже когда-нибудь брошу мужа. Интуиция подсказывает, что мое второе замужество будет гораздо удачнее первого.

– А по-моему, это ужасно. У нее ведь двое детей.

– Когда я смотрю на Эдну О'Брайен, – не унимался мистер Денби-Денби, – мне кажется, что всякого встречного мужчину она хочет перекинуть через колено и хорошенько отшлепать, дабы выказывал надлежащее почтение. Какое счастье быть голой попкой под этой алебастровой ладошкой!

Мисс Амбросия поперхнулась чаем, и даже на лице мисс Джойс появилось нечто похожее на улыбку.

– Ну да бог с ним. – Мистер Денби-Денби тряхнул головой, отгоняя наваждение. – Вы, мистер Эвери, рассказывали, как провели выходные. Только не говорите, что все ограничилось регби и Джеймсом Джойсом.

– Могу что-нибудь выдумать, если вам угодно. – Я отложил газету и посмотрел на него в упор.

– Сделайте милость. Любопытно узнать, какие грязные мыслишки обитают в вашей голове. От них, наверное, негр покраснеет.

Он меня бесил. Расскажи я о своих фантазиях, по ночам не дававших уснуть, обе женщины, вероятно, лишились бы чувств, а мистер Денби-Денби задушил бы меня в похотливых объятиях. Однако последний раз мое признание убило священника, и я не хотел новой крови на своих руках.

– В двадцать один год я каждый вечер выходил на охоту. – Этот нелепый хлыщ уставился на камин, изображая задумчивость. – Ни одна дублинская девушка не могла себя чувствовать в безопасности.

– Да ладно? – Насмешливая недоверчивость на лице мисс Амбросии в точности копировала мою мину.

– О, я читаю ваши мысли, голубушка. Вы смотрите на меня и думаете: неужто этот мужчина на склоне лет, слегка располневший, однако сохранивший свои великолепные светлые волосы, когда-то нравился молоденьким девушкам вроде меня? Но уверяю вас, в юности я был тот еще ходок. Девицы буквально дрались за меня. Когда Десмонд Денби-Денби выходил на улицу, по городу проносился клич: запирайте дочерей! Но те деньки, конечно, миновали. На смену стареющей бабочке приходит молодая гусеница. Я о вас, мистер Эвери. Наслаждайтесь своим превращением в куколку, ибо период этот весьма скоротечен.

– В котором часу министр едет в парламент? – спросил я мисс Джойс, надеясь положить конец дурацкому разговору.

Начальница раскрыла ежедневник и пробежала пальцем по левому столбцу одновременно стряхивая пепел в пепельницу с портретом принцессы Монако:

– В одиннадцать. Но сегодня его сопровождает мисс Амбросия.

Та покачала головой:

– Я не могу.

– Это еще почему?

– Тетушка Джемайма приехала.

– О господи, – вздохнула мисс Джойс, а мистер Денби-Денби закатил глаза.

– Я съезжу, – сказал я. – Денек нынче славный. Буду рад продышаться.

– Ну если вам угодно, – пожала плечами мисс Джойс. – У меня-то ни малейшей охоты.

– Отлично, – улыбнулся я.

Прелесть сопровождения была в том, что на казенной машине ты вместе с министром ехал в парламент, где передавал босса его шестеркам, а потом, дождавшись, когда он отправится на послеобеденную дрему в свой кабинет, мог сходить в кино или на пару с Джулианом угоститься пинтой-другой в каком-нибудь пабе. День, считай, удался.

В комнате возникло редкое затишье, позволявшее заняться работой, но вскоре его нарушила мисс Амбросия:

– Пожалуй, стоит поделиться тем, что я всерьез подумываю об отношениях с евреем.

Как раз в эту секунду я прихлебнул чай и, поперхнувшись, едва не плюнул на стол.

– Не приведи господь! – Мисс Джойс покачала головой и возвела очи горе, а мистер Денби-Денби захлопал в ладоши:

– Чудесная новость, мисс Амбросия! Еврейчики, они такие милые. И как же его кличут? Аншель? Даниил? Илай?

– Педар, – сказала мисс Амбросия. – Педар О'Мурху.

– Иисус прослезился бы. Имя такое же еврейское, как Адольф Гитлер.

– Как вам не стыдно! – Мисс Джойс пристукнула ладонью по столу.

– Но ведь так оно и есть. – Мистер Денби-Денби ничуть не устыдился. – Расскажите нам о нем, милочка. Чем он занимается, где живет, как выглядит, кто его родные?

– Он бухгалтер.

– Это само собой, – отмахнулся мистер Денби-Денби. – Нетрудно догадаться. Они все бухгалтеры, или ювелиры, или ростовщики.

– Вместе с матерью он живет неподалеку от Дорсет-стрит. Росту среднего, но у него чудесные волосы, темные и кудрявые, и он здорово целуется.

– Отменная характеристика. Пожалуй, надо брать, мисс Амбросия. Знаете что, вы его сфотографируйте и покажите нам снимки. А как у него с нижним департаментом? Большой? Обрезанный, конечно, но это не его вина. Родители уродуют дитя, прежде чем оно способно высказать свое мнение.

– Ну уж это ни в какие ворота! – возвысила голос мисс Джойс. – Надо прекращать болтовню на службе. А то вдруг министр войдет и услышит…

– Он поймет, что мы озабочены судьбой мисс Амбросии и хотим направить ее по верному курсу, – ответил мистер Денби-Денби. – Как вы считаете, мистер Эвери, надо ли нашей коллеге вступать в плотские отношения с курчавым евреем? Большой елдак снимает все вопросы, вы согласны?

– Мне, знаете ли, все равно. – Я встал и направился к двери, чтобы никто не заметил, как сильно я покраснел. – Извините, сейчас вернусь.

– Куда это вы? – спросила мисс Джойс. – Вы ведь только что пришли.

– Зов природы.

По коридору я прошел в туалет, где, к счастью, никого не было. В кабинке я спустил штаны и внимательно себя осмотрел. Сыпь, слава богу, почти исчезла. Краснота спала, зуд наконец-то унялся. Мазь, которую дал врач, помогла. («Остерегайтесь грязных девок, – сказал он, вплотную приблизив лицо к моей промежности и карандашом приподняв мой вялый, понуро висевший пенис. – В Дублине их пруд пруди. Найдите себе чистенькую католичку, если уж не можете совладать с похотью».) Я спустил воду и, выйдя из кабинки, увидел мистера Денби-Денби, который, скрестив руки на груди, привалился к раковине. На лице его играла улыбка, говорившая, что он видит меня до самого донышка моей души, куда сам-то я наведывался нечасто. Глянув на него, я на полную мощь открыл кран рукомойника, нас обоих обрызгав водой.

– Не вас ли я видел в субботу вечером? – без предисловий спросил мистер Денби-Денби.

– Простите?

– Речь о субботнем вечере, – повторил он. – Прогуливаясь по набережным Большого канала, я случайно оказался возле одного заведения, о котором давно уже ходят всякие слухи. Мол, его посещают джентльмены с извращенными наклонностями.

– Не понимаю, о чем вы. – Я не смотрел в зеркало, боясь увидеть, что залился румянцем.

– Видите ли, старшая сестра моей супруги проживает на Бэггот-стрит. И я решил занести ей пенсию. Бедняжка сама не выходит на улицу. Артрит, – почему-то беззвучно проартикулировал мистер Денби-Денби. – Этим все сказано.

– Не знаю, кого вы видели, но определенно не меня. Субботний вечер я провел со своим другом Джулианом. Я уже говорил об этом.

– Нет, вы сказали, что ходили с ним на регбийный матч днем, а вечер посвятили чтению. Я слабо разбираюсь в спорте, однако знаю, что соревнования не проводят под покровом темноты. Она для иного.

– Ну да, именно это я имел в виду. – Я слегка занервничал. – Я был дома и читал «Поминки по Финнегану».

– А раньше вы говорили – «Портрет художника». Если уж решили соврать, Сирил, не выбирайте книгу, которую ни один нормальный человек не читал. Так вот, была почти полночь…

– И в полночь вы решили отнести свояченице ее пенсию? – спросил я.

– Она ложится поздно. Страдает бессонницей.

– Вы меня с кем-то спутали. – Я хотел пройти к двери, но он, точно Фред Астер, туда-сюда скользнул, загораживая мне дорогу. – Что вам от меня нужно? Мы с Джулианом были на матче, затем посидели в пабе. Потом я пошел домой и час-другой читал. – Я помешкал, готовясь к фразе, которую еще никогда не произносил. – А позже, если уж вам приспичило знать, в ресторане я ужинал со своей девушкой.

– С кем? – Мистер Денби-Денби удивленно вскинул бровь. – С вашей девушкой? Впервые о ней слышу.

– Я не афиширую свою личную жизнь.

– И как же зовут эту вашу девушку?

– Мэри-Маргарет Маффет.

– Она монашка?

– С чего вдруг? – оторопел я.

– Шучу. – Мистер Денби-Денби выставил ладони, от которых пахнуло лавандой. – Позвольте узнать, чем занимается эта крошка, когда не сидит у окошка? Или на вас.

– Она младший кассир в отделе обмена валюты в Ирландском банке, что на Колледж-Грин.

– Прелестно. Когда мы с миссис Денби-Денби познакомились, она служила в универмаге Арнотта. Я это считал карьерной вершиной, но для вас, похоже, финансы предпочтительнее торговли. Вы точно вековуха из романа Элизабет Гаскелл[25]. Но имейте в виду, легче не станет.

– Легче не станет – что?

Он пожал плечами:

– Жизнь. Ваша жизнь.

– Дайте пройти. – Я смотрел ему в глаза.

– Можете не верить, но я забочусь о вашем благополучии, потому и заговорил об этом. – Мистер Денби-Денби отступил в сторону и следом за мной вышел в коридор. – Я знаю, что видел вас, Сирил. У вас очень приметная походка. Я к тому, что вам следует быть очень осторожным, вот и все. Когда полицейским охота покуражиться, в этом заведении бывают облавы. Нет нужды говорить, что попади вы в этакую неприятность, ваше положение в министерстве очень сильно пошатнется. И вообразите, что скажет ваша матушка!

– У меня нет матери. – Я свернул к двери в гараж и, увидев подходившего министра, приветственно вскинул руку.

Когда мы отъезжали, я оглянулся. Мистер Денби-Денби смотрел нам вслед, вид его выражал сочувствие, а яркая шевелюра издали смахивала на маяк, указующий путь терпящему бедствие кораблю.

Большое съеживание

Возобновлению нашего знакомства с Мэри-Маргарет Маффет способствовали отнюдь не романтические обстоятельства или благосклонность последней. Некий журналист Тервиллигер, который в «Санди пресс» вел еженедельный обзор преступлений, сотрясавших Ирландию со дня образования государства, задумал очерк о жестоком похищении Джулиана Вудбида – возможно, самом гнусном злодействе последних лет, поскольку жертвой был подросток. Он отыскал сведения о четырех главных участниках драмы, а также двух уцелевших похитителях, с 59-го года отбывавших срок в Джое, но связаться смог только с Мэри-Маргарет и мною.

В то время Джулиан раскатывал по Европе вместе со своей нынешней подружкой Сьюзи, противной великосветской красоткой, которую он подцепил на лондонской Карнаби-стрит, высматривая шляпу наподобие любимого хомбурга Аль Капоне. Сьюзи я видел только один раз, когда они с Джулианом приехали в Дублин навестить Макса и Элизабет. Она беспрестанно грызла ногти, а за столом разжеванные куски мяса выплевывала в специально приготовленный прозрачный пакет. Я никогда ничего не глотаю, сказала она, ибо слишком дорожу своей модельной карьерой.

– Ну это не совсем так, – предсказуемо ухмыльнулся Джулиан.

Я сделал вид, будто не услышал его реплику, и спросил, знакома ли она с супермоделью Твигги.

– Ее зовут Лесли. – Сьюзи закатила глаза, словно я был самым невежественным существом на планете.

– Но ты с ней знакома?

– Конечно, знакома. Раз-другой вместе работали.

– Какая она?

– Ну, довольно приятная. Слишком мила, чтобы задержаться в нашей профессии. Поверь мне, Сесил, через год о ней никто не вспомнит.

– Сирил, – поправил я. – А с «Битлз» ты знакома?

– Джон мой друг. – Сьюзи дернула плечиком. – А с Полом я больше не дружу, и он знает почему. Джордж был мой последний перед Джулианом.

– Твой последний – кто? – не понял я.

– Ее последний болт. – Джулиан положил пакет с пережеванными кусками на соседний столик. – Вообрази, я зашел в ту же калитку следом за Джорджем Харрисоном!

Я сдержал рвотный позыв.

– Нет, до тебя был еще один гость, – беспечно сказала Сьюзи.

– Что? Кто это? Я думал, я – следующий.

– Тебе было нельзя, забыл?

– Ах да, – ухмыльнулся Джулиан. – Запамятовал.

– Нельзя? – заинтересовался я. – Почему?

– Мандавошки. Подцепил незнамо от кого. Сьюзи к себе не подпускала, пока я не принес справку от врача.

– Конечно, не подпускала. За кого ты меня принимаешь?

– А какого ты мнения о Ринго? – спросил я, чтобы закрыть тему мандавошек.

– Никакого. – Сьюзи презрительно махнула рукой, словно отгоняя назойливо жужжащую муху. – О нем и говорить-то не стоит. Только и знает, что стучать на барабанах. Как дрессированная обезьяна.

Вот в таком духе разговор и продолжался: Сьюзи имела сложившееся мнение о Силле Блэк, Мике Джаггере, Теренсе Стэмпе, Кингсли Эмисе[26] и архиепископе Кентерберийском (четверо из них были ее любовниками), и к концу вечера я воспылал к ней такой ненавистью, о существовании которой даже не подозревал.

Конечно, я, ответив на звонок мистера Тервиллигера, об этом не упомянул, а просто уведомил, что Джулиан за границей и связаться с ним нельзя. Корреспондент ужасно расстроился – ведь Джулиан был гвоздь программы – и сказал, что это уже вторая плохая новость, ибо Бриджит Симпсон, прежняя пассия героя, тоже недоступна.

– Возможно, она его и не помнит, – предположил я. – Наверняка с тех пор у нее было немало таких Джулианов.

– Да нет, – ответил журналист. – Мисс Симпсон погибла.

– Погибла? – Я подскочил на стуле, точно мисс Амбросия, ощутившая прибытие тетушки Джемаймы. – Как так? В смысле, что произошло?

– Ее угробил инструктор по вождению. Видимо, она не захотела поиграть с его рычагом скоростей, и малый, разогнав машину, врезался в стену. Неподалеку от замка Клонтарф. В аварии она погибла.

– Господи… – выдохнул я, не зная, что еще сказать. Я недолюбливал Бриджит, но все это было так давно. М-да, скверный конец.

– Выходит, доступны лишь вы и мисс Маффет, – сказал Тервиллигер.

– И – кто? – не понял я.

– Мэри-Маргарет Маффет, – повторил корреспондент, и я догадался, что он читает имя по бумажке. – Она была вашей подружкой, верно?

– Нет! – Такая клевета ошеломила меня сильнее известия о смерти Бриджит. – Я ее почти не знал. Она была подругой Бриджит, вот и все. Та привела ее ради свидания двое на двое.

– Понятно. Она согласилась поговорить со мной. Не могли бы и вы к нам присоединиться? Будет лучше, если вы вместе поделитесь воспоминаниями. А то она скажет одно, вы – совсем другое, и читатель запутается, кому верить.

Связываться с этим очень не хотелось, однако я дал согласие на встречу, опасаясь, что в одиночку Мэри-Маргарет, которую я помнил весьма смутно, что-нибудь выдумает и ославит Джулиана на всю страну. В условленное время я настороженно обменялся с ней рукопожатием, но, к счастью, выяснилось, что мы несильно расходимся в наших воспоминаниях о том дне 1959 года. Правда, Мэри-Маргарет ясно дала понять: о неожиданном участии в застолье Брендана Биэна она говорить не желает по той простой причине, что публикация высказываний этого пошляка может дурно сказаться на впечатлительных детях.

По окончании встречи я ради вежливости пригласил ее на чашку кофе, и мы пошли в кафе «У Бьюли» на Графтон-стрит, где заняли кабинку, усиленно стараясь поддержать беседу.

– Я не очень-то люблю это кафе. – Мэри-Маргарет выдернула салфетки из настольного держателя и расстелила их на сиденье, дабы избежать какой-нибудь заразы. Ее собранные в пучок волосы и одеяние приверженки Легиона Марии выглядели довольно мило – на любителя. – Тут сиденья бывают ужасно липкие. Наверняка официантки их не протирают после ухода посетителей. Уж я-то не была бы такой.

– Зато здесь подают хороший кофе, – сказал я.

– Я не пью кофе. – Мэри-Маргарет пригубила чай. – Кофе для американцев и протестантов. Ирландцы должны пить чай. Ведь так нас воспитывали. По мне, нет ничего лучше чашки «Лайона».

– Иногда я не откажусь от чашечки «Бэрри».

– Нет, его привозят из Корка. Я пью только дублинский чай. К тому, что проехало по железной дороге, я даже не притронусь. В кафе универмага Швицера подают прелестный чай. Ты там бывал, Сирил?

– Не приходилось. А что, часто туда заходишь?

– Каждый день. – Мэри-Маргарет лучилась гордостью. – Оно расположено очень удобно для служащих Ирландского банка, что на Колледж-Грин, да и контингент там весьма и весьма приличный. Банковское начальство вряд ли одобрит, если застанет меня в каком-нибудь уличном кафе.

– Понятно. Знаешь, ты хорошо выглядишь. Однако жуткий был день, правда? В смысле, когда похитили Джулиана.

– Я вся перенервничала. – Мэри-Маргарет поежилась, словно от мурашек. – Меня потом еще долго мучили кошмары. А уж когда стали присылать части тела…

– Это было ужасно, – кивнул я.

– Как он поживает? Вы еще общаетесь?

– Конечно, – поспешно подтвердил я. – Он по-прежнему мой лучший друг. У него все хорошо, спасибо, что поинтересовалась. Сейчас он в Европе, иногда шлет открытки. Вот приедет, и мы повидаемся. Когда он здесь, мы перезваниваемся, у меня есть его домашний телефон. – Я достал записную книжку и, открыв ее на букве «В», показал адрес, некогда бывший моим. – И у него есть мой номер. Если вдруг не дозвонится, он оставляет сообщение соседу, а тот всегда передаст мне.

– Угомонись, Сирил. – Мэри-Маргарет слегка сморщилась. – Я просто так спросила.

– Извини. – Я сам смутился своей горячности.

– Он оправился?

– От чего?

– От похищения, от чего еще?

– О да. Он не из тех, кого это сломит.

– Но ведь он лишился пальцев и уха.

– Так девять штук еще осталось. В смысле, пальцев. Да, всего одно ухо, но у других и того нет.

– Это у кого же? – нахмурилась Мэри-Маргарет.

Я поискал примеры, но ничего не нашел.

– У отца его тоже одно ухо, – сказал я. – Теперь в них что-то общее. Незадолго до похищения второе ухо ему отстрелил боевик ИРА.

– Кошмарная напасть эта ИРА. Надеюсь, ты с ними не якшаешься?

– Нет-нет, – я замотал головой, – такие вещи меня ничуть не интересуют. Я вне политики.

– Наверное, он хромает, да?

– Кто?

– Джулиан, кто. У него же девять пальцев на ногах. Он охромел?

– Да вроде нет, – сказал я неуверенно. – Я что-то не заметил. Вообще-то он переживает только из-за уха. Конечно, ведь слух стал хуже, да и вид неприглядный. Но он отпустил волосы, так что ничего не видно. По-прежнему красавчик.

Мэри-Маргарет встрепенулась:

– Начальство Ирландского банка не разрешает сотрудникам мужского пола носить длинные волосы. И я это понимаю. Длинноволосые выглядят педерастами. Кроме того, я предпочитаю мужчин с двумя ушами. Я не такая, чтоб мне нравились одноухие.

Я кивнул и огляделся в поисках ближайшего пожарного выхода. И тут с ужасом заметил священника-практиканта, который в компании двух своих наставников угощался кока-колой и слойкой. Недавно он был моим соседом в последнем ряду кинотеатра «Метрополь» на вечернем сеансе «Человека на все времена»[27]. В темноте он прикрыл колени пальто, и я ему отдрочил. Он кончил так зловонно, что публика стала оборачиваться, и нам пришлось смыться как раз в тот момент, когда Ричард Рич готовился дать показания против Томаса Мора. Сейчас мы оба побагровели и отвернулись.

– Что с тобой? – спросила Мэри-Маргарет. – Ты красный как рак.

– Немного простыл. Временами лихорадит.

– Смотри меня не зарази. Мне это совсем ни к чему. Я должна думать о работе.

– Да я не заразный. – Я отхлебнул кофе. – Кстати, я очень огорчился, узнав о Бриджит. Ты, наверное, тоже сильно расстроилась.

– Ну да. – Голос ее не дрогнул, она опустила чашку и посмотрела мне в глаза. – Конечно, весть о ее смерти, да еще такой жуткой, меня опечалила, но вообще-то к тому времени я уже оборвала наши связи.

– Вон как. Из-за чего-то поссорились?

– Просто мы, скажем так, очень разные. – Мэри-Маргарет помешкала, но потом, видно, отбросила сомнения. – По правде, Бриджит Симпсон была распутного нрава, а меня от таких коробит. Я потеряла счет мужчинам, с которыми у нее были отношения. Бриджит, говорила я, одумайся, иначе, говорю, тебя ждет страшный конец, но она и слушать не хотела. Мол, надо жить на полную катушку, а я слишком скованна. Я – скованна! Представляешь? Смеху подобно. И вот когда она стала путаться с женатыми мужчинами, я топнула ногой и сказала: все, с меня хватит, знать ее не желаю, раз она докатилась до такого бесстыдства. И потом узнаю, что она погибла в аварии под Клонмелом.

– Я слышал, у Клонтарфа.

– В общем, у какого-то Клона. Разумеется, я пошла на похороны и поставила свечку. Надо утешаться тем, сказала я ее несчастной матери, что она всем нам преподала хороший урок: распущенность в жизни неизбежно приводит к ужасной смерти.

– И как она это восприняла?

– Горе ее так подкосило, что она не могла и слова вымолвить. Только ответила потрясенным взглядом. Наверное, винила себя, что воспитала дочь без всякого понятия о приличиях.

– А может, сочла тебя немного бездушной? – предположил я.

– Да нет, с какой стати? – Мэри-Маргарет как будто опешила. – Читай Библию, Сирил Эвери. Там все сказано.

Мы замолчали. Я увидел, что священник-практикант направился к выходу, бросив на меня встревоженный взгляд. На секунду мне стало жаль его, но тотчас я посочувствовал и себе, а затем подумал: может, он подал знак, что ждет меня в кинотеатре? И если так, удастся ли сбежать из кафе и последовать за ним?

– Можно вопрос, Сирил?

Подавив зевок, я перевел взгляд на Мэри-Маргарет. Уж десять раз я пожалел, что сразу после интервью не отправился на службу.

– Валяй.

– В какую церковь ты ходишь?

– В какую церковь?

– У тебя-то два уха, чего ты переспрашиваешь? Да, в какую церковь.

Я удивленно открыл рот и, не придумав ответа, вновь его захлопнул. Дело в том, что я вообще не ходил в церковь. Последний раз я там был семь лет назад, когда рассказом о своих извращенных мечтах убил священника.

– В какую?.. – повторил я, оттягивая время. – А ты сама-то часто ходишь на службы?

– Конечно. – Лоб ее прорезали пять глубоких морщин, похожие на нотный стан. – За кого ты меня принимаешь?

Каждый день я хожу в церковь на Бэггот-стрит. Там чудесные службы. Ты бывал в этой церкви?

– Нет, что-то не припомню.

– Непременно сходи. Там удивительно хорошо. От благовония, смешанного с запахом тлена, просто дух захватывает.

– Заманчиво.

– Да-да! И восхитительные проповеди. Отче дождем проливает огонь и серу на нечестивых, что, по-моему, сейчас и требуется Ирландии. Нынче их расплодилось. В банке я насмотрелась на полуголых студенток в обнимку с парнями в джинсах. У тебя-то, надеюсь, нет джинсов?

– Вообще-то есть. Но они мне великоваты. Редко их надеваю.

– Выкинь! Непотребная одежда! В обменнике Ирландского банка, что на Колледж-Грин, кого только не увидишь. На прошлой неделе заявилась английская разведенка, представляешь? Уж я ее отчитала, будьте покойны. А буквально вчера притащился женоподобный парень. Слышал бы ты, как он изъясняется. Явно из этих. – Мэри-Маргарет жеманно согнула руку в кисти. – Я отказалась его обслужить. Идите, говорю, в Объединенный банк и там меняйте свои деньги. Им все равно, кто к ним приходит. Он разорался. Сказать, как он меня обозвал?

– Не надо.

Мэри-Маргарет подалась вперед и прошептала по буквам:

– Эс, у, ка, а. – Она покачала головой и, помолчав, продолжила: – Но меня этим не возьмешь. Я позвала охранника и велела вышвырнуть гаденыша. И знаешь, что произошло?

– Нет, меня же там не было.

– Он расплакался! Мол, его деньги ничуть не хуже других, мол, ему уже невмоготу, что его держат за гражданина второго сорта. Будь моя воля, говорю, я бы тебя вообще лишила гражданства. Все вокруг засмеялись, и наши, и клиенты, а он уселся на лавку, весь такой разнесчастный, как будто это мы осрамились! По мне, так всех этих педерастов надо изолировать. Свезти на какой-нибудь остров, пусть там друг другу и пакостят. Погоди, о чем мы говорили-то? Ах да, в какую церковь ты ходишь.

– Святого Эндрю, что на Уэстленд-роу, – наобум сказал я, не надеясь угодить человеку с такой уймой предрассудков.

– Замечательный храм, – неожиданно одобрила Мэри-Маргарет, не раскритиковав его высоту, ширину или слишком длинное название. – Великолепная архитектура. Каждый год я посещаю эту церковь в Чистый четверг. Интересно, мы там не пересекались?

– Возможно всё, хотя кое-что – маловероятно.

– Ладно, замнем для ясности. – Мэри-Маргарет сделала глоток и сморщилась. Похоже, и чай ей чем-то не угодил. – Как ты сам по себе?

– Что, прости?

– Работа, говорю, хорошая?

– О да. – Я поведал о своей службе в министерстве, и взгляд моей собеседницы моментально просветлел.

– Вот работа так работа, – сказала она. – Не хуже, чем в банке. Госслужба – то, что надо. С нее не уволят, даже если ты полная бестолочь, а в стране кризис. Папа всегда хотел, чтобы я поступила на государственную службу, но я сказала: папа, я молодая и независимая, я сама решу, чем мне заниматься, и я выбрала обменник Ирландского банка, что на Колледж-Грин. Однако прелесть госслужбы в том, что можно всю жизнь просидеть за своим столом до той поры, когда всё уже позади, а впереди только смерть. По-моему, в этом есть некая большая надежность.

– Я об этом как-то не думал. – Такая трактовка бренности и невзгод показалась мне любопытной. – Наверное, ты права.

– Я говорила, что мой дядя Мартин был чиновником?

– Нет. Ведь мы с тобой виделись всего один раз.

– Он был отличный чиновник. И прекрасный человек. Правда, у него щека дергалась, а я этого не люблю. Люди с тиком меня нервируют.

– Он еще служит? – спросил я. – Может, я его знаю?

– Нет, он впал в маразм. – Мэри-Маргарет покрутила пальцем у виска и перешла на шепот: – Порой не помнит, как его зовут. А меня как-то раз принял за актрису Дороти Ламур! – Она хохотнула, глянула по сторонам, и лицо ее тотчас вновь окаменело. – Ты только посмотри на нее!

По центральному проходу шла молодая красотка, минимумом одежды бросавшая вызов погоде. К ней были прикованы взгляды всех мужчин в кафе. Ну почти всех.

– Старуха, а молодится. – Мэри-Маргарет поджала губы. – Я бы никогда так не вырядилась.

– Не хочешь пирожное к чаю? – спросил я.

– Нет, спасибо. Мой желудок не принимает крем.

– Ну ладно. – Я посмотрел на часы. В кафе мы просидели уже целых семь минут, чего, по-моему, было вполне достаточно. – Пожалуй, мне пора обратно.

– Куда – обратно?

– На службу.

– Надо же, какой фу-ты ну-ты!

Я не понял, что она имела в виду. Было всего три часа дня, и я не видел ничего странного в своем намерении вернуться на работу.

– Рад был повидаться. – Я протянул руку.

– Погоди, я дам тебе свой номер телефона. – Мэри-Маргарет полезла в сумку за ручкой и бумагой.

– Зачем?

– А как же ты мне позвонишь, не зная номера?

Я нахмурился, не понимая, к чему она клонит.

– Извини, я должен тебе позвонить? Ты хотела о чем-то спросить? Ну давай, я задержусь, если так.

– Нет, прибережем темы на следующий раз. – Она записала свой номер и отдала мне листок. – Лучше, если позвонишь ты, а не наоборот. Я не такая, чтобы самой звонить парню. Но я не собираюсь дежурить у телефона, так что не строй никаких иллюзий. Если ответит папа, скажи, что ты служишь в министерстве образования, ему это понравится. А то он тебя пошлет.

Я уставился на листок с номером, не зная, что сказать. Все это выходило за пределы моего опыта.

– Позвони мне в субботу во второй половине дня. И мы договоримся, как провести вечер.

– Ладно. – Я еще не понимал, во что ввязываюсь, но определенно чувствовал, что выбора нет.

– Я хочу посмотреть один кинофильм, – сказала Мэри-Маргарет. – Сейчас его крутят в «Метрополе». «Человек на все времена».

– Я его уже видел. – Я не добавил, что ушел на сцене предательства Ричарда Рича, поскольку надо было вымыть руки от пахучей спермы.

– А я – нет. И хочу посмотреть.

– Есть много других фильмов. Я гляну в газете и что-нибудь подберу.

– Я хочу посмотреть «Человек на все времена». – Мэри-Маргарет подалась вперед и ожгла меня взглядом.

– Хорошо, хорошо, – согласился я, опасаясь, что она схватит нож и пойдет по стопам ИРА, отрезавшей Джулиану ухо. – Значит, я позвоню в субботу.

– В четыре. Ни минутой раньше.

– В четыре, – повторил я и вышел из кафе, чувствуя, как пропитавшаяся потом рубашка липнет к спине.

Под ярким солнцем я шагал на работу и обдумывал возникшую ситуацию. Похоже, без всякого на то желания и даже мысли об этом я обзавелся девушкой. И моя девушка – Мэри-Маргарет Маффет. Видимо, я ей годился. С одной стороны, новость пугала, ибо я понятия не имел и даже выяснять не хотел, как надлежит общаться со своей подружкой, но с другой – в моей жизни произошла грандиозная перемена, дававшая шанс стать как все и отмести от себя всякие подозрения. Кроме того, отпала нужда поступать в семинарию, что уже около года казалось вариантом решения моих проблем.

В отделе сослуживцы вели бесконечный разговор о Жаклин Кеннеди, но я к нему не примкнул, а взялся за большое письмо к Джулиану, поведав о своей влюбленности в чудесную девушку, с которой познакомился в кафе «У Бьюли». Я описал ее в превосходных тонах, намекнув, что наши отношения уже зашли далеко. Изо всех сил стараясь выглядеть ловеласом, я присовокупил, что наличие постоянной подружки имеет лишь один недостаток – невозможность вкусить прелестей других дам. А я не могу обманывать свою милую, ибо слишком сильно ее люблю. Однако, уточнил я, строгая диета не запрещает просмотра меню. Почтой «Вестерн Юнион» я отправил письмо в Зальцбург, где мой друг со своей мегерой Сьюзи катался на лыжах; я тешил себя надеждой, что любопытство заставит его вернуться в Дублин пораньше и мы устроим свидание двое на двое. Возможно, наши девушки подружатся и как-нибудь отпустят нас пропустить по стаканчику, а сами поболтают о вязании и кулинарных рецептах. И мы с Джулианом будем только вдвоем, как оно и должно быть.

Вскоре мы с Мэри-Маргарет стали настоящей парой, и каждое воскресенье она давала мне список того, чем мы займемся на следующей неделе. По вторникам и четвергам я получал вольную, но во все остальные вечера был обязан являться к ней. Чаще всего мы с Мэри-Маргарет сидели на диване в гостиной, а компанию нам составлял ее папаша, который смотрел телевизор и жевал шоколад с бразильским орехом, беспрестанно жалуясь, что шоколад этот ему уже поперек горла.

Примерно через месяц я сообразил, что в чувственном плане у нас нет никаких подвижек, и решился на попытку. Ведь у меня никогда ничего не было с девушкой, однако существовала вероятность, что проба мне понравится. И вот однажды, когда папаша отправился на боковую, я наклонился и без всякого уведомления прижался губами к губам Мэри-Маргарет.

– Это еще что? – Она отпрянула и вжалась в диван. – Ты что удумал, Сирил Эвери?

– Я попытался тебя поцеловать, – сказал я.

Мэри-Маргарет медленно покачала головой и так посмотрела на меня, словно я признался, что я Джек-потрошитель или член Лейбористской партии.

– Я-то думала, ты питаешь ко мне хоть кроху уважения. Мне и в голову не приходило, что все это время я встречаюсь с сексуальным маньяком.

– Ну это уж чересчур.

– А как еще тебя назвать? Я сижу себе и смотрю «Перри Мейсона», а ты, оказывается, с самого начала замышлял меня изнасиловать.

– Ничего такого я не замышлял, – возмутился я. – Просто поцеловал, и всё. По-моему, мы должны целоваться, раз уж мы парочка. Что в этом плохого-то?

– Может, и ничего. – Мэри-Маргарет задумалась. – Но в следующий раз ты хотя бы спроси разрешения. С бухты-барахты это совсем неромантично.

– Ладно. Можно тебя поцеловать?

Она опять задумалась и наконец кивнула:

– Можно. Только чтоб глаза и рот твои были закрыты. И не вздумай нигде меня трогать. Я этого терпеть не могу.

Следуя инструкции, сжатыми губами я прижался к ее губам и даже промямлил ее имя, словно охваченный безумной страстью. Мэри-Маргарет сидела как каменная и, по-моему, косилась в телевизор, где Перри Мейсон всерьез взялся за свидетеля. Секунд через тридцать этой безудержной эротики я выпрямился.

– Ты здорово целуешься, – сказал я.

– Надеюсь, ты не намекаешь на мой большой опыт?

– Нет, я в том смысле, что у тебя очень приятные губы.

Мэри-Маргарет сощурилась, словно опять заподозрив во мне сексуального маньяка.

– На сегодня хватит, – сказала она. – Не будем терять голову, правда?

– Конечно. – Я посмотрел на свою ширинку, ожидая хоть какого-нибудь шевеления. Но там если что и происходило, то лишь Большое съеживание.

– На большее не рассчитывай, – предупредила Мэри-Маргарет. – Я знаю девиц, которые позволят что угодно, лишь бы удержать парня, но я не такая. Совсем не такая.

– И в мыслях не держу, – с полной искренностью сказал я.

Народ глазеет у ворот

Тяжко, если ты ирландец, тяжко, если тебе двадцать один год от роду, тяжко, если тебя влечет к мужчинам. А комбинация всего этого требовала немыслимой изворотливости, противной моей натуре. Я не считал себя бесчестным человеком, и мысль, что я способен на беспримерное вранье, мне претила, но чем больше я вглядывался в свою жизнь, тем сильнее убеждался, что все в ней построено на обмане. Перспектива того, что до конца своих дней я буду лгать окружающим, давила тяжким бременем, и порой я всерьез подумывал о самоубийстве. Зарезаться было бы страшно, повеситься – противно, застрелиться – не хватило б сноровки в обращении с оружием, но имелся еще один способ расквитаться с жизнью: я плохо плавал. Вот если, скажем, поехать в Хоут и броситься в море, течением меня моментально утянет под воду и я непременно утону. Этот вариант я хранил про запас.

Друзей у меня почти не было, и я понимал, что мои отношения с Джулианом держатся лишь на моей затаенной безумной любви к нему. Долгие годы я ревностно ее оберегал, стараясь не думать о том, что если б не мои усилия, он бы давным-давно от меня отдалился. У меня не было так называемой семьи – братьев, сестер, дальних родственников, я знать не знал, кто мои настоящие родители. Я очень мало зарабатывал и возненавидел свое жилье на Четэм-стрит, ибо Альберт Тэтчер обзавелся постоянной подружкой, и их звучные шалости за стенкой меня в равной степени отвращали и возбуждали. Я мечтал о квартире, ключи от которой были бы только у меня.

В полном отчаянии я обратился к Чарльзу с просьбой о ссуде в сотню фунтов, дабы я подыскал себе сносное пристанище. Я уже присмотрел квартирку над магазином на Нассау-стрит с видом на лужайки Тринити-колледжа, но мое нищенское жалованье не позволяло ее снять. Ссуды, сказал я Чарльзу, мне хватило бы года на два, а за это время я бы постарался лучше обустроиться в жизни. Свою просьбу я изложил в яхт-клубе Дун-Лэаре, где мы угощались омаром, запивая его шампанским «Моэт и Шандон», но Чарльз с ходу мне отказал: он не одалживает деньги приятелям, ибо подобная благотворительность всегда оканчивается скверно.

– Но мы не просто приятели, – сказал я, рассчитывая на его милосердие. – Как-никак вы мой приемный отец.

– Хорош трепаться, Сирил! – Чарльз рассмеялся, словно я удачно пошутил. – Тебе уже двадцать пять…

– Двадцать один.

– Ну двадцать один. Конечно, ты мне не безразличен, поскольку мы давно знакомы, но ведь ты не…

– Я знаю. – Я поднял руку, не дав ему закончить фразу. – Ладно, проехали.

Однако всего больше меня беспокоила моя всепоглощающая, ненасытная, безудержная похоть, столь же сильная, как естественная человеческая потребность в пище и воде, но, в отличие от нее, всегда сопровождаемая страхом быть пойманным в ночных вылазках на набережные Большого канала и в рощицы Феникс-парка или в тайных скитаниях по узким улочкам в окрестностях Бэггот-стрит и неприметным проулкам, извивавшимся от моста Полпенни к собору Церкви Христовой. Темнота скрывала мои преступления, но подтверждала, что я выродок, извращенец, мистер Хайд, сбрасывающий личину добродетельного доктора Джекилла, едва солнце сядет, а луна спрячется за медленно наплывающими облаками.

Ублажить похоть было легко. В городском центре всегда найдется парень с такими же склонностями, и достаточно простого перегляда, чтобы вы мгновенно друг друга поняли и отправились в укромное местечко, где в кустах, пряча глаза, будете друг друга обшаривать и осыпать жадными поцелуями, лежать на траве и молитвенно стоять на коленях. Потом кто-нибудь из вас изольется на землю и ему захочется поскорее уйти, но правила хорошего тона требуют дождаться извержения партнера. После торопливого «спасибо» вы разбежитесь в разные стороны, а по дороге домой будете благодарить бога, что вас не застукала полиция, и мысленно клясться: это было в последний раз, такого больше не повторится, с этим покончено навсегда. Однако через некоторое время зуд вернется, и на следующий вечер вы опять отдернете занавеску, проверяя, какая нынче погода.

Я не любил парки, где было полно старичья, желавшего заманить юнца на заднее сиденье своей машины, – старичья, от которого воняло пивом и потом, что убивало всякое желание. Я ходил туда от безысходности, страшась, что наступит день, когда я сам буду вот так же выискивать молодое тело. Я прекратил свои хождения в парк после того, как старики стали предлагать мне деньги. Притормозив возле меня и получив отказ, они сулили фунт за исполнение их прихотей. На безденежье я раз-другой согласился, но близость без желания меня ничуть не интересовала. Я не мог за деньги. Только по влечению.

Лишь один раз я осмелился привести незнакомца к себе на Четэм-стрит, и только потому, что был пьян и ошалел от похоти, а парень тот, чуть старше меня (лет двадцати трех – двадцати четырех), так напомнил мне Джулиана, что, казалось, ночь с ним позволит вообразить, будто друг мой уступил моим желаниям. Звали его Киаран, так, по крайней мере, он представился, а познакомились мы в баре на Харкорт-стрит, где замазанные черной краской окна позволяли клиентам почувствовать себя всеобщими кумирами, которые вынуждены скрывать свою любовь. Под предлогом пропустить пинту-другую я захаживал в этот бар, где всегда встретишь какого-нибудь застенчивого искателя вроде меня. Я увидел парня, когда он выходил из туалета, и мы понимающе переглянулись. Через пару минут он подошел и спросил, нельзя ли сесть за мой столик.

– Конечно, – сказал я. – Я один.

– В принципе, все мы одиноки, – криво усмехнулся он. – Как тебя зовут?

– Джулиан. – Имя выскочило, прежде чем я успел подумать о благоразумности такого выбора. – А тебя?

– Киаран.

Я кивнул и отхлебнул пива, стараясь не таращиться на собеседника. Он был невероятно хорош собой, гораздо красивее моих обычных скоротечных знакомцев, однако подошел ко мне сам, а значит, я его заинтересовал. Мы молчали. Я мучительно раздумывал, с чего бы начать разговор, но в голове было пусто, и я обрадовался, когда он взял дело в свои руки.

– Раньше я здесь не бывал, – сказал Киаран, но приветственный кивок бармену заставил усомниться в истинности его слов. – Говорят, тут клёво.

– Я тоже заглянул, проходя мимо. Прежде об этом баре я даже не слыхал.

– Можно спросить, чем ты занимаешься?

– Работаю в зоопарке. – Это был мой обычный ответ. – В террариуме.

– Я боюсь пауков.

– Вообще-то пауки из отряда насекомых, – со знанием дела сказал я. – К рептилиям относятся ящерицы, игуаны и прочие.

– Понятно.

Сидевший у стойки пожилой толстяк, у которого живот вываливался из штанов, искательно смотрел на нас, явно желая присоединиться к нашей компании. Но он был лет на сорок старше, а потому оставался на месте, размышляя, наверное, о своей злосчастной судьбе.

– Я тут ненадолго, – сказал Киаран.

– Я тоже. Утром на работу.

– Живешь далеко отсюда?

Я замешкался, поскольку еще никого не приводил на Четэм-стрит. Но тут случай незаурядный. Было бы жалко упустить такого красавца. И потом, он напоминал Джулиана. Хотелось чего-то большего, нежели судорожная суета в темном закоулке, воняющем мочой, жареной картошкой и застарелой блевотиной. Хотелось познать, каково это – кого-то заключить в объятия и самому очутиться в кольце чьих-то рук.

– Не очень, неподалеку от Графтон-стрит, – проговорил я. – Но есть кое-какие сложности. Может, к тебе?

Он покачал головой:

– Исключено.

Я подумал, как быстро мы сговорились, как мало слов нам понадобилось, чтобы выразить обоюдное желание оказаться в постели. Что там ни говори, натуралы были бы счастливы, если б в подобных обстоятельствах всякая женщина вела себя так же.

– Давай прогуляемся, – сказал я, готовый удовольствоваться всегдашним, раз не дано иного. – Погода хорошая.

Киаран на секунду задумался и опять покачал головой:

– Извини, я не шастаю по кустам. – Он положил руку мне на колено, и меня будто пронзило током. – Без обид, ладно? Кто не рискует, тот не пьет шампанское. Может, в другой раз.

Киаран встал, и я, поняв, что сейчас его потеряю, мгновенно решился:

– Хорошо, попробуем ко мне. Но очень тихо.

– Уверен? – с надеждой спросил он.

– Шуметь нельзя, – повторил я. – За стенкой сосед, внизу хозяйка с сыном. Подумать страшно, что будет, если нас застукают.

– Я буду как мышь. Во всяком случае, постараюсь, – улыбнулся Киаран, и я, несмотря на все переживания, рассмеялся.

Мы вышли из бара и зашагали в сторону парка Сент-Стивенс-Грин. Имелась уйма веских доводов не приводить незнакомца к себе, но все они меркли перед мощным желанием соединиться с ним каждой клеточкой тела, а потому вскоре мы стояли перед крашенной суриком дверью и оставалось лишь вставить ключ в скважину. От волнения я не сразу в нее попал.

– Подожди здесь, – прошептал я, почти касаясь губами лица Киарана. – Я гляну, чист ли горизонт.

В прихожей свет не горел, на лестничной площадке тоже было темно – видимо, Альберт уже спал. Обернувшись, я поманил своего спутника, и мы взошли наверх. Там я втолкнул Киарана в свою комнату, запер дверь, и через секунду мы, точно пара юнцов, уже срывали друг с друга одежду, напрочь забыв о тишине, ибо занялись тем, что было нам написано на роду.

Я переживал нечто доселе неизведанное. Обычно хотелось поскорее все закончить и сбежать, но сейчас я желал, чтобы это происходило медленно. У меня не было опыта постели в ее буквальном смысле, и ощущение простыней под голым телом возбуждало невероятно. Еще никогда рука моя не скользила по чужой обнаженной ноге, а ладонь не чувствовала ее волоски, еще никогда ступня моя не касалась чужой ступни, а язык не пробегал по позвонкам, заставляя чужую спину выгибаться в наслаждении. В тусклом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь занавески, все происходившее казалось неподдельным, и вскоре я, напрочь забыв о Джулиане, думал только о своем новом друге.

К рассвету я осознал, что испытал нечто прежде неведомое и оно гораздо сильнее вожделения и безумного желания излиться. Меня окатило счастьем, я был полон дружеского тепла к человеку, о котором не знал ничего, даже, наверное, его настоящего имени.

Он посмотрел на меня и покачал головой, на губах его появилась уже знакомая сожалеющая улыбка.

– Пора уходить, – сказал он.

– Останься. – Я сам удивился своим словам. – Уйдешь, когда сосед отправится в ванную. Тебя никто не заметит.

– Не могу. – Он вылез из постели и стал собирать свою одежду, разбросанную по полу. – Жена ждет. Я сказал, что работаю в ночную смену.

У меня ухнуло сердце, и только сейчас я понял, что царапало мне спину, когда он меня обнимал. Обручальное кольцо. Он женат. Ну да. И теперь застегивает рубашку, ищет ботинки, ничуть не смутившись своим признанием.

– Давно здесь живешь? – спросил он, тяготясь молчанием.

– Прилично.

– Ничего, тут славно. – Он огляделся. – Мне кажется или эта трещина в стене похожа на русло Шаннон?[28]

– Да, смахивает. Я просил хозяев ее заделать, но они волынят – мол, ремонт обойдется слишком дорого, а трещине уж сто лет, от нее никакого вреда.

Я лежал, укрывшись простыней, мне хотелось, чтобы он поскорее ушел.

– Можем как-нибудь повторить, если хочешь, – уже в дверях сказал он.

Я вернул ему его фразу:

– Не могу. Извини.

Он пожал плечами:

– Нет так нет.

Вероятно, для него все это было очередной заурядной случкой. Завтра будет другая, потом еще и еще. Он вышел, и мне было безразлично, если вдруг он столкнется с Альбертом, миссис Хоган или ее слепым сыном. Но внизу никто не зашумел. Видимо, он выскользнул незаметно.

В Ирландии гомосексуалистов нет

Через несколько дней я пошел к врачу. Кабинет доктора Доуриша располагался в краснокирпичном доме в районе Дандрум, который я знал неважно. У некоторых врачей, сотрудничавших с государственными учреждениями, служащие получали значительную скидку, но я, не доверяя профессиональному кодексу эскулапов, практикующих в католической Ирландии, не рискнул разоблачиться (буквально или образно) перед тем, кто может открыть мой секрет моим работодателям. Я надеялся, что врач окажется молодым и посочувствует моему положению, а потому расстроился, увидев человека предпенсионного возраста, в ком дружелюбия было не больше, чем в сонном школьнике, которого утром понедельника растолкали, чтоб шел на уроки. Весь прием он дымил трубкой, временами снимая табачинки с языка (показав желтые зубы) и пристраивая их в давно не мытую пепельницу. Сердце мое екнуло, когда на стене я увидел крест святой Бригитты, а на тумбочке – жутковатую статуэтку Святого сердца с мерцающей лампочкой внутри.

– Мистер Сэдлер, верно? – Врач взял полученный от секретарши формуляр, в котором я, естественно, указал вымышленное имя.

– Да, Тристан Сэдлер. Так меня зовут. С самого рождения.

– На что жалуетесь?

Я посмотрел на кушетку возле стены. Хорошо бы мне лечь, а врач пусть сядет в изголовье, как психоаналитик. Чтоб я поведал о своих горестях, не видя неизбежного отвращения на его лице.

– Может, я прилягу? – спросил я.

– Зачем?

– Так мне будет легче.

– Нет, – помотал головой врач, – это не для пациентов. Там я дремлю после обеда.

– Ладно. Значит, останусь на стуле.

– Сделайте одолжение.

– Я хотел кое-что рассказать. По-моему, со мной что-то не так.

– Разумеется, иначе зачем вам сюда приходить. Что у вас?

– Тема деликатная.

– Угу. – Врач усмехнулся и покачал головой. – Ничего, если я спрошу, сколько вам лет?

– Двадцать один.

– Дело интимного свойства?

– Да.

– Так и я думал. Что-то подцепили, а? Все пошло к чертям собачьим, вот что я вам скажу. Все здешние женщины – грязные сучки. Будь моя воля, никогда не дал бы им право голоса. А то возомнили о себе.

– Нет, дело совсем не в том. – Пару раз со мной, конечно, случались подобные неприятности, но врач с северного берега Лиффи что-то мне прописывал, и напасть вскоре исчезала.

– А в чем? Ну же, выкладывайте.

– Видите ли, доктор… по-моему, я стал не вполне таким, как меня замыслила природа.

– Не понимаю.

– Я хочу сказать, у меня нет должного интереса к девушкам. Как у моих сверстников.

– Вон оно что. – Ухмылка врача угасла. – Но это не такое уж отклонение. У некоторых юношей задержанное развитие. То есть вас не особо тянет? К сексу, я хочу сказать.

– В том-то и дело, что тянет жутко. Я думаю о нем с утра до ночи. А потом вижу во сне. Иногда мне снится, что я сплю и во сне вижу сны о сексе.

– И в чем проблема? – Мое хождение вокруг да около врача заметно раздражало. – Не можете найти себе девушку, что ли? Парень вы симпатичный, многие девицы охотно закрутят любовь с вами. Робеете, да? Боитесь с ними заговорить?

– Я не робею. – Собравшись с духом, я решил выложить все, и будь что будет. – И девушка у меня есть, не беспокойтесь. Но я ее не хочу, вот в чем вся штука. Понимаете, я думаю не о девушках. О парнях.

Повисло долгое молчание. Не смея поднять глаз, я уставился на ковер, истертый сотнями пациентов, что сидели здесь до меня и в волнении, горе или унынии туда-сюда возили ногами. Молчание все длилось, и я испугался, что от потрясения доктор Доуриш умер и теперь на моей совести еще один покойник. Но вот я услышал, как кресло отъехало от стола, и, подняв взгляд, увидел, что врач подошел к шкафчику, с верхней полки которого взял какой-то пакетик. Потом он запер дверцу и вернулся на свое место, положив загадочную упаковку на стол.

– Во-первых, не считайте свой недуг уникальным, – сказал доктор Доуриш. – От эпохи Древней Греции до наших дней им перестрадала уйма юношей. Извращенцы, выродки и психи существуют с незапамятных времен, поэтому не мните себя кем-то особенным. Есть такие места, где этим никого не удивишь. Но вот что запомните накрепко, Тристан: ни в коем случае нельзя идти на поводу у мерзких желаний. Вы достойный ирландский юноша, добрый католик… вы же католик, правда?

– Да, – сказал я, хоть не исповедовал никакой веры.

– Молодчина. К несчастью, на вас свалилась ужасная болезнь. Она выбирает свои жертвы наугад, без всякой видимой причины. Но даже на секунду не допускайте мысли, что вы – гомосексуалист, поскольку это не про вас.

Услышав страшное слово, запретное в приличном обществе, я слегка покраснел.

– Да, гомосексуалисты есть во всем мире. Их полно в Англии. Пруд пруди во Франции. Я не бывал в Америке, однако, думаю, и там их предостаточно. Навряд ли их часто встретишь в России и Австралии, но там, наверное, какая-нибудь своя гадость имеется. Но вот что хорошенько запомните: в Ирландии гомосексуалистов нет. Возможно, вы себе втемяшили, что вы – голубой, но это просто-напросто ошибка. Вы ошиблись.

– Всё не так просто, доктор, – сказал я осторожно. – Я вправду считаю, что со мной это случилось.

– Вы меня не слышите, что ли? – Врач улыбнулся, словно перед ним сидел законченный недоумок. – Только что я сказал вам, что в Ирландии гомосексуалистов нет. И если у нас их нет, как, скажите на милость, вы можете им быть?

Я задумался, стараясь ухватить его логику.

– Почему вы решили, что вы из этих? – спросил врач. – Из гомиков то есть.

– Все очень просто: меня тянет к мужчинам, во всех смыслах.

– Но это еще не превращает вас в гомосексуалиста. – Доктор Доуриш решительным жестом отмел мой довод.

– Вот как? – Я растерялся. – Я думал, превращает.

– Отнюдь нет. – Врач покачал головой. – Вы слишком много смотрите телевизор, вот и все.

– У меня нет телевизора.

– А в кино ходите?

– Хожу.

– Часто?

– Обычно раз в неделю.

– Этого уже хватит. Какой последний фильм смотрели?

– «Элфи».

– Я не видел. Хороший?

– Мне понравился. А вот Мэри-Маргарет сочла картину мерзкой и сказала, что Майклу Кейну должно быть стыдно за роль подонка без капли самоуважения.

– Кто такая Мэри-Маргарет?

– Моя девушка.

Доктор Доуриш рассмеялся и раз-другой пыхнул трубкой, от чего в чашке то появлялся, то гас огонек.

– Вы сами-то себя слышите, Тристан? Раз у вас девушка, никакой вы не гомосексуалист.

– Но она мне не нравится. Всех осуждает, всё критикует. Вечно указывает, что мне делать, командует мной, как собакой. Она никогда не казалась мне красивой. Я ни разу не вообразил ее голой. Когда мы целуемся, я боюсь, что меня вырвет. Иногда я мечтаю, чтобы она кого-нибудь встретила и бросила меня, пусть кто-нибудь другой ее целует. И потом, от нее пахнет неприятно. Говорит, часто мыться – признак гордыни.

– Вы далеко не одиноки в этаком впечатлении о женщине. – Доктор Доуриш пожал плечами. – Я сбился со счету, сколько раз мне хотелось чего-нибудь плеснуть в вечернее какао миссис Доуриш, чтоб утром она не проснулась. А мне это легче легкого. Выпишу рецепт на отраву, и ни один суд на свете не подкопается. Однако все это не делает меня гомосексуалистом, правда? С какого черта? Мне нравятся Джуди Гарленд, Джоан Кроуфорд, Бетт Дейвис, я не пропускаю их фильмы.

– Я хочу, чтобы это закончилось! – досадливо вскрикнул я. – Чтоб я больше не думал о мужчинах и стал как все!

– Так ради этого вы ко мне и пришли. Могу вас обрадовать: вы не ошиблись адресом, я сумею вам помочь.

– Правда? – с надеждой спросил я, чуть воспрянув духом.

– Не сомневайтесь. – Доктор Доуриш кивнул на пакетик: – Вскройте его, будьте любезны.

Я исполнил приказ, и на ладонь мою выпал шприц, снабженный иголкой длиной с указательный палец.

– Знаете, что это?

– Да, шприц.

– Умница. Доверьтесь мне, хорошо? Дайте-ка шприц и пересядьте на кушетку.

– Вы сказали, она не для пациентов.

– Для выродков я делаю исключение. Так, снимите брюки.

Меня беспокоило, что будет дальше, однако я спустил брюки к лодыжкам и сел на кушетку. Врач подошел ближе, шприц в его руке не сулил ничего хорошего.

– Снимите трусы, – велел доктор Доуриш.

– Может, не надо?

– Делайте, что сказано, иначе я не смогу вам помочь.

Я боязливо помешкал, но затем подчинился его требованию и, пряча глаза, от пояса голый опять уселся.

– Так, я буду называть всяких людей, и мы посмотрим, какой отклик они у вас вызовут, договорились?

– Хорошо.

– Бинг Кросби, – сказал врач.

Я не шелохнулся, но, глядя перед собой, припомнил тот вечер, когда мы с Мэри-Маргарет пошли в кинотеатр «Адельфи» на Эбби-стрит, где опять крутили «Высшее общество»[29]. Подруга моя посчитала фильм отвратительным. Какой же надо быть потаскухой, возмущалась она, чтобы бросить одного мужчину, спутаться с другим, а в день свадьбы с ним вернуться к первому! Никаких моральных устоев! Уж она-то не такая!

– Ричард Никсон, – произнес врач, и я скривился. Прошел слух, будто в 1968 году Никсон намерен баллотироваться в президенты, но я надеялся, что этого не случится. Стоило увидеть его рожу в утренней газете, как у меня пропадал аппетит. – Уоррен Битти, – услышал я и даже вспыхнул.

Я просто обожал этого актера, с тех пор как увидел его в паре с Натали Вуд в фильме «Великолепие в траве»[30]. А годом раньше я был одним из первых в очереди на киносеансы «Обещай ей что угодно» в «Карлтоне». Однако я не смог насладиться воспоминанием, ибо меня вдруг пронзила боль, я вскочил и, запутавшись в спущенных штанах, рухнул на пол, корчась и хватаясь за промежность. Когда я осмелился убрать руки, на мошонке виднелось ярко-красное пятнышко, которого прежде там не было.

– Вы меня укололи! – заорал я, глядя на доктора Доуриша как на полоумного. – Вы ткнули шприцем мне в яйца!

– Именно так. – Врач отвесил легкий поклон, словно принимая благодарность. – Поднимайтесь, Тристан, и мы продолжим.

– Черта лысого! – Я с трудом встал, прикидывая, дать ему в морду или просто смыться. Наверное, я представлял собою комичное зрелище: спущенные штаны, член наружу, от ярости багровая физиономия.

– Вы желаете излечиться или нет? – по-отечески добродушно спросил доктор Доуриш, будто не замечая моих страданий.

– Желаю, но чтоб не так больно!

– Другого способа нет. Мы приучим ваш мозг связывать тягу к мужчинам с нестерпимой болью. И тогда вы будете гнать от себя порочные мысли. Вспомните собаку Павлова. Здесь тот же принцип.

– Я не знаю Павлова и его собаку, но и они вряд ли представляют, каково это, когда тебя колют шприцем в яйца.

– Чудесно, – пожал плечами доктор Доуриш, – живите со своими мерзкими фантазиями. Пусть над вами главенствуют отвратительные греховные мысли. До конца своих дней оставайтесь изгоем. Это ваш выбор. Но заметьте: вы пришли за помощью, я ее предлагаю, а уж принимать ее или нет – решать вам.

Пока я обдумывал его слова, боль стихла, и я медленно вернулся на свое место. Меня трясло, я чуть не плакал, но ухватился за край кушетки и закрыл глаза.

– Очень хорошо, – сказал врач. – Попробуем еще раз. Папа Павел VI.

Мимо.

– Чарльз Лоутон.

Мимо.

– Джордж Харрисон.

Если в приемной ждали другие пациенты, они, я полагаю, сломя голову кинулись прочь, услыхав мои вопли, проникавшие сквозь оштукатуренные стены и грозившие их снести. Когда через полчаса я весь в слезах, еле передвигая ноги, выбрался из кабинета, там не было никого, кроме секретарши, выписавшей счет.

– С вас пятнадцать пенсов. – Она вручила мне квитанцию, и я медленно-медленно полез в карман за деньгами. Но тут дверь в кабинет распахнулась, и я, страшась снова услышать «Гарольд Макмиллан! Адольф Гитлер! Тони Кёртис!», уж было решил уносить ноги.

– Приплюсуйте три пенса за шприц, Энни, – сказал доктор Доуриш. – Мистер Сэдлер его заберет.

– Всего восемнадцать пенсов, – суммировала секретарша, и я, положив деньги на стол, заковылял на свежий воздух.

Неподалеку от торгового центра я сел на скамейку, нашел относительно удобное положение и закрыл руками лицо. Молодая супружеская пара (у женщины уже слегка округлился живот) остановилась возле меня и спросила, не нужна ли какая помощь.

– Все хорошо, – сказал я. – Спасибо за беспокойство.

– Вид-то у вас неважный, – покачала головой женщина.

– Как и самочувствие. Сейчас мне раз двадцать проткнули мошонку шприцем. Это жутко больно.

– Еще бы, – невозмутимо сказал мужчина. – Надеюсь, за такое лечение с вас денег не взяли.

– Я уплатил восемнадцать пенсов.

– Надо же, цена роскошного ужина, – сказала женщина. – Может, вам показаться врачу? Тут вот рядом…

– Так врач это и сделал. Мне бы такси, я хочу домой.

– Поймай такси, Хелен, – сказал мужчина. – Бедняга еле держится на ногах.

Машина подъехала почти моментально.

– Уж так сильно-то не переживайте, – сказала женщина, помогая мне влезть на заднее сиденье. У нее было доброе лицо, и почему-то хотелось выплакаться на ее груди, поведать о своих бедах. – Что бы ни случилось, все будет хорошо.

– Мне бы вашу уверенность. – Я захлопнул дверцу, и такси отъехало.

Дабы не вспыхнула вся машина

А потом нашего министра застукали со спущенными штанами.

Якобы примерный семьянин, каждое воскресное утро он тащил жену и детей на мессу, а затем на выходе из церкви в любую погоду общался с избирателями: жал им руки и обещал в следующие выходные свидеться с ними на стадионе. В дождь жена держала над ним зонтик, сама промокая до нитки. Нынче по неотложным делам депутата от сельского округа он заночевал в своей дублинской квартире, однако на рассвете воскресенья попался на том, что шестнадцатилетний наркоман, сутки назад освободившийся из колонии для малолетних преступников, где отбывал шестимесячный срок за нарушение общественного порядка, отсасывал ему в его машине. Министра арестовали и доставили в участок на Пирс-стрит, где он отказался назвать свое имя, но потребовал данные полицейских, грозя, что еще до конца дня все они лишатся работы. Когда он попытался сбежать, его скрутили и сунули потомиться в камере.

И часу не прошло, как личность его установили. Стоило одному младшему чину, в чьи обязанности входило разносить чай постояльцам вытрезвителя, взглянуть на эту жирную вспотевшую физиономию, как он вспомнил, что видел ее в вечерних теленовостях, о чем не замедлил сообщить сержанту, не жаловавшему нынешнее правительство, и тот сделал пару коротких звонков своему приятелю-журналисту. После того как министр предстал перед судьей, был освобожден под залог и вышел на свет божий, он узрел толпу корреспондентов и попал под шквал вопросов, обвинений и бесконечного щелканья затворов фотокамер.

Когда в понедельник утром я пришел на работу, перед министерством стояли фургоны телевизионщиков, а мои сослуживцы горячо обсуждали новость.

– Ну наконец-то, мистер Эвери! – сказала мисс Джойс. – Почему так задержались?

– Сейчас ровно девять. – Я посмотрел на часы и поставил портфель под стол. – А что случилось?

– Вы не знаете?

Я покачал головой. Мисс Джойс, используя все известные эвфемизмы, попробовала изложить событие, но смутилась и окончательно запуталась, и тогда мистер Денби-Денби, досадливо всплеснув руками, решил сам все разъяснить. Он заговорил громко, избегая всяких недомолвок:

– Полицейские разбили окно в машине и увидели парочку со спущенными штанами – парень держал министерский член во рту. Теперь наш не отвертится. Буча поднимется страшная. Шутки в сторону.

И смех и грех, подумал я, от удивления разинув рот, что оказалось весьма некстати, ибо в тот момент, как мои губы застыли в форме буквы «о», в комнату влетел сам министр, бледный, взмокший и злой. Он наставил на меня палец и рявкнул:

– Вы! Фамилия?

– Эвери, – ответил я. – Сирил Эвери.

– Вздумали насмешничать?

– Нет. Прошу прощенья, сэр. – Я плотно сомкнул губы.

– Хочу вас уведомить, что за сегодняшнее утро я вдосталь наслушался всяких шуток и расквашу нос всякому, кто решит поупражняться в остроумии. Вам ясно?

– Да, сэр. – Я уткнул взгляд в пол, стараясь не засмеяться.

– Вы что-нибудь подготовили, мисс Джойс? – Министр повернулся к нашей якобы начальнице. – Мы должны действовать на опережение, чтобы ситуация не выскочила из-под контроля.

– Я тут кое-что набросала, – мисс Джойс взяла листок со своего стола, – только я не вполне поняла, какую позицию вы намерены занять. А мисс Амбросия написала заявление вашей жены.

– Прочтите.

Мисс Амбросия встала, отперхалась, словно перед пробой на роль, и раскрыла блокнот:

– «Мы женаты уже более тридцати лет, и за все это время я не имела ни малейшего повода усомниться в верности, глубокой набожности и неугасимой любви к женщинам моего супруга. Женские формы всегда его пленяли».

– Боже ж ты мой! Это никуда не годится, дура вы набитая! – Министр выглянул в окно и, увидев толпу корреспондентов, отпрянул вглубь комнаты. – В вашей подаче я выгляжу бабником, у которого хозяйство рвется из штанов.

– Так оно и рвется, – сказал мистер Денби-Денби. – И не смейте оскорблять мисс Амбросию, слышите? Я этого не потерплю.

– Заткнитесь, вы! – окрысился министр.

– «… И за все это время я не имела ни малейшего повода усомниться в верности и мужском достоинстве…» – предложила отредактированный вариант мисс Амбросия.

– Еще не легче! Вам известно, что означает «мужское достоинство»? Судя по вам, известно прекрасно.

– Ну это уже чересчур! – Мисс Амбросия села за стол. – По крайней мере, я не сосу мальчикам в машинах.

– Я никому не сосал! – заорал министр. – Если кому и сосали, так мне! Но это был не я, и вообще ничего не было!

– Отличная фраза, – сказал мистер Денби-Денби. – Надо непременно вставить ее в пресс-релиз: «Я не сосу мальчикам. Они сосут мне».

Министр пропустил его реплику мимо ушей и оглядел нас:

– Тут кто-нибудь умеет писать? Между прочим, это министерство образования. Здесь есть хоть один образованный человек?

– Господин министр, скажите, что вам нужно, и мы всё сделаем. – Мисс Джойс прибегла к тону, каким всегда пыталась уладить конфликт. Похоже, за десятилетия службы интонации ее были отточены. – В конце концов, это наша работа. Однако мы должны получить направление. А это, что ни говори, ваша работа.

– Ладно. – На мгновенье министр угомонился и сел за стол заседаний, но тотчас вскочил, словно измученный геморроем. – Первое и главное. Я хочу, чтобы полицейского, арестовавшего меня, сию секунду уволили из органов. Без обжалования, отпускных и пенсии. Свяжитесь с министром юстиции Лениханом и передайте, чтоб все это было сделано еще до обеда.

– На каком основании? – спросила мисс Джойс.

– Незаконное задержание члена правительства. – От ярости министр побагровел. – Я хочу, чтобы весь персонал участка на Пирс-стрит отстранили от работы, пока не выясним, кто слил информацию прессе.

– Но министр юстиции не подчиняется министру образования, – спокойно сказала мисс Джойс. – Вы не можете ему приказывать.

– Брайан сделает все, о чем я попрошу. Мы с ним давние друзья. Он будет за меня, без вопросов.

– В этом я не уверена. Придя на службу, я получила сообщение от коллеги из министерства юстиции, что мистер Ленихан не сможет принять ваши звонки.

– Вот сволочь! – Министр сбросил папку с моего стола, и сотни три служебных бумаг разлетелись по полу. – Тогда езжайте к нему и передайте лично. Скажите, если не выполнит мою просьбу, у меня достаточно компромата, чтоб его закопать.

– Невозможно, сэр, – возразила мисс Джойс. – Это нарушение протокола. Как государственный служащий я не могу участвовать в каком бы то ни было шантаже одного министра другим.

– Клал я с прибором на ваш протокол, понятно? Не сделаете, что велено, – сами вылетите с работы. И вот что усвойте: тот парень в машине – сын моего давнего друга, у него житейские передряги. Мы встретились совершенно случайно, я предложил подвезти его домой. На Уайнтаверн-стрит мы остановились, чтобы обсудить вариант его трудоустройства официантом в парламентский буфет. В разговоре юноша выронил сигарету и наклонился ее поднять, дабы не вспыхнула вся машина. По сути, он совершил геройский поступок, достойный одобрения.

– А во время его подвига, – подхватил мистер Денби-Денби, – ваш ремень расстегнулся, с вас обоих сползли брюки, и ваш елдак угодил ему чуть ли не в глотку. Отличное объяснение. Безусловно, не возникнет никаких вопросов.

– Пошел вон. – Министр щелкнул пальцами. – Вон отсюда, слышал? Ты уволен.

– Ты не можешь меня уволить. – Мистер Денби-Денби величаво встал и сунул газету под мышку. – Я государственный служащий. И здесь я, бог даст, до самой смерти. Схожу-ка в буфет, а то уж мутит от всей этой брехни. Взглянем правде в глаза, красавчик: еще до конца дня один из нас станет безработным, и это буду не я.

Казалось, сейчас министр бросится на мистера Денби-Денби, повалит и начнет бить головой об пол. Но он словно окаменел и только проводил его взглядом. Наверное, уже давно никто с ним так не разговаривал. Мы с мисс Амбросией переглянулись, кусая губы от рвавшегося наружу смеха.

– Скажете хоть слово… – Министр выставил палец, и мы уткнулись в бумаги.

– Господин министр, мы выпустим любой пресс-релиз, какой пожелаете… – Мисс Джойс оттеснила его к столу заседаний. – Но сейчас самое главное для вас – покаяться перед избирателями и не выставлять себя еще большим посмешищем. Не мое дело об этом говорить, это должен был сказать ваш политический советник.

От такой наглости министр опешил:

– Что-что?

– Вы меня слышали, сэр. Никто не поверит нелепой байке, которой вы нас потчевали. Никто хоть с каплей мозгов, разве что кое-кто из ваших соратников. Но стоит вам о ней заикнуться, и премьер-министр вышибет вас из правительства. Вы этого хотите? Навеки разрушить свою политическую карьеру? Со временем народ простит и забудет, а вот мистер Лемасс – никогда. Если желаете сохранить надежду на возвращение в будущем, сейчас надо исхитриться уйти, прежде чем вас выставят. Поверьте, когда-нибудь вы станете меня благодарить.

– Советчица нашлась, – презрительно сказал министр. – Что вы о себе возомнили? Слишком умная, да?

– Нет, не слишком. Но мне достанет ума, чтобы по ночам в общественном месте не оплачивать сексуальные услуги несовершеннолетнего и, видимо, крайне неблагополучного юноши. Уж это я соображу. – Мисс Джойс вернулась за свой стол, потом взглянула на собеседника, словно удивляясь, что он еще здесь. – Если у вас всё, вам стоит, не теряя ни минуты, отправиться к премьер-министру. Нам надо работать. Мы должны подготовиться к встрече вашего преемника.

Министр беспомощно огляделся, покрасневший нос его контрастировал с бледным лицом. Он, видимо, понял, что игра окончена. Вскоре после его ухода вернулся мистер Денби-Денби с чашкой кофе и пирожным в руках.

– Как думаете, кого нам назначат? – спросил он небрежно, будто события последнего часа уже стали сноской в его мемуарах. – Надеюсь, не Хоги. Как увижу его, мурашки по коже. У него такой вид, словно только что он скрыл трупы.

– Мистер Эвери, не могли бы вы съездить в Ленстер-хаус и последить за развитием ситуации? – обратилась ко мне мисс Джойс. – Будет что новенькое, позвоните. Весь день я на месте.

– Конечно, мисс Джойс.

Я схватил пальто и портфель, радуясь тому, что окажусь в гуще событий. Однако энтузиазм вскоре угас, и я, вышагивая по О'Коннелл-стрит, а затем огибая ограду Тринити-колледжа, поймал себя на том, что мысли мои двойственны. С одной стороны, министр, державшийся со мной заносчиво, никогда мне не нравился, однако я прекрасно понимал, как трудно ему было утаивать свои истинные наклонности. Сколько времени он лгал жене, друзьям, родным и себе? Ему далеко за пятьдесят, значит, он врал всю жизнь.

В парламентских коридорах и нишах кучками стояли депутаты с помощниками, сплетничавшие, точно базарные бабы. Со всех сторон несся шепоток: пидор, голубой. Воздух был пропитан злобной враждебностью, все старались отмежеваться от замаранного коллеги, заявляя, что никогда с ним не дружили и вообще намеревались к следующим выборам удалить его из списка кандидатов. Проходя под портретами Уильяма Т. Косгрейва, Имона де Валеры и Джона Костелло, обливавших меня ханжеским презрением, я повстречал правительственного пресс-секретаря с перекошенным лицом, который, видимо, все утро отбивался от журналистов. Мы разминулись, но потом он приостановился и окликнул меня:

– Эй! Кажется, я вас знаю?

– Вряд ли, – ответил я, хотя мы не раз встречались на всяких мероприятиях.

– Точно, знаю. Вы из министерства образования, да? Эвери, кажется?

– Верно, сэр.

– А где сам? Он тоже здесь?

– Нет, он на Мальборо-стрит. – Я догадался, что вопрос о нашем министре.

– Со спущенными, поди, штанами?

Я покачал головой:

– Час назад они были на нем. Об их нынешнем местоположении я не ведаю.

– Вздумали позубоскалить, Эвери? – Пресс-секретарь подошел так близко, что в его дыхании я учуял стоялую вонь табака, виски, сыра и жареной картошки с луком. Вокруг нас собирались зрители, предвкушавшие стычку. В такой день чего только не случится! – говорили их лица. – А чего вы так вырядились? Что за пальто на вас? Какой это цвет, розовый?

– Вообще-то, бордо. Я купил его за полцены на распродаже у Клери.

– Ах вон как, у Клери? – ухмыльнулся пресс-секретарь и глянул на зевак, приглашая посмеяться надо мной.

– Да.

– Он лично брал вас на службу? Я о министре. Собеседование на диване при закрытых дверях? Играли в «Найди мою сосиску»?

– Нет, сэр, – сказал я, весь красный от возмущения. – Я получил место через собственные связи. Мне помогла третья, ныне бывшая жена моего приемного отца. Раньше она здесь работала и…

– Кто-кто?

– Жена приемного…

– Вы сами из этих, что ли? Ну так я и думал.

– Из кого – из этих, сэр? – нахмурился я.

– Из педрил. Как ваш начальник.

Я сглотнул. Вокруг нас собралось уже не меньше полсотни человек – секретари, депутаты, министры. Даже сам премьер-министр Шон Лемасс подошел глянуть, что тут за сборище.

– Нет, сэр, – просипел я. – У меня есть девушка. Мэри-Маргарет Маффет. Она работает в обменнике Ирландского банка, что на Колледж-Грин, и каждый день пьет чай в кафе универмага Швицера.

– Ну и что, даже Оскар Уайльд был женат. Дымовая завеса. У вас там, смотрю, весело в министерстве образования, да? Знаете, что я сделал бы с гомиками, попадись они мне? То же самое, что Гитлер. Что о нем ни говори, у него были хорошие идеи. Согнал бы их в кучу, повязал и всех скопом – в газовую камеру.

Я почувствовал, как во мне вздымается злая обида.

– Ужасно так говорить. Вам должно быть стыдно.

– Правда?

– Да, стыдно.

– Пошел ты на хер!

– Сам пошел! – заорал я, не желая сносить оскорбление. – Только сначала зубы почисти, старый козел! У тебя изо рта так воняет, я чуть не вырубился!

– Что ты сказал? – опешил пресс-секретарь.

– Что слышал! – рявкнул я, ободренный сочувственным, как мне показалось, ропотом зрителей. – Прополощи рот, если хочешь…

Я не закончил фразу – резкий джеб сбил меня с ног. Я вскочил и ответил крюком справа, вложив в него всю злость, накопившуюся за долгие годы. Однако противник успел уклониться, и удар мой, нацеленный ему в челюсть, пришелся в стену. От боли я взвыл и, потирая ушибленные костяшки, изготовился к новой атаке, но получил прямой левой точно в бровь. Депутаты делали ставки:

– Три к одному на парня.

– Десять к одному, не хочешь? Ты глянь, он почти в нокауте.

– Отстаньте от него! – вдруг возник женский возглас, и толпа расступилась перед заведующей буфетом, точно Чермное море перед Моисеем. – Что здесь такое? – В голосе ее слышалась властность человека, который в парламенте прослужил дольше любого депутата и останется на своем месте, когда все они лишатся кресел. – И вы тут, Чарльз Хоги. – Она посмотрела на министра сельского хозяйства, который поспешно спрятал десятифунтовую купюру в бумажник. – Что вы тут устроили несчастному парню?

– Не волнуйтесь, миссис Гоггин, – промурлыкал Хоги и, шагнув к заведующей, взял ее за плечо, но она резко сбросила его руку. – Мы немного повеселились, вот и всё.

– Повеселились? – взъярилась буфетчица. – У него лицо в кровь разбито, не видите? И где – в цитадели парламентской демократии! У вас ни капли стыда, что ли?

– Успокойтесь, дорогуша, – сказал Хоги.

– Я успокоюсь, когда вы со своей бандой уберетесь отсюда, ясно? Уходите, иначе я ей-богу вызову полицию.

Улыбка на лице министра угасла. Казалось, Хоги набросится на нее с кулаками, но он лишь прикрыл глаза, справляясь с собой. Через секунду министр был абсолютно спокоен.

– Пошли, ребята, – сказал он сборищу, готовому выполнить любой его приказ. – Оставим молодца на попечение буфетной стервы. – Министр шагнул к миссис Гоггин, взял ее за подбородок и процедил, брызгая слюной: – В следующий раз, милочка, выбирай выражения. Я человек терпеливый, но хамства потаскухе спускать не намерен. Я знаю, кто ты такая и что из себя представляешь.

– Ничего вы обо мне не знаете. – Буфетчица дернула головой, высвобождаясь из его хватки. Она храбрилась, но в голосе ее слышалась тревога.

– Я знаю всё обо всех, – усмехнулся министр. – Работа у меня такая. Будьте здоровы, приятного дня.

Я сидел на полу, привалившись к стене. Во рту было солоно. Я потрогал верхнюю губу – на пальцах осталась кровь.

– Пойдем со мной. – Миссис Гоггин помогла мне подняться. – Надо привести тебя в порядок. Ничего, до свадьбы заживет. Как тебя зовут-то?

– Сирил.

– Все будет хорошо, Сирил. В нашей подсобке никто тебя не увидит. И потом, все пошли слушать выступление этого министра.

Я кивнул и последовал за ней, вспоминая, как семь лет назад мы с моим другом вошли в этот самый буфет и Джулиан, выдав себя за депутата от неведомых округов, заказал нам пиво. А эта самая женщина взгрела нас, да еще всыпала отцу Сквайрсу за то, что оставил детей без присмотра. Нынче она снова показала свое бесстрашие перед начальниками.

Я подсел к столу возле окна. Миссис Гоггин принесла мне стаканчик бренди и влажным полотенцем отерла кровь с моего лица.

– Ничего, – приговаривала она, улыбаясь, – пустячная царапина.

– Раньше никто меня не бил, – сказал я.

– Давай-ка выпей, это поможет. – Буфетчица вгляделась в мое лицо и чуть нахмурилась, словно узнав в нем какие-то черты, но потом тряхнула головой и бросила полотенце в миску с водой. – Что там у вас произошло?

– Всё из-за министра образования. Похоже, у пресс-секретаря день не задался и он искал, на ком бы отыграться. Решил, что я из этих.

– Из каких?

– Из голубых.

– А ты из них? – спросила миссис Гоггин беспечно, словно интересуясь, какая нынче погода.

– Да. – Я впервые признался в этом незнакомому человеку, ответ слетел с моих губ, прежде чем я успел прикусить язык.

– Что ж, бывает.

– Я еще никому об этом не говорил.

– Да? А мне зачем сказал?

– Сам не знаю. Вдруг показалось, что вам сказать можно, что вас это не оттолкнет.

– Оттолкнет? С какой стати? Мне-то что?

– Почему нас так ненавидят? – после долгой паузы спросил я. – Кому какое дело, если кто-то голубой?

Миссис Гоггин пожала плечами:

– Помню, один мой приятель как-то сказал: мы ненавидим то, что боимся найти в себе.

Я промолчал и отхлебнул бренди, раздумывая, стоит ли возвращаться на работу. Наверняка мисс Джойс вскоре узнает о происшествии, и хоть теоретически государственного служащего уволить нельзя, для этого есть всякие обходные пути, а положение мое еще хлипче, чем у мистера Денби-Денби или нашего министра. И тут вдруг я увидел, что миссис Гоггин платком утирает слезы.

– Не обращай внимания. – Она попыталась улыбнуться. – Понимаешь, такая жестокость очень тревожит. Я с ней уже сталкивалась и знаю, к чему это приводит.

– Вы никому не скажете, правда?

– О чем?

– В чем я признался. Что я ненормальный.

– О господи! – Миссис Гоггин рассмеялась и встала. – Не валяй дурака. В нашей сволочной стране вообще нет нормальных людей.

Маффеты

Я не известил Мэри-Маргарет (она же не такая) о потере работы, но, сильно стесненный в средствах, уже тревожился, чем первого числа платить за квартиру. Дабы избежать ненужных расспросов Альберта и обоих Хоганов – почему это днем я торчу дома, – каждое утро я в обычное время покидал свое жилище и до открытия кинотеатров бесцельно слонялся по городу. Затем покупал грошовый билет на первый сеанс, после которого прятался в туалете, а когда в зале гасили свет, вновь пробирался на свободное место – и так весь день.

– Что-то с тобой неладно, Сирил, – сказала Мэри-Маргарет, когда в день ее рождения я на свои скудные капиталы повел ее на праздничный ужин. Я выбрал новый итальянский ресторан на Меррион-сквер, получивший отличные отзывы, однако подруга моя, изучив меню, заявила, что не станет унижать свой желудок заморской едой, но возьмет свиную отбивную с картофелем, а запьет все стаканом водопроводной воды. – У тебя недомогание?

– Нет, домогаюсь себя регулярно.

– В каком смысле?

– Да это я так. Все хорошо. Беспокоиться не о чем.

– Как же не беспокоиться, за кого ты меня принимаешь? – удивилась Мэри-Маргарет, проявив редкое для нее участие. – Ты мне очень нравишься, Сирил. Пора бы уж это понять.

– Я понимаю. Ты мне тоже очень нравишься.

– Нет, ты должен сказать, что любишь меня.

– Хорошо, я тебя люблю. Как отбивная?

– Недожаренная. А картофель пересоленный.

– Так ты сама солила.

– Да, но все равно. Я бы кое-что сказала официанту, только не хочу поднимать шум. – Мэри-Маргарет отложила нож с вилкой и, оглядевшись, прошептала: – Знаешь, я должна кое-что тебе сообщить. Жалко портить такой прекрасный вечер, но так и так ты об этом узнаешь.

– Весь внимание. – Меня удивило невиданное явление – ее глаза на мокром месте, и я, слегка размякнув, потянулся к ее ладони.

– Не надо. – Она отдернула руку. – Соблюдай приличия.

Я вздохнул.

– Что ты хотела сказать?

– Я немного расстроена. Только обещай, что между нами ничего не изменится.

– В этом я абсолютно уверен.

– Хорошо. Ты знаешь мою кузину Сару-Энн?

– Понаслышке. – Интересно, подумал я, почему в их семействе всем девочкам дают «двуствольные» имена? – Раз-другой ты ее поминала, но мы, по-моему, не встречались. Это она хочет стать монашкой?

– Да нет же, то Джозефина-Шона. Знаешь, какой у тебя недостаток?

– Я все пропускаю мимо ушей?

– Именно.

– А кто тогда Сара-Энн?

– Та, что живет в Фоксроке и учительствует в младших классах, что меня всегда удивляло, поскольку она не умеет делить столбиком и вообще практически безграмотна.

– Ах да! – Я вспомнил пикник в саду и девицу, беззастенчиво со мной заигрывавшую. – Кажется, она весьма симпатичная?

– Ладна телом, да хороша ли делом.

– А что это означает? Я никогда не понимал эту пословицу.

– Что означает, то и означает.

– Понятно.

– С Сарой-Энн случилась неприятность, – продолжила Мэри-Маргарет.

Вот теперь я навострил уши. Обычно за едой моя подруга бранила современную молодежь за ее манеру одеваться и громкую музыку, что сродни дьявольским воплям.

– Слушаю, – сказал я.

Мэри-Маргарет снова огляделась – не подслушивает ли кто – и, подавшись вперед, прошептала:

– Сара-Энн пала.

– Пала?

Утвердительный кивок:

– Пала.

– И сильно ушиблась?

– Что?

– Где она упала? Что-нибудь сломала? И что, никто не помог ей подняться?

Мэри-Маргарет смотрела на меня, как на сумасшедшего:

– Вздумал побалагурить, Сирил?

– Нет. – Я растерялся. – Чего-то я тебя не понимаю.

– Она пала!

– Да, ты сказала, но…

– О господи боже мой! Она ждет ребенка.

– Да?

– Да. Уже на пятом месяце.

– Только и всего? – Я вновь принялся за лазанью.

– Что значит – только и всего? Тебе мало, что ли?

– Многие заводят детей. Без них не было бы взрослых.

– Не юродствуй, Сирил.

– Я не юродствую.

– Юродствуешь. Сара-Энн не замужем.

– Ах вон что. Тогда история приобретает несколько иной окрас.

– Еще бы. Несчастные родители вне себя. Тетя Мэри под круглосуточным наблюдением, потому что хватается за разделочный нож.

– И кого хочет зарезать? Себя или Сару-Энн?

– Видимо, обеих.

– Отец ребенка известен?

Мэри-Маргарет брезгливо скривилась:

– Конечно, известен. За кого ты ее принимаешь? Похоже, ты очень невысокого мнения о семействе Маффет.

– Я ее даже не знаю. О ней у меня вообще никакого мнения.

– Отец ребенка – какой-то козел из Ратмайнса, если тебе угодно. Работает на льнокомбинате, я бы на такого и не взглянула. Жениться-то он согласен, однако на венчание очередь, им предложили дату через шесть недель, а к тому времени уже будет видно, что невеста с пузом.

– По крайней мере, парень поступает честно, – сказал я.

– После того как совершил бесчестье. Бедняжка Сара-Энн, она всегда была такая хорошая. Не понимаю, что на нее нашло. Я надеюсь, ты ни о чем таком не помышляешь, Сирил? Лучше выбрось из головы, потому что я не собираюсь потакать всяким непристойным выходкам.

– Можешь мне верить. – Я отложил вилку и нож, поскольку сразу пропал аппетит. – И мысли не было тебя совратить.

– Пометь в своем ежедневнике семнадцатое число следующего месяца. Это день свадьбы.

– Ладно. Что ты подаришь кузине?

– В смысле?

– На свадьбу. Наверное, что-нибудь для младенца будет уместно.

Мэри-Маргарет хмыкнула и покачала головой:

– Я не буду ничего дарить.

– Как это? Кто же на свадьбу приходит без подарка?

– Будь это свадьба по правилам, я бы, конечно, что-нибудь подарила. Но у них же не так. Подарок станет знаком моего одобрения. Нет уж, сами виноваты, пусть теперь расхлебывают.

– Почему ты всегда всех осуждаешь?

Мэри-Маргарет вздрогнула, как от пощечины:

– Что ты сейчас сказал?

– Почему, говорю, ты всех осуждаешь? Мы и так живем в пропитанной ханжеством стране, где старики не понимают, что мир изменился. Но мы-то с тобой молодые. Неужто нельзя проявить кроху сочувствия к тому, кто переживает нелегкое время?

– Надо же, какой ты дико современный! – Поджав губы, Мэри-Маргарет откинулась на стуле. – Иными словами, ты хочешь проделать это со мной, да? Отправить соседа погулять, затащить меня к себе на квартиру, разложить и отодрать хорошенько?

Настал мой черед изумиться. Я и подумать не мог, что она об этом заговорит, да еще в таких выражениях.

– Если таков твой замысел, меняй свои планы. На это меня никто не уговорит. А когда поженимся, не рассчитывай, что сможешь лакомиться всякую ночь. Только по субботам и в полной темноте. Меня, знаешь ли, воспитали правильно.

Я мысленно пометил – в субботу всякий раз придумывать себе дела, но тотчас меня ошпарило паникой. Когда это мы решили пожениться? Об этом не было и речи. Или я забыл, что сделал ей предложение?

– Я лишь к тому, что сейчас не тридцатые годы, – сказал я. – На дворе 1966-й. Девушки залетают сплошь и рядом. Чего уж тут, если я не знаю судьбу даже собственной матери.

– О чем ты? – нахмурилась Мэри-Маргарет. – Ты прекрасно знаешь жизнь своей матери. Вся страна ее знает. Книги ее изучают в университетах, ведь так?

– Я говорю о своей родной матери, – уточнил я.

– О ком?

Только сейчас я изумленно сообразил, что она знать не знает о моем усыновлении, и поведал свою историю.

– Кто ты?.. – Мэри-Маргарет заметно побледнела.

– Приемыш. В смысле, меня усыновили. Давно. В младенчестве.

– А почему ты никогда об этом не говорил?

– Я думал, это не так уж важно. Ей-богу, в моей жизни есть кое-что похуже.

– Не так уж важно? А кто твои настоящие родители?

– Понятия не имею.

– И тебе не интересно? Ты не хочешь это выяснить?

– Не особенно. – Я пожал плечами. – По сути, мои родители – Чарльз и Мод.

– Боже праведный! Выходит, и твоя мать – падшая женщина?

В груди моей забурлила злость.

– Глядя правде в глаза – почти наверняка, – сказал я.

– О господи! Что будет, когда папа узнает! Нет, я ему не скажу. И ты не говори, понял?

– Я и не собирался.

– Его хватит удар. Или очередной сердечный приступ.

– Слова не скажу, – заверил я. – И потом, я вправду не считаю это важным. Приемные дети – не такая уж редкость.

– Да, но иметь такие корни… Это плохая наследственность.

– То же самое случилось с твоей кузиной.

– Там другое, – отрезала Мэри-Маргарет. – Она всего-навсего совершила ошибку.

– Может, и моя мать совершила ошибку. Ты этого не допускаешь?

– Нет, с тобой что-то происходит, Сирил Эвери. – Мэри-Маргарет раздраженно потрясла головой. – Что-то ты утаиваешь. Но я дознаюсь. Уж поверь мне.

Падение Горацио

Восьмого марта состоялась помолвка моего соседа Альберта и его подруги Долорес. В компании их сильно пьющих родственников это событие было отмечено в пивной «У Нири». После торжества мы вернулись домой, но уснуть я не смог из-за ритмичного стука кроватной спинки о стену и еле сдерживался, чтобы не ворваться к обрученным и не вылить на них ведро воды. Аккомпанемент их безудержной страсти меня разбередил, породив отчаянную жажду общения, и я уступил своему томлению – накинул одежду, в которой был днем, и, спустившись по лестнице, вышел в ночную тьму, уже слегка взбудораженный надеждой на возможную встречу. Шагая по Четэм-стрит, я как будто услыхал шаги за спиной и испуганно обернулся, но улица была безлюдна.

Порой в узких мощеных проулках, огибавших «Оленью голову», встречались парни моего возраста, однако нынче там никого не было. Тогда я пересек Дейм-стрит, свернул направо и на Краун-аллее увидел двух молодых людей, склонившихся друг к дружке. Я скрылся в нише подъезда, готовый удовольствоваться ролью соглядатая, если уж не дано иного. Однако вместо звука расстегиваемых молний и торопливых поцелуев я расслышал северный выговор, на котором шла беседа в столь напряженном тоне, что я пожалел о своем шпионстве.

– Да я только гляну, – говорил высокий детина, казавшийся опасно возбужденным. – Когда еще такое увидишь?

– Плевать, – отвечал второй. – Нечего там крутиться, а то еще сцапают.

– Да не сцапают!

– Поди знай. Ты, что ли, будешь объяснять командиру, зачем мы туда поперлись?

Под ногой моей хрустнул камешек, парни обернулись, и мне ничего не осталось, как выйти из своего укрытия, надеясь, что как-нибудь пронесет.

– Чего тебе здесь надо? – Детина двинулся ко мне. – Ты что, гад, подслушивал?

– Не надо, Томми. – Второй парень его удержал, и я, не теряя времени, припустил по улице. Погони, слава богу, не случилось.

Я перешел через мост Полпенни и свернул в один из укромных проулков, ответвлявшихся от Эбби-стрит, где раз-другой у меня уже бывали тайные встречи. Вот и сейчас я увидел одинокую фигуру. Привалившись к фонарному столбу, человек затянулся сигаретой и подал мне знак, стукнув пальцем по козырьку кепки. Я подошел ближе, но, поняв, что он годится мне в дедушки, тотчас развернулся обратно, кляня злосчастную судьбу. Я уже почти смирился с мыслью, что вернусь домой неудовлетворенным, но тут вспомнил об общественном туалете в конце О'Коннелл-стрит, о том самом, где семь лет назад Джулиан получил непристойное предложение.

До этого секс в общественном туалете у меня был всего два раза, первый раз – случайно (если это бывает случайно). Мне было семнадцать, я проходил мимо Тринити-колледжа, и мне вдруг жутко приспичило отлить. Я забежал в корпус искусств, поднялся в туалет на третьем этаже и встал к писсуару. Рядом какой-то студент мыл руки. Я почувствовал его взгляд, обернулся, и от его улыбки у меня мгновенно возникла эрекция, из-за чего я оросил стену и собственные брюки. Парень рассмеялся и кивнул на кабинку, куда я и проследовал, чтоб официально распрощаться с невинностью. Второй раз это случилось в обстоятельствах столь же огорчительных, как нынешние. Парень моих лет чуть не силком затащил меня в общественный туалет, но толком ничего не вышло – он извергся, будто Везувий, едва я к нему прикоснулся. Обычно я держался подальше от скверны подобных мест, но сегодня зашагал к колонне Нельсона, ибо хотел только одного – поскорее разделаться со своей маетой и завалиться спать.

И тут мне опять почудились шаги за спиной. Я обеспокоенно оглянулся, но сзади никого не было, кроме пары пьяниц, из дерюг и картонных коробок обустроивших себе ночлег под стенами главпочтамта. По-прежнему начеку я приблизился к туалету и увидел, что дверка на лестницу открыта, а внизу заманчиво горит свет.

Спустившись по лестнице, я вошел в облицованный черно-белой плиткой сортир, где – вот невезение! – не было ни души. Готовый смириться с неудачей, я удрученно вздохнул и развернулся к выходу, но тут дверь одной кабинки приоткрылась и в щель выглянул испуганный паренек лет восемнадцати, в очках и шапочке, низко надвинутой на лоб. Он боязливо огляделся, точно щенок, осваивающийся в новой обстановке, а я ждал знака, что мы здесь за одним и тем же. Вполне возможно, парень просто зашел справить нужду и сейчас, ополоснув руки, уйдет. Скажешь что-нибудь не то – неприятностей не оберешься.

Прошло секунд тридцать, парень не шелохнулся, но я, заметив, как он обшаривает меня взглядом, понял, что бояться тут нечего.

– У меня мало времени, – сказал я и вдруг с удивлением почувствовал, что, несмотря на все мои ночные мытарства, желание пропало. Что же это за доля такая – в подвале, провонявшем испражнениями, искать хоть кроху любви у совершенно незнакомого человека? Я сгорбился и пальцами сжал переносицу. – Несправедливо это, правда? – тихо проговорил я, сам не зная, к кому обращаюсь – к парню ли, к себе или космосу.

– Мне боязно, – сказал парень, и мне стало его жалко. Мальчишку потряхивало, было видно, что все это ему внове.

– Тебе никогда не хотелось покончить с собой? – Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Что? – Парень как будто опешил.

– Порой кажется, вот схвачу кухонный нож и воткну себе в грудь.

Мальчишка ошарашенно помолчал, потом кивнул:

– В прошлом году я попытался. Только не ножом. Таблетки. Не вышло. Промыли желудок.

– Ладно, пошли по домам.

– Я не могу. Меня выгнали из дома.

– Кто?

– Родители.

– Почему?

Парень смущенно отвел взгляд:

– Кое-что нашли. Журнал. Мне прислали из Англии.

– Ну давай прогуляемся. Походим, поговорим. Хочешь, где-нибудь сядем и просто поболтаем?

– Давай, – улыбнулся парень, и меня окатило приязнью к нему. Не вожделением – обыкновенной приязнью.

– Как тебя зовут? – спросил я.

Секунду он подумал и назвался Питером.

– А я Джеймс. – Я протянул руку, парень опять улыбнулся и пожал ее. И тут вдруг я понял, что во все мои встречи с незнакомцами я никогда не смотрел им в глаза. Смутно помнились их лица, прически, обувь, но не цвет глаз.

Мы еще держались за руки, когда на лестнице раздались шаги и в туалет вошел полицейский. Он окинул нас презрительным взглядом, на жирной физиономии его заиграла самодовольная ухмылка:

– Так, что тут у нас? Пара голубков?

– Командир, это не то, что вы подумали. – Я выпустил руку парня. – Мы просто разговаривали, только и всего.

– Знаешь, сколько раз я слышал такие отговорки, педрило? – Полицейский сплюнул мне под ноги. – Ну-ка, спиной ко мне, чтоб я надел браслеты, и не вздумайте дергаться, не то изуродую как бог черепаху, и ни одна душа меня не осудит.

Не успел я шевельнуться, как по лестнице вновь простучали шаги и в дверях возникло до ужаса знакомое лицо. И тогда я понял, что слежка от Четэм-стрит мне вовсе не мнилась. По пятам за мной шел человек, почуявший, что я с ним не вполне честен.

– Мэри-Маргарет… – пролепетал я, а она зажала рукой рот, обводя нас ошалелым взглядом.

– Это мужской туалет, – сказал Питер, что в данных обстоятельствах было довольно глупо. – Женщинам сюда нельзя.

– Я не женщина, я его невеста! – с дикой злобой гаркнула Мэри-Маргарет.

– Ты его знаешь, что ли? – повернулся к ней полицейский, и тут Питер, воспользовавшись моментом, оттолкнул его и кинулся к выходу, едва не опрокинув мою подругу. Он взлетел по лестнице и исчез, а я прикрыл глаза, понимая, что больше никогда его не увижу. Возникло ощущение упущенной возможности. Наверное, он мог бы стать моим другом. – Назад, гаденыш! – крикнул полицейский, сознавая тщетность погони: ему за пятьдесят, он в плохой форме и, пока одолеет лестницу, парень пролетит половину О'Коннелл-стрит. – Ладно, второго уж не упустим. Ну что, сынок, готов к трем годам в крытке? Именно столько тебе светит.

– Сирил! – Из глаз Мэри-Маргарет брызнули слезы. – Я знала, что с тобой что-то не так. Я это чувствовала. Но такого и представить не могла. В голову не приходило, что ты извращенец!

Я ее почти не слышал, перед глазами мелькали картинки из моего ближайшего будущего: заметки в газетах, суд, неизбежно обвинительный приговор, унижения, каким меня подвергнут в тюрьме. Вероятно, там меня и убьют. Подобных историй я слышал немало. Цепную реакцию событий уже не остановить. По щекам моим заструились слезы.

– Нечего нюни-то распускать, – добродушно сказал полицейский, а потом вдруг неожиданно рявкнул: – Забыл, что у нас страна добрых католиков, а?

– Ох, Сирил, Сирил! – Мэри-Маргарет спрятала лицо в ладонях. – Что скажет папа?

– Пожалуйста, отпустите меня, – взмолился я. – Обещаю, этого больше не повторится.

– Еще чего! – Полицейский размахнулся и ударил меня по лицу.

– Дайте ему хорошенько, грязному уроду! – взвизгнула Мэри-Маргарет, вся красная от злой обиды.

Полицейский не заставил просить себя дважды и так мне врезал, что я отлетел к стене и упал, ударившись о писсуар. Во рту что-то хрустнуло, пол-лица мгновенно онемело. Я сплюнул выбитый зуб, который, подскочив к открытому водостоку, завис на его краю, точно своенравный мячик для гольфа, раздумывающий, падать ли ему в лунку.

Полицейский оглаживал кулак, готовясь, видимо, продолжить развлечение. Я прикинул вариант драки и побега, но сразу понял всю его бессмысленность. Даже если я одолею фараона, Мэри-Маргарет донесет и меня все равно повяжут. Я сдался.

– Идемте, – покорно сказал я.

Полицейский ухватил меня за руку и вывел на улицу. Глотнув холодного ночного воздуха, я посмотрел на часы универмага Клери, по которым все дублинцы сверяли свои хронометры. Половина второго ночи. Три часа назад в пабе я праздновал помолвку приятеля. Час назад лежал в своей постели. Я глянул на Мэри-Маргарет и поежился, увидев неприкрытую ненависть на ее лице.

– Прости, – сказал я. – Я не виноват. Таким уродился.

– Пошел ты на хер! – рявкнула она.

Не успел я удивиться несвойственному ей выражению, как раздался страшный грохот, подобный громовой какофонии в разверзшихся небесах. Мы испуганно вскинули головы.

– Господь милосердный! – пискнула Мэри-Маргарет. – Что это?

На мгновение грохот стих, но тотчас стал еще мощнее, а статуя адмирала лорда Нельсона, чье лицо обрело невиданную свирепость, как будто ожила, покачнулась, а затем спрыгнула с пьедестала и ринулась вниз, разваливаясь на части.

– Берегись! – крикнул полицейский. – Колонна валится!

Мы бросились врассыпную, обломки громадной статуи каменным дождем накрыли улицу.

Вот оно, подумал я. Пришла моя смерть.

Под гранитной шрапнелью я бежал что было сил, каким-то чудом увертываясь от здоровенных камней. Я ждал, что вот-вот кану в небытие, которое положит конец моим мучениям. Наконец я остановился и посмотрел назад: все стихло, а место, где только что стояла наша троица, скрылось за облаком дыма. Почему-то вспомнилось, как я незвано входил в кабинет Мод и не мог разглядеть ее в табачном мареве.

– Мэри-Маргарет! – завопил я и бросился назад.

Неподалеку от входа в туалет я обо что-то споткнулся – это был полицейский, арестовавший меня. Он лежал навзничь, открытые глаза его мертво смотрели на мир. Я попытался вызвать в себе сочувствие, но оно даже не шелохнулось. Моей вины тут нет, все кончено. Не будет ареста. Не будет публичного унижения.

Слева послышался стон, и я увидел Мэри-Маргарет, придавленную огромным обломком статуи. Нос Нельсона прижался к ее щеке, словно хотел унюхать ее духи, отбитый глаз сверлил ее взглядом. Она еще дышала, но так хрипло, что было ясно: вот-вот отойдет.

– Прости, Мэри-Маргарет. – Я взял ее руку. – Пожалуйста, прости.

– Грязный пакостник… – просипела она сквозь кровь, пузырившуюся на ее губах, – я не такая…

– Я знаю, – сказал я. – Знаю.

Через секунду она умерла. А я побежал домой. Оставаться там было незачем. Но одно я знал твердо: этому конец. Больше никаких мужчин, никаких парней. Отныне только женщины. Я стану как все.

Буду нормальным, хоть сдохну.

1973

Обуздание дьявола

Некоторые мамочки на них западают

В расстегнутой до пупа рубахе-варенке, пурпурном френче а-ля Неру и расклешенных джинсах Джулиан пришел ко мне около восьми. Короткая стрижка под Стива Маккуина в «Мотыльке» и отказ от бакенбард только подчеркивали отсутствие правого уха. Шею украшало ожерелье из ракушек и бисера, купленное, по его словам, у столетнего торговца в Ришикеше, куда он ездил с бывшей подружкой, дабы встретиться с Махариши Махеш Йоги, но тот, как оказалось, отбыл в Массачусетс на научный симпозиум по созидательному разуму. На правой руке ядовито сверкало психоделическое кольцо, двумя неделями ранее украденное им у знаменитого музыканта, когда под кайфом от ЛСД они возвращались из ночного клуба «У Артура», что на 54-й Восточной улице.

– В остальном жизнь была тихая. – Джулиан оглядел меня и нахмурился: – Почему ты еще не одет? Мы опоздаем.

– Я одет. Разуй глаза-то.

– Двадцативосьмилетний мужчина с чувством стиля так не оденется, и уж тем более на мальчишник. Где ты откопал эти шмотки? У папаши, что ли?

– Я его никогда не видел.

– Ну хорошо – у приемного отца. – Джулиан вздохнул: – Ей-богу, Сирил, чего ты всякий раз…

– Мы с Чарльзом не обмениваемся одеждой, – перебил я. – У нас абсолютно несхожие размеры.

– В таком виде нельзя показаться на людях. Вернее, я не покажусь с тобой в таком виде. Наверняка у тебя есть что-то, в чем ты не выглядишь отставшим от моды младшим братом Ричарда Никсона.

Джулиан прошел в мою спальню, и меня шибануло паникой, словно током из неисправной розетки. Я лихорадочно вспоминал, не оставил ли на виду чего-нибудь преступного. Дай-то бог, чтобы прошлогодний осенний номер «Современного самца», где на обложке смуглый боксер в одних ярко-красных перчатках, благополучно покоился в среднем ящике прикроватной тумбочки, а вместе с ним и номер «Омбре», который сразу после Рождества я заказал по осторожно сформулированному объявлению на последней странице «Санди уорлд». За две недели ожидания заказа я весь извелся, опасаясь, что на таможне дублинского аэропорта какой-нибудь религиозный фанатик с рентгеновским взглядом вскроет бандероль, увидит извращенный журнал и, задохнувшись от негодования, направит ко мне полицию. В том же ящике прятался журнал «Мощь», который полгода назад я, на денек съездив в Белфаст, стащил из порномагазина, замаскированного под штаб-квартиру юнионистов. На пограничном контроле я засунул его за брючный ремень, но, к счастью для меня, стражи кордона удовольствовались уловом от сильно пожилой сторонницы Легиона Марии, которая под одеянием, скрывавшим ее дурные наклонности, пыталась провезти две упаковки презервативов.

Я собирался наутро сложить все эти журналы в бумажный пакет и выбросить в какой-нибудь мусорный бак подальше от моей квартиры, тем самым окончательно распрощавшись с прежней жизнью. А сейчас я застыл на месте, уговаривая себя, что бояться нечего, ибо Джулиану, обшаривающему мою спальню, незачем заглядывать в тумбочку, ведь он искал одежду, а не безделушки, какие обычно хранят в шкафчиках. Однако меня грызло беспокойство, что в чем-то я допустил промашку, и я вспомнил, в чем именно, как раз в тот момент, когда из спальни появился Джулиан с журналом в руках, который он держал так брезгливо, словно это был засморканный платок или использованный презерватив.

– Что за херня, Сирил? – удивленно спросил он.

– О чем ты? – Я старательно изобразил невинность.

Джулиан прочел название на обложке:

– «Мужчина завтрашнего дня». «Международный журнал культуризма». Ты заделался качком, что ли? Это ж занятие для педиков.

Я хрустко потянулся, теперь изображая усталость и надеясь этим объяснить, почему лицо мое пошло красными пятнами.

– В последнее время чего-то я слегка располнел, – сказал я. – Может, думаю, так скину лишний вес.

– Откуда, с бровей? У тебя ни грамма лишнего. Скорее ты выглядишь истощенным.

– Ну да, и я о том же. Надо маленько подкачаться. Добавить мышечной массы. Чтоб сплошь одни мышцы.

– Ты же сказал – хочешь сбросить вес.

– Ну оговорился. Сегодня голова чего-то не работает.

– В свете завтрашнего события это неудивительно. Господи, это ж надо! – Джулиан ткнул пальцем в обложку с фотографией мускулистого парня в зеленой набедренной повязке, который, закинув руки за голову и мечтательно глядя вдаль, демонстрировал свои мышцы. – Прям телесериал «Некоторые мамочки на них западают», верно?

Я кивнул, всей душой желая, чтобы он отложил треклятый журнал и занялся выбором одежды для меня, но друг мой перелистал страницы, покачивая головой и временами похохатывая над образчиками мужественности, которые, если честно, были не вполне в моем вкусе и привлекали меня лишь своей готовностью оголиться перед камерой.

– Ты помнишь Джаспера Тимсона? – спросил Джулиан.

– Нашего одноклассника? – В памяти всплыл настырный аккордеонист, который вечно пытался встрять между мной и Джулианом и на кого тем не менее я изредка дрочил.

– Ну да. Он тоже из этих.

– В смысле? – прикинулся я дурачком. – Спортсмен?

– Нет, гомик.

– Пропади я пропадом! – выдал я реплику из фильма «Французский связной»[31], который недавно посмотрел.

– Точно говорю. У него и любовник есть. Вместе живут в Канаде.

– Надо же! – Я изумленно покачал головой. Вон как – есть любовник, живут вместе. Неужели все бывает так просто?

– Вообще-то я давно знал, что он голубой, только никому не говорил.

– А как ты узнал? Он тебе признался?

– Слов он не тратил. Приставал ко мне.

У меня глаза полезли на лоб.

– Пропади… я… пропадом… – повторил я, выделяя каждое слово. – Когда? Как? Почему?

– Это было на третьем или четвертом году учебы, сейчас уж не помню. Кто-то принес бутылку водки, и после экзамена по математике мы ее оприходовали. Вспоминаешь?

– Нет, меня с вами не было, – нахмурился я.

– Значит, тебя не позвали.

– И что потом? – спросил я, не позволяя обиде проникнуть слишком глубоко.

– Мы с ним сидели на моей кровати. Привалившись к стене. Оба здорово окосели и несли какую-то чушь, а потом он взял и поцеловал меня взасос.

– Не звезди! – Рассказ меня испугал и взбудоражил, перед глазами все слегка поплыло. – А ты что? Врезал ему?

– Нет, конечно. – Джулиан поморщился. – С какой стати? Ты же знаешь, я мирный человек.

– Да, но…

– Я ответил поцелуем, вот что я сделал. В тот момент это выглядело обычной вежливостью.

– Что ты сделал? – Казалось, голова моя совершит оборот в триста шестьдесят градусов, а глаза вылезут из орбит, как у той девчонки в «Изгоняющем дьявола»[32].

– Ответил поцелуем. – Джулиан пожал плечами. – Прежде я этого не делал. В смысле, с парнем. А что, думаю, такого? Интересно же. В жизни надо попробовать все. Например, в Африке я отведал крокодильего мяса.

Изумленный и подавленный, я смотрел на своего друга. Джулиан Вудбид, вечная моя любовь, от которого я не получил даже намека на ответное чувство, целовался с Джаспером Тимсоном, чьей единственной страстью была игра, мать его, на аккордеоне! Я уже припомнил тот день, когда вошел в комнату, а они хохотали как сумасшедшие. Видимо, только что отцеловались. Я сел, скрывая свою взбухшую ширинку.

– Не могу поверить, – сказал я.

– Ну чего ты вылупился? – беспечно отмахнулся Джулиан. – Когда это было! Не бери в голову. Для меня это ничего не значило и тогда же закончилось. Джаспер, конечно, раскатал губу, но я сказал – нет, я не педик сраный. А ему хоть бы что – хочу, говорит, тебе отсосать.

– Боже мой! – Я подскочил на стуле, вне себя от злости и желания. – Но ты не позволил, правда?

– Нет, конечно. За кого ты меня держишь? Но ему, видать, это было не особо нужно, он больше не приставал. Однако во всем этом была маленькая польза: впредь, перед тем как целоваться, сказал Джаспер, почисти зубы, а то от тебя воняет чипсами. Дельный совет. С тех пор я всегда ему следую и многого достиг.

– Но вы дружили до самого окончания школы, – сказал я, вспомнив уколы ревности, когда видел их вместе.

– А что такого? – Джулиан посмотрел на меня как на чокнутого. – Он забавный, Джаспер. В прошлом году я был в Торонто и хотел его навестить, но он с другом умотал на какое-то голубое сборище. Ему бы это понравилось. – Он бросил «Мужчину завтрашнего дня» в кресло и шагнул в спальню. – Выкинь эту хрень, Сирил, а то тебя неправильно поймут. – Джулиан открыл шкаф и оценивающе оглядел мой гардероб. – Так, что мы имеем? Может, это? – Он достал лиловую рубашку с большим воротником, которую я купил в «Данделион-маркете», но еще ни разу не надел.

– Думаешь? – усомнился я.

– Все лучше, чем твой дедовский наряд. Давай напяливай, и пойдем прожигать жизнь. Пинты сами не опорожнятся.

Я, чуть смущаясь и волнуясь под его взглядом, переоделся.

– Ну как?

– Уже что-то. Будь у нас пара свободных часов, я бы отвез тебя в город и приодел. Ладно, сойдет. – Он обнял меня за плечи, и я, осторожно втянув запах его одеколона, покосился на его невыносимо близкие губы. – Как себя чувствуешь? Готов к грандиозному событию?

– Вроде бы, – уклончиво ответил я.

Мы вышли из дома и зашагали к Бэггот-стрит. Уже несколько лет я одиноко обитал на Ватерлоо-роуд и работал в национальной телерадиокомпании ассистентом по подбору участников религиозных и аграрных программ. В религии и сельском хозяйстве я был ни ухо ни рыло, но быстро смекнул, что от меня требуется лишь сунуть микрофон под нос выступающему и он будет трепаться до посинения.

Я слегка нервничал перед представлением моего друга коллегам, приглашенным на мальчишник в баре «У Дохени и Несбитта». Я часто рассказывал им о Джулиане, живописуя вехи нашей дружбы, и вот нынче две важные составляющие моей жизни впервые встретятся живьем. Я создал себе два абсолютно фальшивых облика, имевших лишь пару общих мазков, один – для старинного друга, другой – для новых приятелей. Из-за откровений любой из сторон это лукавое сооружение могло рухнуть и погрести под собой мои планы на будущее.

– Жаль, что у вас с Ребеккой так вышло, – сказал я на мосту через Большой канал, с трудом скрывая радость, что Джулиан порвал со своей последней мочалкой. – Мне казалось, вы прекрасная пара.

– Устаревшая новость, – отмахнулся Джулиан. – После нее еще были Эмили и Джессика, а сейчас у меня новая Ребекка. Ребекка номер два. Грудей почти нет, но в койке – огнемет. Конечно, с ней я ненадолго. Еще неделю-другую максимум.

– Почему они так быстро тебе надоедают? – Я вправду не мог этого понять. Если б мне посчастливилось найти человека, с которым я охотно делю постель и могу, не боясь ареста, рука об руку пройти по дублинским улицам, я бы в жизни его не отпустил.

– «Надоедают» – не точное слово. – Джулиан покачал головой. – На свете полно разных женщин, и мне неинтересно с одной и той же кувыркаться до конца своих дней. Нет, встречались, конечно, и такие, с кем я был бы не прочь валандаться дольше, однако все они требовали единобрачия, для которого я не создан. Наверное, ты удивишься, но ни одной своей девушке я не изменил.

– Ты просто-напросто их бросал.

– Именно. Разве это не честнее? Вот ведь какая штука: по-моему, все втайне верят, но боятся признать, что мир стал бы гораздо лучше, если б мы делали что хотим, когда хотим и с кем хотим, не подчиняя свою сексуальную жизнь пуританским правилам. Ведь можно жить с любимым человеком, к кому питаешь теплые дружеские чувства, но спать с охочими до секса партнерами и даже рассказывать о них спутнику жизни.

– По этой логике мы с тобой могли бы пожениться и счастливо жить до самой смерти.

– Да, наверное! – рассмеялся Джулиан.

– Как тебе, а?

– Да уж.

– Говорить-то легко. – Я отогнал фантазию о нашей совместной жизни. – Но вряд ли тебе понравилось бы, если б твоя девушка спала с другими.

– Выходит, ты меня совсем не знаешь. Я бы глазом не моргнул. Ревность – абсолютно бесплодное чувство.

Мы перешли через дорогу – перед Джулианом машины останавливались безмолвно, а мне, шедшему следом, сигналили. Бар встретил нас гулом голосов, я огляделся, высматривая коллег. Приглашенных было трое: Мартин Хоран и Стивен Килдуфф, тоже ассистенты, с которыми я сидел в одном кабинете, и Джимми Бирнс, телерепортер, возомнивший себя звездой, после того как раз-другой подготовил сюжеты для программы «7 дней». Я увидел их за угловым столиком и приветственно вскинул руку, но улыбка моя тотчас угасла, ибо с ними сидел Ник Карлтон, оператор детского сериала «Бродячий фургон», хоть я приложил массу стараний, чтоб он не узнал о нынешнем мероприятии.

– Сирил! – закричали коллеги, и я побрел к ним, раздумывая, как это будет выглядеть, если я развернусь и дам деру. Наверное, странно. Я представил им Джулиана, который спросил, кто что пьет, и направился к стойке сквозь толпу, мгновенно перед ним расступавшуюся.

– Вот уж не ожидал тебя здесь увидеть, Ник, – сказал я, усаживаясь.

– Обычно на такие междусобойчики я не хожу, благодарю покорно. – Он закурил длинную сигарету и, опершись локтем о стол, согнул кисть под прямым углом. – А нынче дай, думаю, взгляну, как живет другая половина человечества.

По правде, я завидовал Нику Карлтону. Из всех известных мне гомосексуалистов он один не только не скрывал свою ориентацию, но гордо воспевал ее во весь голос. И был в том настолько добродушно бесстыден, что это никого не коробило. Конечно, другие парни над ним втихомолку насмешничали, подчеркивая собственную несгибаемую натуральность, однако неизменно приглашали его на свои вечеринки и, похоже, относились к нему как к амулету на ветровом стекле машины.

– И теперь чрезвычайно рад своему решению. – Карлтон посмотрел на Джулиана, который вернулся с подносом, уставленным пинтами. – Никто не сказал, что ты приведешь Райана О'Нила[33].

– Недавно Райан О'Нил выступал в «Программе для полуночников», – сказал Джимми. – Я еще удивился, что ты не дежурил возле его гримерной.

– Начальство строго-настрого приказало оставить его в покое. Облом. Кроме того, мисс О'Махони отмечала свой день рождения и не простила бы, если б я у нее не появился.

Коллеги зареготали, а я приложился к пинте, залпом опорожнив ее на треть.

– Кажется, я тебя видел в «7 днях», – обратился Джулиан к Джимми, и тот засиял от радости, что его узнали. – Вы тут все из шоу-бизнеса, да? Наверное, общаетесь со всякими звездами.

– Я встречался с принцессой Монако, – доложил Стивен.

– А я – с легендой шотландского футбола Томми Доэрти[34], – сообщил Мартин.

– Иногда я пишу тексты для мистера Кроу[35], – сказал Ник.

Наверное, причина была в том, как Джулиан одевался, говорил и вообще выглядел. Или в исходившей от него чувственности, создававшей впечатление, что он только что переспал с моделью и вышел из дома, даже не удосужившись принять душ. Что бы там ни было, все – мужчины и женщины, натуралы и геи – хотели ему понравиться.

– Мистер Кроу? – На секунду Джулиан задумался. – А, в «Бродячем фургоне» он выскакивает из ходиков, да?

От удовольствия Ник зарделся:

– Он самый.

– Пропади я пропадом!

– Это моя реплика! – возмутился я, но безрезультатно.

– А что, ты смотрел «Бродячий фургон»? – спросил Ник, не обратив на меня внимания.

– Да, смотрел.

– Это же детский сериал, – сказал я.

– Я знаю, но штука улетная. На съемках вы все под кайфом, что ли?

– Об этом я, пожалуй, умолчу, – подмигнул Ник. – Скажем так: лучше постучаться, прежде чем войдешь в чью-либо гримерку.

– А ты чем занимаешься, Джулиан? – Стивен предложил ему сигарету, от которой мой друг отказался. Он не курил. Курение было его фобией, и он всегда предупреждал девиц: если хотят отношений, придется завязать с табаком.

– Вообще-то ничем, – сказал Джулиан. – Мой старик неприлично богат, он выдает мне месячное содержание, так что я бью баклуши и путешествую помаленьку. Иногда пишу статейки для «Путешествия и досуга» и «Отпуска». В прошлом году вместе с принцессой Маргарет и Ноэлем Кауардом[36] съездил на Маврикий и потом описал тамошнюю природу.

– Принцессу отодрал? – буднично спросил Ник.

– Да, – сказал Джулиан как о чем-то нестоящем. – Один разок, которого вполне хватило. Я не люблю, когда мной помыкают.

– А Ноэля трахнул?

– Нет, но он хотя бы вежливо предложил. Она-то даже не спросила. Так держалась, словно для того я с ними и поехал.

– Ни фига себе! – воскликнул Джимми, совершенно очарованный.

– Тогда понятно, почему у тебя такой цветущий вид, – сказал Ник. – Знай себе раскатывай по островам, населенным богатенькими шлюхами и голубыми нуворишами. Может, как-нибудь возьмешь меня с собой?

Джулиан рассмеялся и пожал плечами:

– А что? В моем чемодане всегда найдется местечко для коротыша.

– С чего ты решил, что у меня коротыш? – делано обиделся Ник.

– Напои меня, и я, возможно, это проверю.

Все, кроме меня, расхохотались.

– Я не желаю отстаивать очевидное, – сказал Ник, когда веселье улеглось. – А ты знаешь, что у тебя нет уха?

– Знаю. Еще вот пальца нет. – Джулиан поднял правую четырехпалую руку. – И мизинца на левой ноге.

– Я помню, как тебя похитили, – сказал Мартин. (Я поведал коллегам о пока что самом громком событии в жизни моего друга, да и моей тоже.) – В школе мы заключали пари, какую следующую твою часть пришлют по почте.

– Дай угадаю – все надеялись, это будет мой елдак.

– Точно. – Мартин поежился. – Извини.

– Пустяки. Все на это рассчитывали. К счастью, он на своем месте.

– Докажи, – сказал Ник, и Стивен со смеху плюнулся пивом, едва не угодив в меня.

Салфеткой он подтер лужицу:

– Виноват.

– Вообще-то они обещали выколоть глаз, – сказал Джулиан. – Однако меня нашли, прежде чем это случилось. В прошлом году я спросил Дэмиена, неужели они бы на это пошли, и он ответил утвердительно.

– Кто такой Дэмиен? – Я не знал никого из его друзей с таким именем.

– Один из похитителей. Помнишь парня, который закинул меня в багажник? Это он.

Все молчали, я изумленно таращился и наконец спросил:

– Погоди, ты хочешь сказать, что общаешься с боевиком ИРА?

– Да. – Джулиан пожал плечами. – А ты не знал? Мы уже давно переписываемся. Иногда я навещаю его в тюрьме.

– Но зачем? – вскрикнул я. – Зачем тебе это нужно?

– Ну да, мне выпало тяжкое испытание, – небрежно сказал Джулиан. – Неделя жизни в весьма напряженных обстоятельствах. Ты, наверное, помнишь, те ребята были чуть старше нас. И перепугались не меньше меня. Хозяева, или как их там, велели меня похитить, и они старались хорошо выполнить приказ. Ради, так сказать, продвижения по службе. Но в общем-то мы ладили.

– Даже после того, как тебя изуродовали? – спросил я.

– Нет, до этого. И Дэмиен в том не участвовал. Когда мне отрезали ухо, его вырвало. Теперь у нас нормальные отношения. Лет через десять его выпустят. И я, пожалуй, приглашу его на пинту пива. Прости и забудь – вот мой девиз.

– Правильно, – сказал Ник. – Что толку лелеять обиды?

Соседство этой малознакомой личности меня сильно нервировало, поскольку она знала обо мне то, чего не знали другие. Вскоре после начала моей работы на телевидении я попал на одну вечеринку, организованную под надуманным предлогом празднования победы Даны Розмари Скэллон на конкурсе Евровидения. Кончилось тем, что наша большая компания рассвет встретила в каком-то пабе. Пьяный, в проулке я надумал отлить, и вдруг там же появился Ник. Он мне совсем не нравился, но тогда я, измученный тоской, изголодавшийся по сексу, накинулся на него, прижал к стене и, даже не дав ему справить нужду, стал его целовать, утягивая его руку к своей ширинке. С полминуты он все это терпел, но затем помотал головой и оттолкнул меня.

– Извини, Сирил. – Во взгляде его было нечто вроде жалости. – Парень ты славный, но ты не мой тип.

Я мгновенно протрезвел. Еще никогда меня не отвергали, и отказ меня ошеломил. В те дни гомосексуалисты брали что дают и только радовались. Привлекательность считалась бонусом, но никак не обязательным требованием. На другой день я проснулся поздно, и когда отвратительным навязчивым кошмаром медленно вползло воспоминание о прошлой ночи, я ужаснулся тому, что натворил. Я даже хотел немедленно уволиться из телекомпании, но я так долго искал работу с приличным жалованьем, позволившим снять отдельное жилье, что вновь оказаться в квартире с соседом было бы невыносимо. И потому я сделал вид, будто ничего не произошло, а Ника с тех пор старался избегать. Но при всякой нашей встрече не мог избавиться от мысли, что он знает обо мне то, чего не ведают другие.

– Я не понял, так вы, значит, друзья со школы? – спросил Мартин, оглядывая нас с Джулианом.

– Шесть лет в одной комнате, – сказал Джулиан.

– Готов спорить, Сирил был доволен, – вставил Ник, и я ожег его взглядом.

– Вообще-то мы познакомились еще раньше, нам было по семь лет. – Я хотел подчеркнуть, как давно мы друг друга знаем. – Как-то раз Джулиан вместе с родителем приехал в дом моего приемного отца, и я увидел мальчика, притулившегося в вестибюле.

– Вот хоть убей, я этого не помню, – сказал Джулиан.

– Зато я помню, – тихо проговорил я.

– Но вот что помнится: какой-то мальчишка хотел, чтоб мы показали друг другу свои херки. Сирил клянется, что это был не он.

Коллеги заржали, Ник прикрылся рукой, плечи его тряслись. А я не стал в очередной раз опровергать наговор.

– Кто шафер? – отсмеявшись, спросил Стивен.

– Я, – сказал Джулиан.

– Спич подготовил?

– Почти. Надеюсь, никто не расчувствуется. Местами речь грустная.

– Я же просил, чтоб без вывертов, – скривился я.

– Не волнуйся, все в меру, – ухмыльнулся Джулиан. – Алиса меня убьет, если скажу что-нибудь не то. Давайте за Сирила. – Он вскинул пинту, и все последовали его примеру. – За моего старинного друга, который через двадцать четыре часа станет моим шурином. Сестре очень повезло.

– Наверное, в прошлой жизни она совершила что-нибудь хорошее, – чокаясь со мной, добавил Ник.

Алиса

За все это время наши с Алисой пути иногда пересекались, но романтические отношения возникли всего года полтора назад на проводах Джулиана в шестимесячную поездку в Южную Америку, где он собирался перейти через Анды. Наверное, это была его самая скандальная выходка, ибо ехал он в компании финок-двойняшек Эмми и Пеппи, которые, по его словам, родились сиамскими близнецами, но в возрасте четырех лет были разъединены хирургом-американцем. Девушки и впрямь склонялись друг к другу под каким-то неестественным углом, словно притянутые невидимым магнитом, но мне хватало такта ни о чем их не спрашивать.

Всего на два года младше меня, из неуклюжего подростка Алиса превратилась в невероятно красивую девушку, этакую женскую версию Джулиана, унаследовав чудесный овал лица и синие глаза своей матери Элизабет, которые некогда так привлекли моего приемного отца Чарльза, но не нос картошкой и пучеглазость своего отца Макса. В отличие от брата она была разборчива в связях и целых семь лет встречалась со студентом-медиком Фергусом, но отношения эти закончились в день их свадьбы: Алиса с отцом уже собрались ехать в церковь, когда ее суженый по телефону уведомил, что жениться не может. Свой поступок он объяснил банальной трусостью и моментально смотался на Мадагаскар, где, по слухам, и сейчас работал фельдшером в лепрозории. Через несколько дней после инцидента я случайно встретил Джулиана на Графтон-стрит и до сих пор помню его убитое лицо. Он безумно любил сестру и очень страдал от того, что кто-то ее обидел.

– Тебе вовсе необязательно меня опекать, Сирил, – сказала Алиса, посмотрев на компанию в углу бара: брат ее смахивал на ветчину меж двух финских булочек, остальные пожирали глазами этот сэндвич, мечтая урвать хоть кусочек. – Ступай к ним, если хочешь, мне и с книгой хорошо.

– Я там никого не знаю. Где он их откопал? Все как будто из мюзикла «Волосы»[37].

– По-моему, их-то и называют «золотой молодежью». – Тон ее источал презрение. – Наверное, словарь дал бы им такое определение: скопище внешне привлекательных, но пустоголовых самовлюбленных нарциссов; детки богатеньких родителей, ни дня не работавшие. Лишенные целей, интуиции и ума, эти прожигатели жизни подобны отработанной батарейке, которую коррозия разъедает изнутри.

– Ты, значит, их не чтишь? – спросил я, и Алиса только пожала плечами. – Так-то оно, конечно, приятнее, чем ежедневно вставать в семь утра, через весь город тащиться на службу и потом восемь часов киснуть за столом. Ладно, бог с ними. Что читаешь? – Я заметил книгу, выглядывающую из ее сумки. Алиса достала «Тьму» Джона Макгаэрна[38]. – Разве она не запрещена?

– Кажется, да. Что скажешь?

– Даже не знаю. О чем она?

– О сыне и отце-самодуре. Хорошо бы Джулиан ее прочел.

Я смолчал, поскольку никогда не слышал о серьезных трениях между моим другом и его отцом.

– Как твои-то дела? – спросила Алиса. – По-прежнему на государственной службе?

– Нет, я уже давно оттуда ушел. Не по мне это. Сейчас работаю в национальной телерадиокомпании.

– Наверное, интересно?

– Иногда бывает. А ты работаешь?

– На мой взгляд, да, но Макс считает иначе. – Она помолчала, а я удивленно подметил, что она тоже называет отца по имени. – Последние годы я писала диссертацию по английской литературе. В Дублинском университете. Я бы выбрала Тринити-колледж, но архиепископ не дал разрешения.

– А ты спрашивала?

– Да. Нахально заявилась в его резиденцию. Экономка хотела выгнать меня взашей, поскольку я была в платье с открытыми плечами, но архиепископ пригласил меня в дом, и я лично изложила свою просьбу. Его как будто удивило, что я вообще помышляю о работе. Если б с тем же усердием, какое я трачу на учебу, я бы искала мужа, сказал он, у меня уже были бы дом, семья и трое детей.

– Какая прелесть! – Я невольно рассмеялся. – А ты что ответила?

– Если, говорю, жених бросает тебя в день свадьбы, когда в церкви уже собралось человек двести родных и друзей, супружество не кажется столь уж заманчивым.

– Пожалуй. – Я смущенно уставился в пол.

– Архиепископ назвал меня красавицей, – улыбнулась Алиса. – Ну хоть комплимент получила. Однако в результате – все к лучшему, в университете я обзавелась добрыми друзьями. Где-то через год закончу диссертацию, факультет уже предложил мне место преподавателя. Лет через пять, если не отвлекаться, стану профессором.

– Ты именно этого хочешь? – спросил я. – Посвятить себя науке?

– Да. – Алиса поморщилась, когда компания Джулиана взорвалась хохотом. – Порой кажется, что я не создана для жизни среди людей. Мне бы на необитаемый остров, где будут только мои книги, бумага да ручка. Где можно питаться со своего огорода и не надо ни с кем разговаривать. Вот смотрю на него, – она кивнула на брата, – и думается мне, что природа наделила нас жизненной энергией поровну, но в придачу к своей доле он отхватил и половину моей.

Сказано это было без всякой обиды или нытья (брата она просто обожала), и я тотчас почувствовал в ней родственную душу. И меня посещала мысль о тихом убежище, где можно обрести покой.

– Наверное, все из-за того… происшествия, – сказал я. – Я говорю о твоем желании удалиться от мира.

– Из-за того, как Фергус со мной поступил?

– Ну да.

Алиса покачала головой:

– Вряд ли. Я и в детстве была замкнутой, с годами это особо не изменилось. Конечно, тот случай сыграл свою роль. Редко кого так унижают. Однако Макс потребовал, чтобы застолье состоялось, ты знаешь об этом?

– Что? – Я подумал, она шутит.

– Да. Сказал, на свадьбу угрохана куча денег и он не допустит, чтоб они пропали зазря. Притащил меня в отель, забронированный для нас с Фергусом. Сквозь строй персонала мы шли по ковровой дорожке, и по лицам прислуги было видно, о чем она думает: зачем столь юная девушка выходит за старика, который годится ей в отцы? Нечего удивляться, что у нее такой несчастный вид. На фуршете с шампанским я ходила среди гостей, благодарила, что пришли на свадьбу, и извинялась за Фергуса. Потом сидела во главе стола, за которым все ели и пили до отвала. Ты не поверишь, но Макс произнес речь, которую, видимо, долго готовил. Прочел по бумажке, ни слова не изменив. Сегодня самый радостный день моей жизни, сказал он. Алиса это заслужила. Я еще не видел невесту счастливее. И все такое прочее. Это уже превращалось в комедию.

– Но зачем ты терпела? Почему не уехала домой, почему не улетела, я не знаю, на Марс или еще куда-нибудь?

– Видимо, я была в шоке. Не понимала, что делаю. Я же любила Фергуса. Очень сильно. И потом, раньше меня не бросали в день свадьбы. – Алиса чуть улыбнулась. – То есть я не знала, как себя вести в такой ситуации. И делала, что велели.

– Макс – хер моржовый, – сказал я, нас обоих удивив бранью, к которой прибегал крайне редко.

– И Фергус тоже, – поддержала Алиса.

– Да пошли они в жопу. Не накатить ли нам по стаканчику дерьмового пойла?

– А легко.

Я ухмыльнулся и пошел к бару.

– Наверное, ты будешь скучать по нему? – сказала Алиса, когда я вернулся с двумя большими фужерами вина. – Полгода – это долго.

– Буду. Он мой лучший друг.

– И мой тоже. Кто же мы с тобой друг другу?

– Соперники? – предположил я, и она рассмеялась.

Спору нет, меня к ней тянуло. Не физически – духовно.

По-человечески. Впервые в жизни мне доставляло удовольствие сидеть с девушкой, хотя здесь же был Джулиан. Я не искал его взглядом, не ревновал, что он дарит свое внимание другим. Это абсолютно новое ощущение оказалось весьма приятным.

– Тебе нравится твоя работа? – спросила Алиса после недолгого молчания, во время которого я безуспешно ломал голову, что бы сказать такое остроумное.

– Да, нравится.

– Знаменитостей встречаешь?

– Один раз видел Пола Маккартни.

– Ой, я его обожаю! В 1963-м я была на концерте «Битлз», когда они выступали в кинотеатре «Адельфи». Потом пришла в отель «Грешем» и прикинулась его постоялицей, чтобы увидеть их вблизи.

– Сработало?

– Нет. Самое большое огорчение в моей жизни. – Алиса помолчала и, улыбнувшись, добавила: – В смысле, пока не изведала подлинное разочарование. Можно я кое-чем поделюсь?

– Конечно.

– Это касается моей диссертации. Видишь ли, она посвящена творчеству твоей матери.

Я вскинул бровь:

– Вот как?

– Да. Тебе это неприятно?

– Ничуть. Надо, я думаю, тебя уведомить, что Мод мне не родная мать, приемная.

– Я знаю. А как ты попал к приемным родителям? Тебя нашли на крыльце? Или приливом тебя вынесло на причал в Дун-Лэаре?

– Согласно семейной легенде, меня принесла горбунья-монашка из общины редемптористов. Мод и Чарльз хотели ребенка или только говорили, что хотят, и вот он появился.

– А что твои настоящие родители? Ты их не искал?

– Даже не пытался. По правде, мне это не нужно.

– Почему? Ты на них в обиде?

– Совсем нет, – сказал я. – У меня было относительно счастливое детство, что, в общем-то, удивительно, поскольку ни Чарльз, ни Мод мною особо не интересовались. Меня, конечно, не били, не морили голодом или что-нибудь в этом роде. Я не был этакой диккенсовской сироткой, если ты меня понимаешь. Что касается моей родной матери, она, видимо, поступила по обстоятельствам. Я думаю, она родила без мужа, что обычно и пополняет ряды приемных детей. Нет, у меня на нее никакой обиды. Да и что толку обижаться?

– Приятно слышать. Хуже нет, когда взрослый человек винит родителей, среду и прочее в том, что все в его жизни пошло не так.

– То есть ты считаешь, жизнь моя не задалась?

– Что-то в твоем лице говорит, что ты несчастлив. Ой, прости за бестактность.

– Да нет, у меня все хорошо. – Я слегка огорчился, что меня так легко раскусить.

– А вот Фергус вечно перекладывал ответственность на других, что мне в нем, если честно, не нравилось.

– Ты все еще злишься на него? – Я сознавал, что затрагиваю глубоко личное, но вопрос мой уравнивал нас в бестактности.

– Я его ненавижу. – Щеки ее заалели, а пальцы сжались в кулак, словно от резкой боли. – Он мне гадок. Сперва-то я ничего не чувствовала. Видимо, еще не отошла от шока. А потом вскипела и больше не стихала злость, порой просто безудержная. К тому времени уже прекратились вопросы о моем самочувствии, жизнь вроде как вошла в прежнюю колею. Если б он не уехал, я бы ворвалась к нему в квартиру и спящего его зарезала. Повезло ему, что удрал к своим прокаженным.

Я поперхнулся вином и, достав платок, отер рот.

– Извини. – Я давился смехом. – Не подумай, что я глумлюсь, но ты так это сказала…

– Все нормально. – Алиса рассмеялась, и я видел, что ей полегчало. – Если вдуматься, это и вправду смешно. Ладно бы он бросил меня ради Джейн Фонды, это как-то можно понять. Но ради прокаженных? Я даже не знала, что они еще существуют. И вообще узнала о них только потому, что Макс заставлял бессчетно смотреть его любимый фильм «Бен-Гур».

– Что ж, это потеря Фергуса, – сказал я.

– Только не надо меня утешать! – Алиса уже не смеялась. – Все так говорят и все неправы. Это не его потеря. Моя. Я его любила. – Она помолчала и ожесточенно повторила: – Любила. И, несмотря ни на что, тоскую по нему. Просто жалею, что он не был честен со мной, вот и всё. Если б он сказал заранее, что не готов жениться на мне, мы бы сели и всё обсудили, и если б он все равно остался при своем мнении, это было бы трудное, но совместное решение. Мне бы не пришлось проходить через жуткое унижение. А он что? Просто позвонил и сообщил о своей нелепой «боязни», когда я уже была в подвенечном платье. Кем надо быть, чтобы так поступать? И кто я такая, если даже сейчас, появись он, готова броситься в его объятья?

– Я тебе сочувствую, Алиса, – сказал я. – Никто не заслуживает такой жестокости.

– К счастью, меня утешила твоя мать. – Она отерла глаза, набрякшие слезами. – То есть твоя приемная мать. Я с головой ушла в работу. В ее творчество. С тех пор живу и дышу Мод Эвери, ее книги – великое утешение. Она прекрасный писатель.

– Это правда, – сказал я. (К тому времени я уже прочел почти все ее романы.)

– Она как будто досконально знает, что такое одиночество и как оно разрушает человека, заставляя его делать заведомо неверный выбор. В каждом следующем романе она все глубже исследует эту тему. Невероятно. Ты читал ее биографию, которую написал Маллесон?

– Просмотрел. От корки до корки не читал. В его подаче она выглядит совсем другой Мод, не той, какую знал я. И у меня такое впечатление, словно одна из этих Мод, моя или книжная, не реальный человек, а вымышленный персонаж. А может, и обе.

– Тебя там упоминают, ты знаешь?

– Да, знаю.

Мы помолчали.

– До сих пор не могу привыкнуть, что живу в ее бывшем доме, – сказала Алиса. – И выходит, в твоем. Макс сделал подлость, умыкнув этот дом, пока твой отец сидел в тюрьме. Да еще за бесценок.

Я пожал плечами:

– Чарльз сам виноват. Не соблазни он твою мать, Макс не стал бы мстить.

– В этой истории мать любит изображать из себя безвинную жертву. Но она виновата в равной степени. Никакую женщину соблазнить нельзя. Это всегда обоюдное решение соблазнителя и соблазненной. Самое смешное, что по-настоящему пострадал только один человек, который никому не сделал ничего дурного.

– Мод.

– Именно. Мод. Она лишилась своего дома. Своего кабинета. Своего святилища. Места, где тебе спокойно, где можно творить. Пока его не отняли, не понимаешь, как оно важно. Для женщины особенно. Неудивительно, что вскоре она умерла.

– Ее сгубило курение, – сказал я, уже слегка расстроенный направлением, какое принял наш разговор. Алиса горевала по моей приемной матери искренне, и я устыдился, что за двадцать лет, прошедших со смерти Мод, ни разу не изведал столь сильной печали. – Она же умерла не от разбитого сердца или чего-то такого.

– Одно другому не мешает. А ты не думаешь, что все это взаимосвязано? Что потому-то ее и сожрал рак, что она всего лишилась?

– Нет, я думаю, дело в том, что всю жизнь с утра до ночи она безостановочно дымила как паровоз.

– Ну, может, ты и прав, – уступила Алиса. – Ты ее знал, а я – нет. Наверное, ты прав.

Опять повисло долгое молчание, и я уже решил, что тема Мод исчерпана, но ошибся.

– Знаешь, один раз я ее видела, – сказала Алиса. – Мне было лет пять или шесть, когда однажды Макс привез нас с Джулианом на Дартмут-сквер. Кажется, он встречался с твоим отцом по поводу того самого судебного дела. Ну вот, мне захотелось в туалет, я стала его искать, но в огромном доме заблудилась на всех этих этажах и забрела, как я понимаю, в кабинет Мод. Сперва я подумала, что в доме пожар – в комнате дым стоял столбом…

– Да, это был ее кабинет. Там шторы и диванные подушки насквозь пропитались табаком.

– Сквозь эту завесу я видела только какой-то силуэт, а когда глаза мои обвыклись, я разглядела женщину в желтом платье, которая неподвижно сидела за столом. Она посмотрела на меня и вздрогнула. Потом подняла руку, точно Призрак будущего Рождества, и произнесла всего одно слово: Люси? Я в страхе застыла, не зная, что делать. Женщина, бледная как привидение, встала и медленно пошла ко мне, но так смотрела на меня, словно это я была призраком. Когда она прикоснулась ко мне, меня обуял ужас, я завопила как резаная, скатилась с лестницы и вылетела из дома. Остановилась я только на другом краю площади, спряталась за дерево и уж там дожидалась появления отца и брата. По-моему, со страху я описалась.

Рассказ Алисы меня удивил и обрадовал. Я хорошо помнил странную девочку в бледно-розовом пальто, которая выскочила из дома, словно за ней гналась собака Баскервилей, но не ведал, что же ее так напугало. И вот теперь это выяснилось. Как будто вытащил досаждавшую занозу.

– У Мод была дочка Люси, – сказал я. – Видимо, она приняла тебя за нее.

– Дочка? В биографии Маллесона о ней ни слова.

– Девочка родилась мертвой. Кажется, у Мод были тяжелые роды. Потом она уже не могла иметь детей.

– Понятно, – кивнула Алиса, и я догадался, что она прикидывает, нельзя ли это использовать в диссертации. – Вот такой была моя единственная встреча с Мод. И лишь через двадцать лет я надумала заняться изучением ее творчества.

– Ее бы это ужаснуло. Она терпеть не могла публичность в любом ее виде.

– Не я, так кто-нибудь другой, – пожала плечами Алиса. – И они будут, эти другие. Мод слишком большая величина, чтобы остаться незамеченной. А какая она была? Не подумай, что я выискиваю материал для диссертации. Мне правда интересно.

– Трудно сказать. – Я предпочел бы поговорить о чем-нибудь другом. – Мы прожили вместе восемь лет, однако наши отношения близкими не назовешь. Она хотела ребенка, и потому они с Чарльзом меня усыновили, но, по-моему, точно так же она хотела персидский ковер и люстры из Версальского дворца. Чтоб просто я был, понимаешь? Чтоб иногда меня потрогать, погладить, как любую из ее реализованных прихотей. Нет-нет, она не была плохим человеком, но я не могу сказать, что узнал ее. Когда Чарльза посадили, мы остались вдвоем, но она уже умирала, и мы так ни разу и не поговорили как близкие люди.

– Ты по ней скучаешь? – спросила Алиса.

– Иногда. Но, если честно, вспоминаю ее редко. Разве что в связи с ее книгами. Их так высоко ценят, что я получаю письма от студентов с просьбой помочь им в дипломной работе.

– И ты помогаешь?

– Нет. Все, что хочешь узнать о Мод, ты найдешь в ее книгах. Добавить нечего.

– Все, что нужно знать о любом писателе, содержится в его произведениях, – сказала Алиса. – И я не понимаю, почему некоторые авторы так стремятся к публичному обсуждению своих творений и напрашиваются на интервью. Если уж не сумел до конца высказаться на страницах, опять садись за черновик.

Я улыбнулся. Сам-то я не был книгочеем и мало что знал о современной литературе, но мне нравилось, что Алиса в ней разбирается. Она напоминала Мод, только без ее холодности.

– А сама ты пишешь? – спросил я.

– Нет, мне это не дано, – помотала головой Алиса. – Я не обладаю творческой фантазией. Мой удел – бесхитростный читатель. Интересно, сколько еще мне здесь торчать? Сейчас бы домой и завалиться в кровать с Джоном Макгаэрном. Образно, конечно, говоря. – Она вспыхнула и коснулась моей руки: – Извини, Сирил, вышло невежливо. Я не имела в виду, что твое общество в тягость.

Я рассмеялся:

– Все нормально, я тебя понял.

– Ты совсем не такой, как прочие друзья Джулиана. Все они зануды и пошляки, вечно пытаются меня обескуражить.

Думают, я синий чулок и моментально заверещу, услыхав их похабщину. Ну уж нет, этим меня не проймешь.

– Рад слышать, – сказал я.

– Ты общался с финскими двойняшками?

– Нет, а зачем? К нашей следующей встрече с Джулианом их уже не будет в помине.

– И то правда. Жизнь слишком коротка, не напрягайся. А как у тебя на этом фронте? Тоже где-нибудь припрятаны финочки-близняшки? Может, шведки? Норвежки? Или в этом ты старомоден и довольствуешься одной девушкой?

– Нет, в этой сфере мне, к сожалению, никогда особо не везло. – Мне стало неловко, что разговор съехал на тему сердечных дел, которых у меня не было.

– Вот уж не поверю! Ты симпатичный, у тебя хорошая работа. Мог бы заполучить любую девушку.

Я огляделся. За громкой музыкой нас никто не слышал. Я вдруг почувствовал, как устал хитрить.

– Можно кое-что тебе рассказать? – спросил я.

– Что-нибудь предосудительное? – улыбнулась Алиса.

– Наверное. Джулиану я никогда этого не говорил. А сейчас… почему-то чувствую, что тебе могу довериться.

Алиса уже не улыбалась, но смотрела заинтересованно:

– Ладно. И что же это?

– Обещай, что не расскажешь брату.

– О чем это она не должна рассказывать брату? – раздался у меня над ухом голос Джулиана (я аж подпрыгнул), между нами просунулась его голова, и он чмокнул нас с Алисой в щеки.

– Ни о чем. – Я отпрянул, сердце мое колотилось.

– Нет уж, говори!

– Просто о том, что я буду по тебе скучать, вот и все.

– Так и я буду! Лучшие друзья на дороге не валяются. Ну, кто хочет выпить?

Алиса показала на свой пустой бокал, Джулиан резво направился к бару. Я разглядывал пол.

– Ну? – спросила Алиса.

– Что?

– Ты хотел что-то сказать.

Я покачал головой – момент был упущен.

– Ну вот то самое – что буду по нему скучать.

– И что в том предосудительного? Я надеялась на этакую клубничку.

– Извини, что не оправдал надежд. Обычно мужчины не распространяются о своих переживаниях. Мы должны быть стойкими и держать при себе свои чувства.

– Кто это сказал?

– Все так говорят.

Через несколько дней, когда Джулиан уже уехал, вечером в моей квартире зазвонил телефон. Я снял трубку:

– Слушаю.

– Ну слава богу, – сказал голос. Женский. – Значит, я не напутала с номером.

Я нахмурился:

– Кто это?

– Твоя совесть. Нам надо поговорить. Ты скверно себя вел, правда?

Я озадаченно посмотрел на трубку и снова прижал ее к уху.

– Кто говорит? – повторил я.

– Да я это, глупый. Алиса. Алиса Вудбид.

Я мешкал, теряясь в догадках, зачем она позвонила.

– Что случилось? – Я слегка испугался. – Что-то с Джулианом? С ним все в порядке?

– Все прекрасно. Что ему сделается?

– Кто его знает. Просто я удивился, что ты звонишь.

– То есть ты не сидел у телефона, трепетно ожидая моего звонка?

– Нет. С какой стати?

– Да уж, ты умеешь сказать приятное девушке.

Я беззвучно открыл и захлопнул рот.

– Извини, – наконец выговорил я. – Я не это хотел сказать.

– Теперь уже я себя чувствую глупо.

– Нет-нет! – Я сообразил, что был крайне невежлив. – Прости, пожалуйста. Ты застала меня врасплох.

– А что ты делал?

Правдивый ответ был бы такой: ничего особенного, листал порнушку и думал, успею ли до ужина наскоро подрочить.

– Читал «Преступление и наказание», – сказал я.

– Я не читала. Все собираюсь. Интересно?

– Ничего. Не так много преступления, но уйма наказания.

– Это про мою жизнь. Слушай, Сирил, ты можешь сразу отказаться…

– Отказываюсь, – сказал я.

– Что?

– Ты сказала, можно сразу отказаться.

– Но ты даже не дослушал! Господи, ты умеешь помучить девушку.

– Прости. Что ты хотела предложить?

– Я тут подумала… – Алиса смолкла, откашлялась и продолжила уже без своей обычной уверенности: – Может, как-нибудь вместе поужинаем?

– Поужинаем? – переспросил я.

– Да. Поужинаем. Ты ведь ешь, правда?

– Ем. Приходится. Иначе оголодаю.

Пауза.

– Ты издеваешься?

– Нет. Просто я к такому не привык. Поэтому, наверное, говорю глупости.

– Ничего. Я говорю глупости постоянно. Значит, мы установили, что ты ешь, дабы отразить муки голода. Не согласишься ли ты поесть со мной? Скажем, на выходных.

– Мы вдвоем и больше никого?

– Не считая посетителей ресторана. Сама я готовить не буду, я не настолько домохозяйка. Но нам не придется беседовать с посторонними, разве что у нас иссякнут темы для разговора.

Я задумался.

– Наверное, можно, – сказал я.

– Дай-ка я присяду. От твоей восторженности у меня подкосились ноги.

– Извини. – Я рассмеялся. – Да. Ужин. Вдвоем. В ресторане. На выходных. Очень заманчиво.

– Чудесно. Я притворюсь, будто все это не походило на выдирание зуба, и буду с нетерпением ждать нашей встречи. До субботы сообщу о времени и месте. Годится?

– Годится.

– До свиданья, Сирил.

– До свиданья, Алиса.

Я повесил трубку и огляделся, не умея разобраться в своих чувствах. У меня свидание? Алиса назначила мне свидание? Но разве женщинам позволительно приглашать мужчин на свидание? Я покачал головой и вернулся в комнату. Дрочить уже не хотелось. Ужинать, кстати, тоже.

И вот в конце недели я сидел напротив Алисы за ресторанным столиком; мы болтали о всякой чепухе, а потом она накрыла ладонью мою руку и посмотрела мне прямо в глаза.

– Я могу быть с тобой откровенна? – спросила Алиса. От ее духов исходил легкий приятный аромат лаванды.

– Да, конечно, – сказал я, но слегка встревожился.

– Понимаешь, с вечера проводов ты не выходишь у меня из головы, и я надеялась дождаться твоего звонка. По правде, ты всегда меня привлекал, только раньше я была с Фергусом. Но ты, конечно, не позвонил, и тогда я сама набрала твой номер. Да, я бессовестная. Я даже не знаю, есть ли у тебя девушка, но полагаю, что нет, иначе ты не согласился бы на этот ужин, однако если я тебя ничуть не интересую, пожалуйста, скажи об этом сразу, потому что я не хочу никаких недоразумений. Особенно после моего печального опыта. Ты мне, видишь ли, очень нравишься.

Уставившись в свою тарелку, я сделал глубокий вдох-выдох. Я мгновенно понял, что в моей жизни наступил решающий момент. Был вариант сказать всю правду о себе, чего я чуть не сделал на прошлой неделе, и предложить свою дружбу. Вполне возможно, мы подружимся еще крепче, чем с ее братом. Но в ту секунду мне не хватило духу быть честным, я просто не был к этому готов. От небольшого вранья урону не будет, сказал я себе. Два-три свидания никому не повредят. Мне приятно ее общество. Мы ведь не собираемся пожениться и все такое.

– Нет, я ни с кем не встречаюсь. – Я поднял взгляд и невольно заулыбался. – И ты меня, конечно, интересуешь. Только ненормальный будет к тебе равнодушен.

Семь слов

Вероятно, гости мальчишника считали меня девственником, однако на самом-то деле по числу спариваний я, наверное, превосходил их всех, даже Джулиана, хоть весь мой опыт отмечала весьма неромантическая обстановка. Но все они познали неведомое мне наслаждение, которое, бесспорно, было неизмеримо выше эфемерного трепета от быстро преходящей кульминации. К примеру, я ничего не знал о любовной прелюдии и соблазнении, не изведал, каково завязать разговор с кем-то в баре, тешась фантазиями о возможном развитии событий. В моем опыте если случка не происходила через десять минут после знакомства, то не происходила вообще. Мой условный рефлекс на оргазм – натянуть штаны и дать деру. Я не познал соития при дневном свете – нет, мои постыдные деяния всегда совершались в спешке и под покровом темноты. Для меня половой акт ассоциировался с ночным воздухом, улицей, расстегнутой рубашкой и брюками, спущенными к лодыжкам. Я знал ощущение древесной коры под ладонями, когда кого-то дерешь в парке, и запах травы, когда кто-то обрабатывает тебя. Плотские утехи сопровождались не томными вздохами, но шуршанием подземных грызунов, отдаленным шумом проносящихся машин и, конечно, страхом, что вот-вот раздастся неумолимый вой полицейских сирен, откликнувшихся на телефонный призыв возмущенного собачника, чья нравственность пострадала во время вечернего выгула питомца. Постель в буквальном смысле у меня была всего один раз, семь лет назад, и партнер мой тотчас заторопился к жене. Я понятия не имел, каково это – в чьих-то объятиях шептать всякие нежности, беспечно проваливаясь в сон, и бесстыдно утолять неуемное желание утром. Мой список партнеров был длиннее, чем у любого из моих знакомых, но разницу между любовью и сексом можно было выразить в семи словах: Я любил Джулиана и совокуплялся с чужаками.

Не знаю, что удивило бы моих гостей больше – вся правда обо мне или известие, что у меня была близость с женщиной. Да, всего один раз, и это чрезвычайное событие произошло три недели назад. Алиса, как ни странно, сама настояла, чтобы мы переспали, а я, что еще удивительнее, согласился.

Все полтора года моего ухаживания я исхитрялся избегать интимных отношений и в кои-то веки был рад, что живу в Ирландии – стране, где гомосексуалисту (вроде того священника-практиканта) легко скрыть свои наклонности под мрачной маской истового католика. Шел 1973-й, и мы, дети своего времени, стыдились говорить о плотском напрямую, а потому использовали Джулиана в роли проводника к данной теме.

– Он спит с кем угодно, – причитал я, когда за несколько недель до свадьбы мы сидели в баре на Колледж-Грин, оба еще под впечатлением от двухчасовой «Аферы», где Роберт Редфорд и Пол Ньюмен то и дело сменяли футболки на смокинги и космы на набриолиненные шевелюры. Я пребывал в том настроении, когда обида на мужскую удаль и непоколебимую натуральность Джулиана требовала его принизить. – Если вдуматься, такая неразборчивость просто омерзительна. Неужели ему это нравится?

– Ты шутишь? – Алису позабавила нелепость моего вопроса. – Он, можно сказать, в восторге. А ты бы не радовался?

Я знал, что она меня дразнит, но мне было не до смеху. Близость незваным гостем маячила на горизонте. Как ни крути, рано или поздно кому-то из нас придется вдохнуть поглубже и кинуться в воду. Не очень-то хотелось, чтоб это был я.

– Я говорила, что на следующей неделе Макс с Самантой уезжают в Лондон? – спросила Алиса, глядя в сторону.

– Нет, не говорила.

Саманта была второй женой Макса. Как и мой приемный отец, в тот год обручившийся с женщиной, которой предстояло ненадолго стать четвертой миссис Эвери, Алисин папаша оформил развод с Элизабет в английском суде. Основанием для расторжения брака стало «неблагоразумное поведение». Надо отдать ему должное, в заявлении Макс сослался на свое, а не женино неблагоразумие, ибо самой большой глупостью Элизабет, не считая ее короткой интрижки с Чарльзом, была жизнь с этаким уродом. Едва получив постановление о разводе, Макс женился на подающей надежды актрисе, лицом жутко похожей на Алису. Говорить о том запрещалось категорически, но меня так и подмывало спросить Джулиана, заметил ли он это невероятное сходство и что о нем думает.

– Надо и нам как-нибудь съездить в Лондон, – сказала Алиса.

– Я думаю, после свадьбы у нас будет полно вариантов для путешествий. Можно отправиться в Испанию. Очень популярная страна. Или в Португалию.

– В Португалию? – с дурашливым восторгом переспросила Алиса. – Правда? Я и не мечтала, что вот вырасту большая и поеду в Португалию!

– Ну ладно, тогда в Америку, – засмеялся я. – Или в Австралию. Куда угодно. Придется подкопить отпусков, коль соберемся в этакую даль, но…

– Даже не верится, что я дожила до двадцати шести лет и ни разу не была за границей.

– Мне вообще двадцать восемь, и я тоже никуда не ездил. А зачем они поехали в Лондон?

– У Саманты встреча с Кеном Расселом.

– Кто это?

– Кинорежиссер. Это он снял «Дьяволов», а еще «Влюбленных женщин», где Оливер Рид и Алан Бейтс борются голые, и у них болтается хозяйство.

– А, да. Все это мягкое порно, скажи?

– Смотря для кого. Наши родители, вероятно, сочтут это кино порнографией, а вот мы его считаем художественным.

– Любопытно, что о нем скажут наши дети. Скорее всего, обзовут забавным старьем.

– Дети? – Алиса взглянула заинтересованно. – Странно, что мы о них не говорили вообще. Хотя скоро поженимся.

– Да, действительно странно. – Только сейчас до меня дошло, что я никогда не задумывался о перспективе отцовства. Я прокрутил эту мысль, и она мне весьма понравилась. Видимо, прежде я не подпускал к себе такую идею из-за ее невероятности.

– Ты хотел бы настоящую семью? – спросила Алиса.

– Да, пожалуй. Я был бы рад дочке. Или даже дочерям.

– Ты будто персонаж романа Джейн Остин. И после твоей смерти каждая дочь унаследует тысячу фунтов и сто акров земли в графстве Хартфордшир.

– А если они поссорятся, наказанием им будет день в обществе этакой мисс Бейтс.

– Наверное, я бы хотела сына.

Алиса отвернулась, и взгляд ее обежал фигуру невероятно красивого парня, который только что вошел в бар и, навалившись на стойку, изучал выбор пива. Она сглотнула, и в глазах ее я впервые увидел неподдельную похоть. Я не осуждал ее – я бы и сам шагал по трупам, чтоб заполучить такой экземпляр. Потом Алиса отвела взгляд от парня и смиренно улыбнулась, словно желала того, но ей приходилось довольствоваться этим, никудышным в том, что имело огромное значение. Меня кольнуло виной, и я погрузился в мучительное молчание. Шутки о персонажах Остин вдруг показались глупыми и неуместными.

– Так о чем мы говорили? – спросила Алиса. Похоже, состав ее мыслей не только сошел с рельсов, но слетел под откос, врезался в скалу и рухнул в ущелье, угробив всех пассажиров.

– О детях. Ты бы хотела мальчика. Я – девочку.

– Может, родятся двойняшки. Или сын и дочка.

– Так это и есть двойняшки.

– Нет, я имею в виду – сначала мальчик, а через год девочка.

– Может быть.

Тема уже слегка раздражала. Конечно, прежде мы не говорили о детях. Мы не говорили о сексе вообще. Я слабо разбирался в беременностях, но знал, что сына или дочку сперва надо заделать. Школьные священники что-то мямлили о том, что если мамаша и папаша друг друга сильно любят, они ложатся рядышком и на них снисходит Святой Дух, дабы сотворить чудо новой жизни. (В единственной попытке мужского разговора со мной Чарльз изложил это иначе: «Рассупонь ее, потискай сиськи, бабы это любят. Потом втыкай хер ей между ног и туда-сюда, туда-сюда. Надолго там не застревай, это не депо. Сделал дело – гуляй смело». Неудивительно, что он умудрился заиметь так много жен.)

Я постарался представить, как мы с Алисой друг друга раздеваем и голые ложимся в постель. Как она смотрит на мой член, ласкает его рукой или ртом, а потом вставляет в себя.

– Что с тобой? – спросила Алиса.

– Ничего, а что?

– Ты жутко бледный. Как будто сейчас тебя стошнит.

– Правда?

– Серьезно, ты прям позеленел.

– И верно, что-то голова немного кружится. – Я потянулся к пинте.

– Тогда лучше не пей пиво. Хочешь воды?

– Да, я схожу.

– Нет! – почти выкрикнула Алиса, усаживая меня. – Я сама принесу.

Я проводил ее взглядом, гадая, почему она так всполошилась, и увидел, что парень тот все еще возле стойки; Алиса встала рядом, поглядывая на него искоса. Они терпеливо ждали, когда бармен освободится, а потом парень склонился к Алисе и что-то ей сказал, и она тотчас ему ответила. Парень расхохотался, и я видел, что это не просто ход в заигрывании. Алиса была остроумная, что мне в ней очень нравилось.

Да, я вправду ее любил. По-своему. Эгоистично, своекорыстно, абсолютно бессовестно и трусливо.

Парень и Алиса перебросились парой фраз, потом сделали заказ бармену и снова о чем-то заговорили. Видимо, парень спросил, одна ли она, потому что Алиса покачала головой и кивнула в мою сторону; парень взглянул на меня и заметно огорчился. Он снова что-то ей сказал, они были так поглощены друг другом, что ничего вокруг не видели. Парень был не просто чрезвычайно хорош собой, но от него исходила теплота. Я его совсем не знал, однако не сомневался, что с любимой женщиной он будет нежен и заботлив. Потом Алиса вернулась со стаканом воды, и я притворился, будто не видел ее беседы с незнакомцем.

– Я хотела кое о чем поговорить, – вдруг сказала Алиса. Она раскраснелась и выглядела чуть раздосадованной. – Не буду ходить вокруг да около, поскольку не похоже, что ты возьмешь дело в свои руки, сколько тебе ни намекай. Я сообщила об отъезде Макса и Саманты, чтоб ты знал – в доме никого не будет. По-моему, тебе стоит прийти в гости, Сирил. Мы поужинаем, выпьем пару бутылок лучшего вина Макса и потом, значит, ляжем в постель.

Я молчал, придавленный гнетом не легче мельничного жернова на шее, с которым в семнадцатом веке добрые бюргеры топили уличенных содомитов в амстердамских каналах.

– Так, – наконец сказал я. – Понятно. Мысль интересная.

– Да, ты очень религиозен, я знаю. Но мы же скоро поженимся.

Разумеется, я не был религиозен вовсе. Лишь изредка меня посещали мысли о том, что длинноволосый бородатый Иисус весьма сексапилен, но о жизни после смерти или сотворении человека я никогда не задумывался. Начав встречаться с Алисой, я только прикидывался (очередной обман) набожным. Эту маску я использовал как оправдание того, что не пытаюсь переспать с Алисой. Негативной стороной моего лицедейства было то, что каждое воскресенье приходилось тащиться на мессу. Опасаясь, что Алиса пойдет по стопам Мэри-Маргарет и станет тайком следить за мной (учитывая их абсолютно разные характеры, это было маловероятно, однако береженого бог бережет), я регулярно посещал обедню в церкви на Уэстленд-роу – той самой, где четырнадцать лет назад своим признанием в извращенных фантазиях убил священника. Конечно, теперь я сидел в другой части храма. Однажды я все-таки подошел к исповедальным кабинкам, увидел на полу расколотую плитку, которую так и не заменили, и тотчас весь покрылся гусиной кожей. Нет, теперь я усаживался на заднюю скамью и там похрапывал, просыпаясь от толчка какой-нибудь старухи, испепелявшей меня таким взглядом, словно я один был повинен в гибели европейской цивилизации.

– Даже не знаю, – проговорил я после долгой паузы. – Я-то не прочь, ей-богу. Но вот папа считает…

– Плевать на него! – рявкнула Алиса. – Ему я не дам.

– Господи Иисусе! – хихикнул я. Даже для меня, безбожника, это было чересчур.

– И ему тоже. Слушай, давай без обиняков. Скоро мы поженимся. И если все хорошо, в любви и согласии проживем ближайшие лет пятьдесят. Я, по крайней мере, этого хочу. А ты?

– Да, конечно.

– Но если имеются сомнения, пусть даже крохотные, – Алиса чуть приглушила голос, – еще есть время об этом сказать.

– Нет у меня никаких сомнений.

– Не приведи господь снова нарваться на телефонный звонок, когда я уже в подвенечном платье. Ты это понимаешь, да? Не знаю, как я пережила тот случай. На второй раз меня не хватит уж точно. Окочурюсь.

«Почему вдруг она об этом заговорила? – подумал я. – Значит, что-то не так? Она что-то заподозрила?»

У стойки красивый парень допил пиво и собрался уходить.

Вот он, твой шанс, сказал я себе. Пусть она узнает правду Надейся, что она сумеет понять, простить твой обман и быть тебе верным любящим другом. Но все разговоры об этом потом, а прямо сейчас, пока не поздно, ей надо подойти к тому парню и дать ему номер своего телефона.

– Что с тобой, Сирил? – встревожилась Алиса.

– Ничего. А что?

– Ты плачешь.

– Да нет. – Я провел ладонью по щекам и с удивлением понял, что они мокры от слез. А я и не заметил, что плачу. Платком я отер лицо и постарался взять себя в руки. – Алиса… – Я взглянул на нее с небывалой для меня проникновенностью и взял ее за руку.

– Почему ты заплакал?

– Я не плакал.

– Плакал.

– Не знаю. Может, насморк. Алиса…

– Что? – Она разволновалась. – Говори, Сирил. Что бы там ни было, скажи. Обещаю, все будет хорошо.

– Будет ли? – Я смотрел ей в глаза.

– Ты меня пугаешь.

– Прости. Во всем виноват только я.

– В чем? Что ты наделал?

– Дело не в том, что я сделал. А в том, чего не сказал.

– Ну и чего ты не сказал? Можешь признаться в чем угодно, правда. У тебя жутко несчастный вид. Что же это такое уж страшное?

Я уставился в стол, Алиса молчала, ожидая ответа.

– Если скажу, – наконец выговорил я, – ты меня возненавидишь. А я этого не хочу.

– Как я могу тебя ненавидеть? Я тебя люблю!

– Я совершил ужасную ошибку.

Алиса выпрямилась, лицо ее помрачнело.

– У тебя кто-то есть? – спросила она напряженно. – Вы встречаетесь?

– Нет, – сказал я, хотя кое с кем встречался. Но тайно. – Дело не в том.

– А в чем тогда? Господи, да скажи ты наконец!

– Хорошо. Понимаешь, еще в детстве…

– Ну?

– Еще в детстве я понял, что…

– Извините. – Возле нас стоял тот самый парень. Я думал, он ушел, но вот извольте – улыбается широко и чуть смущенно. – Простите, что перебиваю.

– Что вам угодно? – Алиса посмотрела на него раздраженно.

– Знаете, обычно я так не делаю, – сказал парень. – Но мне показалось, что между нами возникла симпатия. И я подумал, спрошу-ка я у нее телефон. Если вы, конечно, не против. Может, как-нибудь вместе поужинаем?

Алиса оторопела:

– Вздумали пошутить?

– Нет, – нахмурился парень. – Я, может, ошибся? Просто казалось, что…

– Я здесь с женихом, не видите? По-вашему нормально приглашать девушку, когда она сидит с женихом? Вы настолько в себе уверены?

– Ради бога, простите! – смешался парень. – Я даже не думал… решил, вы брат и сестра.

– С чего это вы так решили?

– Не знаю. – Парень сконфузился окончательно. – У вас такой вид… вы так друг на друга смотрите… В голову не пришло, что вы – пара.

– Но мы таки пара. С вашей стороны это просто хамство.

– Виноват. Приношу извинения. Вам обоим.

Парень направился к выходу, Алиса смотрела ему вслед, покачивая головой. Я должен был сказать: беги за ним, догони, пока он не исчез!

– Нет, ты представляешь? – сказала Алиса.

– Он ошибся. Нечаянно.

– Я удивилась, что ты ему не врезал.

– Ты этого хотела? – вытаращился я.

– Да нет, конечно… сама не знаю, что говорю… все как-то наперекосяк… Ладно, проехали. Что ты хотел сказать?

– Да я уж не помню, – солгал я. Хотелось встать и уйти.

– Не ври, помнишь. Ты сказал, что еще в детстве…

– Еще в детстве я сомневался, что смогу кого-нибудь осчастливить, – поспешно сказал я, желая поставить точку. – Вот и всё. Глупо, да? Не будем больше об этом.

– Но я-то с тобой счастлива.

– Правда?

– Иначе не пошла бы за тебя.

– Верно.

– Слушай, раз такое дело, я тоже хочу кое-что тебе поведать. Скажу в лоб, ладно?

– Валяй. – Чувствовал я себя паршиво.

– Я считаю, нам надо переспать. Друг с другом. До свадьбы. Чтоб убедиться.

– В чем?

– Можно я спрошу?

– Пожалуйста, о чем угодно.

– И ты ответишь честно?

– Конечно. – Я надеялся, она не заметит, что я чуть замешкался.

– Ты когда-нибудь был с женщиной?

Хоть в этом я мог быть абсолютно честен.

– Нет. – Я опустил взгляд, пальцем стирая невидимое пятно на столешнице. – Никогда.

– Так я и думала. – В тоне ее как будто слышалось облегчение. – Я была уверена, что ты девственник. Это всё церковники. Сбивают вас, ребят, с толку. Джулиана-то, конечно, не собьешь. Он другой. Но у него свой закидон – неутолимая потребность самоутверждения. Вам втемяшили, что плотская любовь – нечто грязное, но это неправда. Она естественная часть нашей жизни. Благодаря этой любви мы появились на свет. Она прекрасна, если все делать как надо. Но даже если неумело, все равно это много приятнее, чем… я не знаю… ржавым гвоздем в глаз. Нет, я не говорю, что надо следовать примеру Джулиана и спать с каждой встречной-поперечной, но если кто-то тебе по-настоящему нравится…

– Наверное, ты хочешь сказать, что у тебя был такой опыт.

– Да, был. И я не стыжусь в том признаться. Надеюсь, это не станет препятствием? Ты же не будешь меня осуждать?

– Нет, конечно, – сказал я. – Какое мне дело, если кто-то бездумно обрекает себя на вечные муки в геенне огненной?

– Что?!

– Шучу я.

– Очень надеюсь.

– И сколько их было? – поинтересовался я.

– Это так важно?

– Наверное, нет. Но хотелось бы знать.

– Скажем так: больше, чем у королевы, и меньше, чем у Элизабет Тейлор.

– Это сколько же? – не отставал я.

– В тебе говорит простое любопытство или извращенный интерес?

– И того и другого понемножку.

– Трое, если уж тебе так приспичило. Первый раз в восемнадцать лет с другом Джулиана. Мой второй…

– С другом Джулиана? – перебил я. – Кто же это?

– Не знаю, надо ли говорить. Может, он был и твой друг.

– Кто? – допытывался я.

– Вообще-то я не помню его фамилии. Я только что окончила школу, мы встретились на вечеринке в чьем-то доме. Звали его Джаспер. Он играл на аккордеоне. Я считаю, инструмент этот создан для музицирования на необитаемом острове, но парень, знаешь, играл совсем неплохо. Помню, руки его показались мне очень сексуальными.

– Неужели Джаспер Тимсон?! – Я оторопел.

– Он самый! – Алиса радостно хлопнула в ладоши. – Молодец, что вспомнил. Погоди, ты его, выходит, знаешь?

– Конечно, знаю. Он мой одноклассник. Ты хочешь сказать, что с ним ты потеряла невинность?

– Ну да, – Алиса пожала плечами, – так и так с кем-нибудь ее потеряешь. А он был милый. Симпатичный. И в нужный момент оказался под рукой. Смотри, ты обещал не осуждать меня.

– Я не осуждаю. Ты знаешь, что сейчас он живет в Торонто со своим… – я сделал паузу и пальцами изобразил кавычки, – другом?

– Да, Джулиан рассказывал. – Откинувшись на стуле, Алиса хихикнула.

– А тебе известно, что однажды Джаспер его поцеловал? – Изо всех сил я старался не рассмеяться.

– Да? Ничего странного. Я бы удивилась, если б этого не произошло. Еще тогда я знала, что он голубой. Он сам признался, хоть был не до конца в том уверен. Ну вот, мы юные, друг другу приглянулись, мне не терпелось распрощаться с девственностью, и я предложила: давай испробуем?

– А он что? – спросил я ошалело.

– Обалдел. И мы прыгнули в койку. Все было чудесно. Каждый получил, что хотел, – мне раздавили вишенку, он понял, что ему это сто лет не надо. Во всяком случае, с женщиной. Мы обменялись рукопожатием, после чего каждый пошел своей дорогой. Это образно. Руки мы не жали. Могли, конечно, но это было бы странно. Кажется, мы чмокнули друг друга в щечку. Он предпочел такой поцелуй. Ну вот, потом я недолго встречалась с одним начинающим актером. – Алиса заторопилась, словно желая поскорее закончить тему. – Уж он-то был не голубой точно, но просто извелся, пытаясь переспать со всеми девушками Дублина. А последний – Фергус.

– Ну да, конечно, старина Фергус.

– Мы затеяли этот разговор лишь потому, что я предложила воспользоваться отсутствием Макса и Саманты.

– Похоже, ты любишь это дело, – сказал я.

– Хватит, Сирил! – Алиса шлепнула меня по ладони. – Не строй из себя паиньку. Ладно, что скажешь?

– В какой комнате ты спишь?

– Что?

– Я о доме на Дартмут-сквер. Не забывай, я в нем вырос.

– А, ну да. Моя комната на третьем этаже.

– Не пойдет, – поспешно сказал я. – Это бывшая спальня Мод. Там я не могу. Правда не могу.

– Ладно. Поднимемся на самый верх. В твою прежнюю комнату. Как тебе этот вариант?

Я подумал и нехотя кивнул:

– Хорошо. Наверное, сгодится. Раз уж для тебя это столь важно.

– Это важно для нас обоих.

– Согласен. – Я подтянулся и подумал: блин, раз с этим справился Джаспер Тимсон, куда больший гомосексуалист, проживающий с постоянным другом, то и я как-нибудь справлюсь. – Я в деле. То есть в доле. Нет, не то, я имею в виду…

– Расслабься, все хорошо. Суббота подойдет? Часов, скажем, в семь.

– В субботу, – кивнул я. – Часов в семь.

– Перед приходом помойся.

– Само собой, – обиделся я. – За кого ты меня принимаешь?

– Мальчишки, они неряхи.

– Сама помойся. Смой свое прошлое.

Алиса улыбнулась:

– Я знала, ты поймешь, как это важно для меня. Что я и люблю в тебе, Сирил. Ты не такой, как другие. Тебе не безразличны мои чувства.

– Ну да… – промямлил я, сознавая, что предстоящие дни будут тянуться нескончаемо.

Я прекратил рукоблудие и ночные вылазки в проулки и парки, дабы во всеоружии встретить великий момент. Я старался не забивать себе голову тем, что будет дальше (даже если все пройдет хорошо), на эти думы я отводил следующие пятьдесят лет, упомянутые Алисой. Мне, дураку, мнилось, что вот-вот я перейду Рубикон.

В субботний вечер все получилось лучше, чем я мог себе представить. Меня переполняла нежность, граничившая если не с плотской, то возвышенной любовью, и я получил истинное наслаждение от долгих поцелуев. По моему настоянию мы не выключили свет, ибо я хотел познать ее тело сперва воочию и лишь потом осязаемо. Мне, привыкшему к твердой мускулистости, оно показалось невообразимо мягким и гладким, и я, канув в эту новизну, справился с порученной ролью вполне, можно сказать, успешно.

– Неплохо для дебюта, – сказала Алиса, когда все закончилось.

Оргазма она, конечно, не достигла, а вот я – сполна. Что, с учетом всех обстоятельств, выглядело занятно.

Знак

Меня пробудило нещадно палившее солнце, сквозь закрытые веки ударив в глаза. Вернулся я на рассвете и, не удосужившись задернуть шторы, одетым рухнул на диван; теперь похмелье и осознание предстоящего события обеспечили меня таким самочувствием, словно пришел мой смертный час. Отчаянно пытаясь вернуться в сон, я зажмурился, но тотчас вскочил и потащил свои бренные останки в туалет, еще не решив окончательно, что насущнее – отлить или блевануть. В результате я исполнил оба действа одновременно, а затем опасливо подошел к зеркалу. Дракула испугался бы меньше, увидев свое отражение.

Да уж, выглядел я жертвой разбойного нападения, которую лиходеи умертвили, а зловредный лекарь зачем-то вернул к жизни.

Я долго стоял под горячим душем, но понял, что безоговорочная победа над мировым голодом реальнее, чем моя попытка освежиться. Часы показывали без четверти одиннадцать, к двенадцати мне надлежало прибыть в церковь. Я представил, как в бывшей спальне Мод на Дартмут-сквер Алиса, окруженная подружками, облачается в подвенечное платье и вся их компания старается не поминать происшествие, имевшее место, когда последний раз они собрались по такому же поводу.

И тут вдруг меня осенило, как решить свои проблемы. Да, я потеряю всех друзей и, главное, Джулиана, но со временем они поймут, что все это к лучшему, и простят меня. С тумбочки я сгреб горсть мелочи, накинул халат, доплелся до таксофона в коридоре и, боясь передумать, поспешно набрал номер. Когда Макс ответил, я нажал кнопку соединения и, услышав, что автомат заглотнул монеты, стал судорожно подбирать нужные слова.

– Алло? – сказал Макс. Похоже, он уже пропустил пару стаканчиков, невзирая на ранний час. Фоном слышались смех, женские голоса и звяканье бокалов. – Алло? Кто это? Да говорите же, времени в обрез!

Я молча повесил трубку и вернулся в комнату, поняв, что ничего не выйдет. Как давеча выразился Ник, постель приготовлена – пора ложиться, даже если будет жестко.

Через двадцать минут я шагал к церкви в районе Ренела, проклиная улыбки прохожих и выкрики парней в машинах, поздравлявших меня с началом отбытия пожизненного срока. Опять накатила дурнота, и я, смекнув, что в запасе еще добрых полчаса, свернул к кафе на углу Чарлмонт-стрит. Там было людно, однако нашелся свободный угловой столик, и я заказал большую чашку крепкого кофе и два стакана воды со льдом. Прихлебывая кофе с водой, я смотрел на студентов за окном, бизнесменов, что спешили в свои конторы, домохозяек, кативших сумки на колесиках, и думал: а был ли в моей жизни момент, когда все могло обернуться иначе? Как так вышло, что Джаспер Тимсон, мать-перемать, живет себе с любовником в Торонто, а я вот-вот женюсь на женщине, к которой не имею ни малейшего плотского интереса? Был ли такой момент, когда в кои-то веки я мог собраться с духом и поступить правильно?

Сейчас! – сказал я себе. – Вот он, этот момент! Еще не поздно!

– Подай знак! – шепотом воззвал я к космосу. – Хоть какой-нибудь, чтоб мне хватило мужества уйти.

Я чуть не подскочил, когда кто-то коснулся моего плеча. Обернувшись, я увидел женщину с мальчиком лет восьми-девяти.

– Вы позволите? – Она показала на свободные стулья за моим столиком. – А то везде занято.

– Милости прошу, – сказал я, хотя предпочел бы побыть в одиночестве.

Парнишка уселся напротив меня и стал разглядывать мой свадебный наряд, явно казавшийся ему забавным. Я ответил сердитым взглядом. Выглядел мальчик очень аккуратным: белая рубашечка под синей безрукавкой, волосы тщательно расчесаны на косой пробор. Он мог бы сойти за младшего брата юного нациста, певшего «Завтра принадлежит мне» в «Кабаре» – последнем фильме, на который ходили мы с Алисой. На столе мальчик разложил четыре книги, решая, видимо, какая из них достойна его первоочередного внимания.

– Вы не окажете любезность? – обратилась ко мне женщина. – Пожалуйста, присмотрите за Джонатаном. Мне нужно в туалет, потом сделать звонок и заказать чай. А у вас, судя по наряду, сегодня свадьба?

– Через час, – сказал я. Женщина определенно казалась знакомой, но я не мог вспомнить, где ее видел. – Кто такой Джонатан?

– Я, разумеется. – Мальчик протянул мне руку: – Джонатан Эдвард Гоггин. А вас как величать?

– Сирил Эвери. – Я оглядел пахнущую мылом ладошку, потом все же пожал ее и повернулся к женщине: – Не волнуйтесь, никто его не украдет. Мне известны признаки похищения.

Женщина явно не поняла мою шутку, но развернулась и пошла к дверям в другом конце зала. Я взглянул на мальчика, сосредоточившегося на своих книгах.

– Что читаешь? – наконец спросил я.

– Пока еще не решил. – Паренек тяжело вздохнул, словно стоически держал весь мир на своих плечах. – С утра я посетил библиотеку, нынче, видите ли, мой библиотечный день, и библиотекарша миссис Шипли порекомендовала мне эти три книги. Она знает толк в хорошей истории, поэтому я прислушался к ее совету. Вот здесь рассказ о кролике, который подружился с лисенком, но из этого, по-моему, не выйдет ничего путного. Может, кролик и добрейшей души существо, но рано или поздно лисенок подрастет и его слопает. А вот тут – рассказ о компании ребят, они, я полагаю, друг другу дальние родственники, это обычное дело, и на каникулах раскрывают преступления. По дороге сюда я пролистал эту книгу и встретил слово «ниггер», а в моем классе учится чернокожий мальчик, так он говорит, это очень плохое слово, и поскольку он мой самый лучший друг на третьем месте, я на всякий случай воздержусь от этой истории. В третьей книжке всякая чепуха о восстании 1916 года, а я политикой не интересуюсь и никогда не интересовался. Так что начну, пожалуй, с книги, которую выбрал сам.

Он показал обложку, на которой был изображен юноша: ноги широко расставлены, в одной руке петух, в другой – загадочная коробка. На заднем плане цепочка людей, похожих на беженцев. В правом верхнем углу название: «Серебряный меч».

– И о чем она? – спросил я.

– Откуда я знаю, я же еще не начал читать. В аннотации сказано – про войну и детей, бежавших от нацистов. Вы слыхали о нацистах? Я-то про них все знаю. Хуже их нет никого. Самые ужасные люди без капли человечности. Понимаете, мистер Эвери…

– Называй меня Сирил.

– Нет, нельзя. Вы старый, а я еще маленький.

– Мне двадцать восемь! – оскорбился я.

– Ух ты! – засмеялся Джонатан. – Совсем древний, как динозавр. Но вы меня невежливо перебили, а я хотел сказать, что предпочитаю рассказы о действительных событиях. Вот война и вправду была, и я хочу о ней узнать. Вы воевали, мистер Эвери?

– Нет. Потому что родился уже после войны.

– Даже не верится, – покачал головой Джонатан. – На вид вы такой старый, что я бы ничуть не удивился, окажись вы участником еще Первой мировой.

Он расхохотался так безудержно, что и я невольно засмеялся. Наконец мы оба почти успокоились, но мальчишка еще подхихикивал.

– Хватит уже, засранец, – пробурчал я. – Я и так с похмелья.

– Вы сказали плохое слово.

– Да, этим словам я обучился в окопах под Верденом.

– В Первую мировую войну сражение под Верденом длилось одиннадцать месяцев, немецкими войсками командовал генерал-фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, позже ставший рейхспрезидентом Германии. Говорю же, вы старый. А что такое похмелье?

– Когда переберешь спиртного и наутро себя чувствуешь шхуной после кораблекрушения.

Я огляделся: куда мамаша-то запропастилась?

– А вы, значит, надумали жениться? – спросил Джонатан. – По-моему, все женятся молодыми. Почему вы так долго тянули?

– У меня запоздалое развитие.

– Как это?

– Подрастешь – узнаешь.

– Кого берете в жены?

– Поезд из Каслбара прибытием в одиннадцать ноль четыре.

Мальчик нахмурился:

– Разве можно жениться на поезде?

– В конституции не сказано, что нельзя.

– Кажется, нет. Что ж, если вы с поездом друг друга любите, женитесь на здоровье.

– Да не на поезде я женюсь. – Я вздохнул и прихлебнул воды со льдом. – На женщине.

– Так я и думал. Вы валяли дурака.

– Согласен. Дураков, как я, еще поискать. Сказать по правде, я законченный мудак.

– Вы опять сказали плохое слово. Сегодня у вас будет брачная ночь, да?

– Откуда ты знаешь про брачную ночь? Тебе всего-то шесть лет.

– Восемь. Через три недели исполнится девять. И я все про это знаю, – ни капли не смутившись, заявил Джонатан. – Мне мама рассказала.

– Дай угадаю. Если мамаша и папаша друг друга сильно любят, они ложатся рядышком и на них снисходит Святой Дух, дабы сотворить чудо новой жизни?

– Не смешите. Все совсем не так, – сказал Джонатан и подробно описал процесс совокупления, причем о некоторых его деталях я услышал впервые.

– Ничего себе! – изумился я красочной лекции, от которой меня слегка замутило.

– Мама говорит, потому-то у нас и неладно, что все подчиняются церковникам и ни гугу о плотской близости. Она хочет, чтобы я понял: женское тело достойно восхищения, в нем никакой крамолы.

– Мне бы такую маму, – пробормотал я.

– Когда вырасту, я буду очень внимательным любовником. – Джонатан подкрепил свое заявление энергичным кивком.

– Молодец. А что обо всем этом думает твой отец?

– У меня нет отца.

– Так не бывает. Выходит, ты не усвоил мамины уроки, если не знаешь, что у всех есть мать и отец.

– В смысле, я его не знаю, – поправился Джонатан. – Я незаконнорожденный.

– Ненавижу это слово.

– Я тоже. Но я превратил его в этакий знак почета. Я понял, что если самому сказать о своей безотцовщине, никто уже не станет шептаться по углам: а ты знаешь, что Джонатан Эдвард Гоггин незаконнорожденный? Я-то уже об этом объявил. Один – ноль в мою пользу. Теперь всех новых знакомых я сразу ставлю в известность.

– Мама не возражает?

– Ей это не особо нравится. Но она говорит, я волен поступать по-своему, она не станет решать за меня. Мол, она мне мама, а не дедушка.

– Что это значит?

– Понятия не имею. Мама обещает как-нибудь растолковать.

– Тебе не говорили, что ты чудаковат?

– Только в этом году – девятнадцать раз. А сейчас еще май.

Я засмеялся и посмотрел на часы – через пять минут пора уходить.

– Как зовут вашу невесту? – спросил Джонатан.

– Алиса.

– В нашем классе учится девочка по имени Алиса. – Джонатан округлил глаза, видимо обрадовавшись, что у нас есть что-то общее. – Она очень-очень красивая. Длинные светлые волосы, зеленовато-голубые глаза.

– Твоя подружка?

– Нет! – выкрикнул Джонатан, весь пунцовый. На нас оборачивались. – Никакая она мне не подружка!

– Извини, – рассмеялся я. – Я забыл, что тебе всего восемь.

– Мою подружку зовут Мелани.

– Вот и ладно. Разобрались.

– Когда-нибудь я на ней женюсь.

– Правда? Поздравляю.

– Спасибо. Смотрите, вы женитесь сегодня, а я рассказываю о своей будущей невесте. Забавно, правда?

– Обхохочешься. Нам не надо ничего, кроме любви, а вот она нужна всем.

– «Битлз», – тотчас сказал Джонатан. – «Не надо ничего, кроме любви», авторы Леннон и Маккартни, хотя вообще-то песню сочинил Джон Леннон. Альбом «Волшебно загадочное путешествие», 1967 год, сторона «Б», пятая дорожка.

– Ты, значит, поклонник «Битлз»? – спросил я.

– Конечно. А вы?

– Разумеется.

– Кто ваш любимец?

– Джордж.

– Любопытно.

– А твой?

– Пит Бест[39].

– Любопытно.

– Я всегда на стороне того, кто слабее, – сказал Джонатан.

Мы молча друг друга разглядывали, и я даже немного огорчился, когда наконец вернулась его слегка запыхавшаяся матушка.

– Извините, – сказала она, – телефонный разговор получился неожиданно долгим. Я пыталась забронировать билет на рейс до Амстердама, но с «Аэр Лингус» всегда морока. Завтра придется ехать к ним в контору и убить полдня.

– Все в порядке. – Я встал. – Ну я, пожалуй, пойду.

– Сегодня он женится на девушке Алисе, – сообщил Джонатан.

– Вот как? Повезло Алисе. – Женщина помолчала, разглядывая меня: – Мы не встречались, нет? Ваше лицо очень знакомо.

– Кажется, встречались. Вы не работали в парламентском буфете?

– Да, я и сейчас там.

– Одно время я был государственным чиновником. И наши с вами пути пересеклись. Вы обо мне позаботились, после того как пресс-секретарь премьер-министра заехал кулаком мне в лицо.

Женщина задумалась и покачала головой:

– Что-то смутно припоминаю. Да у нас там все время драки. Это была я, не путаете?

– Определенно вы. – Я обрадовался, что она не помнит моего признания в нетрадиционной ориентации. – И вы были очень добры ко мне.

– Пустяки. И все же кого-то вы мне напоминаете. Какого-то давнего знакомца.

Я пожал плечами и отвесил легкий поклон Джонатану:

– Приятно было поболтать, молодой человек.

– Успешно вам жениться на Алисе, – ответил он.

– Удивительный у вас парнишка, – сказал я. – С ним вам скучать не придется.

– Я знаю, – улыбнулась миссис Гоггин. – Он мой свет в окошке. Уж его-то я не упущу.

Она вдруг охнула.

– Что, вам нехорошо? – спросил я.

– Нет, ничего. Так, что-то вспомнилось.

Мы распрощались, я направился к выходу. Да пошел ты! – сказал я космосу. – Я просил всего лишь о знаке, а ты даже такую малость сделать не можешь. Выбора не было.

Пришла пора жениться.

Любить другого человека

Через боковую дверь я вошел в ризницу где застал Джулиана за чтением «Порядка брачной церемонии». Для человека после почти бессонной ночи он выглядел невероятно свежо: гладко выбрит (хотя последнее время предпочитал брутальную щетину) и пострижен. Увидев меня, он быстро сдернул с носа и спрятал в карман очки, в которых никогда не появлялся на людях. Излишне говорить, что новый костюм на нем сидел как влитой.

– Ага, вот и приговоренный, – ухмыльнулся Джулиан. – Как голова-то?

– Ужасно. А у тебя?

– Ты знаешь, сносно. Я покемарил пару часиков, затем поплавал в бассейне имени графини Маркевич и посетил своего парикмахера. Он сделал мне горячий компресс и побрил меня, мурлыча песни из репертуара «Саймона и Гарфанкела», что расслабляет невероятно.

– Когда же ты все успел? – изумился я.

– А что такого?

Я покачал головой. Как ему удается пить в три горла, не спать всю ночь и все равно выглядеть бесподобно? Или некоторым все дано от природы?

– Кажется, сейчас меня стошнит, – сказал я. – Пожалуй, стоит вернуться домой и лечь в постель.

Улыбка Джулиана угасла, он бросил на меня встревоженный взгляд, но тотчас рассмеялся:

– Не шути так! Я чуть было не поверил, что ты это всерьез.

– С чего ты взял, что я шучу? – пробурчал я. – Однако я здесь, верно?

– Ты понимаешь, что если подведешь мою сестру, у меня не останется иного выхода, как прикончить тебя? Ты уже вчера начал дергаться. Это всё нервы. Твоего друга Ника очень задело, как ты с ним разговаривал.

– Он мне не друг. Откуда ты знаешь, что он обижен?

– Утром мы случайно пересеклись на Графтон-стрит. И наскоро выпили по чашке кофе.

Я сел и прикрыл глаза. Ну конечно, он выпил кофе. С Ником. Ничего удивительного.

– Что с тобой? – Джулиан подсел ко мне. – Может, аспирину?

– Я уже принял четыре таблетки.

– Тогда воды?

– Если можно.

Джулиан подошел к раковине и, не найдя стакана, взял золотую чашу для причастия, поверху окантованную серебром, до краев наполнил ее водой и, прикрыв бронзовым подносом, подал мне:

– Благословляю, сын мой.

– Спасибо.

– Ты там не брякнешься, нет?

– Всё в порядке. – Я попытался изобразить радость. – Нынче самый счастливый день моей жизни.

– Даже не верится, что через час мы станем родственниками. В смысле, после стольких лет дружбы. Кажется, я не говорил, что искренне обрадовался, когда ты позвал Алису в жены, а меня в шаферы?

– А кого же мне звать-то?

– Не скажи, вокруг столько девушек.

– Я про шафера. В конце концов, ты мой лучший друг.

– А ты – мой. Нынче утром она просто лучилась счастьем.

– Кто?

– Алиса, кто еще?

– А, ну да. Она уже здесь?

– Еще нет. Священник даст знать, когда они с Максом подъедут. А твой отец уже тут. С новой миссис Эвери. Классный бабец. Что твоя кинозвезда.

– Мой приемный отец, – поправил я. – Кстати, жена его будет сниматься в новом фильме Кена Рассела.

– Пропади я пропадом!

– Что, решил приударить за ней?

– Мысль мелькала, но теперь отбой. Встречал я актрисок Кена, все они какие-то чокнутые на хрен. Помню, я кадрил Гленду Джексон – полный облом.

– И поэтому она – чокнутая.

– Да нет, я не к тому. Но я – то-се, а она так смотрит, словно вляпалась в коровью лепешку. Даже принцесса Маргарет себе этого не позволяла. Однако Чарльз молодец. Все еще может оттянуть дамочку. Мне бы так, когда доживу до его лет.

От выпитой воды свело живот, лоб мой покрылся испариной. Господи, зачем я здесь? Меня накрыло лавиной стыда и раскаяния. Годы вынужденного беспросветного вранья привели к тому, что вот-вот я разрушу не только свою жизнь, но и жизнь девушки, которая вовсе ни в чем не виновата.

Подметив мое отчаяние, Джулиан обнял меня за плечи, и голова моя сама собой опустилась ему на грудь. Больше всего на свете хотелось закрыть глаза и уснуть в его объятиях. Я уловил легкий аромат одеколона, сквозь который пробивался запах крема для бритья.

– Что с тобой? – тихо спросил Джулиан. – Ты чего-то не в себе. Перед свадьбой нервничать естественно, но ты ведь знаешь, что Алиса тебя очень любит, правда?

– Знаю.

– И ты ее любишь, да? – Не получив немедленного ответа, он повторил чуть напористее: – Ты ведь любишь мою сестру, Сирил?

В подтверждение я легонько кивнул.

– Хорошо бы здесь очутилась моя мать, – сказал я, сам удивившись своему неожиданному желанию.

– Мод?

– Нет, родная мать, которая дала мне жизнь.

– А ты что, общаешься с ней? Ты ничего не говорил.

– Да нет, просто захотелось ее увидеть, вот и всё. Чтоб поддержала меня. Чтоб мы поговорили. Наверное, ей было немыслимо тяжело разлучиться со мной. Я бы спросил, как после этого она смогла жить.

– Но я-то здесь, – сказал Джулиан. – На то и шафер, чтоб было кому выговориться. А уж лучшему другу – тем более.

Я взглянул на него и вдруг расплакался.

– Господи боже мой! – Джулиан всерьез обеспокоился. – Ты меня пугаешь. Да что такое с тобой? Мне можно сказать все, ты знаешь. У тебя похмелье? Тянет блевать?

Я помотал головой:

– Дело не в похмелье… а в чем – я не могу сказать…

– Да брось ты! Вспомни, в чем я тебе признавался. Получится портрет отнюдь не паиньки. Ты закрутил с другой девчонкой, что ли? Втихаря от Алисы? Я угадал?

– Не было никакой девчонки.

– Даже если была, нет худа без добра. Алиса тоже, знаешь, не святая. Супружество начинается после обетов. Вот тогда, пожалуй, надо хранить верность, иначе зачем вся бодяга? Но если перед тем ты раз-другой сходил налево…

– Никуда я не ходил! – повысил я голос.

– А что тогда? Что, Сирил? Давай уже, говори!

– Я не люблю ее, – сказал я, уткнув взгляд в пол. Только сейчас я заметил, что туфли Джулиана по бокам слегка запылились. Он забыл их почистить. Выходит, и он не идеален.

– Что ты сказал? – переспросил Джулиан.

– Я не люблю ее, – тихо повторил я. – Она мне очень нравится. Я еще не встречал такую добрую, вдумчивую и порядочную девушку. По правде, я ее недостоин.

– Надеюсь, ты не устроишь тут сеанс самобичевания?

– Но я ее не люблю.

– Еще как любишь, мать твою так-то! – Джулиан убрал руку с моего плеча.

– Нет. – От собственных слов меня охватило небывалое волнение. – Я знаю, что такое любовь, потому что люблю другого человека. Не ее. – Я как будто отделился от своего тела и с вышины заинтересованно наблюдал, чем оно все закончится. Но при этом мелькала бредовая мысль: вдруг я вернусь домой с человеком по фамилии Вудбид, только не с тем, с кем намечена моя свадьба?

Джулиан долго молчал, потом медленно произнес, выговаривая каждое слово:

– Но минуту назад ты сказал, что никакой другой девушки нет.

– По правде, я влюблен, сколько себя помню. – Я старался говорить ровно и спокойно. – С самого детства. Знаю, любовь с первого взгляда кажется слащавой глупостью, но именно это со мной произошло. С давних пор я люблю одного человека и не могу ничего с собою поделать.

– Но – кого? – спросил Джулиан шепотом. – Кто это, я не пойму?

Наши взгляды встретились, и я осознал: вся моя жизнь шла к этому мгновению наедине с ним. Я подался вперед и поцеловал его, хоть не собирался этого делать. На три-четыре секунды губы наши соприкоснулись, и я ощутил странную смесь нежности и мужественности, так свойственную моему другу. Он машинально приоткрыл рот, я тоже.

И шевельнул языком.

На том все закончилось.

– Какого хрена? – Джулиан вскочил и отшатнулся к стене, едва не запутавшись в собственных ногах. В голосе его не было злости, только безграничное изумление.

– Я не могу жениться на ней, – сказал я, охваченный небывалой отвагой. – Я ее не люблю.

– О чем ты? Вздумал шутить?

– Я не люблю ее, – упорствовал я. – Я люблю тебя. Люблю, сколько себя помню. С той самой минуты, как увидел тебя в вестибюле на Дартмут-сквер. Я любил тебя все школьные годы. И каждый божий день потом.

Джулиан смотрел на меня, переваривая услышанное, затем обратил взгляд на сад за окном. Сердце мое колотилось бешено, грозя разорваться. Но страха не было. Я как будто сбросил тяжеленную ношу с плеч. Меня переполняла радость. И свобода. Теперь-то мне не позволят жениться на его сестре. Раз он все знает. Наверное, будет больно, зато я избавлен от пожизненной муки с женщиной, которой не желаю.

– Значит, ты пидор. – Джулиан то ли спрашивал, то ли утверждал. На меня он не смотрел.

– Выходит, да. Если тебе угодно именно это слово.

– С каких пор?

– Всю жизнь. Женщины никогда меня не привлекали. Близость… была только с мужчинами. И всего один раз с женщиной, недавно. Алиса этого хотела. Я – нет. Но решил попробовать.

– Ты хочешь сказать, что трахался с мужиками? – опешил Джулиан. «Чего уж он так удивляется? – подумал я. – Сам-то дня не проживет без того, чтоб кому-нибудь не вставить».

– Ну да. Я же не евнух.

– И сколько их было? Четыре? Пять?

– Господи, какая разница? – Я вспомнил наш недавний разговор с Алисой, когда сам из любопытства или извращенного интереса допытывался о числе ее любовников.

– Большая. Может, это временная стадия…

– Помилуй, Джулиан, мне двадцать восемь. Я уже миновал все стадии.

– Так сколько?

– Я не считал. Ну двести, может, больше.

– Двести?!

– Женщин, с которыми ты переспал, наверняка гораздо больше.

– Твою душу мать! – Джулиан кругами заходил по ризнице. – Уму непостижимо! Все эти двадцать лет ты врал мне!

– Нет. – Я отчаянно хотел услышать, что все будет хорошо, что он все уладит. Алиса меня поймет, и жизнь войдет в нормальную колею.

– А что же ты делал?

– Я не знал, как тебе об этом сказать.

– Поэтому решил подождать до сегодняшнего дня? Чтоб известить меня за десять минут до венчания с моей сестрой? Боже ты мой! – Джулиан покачал головой: – А я-то называл сволочью Фергуса.

– Я вовсе не Фергус.

– Да уж, по сравнению с тобой он ангел.

– Джулиан, нельзя ненавидеть человека за то, что он гей. Это несправедливо. В конце концов, на дворе 1973-й. Ник – голубой, но давеча вы вместе пили кофе.

– Думаешь, я ненавижу тебя за голубизну? – Он так смотрел на меня, словно я спорол несусветную чушь. – Да мне плевать сто раз. Я бы слова не сказал, если б ты себя вел как настоящий друг, а не как похотливый сукин сын. Я ненавижу тебя за многолетнее вранье, а еще больше за то, что ты солгал Алисе. Она этого не переживет. Ты хоть представляешь, чего ей стоила вся эта история с Фергусом?

– Она поймет, – тихо сказал я.

– Что-что?

– Алиса поймет, – повторил я. – Она очень душевный человек.

Джулиан ошарашенно рассмеялся.

– Встань, пожалуйста, – попросил он.

– Что?

– Встань.

– Зачем?

– Затем, что я сказал. Раз уж так сильно меня любишь, ты, значит, желаешь мне счастья. И ты меня осчастливишь, если поднимешься.

Я нахмурился, не понимая, что он затеял, однако выполнил его просьбу.

– Ну вот, встал.

Оказалось, ненадолго. Через секунду я навзничь лежал на полу, в голове гудело, острая боль в скуле уведомляла о вероятном переломе челюсти. Я потрогал губу, ощутив вкус крови во рту.

– Прости, Джулиан, – сквозь слезы проговорил я.

– Пошел ты со своими извинениями! Знаешь, еще никто не был мне так гадок. Просто нет желания до конца дней сидеть в тюрьме, иначе, богом клянусь, я бы свернул тебе шею.

Я сглотнул, чувствуя себя кошмарно. Все погибло. Джулиан, задумчиво потирая подбородок, отошел в сторону, я тяжело поднялся с пола и плюхнулся на стул.

– Ну я пойду, – сказал я, держась за скулу.

– Куда? – обернулся Джулиан. – Куда это ты собрался?

Я пожал плечами:

– Домой. Чего мне тут торчать? И так уж наломал дров. Ты сам ей все скажешь. Я не смогу. Не посмею взглянуть ей в глаза.

– Скажу? Кому, Алисе?

– Ну да.

– По-твоему, я должен ей это сообщить?

– Она тебя любит. И захочет, чтобы сегодня с ней рядом был ты.

– Ей я ничего говорить не буду! – Джулиан свирепо ринулся ко мне, и я вжался в стул. – А вот тебе, козлина, расскажу о том, что нынче произойдет, а чего не случится. Ты охеренно заблуждаешься, если думаешь, что я позволю на глазах всей родни еще раз унизить мою сестру.

Я уставился на него, не понимая, к чему он клонит.

– И чего ты от меня хочешь?

– Чтоб ты выполнил свое обещание. Сейчас мы выйдем отсюда, ты и я. Рядышком встанем у алтаря, а Макс по проходу подведет мою сестру. Мы оба будем так улыбаться, что еще немного – и рожи треснут, и на вопрос священника ты ответишь «да, беру» с такой готовностью, словно от этого зависит твоя жизнь. Потом вы с Алисой выйдете из церкви мужем и женой, и ты, друг мой, будешь ей верным супругом, ибо я лично отрежу тебе яйца ржавым ножом, если прознаю о твоих шашнях с педрилами. Ясно ли я выразился, Сирил?

Я с трудом сглотнул, не веря, что он говорит всерьез.

– Не могу, – сказал я, сдерживая слезы. – Ведь это на всю мою оставшуюся жизнь.

– И на всю оставшуюся жизнь Алисы. Ты женишься на ней. Понял, сучий потрох?

– Неужели ты хочешь, чтобы она стала моей женой? После всего, что узнал?

– Нет, я этого не хочу. Если б сейчас она сказала, что не желает выходить за тебя, я бы на руках унес ее отсюда. Но она приехала венчаться – и обвенчается. Она, дура, тебя любит, хотя трудно представить, что можно полюбить такого морального урода.

Слова его разили, точно стрелы, но я спросил:

– А как будет с нами?

– С кем – с нами? О чем ты?

– О нас с тобой. Мы останемся друзьями?

Джулиан уставился на меня и засмеялся:

– Ты неподражаем! Абсолютно, на хер, неподражаем! Мы не друзья. И никогда ими не были. Я тебя знать не знаю. Человек, которого я считал Сирилом Эвери, не существовал вообще. Так что никакие мы не друзья. При встречах на семейных праздниках я буду с тобой учтив, никто ничего не узнает. Но не воображай, что у меня к тебе есть иные чувства, кроме чистейшей ненависти. Если вдруг в свадебном путешествии ты сдохнешь, я не пролью ни слезинки.

– Не говори так, Джулиан! – Я расплакался. – Не надо! Я люблю тебя.

Джулиан схватил меня за горло, сдернул со стула и пригвоздил к стене, занеся надо мной кулак. От злости его колотило. Ударь он меня – наверное, убил бы.

– Еще раз такое скажешь, – прошипел Джулиан, – и это будут твои последние слова, я тебе обещаю. Ты понял?

Я безвольно кивнул, он медленно разжал хватку и отошел в сторону.

– Что вы за люди такие? Вечно врете, вечно таитесь. Почему не сказать всю правду? Честно, открыто.

Я горько усмехнулся:

– Лучше помолчи, Джулиан. – Сейчас я был готов дать сдачи, если потребуется. – Не говори, чего не знаешь. Тебе этого никогда не понять.

В дверь постучали, и в ризницу просунулся лучезарно улыбающийся священник:

– Невеста готова, молодые люди.

Мой несколько растерзанный вид лишь слегка пригасил его улыбку. Я умоляюще взглянул на Джулиана, но тот отвернулся и шагнул к выходу.

– Давай-ка причешись, – бросил он. – Не забывай, где ты и зачем ты здесь.

На долгие годы это были его последние слова ко мне.

Чокнутый голый мужик

Три часа спустя в баре «Подкова», что в отеле «Шелбурн», я, теперь уже почтенный супруг, вел светскую беседу с президентом Ирландии Имоном де Валерой. Его приход на торжество стал невероятной победой Макса, чья одержимость высшими слоями общества в последние годы уже отдавала патологией. Собственно венчание великий человек не посетил, сославшись на безотлагательность визита к мозольному оператору. Здесь же был экс-премьер-министр Джек Линч, державшийся подальше от Чарльза Хоги, который, заняв позицию у стойки бара, жутко смахивал на ярмарочную фарфоровую статуэтку, что медленно покачивает головой и взглядом обводит комнату, словно выбирая малолетнюю жертву для растления. Спорт был представлен Джимми Дойлом из Типперэри, шестикратным чемпионом Ирландии по хёрлингу, литература – Эрнестом Геблером и Д. П. Данливи[40]; за угловым столиком Розалин, новая жена моего приемного отца, липла к актрисе Морин О'Харе[41], которая вежливо улыбалась, но поглядывала на часы, явно выжидая удобного момента, чтобы попросить распорядителя вызвать ей такси.

Я почти не слышал президента, ибо внимание мое было поглощено Джулианом, который стоял рядом с беспокойно озиравшимся архиепископом Райаном, в то время как одна из подружек невесты всеми силами пыталась его разговорить. В иных обстоятельствах он бы уже напропалую заигрывал с ней (в смысле, Джулиан, не архиепископ), раздумывая, трахнуть ли ее по-быстрому перед застольем или немного погодить и сыграть в соблазнение, но сейчас казался совершенно равнодушным. Всякий раз, как взгляды наши пересекались, в глазах его я читал разочарование и убийственную решимость, и он тотчас отворачивался, чтоб заказать очередную выпивку. Безумно хотелось отвести его в сторонку и объясниться, но я понимал, что это бессмысленно. Никакими словами не вымолить прощения, не оправдать свои поступки. Наша былая дружба почила.

Наконец мне удалось отделаться от президента, красочно живописавшего свои мозоли, и я огляделся в поисках тихого уголка, где смог бы заколоться шпажкой от канапе. Но куда бы я ни сунулся, всюду натыкался на кого-то из трех сотен гостей, в массе своей мне совершенно незнакомых, и каждый хотел пожать мне руку, а также уведомить, что я приговорил себя к пятидесяти годам безуспешных попыток удовлетворить свою женушку.

– Бурная ожидается ночка, а? – подмигивали старики, и мне хотелось кулаком стереть похабные ухмылки с их морщинистых рож. – Влейте в себя парочку пинт, дабы укрепить своего отважного рыцаря.

– Вскоре пойдет прибавление, – говорили их жены, буквально сочась молоком при мысли, что в предстоящие годы я стану регулярно брюхатить Алису. – Послушайте доброго совета: в три года народите трех деток. Мальчика, затем девочку, а потом уж кого бог даст. Выйдет благородное семейство. И тогда уж заканчивайте с этим непристойным делом.

Одна советчица шепнула мне на ухо:

– Я бы даже рекомендовала раздельные спальни. Чтоб обуздать дьявола.

В шумной толпе я задыхался от зловония спиртного, духов и табачного дыма. Я себя чувствовал малышом, безнадежно заплутавшим на карнавале, сердце мое пыталось выпрыгнуть из груди. Наконец мне удалось пробиться ближе к вестибюлю, и я увидел Алису, в равной степени ошалелую. Она улыбнулась, однако я подметил тень беспокойства, промелькнувшую на ее лице.

– Гостей, по-моему, явный перебор. – Приходилось чуть ли не кричать, чтобы Алиса меня расслышала. – Половину из них я не знаю.

– Всё знакомцы Макса. – Она покачала головой. – Список-то выглядел не так уж страшно, а теперь мне некогда поговорить со своими друзьями. Средний возраст приглашенных – шестьдесят с лишним. Там один старик с калоприемником поверх костюма.

– Уже нет. Какой-то ребенок в него врезался, и штука эта лопнула.

– Боже мой! Ничего себе свадьба!

– Можно устроить пожарную тревогу, – предложил я, – и обратно гостей впускать выборочно. Только тех, у кого свои зубы и волосы, кто гарантированно не испортит свадебные фото.

Алиса вяло улыбнулась.

– Ведь знала, что Макса надо держать в узде, – пробормотала она. – Прошлый опыт ничему… ой, прости, Сирил.

– За что?

– Ладно, неважно.

– Нет уж, говори.

Алиса тактично изобразила смущение:

– Я хотела сказать, прошлый опыт меня ничему не научил, но сообразила, что в такой день вспоминать о нем совсем некстати.

– Ей-богу, это мелочь по сравнению с тем, что сегодня наговорил я.

– Все суют мне деньги, – пожаловалась Алиса. – В конвертах. А я не знаю, что с ними делать. Ему вот отдала. – Она кивнула в сторону бара.

– Чарли Хоги? – ужаснулся я. – Ну все, плакали наши денежки. Больше мы их не увидим.

– Да нет, Джулиану.

– А, ну ладно. Это еще не так страшно.

– Вот тут еще один. – Из каких-то неведомых складок платья Алиса достала конверт. – Ты не передашь ему?

– Нет, – излишне поспешно сказал я. Теперь к ее брату я близко не подойду. – Знаешь, я хотел выйти продышаться.

– С тобой все хорошо? Что-то ты весь красный.

– Тут очень душно. Я скоро.

Я шагнул к двери, но Алиса меня удержала:

– Погоди. Нам нужно поговорить.

– Через пару минут я вернусь, обещаю.

– Нет, я хочу поговорить сейчас.

– Что стряслось? – спросил я, удивленный ее настойчивостью. – Что он тебе сказал?

– Кто?

– Никто.

– Кто – никто? О чем ты, Сирил?

Я глянул на Джулиана, грозно смотревшего на нас, и меня окатило раздражением. Ты вполне мог расстроить эту свадьбу, подумал я, – но теперь дело сделано, и не хер на меня так смотреть.

Алиса хотела еще что-то сказать, но тут возникла ее мать Элизабет под ручку с кавалером, годившимся ей во внуки. Я решил воспользоваться моментом и смыться, однако не тут-то было.

– Постой, – промурлыкала Элизабет, ухватив меня за руку. – Ты же еще не знаком с Райаном?

– Нет.

Мы с юнцом обменялись рукопожатием. Если честно, в нем не было ничего примечательного, кроме молодости. Он смахивал на Микки Руни в роли Энди Харди[42], только ростом пониже. В толпе гостей я заметил Чарльза, который разглядывал эту пару и, видимо, вспоминал о своей давней преступной связи с Элизабет, приведшей к большим неприятностям.

– Вы не считаете, что институт брака себя изжил? – Райан окинул нас с Алисой таким взглядом, словно вдруг узрел две говешки в человечьем облике.

– По-моему, странно говорить это новобрачной в день ее свадьбы, – ответила Алиса.

– Райан шутит! – захохотала Элизабет, явно победившая в конкурсе «Кто первым напьется на свадьбе». – Он из Вермонта, – сказала она, словно этим все объяснялось.

– Я бывал в Вермонте. – Работая локтями, Чарльз ввинтился между парой. – Какое-то время провел в Ньюпорте, – сказал он и многозначительно добавил: – По делам.

– Ньюпорт в Род-Айленде, – возразил Райан. – Это другой штат.

– Я знаю, – обиделся Чарльз. – Просто нескладно выразился. Однажды я побывал в Вермонте. А еще в Ньюпорте, Род-Айленд. В другой раз.

– Чарльз Эвери, – представила его Элизабет и затем, трепеща от восторга, предъявила свое маленькое сокровище: – А это Райан Уилсон.

– Привет, – сказал Райан.

– Здравствуйте, – ответил Чарльз.

– Чарльз – отец Сирила, – пояснила Элизабет.

– Приемный, – хором сказали мы с Чарльзом.

– Он не настоящий Эвери. – Чарльз помолчал. – Каким ветром вас сюда занесло, юноша? Приехали по студенческому обмену?

– Нет, я любовник Элизабет, – мгновенно ответил Райан, и даже Чарльз, надо отдать ему должное, был впечатлен столь неирландской откровенностью.

– Ясно, – сказал он, как будто немного сдувшись. По правде, я не понимал, ему-то какое дело. Он же не собирался возобновлять связь с Элизабет. Однажды Чарльз, помнится, поделился своей мудростью: мужчина совершает ошибку, если женится на своей ровеснице.

– Сейчас вернусь, – шепнул я Алисе.

– Подожди. – Она схватила меня за руку. – Нам надо поговорить.

– Чуть позже.

– Это очень важно. Дай мне всего…

Я выдернул руку.

– Боже ты мой, Алиса! – Впервые я на нее повысил голос.

– Ого! – ухмыльнулся Райан, и я ожег его презрительным взглядом.

– Вернусь через пять минут, – сказал я. – Зов природы.

На выходе из зала я непроизвольно посмотрел на Джулиана, но за стойкой он сидел ко мне спиной, уронив голову на руки. Плечи его подрагивали, и я уж решил, он плачет, однако тотчас отмел эту мысль как совершенно невозможную. За все время я ни разу не видел его в слезах, он не плакал, даже когда без пальцев и уха вырвался из нежных объятий ИРА.

В вестибюле я вздохнул свободнее, но тотчас углядел Дану Розмари Скэллон: раскинув руки, она двинулась ко мне, песенное поздравление уже было готово сорваться с ее коралловых губ. Я резко свернул к лестнице и, перескакивая через две ступеньки, взлетел на шестой этаж, где номер для новобрачных горделиво занимал центральную часть пентхауса. Поспешно заперев за собою дверь, я сорвал удавку-бабочку и жадно глотнул прохладного воздуха, лившегося в открытое окно спальни. Понемногу сердце угомонилось, я присел на край кровати, но нежность покрывала, усыпанного лепестками роз, только усугубила мое отчаяние, заставив вскочить и пересесть на диван.

Я покрутил золотое обручальное кольцо, теперь украшавшее мой левый безымянный палец. Снялось оно легко, я подержал его на ладони и положил на прикроватную тумбочку рядом с непочатой бутылкой красного вина. В субботу мы с Алисой полдня ездили по магазинам, выбирали кольца, и все это было так здорово, что за ужином меня накрыло волной нежности, и я уже надеялся, что со временем наша дружба расцветет в любовь. Конечно, я себя обманывал, ибо любовь – это одно, а желание – совсем другое.

Я почти сожалел, что открылся Джулиану, но вместе с тем негодовал, что столько лет мне приходилось скрывать правду о себе. В церкви он сказал, что если бы с самого начала я был с ним искренен, его бы это не оттолкнуло, но я ему не поверил. Даже на секунду. Если б еще в школе я поведал ему о своих чувствах, он бы попросил переселить его в другую комнату. Даже если б он проявил доброту и понимание, вскоре пошли бы слухи, и одноклассники превратили бы мою жизнь в кошмар. Священники потребовали бы моего исключения, а у меня даже не было дома, куда можно вернуться. Хорошо бы Чарльз и Макс никогда не встретились, подумал я. Хорошо бы жизненные пути Эвери и Вудбидов не пересеклись вообще. Другим я бы, наверное, все равно не стал, но хоть не угодил бы в нынешнюю передрягу. Или был бы другой Джулиан, под чары которого я бы попал? Другая Алиса? Никто не ведает. От попыток в этом разобраться ломило голову.

Через французское окно я вышел на балкон и осторожно выглянул на улицу, точно младший член королевской семьи, появившийся уже после того, как толпа разошлась. С этой точки над деревьями парка Сент-Стивен я еще никогда не видел Дублин – столицу государства, место моего рождения, любимый город в сердце ненавистной страны. Обитель добродушных простаков, упертых фанатиков, неверных мужей, лицемерных церковников, бедняков, брошенных на произвол судьбы, и богачей, питающихся жизненными соками нации.

С вышины я смотрел на сновавшие машины, конные экипажи с туристами, такси, подъезжавшие к отелю. Мне хотелось раскинуть руки и воспарить над деревьями уже в пышной листве, а затем, подобно Икару, взлететь к облакам и, опаленному солнцем, радостно кануть в небытие.

Вечерело. Я снял пиджак и жилетку и забросил их в комнату, угадав точно в кресло. Потом скинул тесные туфли, следом носки – ощущение прохладного камня под босыми ступнями было невероятно живительным. Полной грудью я вдыхал вечерний воздух, и понемногу на меня снизошел покой.

Если бы балкон выдавался чуть дальше, слева я мог бы увидеть край парламента, где некогда мы с Джулианом затеяли приключение. Далеко впереди, уже вне поля зрения, был дом моего детства на Дартмут-сквер, тот самый дом, из которого после заключения Чарльза в тюрьму нас с Мод с позором изгнали и где я впервые увидел Джулиана, а перед тем – Алису, с воплем вылетевшую из кабинета моей приемной матери на третьем этаже. Дом, где я влюбился, еще не понимая значения этого слова.

Воодушевленный воспоминаниями, я счел вполне естественным снять рубашку и подставить грудь ветерку. Ласки его были необычайно приятны, они просто завораживали, и потому я скинул и брюки, ничуть не стыдясь того, что в одном исподнем возвышаюсь над дублинскими улицами.

Я посмотрел направо, но строения вдоль северной оконечности парка не позволили разглядеть Четэм-стрит, где некогда я квартировал с Альбертом Тэтчером и еженощно был вынужден терпеть стук кроватной спинки о стену. Вернуться бы на семь лет назад, подумал я, и все изменить.

Раз уж начал, сказал я себе, валяй дальше, терять тебе нечего. Я снял белье и зафутболил его в комнату. Голова моя слегка кружилась, когда я в чем мать родила оглядывал город.

Будь я всевидящ, мой взгляд унесся бы за пределы Дублина, миновал Килдар, Типперери, Корк и достиг оконечности страны, где в тот самый день (о чем тогда я не ведал) в Голине рядышком похоронили моих деда и бабку, насмерть сбитых машиной, когда они возвращались с панихиды по отцу Джеймсу Монро, двадцать восемь лет назад изгнавшему мою мать из поселка. Перед могилами я бы увидел шесть своих дядьев, неизменно выстроившихся по ранжиру возраста и тупости, и своего отца, который некогда бросил семя во чрево моей матери, а сейчас принимал соболезнования соседей, гадая, должен ли он пригласить их на поминальную выпивку в пабе Фланавана.

Обладай я прозорливостью, я бы все это разглядел, но я не видел ничего, потому что всю свою жизнь был слеп, глух, нем и дремуч, был лишен всех чувств, кроме одного, которое управляло моими плотскими желаниями и привело меня к этому страшному месту, откуда, я знал, нет возврата.

Перелезть через перила оказалось легко. Так легко, что я подивился, почему не сделал этого раньше. Я оглядел улицу внизу и себя голого над ней – ни одна душа не смотрела вверх, никто меня не видел. Я туда-сюда качнулся, позволяя центру тяжести и ветерку сделать свою работу. Моя хватка за чугунные перила понемногу слабела.

Отпусти, велел я себе.

Отпусти.

Просто падай…

Я глубоко вдохнул, и моя последняя мысль, которую я допустил в сознание, была не о матери, не о приемных родителях, не о Джулиане, не о случках с незнакомцами под покровом темноты. Я подумал об Алисе. Прося прощения за причиненное зло. Своим поступком даруя ей свободу. На меня снизошел покой, я выпустил перила и качнулся вперед.

И тут с улицы вознесся детский голос:

– Смотри, мам, голый дядька!

Я вздрогнул и вновь ухватился за чугунную решетку. Загорланил народ в парке, я слышал хмельные радостные вопли, которым вторили крики ужаса. Внизу собиралась толпа; голова моя опять закружилась, и я едва не сорвался вниз, хотя уже раздумал падать. Не обращая внимания на крики и смех зевак, я кое-как перелез обратно на балкон, ввалился в комнату и рухнул на ковер, задыхаясь и не вполне соображая, почему я голый. Через секунду зазвонил телефон.

Я снял трубку, полагая, что звонит управляющий отелем или полиция, вызванная уличными зрителями. Но услышал полный любви и сочувствия голос Алисы, ни сном ни духом не ведавшей о том, что я пытался совершить.

– Вот ты где, – сказала она. – Чего тебе там понадобилось? Ты же сказал, сейчас вернешься.

– Извини, я заскочил за бумажником. Уже спускаюсь.

– Нет, будь там. Я иду наверх. Нам надо поговорить. Это важно.

Ну вот, опять, подумал я и спросил:

– Что тебе сказал Джулиан?

Долгая пауза.

– Сейчас поговорим. Наедине.

– Давай я спущусь к тебе.

– Нет, Сирил, – упрямо сказала Алиса. – Оставайся на месте. Я уже иду.

И дала отбой. Я положил трубку, посмотрел на свой свадебный наряд, разбросанный по полу. Через минуту-другую появится Алиса. А следом нагрянет толпа народу, узнавшего о представлении на балконе. И я сделал первое, что пришло в голову. Накинул одежду, лежавшую в чемодане для свадебного путешествия. Из сумки взял только паспорт и бумажник. Нахлобучил шляпу. Глянул на обручальное кольцо, но так и оставил его на тумбочке. Выйдя из комнаты, я свернул не к лестнице, а к служебному лифту, которым доставляли заказы в номера.

Двери лифта почти сомкнулись, когда в конце коридора белым облаком мелькнуло подвенечное платье Алисы. Кабина тихо опустила меня в недра здания, и через служебный вход я выбрался на Килдар-стрит. Толпа зевак глазела на последний этаж отеля, надеясь вновь увидеть чокнутого голого мужика. Одна половина зрителей желала ему спасения, другая рассчитывала увидеть его прыжок.

Я прекрасно сознавал, что здесь мне делать нечего. Оставалось лишь последовать собственному пожеланию и пропасть пропадом.

Часть вторая

Изгнание

1980

В архив

У реки Амстел

Уличную свару я увидел издалека. Бугаю в тяжелом пальто с меховым воротником и чуднóй охотничьей шляпе из серого твида, явно знававшей лучшие времена, противостоял тщедушный парнишка в джинсах, белой футболке и синей куртке. Он орал и размахивал руками, все больше накаляясь. Мужик отвечал сдержанно, хотя весьма угрожающе. Потом парень кинулся бежать, но бугай быстро его нагнал, схватил за шкирку и, пригвоздив к стене дома, крепко саданул кулаком под дых. Мальчишка рухнул на мокрый тротуар и свернулся клубком, укрываясь от новых ударов. Его вырвало. Мужик вздернул парня на ноги, что-то прошептал ему и грубо оттолкнул от себя. Парень упал в рвотную лужу, а его обидчик скрылся в темноте. Все это время я держался поодаль, не желая встревать в уличную драку, но теперь поспешно подошел к мальчишке. Он увидел меня, и на заплаканном лице отразился испуг. Ему было лет пятнадцать, не больше.

– Как ты? – Я протянул ему руку, но он вздрогнул, словно ожидая удара, и вжался в стену. – Помощь нужна?

Мальчишка помотал головой, с трудом поднялся и, держась за живот, поковылял в сторону Амстела. Я проводил его взглядом, а когда он свернул за угол, открыл дверь своей квартиры и вошел внутрь. Весь инцидент длился не больше двух минут, и вскоре я о нем забыл, уже не думая о том, что стало причиной потасовки и куда направился парень.

Выбираясь из дерьма

Удивительно, но до Амстердама я вообще не садился на велосипед.

Наверное, зрелище, когда мужчина тридцати с лишним лет, оседлав двухколесную машину, виляет по дорожкам парка Вондела, а следом за ним бежит человек, готовый в случае падения его подхватить, напоминало фильмы Чарли Чаплина, но именно так я проводил свои выходные летом 1980 года. После того как я устроил массовую аварию возле Рейксмузеума и чуть не угодил под трамвай на Фредериксплейн, мне посоветовали пройти курс обучения и сдать на права, с чем успешно справлялись семиклассники. Трижды завалив экзамен, я установил рекорд, о чем мне поведал обескураженный инструктор, а после особенно неудачного столкновения с фонарным столбом мне заштопали правую коленку, но я таки получил права и был опасливо выпущен в свободное, так сказать, плавание.

Вскоре я исполнил свое первое большое соло на велосипеде – полуторачасовую поездку в Нарден, где предполагалось мое знакомство с Арьяном и Эддой, родителями Бастиана. Сам он после работы должен был приехать из Утрехта поездом и обещал прибыть пораньше, дабы представить меня родным. Добравшись до места быстрее, чем рассчитывал, я занервничал. Мне еще не доводилось знакомиться с родителями друга, и я не знал правил поведения в такой ситуации. Если б я все еще общался с Чарльзом, моим единственным ныне живущим (как я надеялся) родственником, он бы вряд ли одобрил эту затею.

По дороге сплошь в рытвинах и ухабах я петлял к ферме Ван ден Бергов, когда ко мне подлетели, заходясь лаем, две собаки, и было непонятно, обрадовало их мое появление или прогневило. Вообще-то я люблю собак, но свою никогда не заводил, а посему их нынешнее двусмысленное приветствие вкупе с кружением, напоминавшим танец дервишей, привело к тому, что я грохнулся с велосипеда, приземлившись в огромную дымящуюся кучу навоза, запах и текстура которого говорили о том, что он недавно покинул кишечник престарелой коровы, страдающей поносом. Чуть не плача, я оглядел свои новенькие летние брюки и предмет моей гордости – майку с лицом Дебби Харри[43], теперь всю изгвазданную.

– Чтоб вам! – сказал я собакам, которые, прикинувшись паиньками, в ознаменование своей маленькой победы виляли хвостами. Пес покрупнее задрал лапу и оросил мой валявшийся велосипед, что меня уж совсем доконало. Тут я услышал какую-то длинную тираду и, сощурившись, на крыльце фермерского дома разглядел женщину, которая, подбоченясь, махала мне рукой. С такого расстояния я не мог разобрать ее слов, но догадался, что вижу мать Бастиана. Ничего не оставалось, как в сопровождении мохнатого конвоя подойти к ней. Она оглядела меня, и в глазах ее запрыгали смешинки.

– Вы, верно, тот самый ирландец, – сказала женщина, теребя нижнюю губу.

– Сирил, – представился я, не рискуя подать измазанную руку. – А вы, наверное, госпожа Ван ден Берг.

– Зовите меня Эдда. Вы знаете, что вы весь в коровьем дерьме?

– Знаю. Я упал с велосипеда.

– Как такое возможно? Вы пьяный?

– Нет, ни в одном глазу. Вчера вечером выпил пару стаканов пива, но, конечно…

– Это ерунда, – перебила Эдда. – Мы, голландцы, даже пьяные не падаем с велосипеда. Один раз я заснула, уронив голову на руль, и все равно благополучно добралась домой. Входите. Арьян на верхнем поле, но скоро придет.

– В таком виде я не могу. – Я посмотрел на свой безвозвратно погибший наряд. – Лучше отправлюсь домой и приеду в другой раз.

– Вы на ферме, Сирил, – Эдда пожала плечами, – мы тут ко всему привыкли. Идите за мной.

Мы вошли в дом, и я тотчас скинул ботинки, боясь наследить. Через гостиную хозяйка провела меня в узкий коридорчик, оканчивавшийся ванной, где из шкафа достала и передала мне полотенце, на ощупь такое, словно его бессчетно стирали, сушили и вновь возвращали на полку.

– Мойтесь под душем, – сказала Эдда. – Рядом дверь в бывшую комнату Бастиана, там в гардеробе осталась кое-какая его одежда. Подберите себе что-нибудь.

– Спасибо.

Я закрыл дверь и, глянув в зеркало, от души беззвучно выругался. Потом быстро разделся и встал в поддон. Вода, лившаяся дохлой струйкой, была только двух категорий – ледяная и кипяток, но я как-то исхитрился отмыться, израсходовав весь брусок мыла. Смыв пену, я обернулся и обалдел: хозяйка подбирала с пола мою испачканную одежду. Потом она выпрямилась, внимательно меня осмотрела и, удовлетворенно кивнув, вышла. «Ничего себе!» – подумал я. Закончив с мытьем, я опасливо выглянул из ванной и, убедившись, что коридор пуст, метнулся в соседнюю комнату.

Мысль, что я в бывшей комнате Бастиана, слегка будоражила, и я, не устояв, полежал на его кровати, в которой он спал до восемнадцати лет, пока не уехал на учебу в университете. Я вообразил, как перед сном он предавался фантазиям о гологрудых пловцах и косматых звездах голландской эстрады, не пытаясь перечить собственной природе. На этой самой кровати он, пятнадцатилетний подросток, потерял невинность с приятелем из местной футбольной команды, оставшимся у него ночевать после финального матча на кубок города. Когда он об этом рассказывал, от блаженных воспоминаний лицо его смягчилось, а глаза увлажнились, меня же снедали завистливое уважение и безумная ревность, ибо в моей юности не было ничего похожего. Тот парень, Грегор, и сейчас незримо присутствовал в его жизни, что меня поражало, поскольку до встречи с Бастианом я не изведал повторного свидания с одним и тем же человеком.

С самого начала Бастиан открыто говорил о своих любовных связях. В прошлом у него было всего десять-двенадцать партнеров, но почти со всеми он сохранил добрые отношения, романтические или просто дружеские. Кое-кто из них жил в Амстердаме, и при случайной встрече на улице с бывшим любовником Бастиан его обнимал и обменивался с ним поцелуем; в такие моменты я, не привыкший к публичному проявлению чувств между мужчинами, неловко топтался в стороне, опасаясь нападок прохожих, но те даже бровью не вели.

Хоть Бастиан никогда не лгал мне и ничего не скрывал, сам я затруднялся честно поведать о своем прошлом. Не то чтобы я стыдился огромного списка партнеров, но я начал понимать всю трагичность собственной патологической неразборчивости в связях. Да, случек у меня было бессчетно, но в близости по любви я все еще был девственником. Постепенно любовь и доверие к Бастиану крепли, и тогда я поведал о былой одержимости Джулианом Вудбидом, но, боясь отпугнуть, утаил иные неприглядные истории, а через месяц наших отношений, когда нам обоим стало ясно, что это не просто мимолетное увлечение, я рассказал о своем нелепом трехчасовом супружестве. Бастиан слушал, и в глазах его мелькали изумление, ужас и смешливые искры, он вправду не мог понять, зачем понадобилось затевать этот жуткий обман с женитьбой на Алисе.

– Что вы за народ, ирландцы? – Он смотрел на меня как на клинического идиота. – Что у вас за страна такая?

Вы там совсем с ума съехали, что ли? Не хотите, чтоб все были счастливы?

– Наверное, не хотим. – Я не умел объяснить суть своей родины.

Из шкафа я достал джинсы и синюю рубашку. Они были чуть великоваты, но мысль, что я надеваю вещи Бастиана, меня возбуждала. Однажды я заночевал в его квартире, утром уже не успевал заехать домой переодеться, и он одолжил мне свое белье. Весь тот день я пребывал в невероятном возбуждении, мне даже пришлось собственноручно разрядиться в туалете, что, учитывая мое место работы, было ужасным кощунством. Сейчас я опять завелся, но решительно воздержался от рукоблудия, опасаясь внезапного появления хозяйки дома. Мы были знакомы десять минут, а она уже видела меня голым.

Коридором я прошел в кухню, где застал мужчину, который, сидя за столом, читал газету. Доброе лицо его было все в глубоких морщинах. Почему-то он сидел в пальто, но тотчас его снял, заметив меня.

– Эдда говорит, вы вляпались в дерьмо. – Мужчина свернул газету и положил ее на стол. Несмотря на жаркую погоду, он был в рубашке с длинными рукавами.

– Да, – признался я.

– Бывает. Все мы не раз оказываемся в дерьме. Вся штука в том, чтоб из него выбраться.

Я кивнул, не вполне понимая, философствует он или просто констатирует факт.

– Сыну моему пора бы появиться, – сказал он, когда я представился. – Надеюсь, вы не думаете, что мы воспитали его невежей.

– Наверное, задерживается. Он не очень-то пунктуален.

– И никогда не был, – подчеркнул Арьян – мол, он знает сына лучше.

С двумя кружками кофе вошла Эдда, я сел к столу и огляделся. Маленький дом Ван ден Бергов был весь заполнен вещицами, накопившимися за долгие годы. Из-за обилия семейных фотографий на стенах я даже не смог определить, оклеены они обоями или выкрашены. Полки прогибались под тяжестью книг, на тумбочке рядом с проигрывателем высилась огромная кипа долгоиграющих пластинок. Неудивительно, подумал я, что друг мой вырос в спокойного уравновешенного юношу, в отличие от меня, напрочь затюканного существа, в Дублине делавшего первые самостоятельные шаги. Однако я поразился тому, что родители его, прошедшие через такие ужасы, сохранили вкус к жизни.

Конечно, я знал их историю. На четвертом свидании в нашем любимом баре «У Макинтайра», что на Херенграхт, Бастиан поведал, как в 1942-м они вышли со свадебной церемонии, в ушах их еще звучали слова семи благословений, а всего через час нацисты, захватившие город, отправили их вместе с тремя сотнями других евреев в пересыльный лагерь Вестерборк. Там они провели почти месяц и свиделись только раз – сошлись две колонны заключенных, которых гнали на работу. Потом Арьян оказался в концлагере Берген-Бельзен, а Эдда – в Освенциме. Каким-то чудом оба выжили, и в конце войны их освободили английские и русские войска, соответственно. В 1946-м они случайно встретились в этом самом баре, который тогда назывался «Две лошади». Все родичи их погибли, в баре Эдда работала официанткой, а Арьян, получивший свое первое недельное жалованье, заглянул туда в поисках забвения. Ровно через девять месяцев это неожиданное и счастливое воссоединение увенчалось рождением Бастиана, их единственного ребенка.

Наверняка он уведомил родителей, где я работал вот уже два года, но они изобразили удивление, едва я упомянул свою должность. Зная их биографии, я опасался заводить этот разговор, но они вроде как заинтересовались, хотя, по их словам, в Музее Анны Франк никогда не были, а почему – не объяснили. Потом мы заговорили о другом, однако минут через десять Арьян вдруг вернулся к прежней теме – в конце тридцатых он учился в одном классе с Петером ван Пельсом[44], а Эдда вместе с Марго Франк отмечала чей-то день рождения, но самой Анны, помнится, там не было.

– Мы с Петером играли в одной футбольной команде. – Арьян посмотрел на поле за окном, где в очередном приливе активности друг за другом носились собаки. – Он хотел быть нападающим, а тренер всегда ставил его в защиту. Не особо техничный, но резвый крепыш, он любого мог догнать. Моя сестра Эдит каждую субботу приходила на матчи, потому что Петер ей нравился, только она стеснялась в том признаться. Но он был староват для нее. Отец не допустил бы их отношений. Я злился, что Петер вечно опаздывает на тренировки. Я уж решил с ним разобраться, но в тот самый день он сгинул навсегда. В архив.

Рассказ меня тронул и одновременно потряс – передо мной сидел человек, который был лично знаком с тем, чей портрет висел в моем кабинете и кто стал важной частью моей жизни. Я посмотрел на Эдду, но она стояла ко мне спиной. Наконец она повернулась, откашлялась и заговорила, не глядя на меня, точно актриса, со сцены произносящая монолог:

– Господин Франк управлял компанией, торговавшей специями. Он был аристократ и близкий друг моего отца. Матушка моя часто хворала, астма ее замучила, и он всякий раз справлялся об ее здоровье, а на конторке мисс Гиз всегда стояла банка с ирисками для нас, ребятишек. Через много лет, дневник уже был опубликован, я увидала господина Франка на площади Дам, хотела подойти к нему, напомнить о девочке Эдде, часто бывавшей в его конторе, но все не решалась. Он шел сквозь толпу туристов, его толкали. Какой-то верзила в майке «Аякса» сунул ему фотоаппарат – мол, щелкни меня с женой, а потом даже спасибо не сказал, словно господину Франку только и заботы, что исполнять его прихоти. Интересно, подумала я, что сделали бы все эти люди, знай они, что среди них самый человечный человек. Понурившись, он скрылся из виду. Это был единственный раз, когда после войны я видела его живьем.

У меня было к ним много вопросов, но я боялся показаться назойливым. За четыре года в Амстердаме мне по своей работе довелось общаться со многими уцелевшими узниками концлагерей, однако сейчас возник очень личный момент: эти двое, пережившие невообразимый опыт, были родителями человека, которого я любил и который, к моему несказанному удивлению, отвечал мне взаимностью.

– Как вы там выдерживаете? – Эдда подсела к столу, в голосе ее слышалось сердитое недоумение. – В смысле, на своей работе. Целый день в таком месте. Вам не мучительно? Или хуже того – со временем становишься бесчувственным?

– Нет, работа меня захватила. – Я тщательно подбирал слова. – Я вырос в Ирландии и почти ничего не знал о том, что творилось в годы войны. В школе об этом не рассказывали. А теперь каждый день я узнаю что-то новое. Музей разработал образовательный план. К нам постоянно приходят школьные группы. И моя работа – рассказать о событиях в этом доме.

– Да как же это? – искренне изумилась Эдда. – Когда сами ничего о том не знаете?

Я промолчал. Конечно, они все чувствовали и понимали гораздо острее, но с приезда в Амстердам, где я получил место младшего научного сотрудника музея, жизнь моя начала обретать смысл. Я дожил до тридцати пяти лет и наконец-то прибился к какому-то берегу. Приносил пользу. Даже не выразить, что значил для меня дом-музей. Пропитанный исторической угрозой, он, как ни странно, наделял меня ощущением полной безопасности.

– Спору нет, дело важное. – Эдда вздохнула. – Но целый день среди призраков… – Она поежилась, Арьян ладонью накрыл ее руку; манжета его рубашки задралась, и он, перехватив мой взгляд, ее одернул. – А почему вас это интересует? В Ирландии нет своих евреев, о ком можно печься?

– Таких – не много. – Ее выбор слова меня покоробил.

– Таких везде не много, – сказал Арьян.

– С вашей страной мне все понятно, – продолжила Эдда. – Я про нее читала и кое-что слышала. Дремучее, похоже, государство. Никто никому не сочувствует. Почему вы позволяете священникам за вас все решать?

– Наверное, потому, что так было всегда.

– Дурацкое объяснение. – Эдда раздраженно усмехнулась. – Ну хоть вам хватило ума слинять.

– Я вовсе не слинял, – сказал я, удивившись всплеску в себе доморощенного патриотизма, который всегда считал чушью собачьей. – Просто уехал, вот и всё.

– Есть разница?

– По-моему, есть.

– Значит, когда-нибудь вернетесь. Рано или поздно все ирландские сынки возвращаются домой под материнское крылышко, верно?

– Наверное, если знают свою мать.

– Нет, я бы не смогла заниматься вашим делом. Теперь я даже стараюсь не наезжать в Амстердам. Бог знает уж сколько не была в церкви Вестеркерк, а девчонкой обожала забираться на ее башню. Вот и этот, сынок Элспетов… – Эдда взглянула на мужа: – Как там его?

– Хенрик, – подсказал Арьян.

– Да, Хенрик. Сын наших друзей. Историк. Последние два года работает в музее Освенцима. Как он может, как выдерживает? Уму непостижимо.

– А вы не хотели бы выступить в музее? – Возникшая мысль преобразовалась в слова, прежде чем я успел ее хорошенько обдумать. – С рассказом перед школьниками?

– Пожалуй, нет, – покачал головой Арьян. – Что я им скажу? Что Петер ван Пельс был хорошим футболистом? Что моя сестра на пару с Анной Франк в него втрескалась? Не забывайте, прошло почти сорок лет. Ничего интересного я не поведаю.

– Ну вы могли бы рассказать о годах, проведенных в…

Арьян резко встал, скрежет стула по полу заставил меня сморщиться. Какой он, однако, здоровенный, подумал я, наверное, ему нелегко держать себя в форме. Внешне он походил на того бугая, что на моих глазах избил мальчишку, но от его мощи веяло добродушием, и я устыдился своего сравнения. Все молчали, потом Арьян медленно подошел к раковине, пустил воду и стал ополаскивать чайные чашки.

– Не теряйте связь с родиной, – мягко сказала Эдда, взяв мою руку в ладони. – Там корни всех ваших воспоминаний. Может, как-нибудь свозите туда Бастиана. Он хочет увидеть вашу страну?

– Говорит, что хочет. – Я глянул на часы – ну где же он? – Может, и съездим. Там видно будет. Но мне хорошо в Голландии. Здесь я себя чувствую дома больше, чем в Ирландии. Даже не знаю, вернусь ли я туда. Дело в том, что, уезжая…

Слава богу, я не успел разоткровенничаться – на крыльце послышались шаги. В дверь трижды стукнули, лязгнул замок, и на пороге возник раскрасневшийся Бастиан. Он обнялся с родителями, что было выражением неведомой мне семейной любви, и посмотрел на меня с улыбкой, говорившей, что больше всех на свете он рад мне.

На улице Рокин

В баре на улице Рокин я смотрел в окно, поджидая свою приятельницу Даник. Она-то и взяла меня на работу, но год назад ушла из Дома Анны Франк и перебралась в Соединенные Штаты, где теперь служила в вашингтонском Мемориальном музее Холокоста, а сейчас на неделю-другую приехала в Амстердам на свадьбу кого-то из родственников. Я не взял чего-нибудь почитать и потому в окно разглядывал бар на противоположной стороне улицы. В той мрачной берлоге ошивались продажные парни, за недопитыми бутылками пива сидели одинокие зрелые мужчины, спрятавшие обручальные кольца в карман, там процветали легкий сговор и одноразовый съем. В первые свои дни в Амстердаме я, утопая в бездонном отчаянии изгнанника, раз-другой туда наведался, дабы забыться в незамысловатой случке. Сейчас, разглядывая заведение лишь из праздного любопытства, я увидел, как из его дверей вышли двое мужчин, один из которых показался знакомым. Это был тот самый здоровяк, избивший парнишку. Я узнал его по мощному торсу, пальто с меховым воротником и нелепой охотничьей шляпе. Он закурил сигарету, его спутник – лет за сорок, землистое лицо, майка с эмблемой «Манчестер юнайтед» – спрятал бумажник в задний брючный карман. Тут дверь снова отворилась, и я ничуть не удивился, увидев знакомого мальчишку, волосы которого были выкрашены в какой-то неестественный светло-бурый цвет. Здоровяк отечески похлопал парня по плечу, поручкался с футбольным болельщиком и подозвал такси; парень с клиентом забрались на заднее сиденье и отбыли. Здоровяк осмотрел улицу, на секунду взгляды наши встретились. Я отвернулся от его холодных злобных глаз и, слава богу, увидел свою приятельницу, которая, улыбаясь, шла к моему столику.

Гнев изгнанника

Постигая Амстердам, я стал завсегдатаем районов, где располагались выставочные галереи, антикварные магазины, книжные лавки и уличные художники. Я посещал концерты, ходил в театры и целые дни проводил в Рейксмузеуме, изучая экспозицию за экспозицией и пытаясь расширить свои горизонты. Профан в истории искусства, я не всегда понимал, что за произведение передо мной, и не умел поместить его в тот или иной контекст, но постепенно интерес к творчеству пересилил чувство одиночества.

Наверное, я находил свою работу столь увлекательной потому, что в доме-музее хранилась память о судьбах разных людей и рассказ одного человека – сочетание, производившее непредсказуемое воздействие на всех посетителей. В Дублине моя жизнь была не особо насыщена культурой, хоть я и вырос в доме писательницы. Зная, что книги стали ее жизненной основой, теперь я поражался, почему Мод даже не пыталась привить мне интерес к литературе. На Дартмут-сквер книг была уйма, но моя приемная мать ни разу не подвела меня к книжным полкам, не показала роман или сборник рассказов, вдохновивший ее на собственные сочинения, не сунула мне какую-нибудь книгу, наказав непременно прочесть, чтобы потом вместе обсудить. Позже, когда я перешагнул на третий десяток и отличительными чертами моей жизни стали глубинное одиночество и угнетающая фальшь, я умышленно игнорировал все, что могло напомнить о непростых годах моего детства.

Городской уголок между каналом Херенграхт и Амстелом был моим любимым, и я, возвращаясь с работы, частенько ужинал в баре «У Макинтайра». В годы моего скитания по Европе я старательно избегал ирландских баров, но в этом заведении была некая привлекательная смесь ирландского и голландского: убранство напоминало о родине, а еда и общий дух происходили совершенно из иной культуры.

Основными посетителями бара были геи, собиравшиеся не столько ради съема, сколько ради общения. Иногда наведывались продажные парни, которые надеялись привлечь внимание зрелых мужчин, за столиками читавших «Телеграф». Но стоило им замешкаться, как хозяин Джек Смут их вышвыривал на улицу, советуя отправляться на Паарденстраат или Рембрандтплейн и впредь сюда не соваться.

– Изредка легкий кадреж – это неплохо, – однажды сказал он, выдворив высокого темноволосого парня в синих шортах, отнюдь его не красивших. – Но я не допущу, чтоб мой бар прослыл гадюшником.

– Они ведь не голландцы, верно? – спросил я, глядя в окно: изгнанный парень понуро уставился в канал. – Этот похож на грека или турка.

– Почти все они из Восточной Европы. – Смут даже не глянул на улицу. – Приезжают искать счастья, но таким успехом, как девицы, не пользуются. Никому не интересно смотреть на полураздетых парней в витринах Де Валлена. Если повезет, у них есть лет пять, потом они стареют и уже никому не нужны. Но если хочешь этого…

– Избави бог! – оскорбился я. – Он же совсем ребенок. Но чем-то еще парень может заработать на жизнь? Похоже, он голодает.

– Да, наверное.

– Может, не стоило его гнать? Хоть на ужин себе наработал бы.

– Позволишь одному – полезут другие. Я не собираюсь устраивать тут бордель. Он бы не одобрил.

– Кто? – не понял я.

Не ответив, Смут вернулся за стойку, сполоснул руки над раковиной и больше ко мне не подходил.

Мы с ним подружились с тех пор, как я зачастил в его бар. Он был лет на двадцать старше и выглядел устрашающе: бритая голова, повязка на глазу, хромой на левую ногу (ходил он с палкой). Однажды в пятницу мы с моей музейной приятельницей засиделись и Смут предложил мне заночевать в его квартире над баром. Мой отказ его почему-то ужасно расстроил, хотя я думал, он привык, что клиенты не всегда откликаются на его поползновения. На другой вечер я специально зашел в бар – проверить, как оно теперь будет, и Смут, к моей радости, вел себя так, словно ничего не случилось. Обычно я ужинал в одиночестве, но иногда он ко мне подсаживался выпить стаканчик, и вот в один из таких вечеров удивил меня признанием, что он ирландец.

– Ну, наполовину, – поправился Смут. – Родился-то я там. Но в двадцать лет уехал.

– У тебя никакого акцента.

– Уж я постарался от него избавиться. – Он нервно побарабанил по столу пальцами с обгрызенными ногтями.

– Из каких ты мест?

– Мы жили неподалеку от Баллинколлига. – Смут подпер языком щеку и заметно напрягся.

– Где это, в Керри?

– В Корке.

– Понятно. Я там не бывал.

– Не много потерял.

– Часто туда наведываешься?

Смут рассмеялся, словно я сморозил глупость, и покачал головой:

– Я не был в Ирландии тридцать пять лет, меня туда силком не затащишь. Жуткая страна. Ужасный народ. Кошмарные воспоминания.

– Однако ты открыл ирландский бар, – сказал я, слегка опешив от его злости.

– Потому что он приносит деньги. Это золотая жила, Сирил. Пусть я ненавижу Ирландию, я вовсе не против, чтоб денежки капали в кассу. И потом, бывает, лицо или голос какого-нибудь клиента… – Смут умолк и, прикрыв глаза, покачал головой с видом человека, душевные раны которого вряд ли когда зарубцуются.

– Лицо или голос – что? – прервал я затянувшееся молчание.

– Напомнят мне одного знакомого. – Он чуть улыбнулся, и я решил больше не лезть с вопросами. Там было что-то очень личное, куда постороннему хода нет. – Знаешь, я восхищаюсь такими, как ты, – сказал Смут. – Теми, кто уехал. А тех, кто остался, презираю. У туристов, что по пятницам прибывают первым рейсом «Аэр Лингус», одна задача – вусмерть нажраться и рвануть в квартал красных фонарей, хотя к тому времени они уже ни на что не годны. В воскресенье они улетают обратно, чтобы наутро похмельными отправиться на госслужбу, и пребывают в уверенности, что шлюхи, на прощанье чмокнувшие гостей в щечку, в диком восторге от их пятиминутного визита. Могу спорить, в Дом Анны Франк ирландские туристы не наведываются.

– Очень редко, – признал я.

– Потому что все они здесь. В злачном месте.

– Знаешь, в молодости я был на государственной службе.

– Ты меня не шибко удивил. Но бросил же. Значит, не глянулось.

– Там было неплохо. Может, я и сейчас ходил бы в чиновниках, если б… не один случай, после которого пришлось уволиться. Правда, я не очень-то огорчился. Нашел работу интереснее – в национальной телерадиокомпании.

Смут отхлебнул из стакана и посмотрел на улицу, где велосипедисты звонками шугали беспечных пешеходов.

– Забавно, у меня есть знакомый человек в парламенте, – сказал он.

– Депутат?

– Нет, это женщина.

– Среди депутатов есть женщины.

– Иди ты?

– Конечно, женоненавистник ты чертов. Мало, но есть.

– Она не депутат, она из обслуги. Сперва я ее жутко невзлюбил. Даже возненавидел. Считал ее кукушкой в моем гнезде. А потом так вышло, что она спасла мне жизнь. Если б не она, я бы сейчас не сидел тут с тобой.

В баре было людно, но мы не замечали гула голосов.

– А что случилось? – спросил я.

Смут только покачал головой и глубоко-глубоко вдохнул, словно сдерживая слезы. Лицо его исказилось болью.

– Вы с ней дружите? – снова спросил я. – Она тебя навещает?

– Это мой лучший друг. – Смут рукой отер глаза. – Раз в год-два она приезжает. Накопит денег, прилетит в Амстердам, и мы с ней сидим за этим самым столом, плачем, как маленькие, и вспоминаем прошлое. Запомни накрепко… – он подался вперед и выставил палец, – в этой сволочной стране никогда ничего не изменится. Ирландия – поганая дыра, там правят порочные церковники-изуверы, которые держат правительство на коротком поводке. Премьер-министр пляшет под дудку архиепископа Дублинского и в награду за послушание получает лакомство, точно собачонка. Если б на Ирландию обрушилось цунами, библейским потопом смыв всех до последнего человека, это было бы лучшим исходом.

Я откинулся на стуле, слегка напуганный яростью в его голосе. Обычно всегда благодушный, в гневе Смут обескураживал.

– Да ладно тебе, – сказал я. – Это уж чересчур.

– Еще мало будет! – рявкнул он с легким ирландским акцентом. Видимо, Смут сам его расслышал, ибо досадливо сморщился от того, что где-то в глубине его сидит неистребимый ирландец. – Считай, тебе повезло, Сирил. Ты выбрался. И не вздумай возвращаться.

Бастиан

В баре «У Макинтайра» мы с Бастианом и познакомились. Я обратил внимание на парня за угловым столиком – прихлебывая пиво, он читал голландское издание романа Мод. Я не следил за тем, на сколько языков ее перевели, и, конечно, не получал никаких авторских отчислений, прямиком поступавших Чарльзу, но из давнишней газетной статьи знал, что книги ее разошлись по всему миру, ее произведения изучают во многих университетах. В книжном киоске мадридского железнодорожного вокзала я видел «И жаворонком, вопреки судьбе…», в пражском авангардистском театре смотрел инсценировку «Дополнения к завещанию Агнес Фонтен», в стокгольмском кафе сидел рядом с Ингмаром Бергманом, который делал пометки на полях «Призрака моей дочери» – романа, через три года ставшего его триумфальной постановкой на подмостках Королевской оперы. Казалось, с каждым годом известность Мод только возрастает, что привело бы ее в ужас.

Парень с головой ушел в чтение, до эпилога, где через десятилетия после Великой войны герой и героиня воссоединяются в лондонском отеле и между ними происходит бурная сцена, ему оставалось несколько страниц, это был мой самый любимый эпизод из всех творений Мод. За стойкой я потягивал пиво, стараясь не слишком откровенно пялиться на парня. Он дочитал до конца, положил книгу на столик, секунду-другую смотрел на нее, потом снял очки и потер переносицу. Я сознавал, что пожираю его взглядом, но ничего не мог с собою поделать. Он был чертовски хорош: двухдневная щетина, не по моде короткая стрижка. Примерно моих лет, может, на год-два моложе. Меня знакомо кольнуло, как всякий раз, когда я видел кого-нибудь столь красивого, что знакомство с ним казалось маловероятным.

И тут вдруг парень мне улыбнулся. Я приказал себе подсесть за его столик – видит бог, книга была прекрасным поводом завязать беседу, – но почему-то отвернулся. И пока я собирался с духом, парень, к моему великому огорчению, встал, помахал бармену и ушел.

– Твоя робость тебя погубит. – Джек Смут налил мне еще пива.

– Я вовсе не робею, – робко возразил я.

– Еще как робеешь. Ты боишься, что тебя отвергнут. Видно по лицу. Маловато опыта отношений, да?

– Маловато, – сказал я и чуть не добавил: случек до черта, а вот отношений – ноль.

– Здесь тебе не Дублин. Это Амстердам. Если кто-то тебе приглянулся, подходишь к нему, говоришь «привет» и начинаешь разговор. Тем более если и ты ему понравился. А Бастиану ты нравишься, я отвечаю.

– Какому Бастиану?

– Тому, с кого ты не спускал глаз.

– По-моему, он меня даже не заметил. – Всей душой я желал услышать, что это не так.

– Заметил, уж поверь.

На другой вечер я опять пришел в бар, но угловой столик был пуст; расстроенный, я сел за него и раскрыл книгу Джона Ирвинга «Мир по Гарпу», которую читал второй раз, но теперь на голландском, ради упражнения в языке. Однако минут через двадцать парень появился, прошел к бару, заказал два пива и сел напротив меня.

– Я надеялся тебя увидеть, – сказал он вместо приветствия.

– Я тоже.

– Если он со мной не заговорит, решил я, я сам с ним заговорю.

Я посмотрел ему в глаза и понял, что передо мною самый главный человек в моей жизни. Главнее Чарльза Эвери. Главнее Джулиана Вудбида. Единственный, кого я полюблю и кто ответит мне взаимностью.

– Извини. Просто я немного застенчив.

– В Амстердаме нельзя стесняться, – сказал он, вторя давешним словам Смута. – Это противозаконно. У нас сажают и за меньшую провинность.

– Тогда я, наверное, не вылезал бы из тюрьмы.

– Как тебя зовут? – спросил парень.

– Сирил Эвери.

– У тебя акцент. Ты ирландец? – Лицо его омрачилось. – В гостях?

– Нет, я здесь живу. Приехал насовсем.

– Работаешь?

– В Доме Анны Франк. Научным сотрудником.

– Понятно, – помешкав, сказал парень.

– А ты чем занимаешься?

– Я врач. Вернее, исследователь. Инфекционные болезни.

– Вроде оспы, полиомиелита и прочего?

– Оспа побеждена. В развитых странах полиомиелит редкость. Но в общем да. Хотя это не совсем моя область.

– А какая твоя?

Ответить он не успел – к нам подсел Смут, ухмылявшийся, точно прилежная сваха, чьи труды увенчались успехом.

– Ну что, познакомились? Я знал, что так оно и будет.

– Джек вечно ругает Ирландию, – сказал Бастиан. – Он прав? Я там не бывал.

– Все не так плохо. – Я изготовился к защите отечества. – Просто он давно не навещал родину.

– Никакая она не родина, – возразил Смут. – Сам-то сколько там не был?

– Давно? – спросил меня Бастиан.

– Семь лет.

– Таким, как мы, там не место, – сказал Смут.

– Кому это? – посмотрел на него Бастиан. – Барменам, музейным работникам и врачам?

Вместо ответа Смут приподнял повязку, показав уродливый шрам над пустой глазницей:

– Вот что с нами там творят. И еще это. – Он трижды грохнул палкой об пол. Люди за соседними столиками обернулись. – Тридцать пять лет хожу на трех ногах. Сволочная Ирландия.

Я глубоко вздохнул. Мне не хотелось слушать желчные излияния, я сверлил его взглядом, надеясь, что он поймет намек и уйдет. Но Бастиан внимательно разглядывал Смута.

– Кто это сделал, дружище? – тихо спросил он.

– Один старый боров из Баллинколлига. – Лицо Смута омрачилось воспоминанием. – Он озверел, узнав, что сын его живет со мной. Приехал в Дублин, караулил у дома, потом ворвался в нашу квартиру и вышиб парню мозги, а следом взялся за меня. Я бы истек кровью, не окажись там один человек.

Бастиан покачал головой.

– И что с ним стало? – спросил он гадливо. – Его посадили?

– Нет. – Смут был как натянутая струна, и я понял, что с годами боль его ничуть не утихла. – Присяжные его оправдали, удивляться тут нечему. Двенадцать ирландских ублюдков заявили, что парень был психически ненормальный и отец поступил с ним правильно. И со мной тоже. Вот, посмотрите, чего меня лишили. – Он кивнул на фотографию на стене, которую прежде я не замечал: улыбчивый юноша, рядом с ним совсем молодой Джек, сердито смотревший в объектив, а справа от них девушка, наполовину срезанная рамкой. – Шон Макинтайр. Мой возлюбленный. И его убили. Мы сфотографировались, а через два месяца Шон был в могиле.

Мне хотелось, чтобы он вернулся за стойку. К счастью, в бар вошли двое туристов, Смут на них оглянулся и вздохнул:

– Надо работать.

Опираясь на палку, он захромал прочь.

– Ты голодный? – Я хотел поскорее убраться из бара, пока не вернулся Смут. – Может, вместе поужинаем?

– Конечно. – Бастиан усмехнулся, словно иного ответа и быть не могло. – Или ты думаешь, я пришел сюда ради одноглазого Джека?

Игнац

В студеный субботний вечер незадолго до Рождества мы нашли его на пороге нашего дома на Веесперплейн.

Бастиан переехал ко мне два месяца назад, и теперь я, наслаждаясь нашим совместным обитанием, удивлялся, почему раньше меня беспокоило, что о нас подумают. Я покинул Дублин семь лет назад и с тех пор ни разу не был на родине, не имел никаких связей с прошлым. Я понятия не имел, что сталось с моими знакомыми, живы ли они вообще. А они ничего не знали обо мне. Мысль, что я никогда не вернусь в Ирландию, печалила, ибо я, хоть очень полюбил Амстердам, все равно считал ее домом, и порой так хотелось прогуляться по Графтон-стрит, где перед универмагом Швицера певцы исполняют рождественские гимны, или зябким воскресным утром пройтись по причалу Дун-Лэаре, а затем отобедать в местном пабе.

Как ни странно, Чарльза я вспоминал чаще других. Пусть он был никудышным приемным отцом, а я ненастоящим Эвери, но я вырос в его доме, и теплое чувство к нему, жившее в моей душе, в разлуке только крепло. О Джулиане я думал гораздо реже и без всякого вожделения, но только гадал, простил ли он мне многолетний обман и жуткий поступок с его сестрой. Об Алисе я старался не думать вообще и просто гнал ее из своих мыслей, ибо казнил себя за причиненную ей боль, хотя ничуть не страдал из-за неприятностей, доставленных всем другим. По простоте душевной я надеялся, что за столь долгий срок Джулиан и Алиса меня забыли и живут себе дальше. Я и представить не мог, что там без меня происходит.

Какое наслаждение зябкими вечерами гулять по набережным, глядя на отель «Амстел» в огнях, велосипедистов, туда-сюда снующих по Сарфатистраат, на проплывающие по реке катера с туристами, пытавшимися фотографировать сквозь запотелые иллюминаторы. Мы с Бастианом держались за руки, а прохожим хоть бы что. В Дублине нас бы уже избили до полусмерти, а наконец-то приехавшие полицейские, соскребая нас с тротуара, смеялись бы нам в лицо – мол, сами виноваты. А в Амстердаме мы поздравляли незнакомцев с наступающим Рождеством, перебрасываясь с ними репликами о морозной погоде, и ничто нам не угрожало. И потому-то, наверное, измордованный мальчишка, калачиком свернувшийся на нашем заснеженном пороге, никак не вписывался в картину полного умиротворения.

Я узнал его сразу. Он был в той же одежде, что и в вечер стычки с сутенером в охотничьей шляпе, а дикий оттенок его волос не изменился с того раза, как вместе с болельщиком «Манчестер юнайтед» он сел в такси. На опухшей скуле темнел синяк, обещавший расцвести всеми оттенками радуги. Подбородок в запекшейся крови, один передний зуб выбит. Бастиан нагнулся и проверил пульс на запястье – мальчишка был жив, но досталось ему крепко.

– Вызовем «скорую»? – спросил я.

Бастиан покачал головой:

– Я сам о нем позабочусь. В общем, ничего серьезного. Надо отнести его наверх.

Я мешкал, не желая незнакомца в нашем доме.

– Чего ты? – взглянул на меня Бастиан.

– Стоит ли? Ты понимаешь, кто он такой?

– Вполне. Но его здорово отделали. Предлагаешь бросить парня здесь, пусть замерзнет насмерть? Ладно, Сирил, помоги его поднять.

Я нехотя уступил. Мальчишке я сочувствовал, но я видел, на что способен его сутенер, и не желал ввязываться в неприятности. Бастиан уже подхватил парня под мышки и досадливо посмотрел на меня – мол, чего ты ждешь? Мы отнесли его в квартиру и усадили в кресло; мальчишка приоткрыл один глаз, окинул нас мутным взором и пробормотал что-то неразборчивое.

– Принеси мою сумку. – Бастиан кивнул в коридор. – Она в шкафу, такая черная, на верхней полке.

Я исполнил его приказ, а он тихонько заговорил с парнем, пытаясь привести его в чувство. Тот вдруг вскочил, выкрикнул какую-то бессмыслицу, но Бастиан его удержал, и парень вновь провалился в забытье.

– Как думаешь, сколько ему лет? – спросил я.

– Пятнадцать, от силы шестнадцать. Он жутко худой. В нем килограммов пятьдесят, не больше. И вот еще, смотри. – Бастиан показал его правую руку в отметинах шприца и протер ее ватой, смоченной в спирте. Мальчишка поморщился, но не очнулся.

– Может, надо сообщить в полицию? – спросил я.

– Без толку. Они пришьют ему обвинение, сунут в камеру чтоб очухался, а помощи не окажут.

– Значит, ему нужен врач?

– Я и есть врач. – Бастиан смотрел на меня насмешливо и чуть раздраженно.

– В смысле, настоящий врач.

– А я, что, игрушечный?

– Я хочу сказать, практикующий, из неотложки, – поправился я. – Да понял ты меня прекрасно. Ты же ученый – когда последний раз ты возился с больным?

– Я уже оказал первую помощь. Теперь ему нужно выспаться. Утром ушибы дадут себя знать, я выпишу болеутоляющее. – Бастиан задрал парню майку и ощупал его выпирающие ребра в темно-красных кровоподтеках, потом осмотрел другую руку и, стащив ботинки и носки, оглядел ступни, но следов шприца больше не было. – Он переночует здесь. – Бастиан встал и направился в ванную мыть руки. – В таком состоянии его нельзя выставлять на улицу.

Я закусил губу, сомневаясь в правильности подобного решения, и, дождавшись возвращения Бастиана, поделился своими тревогами:

– А вдруг среди ночи он проснется, не соображая, где он и что с ним? Еще решит, что это мы его избили. Ворвется к нам и прикончит.

– По-моему, ты слегка драматизируешь.

– Ничуть. Кто его знает. В газетах сплошь и рядом такие истории. А если сутенер станет его искать?

– Сутенеру он без надобности, пока не сойдут кровоподтеки. Да ты глянь, парень чуть живой.

– И все-таки…

– Ради твоего спокойствия мы запрем дверь спальни. И гостиной тоже. Если что, я услышу, как он дергает ручку, и угомоню его.

– Ладно, – сказал я, все еще колеблясь. – Но только на одну ночь, да?

– На одну. – Бастиан чмокнул меня в щеку. – К утру он очухается, и мы куда-нибудь его пристроим.

Я сдался. Если Бастиан вздумал кому-то помочь, спорить с ним бесполезно. Такой уж характер. Мы уложили парня на диван, сунули подушку ему под голову и накрыли одеялом. Бастиан выключил свет. Мальчишка дышал ровно, посасывая большой палец. В бледном свете луны, сочившемся сквозь неплотно задернутые шторы, он выглядел совсем ребенком.

Проснувшись утром, я удивился, что ночью не слышал ни звука, а еще больше тому, что и сейчас в доме царит тишина. Ожгла мысль: парень умер – спозаранку ширнулся и перебрал дозу. Мы ведь даже не проверили его карманы – кто знает, что в них было. Я растолкал Бастиана, он сонно на меня взглянул и сел в кровати, почесывая голову.

– Ну пошли глянем, – сказал я.

Бастиан медленно отворил дверь гостиной, и я затаил дыхание, готовясь к жуткому зрелищу. Слава тебе господи, парень был живехонек – сидел на диване, закутавшись в одеяло. Но, увидев нас, злобно запыхтел.

– На хрена вы меня заперли? – пробурчал он и схватился за скулу, аукнувшуюся болью.

– Чтоб чего не вышло. – Бастиан прошел в комнату и сел у окна. – И ради твоей безопасности. Вариантов не было.

– Мне давно пора свалить. Ночь стоит дороже. Так что раскошеливайтесь. С вас две сотни.

– Что? – изумился я.

– Двести гульденов! – отрезал парень. – Гоните деньги!

– Заткнись, ни фига ты не получишь, – совершенно спокойно сказал Бастиан. Мальчишка бросил на него испуганный взгляд, в ответ Бастиан дружески улыбнулся. – Как лицо-то?

– Болит.

– А ребра?

– Еще хуже.

– Сразу не пройдет. Кто тебя так?

Парень не ответил, хмуро разглядывая узор одеяла. Видимо, не знал, как себя вести в такой ситуации.

– Заплати́те, – после долгого молчания сказал он жалобно. – А то нечестно.

– За что? – спросил я. – Чего ты себе нафантазировал?

Парень соскочил с дивана и заметался по комнате, отыскивая носки и ботинки. Потом опять сел, растер пальцы на ногах и обулся.

– Суки вы, если не заплатите! – Голос его осекся, и слезы, видно, были недалеко. – К тому же вас двое, значит, цена двойная. Пятьсот гульденов!

– Минуту назад было двести, – сказал я. – Двойная цена – выходит, четыреста.

– Проценты! – заорал парень. – Штраф за ночь взаперти! С каждой минутой задержки ваш долг растет!

– Мы не будем ничего платить. – Бастиан встал, но тотчас успокаивающе поднял руки и сел обратно, потому что парень вскочил и принял боевую стойку.

– Шестьсот! – злобно прохрипел он. Все это было бы смешно, не будь так странно. Пацан не представлял собой никакой угрозы, Бастиан свалил бы его одной левой.

– Мы не собираемся тебе платить, – повторил мой друг. – Думай себе что хочешь, ночью ничего не было. Мы тебя не нанимали. Ты валялся на улице. В снегу. Перед нашей дверью. Весь избитый.

– Врешь ты! – Парень отвернулся. – Вы меня драли, и я хочу свои деньги. Семьсот гульденов!

Я всплеснул руками:

– Еще немного, и нам придется заложить имущество.

– Если хочешь, я тебе помогу, – сказал Бастиан. – Я врач.

– Врач, который трахает мальчиков? – завопил парень. – На пару с дружком?

– Мы тебя пальцем не тронули. – Меня уже утомила его вздорность, я желал, чтоб он убрался. – Еще одно слово – и ты окажешься на улице.

Мальчишка оттопырил губу и посмотрел в окно, но тотчас отвернулся от резкого света.

– Тогда зачем вы меня приволокли, если не собирались мною попользоваться? Ты трахаешься только с этим стариком, что ли?

– Какой же он старик? Ему всего тридцать три, – сказал я.

– Почему вы не оставили меня на улице?

– Потому что зима, ты бы замерз, – сказал Бастиан. – Как я мог тебя оставить? Говорю же, я врач. В меру сил помогаю людям. У тебя на руке следы… Чем колешься?

– Я не колюсь, – окрысился парень.

– Колешься, это яснее ясного. Ладно, разберемся. Чем-нибудь болеешь?

– Чем это?

– Гонорея, хламидиоз…

– Вот еще! – фыркнул парень. – Я с бабами не трахаюсь. Всякий знает, заразиться можно только от грязных сучек, что красуются в витринах. От мужиков ничего не подцепишь.

– Мир – сточная яма, – сказал Бастиан. – Уж поверь, я это знаю по своей работе. Мне безразлично, как человек зарабатывает на жизнь, но если тебе нужна помощь, я готов ее оказать. Решай сам.

Мальчишка задумался, а потом вдруг вскочил и бросился на Бастиана с кулаками, но тот легко перехватил его руку.

– Уймись, – приказал он.

– Сам уймись! – Мальчишка расплакался.

Бастиан его оттолкнул, парень плюхнулся на диван и спрятал лицо в ладонях.

– Пожалуйста, дайте немного денег, – выговорил он.

– Может, лучше мы тебя накормим? – предложил Бастиан. – Ты голодный?

– Спрашиваешь! – горько усмехнулся парень. – Я всегда голодный.

– Как тебя зовут? – спросил я.

Мальчишка долго молчал, словно раздумывая, стоит ли говорить правду, и наконец ответил:

– Игнац.

Не врет, понял я.

– Откуда ты?

– Из Любляны.

– Где это? – удивился я.

– В Словении, – презрительно сказал парень. – Не знаешь географию, что ли?

– Плоховато. – Я заметил, что Бастиан прячет улыбку. – Давно в Амстердаме?

– Полгода.

– Ну ладно. – Бастиан решительно встал. – Мы с Сирилом проголодались и идем завтракать. Ты с нами, Игнац?

– А потом я смогу сюда вернуться?

– Категорически нет, – сказал я.

– Где ты обычно ночуешь? – спросил Бастиан.

– Да в меблирашках неподалеку от площади Дам, – уклончиво сказал Игнац. – Днем, когда нет клиентов, там пасутся ребята, что обычно работают в «Музыкальной шкатулке» и «Пиноккио».

– Ну вот туда и возвращайся.

– Не могу.

– Почему? Кто тебя избил, клиент или сутенер?

Игнац молчал, уставившись в пол. Заметив, что он дрожит, я пошел в спальню за свитером для него. Бастиан последовал за мной и начал одеваться. Через минуту хлопнула входная дверь, мы выскочили в коридор и, услышав дробный топот по лестнице, переглянулись. Бастиан привалился к стене и огорченно покачал головой:

– Что ж, мы попытались.

– Бумажник! – Я кинулся в гостиную, где на столе всегда оставлял портмоне и ключи. Разумеется, бумажник исчез. – Вот сучонок!

Нежданный гость

Три дня спустя мы вдвоем сидели дома, смотрели телевизор, и я поймал себя на том, что думаю об Игнаце.

– Интересно, на что он потратил деньги, – сказал я.

– Кто? – не понял Бастиан. – Какие деньги?

– Игнац. Украденные деньги. Может, истратил на пропитание?

– Вряд ли. Ты лишился всего двухсот гульденов. Для него это мало. Вероятно, спустил на дурь. Наверняка у него куча долгов. Нечего себя обманывать, что он накупил фруктов и овощей.

Я кивнул. Амстердам я любил, но это происшествие отдавало горечью во рту.

– Может, нам переехать? – спросил я.

– Куда? – удивился Бастиан.

– Не знаю. В район поспокойнее. Или даже в Утрехт. Не так уж он далеко.

– Но здесь удобно. Близко от клиники и Дома Анны Франк. Чего ты вдруг надумал?

Я подошел к окну и посмотрел на улицу, где в одиночку, парами или компаниями шли амстердамцы. Кто-то из них, подумал я, собирается купить себе удовольствие на час или на ночь.

Стук в дверь меня удивил – гостей у нас не бывало, я вышел в коридор и открыл входную дверь. На пороге стоял Игнац, бледнее прежнего, синяки у него еще не сошли. Дрожащей рукой он подал мне мой бумажник и нерешительно пробормотал:

– Вот. Извини.

– Ладно. – Я и не чаял вновь увидеть свое портмоне.

– Только он пустой, – добавил Игнац. – И за это прости. Деньги я истратил.

Я заглянул внутрь:

– Вижу. А почему решил вернуть бумажник?

Игнац дернул плечом и глянул на лестницу. В коридор вышел Бастиан, в равной степени удивленный нежданным гостем.

– Пустите переночевать, – сказал Игнац. – Пожалуйста.

Времена рабства

Уж сколько раз я глядел на эту фотографию, но только теперь до меня дошло, почему она всегда казалась такой знакомой.

– Посмотри-ка, – сказал я, когда Бастиан вернулся с парой пива, а Игнац принес наш ужин. – Видишь дом, перед которым стоят Смут и Шон Макинтайр?

Бастиан кинул взгляд на снимок:

– Вижу, и что?

– В шестидесятые я там жил. На Четэм-стрит. Если приглядеться, вон окно моей комнаты.

Бастиан и Игнац особого интереса не проявили.

– Мне показалось это любопытным. – Я сел за столик. – Столько раз я смотрел на нее и не замечал. Чего тебе? – спросил я Игнаца, топтавшегося возле нас.

– Чаевые будут?

– Мы не гоним тебя с квартиры, это и есть твои чаевые, – сказал Бастиан.

Игнац фыркнул и отошел к бару, где принялся вытирать стойку. С минуту я за ним наблюдал. Стрижка наголо уничтожила дикий цвет его шевелюры, он слегка отъелся. Что ни говори, парень выглядел много лучше, чем в тот день, когда мы его нашли.

– И давно ты мечтал стать отцом? – спросил я.

Бастиан ответил удивленным взглядом:

– О чем ты?

– О том, сколько сил ты в него вгрохал, с тех пор как он у нас появился. И ты, надо сказать, молодец. Не то что я.

– Ни ты ни я ему не отец. Не стоит об этом забывать.

– Это понятно. Но складывается впечатление, что мы его папаши. Типа суррогатные. Он уже три месяца с нами.

– Три с половиной.

– И вон как изменился! С наркотиками завязал, собой не торгует, хорошо питается, получил работу. И всё благодаря тебе. Вот я и спрашиваю, давно ли ты хочешь быть отцом. Странно, что раньше мы об этом не говорили, правда?

– Наверное, всегда хотел, – после долгой паузы сказал Бастиан. – Даже в юности меня ничуть не напрягало, что я гей.

– Потому что перетрахался со всеми местными футболистами. И меня бы не напрягало, имей я такой опыт.

– С одним футболистом, Сирил. С одним. И он был вратарь.

– Один черт. Проворный голкипер.

– Говорю, я не переживал, что я гей, однако всегда сожалел, что детей у меня, скорее всего, не будет. Если б я был женщиной, уже завел бы пару-тройку ребятишек. А у тебя какие мысли на этот счет?

– Честно? Я об этом никогда не задумывался. У меня было паршивое детство. Мой сыновний опыт напрочь отбил желание отцовства. Но вот что забавно: сейчас, когда у нас появился якобы сын, мне это очень даже нравится.

Конечно, вначале я сильно сомневался в разумности идеи дать кров мальчишке. Я был уверен, что он опять обкрадет нас либо однажды ночью заявится обдолбанный и сотворит над нами какую-нибудь непоправимую жестокость. Нет, мы должны помочь ему по той простой причине, что он просит о помощи, убеждал меня Бастиан. Для него это было вполне логично. Несколько дней, на которые первоначально мы условились предоставить нашу свободную комнату как убежище от сутенера, превратились в несколько недель, а затем, после трехстороннего совещания, было решено принять квартиранта на постоянное жительство. Джек Смут согласился взять его к себе на полставки, все остальное время он проводил дома, читая книги или что-то корябая в тетрадке, которую потом прятал в тумбочку.

– Не хочешь ли ты стать писателем? – однажды спросил я.

– Нет, – сказал Игнац. – Просто мне нравится сочинять рассказы.

– Тогда твой ответ – «да».

– Скорее не «да», а «может быть».

– Знаешь, моя приемная мать была писателем.

– Хорошим?

– Очень хорошим. Мод Эвери, слышал о ней? (Игнац помотал головой.) Ничего, ты читаешь запойно, вскоре доберешься и до нее.

– Ей нравилось писать? Сочинительство доставляло ей радость?

На этот вопрос, однако, ответить я не смог.

Постепенно Игнац поведал о себе. Сперва он скрытничал, не зная, можно ли нам доверять, но потом, как в своих рассказах, нашел нужные слова. В Амстердам он приехал из Словении, когда вскоре после смерти матери бабушка по отцу, на чьем попечении он остался, вручила ему билет на поезд, объявив, что не готова о нем заботиться. Денег у нее кот наплакал, сказала она, а еще меньше желания вырастить очередного никчемного охламона вроде его папаши. Мы пытались расспросить его об отце, но он дал понять, что это закрытая тема. Поезд привез Игнаца в Амстердам, где всего через неделю его купил первый клиент. Парень не был геем, его тянуло к женщинам, хотя он еще ни с одной не переспал, а теперь, после всех измывательств над его телом, не очень-то и хотел. Мы не осуждали его поведение, о котором он, похоже, не сожалел, хотя было ясно: свою нынешнюю жизнь он ненавидит. На вопрос о друзьях он ответил, что у него много знакомцев, но друзьями он их не считает. Круг его общения состоял из беглецов, беженцев и сирот, приехавших в Амстердам заработать денег.

– Хотелось есть, – сказал Игнац, избегая наших взглядов. – И вот так я добывал себе на пропитание.

Наркотики он стал принимать лишь потому, что они помогали скоротать тягучее время до вечера, когда в барах появлялись клиенты. Днем маясь бездельем, он с такими же продажными парнями торчал в кофейнях и, болтая ни о чем, покуривал травку, а потом перешел на тяжелые наркотики. Бастиан сразу взял дело в свои руки – отвез Игнаца в клинику, где его хорошенько прочистили. Теперь он буквально светился здоровьем, да и нрав его заметно улучшился.

После переезда Игнаца к нам я лишь однажды столкнулся с его сутенером в охотничьей шляпе. Недели две назад мы договорились, что я встречу парня с работы, потом мы зайдем за Бастианом и все вместе поужинаем. Мы с Игнацем вышагивали вдоль канала Сингел, и я любовался его пружинистой походкой.

– Расскажи об Ирландии, – попросил он, впервые проявив интерес к моей родине.

– Что ты хочешь узнать?

– Какая она? В ближайшее время туда съездить не собираешься?

– Ой, нет. – Прошло семь лет, но я содрогнулся при мысли о том, что я там натворил. – Вряд ли когда-нибудь вообще.

– Если вдруг надумаешь, возьмешь меня с собой? Мне интересно.

– Я же только что сказал, что не хочу туда возвращаться. Никогда.

– Врешь, голос тебя выдает. Ты бы очень хотел побывать дома.

– Мне там нечего делать. Друзья, родственники… меня к себе близко не подпустят.

– Почему? Что такое ужасное ты совершил?

Я не видел причин скрывать правду.

– Двадцать лет я лгал своему лучшему другу – не признавался, что люблю его, а потом женился на его сестре и сбежал со свадебного застолья, даже не попрощавшись.

– Черт! – Игнац прикусил губу, стараясь не засмеяться. – Паршиво.

– Еще как. Кроме того, в Дублине Бастиан не найдет клинику, заинтересованную в его исследованиях.

– В Ирландии нет венерических болезней, что ли? – хихикнул Игнац. Несмотря на весь свой опыт, он оставался мальчишкой.

– Полно. Но мы делаем вид, что их не существует, об этом никто не говорит. Вот так заведено в Ирландии. Если что-нибудь подцепил, идешь к врачу и получаешь укол пенициллина, а на обратном пути исповедуешься в грехах священнику.

– Да не может такого быть! – не поверил Игнац.

Я хотел привести еще факты, но он вдруг встал как вкопанный, и я только шагов через пять сообразил, что его нет рядом.

– Чего ты? Что случилось? – спросил я, а затем увидел знакомую огромную фигуру в пальто с меховым воротником и неизменной охотничьей шляпе. Я подумал, не спрятаться ли нам в ближайшую подворотню, но бугай нас уже заметил и расплылся в широченной улыбке. Через мгновение он тискал в объятьях своего бывшего подопечного, замершего, точно кролик перед удавом.

– А я уж решил, ты утоп в Амстеле, – сказал мужик. – Обдолбался, думаю, сверх меры и лишил меня удовольствия самому спихнуть его в реку. Либо, думаю, сбежал с каким-нибудь нефтяным магнатом, позабыв о своем благодетеле.

Игнац беззвучно открыл рот; я видел, что он перепуган насмерть, и толкнул его себе за спину.

– Мы спешим, – сказал я.

– А это еще кто? – Мужик смерил меня взглядом, насмешливым и злобным. – Кажись, мы не встречались? Меня зовут Дамир.

Он протянул мне огромную лапу и я, не желая конфликта, неохотно ее пожал.

– У нас дела, – сказал я.

– Дела, они у всех, – ухмыльнулся мужик. – Однако представьтесь. Я-то представился. Соблюдайте приличия, дружище.

– Сирил. Сирил Эвери.

– Что ж, Сирил, позвольте вопрос: вы капиталист или коммунист?

Я нахмурился, не понимая, что он затеял.

– Пожалуй, ни то ни другое.

– Стало быть, капиталист. Почти все мы капиталисты, но боимся себе в том признаться. В первую очередь заботимся о себе – такова природа капитализма. Но, покупая услугу или товар, мы за них платим производителю. Вам это, конечно, известно?

– Игнаца я не покупал. – Я даже не стал притворяться, будто не понимаю, к чему он клонит. – И он не товар. У нас не времена рабства.

– Ой ли? – усмехнулся сутенер. – Жаль, не могу согласиться. – Он снова меня оглядел, а потом обратился к Игнацу, и голос его стал жестче: – Где пропадал все это время? Ты хоть представляешь, сколько денег я на тебя ухлопал?

– Я тебе ничего не должен, – сказал Игнац.

– Если ты сам находишь клиентов, это еще не значит…

– Никого я не нахожу. Уже давно. Я этим больше не занимаюсь.

– Кто тебе сказал? – нахмурился сутенер.

– Что?

– Что ты этим больше не занимаешься. Ты так говоришь, словно вправе сам это решать.

– Так оно и есть, – сказал Игнац, в ответ мужик лучезарно улыбнулся. Со стороны могло показаться, что мы закадычные друзья. – Я с тобой за все расплатился. И теперь хочу завязать.

– А я вот хочу дом на Багамах и Бо Дерек[45] под боком. Но живу в захудалой квартирке возле Эразмус-парка и сплю с бабой, на которую у меня встает только в полной темноте, когда не видно ее страшной рожи. Ты все еще работаешь на меня, Игнац. Я тебе сообщу, когда работа закончится.

– Она уже закончилась, – сказал я.

Улыбка его угасла.

– А ты, пидор, заткнись на хрен. – Бугай ткнул меня пальцем в плечо. – Это наше с ним дело…

– Что бы там ни было, траты ваши уже окупились. – Я повысил голос, сердце мое колотилось. – Он больше не хочет этим заниматься, понятно? Вокруг полно других парней, которых вы сможете использовать. – Я сбавил тон, надеясь пробиться к его душе, если она имелась. – Оставьте его в покое. Он хочет жить по-новому.

– Других-то парней полно, да не таких красавцев. – Сутенер погладил Игнаца по щеке. – Поймите и меня, Сирил. Вы с ним забавлялись три месяца, а значит, должны мне… – Он уставился на канал и, шевеля губами, пытался подсчитать. – Нет, надо на бумаге, арифметика в уме никогда мне не давалась. Вот что, я все подытожу и представлю вам счет. Не бойтесь, лишнего не запрошу.

– Между нами ничего нет, – сказал Игнац. – Я просто живу у него.

– Думаешь, я поверю? – рассмеялся Дамир. – Не будем валять дурака. Скажи, тебе нравится жить с ним?

– Да.

– Хочешь, чтоб так оно и продолжалось?

– Да.

– Чудненько. Никаких возражений. Я рад, что всё прекрасно устроилось. Но привилегию надо оплатить. Ты все же мой, а не его. За вами, Сирил Эвери, должок. А по долгам следует платить. Такова природа капитализма.

– Я не дам ни гроша, – сказал я.

– Еще как дадите. Спросите Игнаца, что я делаю с теми, кто тянет с долгом. Приятного мало. Ну ладно, – глянув на часы, он тряхнул головой, – меня ждут дела. Я с вами свяжусь. До свиданья, Сирил. Пока, Игнац. Берегите себя!

Толкнув меня плечом, он прошел между нами и скрылся за углом.

– Я знал, что это ненадолго. – Лицо Игнаца посерело от страха. – Так оно всегда.

– Если ты о нашем совместном проживании, то запомни: ничего не изменится.

– Нет, изменится. Он не остановится, пока не выжмет тебя досуха. И даже потом будет требовать еще. Он не оставит меня в покое.

– Сколько парней на него работает?

– Человек двадцать пять. Может, больше. Число меняется постоянно.

– Тогда ему хватит забот с другими. О тебе он забудет. Сейчас он просто зол, что ты его бросил, вот и всё. Вряд ли мы о нем еще услышим. Он даже не знает, где ты живешь.

– Амстердам – город маленький. А ты назвал свое имя.

– Беспокоиться не о чем, – сказал я, сам себе не веря.

Корабль, проплывающий меж двух башен

Уже смеркалось, когда десять дней спустя мы с Бастианом шли в бар «У Макинтайра». Из Дублина приехала знакомая Смута, которую он называл своим лучшим другом, и нас ожидал совместный ужин, из-за чего я слегка нервничал. Даже от чужого человека я не очень хотел услышать о том, что дома кое-что изменилось либо все осталось прежним. На арендованной машине гостья осматривала окрестности, но вскоре должна была вернуться в отель, где мы и соберемся всей компанией. Мы свернули к каналу Херенграхт, и я разглядел нетвердо шагавшую фигуру. Сердце мое ухнуло, я дернул за рукав Бастиана:

– Это он.

– Кто?

– Сутенер, о котором я рассказывал.

Бастиан промолчал, но прибавил шагу, и вскоре мы стояли перед баром. Дверь оказалась заперта, это означало, что Смут и Игнац, скорее всего, наверху, убирают дневную выручку в сейф.

– Дружище Сирил! – Сутенер обдал меня выхлопом виски, и я отшатнулся. Упади он в реку, не замерз бы, столь хорошо был подогрет. – Мне так и сказали, что я найду тебя здесь.

– Кто сказал?

– Очень милые люди из Дома Анны Франк. Отыскать тебя было несложно. Пидор-ирландец с мальчонкой, о ком наслышаны все твои сослуживцы. Видать, сильно его любишь, коль так часто о нем треплешься.

– А не пошел бы ты на хер? – спокойно сказал Бастиан.

– Ты кто такой? – Мужик чуть напрягся.

– Это неважно. Просто вали отсюда, понял? Игнац никуда не пойдет.

– Успокойтесь, ребятки. – Дамир закурил. – Я пришел с миром. И хорошими новостями. По широте душевной я решил не выставлять вам счет за долгие забавы с парнем, хоть это и пробило серьезную брешь в моих доходах. Благородно прощаю вам должок. Но у меня есть клиент, который уже знаком с Игнацем и теперь имеет на него особые и, надо сказать, весьма изобретательные планы, что сулит мне кучу денег. Так что он пойдет со мной. Каникулы его закончились. Он тут, что ли, работает? – Дамир кивнул на бар.

– Нет, – сказал я.

– Ладно врать-то. – Дамир закатил глаза. – Уж я-то осведомлен хорошо.

Он толкнул запертую дверь.

– Откройте.

– У нас нет ключа, – сказал Бастиан. – Бар не наш.

– Эй, есть кто живой, открывай! – Сутенер раз-другой грохнул кулаком по двери.

Смут отдернул штору верхнего окна и выглянул на улицу, полагая, что к нему рвется загулявшая компания, но увидел нас с чужаком.

Дамир посмотрел наверх:

– Хозяин, значит, там живет?

– У тебя, наверное, парней много, почему одного не оставишь в покое? – сказал Бастиан. – Он выбрал другую жизнь.

– Не ему это решать.

– Что так?

– Лет через десять, когда будет выглядеть иначе, он может делать все, что заблагорассудится, я мешать не стану. Но сейчас он должен исполнять мою волю.

– Почему это? – не отставал Бастиан.

– А потому что сын должен подчиняться отцу.

У меня слегка закружилась голова, Бастиан нахмурился, постигая смысл этих слов. Игнац и сутенер внешне вовсе не были похожи, правда, оба говорили с одинаковым акцентом.

– Ты торгуешь собственным сыном? – ужаснулся я.

– Я поручил его своей жене, но дура эта возьми и помри, а мамаша моя, сука ленивая, не желает утруждаться заботой. Ну я и выписал его сюда. Из неустроенной отчизны в благополучный город.

– Ничего себе благополучие! – сказал Бастиан. – Как ты мог такое сделать с собственным сыном?

Но тут отворилась дверь и на улицу вышла официантка Анна. Она удивленно посмотрела на меня и Бастиана, когда незнакомец ее отпихнул и шагнул в бар. Секунду-другую все растерянно топтались на пороге.

– Мы закрыты! – крикнула Анна вслед наглецу.

– Где Игнац? – рявкнул тот.

– Анна, ступай домой, – сказал Бастиан. – Мы сами разберемся.

Девушка пожала плечами и зашагала по улице, а мы с Бастианом кинулись в бар, где наглец рыскал по пустому залу.

– Наверное, Игнац уже ушел, – соврал я, но Дамир тряхнул головой и направился к лестнице, что вела в квартиру Смута. – Я вызову полицию! – крикнул я.

– Зови, бля, кого хочешь! – прорычал сутенер и скрылся из виду.

– Черт! – Бастиан бросился вдогонку.

На площадке Дамир безуспешно подергал дверную ручку, а затем на шаг отступил и ногой выбил дверь; в коридоре со стены сорвалась книжная полка. Гостиная была пуста, но из кухни доносились встревоженные голоса. Несколько раз я бывал у Смута и знал, что в кухонном шкафу он оборудовал сейф – там хранилась его дневная выручка, которую наутро он относил в банк.

– Выходи, Игнац! – заорал мужик. – Даже моему ангельскому терпению есть предел! На выход, я сказал!

Два-три раза он саданул кулаком по столу, в дверях кухни появились Игнац и Смут. Парень был смертельно бледен, однако меня больше встревожил Смут. В лице его читались злость и досада, но он был странно спокоен, словно знал, что надо делать.

– Уходи! – Я схватил мужика за рукав. Он меня отшвырнул, и я, запнувшись о ковер, грохнулся навзничь, сильно ушибив локоть.

– Я никуда не пойду! – тоненько крикнул Игнац, точно объятый ужасом ребенок. Смут скрылся в кухне.

Дамир усмехнулся и пощечиной сбил сына с ног, потом за шкирку его поднял и вновь наградил оплеухой.

– Ты будешь делать, что я прикажу.

Он потащил парня к выходу, свободной рукой отпихнув Бастиана, попытавшегося его остановить. В углу комнаты я углядел клюшку для хёрлинга с красно-белой эмблемой – корабль, проплывающий меж двух башен; видимо, Смут почему-то решил сохранить ее как память об Ирландии. Схватив клюшку, я ринулся на сутенера. Тот обернулся и, толкнув Игнаца на пол, оскалился, точно зверь.

– Ну давай! – поманил он меня. – Врежь мне, если хватит духу!

Пытаясь выглядеть грозно, я ударил его по плечу, но ему это было что слону дробина. Он сбил меня с ног, легко вырвал клюшку из моих рук и, переломив ее через колено, отшвырнул в сторону. Мне стало по-настоящему страшно. Он запросто мог в одиночку расправиться с нами. Но и безропотно отдать Игнаца я не мог. Я увидел, что Бастиан изготовился к драке. Он был силен, хотя такого бугая ему, конечно, не одолеть.

– Не надо! – крикнул я, но сутенер уже врезался в него всей своей тушей. – Бастиан!

Громила вздернул его на ноги, и после следующего удара мой друг, вылетев в коридор, покатился вниз по лестнице.

– Все, будет! – гаркнул Дамир. – Игнац, марш за мной! Усек?

Тот посмотрел на меня и печально кивнул:

– Хорошо, я иду. Только больше никого не трогай.

Сутенер шагнул ко мне, распростертому на полу.

– На том и покончим, – негромко сказал он. – Еще раз сунешься к моему парню, оторву башку и сброшу в канал, понял?

От страха онемевший, я только сглотнул, однако поразился тому, как резко вдруг изменилось его лицо. Секунду назад оно выражало злобную угрозу, а теперь – боль и недоумение. Я перевел взгляд на Игнаца – мальчишка зажал ладонями рот. Дамир потянулся рукой за спину, словно желая что-то достать, однако ноги его подломились и он, пытаясь ухватиться за стол, со стоном рухнул на пол возле меня. Я отпрянул в сторону. Гигант упал ничком, из спины его торчал нож. Над ним стоял Смут.

– Уходите, – спокойно сказал он.

– Что ты наделал, Джек! – крикнул я.

– Уходите, оба. Убирайтесь.

Я кинулся к двери – внизу лестницы Бастиан с трудом вставал на ноги, держась за голову. Игнац глянул на отца, открытые глаза которого невидяще смотрели в пространство. Всего один точный удар ножом – и он покойник.

– Я не мог допустить, чтоб это повторилось, – тихо сказал Смут.

– Что – повторилось? – заполошно спросил я. – Господи, ты его убил. Что нам делать?

К моему изумлению, Смут был абсолютно спокоен. И даже улыбался.

– Я знаю, что делать, – сказал он. – Вы здесь не нужны. Уходите, понятно? Вот ключ от бара. Заприте дверь снаружи и бросьте ключ в почтовый ящик.

– Но как же…

– Валите! – брызгая слюной, заорал Смут. – Я знаю, что делаю.

Мне ничего не оставалось, как взять за руку ошеломленного Игнаца и сойти вниз. Бастиан сидел на стуле.

– Что там случилось? – простонал он.

– Потом расскажу, – сказал я. – Вставай, надо уходить.

– Но…

– Скорее! – Игнац помог ему подняться. – Уходим, иначе будет поздно.

И мы ушли. Как велел Смут, заперли дверь и бросили ключ в почтовый ящик. Через двадцать минут мы были дома, но полночи не спали, снедаемые виной, страхом и волнением. Потом Бастиан и Игнац улеглись, а я, поняв, что все равно не усну, вышел на улицу, по мосту пересек Амстел и добрался до канала Херенграхт как раз в тот момент, когда к бару «У Макинтайра» подъехала машина, судя по рекламе на бортах, арендованная. В лунном свете было видно, как из нее вышла темная фигура, открыла багажник, затем трижды стукнула в дверь бара. Смут впустил гостя внутрь, а через минуту-другую они вынесли нечто вроде тяжелого скатанного ковра. Рулон, в котором, конечно, был труп сутенера, эти двое затолкали в багажник и, захлопнув крышку, сели в машину.

Всего на секунду лицо водителя оказалось в лунном свете. Возможно, мне почудилось, но в тот момент я был уверен, что помощник Смута – женщина.

1987

Пациент № 741

Пациент № 497

Каждую среду в одиннадцать дня я выходил из нашей квартиры на 55-й Западной улице и шел в сторону площади Колумба, где спускался в подземку и, проехав сорок один квартал, через Центральный парк шагал к медицинскому комплексу Маунт-Синай. Торопливо выпив кофе, лифтом я поднимался на седьмой этаж, где отмечался у Шаниквы Хойнс – чрезвычайно ревностной и властной медсестры, отвечавшей за волонтерскую программу и внушавшей мне неподдельный ужас. В свой первый день я очень нервничал, даже забыл пообедать, а потому стянул с ее стола шоколадный батончик, за что получил выволочку и вышел из доверия окончательно.

Всякий раз Шаниква, член разраставшейся команды Бастиана, встречала меня вопросом: «Вы уверены, что нынче к этому готовы?» – и, получив утвердительный ответ, из не уменьшавшейся кипы историй болезни брала список больных. Пробежав по нему пальцем, она называла два номера – палаты и пациента, которого мне предстояло навестить, – после чего просто отворачивалась, тем самым выпроваживая меня из кабинета. Обычно пациентов седьмого этажа вообще никто не посещал (в те дни даже некоторые сотрудники клиники боялись к ним приближаться, а профсоюз уже задавался вопросом, следует ли медперсоналу подвергать себя опасности), но больные, отчаявшиеся и одинокие, вносили свои имена в список желающих провести час в обществе волонтера. Предсказать исход таких посещений было невозможно: иногда благодарный больной горел желанием рассказать всю свою жизнь, а порой обрушивал на тебя весь гнев, припасенный для родственников.

Пациентом № 497 из палаты № 706 оказался мужчина за шестьдесят с чрезмерно пухлым ртом. Окинув меня настороженным взглядом, он тяжело вздохнул и уставился на Центральный парк за окном. Две капельницы возле кровати неустанно питали его физраствором, провода от монитора сердечной деятельности, тихо пикавшего в углу палаты, жадными пиявками скрывались под его сорочкой. Больной был бледен, но никаких пятен на его лице я не заметил.

– Меня зовут Сирил Эвери, – представился я и, постояв у окна, сел на стул, который придвинул ближе к кровати. В жалкой попытке замены рукопожатия я хотел похлопать больного по руке, но он ее отдернул. Бастиан подробно рассказал мне, как передается вирус, однако всякий раз я нервничал, что, видимо, отражалось на моем лице, невзирая на все старания выглядеть браво. – Я волонтер медицинского центра Маунт-Синай.

– И пришли меня навестить?

– Да.

– Очень любезно. – Больной смерил меня взглядом, явно осуждая мой невзрачный наряд. – Вы англичанин?

– Нет, ирландец.

– Еще хуже, – махнул он рукой. – Моя тетка вышла за ирландца. Жуткую сволочь, воплощение шаблонного представления о вашей нации. Вечно пьяный, вечно бьет жену. За восемь лет заделал ей девять детей. Вот животное, согласитесь?

– Не все ирландцы такие, – сказал я.

– Я никогда их не любил. – Он покачал головой, а я отвернулся, заметив на его подбородке блестевшую слюну, похожую на след улитки. – Выродки. О сексе не говорят, но только о нем и думают. Ни одна нация на планете так не зациклена на сексе, если вам угодно мое мнение.

У него был выговор коренного ньюйоркца из Бруклина, и я пожалел, что в заявке на визит он не упомянул о своих расовых предубеждениях, избавив нас обоих от массы неприятностей.

– Вы бывали в Ирландии? – спросил я.

– Бог ты мой, я был везде. Объездил весь свет. Мне известны закоулки и укромные бары в городах, о которых вы даже не слыхали. А теперь я здесь.

– Как вы себя чувствуете? Вам что-нибудь нужно?

– А как, по-вашему, я себя чувствую? Как будто уже помер, а сердце все гоняет кровь, чтоб еще меня помучить. Подайте воды, пожалуйста.

С прикроватной тумбочки я взял поильник.

– Повыше! – Он принялся сосать через соломинку. За толстыми губами в белом налете я видел желтые зубы, накренившиеся вглубь рта. Пока больной втягивал воду, что требовало от него неимоверных усилий, он не сводил с меня взгляда, в котором полыхала беспримесная ненависть.

– А вы трусите. – Больной оттолкнул поильник.

– Ничуть.

– Трусите. Боитесь меня. И правильно делаете. – Он натужно рассмеялся. – Вы гомик?

– Нет. Я гей, если вам интересно.

– Я догадался. В глазах у вас что-то такое. Как будто вам страшно, что перед вами ваше собственное будущее. Как вас там, Сесил?

– Сирил.

– Самое педрильское имя. Вылитый персонаж романа Кристофера Ишервуда[46].

– Я не педик, – повторил я. – Говорю же, я гей.

– Есть разница?

– Да, есть.

– Давайте-ка, Сирил, я кое-что вам скажу. – Больной попытался сесть повыше, но не сумел. – Голубизной меня не удивишь. Ведь я работал в театре. Там все говорили, со мной что-то не так, потому что я люблю шахну. А теперь из-за этой болезни меня считают гомиком. Мол, все годы я это скрывал, а я ни черта не скрывал. И теперь не знаю, что меня тревожит больше – что я прослыл педерастом или что меня считают трусом, которому не хватило духу в том признаться. Уверяю вас, имей я этакую склонность, я был бы лучшим пидором на свете. Уж я не стал бы врать.

– Вам так важно, что о вас думают? – Я уже устал от нападок, но решил не поддаваться на провокации. Ведь именно этого он и хотел – вытурить меня и вновь страдать из-за того, что его все бросили.

– Важно, если ты на больничной койке и из тебя по капле утекает жизнь. Сюда суются только врачи, няньки и доброхоты, которых раньше ты в глаза не видел.

– А родные? У вас есть…

– Заткнитесь.

– Ладно.

– Есть жена, – помолчав, сказал больной. – Два года я ее не видел. И четыре сына. Один эгоистичнее другого. Наверное, я сам во всем виноват. Я был паршивым отцом. Но покажите мне успешного профессионала, который вместе с тем примерный семьянин.

– Они вас не навещают?

Он покачал головой:

– Для них я уже умер. Как только мне поставили диагноз. Всем знакомым они сказали, что в круизе по Средиземноморью у меня случился инфаркт и я похоронен в море. Нельзя не восхититься их изобретательностью. – Он усмехнулся и тихо добавил: – Но это неважно. Они вправе меня стыдиться.

– Нет, – сказал я.

– Самое смешное, что за сорок лет я перетрахал уйму баб и ни разу ничего не подцепил. Ничего. Даже когда служил на флоте, а уж там к демобилизации почти все наполовину состоят из пенициллина. Но, видно, как веревочке ни виться, и если уж я что-то подхватил, то не какую-нибудь мелочь. А все из-за вашей братии.

Я прикусил губу. Знакомая песня: натурал винит гомосексуалистов в том, что они – источник болезни и разносчики вируса. По опыту я знал, что спорить бесполезно. Человек не видит дальше своего страдания. А почему он, собственно, должен что-то видеть?

– Чем вы занимались в театре? – Я постарался сменить тему.

– Я хореограф. – Больной усмехнулся. – Знаю, что вы подумали – на весь Нью-Йорк единственный хореограф-натурал, да? Но это правда. Я работал со всеми великими творцами – композитором Ричардом Роджерсом, драматургом Стивен Сондхаймом, режиссером Бобом Фоссом. Недавно Боб меня навестил, только он, больше никто. Мило с его стороны. Другие не удосужились. Все эти юные красотки. За рольку в кордебалете они были готовы на что угодно, и я им охотно потакал. Не подумайте, что я отбирал танцовщиц через постель. В том не было нужды. Сейчас это трудно представить, но когда-то я был чертовски хорош собой. Девицы висли гроздьями. Только выбирай. И где они теперь? Боятся близко подойти. Или тоже думают, я умер. Сынки укокошили меня лучше СПИДа. По крайней мере, они это сделали быстро.

– Я редко бываю в театре, – сказал я.

– Значит, вы мещанин. Но уж в кино-то, я уверен, ходите?

– Да, – признался я. – Довольно часто.

– У вас есть друг?

Я кивнул, не уточняя, что речь о заведующем отделением инфекционных болезней и одновременно его лечащем враче, которого он не раз видел. С самого начала Бастиан строго-настрого наказал не посвящать пациентов в наши отношения.

– Изменяете ему?

– Нет, никогда.

– Да ладно.

– Правда.

– Какой же педик не гульнет налево? Нынче восьмидесятые.

– Я уже сказал, я не педик.

– Вот заладил-то, – отмахнулся больной. – Мой вам совет: оставайтесь таким правильным и надейтесь, что дружок вам под стать. Тогда, может, пронесет. Однако немыслимо, чтоб в Нью-Йорке нашли друг друга два голубых однолюба. Он-то, скорее всего, ходок.

– Он не такой, – возразил я.

– Все такие. Только одни лучше это скрывают.

Больной закашлялся, и я, отпрянув, машинально натянул на лицо маску, болтавшуюся на шее. Отдышавшись, он одарил меня презрительным взглядом:

– Засранец.

– Простите. – Покраснев, я сдернул маску.

– Ерунда. На вашем месте и я бы себя так вел. Я бы вообще сюда не явился. Кстати, а почему вы здесь? Зачем вам это? Вы меня не знаете, на кой вам ко мне приходить?

– Я хочу чем-нибудь помочь.

– Или посмотреть на умирающего. Вас это заводит, что ли?

– Нет, нисколько.

– Когда-нибудь видели, как человек умирает?

Я задумался. Да, я видел несколько смертей: исповедника на Пирс-стрит, моей первой невесты Мэри-Маргарет Маффет и отца Игнаца. После той кошмарной ночи мы решили покинуть Голландию навсегда. Но я не видел, как умирают от СПИДа. Пока что.

– Нет, – сказал я.

– Тогда не пропустите зрелище, приятель, мне осталось недолго. Как и всем другим. По-моему, наступает конец света. И благодарить за это надо таких, как вы.

Три типа лжи

Мы сидели в ресторане на 23-й улице, неподалеку от дома-утюга. В окно просматривался Мэдисон-сквер, где недавно старуха плюнула мне в лицо, увидев, как под влиянием минуты Бастиан обнял меня за плечи и чмокнул в щеку.

– Чтоб вы сдохли, спидоносы сраные! – орала эта баба, еще заставшая, вероятно, Великую депрессию. В голосе ее было столько злобы, что прохожие останавливались и смотрели на нас.

Я бы держался подальше от этих мест, но Алекс, приятель и коллега Бастиана, не ведавший о том случае, заказал столик именно здесь.

Я постарался изгнать неприятное воспоминание, тем более что Кортни, жена Алекса, была жутко расстроена – нынче ее обошли с продвижением по службе. Они с Алексом были уверены, что должность достанется ей, и теперь ужин, замышлявшийся как торжество, превратился в этакие поминки.

– Наверное, я уволюсь. – Кортни понуро ковыряла вилкой еду, к которой почти не притронулась. – Займусь чем-нибудь полезным. Стану нейрохирургом или мусорщиком. Все строилось на том, что я буду ведущим корреспондентом в Белом доме, и что теперь? Столько сил вгрохано на нужные связи. А эта скотина отдает место парню, который в газете меньше года и без шпаргалки не скажет, кто у нас министр сельского хозяйства. Ужасная несправедливость, вот что это такое.

– И я не знаю, кто заведует сельским хозяйством, – признался Алекс.

– Тебе это не нужно, ты не репортер, – сказала Кортни и, разумеется, тихо добавила: – Ричард Линг, вот кто.

– Ты с редактором говорила? – спросил я.

– А то. Правда, это больше походило на свару: ор, мат-перемат – в общем, от души. Кажется, я чем-то швырнула.

– Чем?

– Цветочным горшком. В стену. И тем самым дала повод сказать, что для такой ответственной должности я недостаточно владею собой.

– Почему он так решил? – рискуя жизнью, пошутил Бастиан.

– Ничего смешного! – Кортни ошпарила его взглядом. – Он даже не смог привести вескую причину моего отвода. Вернее, мог, но не стал. А я-то знаю, в чем дело. На него надавили из Белого дома. Меня там не хотят. Свита Рейгана считает меня несносной. Невероятно, что он сдался, вот и все. Что стало с журналистской порядочностью?

– Бывает, трудно поверить во что-то ложное, – сказал Алекс.

– Но здесь-то одна правда. Все так и есть. Я это в лоб ему сказала, и он не смог возразить. Даже прятал глаза, говнюк. Только мямлил, что, мол, вынужден поддерживать отношения с власть имущими, а потом заткнулся.

– А какой он, Рейган? – спросил Бастиан. В отличие от меня, он интересовался политикой и ежедневно читал газеты. – На самом деле такой тупица, как о нем говорят?

– Вовсе нет, – покачала головой Кортни. – Тупицы не становятся президентами Соединенных Штатов. Возможно, он не так умен, как его предшественники, но далеко не дурак. И в чем-то очень смекалист. Он знает, что делает. Обаятельно выбирается из сложных ситуаций. За это народ его любит. И все ему прощает.

– Я даже не могу представить, что вдруг встретился с Рейганом, – сказал я. – Весь мой опыт исчерпывается случаем, когда пресс-секретарь ирландского премьер-министра расквасил мне нос. Меня выручила парламентская буфетчица.

– А чем ты так не угодила Рейгану? – спросил Бастиан, еще не слышавший эту историю.

– Наверное, не стоит это ворошить, – тихо сказала Кортни. – Я просто выпускаю пар, а вам с Алексом ни к чему говорить о работе.

– Какое отношение это имеет к нашей работе? – удивился Бастиан.

– На пресс-конференции Кортни спросила президента, что он думает об эпидемии СПИДа, – пояснил Алекс, – а журналистам строго-настрого запретили касаться этой темы.

– И что он ответил?

– Ничего. Сделал вид, будто не слышал моего вопроса.

– Может, и вправду не слышал, – сказал я. – Возраст-то преклонный. Кажется, ему под восемьдесят.

– Все он слышал.

– Он включил слуховой аппарат?

– Слышал все прекрасно!

– Может, не вставил батарейки?

– Сирил!

– И что, он просто игнорировал вопрос? – спросил Бастиан.

– Посмотрел на меня и чуть усмехнулся, как обычно бывает, когда мысли его совсем о другом и ты понимаешь, что сейчас он бы охотнее оседлал лошадку на своем ранчо в Вайоминге, а не стоял тут перед кучкой репортеров. Потом он ткнул пальцем в кого-то из «Вашингтон пост», и его спросили о навязшем в зубах деле Иран-контрас[47]. Но мой-то вопрос был гораздо острее. Об этом почти не пишут.

– Знаешь, тут Рейган нам не помощник, – сказал Алекс. – Через полтора года выборы, в Белый дом придет Дукакис, или Джесси Джексон, или Гэри Харт. Вот тогда будет больше шансов, что нас услышат. Рейган терпеть не может геев, это всем известно. Он даже не хочет признать, что они существуют.

– Общество не одобряет такой образ жизни, и я тоже. – На мой взгляд, я очень похоже изобразил американского президента. Только сейчас я заметил, что за соседним столиком на нас брезгливо косятся.

– К черту общество! – сказала Кортни. – Что оно для нас сделало?

– Маргарет Тэтчер говорит, общества нет вообще, – поделился я. – Мол, есть только индивиды, объединенные в семьи.

– Да пошла она! – отмахнулась Кортни.

– Вот что интересно: до того как заняться политикой, Рейган долго работал в кино и на телевидении, – сказал Бастиан. – А ведь там полно гомосексуалистов.

– Наверное, он не умел их распознать, – предположил Алекс. – Говорят, актер Чарлтон Хестон знать не знал, что Гор Видал написал о любви между Бен-Гуром и Мессалой[48]. Думал, они просто друзья еще с иерусалимского детсада. Вероятно, и Рейган был в неведении. Неужели к нему никто не приставал?

В этот момент я пригубил бокал и чуть не прыснул вином на стол. Дама за соседним столиком презрительно покачала головой, а муж ее произнес, громко и напористо:

– Воистину великий американец!

– И про Рока Хадсона[49] президент не знал? – спросил Бастиан, не замечая реакции наших соседей. – Ведь они, кажется, были друзья?

– Дружили долго, но, когда Хадсон умер, Рейган не проронил ни слова, – сказал Алекс. – Видимо, он считает, что болезнь косит только гомосексуалистов, а это совсем неплохо. Первый случай в Америке был зафиксирован шесть лет назад, но президент словно воды в рот набрал. На публике он ни разу не произнес «ВИЧ» и «СПИД».

– Ну вот, пошла я к главе администрации, – продолжила рассказ Кортни, – и он ясно дал понять, что в президентской повестке тема эта отсутствует. Не для протокола он сказал, что правительство никогда не выделит значительные средства на исследование болезни, которую большинство населения считает недугом гомосексуалистов. Нормальные люди не любят педерастов, ухмыльнулся он, будто не понимая, чего я так хлопочу. И что теперь? – спрашиваю я. – Пусть все они перемрут, раз их не любят обыватели? Депутатов палаты представителей тоже не сильно жалуют, но никто не предлагает всех их поубивать.

– И что он ответил?

– Пожал плечами – мол, его это не колышет. Позже в тот день я шла в западное крыло – надо было проверить одну цитату, совсем из другой оперы – и вдруг в коридоре столкнулась с Рейганом. Наверное, он забыл, что нынче мы уже виделись, я подкинула ему пару пустячных вопросиков, а потом спросила, знает ли он, что за время его президентства в США зафиксировано более двадцати восьми тысяч случаев СПИДа, из них почти двадцать пять тысяч со смертельным исходом. Я сомневаюсь в точности этих данных, сказал он (Кортни еще лучше меня изобразила Рейгана), и потом, вы же знаете, что говорят о статистике.

– А что о ней говорят? – заинтересовался я.

– Я его перебила, чего он никак не ожидал, и спросила, не считает ли он, что его администрации следует серьезнее отнестись к пандемии подобного размаха и без всяких признаков снижения в обозримом будущем.

– Есть три типа лжи, – пояснил мне Алекс. – Ложь, наглая ложь и статистика.

– И он тебе ответил? – спросил Бастиан.

– Нет, конечно, – сказала Кортни. – Только крякнул, усмехнулся и тряхнул головой; вы, говорит, девчата из комнаты для прессы, в курсе всех сплетен, да? Потом спросил, видела ли я «Эпоху радио»[50] и что я думаю о Вуди Аллене. Ведущий кинорежиссер? И задумчиво так поскреб подбородок. В мое время, говорит, этот парень сидел бы в отделе писем. В общем, пропустил мой вопрос мимо ушей, а тут еще примчался пресс-секретарь: господин президент, вас ждут в Овальном кабинете. Когда Рейган ушел, пресс-секретарь меня обматерил и пригрозил лишить аккредитации.

– Думаешь, это он нажал на редактора? – спросил Бастиан. – Решил тебя наказать?

– Он либо кто-то из администрации. Понимаешь, они не хотят, чтоб кто-нибудь ворошил эту тему. Особенно тот, кто с ней близко связан, поскольку замужем за врачом, который занимается СПИДом и может служить информатором об истинном положении дел.

– Пожалуйста, не называй меня так, – сморщился Алекс. – Терпеть не могу это слово. В нем что-то уничижительное.

– Но ведь так оно и есть. По сути. Вы оба – информаторы. И нечего подслащивать пилюлю.

– Думаю, ничего не изменится, пока общество не осознает, что этой болезни подвержены все, независимо от сексуальной ориентации. – Бастиан отложил вилку и нож. – Сейчас в нашем центре лежит один пациент. № 741. Алекс, ты его знаешь, да? (Тот кивнул.) Ты его навещал, Сирил?

– Нет. – Я прекрасно помнил номера своих подопечных, они словно впечатались в мозг, но из восьмой сотни еще ни с кем не встречался.

– Год назад его направила ко мне врач из вашингтонской клиники имени Уолта Уитмена и Мэри Уокер. Больной жаловался на сильные головные боли и неуемный кашель. Антибиотики не помогали. Врач сделала кое-какие анализы, возникли подозрения, и она направила его ко мне на консультацию. Едва я его увидел, тут же понял, что врач не ошиблась, но не стал понапрасну тревожить парня – абсолютную уверенность могли дать только специальные тесты.

– Молодой? – спросила Кортни.

– Нашего примерно возраста. Холост, детей нет, однако натурал. От него исходила этакая надменная уверенность, свойственная симпатичным парням традиционной ориентации. Он поведал, что всегда много путешествовал и, вероятно, где-то подхватил клеща, малярию или что-нибудь в этом роде. Я спросил, активна ли его половая жизнь. Он рассмеялся нелепости моего вопроса. Конечно, сказал он, в этом я активен с юных лет. Много ли было партнерш, спросил я, и он пожал плечами – сбился со счету. «Связи с мужчинами?» – задал я следующий вопрос, и он затряс головой, глядя на меня как на сумасшедшего. «Я что, похож на голубого?» – удивился он, но я не стал отвечать. Через неделю он пришел за результатами анализов. Я его усадил и сказал, что, к сожалению, в его крови обнаружен вирус иммунодефицита, атаки которого какое-то время мы будем успешно отражать, но есть большая вероятность того, что через несколько месяцев он разовьется в полномасштабную болезнь, на сегодня, как известно, неизлечимую.

– Знаешь, сколько у меня было таких разговоров? – сказал Алекс. – Только в этом году семнадцать. А сейчас еще апрель.

Я вдруг вспомнил давний эпизод: в день моей свадьбы я сижу в кафе в районе Ренела, приглядываю за девятилетним парнишкой, пока его мать, заведующая парламентским буфетом, названивает в «Аэр Лингус», пытаясь забронировать билет в Амстердам. «Тебе не говорили, что ты чудаковат?» – спросил я. «Только в этом году – девятнадцать раз. А сейчас еще май».

– И как пациент № 741 это воспринял? – спросила Кортни. – Слушай, нельзя назвать его имя, что ли? А то мы как будто в научно-фантастическом фильме.

– Нельзя категорически. Воспринял он плохо. Посмотрел на меня, словно я затеял идиотский розыгрыш, потом весь затрясся и попросил воды. Я вышел из кабинета, а когда вернулся, он лихорадочно листал свою историю болезни, лежавшую на моем столе. Он не врач и, конечно, ничего там не понял, но как будто хотел доказать, что я ошибся. Я забрал папку, дал ему воды. Его так колотило, что он весь облился, пока пил. Потом немного успокоился и сказал, что наверняка я поставил неверный диагноз, а потому он требует заключение другого врача. Вы в своем праве, ответил я, но это ничего не изменит. Мы проводим специальные тесты на вирус, поэтому никаких сомнений не остается. Мне очень жаль.

Я сочувственно покачал головой и, оглядевшись, снова поймал брезгливые взгляды наших соседей. Лысый мужчина лет пятидесяти с лишним, объедавшийся огромным стейком с кровью, посмотрел на меня с неприкрытой ненавистью и что-то сказал своим сотрапезникам.

– И все равно пациент № 741 не мог принять правду, – рассказывал Бастиан. – Он спрашивал о лучшем враче в этой области и лучшей клинике, он был уверен, что кто-то ему поможет, докажет мою неправоту. Послушайте, у меня не может быть этой болезни! Схватив за плечи, он меня тряс, словно пытаясь вдолбить истину. Разве я похож не педераста? Я же нормальный!

– Ну вот вам! – Кортни всплеснула руками. – Полное невежество. Никакого понимания.

– Но потом он все же примирился? – спросил я.

– А куда денешься? – Бастиан погладил мою ладонь. Алекс и Кортни были нашими близкими друзьями, но я заметил, что подобная нежность их покоробила. – Ничего другого ему не оставалось. Вы должны связаться со всеми женщинами, с кем у вас была близость, сказал я, и уведомить, что им необходимо провериться. Бог с вами, ответил он, я не знаю не то что телефонов, а даже имен половины тех дамочек, с кем переспал за последний год. Затем попросил сделать ему переливание крови. Слейте всю мою кровь и замените ее хорошей. Глупости, сказал я, это не поможет. Но я же не пидор! – все повторял он.

– Где он сейчас? – спросил я.

– В нашем центре. Ему осталось недолго. Его к нам положили недели две-три назад, сейчас это всего лишь вопрос времени. А тогда мне пришлось вызвать охрану. Он обезумел. Вытащил меня из-за стола, припер к стене…

– Что-что? – изумился я.

– Припер к стене. Обозвал грязным пидором, меня, мол, нельзя подпускать к пациентам, потому что я сам их заражаю.

– О господи! – вздохнула Кортни.

– Он тебя ударил? – спросил я.

– Нет. Да это все было год назад. Я крупнее и сильнее, мог бы запросто его свалить, но сдержался, постарался успокоить и объяснить, что злобой горю не поможешь. Он меня выпустил, рухнул на стул и заплакал: боже мой, что скажут дома! что обо мне подумают!

– Откуда он родом? – спросила Кортни.

Бастиан замешкался и посмотрел на меня:

– Представляешь, он ирландец.

– Шутишь? Я не слежу за новостями из Ирландии. Неужели и там болеют СПИДом?

– Им болеют везде, – сказал Алекс. – В других местах болезнь не приобрела такой размах, но случаи есть повсюду.

– Почему он не захотел умереть дома? – спросил я. – Почему остался в Америке?

– Сказал, не желает, чтоб родные узнали. Лучше, мол, умереть в одиночестве, чем открыть правду.

– Видали? – сказал я. – Эта сволочная страна ничуть не меняется. Всё тайком да украдкой.

К нашему столику подошел официант, смахивавший на музыканта группы «Бон Джови»: огромный начес, кожаная жилетка на голое тело, открывавшая мохнатую грудь.

– Как вам ужин? – спросил он, нервно улыбаясь. – Я вот тут оставлю, рассчитайтесь поскорее. – Средь тарелок официант пристроил маленький серебряный поднос и нацелился уйти.

– Погодите, – остановил его Алекс. – Никто не просил счет. У нас еще десерт и кофе.

– Извините, надо подготовить этот столик. – Официант стрельнул взглядом в наших соседей. – Мы не ожидали, что вы так задержитесь.

– Мы здесь меньше часа, – сказал я.

– И еще не добрались до десерта и кофе, – нахмурилась Кортни.

– Если угодно, я организую вам кофе на вынос.

– Нет, не угодно! – отрезала Кортни. – Боже ты мой!

– Заберите счет, а мы, как надумаем, закажем еще что-нибудь, – сказал Бастиан.

– Не могу, сэр. – Официант озирался, ожидая подкрепления. От бара за происходящим наблюдала пара его коллег. – Столик заказан другими гостями.

Я оглядел зал:

– И где же они?

– Еще не прибыли. Но будут с минуты на минуту.

– Я вижу четыре пустых столика, – сказала Кортни. – Посадите ваших гостей за любой из них.

– Они просили именно этот.

– Тогда им не повезло, – сказал Алекс. – Потому что он уже занят.

– Прошу вас. – Официант опять покосился на наших соседей, которые, ухмыляясь, наблюдали за сценой. – Не устраивайте скандал. Подумайте о других посетителях.

– Да что ж такое-то! – Закипая, Бастиан бросил салфетку на стол. – Вы нас гоните, что ли? Почему? За что?

– На вас жалуются, – сказал официант.

– Из-за чего? – опешил я.

– Делайте, что сказано, и валите отсюда к чертовой матери! – донесся голос от соседнего столика. Во взгляде пожирателя стейка плескалось омерзение. – Люди хотят спокойно поужинать, им противно слушать вашу нескончаемую болтовню о педрильской заразе. Если уж ее подхватили, вас вообще нельзя сюда пускать.

– Никто ничего не подхватил, кретин! – заорала Кортни. – Эти люди – врачи! Они помогают жертвам СПИДа!

– Вряд ли слово «жертва» тут уместно, – набычилась спутница толстяка. – Какая жертва, если сам напросился.

– Что за хрень? – Я бы рассмеялся, не будь так ошарашен ее словами.

– Официант, выкиньте их тарелки и приборы, – сказал толстяк. – Ими нельзя больше пользоваться. И я рекомендую вам надеть перчатки.

Бастиан встал и направился к его столику. Официант испуганно отпрянул, мы с Алексом вскочили, не зная, что делать в такой ситуации.

– Лучше уйдем. – Кортни схватила Бастиана за рукав. – Только не думайте, что мы оплатим счет, – сказала она официанту. – Сверните его трубочкой и засуньте себе в одно место.

– Ты что, совсем уже? – Бастиан пихнул толстяка в грудь. Стал заметен его голландский акцент – так бывало, когда он злился всерьез. Я боялся этих проявлений и называл их «страшным тоном». – Буровишь невесть что. Поищи в себе хоть каплю человечности.

– Иди на хер отсюда, пока я полицию не вызвал! – Жирный ничуть не испугался, что Бастиан моложе, крепче и выше ростом. – Забирай своих дружков и валите в Вест-Виллидж, там таким уродам самое место.

Бастиана трясло, изо всех сил он сдерживался, чтоб не выкинуть толстяка в окно. Наконец овладев собою, развернулся и пошел к выходу. Под взглядами посетителей ресторана мы вышли на улицу в бликах огней из угловых окон «утюга».

– Сволочи. – Бастиан зашагал к бару. Всем нам хотелось напиться. – Подонки. Запоют по-другому, случись это с ними. Хорошо бы. От всей души им этого желаю.

– Ты это сгоряча. – Я его обнял и притянул к себе.

– Нет. – Бастиан вздохнул и ткнулся головой мне в плечо. – Пожалуй, не сгоряча.

Пациент № 563

Юноша, осипший, как после долгого молчания, попросил не раздергивать шторы. Однако в палате № 711 и так хватало света, чтобы его разглядеть. Ему было лет двадцать, но весил он не больше ста фунтов. Лежавшие поверх одеяла руки с исхудавшими пальцами и остро торчавшими локтями были точно палки. Ввалившиеся щеки и обтянутый кожей бугристый череп наводили на мысль о чудище из романа Мэри Шелли, темные язвы на шее и над правым глазом пульсировали, точно живые.

Всякий раз Шаниква предупреждала: станет нехорошо, уходите, пациент не должен видеть ваше отвращение, но я еще ни разу не спасался бегством. Сегодня она настояла, чтобы я надел халат и маску, и я последовал ее наказу, хотя кровать пациента была затянута белым пластиковым пологом, что напомнило сцену из фильма «Инопланетянин»: пришелец при смерти, дом Эллиота окружен санитарным кордоном. Назвавшись, я объяснил цель своего прихода; больной кивнул и раскрыл глаза шире, словно так пытаясь вобрать в себя больше жизни. Потом заговорил, но речь его казалась продолжением затяжного приступа кашля.

– Я вам рад. Меня редко навещают. Уже давно никто не приходит, кроме больничного священника. Он заглядывает каждый день. Я сказал, что я неверующий, а он все равно приходит.

– Хотите, чтоб он прекратил свои визиты? Если так…

– Нет, пусть ходит, – поспешно сказал больной.

– Ну ладно. Как вы себя чувствуете сегодня?

– Словно конец уже близок. – Он засмеялся, но смех его перешел в кашель, длившийся больше минуты. Меня прошиб холодный пот. Успокойся, приказал я себе, нельзя заразиться, просто находясь рядом с больным.

– Вы не хотите назваться? – спросил я. – Это совсем не обязательно. Вас мне представили как пациента № 563.

– Филип, – сказал он. – Филип Дэнли.

– Рад знакомству, Филип. Уход за вами хороший? Я очень сочувствую вашей беде.

Больной прикрыл глаза, и я подумал, что он задремал, но тут он снова взглянул на меня и глубоко-глубоко вздохнул. Я представил его грудь с выпирающими ребрами.

– Вы живете в Нью-Йорке? – спросил я.

– В Балтиморе. Бывали там?

– В Штатах я не был нигде за пределами Манхэттена.

– Раньше я думал, что путешествовать бессмысленно. Вот только Нью-Йорк мечтал повидать. С самого детства.

– И когда приехали впервые?

– Два года назад. Поступил на филфак Нью-Йоркского университета.

– Ох ты! – удивился я. – У меня там знакомый учится.

– Как его зовут?

– Игнац Криж. Наверное, вы его не знаете, он года на два постарше…

– Я знаю Игнаца, – улыбнулся Филип. – Он чех, верно?

– Словенец.

– Ах да. А вы откуда его знаете?

– Я один из его опекунов. Неофициальный, но семь лет назад так оно вышло. Сейчас-то, в двадцать два года, опекун ему не нужен. Но живет он вместе со мной и моим другом.

– Я думаю, Игнац станет знаменитым писателем.

– Возможно. Только он, по-моему, за славой не гонится.

– Я не о том. Я хочу сказать, он будет очень успешным. Замечательный парень. Я читал его рассказы. Все говорят, он необыкновенно талантлив.

– Вам нравилось там учиться? – Я прикусил губу, сообразив, что задал вопрос в прошедшем времени, словно та часть его жизни сгинула безвозвратно. Как оно, собственно, и было.

– Очень. Я впервые уехал из Мэриленда. Наверное, я все еще в списке студентов. А может, уже отчислен, не знаю.

Теперь это, думаю, неважно. Родители не хотели, чтобы я уезжал. Говорили, меня ограбят, стоит мне выйти на улицу.

– И оказались правы?

– В каком-то смысле. Чем занимаетесь вы? Работаете в больнице?

– Нет, я волонтер.

– А в остальное время что делаете?

– Ничего особенного. По-моему, я превращаюсь в домохозяйку пятидесятых годов. У меня нет рабочей визы, поэтому трудоустроиться официально я не могу, но несколько вечеров в неделю подрабатываю в соседнем баре. Мой друг получает хорошие деньги, и я вроде как сижу на его шее. Потому и стал волонтером. Хочется сделать что-нибудь доброе.

– Вы гей? – спросил Филип.

– Да. А вы?

– Да. Иначе как, по-вашему, я здесь очутился?

– Но не потому, что вы гей. Это не причина.

– Как раз причина.

– Нет. В этом отделении полно натуралов.

– Именно что причина, – упорствовал Филип.

Я взял стул и подсел к его кровати. Болезнь изуродовала его лицо и тело, но я видел, что раньше он был очень симпатичный. Темные волосы, сейчас под ноль стриженные, хорошо сочетались с синевой глаз, яркость которых недуг, как ни старался, не смог загасить.

– Помнишь, как в Рождество мы пошли кататься на санках с горы? – спросил Филип. – Ты сказал, если держаться крепко, не упадешь, а сам свалился и растянул лодыжку. Мама меня отругала и на неделю оставила без прогулок, помнишь?

– Это был не я, – мягко сказал я. – Наверное, вы говорите о вашем брате?

Филип вгляделся в меня и, нахмурившись, отвернулся:

– Да, я принял вас за Джеймса. Вы же не Джеймс?

– Нет, я Сирил.

– На холоде лодыжка все еще ноет?

– Нет, совсем зажила.

– Хорошо.

Вошла медсестра. Не глядя на нас, проверила показания монитора, заменила пакет в капельнице и ушла. На прикроватной тумбочке стопкой лежали книги – «Шум и ярость», «Правила виноделов»[51].

– Вы серьезный читатель, – сказал я.

– Конечно, я же изучаю литературу.

– Сами пишете, как Игнац?

– Нет, я хотел стать учителем. И сейчас хочу.

– Кажется, Энн Тайлер живет в Балтиморе? (Филип кивнул.) Кое-что я у нее читал. Мне очень понравилось.

– Один раз я ее видел, – сказал Филип. – Школьником я подрабатывал в книжном магазине. Она зашла что-нибудь купить в подарок на Рождество, и меня просто в жар бросило, до того я ее боготворил.

Я улыбнулся, а потом с ужасом заметил, что лицо его в слезах.

– Извините, – сказал Филип. – Вам лучше уйти. Незачем смотреть, как я выставляю себя дураком.

– Все в порядке. Никем вы себя не выставляете. Я даже представить не могу, каково вам. Может… – Я помешкал, сомневаясь, стоит ли спрашивать. – Не хотите рассказать, как вы здесь очутились?

– Знаете, это смешно. Вот говорят, при беспорядочных связях риск заразиться СПИДом гораздо выше. Угадайте, сколько у меня было связей?

– Теряюсь, – сказал я.

– Одна.

– О господи.

– Одна и всего один раз. За всю мою жизнь только один раз, но он-то и привел меня сюда.

Я молчал. А что тут скажешь?

– В Нью-Йорк я приехал девственником. Я был очень застенчив. В школе я влюблялся буквально в каждого мальчика, но не пытался с ними сблизиться и никому не говорил, что я гей. Если б это открылось, меня бы избили. А то и прикончили. Потому-то я и хотел учиться в Нью-Йорке. Может быть, там, думал я, начнется новая жизнь. Но это оказалось непросто. Первые полгода я сидел в своей комнате, дрочил, боялся сходить в какой-нибудь клуб или бар. И вот однажды решился. «А пошло оно все!» – сказал я себе. Там было здорово. Впервые в жизни я себя чувствовал в своей тарелке. Незабываемое ощущение. Как было трудно переступить порог и как потом стало легко. Я словно отыскал свое место. И пошел с первым, кто со мной заговорил. Он и был-то никакой. Старый. Годился мне в отцы. Он мне совсем не нравился. Но я отчаянно хотел распрощаться с невинностью, понимаете? И было страшно оставаться в клубе, порядков которого я не знал. Вот я и пошел с ним, и у нас была близость. Все длилось минут двадцать. Потом я натянул одежду и кинулся домой. Я даже имени его не узнал. И вот что вышло. Теперь я здесь. – Филип глубоко вздохнул и покачал головой. – Разве бывает что-нибудь хуже?

– Я вам сочувствую. – Я сунул руку под пластиковое покрывало и нащупал его ладонь. Кожа была такая тонкая, что, казалось, стисни я его пальцы – и они сломаются. – Мир – выгребная яма.

– Ты расскажешь маме? Скажи ей, если б можно было отмотать назад, я бы никогда этого не сделал.

– Я не Джеймс. – Я тихонько сжал его руку. – Я Сирил.

– Обещаешь рассказать?

– Обещаю.

– Хорошо.

Я убрал руку, он чуть шевельнулся в постели.

– Вы устали? – спросил я.

– Да. Пожалуй, мне надо поспать. Вы еще придете?

– Конечно. Если хотите, я приду завтра.

– С утра у меня лекции. – Глаза его закрывались. – Договоримся на субботу.

– Я навешу вас завтра. – Я постоял над ним, глядя, как он засыпает.

Эмили

Звуки из комнаты Игнаца возвестили, что там он не один, и сердце мое ухнуло глубже «Титаника», нашедшего покой на дне Атлантического океана. Я нарочно сильно хлопнул дверью и громко откашлялся, сообщая о своем приходе; ответом мне было сдержанное хихиканье, а затем пала тишина, под аккомпанемент которой я прошествовал в кухню.

Минут через пять, когда за столом я пил кофе, пролистывая забытый Бастианом журнал «Роллинг Стоун», вошла Эмили – босая, в небрежно застегнутой рубашке Игнаца, отчего грудь ее была выставлена на обозрение в несколько большем объеме, чем хотелось бы, и в джинсовых шортах, обрезанных опасно высоко. Волосы ее, обычно сколотые в подобие птичьего гнезда, сейчас растекались по плечам.

– Привет, мистер Эвери, – пропела она, направляясь к холодильнику.

– Я просил называть меня по имени.

– Не могу. – Эмили отмахнулась и скорчила рожицу, словно я сделал ей непристойное предложение. – Имя такое странное. Всякий раз вспоминаю бельчонка Сирила.

Я вздрогнул – двадцать восемь лет назад в баре «Палас» на Уэстморленд-стрит именно так меня дразнила Бриджит Симпсон. Она, Мэри-Маргарет и Брендан Биэн уже умерли. А Джулиан? Я понятия не имел, что с ним.

– Что случилось? – спросила Эмили. – У вас такое лицо, словно вы увидели призрака. Не собираетесь ли шлепнуться с инсультом? В вашем возрасте это не редкость.

– Глупости. Только перестаньте называть меня «мистер Эвери», ладно? А то я себя чувствую вашим отцом. Что вообще-то странно, поскольку я всего на десять лет старше вас.

– Разница немалая, – сказала Эмили. – А я не хочу быть излишне фамильярной и непочтительной.

– Разница точно такая же, как между вами и Игнацем, – заметил я. – Но он же не называет вас «мисс Митчелл», правда?

Она вскрыла упаковку с клубничным йогуртом и, глядя на меня с плохо скрытой насмешкой, облизала фольгу, испачкав губы.

– Называет, когда я велю. И потом, мистер Эвери, я старше Игнаца не на десять лет, а всего на девять. Напомните, сколько ему было, когда вы его приютили?

Я промолчал, потому что в кухню вошел Игнац. Он знал о моем отношении к Эмили и не любил, когда мы с ней цапались. Время шпильки было рассчитано точно.

– Привет, Сирил. – Игнац зажег огонь под чайником. – Я не слышал, как ты пришел.

– Да слышал ты, – пробурчал я.

– Ведь ты был занят другим, милый, – сказала Эмили, не поднимая глаз.

– Как нынче учеба? – Я хотел, чтобы она оделась либо вообще ушла. Или же опять сунулась к холодильнику, запнулась об отставший край линолеума и вывалилась из окна прямо на мостовую 55-й улицы.

– Хорошо. Я получил высший балл за работу о Льюисе Кэрролле. И за очерк о Йейтсе.

– Молодец. – Мне нравилось, что ирландская литература интересует его гораздо больше голландской или словенской. Он пробирался через самые крупные ирландские романы, хотя почему-то избегал творений Мод. Я уж хотел купить ему что-нибудь из ее книг (в «Стрэнде» первые издания ее романов продавались по весьма разумной цене), но не стал – вдруг ему не понравится силком навязанное чтение? – Любопытно взглянуть на твой очерк о Йейтсе.

– Это аналитическая статья, – покачала головой Эмили, словно говорила с неграмотным. – Обыватель в ней ничего не поймет.

– Я довольно хорошо справляюсь с трудными текстами, – сказал я. – Но если что, всегда можно заглянуть в словарь.

– Слово «аналитическая» означает другое. Ну что ж, дерзните.

– Напомните, что вы преподаете, Эмили? Женский вопрос?

– Нет, историю России. Но в курсе есть раздел о русских женщинах, если они вас интересуют.

– Удивительная страна. Цари, большевики, Зимний дворец и прочее. Наверное, вы много раз там бывали?

Эмили помотала головой:

– Нет, пока что ни разу.

– Не может быть!

– Зачем мне врать?

– Да нет, просто я удивлен. Если уж вас так привлекает Россия и ее прошлое, было бы естественно туда съездить и все увидеть собственными глазами. А то как-то странно.

– Что вам сказать? Вот такая я загадочная.

– Но вы, конечно, знаете русский язык?

– Нет. А вы?

– Разумеется, нет. Но я не преподаю его в университете.

– Я тоже. Я читаю курс российской истории.

– И все же это очень странно.

– Ничуть, если вдуматься. Вот Игнац интересуется ирландской литературой, однако никогда не был в Ирландии и не говорит по-ирландски.

– Но большинство ирландских авторов пишут на английском.

– В вашей стране угнетают национальных писателей?

– Нет.

– Тогда почему никто не пишет на ирландском?

– Нет, кое-кто пишет. – Я начал злиться. – Но эти книги не так широко известны.

– То есть продаются плохо. А вы, оказывается, выжига. Знаете, в прошлом году я прочла роман вашей матери. Ее-то книги продаются хорошо, верно?

– Приемной матери, – поправил я.

– Без разницы.

– Не скажите. Тем более что материнское чувство в ней было не так уж сильно.

– Вы читали «И жаворонком, вопреки судьбе…»?

– Разумеется, читал.

– Неплохо, да?

– По-моему, больше чем неплохо.

– В романе мальчик выведен настоящим монстром. Жуткий врун и подлиза. Неудивительно, что мать хочет его убить. Интересно, сюжет автобиографичен?

– А ты знаешь, что на факультете висит портрет Мод? – перебил нас Игнац.

– Правда? – удивился я.

– Да. На стене перед деканатом четыре портрета – Вирджиния Вульф, Генри Джеймс, Скотт Фицджеральд и Мод Эвери. Первые трое смотрят мимо камеры, и только твоя мать…

– Приемная.

– … глядит прямо в объектив. Вид у нее взбешенный.

– Очень на нее похоже.

– С сигаретой в руке она сидит возле окна в свинцовом переплете. На столе пепельница, полная окурков.

– Это ее кабинет на Дартмут-сквер, – сказал я. – Вечно в клубах дыма. Она не любила открывать окно. Дом моего детства. Мод ужаснулась бы, что в университете повесили ее портрет, пусть даже рядом с писателями такого калибра. Знаешь, при жизни ее не издавали в Штатах.

– К кому-то успех приходит только после смерти, – сказала Эмили. – А в земной жизни эти люди полные неудачники. Вам сегодня халдейничать, мистер Эвери?

– Нет, до выходных я свободен.

– Я спрашиваю, потому что мы с Игнацем хотели провести вечер дома.

– А то могли бы сходить в кино. Игнац уже дорос до категории «восемнадцать плюс» и составит вам компанию. Рекомендую посмотреть «Роковое влечение»[52].

– Перестань, Сирил, – тихо сказал Игнац.

– Шучу. – Меня огорчило, что он тотчас кинулся на защиту Эмили.

– Хотелось бы как-нибудь увидеть, – проговорил Игнац.

– Что – фильм?

– Нет, Дублин. Мне интересно посмотреть места, где ты вырос. Может, мы вошли бы в твой дом и я бы сфотографировал тебя в том самом кабинете.

– Дом больше не наш, – сказал я, глядя в сторону.

– А что случилось?

– Мой приемный отец его продал. Он был вынужден это сделать, когда его посадили за уклонение от налогов. Дом купил его поверенный. За бесценок.

– Надо же, как забавно, – сказала Эмили.

– Ничуть, – возразил я. – Значение этого слова иное.

– Жаль, – вздохнул Игнац. – Но, может, новые хозяева впустят нас в дом? Было бы здорово вновь увидеть место, где прошли твои детские годы, правда? Там столько воспоминаний.

– Отнюдь не приятных, – сказал я. – А других почти нет. И потом, на Дартмут-сквер мне вряд ли будут рады.

Игнац знал о моем недолгом супружестве, но не всю историю с Джулианом и Алисой. Однако все это было так давно, словно произошло в другой жизни. Но вот впервые за долгое время я подумал: может, Алиса за кого-нибудь вышла и по-прежнему обитает в том доме? Дай ей бог любящего мужа и кучу детишек. Или, может, дом перешел к Джулиану? Маловероятно, но все-таки возможно, что он остепенился и завел семью.

– Сколько уже вы не были в Дублине, мистер Эвери? – спросила Эмили.

– Четырнадцать лет, мисс Митчелл. И возвращаться не собираюсь.

– Что так? Не скучаете по родине?

– Сирил никогда об этом не говорит, – вмешался Игнац. – Похоже, это его секрет. Наверное, дело в его прежних дружках – боится домогательств. Видно, оставил там уйму разбитых сердец, когда смылся в Амстердам.

– До Амстердама я исколесил пол-Европы, – возразил я. – И в Ирландии у меня никаких друзей не осталось. Бастиан – мой первый и единственный друг, тебе это хорошо известно.

– Что-то не верится.

– Это как тебе угодно.

– Ну вот окажемся там и сходим взглянуть на дом. – Эмили перебирала пальцы Игнаца, точно играла с малышом. – А потом ты пришлешь его фото мистеру Эвери.

Смысл ее слов дошел до меня не сразу.

– Кто это и где окажется? – спросил я.

Эмили подошла к столешнице, взяла яблоко из миски и привалилась к стене, опершись на нее босой ступней.

– Мы с Игнацем в Дублине. – Она звучно хрумкнула яблоком.

– Каким ветром вас туда занесет? – удивился я.

– Эмили… – тихо буркнул Игнац. По лицу его можно было понять, что разговор затеян не вовремя.

– Что происходит, Игнац? – спросил я.

Он вздохнул и слегка покраснел.

– Ой, прости. – Эмили положила недоеденное яблоко на стол и вновь уселась. – Зря я сказала, да?

– Да нет, может, еще ничего не выйдет.

– Не выйдет – что?

– В Тринити-колледже можно получить степень магистра. По ирландской литературе. – Потупившись, Игнац ковырял пальцем стол. – Может, на будущий год поступлю.

Но окончательно еще не решил. Мне нужна стипендия. Пока только прикидываю.

– Понятно. – Я пытался переварить неожиданное сообщение. – Что ж, это было бы, наверное, интересно. Но вам-то туда зачем, Эмили? Какое отношение имеет Ирландия к русской истории?

– У них же есть исторический факультет. – Эмили вздохнула, словно старалась растолковать теорию относительности дебилу. – Я могла бы там преподавать.

– Я думаю, в Тринити-колледже посмотрят косо на шашни педагога со студентом. Вас уволят за злоупотребление служебным положением. А то и посадят за растление малолетних.

– Меня это не тревожит. Я уж сама о себе позабочусь. И потом, Дублин к России ближе, может, наконец туда съезжу. Вы же сами сказали, мне необходимо там побывать.

Я промолчал. Меня отнюдь не прельщала идея их совместной поездки куда бы то ни было, но сейчас меня больше волновало, что Игнац покинет Нью-Йорк. Однако в этом невесть откуда взявшемся плане была изрядная доля разумного. Мы с Игнацем очень сблизились. Вообще-то сроднилась вся наша троица, ибо семь лет назад именно Бастиан стал инициатором нашей необычной семьи, но Игнац проявлял больше интереса к культурному наследию моей страны, нежели Голландии или даже своей родины. Вкупе со страстью к сочинительству его желание специализироваться по ирландской литературе было вполне объяснимо.

– Ты с Бастианом говорил? – спросил я.

– Вкратце, – кивнул Игнац. – Еще целый год впереди.

Меня задело, что я узнаю об этом последним, даже позже Эмили, которая явно радовалась, что меня обошла.

– Ладно, после обсудим, – сказал я. – Выберем вечерок, когда Бастиан будет дома.

– Всё путем, беспокоиться не о чем, – встряла Эмили. – Я уже справлялась в университете…

Я ожег ее взглядом:

– По-моему, все это касается только Игнаца, Бастиана и меня. Дело семейное.

– Семейное? – вскинула бровь Эмили.

– Именно. Потому что мы – семья.

– Ну да, конечно, – усмехнулась она. – Ведь нынче 1987-й, верно? Никаких осуждений.

Эмили встала и направилась в спальню, по дороге взъерошив волосы Игнацу. Не хватало еще помочиться на него, чтоб пометить свою территорию.

– О господи, – вздохнул я.

– Что? – спросил Игнац.

– Никаких осуждений. Что она хотела этим сказать?

– Ничего.

– Да нет, хотела. Ты просто не желаешь это понять.

– Почему ты ее невзлюбил? – Взгляд его стал несчастным. Безгранично добрый, Игнац страдал от наших с Эмили конфликтов и взаимной неприязни.

– Она тебе в матери годится, вот почему.

– И вовсе не годится.

– Ну в старшие сестры или моложавые тетушки. Не говоря уж о том, что она твой преподаватель.

– Ничего подобного! Она работает на другом факультете.

– Все равно. Это недопустимо.

– С нею я счастлив.

– Она тобой помыкает.

– Как и ты.

– Я имею право. Я тебе вместо родителя.

Игнац улыбнулся и покачал головой:

– Ты не видишь в ней хорошего.

– А что в ней хорошего, если она совращает своих студентов?

– Я не ее студент, сколько раз повторять-то?

Я отмахнулся. Все это пустая трата слов. Я знал, что хочу сказать, но не умел себя выразить. И еще не хотел, чтобы он рассердился.

– Ты замечал, как она смотрит на нас с Бастианом? – спросил я. – Как говорит с нами?

– Да нет вроде. А что она сказала?

– Нет, ничего такого… – начал я.

– Если она ничего не сказала, ты, значит, просто выдумываешь?

– Она не уважает нас. Нашу жизнь втроем.

– Неправда! Она знает, как много вы для меня сделали. И ценит это.

– Она считает предосудительным, что мы тебя приютили.

– Вовсе нет.

– Да она чуть ли не впрямую мне об этом сказала! Что она о тебе знает? В смысле, о твоем прошлом.

Игнац пожал плечами:

– Все.

– Все абсолютно? – Я подался вперед, сердце мое пропустило такт.

– Нет, конечно. Про то… нет…

Мы никогда не говорили о том, что произошло перед нашим отъездом из Амстердама. Наверное, каждый из нас вспоминал те давние события, но только про себя.

– Обо мне она знает все, – сказал Игнац. – Кем я был, чем занимался. Я этого не стыжусь.

– И правильно делаешь. Только выбирай, кому рассказывать о том времени. Если о тебе известно слишком много, ты даешь оружие против себя.

– Я не люблю секреты.

– Дело не в секретах, а в осмотрительности. Кое-что держи при себе.

– Зачем? Если я с кем-то сближаюсь, меня можно расспрашивать обо всем, а мое прошлое – часть моей жизни. Если кому-то оно не нравится, бог с ним, мне все равно. Но я не буду лгать о себе и своих поступках.

Он, конечно, не хотел меня ранить. О моем прошлом он знал очень мало – о юности во лжи и уж тем более о горе, причиненном стольким людям. Но пусть оно так и останется.

– Если ты и впрямь хочешь отправиться в Дублин, попытать счастья в Тринити-колледже, я, пожалуй, мог бы тебя сопровождать. – Идея слегка ужасала, но я ее высказал. – Можно поехать втроем.

– Ты, я и Эмили?

– Нет, ты, я и Бастиан.

– Что ж, не исключено. – Игнац отвел взгляд. – Пока не знаю. Сейчас это просто идея. Возможно, ничего не выйдет и я останусь в Штатах. Я еще не решил, время терпит.

– Ладно. – Я не хотел его торопить. – Только решай сам. Без всякого давления со стороны.

– А ты постарайся поладить с Эмили, хорошо?

– Попытаюсь, – сказал я неуверенно. – Но пусть перестанет называть меня «мистер Эвери». Меня это бесит.

Пациент № 630

Любимым моим пациентом была Элеонор Девитт – дама за восемьдесят, которая всю свою жизнь перепархивала с острова Манхэттен в гостиные вашингтонских салонов, а лето проводила в Монте-Карло или на побережье Амальфи. С рождения она страдала гемофилией, и однажды чья-то халатность при переливании крови обернулась для нее ВИЧ-инфекцией. Несчастье она восприняла мужественно, не плакалась и говорила, что не одно, так другое – инсульт или опухоль мозга – ее все равно бы прикончило. Может, оно и так, но я не уверен, что многие держались бы с подобным стоицизмом. Отец ее дважды безуспешно баллотировался в мэры Нью-Йорка, а между избирательными кампаниями сколотил капитал на строительстве. В двадцатых годах она стала выходить в свет, затесавшись в резвую остроумную толпу писателей, художников, танцовщиков и актеров.

– Многие из них были, как ты, дорогуша, голубые, – лежа на больничной койке, рассказывала она, в то время как мы повторяли сцену из «Клеопатры», в которой Ричард Бартон потчует виноградом Элизабет Тейлор. Сквозь ее почти прозрачную кожу было видно, как по жилам курсирует зараженная кровь. Вся она была в нарывах и язвах, на голове скрытых огромным блондинистым париком. – Уж я-то знаю, трижды выходила замуж за них.

Я рассмеялся, представив, как эта колоритная старушенция, словно сошедшая с экрана, в подвенечном платье три раза шествовала к алтарю, где ее ожидал перепуганный гомосексуалист. Бесподобно.

– Первый раз я выскочила замуж совсем девчонкой. – Элеонор откинулась на подушку. – В семнадцать лет. Ох и хороша я была, Сирил! Видел бы ты мои фото, опупел бы, ей-богу. Меня называли первой красавицей Нью-Йорка. Папочка мой занимался бетоном и хотел породниться с семейством О'Мэлли – с теми, что по стали, не по текстилю. И он, можно сказать, продал меня, точно вещь, своему приятелю, у которого был никчемный придурок-сын. Ланс О'Мэлли его звали. Тоже семнадцати лет. Ирландских, кстати, кровей. Вместо мозгов солома, он читал-то, бедолага, с трудом. Но, спору нет, писаный красавец. Девицы по нему сходили с ума – пока он рот не откроет. Говорил он на одну тему – есть ли в космосе инопланетяне. Им там нечего делать, их и здесь уж полно, отвечала я, но он, тупой, намека не понимал. В брачную ночь я, не скрою, очень ждала предстоящего события, но бедняга расплакался, едва я сняла панталоны. Я не поняла, в чем допустила ошибку, и тоже расплакалась. Вот так всю ночь мы оба рыдали в подушки. Однако под утро, когда суженый мой крепко уснул, я тихонько стянула с него подштанники и оседлала его, но он пробудился и с перепугу заехал кулаком мне в лицо, я аж грохнулась на пол. Ланс, по натуре не злой, ужасно расстроился, а за завтраком родня старалась не смотреть на мой фингал под глазом. Решили, видимо, что мы устроили дикие игрища. Какое там! В общем, так мы проваландались год, и он ко мне ни разу не притронулся. Наконец я призналась отцу, что уже лезу на стену, ибо у нас никак не дойдет до дела, тогда наш брак аннулировали, и с тех пор Ланса О'Мэлли я больше не видела. Говорили, он стал матросом. Может, враки, так что об этом помалкивай.

– Он не отбил у вас охоту к супружеской жизни? – спросил я.

– Нет, что ты! Тогда это было в порядке вещей. Если один муж не годится, берешь себе другого. И неважно, чей он. Перебираешь, пока не найдешь подходящего. Кажется, есть такая карточная игра, названия, вот досада, не вспомню, эта сволочная хворь память отшибает начисто. Ну вот, второе мое замужество было гораздо удачнее. Генри в равной мере любил мальчиков и девочек, о чем известил еще до венчания, и мы заключили соглашение, что оба вправе слегка пошалить на стороне. Иногда мы даже делили молодого человека. Ох, не делай такое лицо, Сирил! Люди тридцатых годов были весьма раскрепощенные, не чета нынешним. Мы с Генри могли бы жить долго и счастливо, но беда в том, что он съехал с катушек и в свой тридцатый день рождения бросился с башни Крайслера, ибо счел, будто все лучшее уже позади. У него редели волосы, и он не хотел других унижений, какие сулит зрелый возраст. Тоже мне драма! Жить вполне можно и лысым. Хотя теперь гляжусь я в зеркало и думаю, что, возможно, он поступил разумно.

– А ваш третий брак?

Элеонор перевела взгляд на окно и вдруг вся содрогнулась от пронзившей ее боли. Потом нахмурилась, и я понял, что она меня не узнает.

– Как вы? – спросил я.

– Ты кто такой?

– Сирил.

– Я тебя не знаю, – отмахнулась она. – Где Джордж?

– Здесь его нет.

– Позови Джорджа! – дико завопила старуха.

Прибежавшая на шум медсестра ее успокоила. Я уж хотел закончить свой визит, но Элеонор радостно улыбнулась, словно ничего такого не произошло.

– Из третьего супружества толку тоже не вышло, – сказала она. – И длилось оно всего ничего. На острове Мюстик[53] я тайно обвенчалась со знаменитым голливудским актером. Что скрывать, я совершенно одурела от него, но это, наверное, потому, что привыкла видеть его на экране. В постели он был чертовски хорош, однако через пару дней я ему надоела и он вернулся к мальчикам. Студия хотела выплачивать мне жалованье, но я слишком себя уважала, и дело кончилось разводом. Никто даже не узнал, что мы были женаты.

– А кто он? – спросил я. – Вправду знаменитость?

– Еще какая! – Элеонор меня поманила: – Наклонись, я шепну тебе на ухо.

Видимо, я замешкался, потому что она резко меня оттолкнула.

– И ты такой же! – рявкнула старуха. – Сказал, желаешь помочь, а сам меня боишься, как все другие. Позор! Ты меня жутко разочаровал!

– Простите, я не хотел…

Я подался к ней, но изуродованными руками она закрыла лицо:

– Уйди! Уйди, уйди! Дай мне спокойно отмучиться.

Я встал, уверенный, что в следующий раз она и не вспомнит об этом инциденте. В приемном покое Шаниква окинула меня подозрительным взглядом и спрятала кошелек в верхний ящик стола, замкнув его на ключ. Я позвонил Бастиану – не удастся ли ему освободиться пораньше? Буду занят еще час, сказал он, дождешься меня? Да, конечно, ответил я, встретимся в приемном покое.

Я повесил трубку и пустился в светскую беседу, но Шаникве это ничуть не понравилось.

– Вам нечем заняться, что ли? – спросила она. – Только и можете, что надоедать мне?

– Я жду доктора Ван ден Берга. Надо как-то убить время. Расскажите о себе. Откуда вы родом?

– Вам-то какое дело?

– Просто пытаюсь поддержать беседу. Почему вы всегда ходите в желтом?

– Вас это оскорбляет?

– Ничуть. Знаете, сегодня на мне желтые трусы.

– Меня это не интересует.

– Ша-ник-ва, – по слогам произнес я. – Имя необычное.

– Сказал человек по имени Сирил.

– Намек понял. Не знаете, где тут можно перекусить?

Шаниква развернулась на стуле, испепеляя меня взглядом:

– Охрана еще не вышвыривала вас из больницы?

– Нет.

– Испытать не желаете?

– Нет.

– Тогда возвращайтесь к пациенту № 630. Наверняка она будет рада еще немного пообщаться с вами. Ваше влияние, конечно, благотворно.

Я покачал головой:

– Сегодня она слегка взвинчена. Лучше мне держаться подальше. Давайте-ка навещу Филипа Дэнли. Он славный паренек.

– Мы не называем больных по именам. Пора бы уж знать.

– Он сам назвался. И сказал, я могу обращаться к нему по имени.

– Не имеет значения. Вдруг кто услышит? Репортеры только и ищут повод оскандалить какую-нибудь семью…

– Хорошо. – Я встал. – Повидаю пациента № 563.

– Не повидаете. Во вторник он умер.

Я снова сел, ошеломленный тем, как буднично Шаниква сообщила новость. Конечно, я уже терял пациентов, но Филипа навещал часто, и он мне нравился. Понятно, медсестре надо избегать эмоций, иначе на этой работе не выживешь, но ведь кроме всего прочего есть еще и сочувствие.

– С ним кто-нибудь был? – Я старался, чтоб в голосе моем не слышалось злости. – В смысле, когда он скончался.

– Я была.

– А из родных?

Шаниква покачала головой:

– Нет. И они не пожелали забрать тело. Его отправили в городской крематорий. В специальную печь. Вы знаете, что умерших от СПИДа сжигают отдельно от других покойников?

– Твою мать! – осатанел я. – Что за дурь? Чем они навредят мертвецам? И как родные могли бросить парня в такой момент?

– Думаете, такое впервые?

– Наверное, нет, но это просто бессердечно.

Шаниква помолчала, затем открыла папку:

– Вы хотите еще кого-нибудь навестить?

– Конечно, время у меня есть.

– Пациент № 741. 703-я палата.

В голове моей тренькнул звонок. Пациент № 741. О нем в ресторане рассказывал Бастиан. Натурал, гневливый, ирландец. Сейчас я был не в настроении для такой комбинации.

– Нет ли кого другого? – спросил я. – Говорят, он агрессивный.

– Другого нет. Нечего привередничать. Пациент № 741, 703-я палата. Либо так, либо никак. Какого черта, Сирил? Человек умирает. Проявите каплю сострадания.

Я закатил глаза и, сдавшись, медленно пошел по коридору. Мелькнула мысль похерить визит и дождаться Бастиана в кафе. Но Шаниква знала обо всем, что происходит на седьмом этаже, и в следующий раз могла просто не пустить в отделение.

Возле палаты я сделал глубокий вдох, это уже стало моим обычаем перед первой встречей с новым пациентом. Никогда не знаешь, что сотворила с человеком эта болезнь – превратила в тростинку или жутко изуродовала. И потому я готовился скрыть невольное отвращение. Я приоткрыл дверь и заглянул в палату. Шторы были задернуты, в палате царил полумрак, но я различил фигуру на кровати и услышал затрудненное дыхание.

– Можно? – окликнул я. – Вы не спите?

Пациент ответил не сразу:

– Нет. Входите.

Я вошел в палату и затворил дверь.

– Не хочу вас тревожить. Я больничный волонтер. Насколько я знаю, вас никто не навещает, и я подумал, вы, может быть, желаете поговорить.

– Вы ирландец? – спросил больной, опять не сразу и как будто взволнованно.

– Когда-то был, – сказал я. – Но уже давно покинул родину. Кажется, вы тоже ирландец?

– Ваш голос… – Больной хотел приподняться, но это усилие для него оказалось чрезмерным, и он со стоном упал на подушку.

– Лежите, лежите, – сказал я. – Ничего, если я приоткрою шторы?

– Ваш голос… – повторил пациент.

«Может, болезнь уже затронула мозг и толку от парня не добьешься? – подумал я. – Все равно попробую с ним поговорить». Не получив ответа насчет штор, я их раздернул и посмотрел на нью-йоркские улицы за окном. Сигналя, сновали желтые такси, высились небоскребы. За семь лет я так и не смог полюбить этот город (мысли мои остались в Амстердаме, а душа – в Дублине), но в иные моменты, вот как сейчас, я понимал, за что его любят другие.

Я повернулся к больному, наши взгляды встретились, и меня так тряхнуло, что я ухватился за подоконник, боясь упасть. Мой ровесник, он был абсолютно лыс, лишь на макушке осталась пара жалких прядок. Щеки и глаза ввалились, на подбородке и горле темнели пурпурные пятна. Вдруг вспомнилось, что философ Ханна Арендт сказала о поэте Уистене Одене: на лице его оставили след незримые фурии сердца.

Он выглядел древним стариком.

Разложившимся мертвецом.

Грешником в аду.

Но я его узнал. И узнал бы, даже если б недуг еще страшнее обезобразил его некогда прекрасное лицо и тело.

– Джулиан… – выдохнул я.

Кто такой Лиам?

Я попросил Шаникву передать Бастиану, что мы увидимся дома, и выскочил из больницы, даже не надев пальто. Словно в дурмане, я летел, не разбирая дороги, и незнамо как очутился на скамейке возле пруда в Центральном парке. Прохожие изумленно смотрели на чокнутого, который в такую холодину разгуливает в одной рубашке, но вернуться в клинику не было сил. Я успел только выговорить его имя и услышать, как в ответ прошелестело мое, а потом рванул из палаты, сознавая, что если сию секунду не глотну свежего воздуха, то рухну без чувств. Четырнадцать лет назад выяснилось, что дружба наша зиждется на моем обмане, и вот как довелось свидеться вновь. В Нью-Йорке. В больничной палате. Где мой старинный друг умирал от СПИДа.

Спору нет, он всегда был беспечен в своих сексуальных связях. Конечно, ситуация шестидесятых-семидесятых годов сильно отличалась от нынешней, но с юности он вел себя так бесшабашно, словно был неуязвим. Удивительно, что он никого не обрюхатил. Но, может, я просто не знал, а у него был целый выводок детей. И все равно не укладывалось в голове, что в один прекрасный день он подцепит смертельную болезнь, которая преждевременно оборвет его жизнь. Конечно, с моей стороны было бы лицемерием его осуждать. В молодости я был ужасно беспорядочен в связях и просто чудом не подхватил никакой заразы. Случись эпидемия СПИДа на двадцать лет раньше, когда я был в расцвете сил, мои бесчисленные похождения с незнакомцами добром бы не кончились. «Как мы дошли до жизни такой?» – думал я. Сейчас мы зрелые люди, но когда-то были юнцами, бездумно тратившими свои жизни. Я растранжирил молодость на трусливое вранье о себе, а Джулиан из-за своей беспечности лишился лет сорока пребывания на белом свете.

Я смотрел на пруд, меня душили слезы. Вспомнился рассказ Бастиана: пациент № 741 не хотел, чтобы родные узнали о его несчастье, он боялся позорного клейма, сопутствующего этой болезни в Ирландии. Значит, Алиса, обожавшая брата, ни о чем не ведает.

Какая-то женщина спросила, все ли со мной хорошо, – нечто неслыханное для Нью-Йорка, где плачущим незнакомцам предоставляют самостоятельно справляться со своими бедами. Я даже не смог ей ответить, просто встал и ушел. Ноги сами привели меня обратно на 96-ю улицу к медицинскому центру Маунт-Синай; Шаниква куда-то отлучилась, и я возблагодарил небо за эту маленькую милость, позволившую мне вернуться в 703-ю палату, избежав лишних вопросов.

Теперь я вошел без стука и плотно притворил дверь. Джулиан смотрел в окно, пытаясь хоть что-нибудь увидеть за раздернутыми мною шторами. Услышав кого-то в палате, он повернулся к двери, и на лице его промелькнула целая гамма чувств: тревога, стыд, радость. Я подставил стул к кровати, сел спиной к окну и уставился в пол, надеясь, что Джулиан заговорит первым.

– Я все думал, вернешься ли ты, – наконец просипел он. – Решил, что вернешься. Долго без меня ты не можешь.

– Это было давно, – сказал я.

– Надеюсь, я ничуть не утратил своей привлекательности. – Джулиан улыбнулся краем рта, и я невольно усмехнулся.

– Прости, что я так выскочил. Я был в шоке. Через столько лет вновь увидеть тебя – и где. Надо было сдержаться.

– Что ж, тебе не впервой исчезать без единого слова, правда?

Я кивнул. Разговор этот был неизбежен, но я не успел к нему подготовиться.

– Мне надо было на воздух, – сказал я. – Я вышел продышаться.

– На 96-й улице? Или где?

– В Центральном парке. Ты не против, что я вернулся?

Джулиан попытался пожать плечами:

– С какой стати я буду против?

Я отметил, что некогда безупречно белые зубы его покривились и пожелтели, малокровные десны кое-где зияли щербинами.

– По правде, я тоже пережил шок, увидев тебя. И был рад небольшой передышке. Только рвануть на улицу, как ты, не мог.

– Ох, Джулиан… – Не совладав с собою, я закрыл руками лицо, дабы не выказать своих чувств. – Как же так вышло? Почему ты здесь очутился?

– Что я могу ответить? – спокойно сказал он. – Ты же меня знаешь. Трахался направо и налево. Без продыху. Втыкал кому ни попадя, вот и доигрался, получил за свое уродство.

– Я-то думал, это я урод.

– Ну, как бы то ни было.

За последние полтора десятка лет я не раз его вспоминал, иногда с любовью, иногда со злостью, но после моей встречи с Бастианом он померк в моей памяти, чего прежде я не мог и представить. Я постепенно понял, что некогда и вправду его любил, но вся эта любовь несравнима с моим чувством к Бастиану. Я позволил влюбленности превратиться в манию. Меня пьянила дружба с красавцем, обладавшим уникальной способностью всех вокруг обворожить. Но он никогда не отвечал мне взаимностью. Наверное, я был ему приятен, он обо мне заботился, но никогда не любил.

Наконец Джулиан нарушил молчание:

– Значит, ты живешь в Нью-Йорке?

– Да, уже почти семь лет.

– Вот уж не предполагал. Мне почему-то казалось, что ты обитаешь в какой-нибудь сонной английской деревушке. Учительствуешь или еще что.

– Ты думал обо мне? Все эти годы?

– Конечно. Как тебя забудешь? А ты теперь врач, что ли? Ничего себе перемена.

– Вовсе нет, – я помотал головой, – я просто волонтер. А вот мой друг – врач. Работает здесь, в Маунт-Синай. Он специалист по инфекционным болезням и стал очень востребованным, когда разразилась эта напасть. Так сказать, в нужное время оказался в нужном месте. Здесь у нас много знакомых геев, и потеря друзей не могла, разумеется, пройти бесследно. Мне захотелось хоть чем-нибудь помочь. Ты знаешь, от многих больных родные отвернулись, потому что стыдятся их. Вот почему я здесь.

– Решил творить добро? Удивительно, если вспомнить, каким эгоистом ты всегда был.

– При чем тут это? – огрызнулся я. – Онкологического больного семья не бросит, а с жертвами СПИДа такое сплошь и рядом. И потому раз-другой в неделю я навещаю пациентов, разговариваю с ними, из библиотеки приношу книги, если попросят.

– Значит, ты все-таки нашел себе… друга. – На последнем слове Джулиан слегка запнулся, и я знал, что он изобразил бы кавычки, будь у него больше сил.

– Да, нашел. Оказалось, и меня можно полюбить.

– Никто не говорил, что нельзя. Если не изменяет память, тебя очень любили, когда ты покинул Дублин. Многие, включая меня.

– Что-то я сомневаюсь.

– А я нет. Сколько уже вы вместе? С твоим другом.

– Двенадцать лет.

– Впечатляет. По-моему, ни с одной женщиной я не протянул и двенадцати недель. Как ты выдерживаешь?

– Это нетрудно, потому что я его люблю. А он любит меня.

– И он тебе не надоел?

– Нет. Тебе это странно?

– Если честно, да. – С минуту Джулиан меня разглядывал, словно пытаясь понять, но потом безнадежно вздохнул. – И как его зовут?

– Бастиан. Он голландец. Одно время я жил в Амстердаме, там мы и встретились.

– Ты счастлив?

– Да. Очень.

– Рад за тебя. – Он помрачнел, в голосе его слышалась горечь. Джулиан перевел взгляд на тумбочку, где стояла пластиковая бутылка с воткнутой соломинкой. – Пить хочется. Подай, пожалуйста.

Я поднес бутылку к его губам, он втянул воду. Больно было смотреть, каких усилий ему это стоило. Через два-три глотка он запыхался и в изнеможении откинулся на подушку.

– Джулиан… – Я отставил бутылку и хотел взять его за руку, но он ее отдернул.

– Ты же знаешь, я не голубой, – перебил он. – Не мужик наградил меня этим.

– Конечно, знаю. – Меня удивило, что даже сейчас ему так важно отстоять свою натуральность. – Наверное, как никто другой. Но разве теперь это имеет значение?

– Имеет! – уперся он. – Если эта история выйдет наружу, я не хочу, чтобы кто-нибудь думал, будто я трахался с мужиками. Хватит и того, что я подцепил вашу заразу…

– Нашу?

– Ты меня понял.

– Вообще-то, нет.

– Если дома про это узнают, мнение обо мне переменится в корне.

– Какая разница, что о тебе подумают. Тебе всегда было плевать.

– Сейчас иначе. Чужие дела меня никогда не интересовали. Пусть кто-то хоть с дикобразом сношается, мне все равно. Меня это не касалось. До сих пор.

– Послушай, разразилась эпидемия, – сказал я. – Она охватит весь мир. Не представляю, чем все кончится, если вскоре не найдут вакцину.

– Я этого уже не узнаю.

– Не говори так.

– Да посмотри на меня, Сирил! Мне осталось всего ничего. Я чувствую, как с каждым часом жизнь утекает. И врачи говорят то же самое. У меня в запасе неделя. А то и меньше.

Поняв, что сейчас расплачусь, я несколько раз глубоко вдохнул. Я не хотел выглядеть жалким и знал, что слезы его рассердят.

– Врачи могут ошибаться, – сказал я. – Бывает, пациенты живут гораздо дольше…

– Ты, наверное, повидал их изрядно.

– Кого?

– Больных… этим.

– Да, их много, – сказал я. – Весь этаж отведен для зараженных СПИДом.

При этом слове Джулиан чуть вздрогнул.

– Удивительно, что в палатах не гоняют записи «Виллидж Пипл»[54]. Все бы себя чувствовали как дома.

– Да пошел ты! – Сам того не ожидая, я рассмеялся, а Джулиан взглянул обеспокоенно, однако промолчал – решил, видимо, что я опять уйду. – Извини. Но лучше так не говорить. Здесь это неуместно.

– Я буду говорить что хочу. Тут полно пидоров с педрильской болезнью, вот только Господа Бога забыли уведомить, что я-то натурал.

– Помнится, в молодости ты не особо уповал на Бога. И хватит называть нас пидорами. Я понимаю, ты говоришь не всерьез.

– Хуже нет, когда лучший друг тебя знает как облупленного. Даже позлословить толком нельзя, сразу выговор. Однако Нью-Йорк – не худшее место, чтобы отдать концы. По крайней мере, лучше Дублина.

– Я скучаю по Дублину. – Слова слетели с моих губ, прежде чем я успел их обдумать.

– Тогда почему ты здесь? Кстати, как ты вообще оказался в Штатах?

– Из-за работы Бастиана.

– Наверное, ты предпочел бы Майами. Или Сан-Франциско. Именно там ошиваются гомики. Так я слышал.

– Ты можешь меня оскорблять, если тебе от этого легче, – тихо проговорил я, – но я сомневаюсь, что в том есть какая-то польза.

– Иди ты на хер, – беззлобно сказал Джулиан. – И хватит меня поучать, засранец.

– Я не поучаю.

– Слушай, мне уже ничем не поможешь. Что ты делаешь, когда навещаешь других больных? Помогаешь обрести душевный покой перед встречей с Создателем? Держишь их за руку и напеваешь колыбельную, пока они соскальзывают в небытие? Изволь, на тебе мою руку. Облегчи мои страдания. Что тебе мешает?

Я посмотрел на его левую руку, из которой торчала игла капельницы, закрепленная на серой коже куском белого пластыря, только впадина между большим и указательным пальцами ярко алела, точна ошпаренная. До мяса обгрызенные ногти почернели. И все равно я потянулся к этой руке, но Джулиан ее убрал:

– Не надо. Такого не пожелаю даже злейшим врагам. Включая тебя.

– Перестань, я не заражусь, если подержу твою руку.

– Сказал – не надо.

– Значит, мы враги?

– Не друзья уж точно.

– А когда-то были.

Он сощурился на меня, и я понял, что ему трудно говорить. Злость его измочалила.

– Да нет, не были. Настоящими друзьями. В нашей дружбе все было ложью.

– Неправда, – возразил я.

– Правда. Ты был моим лучшим другом. Я думал, навсегда. Я тобою восторгался.

– Ничего подобного. – Он меня удивил. – Это я тобою восторгался. Во всем хотел походить на тебя.

– А я – на тебя. Ты был добрый, внимательный, скромный. Ты был мой друг. Так, по крайней мере, я думал. Четырнадцать лет я с тобой общался, не потому что хотел кого-то рядом в роли верного пса. А потому что мне было хорошо с тобой.

– Моя дружба была искренней, – сказал я. – Я не мог ничего поделать со своим чувством. Если б я тебе рассказал…

– В тот день в церкви, когда ты попытался меня охмурить…

– Я не пытался тебя охмурить!

– Еще как пытался. И сказал, что любишь меня с самого детства.

– Я не соображал, что говорю. Я же был неопытный юнец. И очень боялся того, во что угодил.

– Ты хочешь сказать, что все выдумал? Значит, никаких чувств ко мне не было?

– Были, конечно. Самые настоящие. Они и сейчас живы. Но не из-за них я с тобою дружил. А потому что ты дарил мне счастье.

– И оттого хотел со мной потрахаться. Могу спорить, сейчас ты этого не хочешь, а?

Я сморщился, задетый не злобным тоном, но больше справедливостью его слов. Сколько раз я, подростком и позже, представлял, как мы с ним встретимся, я заманю его к себе, подпою и он проявит слабость – за неимением женщины овладеет мною? Наверное, сотни раз. Нет, тысячи. Тут не поспоришь, что многое в нашей дружбе было построено на лжи. Во всяком случае, с моей стороны.

– Я ничего не мог с собою поделать, – повторил я.

– Ты мог поговорить со мной. Гораздо раньше. Я бы понял.

– Да ни черта бы ты не понял! Никто бы не понял! Речь об Ирландии! Даже сейчас гомосексуализм там считается преступлением, ты в курсе? А нынче не сороковой, но восемьдесят седьмой год. Ты бы не понял… это сейчас ты так говоришь… не понял бы ты…

Джулиан жестом меня остановил.

– Знаешь, когда у меня нашли вирус, я пошел на одно из этих сборищ в Бруклине, – сказал он. – Там был священник и еще мужиков восемь-девять на разных стадиях болезни, один другого ближе к смерти. Они держались за руки и рассказывали, как трахались с незнакомцами в банях и прочую херню. Я тебе честно скажу: я чуть не сблевал от мысли, что у меня есть что-то общее с этими уродами.

– Чем уж ты так отличаешься? Сам-то трахал все, что шевелится.

– Это совсем другое.

– Почему? Объясни.

– Потому что это нормально.

– Да пошел ты со своей нормальностью! Мог бы придумать довод оригинальнее. Ты же всегда косил под бунтаря.

– Ни под кого я не косил. – Джулиан попытался сесть. – Я просто любил женщин. Тебе этого не понять.

– Ты трахался с уймой баб, я – с уймой мужиков. Какая разница?

– Большая! – Он буквально выплюнул это слово.

Я посмотрел на пикавшие мониторы:

– Успокойся. У тебя давление подскочило.

– Ну и хрен с ним. Может, оно прикончит меня раньше этой заразы. Я не досказал про Бруклин. Поп тот блажил всякую муру – типа, пока живы, нам следует примириться с этим светом и Господом, а вся свора как будто радовалась, что скоро помрет. Лыбились, друг другу показывали свои рубцы и пятна, делились воспоминаниями, как кого-то отодрали в сортире педрильского клуба. Мне до одури хотелось всех их размазать по стенке. И навеки избавить от страданий. Я был там первый и последний раз. Моя бы воля – взорвал их к едрене матери. – Джулиан надолго замолчал, потом, немного успокоившись, проговорил: – Вот же судьба-сучка, а?

– Что? – не понял я. – О чем ты?

– Ведь все должно быть наоборот: на этой койке должен гнить ты, а я – сидеть рядом, смотреть на тебя собачьим взглядом и думать, где нынче поужинаю, когда наконец выберусь из этой вонючей палаты.

– Я думаю вовсе не о том, – сказал я.

– Да ладно.

– Совсем о другом.

– И о чем же? На твоем месте я бы думал именно об этом.

– Как жаль, думаю я, что нельзя вернуться назад, чтоб все поправить или изменить. Неужели ты не понимаешь, что природа посмеялась над нами обоими? Знаешь, иногда я жалею, что я не евнух. Жить было бы гораздо проще. И если не хочешь видеть меня, почему не позовешь того, кто тебе дорог? Где твои родные? Зачем таишься от них?

– Я не хочу, чтобы они знали. И потом, почти никого не осталось. Мать скончалась давно. Несколько лет назад умер Макс.

– Не может быть! От чего?

– Инфаркт. Остались только Алиса и Лиам, но лучше, чтоб они пребывали в неведении.

– Я все ждал, когда всплывет ее имя, – осторожно сказал я. – Можем о ней поговорить?

Джулиан горько усмехнулся:

– Давай. Только следи за языком. Пусть я обессилел, но она мне дороже всех на свете.

– Я поступил ужасно. Сам знаю. И с этим живу. Я ненавижу себя за то, что сделал.

– Брось. Это всё слова.

– Клянусь.

– Ну ты хотя бы извинился. Я говорю о твоем письме, где ты каялся и умолял простить за то, что унизил ее перед тремя сотнями гостей, среди которых был президент Ирландии, и разнес ее жизнь вдребезги. С ней это уже было, а ты повторил. Нет, погоди, я, кажется, ошибся? Ты же ничего не писал. Ты просто бросил ее. Тебе не хватило духу даже на извинения. Хотя ты знал, что она пережила из-за сволочи Фергуса. Ты все прекрасно знал. На сей раз она добралась до алтаря, но не одолела свадебного застолья. Господи, как ты мог такое совершить? Неужто в тебе нет ни капли порядочности?

– Ты меня вынудил на это.

– Что? Чего ты несешь?

– В тот день… в ризнице… когда я тебе признался… Ты заставил меня пройти через это. Я бы мог… мы могли бы… все прекратить, но ты меня заставил…

– То есть это я виноват? Ты что, сука, издеваешься?

– Нет, виноват я. Я это знаю. Из-за меня все зашло слишком далеко. Нельзя было ничего затевать с Алисой. Теперь этого не изменишь. – Я глубоко вздохнул, меня затрясло, когда я вспомнил себя тогдашнего. – Я хотел написать. Правда хотел. Но я был в ужасе. Чуть не покончил с собой. Пойми, мне было нужно бежать, все бросить и начать жизнь заново. Я не нашел в себе сил… объясниться с Алисой.

– Потому что ты гнусный трус. И лжец. Каким был, таким и остался.

– Нет, я стал другим. Совсем другим. Потому что уехал из Ирландии. Теперь я могу быть самим собой.

– Уходи. – Джулиан отвернулся. – Дай умереть спокойно. Ладно, ты победил. Тебе – жизнь, мне – смерть.

– Ни в чем я не победил.

– Победил, – тихо повторил он. – Так что кончай злорадствовать.

– Как она? – спросил я, не желая уходить. – Я про Алису. Она оправилась от удара? Теперь она счастлива?

– О чем ты? Прежней она уже не стала. Ты хоть понимаешь, что она тебя любила? Ты казался ей таким надежным.

И она думала, что и ты ее любишь. Так ей мнилось, потому что ты собрался на ней жениться.

– С тех пор много воды утекло. Я даже не вспоминаю о том времени. Наверное, и она меня забыла, так что зачем бередить старые раны?

– Как ей забыть тебя? – спросил Джулиан. Взгляд его говорил, что он охотно придушил бы меня. – Я же сказал, ты разбил ее жизнь, вдребезги.

Я скривился. Спору нет, ей было нелегко. Но время лечит. Не такая уж я ценность. Наверняка она оправилась. А если нет, то пора бы. Не девочка уже. Да, я нанес ей рану, но жизнь ее не разрушил.

– Наверное, Алиса вышла замуж? – спросил я. – Она молодая, красивая…

– Как она может выйти замуж? Она обвенчана с тобой, если ты помнишь. Ты же ее бросил посреди торжества в отеле «Шелбурн»! Вы уже обменялись клятвой верности.

– Но она могла аннулировать этот брак. – Мне стало как-то тревожно. – Ничто ей не мешало, раз я сгинул с концами.

– Она его не аннулировала, – тихо сказал Джулиан.

– Но почему? Зачем до конца жизни изображать из себя мисс Хэвишем[55]? Послушай, Джулиан, я признаю свою вину. Я поступил ужасно, Алиса этого ничем не заслужила. Виноват я. Трус. Полное говно. Но, ты сам сказал, я бросил ее посреди торжества, когда мы еще не добрались до брачного ложа. При желании такой брак аннулировать легко. И если она этого не сделала, моей вины тут нет. Это ее решение.

Джулиан смотрел на меня как на помешанного; он хотел что-то сказать, но только беззвучно открыл и закрыл рот.

– Что? – спросил я.

– Ничего.

– Нет, говори, – не отставал я, чувствуя какой-то подвох.

– Слушай, заканчивай ты с этой хренью, а? Пусть вы не добрались до брачного ложа, но ты умудрился переспать с ней до свадьбы, не помнишь?

Я растерялся. И тут вспомнил ночь за две недели до венчания. По-моему, тебе стоит прийти в гости, Сирил. Мы поужинаем, выпьем пару бутылок лучшего вина Макса и потом, значит, ляжем в постель. С тех пор об этой ночи я никогда не думал. И даже сейчас не сразу о ней вспомнил.

От следующей мысли я похолодел.

– Кто такой Лиам? – спросил я.

Джулиан смотрел на затянутое тучами вечернее небо за окном.

– Ты сказал, отец умер, из родных почти никого не осталось, только Алиса и Лиам. Кто такой Лиам?

– Это причина, по которой Алиса не могла аннулировать брак. Причина, по которой ей пришлось остаться твоей женой, лишив себя возможного счастья с настоящим мужчиной. Лиам – ее сын, мой племянник. Твой прощальный подарок. А теперь скажи, что эта мысль тебя никогда не посещала.

Я медленно встал, ноги были как ватные. Хотелось сказать: ты врешь! я не верю ни единому слову! Но в том-то и дело, что я поверил всему. Зачем ему лгать? Я бросил беременную Алису. На торжестве она пыталась со мной поговорить, но я не стал ее слушать. Наверное, она уже знала или догадывалась и хотела сообщить мне. А я удрал в Европу, оборвав все связи с моим прошлым и оставив ее на позор. В то время одинокая беременная женщина считалась чуть ли не шлюхой. Я всегда думал, что моя родная мать потому и отказалась от меня, что в сороковые годы безмужней женщине было не по силам в одиночку вырастить ребенка. С тех пор в Ирландии мало что изменилось. Выходит, я поступил с Алисой точно так же, как мой отец с моей матерью?

Но она-то считалась замужней, что, наверное, было еще хуже. Не окольцованная, она еще могла надеяться на встречу с мужчиной, который закроет глаза на ее прошлое и воспитает ее ребенка как своего собственного. Но кольцо на пальце лишало всех шансов. Напрочь. Тем более тогда. Тем более в Ирландии.

– Я ничего не знал, – выговорил я. – Клянусь, ни сном ни духом.

– Ну вот, теперь знаешь. Может, зря я тебе сказал. С головой-то у меня беда. Оставь все как есть, ладно? Им хорошо. Все эти годы они прекрасно справлялись без тебя. Ты им не нужен. Слишком поздно вмешиваться в их жизнь.

Я промолчал, не зная, что сказать. У меня есть сын. Сейчас ему уже четырнадцать. Я медленно двинулся к двери, но меня нагнал голос Джулиана, тихий, полный страха перед тем, что его ожидало:

– Не уходи… пожалуйста…

– При желании она бы меня известила. – Я пытался осмыслить ситуацию. – Нашла бы способ меня разыскать.

– То есть она сама во всем виновата?

– Нет, я к тому…

– Знаешь что, вали-ка ты отсюда! – Тон его изменился мгновенно. – С Алисой ты обошелся как последняя сволочь, мне годами врал… Не понимаю, зачем я трачу на тебя последние крохи своей жизни. Пошел вон.

– Джулиан…

– Я сказал, иди на хер отсюда! – заорал он.

Последняя ночь

Вечером 11 мая 1987 года громыхала гроза, в окно барабанил дождь. Я сидел в своем любимом кресле и читал «Нью-Йорк таймс» – статью о начавшемся суде над «лионским мясником» Клаусом Барби. Напротив меня на диване разместилась Эмили, всеми силами старавшаяся мне досадить. Она массировала Игнацу ступни и временами покусывала его за ухо, в то время как бедолага читал «Аравию», свой любимый рассказ в «Дублинцах» Джойса. Как он сносил это лапанье, было выше моего понимания – подруга его смахивала на прожорливую мышь, объедавшую головку сыра.

– Удивительно, что этим кто-то еще интересуется, – сказала она в ответ на мою реплику об адвокате, взявшемся защищать бывшего гестаповца. – Все это быльем поросло.

– Вовсе нет, – возразил я. – И потом, вы вроде как историк. Неужели вам не интересно?

– Возможно, меня бы это заинтересовало, если б я, подобно вам, пережила войну. Но я не пережила. И потому интереса нет.

– Я не застал войну. Вы прекрасно знаете, что родился я только в августе 1945-го.

– Ну, почти застали. А что он натворил, этот парень? Он ведь уже глубокий старик?

– Да, но это не избавляет от ответственности за содеянное в прошлом. Я не пойму, вы действительно не знаете, что он сделал?

– Да нет, что-то такое слышала…

– Хватит уже того, что он отправил сорок четыре еврейских ребенка из приюта Изьё в Освенцим, где они, видишь ли, погибли, – сказал Игнац, не отрываясь от книги. – Об этом знают все мало-мальски образованные люди.

– Ладно, ладно. – С ним Эмили спорить не хотела. Досадливая нотка в ее тоне меня порадовала. – Дайте газету, я гляну.

– Я еще не дочитал, – сказал я.

Она испустила тяжелый вздох, словно я для того только и появился на свет, чтобы мучить ее.

– Кстати, вам уже сообщили новость, мистер Эвери? – помолчав, спросила Эмили.

– Какую новость? – Я отложил газету и посмотрел на Игнаца.

– Давай потом. – Игнац окинул ее сердитым взглядом. – Когда Бастиан вернется.

– Что за новость? – Мысленно я взмолился, чтоб меня не огорошили известием о женитьбе, беременности или еще о чем-нибудь подобном, что навеки свяжет его с этой ужасной женщиной.

– Игнаца берут, – доложила Эмили.

– Куда?

– В Тринити-колледж. Осенью мы уезжаем в Дублин.

– Ох ты! – При упоминании родного города в душе моей всколыхнулись радость и тревога. Странно, что тотчас возникла мысль: значит, и я наконец-то вернусь домой? – А я думал, ты еще не решил, подавать ли заявление.

– Я колебался. Но потом отправил письмо, мне ответили, пару раз мы говорили по телефону, и они сказали, что в октябре меня ждут на учебу. А я все еще сомневаюсь. Хотел поговорить с тобой и Бастианом. По-семейному.

– Все решено. – Эмили шлепнула его по коленке. – Мы же об этом мечтали, помнишь?

– Я не хочу бросаться очертя голову, чтоб потом не пожалеть.

– Насчет стипендии выяснил? – спросил я.

– Не волнуйтесь! – тявкнула Эмили. Она, видимо, учуяла раздражение Игнаца и пыталась перевести его на меня. – Денег у вас никто не просит.

– Да я не к тому.

– Я знаю, – сказал Игнац. – Да, о стипендии говорил. Похоже, там есть разные фонды, куда я смогу обратиться.

– Что ж, новость хорошая. Если ты уверен, что хочешь именно этого.

– Да, именно этого мы и хотим, – влезла Эмили. – И потом, Игнац уже не ребенок. Ему давно пора жить со сверстниками.

– То есть не с вами? – уточнил я.

– С теми, кто ему ближе по годам, – криво усмехнулась Эмили.

– Я хотел сообщить Сирилу и Бастиану вместе, – тихо сказал Игнац. – Когда мы будем втроем. Семьей.

– Так и так они бы узнали, – отмахнулась Эмили. – Кроме того, доктора Ван ден Берга никогда нет дома. Вечно он в своей больнице.

– Неправда, – возразил я. – Вечерами он дома. Вы же виделись с ним утром.

– Не видела я его.

– Эмили, мы все вместе завтракали.

– Ой, с утра я никакая. Никого вокруг не вижу.

– Значит, вам нужно больше спать. Возраст дает себя знать.

Зазвонил телефон, Игнац соскочил с дивана, радуясь возможности покинуть наш спарринг. В мои стычки с Эмили он не влезал, и я тешил себя мыслью, что парень наш не всегда на ее стороне. Через минуту Игнац просунулся в дверь:

– Это тебя. Бастиан.

Я вышел в прихожую, взял трубку:

– Хорошо, что ты позвонил. Ты не поверишь, какая у нас новость.

– Сирил… – произнес Бастиан, и мне стало не по себе от его серьезного тона.

– Что случилось?

– Тебе надо приехать в больницу.

– Джулиан?

– Ему совсем плохо. Он отходит. Поторопись, если хочешь проститься.

Ноги мои ослабли, я присел на стул. Бастиан, конечно, знал о моем визите к пациенту № 741, a в самом начале наших отношений я рассказал ему о Джулиане. Но с тех пор мы о нем не говорили, и друг мой не мог догадаться, кто именно стал его больным.

– Сейчас приеду, – сказал я. – Побудь с ним, ладно?

Я повесил трубку, снял куртку с вешалки. В дверях появился Игнац:

– Что, твой приятель?

Я кивнул:

– Бастиан сказал, он умирает. Я должен попрощаться.

– Мне поехать с тобой?

Я оценил его желание поддержать меня, но отказался:

– Не надо, будешь там маяться в коридоре. Если что, Бастиан мне поможет. Оставайся с Эмили. А лучше отправь ее домой и жди нас.

Я шагнул к выходу, и он торопливо проговорил мне вдогонку:

– С Дублином еще не решено. Есть место, только и всего. Эмили хочет ехать, а я пока думаю.

– Поговорим позже. Всё, я ушел.

Я сбежал по лестнице, поймал такси и через пятнадцать минут уже выходил из лифта на седьмом этаже больницы. Бастиан ждал меня в приемном покое.

– Привет. Как он? – спросил я.

Бастиан усадил меня в кресло и ладонью накрыл мою РУКУ.

– Он умирает. Число клеток CD4 ниже некуда. Началась пневмония, организм не справляется. Как могли, мы облегчили его состояние, но сделать ничего нельзя. Счет на минуты. Я боялся, ты не успеешь.

Горе меня оглушило, я старался сдержать слезы. Я знал, что это случится, но так и не успел подготовиться.

– Надо позвонить Алисе, – сказал я. – Принесешь телефон в палату?

– Я уже спросил, он не хочет.

– Может, ее голос…

– Сирил, не надо. Это его жизнь. И его смерть. Решать ему.

– Ладно. Кто с ним сейчас?

– Шаниква. Сказала, будет там, пока ты не приедешь.

Стукнув в дверь 703-й палаты, я вошел внутрь и услышал тяжелое дыхание Джулиана. Увидев меня, Шаниква встала.

– Он в забытье, – тихо сказала она. – Мне остаться, пока всё не…

– Нет, мы побудем вдвоем. Спасибо вам.

Шаниква кивнула и вышла, осторожно притворив дверь. Я подсел к кровати. Джулиан дышал коротко и часто. Он страшно исхудал, но в обезображенном рубцами лице угадывались черты того мальчика, которого впервые я увидел на Дартмут-сквер, моего любимого Джулиана, чью дружбу я предал. Я взял его руку, такую слабую, влажную и безвольную, что все во мне перевернулось. Джулиан забормотал, потом открыл глаза и улыбнулся:

– Сирил… Ты что-то забыл?

– О чем ты?

– Ты же только что ушел.

Я покачал головой:

– Это было не сегодня. Я снова пришел к тебе.

– Значит, я спутал. Биэна видел?

– Кого?

– Брендана Биэна. Он сидит у стойки. Надо угостить его пивом.

– Мы не в баре, – мягко сказал я. – И не в Дублине. Это Нью-Йорк. Больница.

– Ишь ты. – Он словно подшучивал надо мной. Потом сморгнул, взгляд его немного прояснился. – Что я сейчас говорил? Нес какую-то чушь?

– Ты просто перепутал.

– Голова то ясная, то ничего не соображает. Странно сознавать, что живешь свой последний час на земле.

– Не говори так…

– Но это правда. Я чувствую. И доктор Ван ден Берг о том же сказал. Это он твой друг, да?

Я кивнул, обрадованный, что тон его не подразумевал кавычек в этом слове.

– Да. Бастиан. Он в коридоре. Позвать?

– Не надо. Он сделал все, что мог. Похоже, он хороший человек.

– Хороший.

– Чересчур хороший для тебя.

– Наверное.

Джулиан попробовал рассмеяться, но это усилие стоило ему мучительной боли, исказившей лицо.

– Лежи спокойно, – сказал я.

– Я уж так долго валяюсь на этой койке, что спокойнее некуда.

– Может, тебе лучше помолчать?

– Разговор – все, что мне осталось. Если замолчу, то уж насовсем. Я очень рад, что ты пришел. В прошлый раз я тебя обидел?

– Я это заслужил.

– Вероятно. Но хорошо, что ты вернулся. У меня к тебе просьба. На потом, когда меня не будет.

– Все что угодно.

– Я хочу, чтобы ты известил Алису.

Сердце мое екнуло, я прикрыл глаза. Вот уж чего мне никак не хотелось.

– Еще не поздно тебе самому с ней поговорить, – сказал я.

– Нет. Я хочу, чтобы это сделал ты. После моего ухода.

– Думаешь, я гожусь для этого? Как-никак прошло четырнадцать лет. И впервые за все это время я позвоню, чтобы сообщить… сообщить…

– Кому-то надо это сделать. Будет тебе наказанием. Скажи, я не хотел, чтобы она видела меня таким… что ты был со мной до конца… что я думал о ней… В тумбочке записная книжка. Там найдешь ее номер.

– Наверное, я не сумею… – По щекам моим катились слезы.

– Если не ты, ей сообщит какой-нибудь полицейский. А я этого не хочу. Кроме тебя, никто не расскажет, как все закончилось… о моих чувствах к ней… Скажи, она лучше всех на свете… Передай Лиаму, что без него в моей жизни зияла бы огромная пустота… Скажи, я любил их и очень сожалею, что все так вышло. Сделай это ради меня, Сирил. Пожалуйста. Я никогда ни о чем тебя не просил, а сейчас прошу. Нельзя отказать умирающему в его последнем желании.

– Хорошо. Раз ты этого хочешь.

– Хочу.

– Я обещаю исполнить твое желание.

Мы долго молчали, временами лицо его кривилось в судорожной боли.

– Расскажи о нем, – наконец произнес я.

– О ком?

– О Лиаме. Моем сыне.

Джулиан покачал головой:

– Он тебе не сын. Всего лишь от твоего семени. Но иного способа нет.

– Какой он?

– Весь в мать. Хотя все говорят, внешне вылитый я. Но характер совсем другой. Застенчивый. Тихоня. В этом он больше похож на тебя.

– Вы с ним близки?

– Он мне как сын. – Джулиан заплакал. – Вот же судьба-сволочь…

– Он веселый? Шкодит, как мы в свое время?

– Уж мы-то дали жизни, скажи? – Он улыбнулся.

– Не то слово.

– Помнишь, как тебя похитила ИРА? Вот выдался денек.

– Нет, Джулиан, похитили тебя.

– Меня?

– Да.

– Меня похитили?

– Тебя.

– А почему? Что я им сделал?

– Ничего. Они ненавидели твоего отца. Хотели получить выкуп.

– Он заплатил?

– Нет.

– Узнаю Макса. Мне отрезали ухо. – Джулиан хотел поднять руку к голове, но не донес и уронил на одеяло.

– Да. Зверье поганое.

– Я вспомнил. В общем они обращались со мной хорошо. Кроме тех моментов, когда что-нибудь мне отрезали. Я сказал, что люблю батончики «Марс», и один из них притащил мне целую коробку. Держал их в холодильнике. Кажется, мы с ним подружились. Имя его не вспомню.

– Ты навещал его в тюрьме. Я сказал – ты рехнулся.

– Я говорил, что они едва не отчекрыжили мне член?

– Нет. – Я подумал, он снова бредит.

– За день до того, как меня нашли. Сказали, есть выбор: глаз или хер. На мое, дескать, усмотрение.

– Господи…

– Я бы, конечно, выбрал глаз. Только с другой стороны от отрезанного уха, для симметрии. Представь, если б мне отфигачили елдак? Я бы сейчас здесь не лежал. Ничего бы этого не было.

– Это как посмотреть.

– Они бы спасли мне жизнь.

– Возможно.

– Нет, ты прав. Я бы, наверное, покончил с собой. Без елдака это не жизнь. Удивительно, как такая малость полностью подчиняет себе, скажи?

– Малость? – Я вскинул бровь. – Говори за себя.

Джулиан улыбнулся.

– В наше знакомство ты привел меня в свою комнату и попросил показать мою штуковину, помнишь? Уже тогда я должен был догадаться о твоей маленькой грязной тайне.

– Ничего я не просил, – возмутился я. – Вот ты опять, а все было наоборот – ты захотел глянуть на мою штуковину.

– Быть такого не может. Какой мне интерес?

– Ты с рождения помешан на сексе.

– Это правда. Помню, я запал на твою матушку.

– Ни ты, ни я ее не знали.

– Как это? Мод!

– Она приемная мать.

– Ну да, ну да, – поморщился Джулиан. – Вечно ты уточняешь.

– Так меня приучили. С первого дня в том доме. Чего ты врешь, что запал на нее? Она и тебе годилась в приемные матери.

– Я не вру. Зрелые женщины меня никогда не привлекали, но Мод – особый случай. И она на меня запала. Мол, в жизни не видала такого красавца.

– Ну ты брехло! Не могла она этого сказать.

– Хочешь верь, хочешь нет.

– Тебе было всего семь.

– А она сказала.

– Господи Иисусе! – Я покачал головой. – Иногда я думаю, что без плотских желаний жизнь моя была бы гораздо лучше.

– Евнухом не прожить. Никому. Если б ИРА меня оскопила, я бы застрелился. Может, я наказан за все свои грехи, как думаешь?

– И мысли не допускаю.

– В теленовостях какие-то политики говорили, что СПИД пошел от…

– Не слушай ты этих придурков! Ничего они не знают. Говно собачье. Тебе не повезло, вот и все. От всех обитателей седьмого этажа отвернулась удача. Не более того.

– Наверное. – Он вздохнул и тотчас вскрикнул от боли.

– Джулиан! – Я вскочил.

– Все нормально, – сказал он и опять вскрикнул. Я кинулся за Бастианом. – Не уходи, Сирил… пожалуйста.

– Я позову врача…

– Не надо. Врач не поможет.

Я снова подсел к нему и взял его за руку.

– Прости за все обиды, какие нанес тебе и Алисе. Я раскаиваюсь искренне. Если бы таким, какой я сейчас, я мог вернуться в свою юность…

– Ладно, дело прошлое. – Глаза его закрывались. – Алисе было б мало радости всю жизнь мыкаться с тобой. А так она хоть изредка трахалась.

Я улыбнулся.

– Я кончаюсь, – вдруг прошептал Джулиан. – Сирил, я чувствую смерть.

На языке вертелись всякие слова вроде «нет», «держись», «не уходи», но я промолчал. Болезнь побеждала.

– Я любил тебя. – Я склонился к нему. – Ты был моим лучшим другом.

– И я тебя любил, – прошептал он и вдруг испуганно вскинулся: – Я тебя не вижу!

– Я здесь.

– Не вижу… одна темнота…

– Я здесь, Джулиан, здесь. Слышишь меня?

– Да… но не вижу… не отпускай меня…

Я чуть сжал его руку – мол, тут я, тут.

– Нет… обними меня… напоследок…

Я помешкал, а потом обошел кровать и лег рядом, обхватив его исхудавшую трепещущую оболочку. Сколько раз я мечтал о подобной минуте, но теперь уткнулся лицом ему в плечо и заплакал.

– Сирил… – прошелестел Джулиан.

– Молчи… – шепотом ответил я.

– Алиса…

Он обмяк в моих объятиях. Казалось, я держу его целую вечность, хотя прошло, наверное, минуты две. Дыхание его замедлилось и угасло. В палату вошел Бастиан и, глянув на монитор, сказал, что все кончено, Джулиана больше нет. Еще минуту-другую я не размыкал рук. Потом встал, позволив нянькам заняться их скорбным делом. Мы с Бастианом лифтом спустились на первый этаж, вышли из больницы; Бастиан вскинул руку, подзывая такси, и вот тут я совершил самую страшную ошибку в своей жизни.

– Дождь перестал, – сказал я. – Давай пройдемся. Я хочу отдышаться.

И мы пошли пешком.

Центральный парк

В молчании мы шли по дорожкам, окаймленным деревьями.

– Записная книжка! – Я резко остановился. – Она осталась в тумбочке.

– Зачем она тебе?

– Я обещал позвонить Алисе. Надо ее известить.

– Завтра позвонишь. Его личные вещи будут в кладовой.

– Нет, – я затряс головой, – я должен сообщить сегодня. Надо вернуться.

– Уже поздно, – сказал Бастиан. – Ты расстроен. Погоди до завтра.

Меня зазнобило, неудержимым потоком хлынули слезы.

– Не плачь. – Бастиан привлек меня к себе и обнял. – Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Я тебя люблю.

И тут раздался окрик:

– Эй, пидоры!

Я оглянулся – к нам подбегали трое.

Больше я ничего не помню.

Часть третья

Покой

1994

Отцы и дети

Из этих

Когда в начале пятидесятых мой приемный отец Чарльз в первый раз гостил в тюрьме Маунтджой, мне не разрешали его навещать. Конечно, я еще был мал, а Мод ничуть не прельщало очистительное и вместе с тем удручающее свидание в темнице, однако неуемное желание посетить узилище не покидало меня с той поры, как семилетний Джулиан поведал о своих впечатлениях, полученных в застенке во время встречи его отца с клиентом-женоубийцей. Насколько я знаю, Мод ни разу не съездила к мужу, хотя каждую неделю получала пропуск. Она их не выбрасывала – аккуратная стопка этих пропусков лежала на телефонном столике в прихожей нашей маленькой квартиры. Однажды я спросил, не собирается ли она использовать по назначению один из этих драгоценных мандатов, и моя приемная мать, вынув сигарету изо рта, загасила ее о вышеупомянутую стопку.

– Надеюсь, ты получил ответ? – усмехнулась она.

– Может, тогда я его навешу? – предложил я.

Мод нахмурилась и достала из портсигара шестьдесят четвертую сигарету за день.

– Что за странная мысль? Как тебе взбрело в голову?

– Все же он мой отец. И наверное, будет рад общению.

– Чарльз тебе не отец, – возразила Мод. – Ты приемыш. Об этом сказано не раз. Выкинь из головы всякую блажь, Сирил.

– Но дружеское лицо…

– С чего ты взял, что у тебя дружеское лицо? По правде, твоя физиономия всегда казалась мне кислой. Над этим тебе стоит поработать.

– Хорошо, знакомое лицо.

– Наверняка он обзавелся кучей знакомств. – Мод прикурила сигарету. – Говорят, в тюрьме очень развито чувство локтя. Я думаю, Чарльз там как рыба в воде. Раньше он всегда легко сходился с чужаками. Нет, о твоем визите не может быть и речи. Я этого не допущу.

Тогда в тюрьму я так и не съездил. Но теперь, когда Чарльз опять оказался за решеткой, а я дожил почти до пятидесяти лет, ничье разрешение мне не требовалось. Получив пропуск, я с нетерпением ждал возможности посмотреть, как живет уголовный элемент.

Утро выдалось славным. Из-за увечной ноги я уже не мог ходить на большие расстояния, но сейчас решил, что этот путь я одолею, и, сняв костыль с крючка у двери, вышел на улицу. По Пирс-стрит я дохромал до моста через Лиффи и перебрался на О'Коннелл-стрит, держась, как обычно, ее левой стороны, дабы не приближаться к универмагу Клери, где некогда я стал невольной причиной гибели Мэри-Маргарет Маффет и усердного полицейского-гомофоба. Разумеется, колонна Нельсона давно сгинула. После того как ИРА сбросила адмирала с пьедестала, остатки сооружения снесли управляемым взрывом, так неумело подготовленным, что ущерб от разлетевшихся магазинных витрин по О'Коннелл-стрит составил тысячи фунтов. Но воспоминания мои были живы, и освежать их не хотелось.

Я миновал «Центр ирландских писателей», где недавно присутствовал на вечере в честь выхода книги Игнаца, четвертой и последней в невероятно популярной серии о путешествии во времени словенского мальчишки, захватившей детские (и многие взрослые) умы во всем мире. Естественно, там были все ирландские писатели, и когда кто-то обронил, кем мне доводится Мод, несколько человек, представившись, стали задавать вопросы о ее творчестве, на которые я не мог дать ответа. Один издатель спросил, не хочу ли я написать предисловие к юбилейному изданию «И жаворонком, вопреки судьбе…», но я отклонил предложение, хотя за качественную работу мне посулили двести фунтов. Журналист, которого я не раз видел в «Программе для полуночников», уведомил, что Мод превозносят совершенно незаслуженно, ибо жанр романа – не женское дело, и минут десять разъяснял свою позицию, но Ребекка, жена Игнаца, вызволила меня из его паутины, за что я был ей безмерно благодарен.

С Дорсет-стрит я свернул к клинике Девы Марии, откуда до тюрьмы рукой подать, однако настроение у меня было прекрасное, какое иногда случается в чудесное утро, когда просто радуешься жизни. Минуло семь лет с той ужасной нью-йоркской ночи, когда в одночасье я потерял двух самых дорогих мне людей, шесть – с суда, пять – как после многочисленных операций на ноге я навсегда покинул Штаты, четыре – как вернулся в континентальную Европу, три – как приехал в Дублин, два – как Чарльза арестовали по обвинению в мошенничестве и уклонении от налогов, год – как он вновь очутился в тюрьме и все-таки обратился ко мне за сыновней поддержкой.

Сперва я очень сомневался, надо ли возвращаться в Ирландию. За время изгнания я нередко тосковал по улицам моего детства, но вновь ступить на них казалось неосуществимой мечтой.

Однако я был несказанно рад вернуться домой, оставив позади годы странствий. Я даже нашел работу на своем былом поприще – в парламентской библиотеке на Килдар-стрит, тихой заводи, куда сами депутаты наведывались редко, а вот их помощники и чиновники, искавшие ответы на вопросы, какие на слушаниях могли бы задать их начальникам, заглядывали постоянно.

Там-то я и столкнулся с фигурой из моего прошлого – мисс Анной Амбросией, вместе с которой в середине шестидесятых недолго служил в министерстве образования. Оказалось, она вышла замуж за своего ухажера-еврея с нееврейским именем Педар О'Мурху и произвела на свет полдюжины дочерей, одну, по ее словам, непослушнее другой. Анна продвинулась по службе и к пятидесяти трем годам стала начальницей отдела, кем некогда была мисс Джойс. Мы тотчас узнали друг друга и условились в обеденный перерыв посидеть в буфете.

– Угадай, сколько за эти годы сменилось министров, которых пришлось ублажать? – спросила она.

– Не знаю. Восемь? Девять?

– Семнадцать! Сплошь болваны. Одни вообще неграмотные, другие не умели делить столбиком. Как в насмешку, самого тупого из правительства всегда назначали министром образования. И знаешь, кто приводил их в божеский вид? Маггинс, вот кто. При тебе он был нашим министром?

– Нет, другой. – Я назвал фамилию.

– А, тот чокнутый. – Анна хмыкнула. – На следующих выборах его прокатили. Это он врезал тебе в тот день, когда его застукали со спущенными штанами?

– Нет, пресс-секретарь. – Я усмехнулся. – Счастливые воспоминания.

– Сама не знаю, зачем я здесь столько проторчала, – грустно сказала Анна. – Могла бы объездить мир, как ты. У тебя, наверное, была классная жизнь.

– Было по-всякому. А ты, значит, никогда не думала отсюда уехать?

– Мысль приходила. Но ты же знаешь, как оно на госслужбе: коготок увяз – всей птичке пропасть. А потом еще изменили закон, замужним женщинам позволили работать, и я решила поддержать этот почин. Кроме того, деньги-то нужны, когда у тебя муж и шестеро детей. Я не жалуюсь, в общем-то я счастлива. За исключением моментов, когда была в полной жопе.

Краем глаза я заметил, как запыхавшаяся молоденькая официантка влетела в буфет и, с ужасом глянув на часы (видимо, опоздала на работу), юркнула за стойку. Тотчас из кухни появилось еще одно знакомое лицо – заведующая буфетом, готовая задать взбучку провинившейся.

– Простите, миссис Гоггин, – залепетала девушка. – Это все автобусы, такие ненадежные…

– Ты, Хасинта, сама как автобус. В ненадежности не уступишь шестнадцатому маршруту.

Анна прислушалась к нагоняю и скорчила рожицу:

– Эту даму лучше не сердить. Она тут правит железной рукой. Даже Чарли Хоги ее боится. Был случай, она его вытурила, когда он шлепнул по заднице официантку.

– На днях он зашел в библиотеку, – сказал я. – Первый раз за все время. Удивленно огляделся и говорит: кажется, я не туда попал.

– Надо запомнить эту фразу, – усмехнулась Анна. – Пригодится для его эпитафии.

– Однако эта миссис Гоггин тут давненько. Помню, я был мальчишкой, а она уже здесь работала.

– Говорят, собирается на пенсию. Скоро ей стукнет шестьдесят пять. Ладно, расскажи о себе. Верно ли я слышала, что ты сбежал из-под венца?

– Где ты это слышала?

– Уже не помню. Ты же знаешь, у нас слухи расходятся быстро.

– Слух верен лишь отчасти. Венчание я сдюжил и смылся с застолья.

– Бог мой! – Анна покачала головой, стараясь не засмеяться. – Ну ты даешь!

– Спору нет.

– Зачем ты это сделал?

– Долго рассказывать.

– И больше не женился?

– Нет. – Я поспешил сменить тему: – А что стало с мисс Джойс и мистером Денби-Денби? Ты с ними общаешься?

Анна отставила чашку и навалилась на стол:

– О, тут целая история! Мисс Джойс лишилась работы, когда закрутила роман с министром обороны.

– Иди ты? – удивился я. – Она всегда была такая правильная.

– В тихом омуте… Ну вот, втрескалась по уши, а он, конечно, был женат. Когда она стала навязчивой и начала требовать большего, он так устроил, чтоб ее вышибли со службы. Нечего и говорить, она осатанела, но что тут сделаешь? В то время у министров как было – что хочу, то и ворочу. Да и сейчас так же. Она пыталась продать свою историю газетам, но те не захотели огорчать семейного человека. Вмешался архиепископ, поговорил с редактором «Айриш тайме».

– И что с ней стало?

– Последнее, что я знаю, – она уехала в Эннискорти и там открыла книжный магазин. Еще говорили, будто она сочинила песню, которая чуть не победила на конкурсе Евровидения. С тех пор о ней ни слуху ни духу.

– А что мистер Денби-Денби? Он, наверное, на пенсии?

– Тут история весьма печальная. – Анна посмотрела в сторону, улыбка ее угасла.

– Что произошло?

– В отлучке ты, наверное, не следил за ирландской прессой?

– От случая к случаю. А что?

– История кошмарная. – Анна поежилась. – Кончилось тем, что его убили.

– Убили? – Наверное, я вскрикнул, потому что миссис Гоггин посмотрела в мою сторону. Наши взгляды встретились, и она отвернулась.

– Да, убили. Ты, конечно, знаешь, что он был из этих?

– Из каких? – спросил я невинно.

– Из этих.

– То есть?

– Голубой.

– Ах вон что. Да, я всегда это подозревал, несмотря на его бесконечные поминания легендарной миссис Денби-Денби и выводка маленьких Денби-Денби. Он их выдумал?

– Нет, они вправду существовали. Но тогда в стране было до черта таких миссис Денби-Денби, знать не знавших, чем за их спинами занимаются муженьки. Тебе-то, наверное, это известно лучше других. Верно ли я понимаю, что ты сам из этих?

– Да, – признался я.

– Так я и думала. Помнится, когда мы вместе работали, ты не проявлял ко мне ни малейшего интереса. Кажется, он из этих, однажды сказала я мисс Джойс, но она возразила – вряд ли, для этого ты слишком милый.

– Похоже на комплимент, – сказал я.

– Сейчас это модно, да?

– Что?

– Быть из этих.

– Не знаю. Думаешь?

– Уверена. Вот тебе Бой Джордж, вот тебе Дэвид Норрис[56]. У нас полстраны таких, только они это скрывают. У моей соседки младший сын такой. – Анна фыркнула. – Для нее это позор, но я молчу. Мое дело сторона. А еще две женщины, хозяйки цветочной лавки, что рядом с нами, живут вместе, и Педар говорит, они тоже из этих…

– Вернее, из тех.

– Ну да, из тех. Вот уж не думала, что бывают такие женщины. Для мужчин это еще туда-сюда, но для женщин – уж вообще, да?

– Никогда я об этом не задумывался, но, полагаю, разница небольшая.

– Ты стал очень современным, Сирил. Вот что значит пожить за границей. Моя старшая дочка Луиза хочет с друзьями поехать в Америку, по программе обмена, а я всеми силами стараюсь ее не пустить, потому что там все такие чересчур современные. Если не дай бог уедет, ее непременно изнасилует чернокожий и ей придется делать аборт.

Я поперхнулся чаем.

– Боже мой, что ты выдумываешь!

– Нет, что ли? Это правда.

– Вовсе нет. Так говорят только ограниченные люди.

– Я вовсе не расистка, если ты на это намекаешь. У меня муж еврей, не забывай.

– Тем не менее. – Я подумал, не уйти ли, пока она не наворотила еще всякой дури.

– Дочь заявляет, она уедет, что бы мы с отцом ни говорили. Смотри, сама будешь виновата, талдычу я, но разве она послушает? Как же. Разве мы были такими в их возрасте? Разве так огорчали родителей?

– Я-то рос в необычной семье.

– Да, помню, ты что-то такое рассказывал. Тебя воспитала Эдна О'Брайен или кто-то вроде нее, верно?

– Мод Эвери. Моя приемная мать.

– Точно, Мод Эвери. Ее так превозносят – ну прям второй Толстой.

– Ты рассказывала о мистере Денби-Денби, – перебил я, не давая ей углубиться в новую тему.

– История кошмарная, – подавшись вперед, прошептала Анна. – Оказалось, на Гардинер-стрит он снимал дешевую квартиру, о которой жена его не знала, и водил туда парней сам знаешь для чего. Продолжалось это бог весть сколько. Видимо, однажды что-то пошло не так, потому что соседи заявили об ужасном запахе из его квартиры. Через две недели там его и нашли прикованным к батарее, с половинкой апельсина во рту и со спущенными штанами.

– Господи! – Я поежился, представив эту картину. – Парня поймали?

– Да. В конце концов. Дали пожизненное.

– Бедный мистер Денби-Денби. Какая страшная смерть.

– Наверное, ты еще тогда знал?

– О чем?

– О нем. Вы с ним… не того?

– Нет, конечно! – Меня аж передернуло. – Он мне в отцы годился!

Похоже, Анну это не убедило.

– Остерегайся этих парней, Сирил. Я говорю о тех, что слоняются возле каналов. Там какой только заразы нет. Все они больны СПИДом. И прикончат тебя за милую душу. Очень надеюсь, ты с ними не якшаешься.

Я не знал, обидеться мне или рассмеяться. Дело в том, что за последние семь лет я ни с кем даже не целовался, не говоря уж о прочем, к чему не имел ни малейшего желания. И мысли не было ночью шастать у Большого канала в поисках продажного парня.

Но, прежде чем я успел ответить, к нам подошла официантка Хасинта:

– Желаете еще чаю?

– Нет, пора возвращаться в контору, – сказала Анна. – Само ничего не сделается. Рада была повидаться, Сирил. Как-нибудь еще заскочу к тебе. Ты в библиотеке каждый день?

– Кроме пятницы. Но только во время парламентских сессий.

– Чудесно. Значит, увидимся. Помни наш разговор и береги себя. Я не хочу оплакивать еще одного мистера Денби-Денби.

Анна ушла, а я заказал официантке еще чайничек, который через пару минут принесла сама миссис Гоггин.

– Можно вас ненадолго отвлечь? – спросила она. – Вы мистер Эвери, кажется?

– Да. Сирил. Садитесь, пожалуйста.

– А я Кэтрин Гоггин. Не уверена, что вы меня помните…

– Помню, конечно. Очень приятно вас видеть.

– Вы снова здесь работаете?

– Да вот, сподобился. Библиотекарем. Только что устроился, но работа мне нравится.

– Это место засасывает, да? – улыбнулась миссис Гоггин. – Никак отсюда не выберешься. Я рада, что вы опять здесь. Говорят, вы жили в Соединенных Штатах?

– Да, какое-то время. И в Европе.

Она кивнула на мой костыль:

– Что у вас с ногой? Недавно поранились?

– Нет, это было семь лет назад. Тогда я жил в Нью-Йорке. Однажды вечером мы с другом шли через Центральный парк, на нас напали.

– Господи, это ужасно! Как ваш друг, с ним все хорошо?

– Он умер. Почти сразу. Еще до приезда «скорой».

– Бандитов нашли?

Я покачал головой:

– Нет. И, по-моему, не особо искали.

– Сочувствую вам. Зря я спросила. Не мое это дело.

– Ничего.

– Просто я вас запомнила еще с той поры. Вы очень похожи на одного моего давнего знакомца.

– Близкий вам человек?

– Не так чтобы очень. – Она отвернулась. – Дядюшка мой. История давняя.

– А я помню вашего сына, – сказал я. – Как он поживает?

Миссис Гоггин вздрогнула и нахмурилась:

– Что вы имеете в виду?

– У вас же сын, верно? Двадцать с лишним лет назад мы с вами случайно встретились в кафе. Наверное, вы не помните. Это был день моей свадьбы, поэтому он так врезался в память. Вот только имя мальчика я забыл…

– Джонатан.

– Верно! Очень развитой парнишка.

Миссис Гоггин улыбнулась:

– Теперь он врач. Психиатр. Недавно женился на чудесной девушке Мелани. Они знакомы с самого детства.

– А другие у вас есть?

– Что – другие?

– Другие дети.

Она помолчала, затем покачала головой:

– Нет. А как у вас с этим?

– У меня сын. Лиам. Ему двадцать один.

– Вот уж, наверное, радость вам.

Я пожал плечами, сам не вполне понимая, почему вдруг разоткровенничался.

– Мы с ним не очень близки. Он не может простить, что вырос без меня. Обида справедливая, и я, как ни стараюсь, не могу навести мосты.

– Старайтесь изо всех сил. Самое главное, чтобы он был в вашей жизни. Не теряйте его из виду.

В буфет ввалилась толпа депутатов, громогласных и напыщенных.

– Похоже, надо возвращаться к работе. – Миссис Гоггин вздохнула и встала. – Надеюсь, теперь мы будем видеться чаще.

– Конечно. – Я проводил ее взглядом.

Почему-то разговор этот вспомнился сейчас, когда я подходил к воротам тюрьмы Маунтджой. Я предъявил паспорт и пропуск дежурному, который внимательно их изучил, а затем велел мне снять пиджак и ботинки и пройти через металлоискатель. Я же думал о миссис Гоггин, о том, как она на меня смотрела, и мне ужасно хотелось снова с ней увидеться.

Тюрьма Джой

Оказалось, тюремный зал ожидания прекрасно уравнивает все социальные слои – это было видно по тем, кто в разной степени возмущения, стыда и бравады пришел навестить узников. Я сел в конце ряда белых пластиковых кресел, привинченных к полу, и постарался не замечать запаха хлорки. Надпись, выцарапанная на правом подлокотнике, извещала, что «Деано – труп», а на левом – что он же «сасет хер». На стене висел плакат с изображением жизнерадостного полицейского, юного бодряка и горько рыдающей старухи, увенчанный лозунгом «Вместе мы всё одолеем!». Я предположил, что речь, видимо, о тюремном сроке.

Оглядевшись, я подметил молодую женщину в спортивном костюме, пытавшуюся угомонить стриженного под индейца малыша, чьи волосы на концах были выкрашены зеленым, что хорошо сочеталось с колечками цвета авокадо в мочке левого уха. Не совладав с мальчиком, она переключила внимание на младенца в коляске, оравшего точно обезумевшая кошка.

– Забот у вас полон рот. – Я сочувственно улыбнулся женщине и посмотрел на малыша, который теперь скакал по креслам и из воображаемого автомата расстреливал ничего не подозревавших посетителей. Этой забаве его, вероятно, обучил ныне заключенный отец.

– Пошел на хер, старый пердун, – беззлобно бросила женщина.

Я понял намек на нежелательность общения и пересел к даме примерно моих лет, с виду донельзя испуганной здешней обстановкой. Вцепившись в сумочку, она обшаривала взглядом зал, словно еще никогда не видела столь ужасных человеческих особей.

– Вы здесь впервые? – спросил я.

– Разумеется, – кивнула дама и, многозначительно посмотрев на меня, добавила: – Я из Блэкрока. Знаете, произошло жуткое недоразумение. Судебная ошибка. Мне и моему Энтони тут не место.

– Все мы здесь не по своей воле.

– Нет, я говорю, мы не должны быть здесь. Моего сына посадили, а он ничего не сделал. Энтони всегда был приличным юношей.

– Можно узнать, в чем его обвиняют?

– В убийстве.

– В убийстве?

– Да, но он его не совершал, не делайте такие глаза.

– И кого он якобы убил?

– Жену. Однако нет никаких улик, кроме отпечатков пальцев, анализа ДНК и показаний очевидцев. И потом, коли на то пошло, невестка моя была стервой и сама напросилась. Мне ее ничуть не жалко. Она была приезжей, а я говорила Энтони, что жениться нужно на местной.

– Понятно. – Я подумал, не стоит ли мне опять пересесть. – Он под следствием?

– Нет, суд уже состоялся, пожизненное заключение. Я хочу обратиться к нашему депутату, посмотрим, что можно сделать. Я ему все растолкую, он поймет, что допущена ошибка, и освободит моего сына. А вас что сюда привело?

– Мой приемный отец отбывает срок за уклонение от налогов.

– Какой позор! – неподдельно ужаснулась дама и прижала к себе сумочку, словно я мог ее украсть. – Не знаете, что все обязаны платить налоги? Как вам не стыдно!

– С чего вдруг? – возразил я. – Ко мне это не имеет отношения. Я-то плачу налоги.

– И что, орден вам за это? Будь моя воля, я бы таких уклонистов не сажала в тюрьму. Я бы их вешала.

– А с убийцами как поступали бы?

Дама раздраженно отвернулась, и я обрадовался появлению симпатично молодого тюремщика, который, проверив посетителей по списку, коридором провел нас в зал для свиданий, где все расселись за белые пронумерованные столики. Через пару минут в зал гуськом вошли мужчины в шерстяных робах и серых штанах, выглядывая знакомые лица. Я слегка удивился, когда Чарльз с безудержной радостью замахал мне рукой, однако настоящим потрясением стало то, что вместо рукопожатия он заключил меня в крепкие объятия.

– Сядь, Эвери. – К нам шагнул старший надзиратель, обдав нас жуткой волной застарелого пота. – Никаких физических контактов.

– Но он мой сын! – возмущенно вскричал Чарльз. – Что это за страна такая, где человеку нельзя прилюдно обнять свое чадо? Ради этого отдали свои жизни Роберт Эммет, Джеймс Коннолли и Патрик Пирс?[57]

– Сядь – или отправишься обратно в камеру. – Надзиратель явно был не расположен к дискуссии. – Выбирай.

– Ладно, – пробурчал Чарльз, усаживаясь напротив меня. – Ей-богу, Сирил, здесь со мной обращаются как с преступником. Это уж ни в какие рамки.

С нашей последней встречи он постарел (ему перевалило далеко за семьдесят), однако выглядел хорошо. Он всегда был красив, и возраст его не портил, что характерно для тех, кто этого вовсе не заслуживает. Вот только седая щетина на подбородке и щеках меня удивила. Насколько я помнил, он брился ежедневно, а всех бородатых и усатых считал социалистами, хиппи и репортерами. Меня озадачило, что в тюрьме он забросил свой утренний ритуал. Кроме того, от него пахло несвеже и зубы его заметно пожелтели.

– Ну, как поживаешь? – улыбнулся Чарльз. – Наконец-то мы свиделись.

– У меня все хорошо. Я бы пришел раньше, если б вы позвали.

– Не извиняйся. Пропуска дают не часто, и обычно я отсылаю их старинным друзьям и девицам. Но, похоже, все они перемерли. В смысле, друзья, девицы-то просто не являются. А тут как-то я вспомнил о тебе и думаю – почему бы его не позвать?

– Я тронут.

За два года после моего возвращения в Дублин мы виделись дважды. Первый раз – в универмаге «Браун Томас» на Графтон-стрит. Я подошел к Чарльзу поздороваться, а он принял меня за продавца и спросил, где мы торгуем носовыми платками. Я указал нужный отдел, и он отправился за покупкой. Второй раз – он попросил принести ему гуталин и мороженое, когда в следственном изоляторе ожидал суда.

– Ну как она, тюремная жизнь? – спросил я. – Все в порядке?

– Многонациональная банда грабителей банков меня не насилует, если ты об этом.

– Нет, я о другом.

– Что ж, все не так уж плохо. С прошлого раза многое изменилось к лучшему. У меня в камере есть телевизор, чем я весьма доволен, поскольку пристрастился к австралийским мыльным операм и не хочу пропустить какой-нибудь сюжетный поворот.

– Я рад, что вы с пользой проводите время.

– Я даже подумываю съездить в Мельбурн, когда освобожусь. Похоже, приятное местечко. Сплошь драмы, чудесные пляжи и красивые девушки. Ты смотришь «Соседей», Сирил?

– Видел. Но не сказать, что смотрю.

– Напрасно. Великолепный сериал. Шекспировские характеры.

– По-моему, Австралия не впускает туристов с судимостью.

– Если что, пограничнику всегда можно дать на лапу, – подмигнул Чарльз. – У всякого своя цена. Меня уже тошнит от Ирландии. Пора где-нибудь освежиться.

Я изумленно покачал головой:

– Похоже, первый срок вас ничему не научил. Да и второй тоже.

– О чем ты? Чему я должен научиться?

– Тому, что у нас есть такая мелочь под названием «подоходный налог». И его надо платить. Иначе посадят.

– Это случайность, – отмахнулся Чарльз. – Я знаю все налоговые законы и считаю, что ничего предосудительного не совершил. Да, в прошлый раз были все основания упрятать меня за решетку. В сороковые и пятидесятые я заработал кучу денег, но все схоронил, ни гроша не заплатив государству. В правительстве одни фашисты, которые пекутся лишь о собственном благе. Если хочешь знать мое мнение, истинный преступник – Макс Вудбид. Это он крутил дело так и сяк и дал мне скверный совет. Интересно, как он сейчас? Ты о нем что-нибудь слышал? Пару недель назад я послал ему пропуск, но пока никакого ответа. Думаешь, он все еще на меня злится за ту историю с Элизабет?

– Не думаю. Уже почти десять лет, как Макс умер, и теперь ему, наверное, все равно. Вы не знали?

Чарльз смущенно почесал голову. «Может, у него мозги пошаливают?» – подумал я.

– Да, вот ты сказал, и я как будто припоминаю, что он помер. Бедняга Макс. В общем-то, он был не такой уж плохой. Жену взял из знати, как всякий разумный человек. Я тоже так делал. Потом раз-другой я женился на ровне. Затем взял из низов. Все не мог найти нужный уровень. Наверное, следовало искать по диагонали или по кривой. Но Элизабет воистину была красавица. Все при ней: стиль, деньги, воспитание и отменные ноги.

– Я ее помню, – сказал я. Несомненно, красивую внешность Джулиан унаследовал от матери. – У вас с ней был роман.

– Не было никакого романа. – Чарльз сморщился, как будто проглотил какую-то гадость. – Несколько раз переспали, вот и все. Роман предполагает чувства, а их не было. Во всяком случае, с моей стороны. За нее говорить не стану. Она, поди, тоже умерла?

– Да.

– Все поумирали. – Чарльз вздохнул и, откинувшись на стуле, вперил взгляд в потолок. – Бедняга Макс. Жаль, он умер, не успев передо мной извиниться. А ведь наверняка хотел.

– За что извиниться?

– За то, что в первый раз я здесь очутился из-за него. И что дал мне в рыло, когда я подмазывал присяжных. Хотя это все равно не помогло. Сынок его, если не ошибаюсь, из вашей братии?

– Что? – нахмурился я. – Какой еще братии?

– Голубков.

– Джулиан? – От нелепости этого я чуть не рассмеялся. – Вовсе нет. Он был стопроцентный натурал.

– А я слышал иное. Он же подцепил… эту… – Чарльз подался вперед и прошептал: – СПИДную заразу.

– Так не говорят. Болезнь называется СПИД. И не «голубок», а «голубой».

– Как ни называй, но она-то его и сгубила, верно?

– Да.

– Вот я и говорю, что он, значит, из голубков, – ухмыльнулся Чарльз.

– Нет. – Я представил, как взбеленился бы Джулиан, услышь он этот разговор. – СПИДом может заболеть любой, независимо от сексуальных пристрастий. Но теперь это неважно. Его больше нет.

– У нас тут двое с вирусом, – оглянувшись, прошептал Чарльз. – Их, конечно, содержат отдельно, но порой выпускают поиграть в пинг-понг, и тогда все другие сидят взаперти. Потом надзиратели моют ракетки в хлорке. Смотри не проболтайся.

– Буду нем как рыба. Но мы, кажется, говорили о налогах? И вашей неготовности их платить.

– Я считаю, со мной обошлись очень несправедливо, – нахмурился Чарльз. – На сей раз это была чистая оплошность.

– Насколько я знаю, вы оплошали на два миллиона.

– Наверное, где-то так. Поправь меня, если я ошибаюсь, но ведь есть такая вещь, как артистическая льгота. Скажем, писатели не платят налог со своих доходов. Спасибо мистеру Хоги, щедрому покровителю искусств.

– Верно, – сказал я. Закон этот был очень выгоден Игнацу, чьи книги раскупались хорошо. – Лишь одна деталь, Чарльз, – вы-то не писатель.

– Нет, однако большая часть моего дохода – от художественных произведений. Ты знаешь, каким тиражом книги Мод разошлись по всему миру?

– По последним данным, что-то около двадцати миллионов.

– Двадцать два миллиона! – ликующе провозгласил Чарльз. – И каждый год тираж, слава тебе господи, прирастает почти на миллион.

– Наследование авторских прав не означает, что вы можете пользоваться налоговой льготой. На суде вам это разъяснили, хотя, по-моему, все и так очевидно.

– Но согласись, это жуткая несправедливость. Налоговый инспектор всегда завидовал моему успеху.

– Успех-то не ваш, но вашей жены, – возразил я. – Положа руку на сердце, вы получали такие хорошие деньги, что вовсе не было нужды жульничать.

– Ладно, бог с ним. – Чарльз пожал плечами. – С долгом я рассчитался, а мой банковский счет пополняется беспрерывно. В следующем году, может быть, маленько заплачу. По настроению. Благослови господь университеты, правда? Во всех изучают творчество Мод. Кроме канадских. Что за чертовщина, а? Почему это канадцам не нравятся ее романы?

– Не могу сказать.

– Странные люди. Выясни это, хорошо? А ты по-прежнему трудишься в министерстве образования? Кажется, там есть отдел межнациональной культуры… – Он осекся, явно не зная, как закончить фразу.

Меня это слегка встревожило.

– Чарльз, уже почти тридцать лет, как я ушел с государственной службы.

– Правда? Зря, работа отменная. С хорошей пенсией. Наверняка ты бы хотел вернуться. А что ты натворил? Ухватил секретаршу за лохматку? Пошалил с ней за закрытыми дверями?

Я вздохнул и посмотрел в окно. На тюремном дворе одни заключенные играли в футбол, другие курили и болтали.

Я ждал, что вот-вот разразится драка, как всегда бывало в фильмах, но нет. Напротив, все, похоже, радовались хорошей погоде. Весьма огорчительно.

– Сколько вам еще осталось? – спросил я.

– Всего шесть месяцев. Знаешь, здесь не так уж скверно. Кормежка очень хорошая. И сокамерник мой, Дензел, пристойный парень. Ограбил три почтовых отделения, но слышал бы ты его рассказы! – Чарльз рассмеялся. – Ты мог бы вставить их в свои книжки, только, боюсь, он тебя обвинит в краже интеллектуальной собственности. Ты же знаешь этих уголовников. На досуге все штудируют кодекс.

– Я не пишу книги, Чарльз. Я работаю в парламентской библиотеке.

– Ты писатель, не выдумывай. Сочиняешь детские книжки о мальчишке-хорвате, путешествующем во времени, точно?

– Мальчишка – словенец. И книги эти пишет Игнац.

– Какой еще Игнац?

– Ну он мне… вроде как сын.

– По-моему, твоего сына зовут Колм.

– Нет, Лиам.

– И он писатель?

– Да нет же. – Я вздохнул. – Писатель – Игнац. Лиам – студент.

– Это он написал про женщину, которая так ненавидела покойного мужа, что каждый день ходила на кладбище и мочилась на его могилу?

– Нет, то написала Мод. – Я вспомнил одну из самых мелодраматичных сцен в романе «И жаворонком, вопреки судьбе…».

– Ах да, Мод. – Чарльз задумался. – Бедняжка Мод. Нынешняя популярность ее бы взбесила.

– Наверняка. Но она давно почила, не изведав этой напасти.

– Как она говорила? «Пошлость популярности»?

– Точно.

– И слава богу, что она не дожила. Хотя иногда я по ней скучаю. Мы не особо ладили, но она не была дрянью. Вот только дымила как паровоз, а я не любитель курящих женщин. Ведь она тебе не родная мать. Погоди, ты не знал? Наверное, не надо было говорить.

– Да знал я. На этот счет я никогда не заблуждался.

– Вот и славно. Помни, ты – не настоящий Эвери.

– И это мне известно, – усмехнулся я.

– Но я рад, что мы тебя усыновили. Ты хороший мальчик. Добрый. И всегда был таким.

В душе моей шевельнулось какое-то безымянное чувство, но, изучив его внимательнее, я понял, что слегка растроган. За все сорок девять лет нашего знакомства с Чарльзом ничего приятнее я от него не слышал.

– И вы были неплохим отцом, – солгал я. – С учетом всех обстоятельств.

Он покачал головой:

– Похоже, мы оба понимаем, что это неправда. Я был ужасным отцом. Тобой совсем не интересовался. Таким уж я уродился. Ничего не попишешь. Однако я дал тебе кров, а это уже что-то. Другие и этого не делают для своих детей. Ты так там и живешь, Колм?

– Я Сирил, – поправил я. – Если вы о доме на Дартмут-сквер, то – нет. Вы его лишились, когда первый раз попали в тюрьму, помните? Дом купил Макс.

– Да-да, верно. Кажется, сейчас там живет его сын со своим… – Чарльз изобразил кавычки, – партнером.

– Нет, Джулиан там не живет. Он умер.

– Не может быть! – вскрикнул Чарльз. – Какой ужас! Погоди, я, кажется, припоминаю. На него напали, да? Какие-то бандиты. Забили до смерти.

Я выпрямился и прикрыл глаза. Господи, сколько это будет продолжаться?

– Нет, это случилось не с Джулианом. С Бастианом.

– А Макс рассказывал мне, что сын его умер по дороге в больницу.

– Макс ничего вам не говорил. Рассказал я. Все это произошло с Бастианом.

– Кто такой Бастиан?

– Неважно, – сказал я, хотя это было важно. Очень важно. – Чарльз, вы меня беспокоите. Вы давно показывались врачу?

– Давненько. А что?

– Просто вы всё… немного путаете.

– Я не маразм, если ты об этом.

– Вы хотели сказать, у вас нет маразма, – опять поправил я.

Чарльза выставил палец и повторил:

– Я не маразм.

– Хорошо, вы не маразм, – согласился я. – Но ведь никакого вреда, если врач вас осмотрит.

– Только если я сам к нему схожу. Или к ней. Говорят, нынче есть хорошенькие докторицы. Что дальше? – Он рассмеялся. – Бабы начнут водить автобусы и получат право голоса, если их не остановить.

– Тюремное начальство не выпустит вас на прием к врачу. Скажет, пусть врач приедет сюда. Разве что потребуются анализы. А они могут потребоваться.

– Ну поступай как знаешь, а для меня важно одно – выйти отсюда и оказаться дома.

– Кстати, где вы теперь живете? – Я не имел понятия о месте его обитания. После недавнего развода (если я верен в подсчетах, третьего, последовавшего за пятой женитьбой) он кочевал с квартиры на квартиру.

– Как – где? На Дартмут-сквер, где всегда и жил. Я люблю этот дом. Оттуда меня и вынесут.

– Вряд ли. Поскольку вы там больше не живете. Этот дом вы давным-давно продали.

– Пусть я не живу в нем, но это не означает, что я не могу в нем умереть. Включи-ка воображение. А то какой же ты писатель?

– Который не пишет.

– Я категорически не желаю умереть в тюрьме, как Оскар Уайльд и Лестер Пигготт[58].

– Оба умерли не в тюрьме.

– А могли бы, если б фашисты своего добились.

– Ладно, предоставьте это мне. Я разберусь. У нас в запасе шесть месяцев.

– Если только за примерное поведение меня не выпустят раньше.

– Окажите любезность, Чарльз, не будьте паинькой, хорошо? Отсидите весь срок. Этим вы облегчите мне задачу.

– Ладно, я не против. Как-нибудь за завтраком устрою бучу, и тогда уж – от звонка до звонка.

– Спасибо. Весьма признателен.

– Пустяки. Куда нынче отправимся?

– Наверное, вы останетесь здесь. Кажется, по вторникам у вас уроки живописи?

Чарльз гадливо сморщился:

– Я их бросил. На этюдах с натуры нам голышом позировал отвратительно жирный изготовитель фальшивых паспортов, весь в наколках. Даже на члене у него выколото слово «мать» – вот уж радость для Фрейда. Мне хотелось ослепнуть. Тебе-то, поди, понравилось бы. Или этому, Джулиану. Слюной бы изошел.

– Ну, возвращайтесь в камеру и подремлите, – сказал я. – Короткий сон вас освежит.

– Пожалуй. Ночью я не спал совсем. А ты что будешь делать?

– Не знаю. Может, схожу в кино. Предполагалась встреча с Лиамом, но он ее отменил. Опять.

– Кто такой Лиам?

– Мой сын.

– Я думал, его зовут Инки или как там.

– Игнац. Это другой сын.

– Ну ты ходок! – восхищенно ухмыльнулся Чарльз. – Весь в меня! Сколько детей ты настрогал с разными бабами?

Я улыбнулся, встал и протянул ему руку. Пожатие его было не таким крепким, как раньше.

– Я не маразм, – сказал он тихо и даже умоляюще. – Просто кое-что путаю. Старость. Она ко всем приходит. И к тебе придет, помяни мое слово.

Я промолчал. На обратной дороге я думал, как сильно он заблуждается. Старость не пришла к Мод, Джулиану, Бастиану. И к сотням молодых мужчин и женщин, которых в разгар эпидемии я навещал в Нью-Йорке. Старость приходила далеко не ко всем. И я не знал, придет ли она ко мне.

Два бара

Мой телевизор сломался, и я пошел смотреть футбол в баре «У Дохени и Несбитта» на Бэггот-стрит. Матч этот вызвал ажиотаж и всеобщее помешательство. Еще в прошлую субботу игроков английских «Арсенала» и «Ливерпуля» проклинали, а нынче боготворили, потому что благодаря предкам, полвека назад покинувшим родину, они надели футболки сборной Ирландии.

Разумеется, бар был полон народу, но я, заказав пинту, отыскал угловой столик с хорошим обзором экрана. Чтобы убить время до начального свистка, я, прислонив костыль к стене, достал из кармана последнее творение Игнаца в серии «Флориак Ансен» и открыл страницу, на которой остановился вчера. Путешествующий во времени герой перенесся в ледниковый период, где взбаламутил эскимосов, понапрасну обучавших его, убежденного вегетарианца, подледному лову. Я одолел всего пару страниц, когда в телевизоре включили звук и все головы повернулись к большому экрану под потолком. Команды вышли на поле. Отзвучали гимны, от яркого солнца, заливавшего стадион «Гиганты», игроки щурились, комментатор пенял на жару, которая на руку итальянцам, но не нашим, не привычным к такой благодати.

Возле стойки я заметил двух парней, которые с пинтами в руках выглядывали себе местечко на ближайшую пару часов. С одним из них я встретился взглядом, и мне ничего не осталось, как показать на свободные стулья за моим столиком. Парень глянул на приятеля, что-то ему сказал, и через минуту они сидели рядом со мной.

– Вот уж не ожидал тебя здесь встретить, – сказал я как можно дружелюбнее.

– Я тоже, – ответил Лиам. – Не знал, что вы интересуетесь футболом.

– Нынешний матч никого не оставит равнодушным. Тебя сочтут предателем, если завтра на работе ты не сможешь обсудить каждый финт, увиденный по телевизору.

Лиам отхлебнул пива и глянул на экран.

– Джимми, познакомься: это Сирил, – представил он меня приятелю, своему ровеснику медвежьего облика. Я легко вообразил, как после регбийного матча в Доннибруке этот здоровяк не моргнув глазом заглатывает десяток пинт «Гиннесса». – Мой… – он с трудом справился с фразой, имевшей единственное легитимное завершение, – отец.

– Твой старик? – Озарившись искренней радостью, Джимми чокнулся с моим стаканом. – Приятно познакомиться, мистер Вудбид.

– Вообще-то я Эвери. Пожалуйста, называй меня Сирилом. Я не привык к обращению «мистер Эвери».

– Сирил? Сейчас редко услышишь это имя. Оно старинное, да?

– Видимо, так. Я-то древний.

– А сколько вам?

– Сорок девять.

– С ума сойти!

– И не говори.

– Я думал, столько не живут. Поэтому вы с костылем? Коленки уж не держат?

– Кончай, а? – сказал Лиам.

– Слушай, а ведь твой папаня одногодок с моей матушкой. – Джимми ткнул его в бок. – Сирил, вы женаты или свободны? Месяц назад маманя порвала со своим дружком, и с тех пор жить с ней – чистый кошмар. Не желаете куда-нибудь ее сводить? Угостите пиццей и парой пива. Она у меня неприхотлива.

– Пожалуй, нет, – сказал я.

– А чего так? – Джимми как будто обиделся. – Для старухи она еще очень даже ничего.

– Не сомневаюсь, но вряд ли мы друг другу подойдем.

– Тянет на молоденьких, да? Уважаю, раз вы еще способны оттянуть.

– Женщины его не интересуют, – сказал Лиам.

– Как такое может быть? Он ведь еще живой. Вон, дышит. Пускай коленки хрустят, но машинка-то работает, верно?

– Они его не интересуют, – повторил Лиам. – Вообще. Соображай.

Парень задумался.

– В смысле, он голубой, да? – Джимми посмотрел на меня и вскинул руки: – Без обид, Сирил.

– Никаких обид.

– Я ничего не имею против голубых. Пусть хоть все вокруг будут голубые. Мне больше бабочек достанется.

Я рассмеялся и прихлебнул пиво. Даже Лиам скупо улыбнулся, что я видел не часто.

– Неподалеку от меня живет парень, он из ваших, – продолжил Джимми. – Алан Дилейни, знаете его?

– Нет.

– Высокий такой. Брюнет. Кривой на один глаз.

– Нет, не припомню. Но мы, знаешь ли, не устраиваем слеты.

– А что так? Хороший способ с кем-нибудь познакомиться.

Не такая уж глупая мысль, подумал я.

– Он славный парень, этот Алан. Тот еще затейник. Кого только к себе не водит! А вам какие мужики нравятся? Ничего, что я спрашиваю?

– Сейчас – никакие, – сказал я. – Мне и одному хорошо.

– Так не годится. Вы старый, но ведь не развалина. Хотите, познакомлю с Аланом?

В поиске поддержки я посмотрел на Лиама, но его, похоже, забавляли этот диалог и мой конфуз.

– Дайте свой телефон, Сирил, – сказал Джимми. – Вон, запишите на картонке. А уж я постараюсь, чтоб Алан его получил.

– Право, в этом нет никакой…

– Давайте номер, – не отставал Джимми. – В таких делах я мастак. Сосватаю вас запросто.

На пивной подставке я записал первые пришедшие в голову цифры – так было проще с этим покончить. Джимми спрятал картонку в карман.

– Если у вас все сладится, Сирил, проставитесь пивом.

– Охотно, – сказал я.

– Вас всегда тянуло к мужикам? – спросил Джимми.

– О господи! – простонал Лиам. – Это когда-нибудь закончится?

– Я просто спрашиваю. Питаю глубокий интерес к половым вопросам.

– Угу, ищешь приключений на свою задницу.

– Да, меня всегда тянуло к мужчинам, – сказал я.

– Однако разок воткнули и женщине. Дабы произвести на свет сей великолепный мужской образчик.

– Слушай, хватит, а? – вскипел Лиам. – Смотри футбол.

– Так еще не началось.

– Тогда смотри рекламу и помалкивай.

– Когда же и поговорить, как не во время рекламы? – Минуту Джимми передохнул и продолжил: – Значит, матушка Лиама – ваша единственная женщина?

Я заметил, что ответ как будто интересует и Лиама.

– Да, – сказал я, сам не особо понимая, почему так откровенничаю перед посторонним человеком с его простодушными вопросами. – Единственная.

– Чтоб я сдох! – изумился Джимми. – Уму непостижимо. Я-то приближаюсь к двузначному числу.

– Пятерке далеко до двузначных чисел, – сказал Лиам.

– Пошел ты! – взъярился Джимми. – Не пять, а шесть!

– Минет не считается.

– Еще как считается! И потом, пять – все лучше, чем твоя разнесчастная двоечка.

Я отвернулся. Мне хотелось знать о сыне больше, но в разумных пределах.

– А почему у вас разные фамилии? – спросил Джимми после паузы, во время которой я поймал взгляд бармена и заказал еще три пинты.

– Что, прости?

– Я не понимаю, почему он – Вудбид, а вы – Эвери.

– Все просто, Лиам взял фамилию матери.

– Вообще-то дядину, – сказал Лиам. – Дядя Джулиан был мне как отец.

Я молча принял жесткий удар. Джимми смотрел на нас и широко улыбался, словно не мог взять в толк, пикируемся мы или дело серьезнее.

– Джулиан ваш брат? – спросил он.

– Нет, старший брат матери Лиама. Несколько лет назад он умер.

– Вон как. Печально. – Джимми чуть сбавил тон.

– Я его очень любил, – с чувством произнес Лиам, хотя обычно не проявлял эмоций. Фраза явно адресовалась мне.

– Начали. – Джимми кивнул на экран, где игроки обеих команд осторожно перепасовывали мяч. Отдельные болельщики стали подбадривать наших, но вскоре смолкли, ибо ничего особенного пока что не происходило.

– Как вы познакомились? – спросил я. Лиам досадливо тряхнул головой, мол, занудные вопросы – к Джимми.

– Вместе учимся в Тринити, – сказал тот.

– Ты тоже изучаешь историю искусства?

– Вот еще, я на экономическом. Некоторые хотят делать деньги, Сирил. Я вот мечтаю о роскошной машине и большом доме с джакузи, где плещутся гадкие бабенки.

– В смысле, гладкие?

– А, ну да. Хотите знать мою главную цель в жизни?

– Это стоит услышать, – сказал Лиам.

– Ну поведай.

– Хочу особняк на Вико-роуд рядом с домом Боно[59].

– Зачем? – спросил я.

– Как – зачем? Представляете, какие вечеринки мы бы закатывали? Я, такой, через изгородь кричу Боно: эй, чувак, прихвати Мадонну, Брюса и Кайли и валите ко мне, повеселимся в джакузи. А Боно, такой: через пять минут, Джимми, мы у тебя. Вы знаете, что Салман Рушди жил у него в садовом сарае?

– Нет. Серьезно?

– Так я слышал. Пережидал… эту, как ее?

– Фетву?

– Точно! Салман, такой, сидит на газонокосилке и строчит свои книжки, а Боно, такой, в спальне протирает солнечные очки. Потом, наверное, сгоняют партию в шахматы или еще чего.

Итальянцы пробили по нашим воротам, и весь бар испуганно ахнул, но потом облегченно выдохнул, когда мяч лишь чиркнул перекладину. Собеседники мои не отстали от прочих болельщиков, и я подумал, что, возможно, у них гораздо больше общего, чем казалось по первому впечатлению.

– Столь крепкая дружба экономиста и гуманитария выглядит неожиданной, – сказал я.

– А что такого? – Лиам посмотрел на меня, словно я сморозил несусветную глупость.

– По-моему, это люди разного склада.

– Не вижу разницы.

– Мы дружим только потому, – вмешался Джимми, – что ваш сын увел у меня девушку, а потом ее сманил один хмырь-социолог. Нас связывает, так сказать, совместная злость.

– Понятно, – рассмеялся я.

– Социологи, они самое дерьмо. Скопище мудаков. Какой чурбан захочет стать социологом? Что это за профессия? Куда ты сунешься с таким дипломом?

– Никто ее не сманивал, и я ее не уводил, – окрысился Лиам. – Она совершеннолетняя, сама решает.

– Сучка она, и больше никто. – Джимми тряхнул головой. – Шлюха подзаборная, готовая дать любому и каждому.

Похоже, разрыв с девушкой его задел сильнее, чем Лиама. Интересно, подумал я, а как мой сын вообще строит отношения с женщинами? Плохо, если он такой же рохля, как я в его годы, однако не лучше, если он пойдет по стопам своего дяди. Мы с Джулианом оба не годились в образчики.

С Лиамом мы встретились не сразу после смерти моего друга. Вины моей в том нет, но я горько сожалел, что не сумел исполнить последнюю волю умирающего – сообщить Алисе о смерти брата. Той ночью мы с Бастианом так и не добрались до своей квартиры. Наверное, меня везли в операционную, когда мявшийся полицейский принес весть в дом на Дартмут-сквер. Я долго был в коме, а когда очнулся, Игнац, сидевший у моей кровати, оглушил страшной вестью: Бастиана больше нет, тело его переправили в Голландию, там Арьян и Эдда и похоронили сына. Снедаемый горем и отчаянием, я даже не вспомнил о своем обещании. Любопытно, что тогда же Игнац порвал с Эмили, не проявившей сочувствия к нашей семейной трагедии. Как говорится, не было бы счастья…

Прошло еще несколько лет, прежде чем я более или менее оправился и, дождавшись окончания суда, вернулся в Дублин. Я написал Алисе большое письмо, где каялся в том, как с нею обошелся, и поведал, что судьба свела нас с Джулианом в последние дни и минуты его жизни. Уверенности, что это ее утешит, не было, но все же я надеялся. В конце письма я написал, что Джулиан невольно обмолвился о ребенке, которым увенчалась наша единственная с нею близость. Я вполне понимаю, писал я, почему меня не известили, но хотел бы увидеть нашего сына, если она не возражает.

Ничего удивительного, что ответ пришел не скоро. Похоже, письмо много раз переписывали, прежде чем остановиться на последнем варианте в таком отчужденном тоне, словно автор его с трудом меня вспомнил, что, конечно, было маловероятно, поскольку мы состояли в официальном браке и имели общего ребенка. В детстве, писала Алиса, мальчик, разумеется, беспрестанно спрашивал об отце, и она сказала ему правду: в день свадьбы я ее бросил, унизив перед родными и друзьями. Но о моих «склонностях» умолчала. Я не хотела ранить его еще больше, хватит и того, что он вырос безотцовщиной.

Алиса сомневалась в нужности моего знакомства с сыном и предлагала обсудить это при личной встрече. И вот однажды после работы я, пребывая в жутком волнении и страхе, в пабе «Герцог» встретился со своей женой, которую не видел со дня нашей свадьбы, состоявшейся двадцать с лишним лет назад. С пинтой пива и номером «Айриш таймс» я сидел в уголке. Алиса опоздала на четверть часа.

– Ну наконец-то, – сказала она. – Ты же обещал вернуться через пару минут.

Я улыбнулся – остроумно. Выглядела она сногсшибательно: темные волосы до плеч, умные глаза, как всегда, яркие и насмешливые.

– Извини, маленько заплутал. Что-нибудь выпьешь?

– Бокал белого вина. Большой.

– Сорт любой?

– Самый дорогой, что у них есть.

Я кивнул и направился к бару. Когда вернулся, Алиса сидела на моем месте лицом к залу, газета и мой стакан переехали на другой край столика.

– У тебя сильно поредели волосы. – Алиса пригубила вино, игнорируя мою попытку чокнуться. – Не сказать, что ты обрюзг, однако не мешало бы сбросить несколько фунтов. Мало двигаешься?

– Мне это непросто. – Я показал на не замеченный ею костыль, и она, к ее чести, слегка смутилась.

– Наверное, нам стоило встретиться в баре отеля «Шелбурн». Так сказать, продолжить с того места, где остановились. Где последний раз я тебя видела. Сияющим как медный грош.

– Да? – усомнился я. – Правда?

– Именно таким.

– Ну ладно.

– И больше я тебя не видела.

Повисло молчание.

– В тот день я все-таки дошла до алтаря, – наконец проговорила Алиса. – В прошлый раз не было и этого. Можно сказать, прогресс. Надеюсь когда-нибудь добраться до медового месяца.

– Не знаю, что тебе ответить. – Я прятал глаза. – Мне ужасно стыдно. Я поступил трусливо, подло и бессердечно.

– Это еще мягко сказано.

– Сейчас перед тобой другой человек. – Я тщательно подбирал слова. – Не тот, что ушел из «Шелбурна».

– Да ну? А с виду тот самый. Только подурневший. И ты не ушел, ты сбежал.

– Мне нет оправдания. И загладить мою вину перед тобой невозможно. Но, оглядываясь на прошлое, я понимаю, что жизнь вела меня к моменту, когда придется осознать, кто я такой. Да, надо было сделать это гораздо раньше и, уж конечно, не впутывать тебя в свои проблемы, но мне не хватило мужества и зрелости быть честным даже перед собой, не говоря уже о других. Однако эта жизнь моя и больше ничья. Сейчас я такой, каким меня сделал мой жизненный опыт. Я не смог бы стать другим, даже если б хотел.

– Знаешь, я думала, что больше никогда тебя не увижу. – Тон ее стал жестче. – Ей-богу. И, если честно, надеялась, что так оно и будет.

– То есть ничего уже не поправить?

– В точку.

– Пожалуйста, пойми, что…

– Хватит. – Алиса пристукнула бокалом о стол. – Заканчивай, ладно? Я не хочу ворошить прошлое. Его не вернешь. Мы встретились не для этого.

– Ты сама начала этот разговор, – раздраженно сказал я.

– Я еще и виновата? По-моему, я вправе слегка погневаться.

– Я пытаюсь объясниться, вот и все. Если б ты знала, каково быть геем в Ирландии того времени…

– Мне это совсем не интересно, – отмахнулась Алиса. – Политикой я не занимаюсь.

– Речь вовсе не о политике, но об общественном мракобесии и…

– Значит, тебе выпала тяжкая доля?

– Да. Тяжкая.

– Но если б с самого начала ты был честен – с Джулианом, со мной, – всего этого кошмара можно было бы избежать. Нам обоим. Я верю, что тебе жилось тяжело. Верю, ты страдал от несправедливости своего положения…

– Это не положение…

– Но мой брат был твоим лучшим другом. А разве не для того друзья и существуют? Чтоб было кому довериться?

– Он бы не понял.

– Понял бы, если б ты признался.

– Так я и признался.

– Да, за пять минут до венчания со мной! – Алиса расхохоталась. – Это не признание. Это попытка сорвать свадьбу, получить разрешение смыться. Кстати, ты вполне мог это сделать. Сбежал бы, как Фергус.

Я вяло возразил:

– Не мог. Иначе история повторилась бы.

– Думаешь, ты поступил лучше?

– Нет, конечно.

– Вышло еще хуже. Знаешь, я возненавидела Фергуса, но ему хоть достало смелости не делать того, что он считал неправильным. Тебя не хватило даже на это.

– Значит, я еще гаже? – удивился я, ибо всегда самонадеянно думал, что, в отличие от Фергуса, сподличал обоснованно.

– Да. Гаже. Потому что я дала тебе шанс.

– Как это? – не понял я.

– Ты должен помнить. Мы сидели в баре на Колледж-Грин, и я почуяла – что-то не так, только не поняла что. Слишком наивная была. Сейчас-то, наверное, вмиг догадалась бы. Что бы там ни было, скажи, попросила я. Обещаю, все будет хорошо. Если б ты признался…

– Я пытался сказать, – перебил я. – Не единожды. Я почти признался, когда мы с тобой встретились уже взрослыми.

– Что? – опешила Алиса. – Когда это?

– На проводах Джулиана с его финскими близняшками. Я уже был готов…

– Чего ты мелешь? – воскликнула Алиса. – Тогда мы еще не встречались!

– Я был готов сказать, – повторил я. – Но помешал Джулиан. И потом в другой раз, за ужином, вот только почему-то слова застряли в горле. И еще незадолго до свадьбы, когда мы сидели в баре, а к нам подошел парень и попросил у тебя номер телефона. Я уже собрался все тебе рассказать, а тут он влез, и момент был упущен…

– Ну ты и сволочь! И тогда был дерьмом, а сейчас, вижу, стал полное говно. Ты эгоистичный, наглый, кичливый засранец, возомнивший, что жизнь обошлась с ним несправедливо и потому в отместку он может творить что угодно. И плевать ему на всех. Ты еще удивляешься, почему я не сообщила тебе о рождении Лиама?

– Если тебя это утешит, знай, что после бегства жизнь моя легче не стала. Правда, был хороший период, но потом всё…

– Извини, мне это безразлично, – прервала меня Алиса. – Твой образ жизни меня не волнует, ей-богу. Между прочим, среди моих друзей есть геи.

– Поздравляю, – сказал я язвительно.

– Дело не в том, что ты гей. – Навалившись на стол, Алиса смотрела мне прямо в глаза. – А в том, что ты непорядочный человек. Сам-то этого не понимаешь? Ладно, я не хочу продолжать эту тему, ясно? Мне все равно, что ты пережил и с кем ты был. Меня это совершенно не интересует. Всего один вопрос: что тебе нужно от меня?

– Ничего. – Я намеренно ответил тихо – в знак, что не ищу ссоры. – Правда, я немного удивлен, что ты не удосужилась сообщить мне о ребенке.

– Еще скажи, я не пыталась. На фуршете я десять раз тебе сказала, что нам нужно поговорить. А потом еще звонила в номер и просила меня дождаться.

– Откуда я знал, о чем ты хочешь поговорить? Но ведь после, когда я уехал, ты могла бы…

– А как с тобой связаться, даже если б я захотела? Не помню, чтоб ты оставил адрес у портье, смывшись из отеля.

– Пусть так. Но кто-нибудь, наверное, сумел бы меня разыскать. Скажем, Чарльз.

Алиса улыбнулась.

– Миляга Чарльз, – сказала она с теплотой.

– Не понял?

– Он был очень добр ко мне. В смысле, тогда.

– Я говорю о своем приемном отце. А ты о ком?

– О нем же.

– Чарльз был добр к тебе? Чарльз Эвери? Ты шутишь?

– Нисколько. Твой поступок его просто ужаснул. Бедняга извинялся перед гостями и все говорил, что ты не настоящий Эвери, хоть меня это совсем не трогало. И позже, много спустя, он постоянно справлялся, не нуждаюсь ли я в чем-нибудь.

– Нет слов. – Я долго переваривал услышанное. – Серьезных проблем у нас не возникало, но за всю жизнь он ни разу не проявил ко мне внимания или сочувствия.

– А ты – к нему?

– Я был ребенок. Они с Мод меня просто не замечали.

Алиса горько усмехнулась и покачала головой:

– Извини, что-то не верится. Я огорчилась, из газет узнав, что он опять в тюрьме. Мы с ним давно не общались, но при случае передай ему большой привет. Я всегда буду благодарна за его отношение ко мне после твоего побега.

– Кстати, на днях мы виделись. Сидеть ему осталось недолго. Вскоре опять сможет мухлевать с налогами.

– Он слишком старый для тюрьмы. Могли бы и помиловать. Человек с таким добрым сердцем заслуживает лучшей доли.

Я не ответил, только попросил пробегавшего официанта повторить мой заказ. Чарльз, в чьем доме я вырос, и Чарльз, о котором говорила Алиса, никак не соединялись.

– Наверное, ты все же прав, – проговорила Алиса. – При желании я могла тебя разыскать. Но зачем? Джулиан рассказал, что произошло в ризнице. Поведал, кто ты, с кем и чем занимаешься. Какой был смысл тебя искать? Ради фиктивного супружества с гомосексуалистом? По-моему, я достойна большего.

– Конечно. Иного не скажешь.

– Если бы ты признался… если бы просто сказал честно…

– Я был совсем мальчишка. Не понимал, что делаю.

– Все мы были молоды. А теперь уже не очень, да? Ты вон вообще с костылем. Что случилось-то?

Я покачал головой, не желая посвящать ее в свою историю.

– Несчастный случай. Нога так и осталась увечной. Скажи, ты кого-нибудь встретила? Надеюсь, да.

– Очень мило с твоей стороны.

– Я говорю искренне.

– Конечно, я встречалась с мужчинами. Я не монашка. Или ты думаешь, я заточилась в доме и лила слезы по тебе?

– Что ж, я очень рад.

– На твоем месте я бы не радовалась. Толку не вышло. Да и как выйти? Замужняя женщина с ребенком и пропавшим мужем. А в нашем богом забытом болоте поди разведись. Такая я была никому не нужна. На кой черт я кому-то сдалась, если со мной не создашь семью? Ты понимаешь, что украл у меня огромную часть жизни?

– Понимаю. Вполне. Если б было можно вернуться назад и все переиграть, я бы это сделал.

– Ладно, хватит об этом. Мы оба знаем, что ничего не изменишь. Меня интересует другое. – Алиса помешкала, теперь она казалась не столько рассерженной, сколько взволнованной. – Почему ты не сообщил, что Джулиан умирает? Почему не связался со мной? Я бы моментально примчалась в Нью-Йорк.

Я потупился и, обдумывая ответ, покачивал пивную подставку на краю стола.

– Во-первых, времени почти не оставалось, – сказал я. – Что он в больнице, я узнал за пару дней до его смерти. Тогда-то мы и увиделись. А в следующий мой приход он скончался.

– Ерунда какая-то. А что ты вообще там делал?

– Мой друг был врачом в клинике Маунт-Синай. Он-то и лечил Джулиана. А я был волонтером, навещал одиноких пациентов.

– У Джулиана была семья.

– В смысле, тех, кто по какой-либо причине остался один. От одних отказались родственники. Другие сами не хотели видеть близких. Джулиан был из вторых.

– Но почему? Почему он не хотел меня видеть? А Лиама? Они были очень близки.

– Потому что беспочвенно стыдился своей болезни.

– СПИДа?

– Да. Для Джулиана, воплощенного гетеросексуала, это было оскорблением души и тела. Он не хотел, чтобы ты и Лиам запомнили его таким.

– Ты сказал, ты был с ним в его последнюю ночь.

– Да.

– Он мучился?

Я покачал головой:

– Уже нет. Просто впадал в забытье. Ему кололи морфий. Нет, он не страдал. И умер у меня на руках.

Алиса вздрогнула и зажала ладонью рот.

– Он произнес твое имя. Это было его последнее слово.

– Я его очень любила, – тихо сказала Алиса, глядя в сторону. – С самого детства он всегда обо мне заботился. И был моим лучшим другом. Не к тому, чтоб сделать тебе больно, но он был невероятно внимателен к Лиаму. Лучшего отца нельзя и желать. Знаешь, Лиам до сих пор не оправился. Я тоже, и вряд ли когда оправлюсь. Но Лиам переживает очень тяжело.

– Мы можем… – я пытался аккуратно выстроить фразу, – поговорить о нем.

– Наверное, надо. Ради этого мы и встретились.

– Не только.

– Пожалуй.

– У тебя есть его фото?

Алиса секунду помешкала, а затем из бокового кармашка сумки достала фотографию.

– Похож на Джулиана, правда? – негромко спросила она.

Я кивнул:

– Вылитый Джулиан в этом возрасте. Знаешь, он еще на кого-то похож.

– На кого?

– Не пойму. – Я нахмурился и покачал головой: – Кого-то он мне напоминает, а вот кого, хоть убей, не соображу.

– Но характером он совсем не Джулиан. Очень спокойный. Сдержанный. Тихоня такой.

– Как думаешь, он захочет увидеться со мной? Ты позволишь?

– Нет, – твердо сказала Алиса. – По крайней мере, до его восемнадцатилетия. И прошу с уважением отнестись к моему желанию. На носу экзамены, лишние переживания ни к чему. Через год ему восемнадцать, вот тогда и встретитесь.

– Но…

– Пожалуйста, не спорь.

– Я хочу его увидеть.

– Увидишь. Через год. Ни днем раньше. Обещай, что ничего не предпримешь за моей спиной. Хоть это ты мне задолжал.

Я глубоко вздохнул. Конечно, она права.

– Обещаю, – сказал я.

– И еще одно.

– Да?

– С первой же встречи ты будешь с ним абсолютно честен. Никакого вранья. Ты скажешь, кто ты. Расскажешь о себе все.

Так я и сделал. Через год и десять дней Алиса нас познакомила. Мы с Лиамом шли вдоль причала Дун-Лэаре, и я рассказывал о своей жизни, начав с того дня, как в вестибюле дома на Дартмут-сквер, где сейчас он обитал, впервые увидел Джулиана. Я поведал о своем постепенном осознании себя. Объяснил, почему женился на его матери и почему сбежал от нее, признался, как мне за это стыдно. Я рассказал об Амстердаме и Нью-Йорке, об Игнаце и Бастиане, убитом головорезами, заставшими нас в объятиях. Почти все время Лиам молчал, однако по лицу его я видел, что мой рассказ его потряс и обескуражил. На прощание я подал ему руку, но он ее не принял и поспешил на электричку в город.

В последующие два года мы изредка встречались, Лиам чуть-чуть оттаял, но отношения наши даже отдаленно не напоминали привязанность между отцом и сыном; он вроде бы не хотел, чтоб я исчез из его жизни (никогда не затевал ссору, не укорял в своей безотцовщине), однако не впускал в нее, оставаясь замкнутым и недоверчивым.

Что посеешь, то и пожнешь, говорил я себе. Винить тебе некого.

«Гол!» – хором заорали Джимми и Лиам, когда на одиннадцатой минуте после удара Рэя Хоутона мяч влетел в девятку ворот Джанлуки Пальюки. Весь бар вопил, сшибались пинты, народ обнимался и приплясывал. Собеседники мои тоже обнимались и восторженно прыгали, а я лишь улыбался и аплодировал, понимая, что скакать с костылем было бы нелепо.

– Наша возьмет! – Джимми буквально парил над стулом. – А то итальяшки слишком борзые!

– Если наши выиграют, пойдете отмечать победу? – спросил я.

– Конечно, – сказал Лиам. – Но вам с нами нельзя. У нас своя компания.

– Я не набиваюсь, просто спрашиваю.

– А я просто отвечаю.

– Понятно.

На этом общение наше закончилось, мы вновь обратили взоры на экран. Изнемогавшие от жары футболисты подбегали к боковой линии попить воды. Потом на поле возникла драка, тренер Джек Чарльтон бросился к судье, запасные игроки повскакали с мест. Казалось, все это добром не кончится.

Свидание

После смерти Бастиана я даже не помышлял о романтических отношениях, и потому приглашение на свидание стало полной неожиданностью. Исходило оно от весьма привлекательного человека лет на пятнадцать моложе меня (что ничуть не ущемляло мое эго) – депутата, который в отличие от своих коллег, сваливавших черновую работу на помощников, частенько наведывался в библиотеку. Разговорчивость и дружелюбие его я приписывал общительному нраву, пока однажды он не спросил, какие у меня планы на вечер четверга.

– Да вроде никаких, – сказал я. – А что, вы хотите посидеть в библиотеке допоздна?

– Избави бог! – Депутат посмотрел на меня как на чокнутого. – Вовсе нет. Просто надеюсь заманить вас на выпивку.

– Куда?.. – Я подумал, что недослышал. – В каком смысле?

– В прямом. То есть посидеть в баре, выпить пива и поболтать. Вы, полагаю, выпиваете?

– Да. Не чрезмерно, конечно…

– Ну так что?

– Значит, только мы вдвоем?

– О господи, Сирил! Такое ощущение, будто я веду переговоры в Европейском экономическом сообществе. Да, мы вдвоем.

– Ага. Ладно. А где?

– В каком-нибудь укромном местечке.

– Почему в укромном? – Наверное, уже тогда мелькнула мысль, что затея эта ни к чему хорошему не приведет.

– Знаете «Желтый дом» в Ратфарнеме?

– Знаю, но уже сто лет там не был. Может, лучше какой-нибудь бар в центре?

– Предлагаю «Желтый дом». В четверг, в восемь вечера.

– Нет, в четверг провожают на пенсию миссис Гоггин.

– Кого?

– Миссис Гоггин, заведующую буфетом, в котором она прослужила почти пятьдесят лет.

Депутат смотрел непонимающе:

– И что? Вы же не собираетесь идти на эти проводы?

– Конечно, собираюсь.

– Зачем?

– Потому что, повторяю, она там прослужила почти…

– Я понял, понял. – Он задумался. – И мне, что ли, там появиться?

– Для чего?

– Наверное, ей будет приятно, если я покажусь.

Я не сразу понял, что он имеет в виду.

– В смысле, что к ней пришел депутат?

– Ну да.

Я покачал головой:

– Не думаю, что это произведет на нее впечатление.

– А я думаю, произведет. – Он как будто оскорбился.

– В любом случае четверг отпадает.

– Ну ладно. – Он театрально вздохнул, точно разобиженный подросток. – Тогда в пятницу. Нет, стоп. В пятницу я не могу. Встреча с избирателями. Выходные, само собой, тоже отпадают. Как насчет понедельника?

– Понедельник годится, – сказал я, раздумывая, почему это «само собой». – Поедем вместе после работы?

– Нет, встретимся там.

– В «Желтом доме»?

– Да.

– Но если мы оба будем на службе, не проще ли…

– Я еще не знаю свою занятость в понедельник. Проще встретиться там.

– Хорошо.

В последующие дни я усиленно думал, как мне одеться. По правде, я не вполне понимал, во что ввязываюсь. Я уже давно сообразил, что депутат этот гей, но он был гораздо моложе меня, и как-то не верилось, что его может заинтересовать человек моего возраста. На проводах я поделился своими сомнениями с миссис Гоггин, которую моя растерянность вроде как даже обрадовала.

– Молодец, Сирил, – сказала она. – Я тобой восхищаюсь. Рано тебе ставить на себе крест.

– Да нет, ничего такого. Я не чувствую себя одиноким. Знаю, все одиночки так говорят, но я-то вправду не чувствую. Моя нынешняя жизнь меня вполне устраивает.

– А что это за депутат?

Я назвал фамилию.

– Понятно. – Миссис Гоггин чуть скривилась.

– Что?

– Нет, ничего.

– Да уж скажите.

– Не хочу тебя разочаровывать.

– Да я и не особо очарован. Обыкновенная встреча.

– Какой-то он скользкий. Сюда входит как к себе домой, подсаживается к министрам, не спросясь у меня.

Наглый такой, а сам тут без году неделя. Раз-другой хотела я его шугануть. Миссис Хеннесси, которая в сороковые взяла меня на работу, когда-то учила: перед депутатами нельзя давать слабину, иначе затопчут. С тех пор следую этому правилу.

– Да уж, у вас тут флотский порядок.

– Иначе никак. Депутаты хуже детсадовцев.

– Значит, идти на встречу?

– Решай сам. Только будь осторожен, мой тебе совет. Помнится, ты говорил, что несколько лет назад потерял своего… друга.

– Да, Бастиана. Если честно, за эти семь лет меня вообще не тянуло на секс. Ничего, что я так в лоб?

– Ничего, валяй. Я тридцать лет носила чай Чарли Хоги и в его кабинете уж такого навидалась и наслушалась.

– Знаете, мне казалось, что с этой стороной жизни покончено.

– Но ты этого не хочешь?

– Не знаю. – Я задумался. – Раньше это была сплошная мука. В смысле, до встречи с Бастианом. Вряд ли я смогу с кем-нибудь начать заново. Хотя, может, где-то в душе огонек еще теплится. Вот почему все это меня так взбаламутило. Нет, зря я затеял этот разговор. Нынче ваш вечер. Вон сколько народу пришло.

Мы синхронно оглядели буфет. Явились практически все депутаты, премьер-министр Альберт Рейнольдс произнес хорошую речь. Знакомец мой заглянул минут на двадцать и не ответил на мое приветствие, хотя не мог меня не заметить.

– Да, много. – Миссис Гоггин явно была довольна. – Я буду скучать по работе. Представляешь, за сорок девять лет я ни разу не брала больничный.

– Альберт это упомянул. Я думал, сочиняет.

– Чтоб мне с места не сойти!

– И чем теперь займетесь? – спросил я. – Наверное, мистер Гоггин будет рад, что в кои-то веки вы дома?

Она покачала головой:

– Не существует никакого мистера Гоггина. И никогда не существовало. Много лет назад приходский священник посулил, что я вовеки не найду себе мужа. Я думала, старый ханжа просто злобствует, но так оно и получилось. Мне даже пришлось выдать себя за вдову, чтоб получить здесь работу.

– Почему?

– Другие времена были. – Миссис Гоггин глубоко вздохнула и огляделась – не слышит ли кто. – Понимаешь, я ждала ребенка. И сказала, что муж погиб на войне. Миссис Хеннесси знала правду, но хранила секрет, иначе меня бы вмиг вышибли.

– Какая прелесть эти священники! – сказал я.

– С той поры у меня к ним веры нет. Однако я и без мужа справлялась неплохо.

– А как поживает ваш сын?

Улыбка ее пригасла:

– Что?

– Джонатан, кажется?

– Ах да, я не поняла… У него все хорошо. В последний год немного приболел, но сейчас ему лучше. У него уже двое детей, теперь помощи от меня будет больше. Ужасно хочу понянчить внуков.

Наш разговор перебила официантка, позвавшая начальницу сняться на общее фото.

– Ой, я всегда получаюсь ужасно, – отмахнулась миссис Гоггин. – Вечно у меня сердитый вид.

– Фотографию повесим на стену, – не отставала девушка. – Вы здесь столько оттрубили. Пойдемте, миссис Гоггин, без вас никак.

– Ну ладно, с этим разделаюсь – и на свободу. А ты сходи на встречу, Сирил. Только остерегайся. Больше ничего не скажу.

– Буду осторожен. А вам хорошего отдыха на пенсии, если вдруг сегодня уже не увидимся.

Я не ожидал, что миссис Гоггин чмокнет меня в щеку и одарит каким-то странным взглядом. Потом девушка утащила ее сниматься.

В понедельник, как договаривались, я прибыл в «Желтый дом». В уголке знакомец мой сидел спиной к залу, словно стараясь быть неприметнее.

– Я чуть не проглядел вас, Эндрю, – сказал я, усаживаясь напротив него. – Вы как будто от кого-то прячетесь.

– Вовсе нет. – Он рассмеялся и сделал заказ проходившему официанту. – Как дела, Сирил? Как там на работе?

– Всё отлично. – Минут двадцать мы обменивались обычными пустопорожними замечаниями, а затем я решил перейти к сути дела. – Позвольте вопрос? Извините, если он покажется глупым, но ваше приглашение меня удивило. Что это, дружеский жест или нечто иное?

Эндрю пожал плечами:

– Зависит от нашего желания. Мы же взрослые люди. И вроде бы ладим.

– Верно. Вы знаете, что я гей?

– Конечно. Иначе не пригласил бы вас.

– Ага. Значит, вы тоже гей? Я это допускал, но…

– Понимаете, я не люблю ярлыки. – Он чуть подался вперед. – Уж больно они категоричны.

– Ну да, в этом суть ярлыков. Называть вещи своими именами.

– Согласен. Но сейчас не пятидесятые годы. По-моему, от этого пора отказаться.

– Уточните, пожалуйста. Отказаться – от чего?

– От ярлыков.

– Понятно. Ладно.

– Расскажите о себе. Вы женаты или как?

– Нет. – Я решил не вдаваться в сложности правдивого ответа. – С какой стати? Говорю же, я гей.

– Это ничего не значит. У нас в парламенте кого только нет. Как говорится, в собаку кинь – в бисексуала попадешь.

– Да, молва доходила.

– Коль вы не женаты, вы с кем-то встречаетесь?

– Ни с кем особенно.

– А не особенно?

– Нет. – Я покачал головой. – Я вообще ни с кем не встречаюсь. Уже давно. Я долго жил с одним человеком, но семь лет назад он умер.

– Печально, печально. – Эндрю чуть отпрянул. – Можно узнать, что с ним случилось?

– На нас напали в парке. Я выжил. Он – нет. С тех пор вот хожу с костылем.

– Сочувствую. – Эндрю вернулся в прежнюю позу. Я понял, чего он опасался.

– Благодарю. Я по нему тоскую. Очень. Перед нами открывалось большое будущее, но его украли. Я уже примирился. Жизнь одна, и смерть одна. Знаете, о чем я сейчас подумал? Мне сорок девять лет, но в Ирландии это мое первое свидание с мужчиной.

– Вам под пятьдесят? – Эндрю слегка нахмурился и хорошо отхлебнул пива. – Я думал, вы моложе.

Он что, туговат на ухо?

– Нет, мне сорок девять.

– А по правде?

– В смысле?

– Заметно, что у вас давно не было свиданий. Понимаете, при знакомстве большинство мужчин убавляют себе возраст. Пожилые особенно. Если человек, с которым вы встречаетесь по объявлению, говорит, что ему далеко за тридцать, это означает перевалило на пятый десяток, но он надеется сойти за сорокалетнего. Самообман, конечно, ну да ладно. Когда вы сказали «сорок девять», я решил, что на самом-то деле вам под шестьдесят.

– Нет, мне сорок девять. Я родился вскоре после войны.

– Какой?

– Второй мировой.

– А-а.

– Ну не Первой же.

– Уж конечно. Сейчас вам было бы под сто.

– Не совсем.

– Но близко.

«Интересно, как он в школе успевал по истории?» – подумал я, однако спросил о другом:

– Вы часто встречаетесь по объявлению?

– От случая к случаю. Пару недель назад сговорился с одним парнем вроде бы девятнадцати лет, а он оказался моим ровесником. Приперся в майке группы «Блонди».

– У меня была такая, – сказал я. – А зачем вам понадобился этот якобы девятнадцатилетний?

– А что? – усмехнулся Эндрю. – Я еще не слишком старый для него.

– Ну это как посмотреть. Что у вас может быть общего с юнцом?

– А не надо ничего общего. Меня интересует не его умение поддержать беседу, но совсем другое.

Мне стало неуютно.

– Как-то странно все это, – сказал я. – Если вас тянет к молодым, зачем вы пригласили меня?

– Потому что и к вам меня тянет. Я любвеобильный.

– Понятно. – Господи, подумал я, все бы отдал, чтоб напротив меня сидел Бастиан, а не этот козел. – Вам самому-то сколько?

– Тридцать четыре.

– Это ваш истинный возраст?

– Да. Но когда я с кем-то встречаюсь, мне двадцать восемь.

– Вот как раз встречаетесь.

– Тут другое дело. Вы старше. Можно не молодиться.

– Ясно. У вас было много романов?

– Романов? – Эндрю пожал плечами. – Уже лет десять у меня совсем другие приоритеты.

– Какие именно?

– Слушайте, Сирил, я обычный человек, люблю потрахаться.

– Резонно.

– А вы не любите, что ли?

– Люблю. Вернее, любил. Когда-то.

– Последний раз был давно?

– Семь лет назад.

Эндрю отставил пинту и вытаращился:

– Разыгрываете?

– Я же сказал о гибели моего друга.

– И с тех пор ничего не было?

– Вас это удивляет?

– Да просто охереть!

Я промолчал. Мой собеседник, видимо, даже не понял всю бестактность своей реплики.

– Наверное, так хочется, аж скулы сводит! – громко сказал Эндрю, и пара за соседним столиком окинула нас презрительным взглядом. Кое-что не менялось совсем.

– Да нет, – тихо ответил я.

– Не верю!

– Правда.

– Если вам и впрямь сорок девять, лавочку закрывать рановато.

– Самое смешное, что за последние дни вы уже второй человек, который мне об этом говорит.

– А кто первый?

– Миссис Гоггин.

– Кто это?

– Я уже говорил – заведующая буфетом.

– Каким буфетом?

– Парламентским!

– Ах да, что-то припоминаю. Кажется, она собиралась на пенсию?

– Да, и вы были на проводах!

– Точно. Теперь вспомнил. Наверное, мой приход ее страшно обрадовал, но я не мог остаться.

– Я с вами поздоровался, вы не ответили.

– Не видел вас. Ну и как она?

– Что – как?

– Ушла на пенсию?

– Конечно. А зачем, по-вашему, устраивают проводы?

– Не знаю. Куча народу заявляет о завершении карьеры, но никуда не уходит. Возьмите Фрэнка Синатру.

– Нет, она ушла. – Разговор меня уже утомил. – Ну ладно. Вы, я полагаю, холост?

– С чего вы так решили?

– Потому что вы пригласили меня на свидание.

– А, да. Ну вроде как.

– Что это значит?

– Это значит, я открыт для предложений, – ухмыльнулся он. – Если они будут.

– Я на минутку отлучусь, – сказал я, желая передохнуть в одиночестве.

Вернувшись из туалета, на столе я увидел новые пинты и смирился с тем, что общение наше продолжится.

– Нынче в Ирландии многое изменилось, – сказал я, надеясь перевести разговор в разумное русло. – В смысле, для геев. В дни моей молодости их жизнь была просто невыносима. И даже кошмарна. Сейчас, мне кажется, стало полегче.

– Да не особо, – тотчас возразил Эндрю. – Законы по-прежнему против нас. И сегодня нельзя пройтись под руку с мужчиной – рискуешь, что тебе проломят голову. Да, теперь есть и другие бары, кроме «Джорджа», мы вроде как вышли из подполья, однако лучше не стало. Правда, законтачить теперь легче. Кое-что найдешь онлайн. Чаты, сайты знакомств.

– Где найдешь? – переспросил я.

– Онлайн.

– А что это? На какой такой линии?

– Во Всемирной паутине. Слыхали о ней?

– Чуть-чуть.

– Это будущее. В один прекрасный день все мы окажемся онлайн.

– Зачем?

– Кто его знает. Для утех.

– Заманчиво. Прям не терпится.

– На мой взгляд, больших улучшений нет, но они могут быть. Нужны серьезные изменения в законодательстве, однако на это уйдет время.

– Если б нашелся такой политик, который выступил бы открыто и запустил процесс.

– На меня не рассчитывайте. Вмиг лишишься голосов. К этой теме я не подойду на пушечный выстрел. И потом, нынешняя молодежь не стесняется своих склонностей. Она и не думает таиться, что, на мой взгляд, весьма современно. Вот вы открывались перед родителями?

– Я их не знал, я приемыш.

– Ну перед приемными родителями?

– Моя приемная мать умерла, когда я был ребенком. Приемному отцу я ничего не говорил, однако благодаря кое-каким обстоятельствам, которыми сейчас не стану вас утомлять, он все узнал, когда мне было двадцать восемь. Признаться, его это ничуть не волновало. Он большой оригинал, но отнюдь не узколобый фанатик. А вы родным поверялись?

– Моя мать тоже умерла. У отца Альцгеймер, так что ему поверяться бессмысленно.

– Понятно. А братьям и сестрам? Им вы сказали?

– Нет. Они бы, наверное, не поняли.

– Они вас старше или моложе?

– Брат старше, сестра младше.

– Но ваше поколение не придает этому такое уж большое значение, правда? Почему же не сказать?

Эндрю пожал плечами:

– Вопрос сложный. Я бы не хотел в него углубляться.

– Ладно.

– Еще выпьем?

– Давайте.

Он направился к бару, а я раздумывал, стоило ли мне сюда приходить. Конечно, Эндрю был слегка назойлив, однако, спору нет, недурен собой, и я почувствовал, что искра желания во мне не угасла, как я ни старался ее затоптать. Кроме того, было лестно, что мною заинтересовались. Эндрю стал депутатом совсем недавно, но многие уже прочили ему пост министра в обозримом будущем. Его ценило партийное начальство, он хорошо выступал и часто появлялся в дискуссионных телепрограммах. При следующей кадровой перетруске его ожидала должность замминистра как минимум. Такого еще не бывало, подумал я. Гей взбирается по карьерной лестнице ирландской политики. И вот, имея такие перспективы, он, однако, пригласил меня.

– Почему вы предпочли «Желтый дом»? – спросил я, когда он вновь уселся за столик. – Вы, кажется, живете на северном берегу?

– Да, верно.

– Тогда почему мы здесь?

– Я подумал, так вам будет удобнее.

– Но я-то живу на Пемброк-роуд. Могли бы пойти в «Ватерлоо» или еще куда.

– Я не люблю выпивать в своем округе, – сказал он, меняя причину. – Непременно кто-нибудь привяжется с жалобой на разбитую дорогу и непомерный счет за электричество или попросит прийти на школьные состязания и вручить награды победителям. Оно мне надо?

– Но в этом и состоит работа депутата.

– Это лишь ее часть, которая мне не интересна.

– А что вам интересно?

– Карьера. Хочу забраться как можно выше.

– И что потом?

– В смысле?

– Ради чего взбираться на самый верх? Вас же не привлекает власть ради власти?

– Почему нет? В конечном счете я хочу стать премьер-министром. И я уверен, все получится. Я умен. Способен. Меня поддерживает партия.

– Но зачем? Чего вы хотите достичь в политике?

Он покачал головой:

– Послушайте, Сирил, поймите меня правильно. Я не прочь творить благо для своих избирателей и страны. То есть это было бы, наверное, здорово. Но задали бы вы такой вопрос человеку другой профессии? Будь я учителем и заяви о своем желании занять кресло директора школы, вы бы сказали – молодец! Будь я почтальоном и скажи, что хочу стать начальником всей почтовой службы, вы бы восхитились моими амбициями. Разве в политике иначе? Почему я не могу просто взбираться к вершинам власти? Удастся сделать что-нибудь хорошее – прекрасно, не удастся – я получу кайф от своего высокого положения.

Я задумался. Доводы его казались нелепыми, однако найти в них изъян не получалось.

– Вы сознаете всю трудность задуманного? – спросил я. – Я о вашей склонности. Вряд ли Ирландия готова принять гея в роли министра, не говоря уже о председателе правительства.

– Как я уже сказал, я не наклеиваю себе ярлыки. И потом, есть всякие обходные пути.

Я кивнул, желая поскорее распрощаться, и тут вдруг меня осенило. Как будто вспыхнула лампочка.

– Можно вопрос? – спросил я.

– Да ради бога.

– У вас, часом, нет подруги?

Эндрю откинулся на стуле, явно удивленный.

– Конечно, есть, – сказал он. – Как не быть? Я привлекательный и в полном соку, у меня прекрасная работа.

– Значит, девушка есть, – сказал я, словно подводя итог. – И отсутствие ярлыков ее, как видно, ничуть не беспокоит.

– О чем вы?

– Она считает вас натуралом?

– Это личный вопрос, вам не кажется?

– Эндрю, вы пригласили меня на свидание. И вот я здесь. Поэтому, на мой взгляд, вопрос уместен.

Он секунду подумал и пожал плечами:

– Знаете, она ни о чем не спрашивала. А меньше знаешь – лучше спишь.

– О господи!

– Что?

– Еще скажите, что вы с ней собираетесь пожениться.

– Да, собираемся. В июле. Если карта ляжет, на свадьбу заполучу премьер-министра с женой.

Я рассмеялся:

– Ну вы ловкач! Но зачем, скажите на милость, вам жениться, если вы гей?

– Я уже сказал, я…

– Враг ярлыков, я помню. Но давайте одним ненадолго воспользуемся. Зачем вам жениться на несчастной девушке, если вы гей?

– Потому что мне нужна жена, – заявил он безапелляционно. – Этого ждут мои избиратели. Этого ждет партия. Без супруги и детей я ничего не добьюсь.

– А с ней-то как? – спросил я, сознавая, что не мне бы возмущаться. Но, справедливости ради, за двадцать один год после собственной свадьбы я никого не обманул касательно моей ориентации.

– Что – с ней? О чем вы?

– Вы готовы разрушить жизнь человеку, потому что вам не хватает смелости сказать о себе правду?

– Чем же это я ее разрушу? – Недоумение его казалось искренним. – Если все сложится, с государственным визитом мы с женой посетим Букингемский дворец, Белый дом и другие правительственные резиденции. По-вашему, это загубленная жизнь?

– Да, если рядом с вами нелюбимый человек.

– Но я люблю ее. Она расчудесная. И она меня любит.

– Ладно, поверю на слово.

– Не понимаю, чего вы так всполошились. Вас-то не заставляют на ней жениться.

– Верно. Каждому свое. Поступайте как знаете. Давайте закончим и пойдем отсюда.

– Понял, – улыбнулся он. – Ко мне нельзя. Но вы живете один, верно?

– Да, и что?

– Идем к вам?

– Зачем?

– А как вы думаете?

Я разглядывал его.

– Надеюсь, вы не рассчитывали провести со мной ночь?

– Нет, конечно. Уж не всю ночь. Пару часиков.

Я помотал головой:

– Спасибо, нет.

– Шутить изволите? – Он вправду растерялся.

– Ничуть.

– Но почему?

– Во-первых, мы едва знакомы…

– Ой, тоже мне причина!

– Возможно, не веская. Но у вас есть девушка. Виноват, невеста.

– Которая ни о чем не ведает.

– Нет, Эндрю. В эти игры я больше не играю.

– В какие?

– Я не хочу участвовать в обмане. И без того долго лгал и таился. На эту дорогу я уже не сверну.

Эндрю улыбнулся, убежденный в неотразимости своего обаяния:

– Не хочу на этом заострять внимание, Сирил, но вам якобы сорок девять, а мне всего тридцать четыре, и я преподношу вам себя на блюдечке. Неужели вы откажетесь от такой возможности?

– Боюсь, да. Сожалею.

Эндрю долго молчал, переваривая мой отказ, потом покачал головой и рассмеялся:

– Ладно, воля ваша. – Он встал. – Вечер пропал зазря. Вы профукали классное наслаждение, приятель, больше сказать нечего. Ко всему прочему, у меня огромный член.

– Рад за вас.

– Точно не передумаете?

– Абсолютно, не сомневайтесь.

– Вам же хуже. Однако имейте в виду, – Эндрю навис над столом, глядя мне в глаза, – если кому-нибудь расскажете о нашей встрече, я не только от всего откажусь, но еще привлеку вас за клевету.

– Клевета предполагает письменную форму, здесь уместнее слово «оговор». Что тоже неверно, поскольку я бы сказал правду.

– Да пошел ты! Не шути со мной, понял? У меня большие связи. Мигом вылетишь с работы.

– Ступай себе с богом, – сказал я устало. – Не собираюсь я никому ничего рассказывать. Все это просто недоразумение. Не беспокойся.

– Ладно. – Он надел куртку. – Смотри, я предупредил.

– Иди, иди.

Он ушел.

Заказав еще пива, из своего уголка я разглядывал посетителей бара, весело проводивших вечер. Ничего не меняется, думал я. Вообще ничего. По крайней мере, в Ирландии.

Настоящий Эвери

За месяц до окончания срока Чарльза помиловали, поскольку у него диагностировали неоперабельную опухоль мозга. Не желая возвращаться в одинокую квартиру в районе Болсбридж, он умолял меня позволить ему окончить свои дни в доме на Дартмут-сквер, где, по его невероятному заверению, он провел счастливейшие дни своей жизни. Я уже сорок лет там не живу, втолковывал я, но он считал, что просто упрямлюсь, и в результате я позвонил Алисе, дабы обрисовать ситуацию. За три года после пробной встречи в пабе «Герцог» отношения наши улучшились ненамного, но, к моей вящей радости, она тотчас дала согласие, не упустив прекрасную возможность лишний раз напомнить: Чарльз был очень добр к ней, когда я сбежал со свадьбы, унизив ее перед родными и друзьями и бросив ее, беременную, на произвол судьбы.

– Как мило, что ты не держишь зла, – сказал я.

– Заткнись, Сирил.

– Нет, правда, ты очень покладистая. Уму непостижимо, почему до сих пор никто тебя с руками не оторвал.

– Это шутка такая?

– Да. Но когда слова сходят с моих уст, они почему-то не столь смешны, как задумывалось.

– Некоторым лучше оставить потуги на юмор.

– Ладно, шутки в сторону, я тебе очень признателен.

– Это меньшее, чем я могу ему отплатить, – сказала Алиса. – Макс купил этот дом за бесценок, когда Чарльз в первый раз угодил в тюрьму. По правде, отчасти и Макс виноват, что он там оказался. Когда-нибудь дом перейдет Лиаму, а Чарльз ему такой же дедушка. Вот только есть одна деталь. Лиам говорил, что в моей жизни произошли кое-какие перемены?

– Нет. Последнее время он не отвечает на мои звонки.

– Почему?

– Не ведаю. Похоже, опять меня возненавидел.

– За что? Ты что-то натворил?

– Насколько я знаю, нет. Возможно, он неверно истолковал мое замечание о его девушке.

– А что ты сказал? О какой девушке?

– О Джулии. Я спросил, модно ли сейчас женщинам не брить ноги и подмышки.

– О господи! Хотя ты прав. Она как обезьяна. А он что?

– Сказал, только старичье использует слово «модно».

– Да, это верно. Сейчас говорят «хиппово».

– Позволь усомниться.

– Сирил, я университетский преподаватель. День-деньской вращаюсь среди молодежи. Я знаю их жаргон.

– И тем не менее. «Хиппово» ничуть не современнее, чем «модно». И, по-моему, слово «жаргон» уже не употребляют.

Ладно, как бы то ни было, Лиам обиделся. Странно, я вовсе не хотел показаться невежливым.

– Ничего, переживет. Сейчас он обижается на все. Я вот спросила, что подарить ему на день рождения, а он только фыркнул – плюшевого, говорит, мишку.

– Подари мохнатого. Похоже, ему это нравится.

– Да он не всерьез.

– А вдруг? У многих взрослых есть мишки. Один мой знакомый всегда с собой носит Винни Пуха, а по праздникам обряжает его в нарядные одежки. Штука весьма утешительная.

– Да не нужен ему мишка! Он просто ерничал.

– Ты сказала, в твоей жизни кое-что изменилось, – напомнил я. – Что именно?

– А, да. Понимаешь, у меня кое-кто поселился. Мужчина.

– Какого рода мужчина?

– Что значит – какого рода? Что это за вопрос?

– То есть ты приютила своего ухажера?

– Да. А что?

– Ты не забыла, что все еще замужем за мной?

– Очередная твоя шуточка?

– Она самая. Я очень рад за тебя, Алиса. Пора уже с кем-нибудь сойтись. Как его зовут? Благородны ли его намерения?

– Обещаешь не смеяться?

– А что тут смешного?

– Его зовут Сирил.

Я не удержался. Захохотал.

– Невероятно! В Дублине всего два человека с таким именем, и ты обоих захомутала.

– Тебя я не захомутала, – возразила Алиса. – Если помнишь, я только готовила упряжь. Слушай, совпадение просто кошмарное, не устраивай, пожалуйста, балаган. И без того мороки хватает. Все мои друзья думают, что он гомосексуалист.

– Видишь ли, ориентация не зависит от имени.

– Да нет, они думают, это ты. Мол, мы опять вместе.

– А ты бы хотела?

– Уж лучше сразу головой в омут. А ты хотел бы?

– Очень. Я тоскую по твоему телу.

– Заглохни! Если Чарльз сюда переедет, не смей потешаться над Сирилом.

– Наверное, не сдержусь. Нельзя упустить такую возможность. И чем занимается Сирил Второй?

– Не смей его так называть! Он скрипач в симфоническом оркестре национальной телерадиокомпании.

– Круто. Твой ровесник?

– Не вполне. Недавно ему исполнилось сорок.

– На семь лет моложе. Лихо. И сколько уже он наставляет мне рога в нашей супружеской обители?

– Никакая это не супружеская обитель. Была бы, если б в свое время ты не дал деру, как перепуганная девчонка. Сирил здесь живет чуть больше двух месяцев.

– Лиам его принял?

– Вообще-то, да.

– Нет, принял или ты так говоришь, чтоб мне досадить?

– Понемногу и того и другого.

– Признаюсь, я удивлен. Насколько я успел заметить, Лиаму никто не нравится.

– А Сирил понравился.

– Молодчина Сирил. Не терпится его увидеть.

– Я думаю, в этом нет нужды.

– Он не против подселения твоего свекра? Кукушки, так сказать, в гнезде.

– У нас не гнездо, а дом. И не называй Чарльза свекром, меня это бесит. Нет, Сирил не возражает. Он очень покладистый. Для скрипача.

И вот через несколько дней мой приемный отец вновь занял свою бывшую комнату на втором этаже; теперь он уже не куролесил с женщинами ночь напролет, но приступил к главному делу своей жизни – в хронологическом порядке читал все романы жены.

– Когда Мод была жива, я прочел только одну ее книгу, – поделился Чарльз в момент просветления, которое чередовалось с помрачением огорчительно регулярно. – Помню, мне страшно понравилось. Я еще сказал, роман буквально просится на экран в постановке Дэвида Лина или Джорджа Кьюкора, а Мод ответила: еще раз услышу подобную чушь – подсыплю тебе мышьяку в чай. Я, знаешь ли, не большой знаток литературы, однако в Мод была искра божья.

– С этим многие согласятся, – сказал я.

– Надо сказать, она очень хорошо меня обеспечила. Скоро все достанется тебе.

– Что-что? – удивился я.

– Ты же мой ближайший родственник. Официальный. Я все завещал тебе, включая права на книги Мод.

– Перестаньте! Это же миллионы!

– Если хочешь, могу переписать завещание. Время еще есть. Оставлю деньги богадельням. Или Боно, уж он-то сумеет ими распорядиться.

– Нет-нет, – поспешно сказал я, – не надо ничего делать впопыхах. Если что, я сам позабочусь о богадельнях. А Боно как-нибудь обойдется.

– Душенька Мод, – улыбнулся Чарльз. – Кто знал, что писатель может так хорошо зарабатывать? А еще говорят, мы живем в мещанском мире. Кажется, твоя жена писала диссертацию по творчеству Мод?

– Да, а позже превратила ее в книгу. Но лучше не называть Алису моей женой. Она этого не любит.

– Как-нибудь надо поболтать с ней об этих романах. Вот читаю один за другим и наконец-то понимаю, отчего вокруг них такая кутерьма. Но, будь такая возможность, я бы сказал Мод, что иногда в книгах ее проскальзывает нотка мужененавистничества. В ее романах мужья всегда пустоголовы, нечутки и неверны, у них грязное прошлое, микроскопические члены и сомнительные моральные устои. Вероятно, художественная фантазия, свойственная писателям. Помнится, Мод не особо ладила с отцом. Видимо, это нашло отражение в ее сочинениях.

– Наверное, – сказал я. – Откуда еще взяться таким фантазиям?

– Твоя жена об этом упомянула в биографии Мод?

– Мимоходом.

– А обо мне там сказано?

– Конечно.

– И как я выгляжу?

– Не вполне. Но лучше, чем ожидалось.

– Хорошо. А ты там есть?

– Есть.

– И как выглядишь ты?

– Не вполне. Пожалуй, хуже, чем ожидалось.

– Такова жизнь. Кстати, не хочу показаться бестактным, но постоянный шум любовных утех из твоей спальни не дает мне спать. Прошлой ночью меня пробудил вопль твоей жены, которая на пике наслаждения выкрикивала твое имя со всей страстью юной нимфоманки, дорвавшейся до раздевалки семнадцатилетних футболистов. После стольких-то лет супружеской жизни ты, конечно, молодец. Я восхищен твоей пылкостью! Но я был бы благодарен, если б ты слегка приглушил звук. Умирающему надо спать.

– Не думаю, что она выкрикивала мое имя, – сказал я.

– Разумеется, твое. Причем бесконечно. О боже, Сирил! Еще, Сирил! Так, Сирил! Не переживай, Сирил, такое случается с каждым!

– Это не про меня. Речь о Сириле Втором. Ухажере. Я его еще не видел, но вы, полагаю, с ним встречались.

– Такая длинная унылая глиста?

– Видимо, он самый.

– Да, мы встречались. Иногда он ко мне заглядывает и орет, точно я глухой. Так с иностранцами говорят англичане, убежденные, что, если орать, их сразу поймут. Парень сообщил, что всю неделю в государственном концертном зале исполнял «Эсмеральду» Пуни. Молодец, сказал я и пожал ему руку.

Через день Чарльза навещала медсестра и почти ежедневно Алиса выводила его на прогулку по Дартмут-сквер. Когда стало ясно, что конец близок, я спросил Алису, нельзя ли и мне поселиться в ее доме. Я хотел быть рядом с Чарльзом при его переходе из этой жизни в загробную.

– Что? – Судя по лицу Алисы, ее поразило, как такое вообще пришло мне в голову.

– Понимаешь, если что, вам придется вызвать меня по телефону, и пока я доберусь, он может скончаться. А так я буду под боком и вдобавок помогу тебе в уходе за ним. Ты и так уже много для него сделала. Поди, вся измочалилась. Ну еще бы – работа, сын и безудержные плотские утехи с Сирилом Вторым.

Алиса смотрела в окно и как будто старалась найти вескую причину для отказа.

– Но где тебя поместить? – спросила она.

– Ну дом-то не маленький. Я бы мог занять свою бывшую комнату наверху.

– Ой, нет, туда я давно не заглядывала. Там, наверное, жуткая грязь. Я хочу вообще закрыть ту часть дома.

– Вот, а я бы ее вновь открыл. И был бы рад собственноручно навести там порядок. Ладно, нет так нет. Если не хочешь, чтобы свои последние мгновения на земле Чарльз провел вместе с сыном…

– С приемным сыном.

– … я не смею тебя осуждать. Это вполне понятно. Но я хотел бы сказать ему последнее «прости».

– А что скажет Сирил?

– Так я и есть Сирил. У тебя тоже опухоль мозга, что ли?

– Мой Сирил.

– Я полагал твоим Сирилом себя.

– Вот почему ни черта не выйдет.

– Ах вон оно что, ты о Сириле Втором?

– Прекрати его так называть!

– Для него я не представляю никакой угрозы. Уже окончательно установлено, что я не большой охотник до женщин. Я понимаю, что создаю неудобства, но ведь это ненадолго. Обещаю не причинять беспокойства.

– Да, как же! От тебя всегда одно беспокойство, это твоя жизненная роль. Не знаю, как к этому отнесется Лиам.

– Наверное, будет очень рад, что папа и мама вновь под одной крышей.

– Вот видишь? Я еще не согласилась, а ты уже причиняешь беспокойство. Своими шуточками.

– Я просто хочу быть с ним рядом, – тихо сказал я. – В смысле, с Чарльзом. Во многом я напортачил, и у нас были довольно странные отношения, но желательно, чтоб они закончились хорошо.

– Ладно. – Алиса всплеснула руками. – Но имей в виду, это краткосрочное соглашение. Как только он уйдет, уйдешь и ты.

– Я отбуду на катафалке гробовщика. Даю слово.

Вечером Лиам опешил, увидев, что родители его мирно ужинают вдвоем под сериал «Улица Коронации»[60].

– Это еще что такое? – Вытаращившись, он замер посреди кухни. – Что происходит?

– Все поменялось, – сказал я. – Мы снова вместе. Даже подумываем завести еще одного ребенка. Ты кого больше хочешь – братика или сестренку?

– Замолчи, Сирил! – рявкнула Алиса. – Не бойся, Лиам, отец просто шутит.

– Не называй его отцом.

– Ладно, Сирил просто шутит. Он поживет у нас, пока дедушка с нами.

– Ясно. А зачем?

– Помочь.

– Я могу помочь.

– Можешь. Но не помогаешь.

– Это ненадолго, – успокоил я. – И потом, он как-никак мой отец.

– Приемный отец, – поправил Лиам.

– Ну да. Однако другого у меня нет.

– А как насчет Сирила?

– Что – насчет меня?

– Нет, насчет другого.

– Сирила Второго?

– Прекрати его так называть! – взъярилась Алиса. – Сирил не против. Скоро он придет, и я их познакомлю.

Лиам покачал головой, открыл холодильник и стал сооружать огромный бутерброд.

– Даже не знаю, что сказать, – пробурчал он. – Жили мы себе жили, а теперь дом полон мужиков.

– Полон Сирилов, – уточнил я.

– Не так чтоб полон, – сказала Алиса. – Мужиков всего двое.

– Трое, – возразил Лиам. – Ты забыла Чарльза.

– Ах да, виновата.

– Четверо, если считать и Лиама, – сказал я. – Гляди-ка, число все растет.

Парень ожег меня взглядом:

– К моей комнате даже не приближайтесь, ясно?

– Постараюсь перебороть неодолимое искушение, – ответил я.

Через пару часов явился Сирил Второй, и под наблюдением встревоженной Алисы, вставшей между нами, мы обменялись рукопожатием. Мне он показался весьма приятным человеком, правда, слегка занудливым. Минут пять он выпытывал название моей любимой симфонии, дабы исполнить ее в честь моего поселения на Дартмут-сквер. Я сказал, что любимой симфонии не имеется, но поблагодарил за беспокойство. На этом наше общение закончилось, он только еще спросил, не знаю ли я хорошего средства от натоптышей.

Неделю спустя, около полуночи, я с кружкой горячего молока шел к себе наверх и вдруг уловил плач, доносившийся из спальни Чарльза. С минуту я прислушивался, потом тихонько стукнул в дверь и вошел в комнату. Сидя на кровати, Чарльз утирал глаза, рядом с ним лежал последний роман Мод.

– С вами все хорошо? – спросил я.

– Мне очень грустно. – Чарльз кивнул на книгу: – Эта вот последняя. Я прочел все ее романы и теперь, наверное, скоро умру. Дел больше не осталось. Я жалею, что не оценил ее талант раньше. Надо было хвалить ее больше. И быть ей хорошим мужем. В конце она очень устала от жизни. И от меня. Я обращался с нею скверно. Ты не знал ее в молодости, когда она была невероятно живой. Ретивой, как тогда говорили. Она была из тех, кто, ни секунды не раздумывая, перепрыгивает через ручьи. Кто в сумочке носит фляжку с виски и делает добрый глоток, если воскресная служба затягивается.

Я улыбнулся. Такую Мод представить было трудно.

– Вы знаете, что после первого суда над вами она атаковала налогового инспектора? – спросил я.

– Правда? Почему?

– Сказала, он так старался вас посадить, что ее имя попало в газеты и роман «Среди ангелов» стал четвертым в списке бестселлеров. Прямо в суде огрела его книгой по башке.

– Для нее это был тяжелый удар, – покивал Чарльз. – Помню, она ужасно расстроилась. Прислала мне письмо – ругательное, но чертовски хорошим слогом. Мод сейчас наверху? Попроси ее спуститься ко мне, я постараюсь загладить свою вину, пока не уснул.

Я покачал головой:

– Нет, Чарльз, наверху ее нет.

– Да там она, я знаю. Пусть придет. Я хочу попросить прощения.

Я протянул руку и отвел седую прядь, упавшую на его лоб, холодный и липкий. Чарльз откинулся на подушку и закрыл глаза. Дождавшись, когда он уснет, я поднялся к себе, лег в одинокую постель и сквозь потолочное окно посмотрел на звезды, те же самые звезды, на которые смотрел сорок с лишним лет назад, мечтая о Джулиане Вудбиде, о том, что хотел бы с ним сотворить. Теперь я понял, почему Чарльз желал вернуться в этот дом. Впервые в жизни я подумал, что и сам я смертен. Не дай бог грохнусь с инфарктом, тогда мои разложившиеся останки на полу обнаружат очень не скоро. Нет даже кошки, которая обгрызла бы мой труп.

Чарльз прожил еще четыре дня, умело подгадав скончаться, когда все – Алиса, Лиам, Сирил Второй и я – были дома. Весь день он бредил, мы понимали, что конец близок, и все равно это застало нас врасплох. В кухне мы с Алисой готовили ужин, когда со второго этажа донесся крик Лиама:

– Мама! Сирил! Скорее!

Втроем мы кинулись в спальню Чарльза. Глаза его были закрыты, дышал он через раз, и каждый вдох давался ему с трудом.

– Что с ним? – спросил Лиам. Меня удивило, что парень, все это время не проявлявший никаких эмоций, чуть не плачет по деду, которого впервые увидел совсем недавно.

– Он отходит. – Я присел на кровать и взял Чарльза за руку, Алиса взяла его другую руку.

В коридоре плаксиво заныла скрипка.

– А без этого никак? – спросил я.

– Заткнись, – прошипела Алиса. – Он просто сочувствует.

– А нельзя играть что-нибудь веселенькое? Джигу там или еще что?

– Скажите ей, я не виноват, – пробормотал Чарльз, и я пригнулся к его губам.

– В чем вы не виноваты? – спросил я, но он затряс головой:

– Сирил…

– Да?

– Придвинься ближе.

– Ближе некуда. Мы почти целуемся.

Приподнявшись, Чарльз огляделся, на бледном лице его отразился ужас, потом он ухватил меня за шкирку и притянул к себе.

– Ты никогда не был настоящим Эвери, – прошелестел он. – Ты это понимаешь?

– Вполне, – сказал я.

– Но, мать твою за ногу, ты приблизился к нему вплотную.

Он выпустил мой загривок, упал на подушку и больше ничего не сказал. Дыхание его замедлилось, потом угасло совсем. Странно, я как будто видел себя со стороны, словно это моя душа отделилась от тела и воспарила к небесам. С вышины я видел себя, жену и сына, сидевших подле бренных останков моего приемного отца и думал: в какой удивительной семье я вырос и с какой необычной семьей когда-нибудь распрощаюсь навеки.

Через два дня Чарльза похоронили на церковном погосте, а по возвращении на Дартмут-сквер Алиса, усадив меня, объявила: хорошо, что я был с отцом до конца, хорошо, что она сумела помочь, но на этом – все. Недоразумения нежелательны, мне пора отправляться восвояси.

– Но у меня даже кошки нет, – сказал я.

– При чем тут кошка?

– Ни при чем. Конечно, я должен съехать. Вы были очень добры ко мне, ты и Сирил Второй.

– Прекрати…

– Извини.

В последний раз я переночевал в своей комнате, а наутро, собрав немудреные пожитки, покинул дом, где еще не проснулись мой сын, моя жена и ее любовник. Ключи я оставил в прихожей на столике напротив кресла, в котором некогда сидел семилетний Джулиан, и вышел в холодное осеннее утро. Из-за серого тумана, затянувшего Дартмут-сквер, я шел почти на ощупь по невидимой дороге.

2001

Фантомная боль

Марибор

Летом 2001-го, вскоре после моего пятьдесят шестого дня рождения, Игнац предложил вместе с ним съездить на литературный фестиваль в Любляне. Обычно в таких поездках его сопровождала жена Ребекка, но совсем недавно она родила девочек-близняшек (уже вторую пару после мальчиков, появившихся на свет год и два месяца назад) и не хотела покидать Дублин. Вот потому-то Игнац и пригласил меня.

– Он весь издергался, – сообщила Ребекка, однажды утром вкатив двухъярусную коляску в библиотеку. С виду слегка ошалелая, она рухнула в кресло напротив меня и, казалось, готова проспать неделю-другую, дай ей такую возможность. – По-моему, он уже раскаивается, что вообще принял это приглашение.

Младенец на верхнем ярусе срыгнул на братца, обитавшего этажом ниже, от чего вознесся хоровой вопль, в котором солировала сама Ребекка, и секретарша стрельнула в нас неодобрительным взглядом.

– А чего ему дергаться? – спросил я, когда малышей обтерли. – Уж сколько раз он бывал на таких фестивалях. Пора бы привыкнуть.

– Но в Словении он не был с тех пор, как оттуда уехал.

– С тех пор, как его выслали.

– Да?

– А разве не так?

Ребекка пожала плечами и отвернулась:

– История запутанная.

Я озадаченно нахмурился. Игнац говорил, что после смерти матери бабка спровадила его к отцу в Амстердам – мол, ей недосуг поднимать еще одного оболтуса. Я полагал, все так и было.

– Я боюсь, поездка его расстроит, – сказала Ребекка. – Он какой-то пришибленный. И спит плохо.

Я глянул на младенцев:

– Вам вообще удается поспать?

– Не особо. Кажется, последний раз я нормально спала еще в марте. Теперь, наверное, высплюсь только в следующем году, и то если повезет. Понимаешь, поездка обещает быть нелегкой. Он очень знаменит в тех краях.

– Он знаменит везде.

– Да, но…

– Слушай, давай я пригляжу за детьми, – предложил я. – А ты езжай в Словению.

– Правда? Ты хочешь пять дней нянчиться с четырьмя младенцами?

– Горячего желания нет. Но я готов. Так уж трудно, что ли?

– Пустяки! – рассмеялась Ребекка. – Делов-то!

– Да справлюсь я. Знаешь, тебе не мешает передохнуть.

– А что, я плохо выгляжу? – всполошилась Ребекка. – Плохо, да? Как распустеха? Ты это хочешь сказать?

– Вид у тебя неизменно роскошный. – Я не лукавил, ибо, несмотря на усталость и конвейер деторождения, выглядела она, как всегда, сногсшибательно.

– Я себя чувствую той старухой с «Титаника». – Ребекка подперла ладонями подбородок. – Только еще менее аппетитной. Я так одрябла, что на конкурсе в купальниках проиграла бы матери Терезе.

– Наверняка Игнац думает иначе. – Я постарался изгнать устрашающую картинку.

– Не дай бог! Если он еще ко мне сунется, я отчекрыжу ему причиндалы. Четырех детей за год с небольшим мне хватит. Хорошо бы, конечно, скинуть их на тебя и удрать, но ничего не выйдет.

– Почему?

– Потому что я лучше справляюсь с кормлением грудью.

– М-да. Резонно.

И вот так взмывший в небо самолет доставил меня в сумбур встречи самого известного словенского экспатрианта, через двадцать с лишним лет вернувшегося на родину. В зале прилета нас окружила толпа фотокорреспондентов и телевизионщиков, совавших микрофоны под нос Игнацу и задававших вопросы на непостижимом наречии. Невероятно шумная орда встречающих ребятишек создавала впечатление, что мы прибыли в составе детского оркестра. Всеобщий восторг был вполне понятен, ибо уже вышла восьмая книга в серии «Флориак Ансен». За чашкой кофе я ждал больше часа, пока Игнац терпеливо раздавал автографы. Затем лимузин нас доставил на устроенный издателем фуршет с шампанским, предварявший вечернее выступление Игнаца в местном театре, на которое были раскуплены все билеты.

За всю писательскую карьеру Мод лишь однажды участвовала в публичном чтении своего романа – тот кошмарный вечер отражен в биографии, написанной Алисой, которая не была на том мероприятии, а вот я все видел своими глазами. В книжный магазин в центре Дублина набились десятки читателей, журналист из отдела культуры «Санди пресс» представил Мод и огласил список ее произведений, созданных к тому времени. Моя приемная мать, вся в черном, сидела в углу и безостановочно курила, морщась при всяком сомнительном комплименте ведущего. (Она даст фору любому писателю-мужчине, сказал, например, журналист. Или вот еще: У нее хорош слог, но еще лучше ноги. И особый перл: Для меня непостижимо, как она умудряется сочинять романы, да еще ухаживать за мужем и ребенком. Надеюсь, она не манкирует супружескими обязанностями!) Когда ведущий смолк, Мод подошла к микрофону и без всяких вступлений начала читать первую главу недавно изданного романа «Среди ангелов», не вызвавшего абсолютно никаких откликов. Видимо, Мод, не имевшая опыта творческих встреч, неверно поняла суть публичного чтения, ибо, через сорок минут закончив первую главу, ошпарила взглядом зааплодировавших слушателей и, рявкнув: «Тихо вы, еще не всё!», приступила ко второй главе. А затем к третьей. Лишь через два с половиной часа, когда последний слушатель вышмыгнул из магазина, она захлопнула книгу, ухватила меня за руку и ринулась на улицу, где поймала такси до Дартмут-сквер.

– Никчемная трата времени, – по дороге домой негодовала Мод. – Зачем они вообще пришли, коль им не нравятся мои произведения?

– Наверное, они думали, чтение займет всего несколько минут, – сказал я. – А потом вы ответите на вопросы.

Мод покачала головой:

– В романе четыреста тридцать четыре страницы. Чтобы его понять, нужно выслушать все до конца. А еще лучше – прочесть. Как за десять минут понять смысл книги? Это время на три сигареты! Мещане! Дикари! Скоты! Чтоб я еще раз… Больше никогда, Сирил, я тебе обещаю.

И слово свое она сдержала.

Игнац, конечно, таких оплошностей не допускал. Поднаторевший в выступлениях, он знал, как долго публика готова его слушать, и умел расположить ее к себе, с продуманной самоиронией отвечая на вопросы. На третий день, разделавшись с бесчисленными интервью для газет, радио и телевидения, которые организовал его издатель, Игнац предложил съездить в Марибор, город на северо-востоке страны.

– Чем он знаменит? – Я сунулся в путеводитель, с которым последние дни не расставался, точно Люси Ханичёрч со своим «Бедекером» в фильме «Комната с видом»[61].

– Там я родился, – сказал Игнац. – Там жила моя семья.

– Правда? – Я удивился, потому что он никогда не поминал этот город. – Ты уверен, что хочешь туда вернуться?

– Не вполне. Но, думаю, лучше съездить.

– Почему?

Игнац долго молчал.

– Я не последний раз в Словении, – наконец сказал он. – Приеду еще, хоть ненадолго. С детьми, когда подрастут. И я не хочу, чтобы надо мной довлело прошлое. Лучше сейчас с ним покончить навеки.

В прокате взяв машину, мы очутились на промозглых разбитых улицах, где прошли детство и отрочество Игнаца. Он молчал, когда вел меня по городу, вспоминая знакомые короткие пути, узнавая магазины и дома друзей детства. Фасад старой школы, заколоченной досками, был разрисован нераспознаваемыми граффити, а ее недавно выстроенное новое здание так выглядело, словно вряд ли устоит под сильным ветром. Мы пообедали в ресторане, где на нас глазели посетители, узнавшие знаменитого земляка, но как будто робевшие к нему подойти. Осмелился только девятилетний мальчик, обедавший с отцом, и попросил подписать книгу о Флориаке Ансене. Они с Игнацем говорили по-словенски, и я, естественно, ни слова не понял, однако не стал выпытывать тему их беседы. Потом мощеным проулком мы пришли к лачуге с заколоченными окнами и обвалившейся крышей. Потрогав входную дверь, Игнац прикрыл глаза и глубоко вздохнул, стараясь то ли унять волнение, то ли сдержать слезы.

– Что это? – спросил я. – Куда мы пришли?

– Вот мой дом, – сказал Игнац. – Здесь я родился и вырос.

Я удивленно разглядывал домишко, слишком тесный даже для одного, не говоря уж о семье с ребенком.

Игнац понял, о чем я думаю.

– Там всего две комнаты, – сказал он. – Маленьким я спал вместе с родителями. Позже, когда отец нас бросил, мать стелила мне на полу. Туалет на улице. Помыться негде.

Я молчал, не зная, что ответить. Об отце его мы не говорили с тех пор, как двадцать один год назад Джек Смут ударом ножа в спину убил мерзавца.

– Ты хочешь войти в дом? – спросил я. – Наверное, если оторвать доски…

– Нет, не хочу, – поспешно сказал Игнац. – Просто решил взглянуть.

Я осмотрелся:

– Кого-нибудь из соседей ты помнишь?

– Так, кое-кого. Многие, наверное, уже умерли.

– А друзей?

– Их почти не было. Я не собираюсь никого навещать.

– Тогда пошли? Дом ты увидел.

– Пошли. Вернемся в отель?

– Давай по пиву? Что-то захотелось выпить.

Игнац улыбнулся:

– Наши желания совпадают абсолютно.

Я предложил дойти до центра, где подметил пару приличного вида баров, но Игнац решил наведаться в знакомое ему питейное заведение неподалеку. В том баре не было ничего особенного – несколько столиков на тротуаре перед кулинарией, но Игнац как будто обрадовался возможности именно там выпить местного пива. Между нами витало какое-то напряжение, и я терялся, что лучше – оставить парня в покое или разговорить.

– Ты помнишь, как мы впервые встретились? – наконец спросил я, внутренним взором вновь увидев тот вечер, когда на пороге своей квартиры мы с Бастианом обнаружили бесчувственного паренька – вытравленные волосы, синяк под глазом, в кровь разбитое лицо. – Ты походил на испуганного щенка, который не знает, чего ждать от людей, пинка или кормежки.

Игнац чуть улыбнулся:

– А ты знаешь, что я замыслил вас обокрасть?

– Не только замыслил, но и воплотил. Утром ты умыкнул мой бумажник, помнишь?

– Верно, я запамятовал.

– Есть ли шанс получить мои деньги обратно?

– Пожалуй, нет, – усмехнулся Игнац. – Но, если угодно, вечером я расплачусь ужином.

– Я боялся, ты нас сонных прирежешь.

– Скажешь тоже! – Игнац как будто обиделся. – Я решил, если сбыть краденое, я смогу уйти с улицы. Избавиться от отца. Лишь потом я придумал план лучше и вернул тебе бумажник, надеясь, что вы меня приютите.

Я прихлебнул пиво.

– Скажи спасибо Бастиану. – Кольнуло болью, как всякий раз, когда я вспоминал давно минувшие счастливые дни. Просто не верилось, что уже четырнадцать лет, как нет моего друга. – Я-то решил, он спятил.

– Но все равно согласился.

– Он уговорил.

– Слава богу. Иначе не знаю, что со мной стало бы.

– Ты малый крепкий, не прибедняйся. Все было бы хорошо.

– Кто знает.

– Как жаль, что его нет с нами, – помолчав, сказал я.

– Очень жаль. Судьба-сволочь.

– Воистину.

– А ты по кому-нибудь тоскуешь? – спросил Игнац.

– Конечно.

– Я не про Бастиана. По кому-то другому.

– Нет. – Я покачал головой. – Я из того поколения геев, кому, считай, повезло, если хоть раз в жизни встретилась любовь. А новых отношений я не хочу. Кроме Бастиана, мне никто не нужен.

– Даже Джулиан?

– Это другое. Джулиан всегда был недостижимой мечтой. А Бастиан – реальность. Он любовь всей моей жизни. Джулиан – морок, хоть я его любил и до сих пор по нему скучаю. В конце мы вроде как примирились, но не вполне. – Я вздохнул. – Знаешь, вот оглядываюсь я на свою жизнь и, ей-богу, ничего не понимаю. Казалось бы, чего проще – быть честным со всеми, особенно с Джулианом. Но тогда все выглядело иначе, все было по-другому.

– Лиам говорит, Джулиан не понимал, почему ты сразу во всем не признался.

Я опешил:

– Вы говорили о нас?

– Тема возникла случайно, – осторожно сказал Игнац. – Ты же не против?

– Наверное, нет. Я рад, что вы дружите.

– Конечно, дружим. Мы же братья.

– Одно из другого не вытекает.

– У нас вытекает.

– Что ж, хорошо.

Вообще-то Лиам был крестным первой пары близнецов, но в глубине души я иногда завидовал его дружбе с Игнацем. Они стали братьями, которых связывал так называемый отец, по крови родной лишь одному из них.

– А если кто-нибудь появится? – спросил Игнац.

– В смысле?

– Новая любовь.

– Не знаю. Может быть. Но вряд ли.

– Понятно.

– Можно я кое о чем спрошу? – Я решил коснуться темы, которую мы не затрагивали больше двадцати лет.

– Валяй.

– Вот сейчас мы в другой стране, и мне пришло в голову, что мы никогда не говорим об Амстердаме. Не о городе, но о том, что там произошло.

– Не говорим.

– Иногда я думаю, со мной что-то не так. – Я понизил голос, хотя подслушивать было некому. – Я не чувствую угрызений совести. И никакой вины.

– С какой стати?

– Я убил человека.

– Не ты, – Игнац помотал головой, – Джек Смут.

– Нет, это сделали мы. Все мы были там. И я – соучастник.

– Он получил по заслугам, – возразил Игнац. – Если б Джек его не зарезал, одному богу известно, как оно обернулось бы. Я-то, в отличие от тебя, его знал. Он бы меня не отпустил. Никогда.

– Я это понимаю и потому ни капли не раскаиваюсь.

– Часто об этом думаешь?

– Временами. А ты нет, что ли?

– Нет. Вообще не думаю.

– Ну и ладно.

– Я не сожалею, если ты об этом.

– Я тоже не сожалею. Он бы не оставил тебя в покое, это яснее ясного. Но, знаешь, я теряюсь в догадках, куда Джек спрятал труп. И все эти годы ждал, что полиция выйдет на наш след.

– Не выйдет. Трупа давно нет.

– Откуда такая уверенность?

– Оттуда.

– Ты знаешь, что с ним произошло? – удивился я.

– Да.

– Как ты узнал?

– Смут рассказал.

– Я не предполагал, что вы общаетесь.

– Изредка.

– Я-то боялся поддерживать с ним связь. Решил, лучше максимально отдалиться. Правда, после смерти Бастиана получил весточку. Письмо. Ума не приложу, как Джек узнал. Наверное, Арьян и Эдда заглянули к нему в бар.

– Ты ответил на письмо?

– Да. На том связь оборвалась. Пожалуй, как-нибудь надо ему написать. Если он, конечно, еще жив.

– Жив, чего ему сделается. Мы с ним виделись в мой последний приезд в Амстердам.

– Ты зашел в бар? – изумился я.

– Да, а что такого? Я там бываю довольно часто, потому что голландский издатель приглашает меня на выход в свет каждой моей книги. В баре ничего не изменилось. Джек, конечно, постарел. Но живет припеваючи, бар по-прежнему дает доход. Я даже познакомился с той женщиной с фотографии.

– С какой фотографии?

– Ну помнишь, на стене рядом с вашим любимым столиком? Вы с Бастианом всегда за него садились.

– Старое фото, где Джек со своим другом?

– Ну да, а еще с ними девушка, срезанная рамкой.

– Вспомнил! Снимок сделан на Четэм-стрит.

– В тот вечер предполагался наш совместный ужин, помнишь? В Амстердаме та женщина проводила свой отпуск. Оказалось, она-то и помогла спрятать труп. Выходит, мы ей обязаны.

Я припомнил, как мертвеца затолкали в багажник арендованной машины, потом Смут сел на пассажирское сиденье, а за рулем, мне показалось, была женщина. Приезжая из Дублина. Давнишний друг Смута. Она спасла ему жизнь, когда погиб его возлюбленный.

– И что, вы об этом говорили? – спросил я, надеясь услышать «нет». Пусть минуло много лет, но было бы опрометчиво говорить с посторонними о событиях той невероятной ночи.

– Ни словом не обмолвились. Позже Смут мне все рассказал.

– И куда дели труп?

Игнац усмехнулся:

– Наверное, лучше тебе не знать.

– Нет, скажи.

Игнац вздохнул и пожал плечами:

– Ладно. Помнишь, в семнадцатом веке добрые бюргеры топили уличенных содомитов в амстердамских каналах, привязав им на шею мельничный жернов?

– Да.

– Вот так же поступили и с трупом. Он канул на дно и больше не всплыл.

– Господи! – Меня тряхнуло. – Не знаю, что и сказать.

– По-моему, все справедливо. Я… – Игнац вдруг осекся и побледнел. Проследив за его взглядом, я увидел низенькую старуху, волочившую сумку на колесиках, следом брела пегая дворняга. Изрезанное глубокими морщинами старушечье лицо стало бы находкой для фотографа-портретиста. Не спуская глаз с бабки, Игнац отставил бокал. Старуха подошла к дверям бара и что-то крикнула на словенском. Через минуту на улицу вышел официант, он вручил ей пивной бокал и поставил на землю миску с водой для собаки. Старуха села за столик и, скользнув по нам взглядом, испустила тяжкий вздох человека, придавленного мирским бременем.

– Знаменитый писатель, – сказала она по-английски с очень сильным акцентом.

– Наверное, – ответил Игнац.

– В газете я видела твое фото. И все ждала, когда ты здесь объявишься.

Игнац промолчал, однако лицо его сморщилось в гримасу отчаяния, презрения и страха. Таким я его еще не видел.

– А ты кто? – Старуха окинула меня насмешливым взглядом.

– Я его отец, – сказал я, как обычно не вдаваясь в ненужные подробности.

– Чего ты врешь? – Бабка ощерилась беззубым ртом. – Какой ты ему отец?

– Приемный. – Раньше я никогда не уточнял, ибо Игнац был мне гораздо ближе родного сына.

– Ты ему не отец, – сказала старуха.

– Вам-то откуда знать? – спросил я раздраженно.

– Оттуда, что папаша его – мой сын. А уж собственного сына я распознаю.

Игнац прикрыл глаза и отхлебнул пиво. Рука его дрожала. Никакого сходства между ним и старухой я не заметил, но его молчание подтверждало ее слова.

– Помню, у тебя была точно такая же собака. – Он кивнул на псину, дремавшую под столом.

– Это ее сынок. Или внук. Я уж запуталась.

– Игнац, мне уйти? – спросил я. – Наверное, вам лучше поговорить вдвоем.

– Нет! – Он даже испугался.

Удивительно, подумал я, ему за тридцать, у него жена и четверо детей, он успешный писатель, но боится остаться наедине с этой старухой.

– Ладно, посижу, – сказал я спокойно.

– Значит, ты его приютил? – Старуха разглядывала меня, цедя пиво.

– Да.

– Сочувствую.

– А я так очень рад.

– Он же грязный паршивец. – Бабка сплюнула на землю и потянулась к Игнацу, но тот отпрянул от ее руки, словно от тлеющей головешки. – Такой богач – и хоть бы грош послал бабушке! – Она закрыла ладонями лицо и весьма ненатурально зарыдала.

– Той самой бабушке, что сплавила его с рук долой? – спросил я.

Игнац достал бумажник, вытряхнул из него все, что там было, – тысяч двадцать-тридцать толаров – и отдал старухе. Та бесцеремонно схватила купюры и, скатав их в рулон, спрятала за пазуху.

– У самого денег куры не клюют, – бормотала она, – а мне какие-то жалкие крохи.

Пес мгновенно вскочил, когда старуха поднялась и поволокла сумку-тележку дальше по улице. Я проводил ее взглядом, Игнац отвернулся.

– Неожиданная встреча, – сказал я. – Как ты?

– Нормально.

– Ты знал, что увидишь ее?

– Предполагал. У нее заведенный порядок. Каждый день ходит неизменным маршрутом. Ходила, по крайней мере. – Он помолчал. – Я ведь не рассказывал, почему уехал из Словении?

– Ты говорил, после смерти матери бабка не захотела тобой заниматься.

– Это не вся правда. Какое-то время я жил у нее.

– И почему не остался?

– Потому что она ничуть не лучше моего отца. Тоже на мне зарабатывала.

– То есть?

– Тем же способом. Тут было полно мужиков, которые, устав от жен, искали какого-нибудь разнообразия. Как-то раз с одним из них бабка меня застукала. Я был совсем пацан. Увидев, что происходит, она прикрыла дверь и ушла в кухню. От злости швыряла кастрюли и сковородки. Но пальцем не шевельнула, чтоб меня выручить. Потом отлупила, обозвала мерзким никчемным говнюком. А затем смекнула, что я могу стать источником дохода. Я был смазливый парнишка. Хорошенький. Раз уж ты вожжаешься с мужиками, сказала она, отныне будешь это делать под моим началом и деньги отдавать мне.

– Боже мой! – Я отставил бокал.

– Она торговала не только мной. Были и другие. Один мой одноклассник от нее сбежал и утопился в Драве. На панихиде мужики, которые нас трахали, сокрушались о его погибшей душе и выражали соболезнования его матери, словно сами ни в чем не виноваты. После этого и я решил сбежать, но топиться не собирался. Нет, у бабки я украл деньги на билет. Поезд привез меня в Прагу. Чтобы выжить, я занимался тем единственным, что умел делать. Но теперь хоть деньги доставались мне. Потом перебрался в Амстердам. Я вовсе не думал там задерживаться. Просто не знал, куда еще податься. Я слышал, там живет мой отец, и надеялся, что он мне поможет. Выправит мою жизнь. Но он оказался не лучше бабки. Я же хотел оставить Марибор как можно дальше. В конце концов получилось. Все это в прошлом. И вот он я нынешний. Благодаря тебе и Бастиану.

Мы еще долго сидели, молча пили пиво. Потом вернулись в Любляну и ближайшим рейсом вылетели в Дублин.

Самолеты

Прошел месяц. Я обедал в парламентском буфете, когда вдруг ко мне подсела депутат фракции «Солдаты судьбы». Я удивился, поскольку прежде эта весьма бестолковая слуга народа со мной никогда не заговаривала, а сейчас радостно улыбалась, словно встретила старинного друга. То и дело она поглядывала на свой пейджер, как будто надеясь, что сигнал его придаст ей значимости.

– Как поживаете, Сесил? – спросила дама.

– Меня зовут Сирил, – сказал я.

– А разве не Сесил?

– Нет.

– Или вы просто фордыбачите?

– Могу показать именной значок, если угодно.

– Не надо, верю, – отмахнулась депутат. – Пусть Сирил, если вам так больше нравится. Что читаете?

Я показал обложку – «История ночи» Колма Тойбина. Роман я купил давно, но до сих пор всё руки не доходили.

– Я не читала. – Дама взяла книгу и посмотрела аннотацию. – Интересная?

– Да.

– Стоит прочитать?

– Это уж вам решать.

– Может, надумаю. А вы читали Джеффри Арчера[62]?

– Нет, – сознался я.

– Он классный! Рассказывает историю, что я и люблю. А этот ваш рассказывает? Или на двадцати страницах описывает цвет неба?

– Пока что не описывал.

– Слава богу. Я люблю писателей, которые не рассуждают о небе. Джеффри Арчер, я думаю, на него вообще не смотрит.

– Тем более что сейчас он сидит в тюрьме, – добавил я.

– Небо голубое, – объявила депутат. – Вот и все.

– Не всегда, – возразил я.

– Всегда. Не валяйте дурака.

– Ночью оно не голубое.

– Хорош, а?

– Ладно.

Может, она с кем-нибудь меня спутала, подумал я. Приняла за коллегу? Если заведет речь о голосах избирателей и внутрипартийных кознях, надо указать ей на ошибку.

– Ну вот что, Сирил. Будьте умницей, отложите книгу и давайте поговорим. Я рада, что мы пересеклись. У меня хорошие новости. Нынче ваш счастливый день.

– Правда? И в чем счастье?

– Хотите, чтоб ваша жизнь изменилась к лучшему?

Я откинулся на стуле и скрестил руки, ожидая вопроса, верю ли я, что Иисус Христос принял муку за меня лично.

– Моя жизнь меня вполне устраивает, – сказал я.

– Но могла бы быть лучше, правда? Как у всякого. Моя, например, могла бы стать лучше. Хорошо бы меньше работать! Хорошо бы меньше нянчиться с избирателями!

– Хорошо бы волосы перестали редеть! – подхватил я. – Вот было бы здорово! Хорошо бы читать без очков, как раньше!

– Тут я ничем не смогу помочь. Вы обращались к министру здравоохранения?

– Нет. Вообще-то я пошутил.

– Такие проблемы по его части. Я же имею в виду кое-что интимнее.

О господи, подумал я. Она меня клеит.

– Надеюсь, под словом «интимнее» вы не подразумеваете…

– Попридержите лошадок, будьте умницей. Вы не даете мне рта раскрыть. – Дама осмотрелась по сторонам, выглядывая официантку, и, не увидев ее, принялась щелкать пальцами. Депутаты за соседними столиками презрительно сморщились.

– Зря вы так, – сказал я. – Это невежливо.

– Единственный способ привлечь внимание обслуги. С уходом миссис Гоггин здесь воцарился бардак.

Через минуту-другую к нам подошла официантка с видом человека, пресытившегося жизнью.

– Чего расщелкались? – спросила она. – Чего расшумелись?

– Извините, – сказал я.

– Дорогуша, принесите нам чайку. – Моя собеседница коснулась руки официантки, которую, судя по значку, звали Хасинтой. – Горячего и крепкого, будьте умницей.

– Сами возьмите. Не знаете, где налить? Новенькая, что ли?

– Я тут второй срок, – надулась депутат.

– Тогда должны знать порядок. А чего вы тут расселись? Кто вас сюда посадил?

– Что значит – кто посадил? – гневно оскорбилась дама. – Я вправе сидеть где пожелаю.

– Вы должны сидеть, где велено. Вон, садитесь за столик своей фракции и не выпендривайтесь.

– Ох, нет на вас миссис Гоггин!

– Теперь я здесь миссис Гоггин. Новая. Так что сами наливайте себе чай. Подавальщиков не дождетесь. И в следующий раз садитесь на отведенное вам место или вообще не приходите. – С этим Хасинта отбыла.

– Это ж надо! – сказала дама ошеломленно. – Полный беспредел. А я тут с ног сбилась, устраивая лучшую жизнь для такого вот рабочего класса. Вы видели мою недавнюю речь?

– Речь видеть нельзя, – поправил я. – Можно только слышать.

– Не цепляйтесь к словам, вы прекрасно поняли.

Я вздохнул.

– Чем могу быть полезен? Вам что-то нужно в библиотеке? В два часа я буду на своем рабочем месте. А пока… – Я раскрыл книгу, где как раз дошел до пикантного эпизода и не хотел потерять его нить.

– Вы можете быть полезны, Сесил.

– Сирил.

– Да, Сирил. – Дама тряхнула головой. – Надо затвердить. Сирил. Бельчонок Сирил.

Я скривился:

– Если можно, без этого.

– Вы вдовец, если не ошибаюсь? – Она улыбнулась, точно Чеширский Кот.

– Ошибаетесь. Я в разводе.

– Да? – Дама как будто расстроилась. – А я думала, жена ваша умерла.

– Вынужден вас огорчить. В полном здравии она поживает себе на Дартмут-сквер.

– Не умерла, значит?

– По крайней мере, в нашу последнюю встречу была жива. В воскресенье мы вместе обедали, так она просто излучала здоровье. И язвительность.

– Что вы делали?

– Вместе обедали.

– Зачем?

Я уставился на нее, гадая, к чему весь этот разговор.

– По воскресеньям мы часто обедаем вместе. Приятная традиция.

– Понятно. Вдвоем, что ли?

– Нет. Она, ее муж Сирил Второй и я.

– Сирил Второй?

– Да нет, просто Сирил.

– То есть вы встречаетесь с бывшей женой и ее новым мужем, которого зовут как вас?

– Похоже, вы поняли.

– Да уж, странно.

– Думаете? Я так не вижу ничего необычного.

– Ничего, если я спрошу, когда вы развелись?

– Ничего.

– Ну и когда?

– Несколько лет назад. Как только вышел закон[63]. К сожалению, Алиса долго не могла от меня избавиться. Насколько я знаю, мы были среди первых, кто воспользовался новым порядком.

– Дурной знак. Наверное, вы были очень несчастливы в браке.

– Не так чтобы очень.

– Тогда почему развелись?

– По-моему, вас это не касается.

– Не будьте таким колючим, все мы тут друзья.

– Но мы-то с вами вроде бы не приятели.

– Станем, когда я изменю вашу жизнь.

– Наверное, зря мы затеяли этот разговор, – сказал я.

– Вовсе не зря. Не волнуйтесь, Сесил. То есть Сирил. Значит, вы в разводе. Я вас не осуждаю.

– Вы очень добры.

– Ничего, если я спрошу, встречаетесь ли вы с кем-нибудь?

– Ничего.

– Ну и?..

– Что?

– Встречаетесь?

– В романтическом смысле?

– Да.

– А что, вы в меня влюбились?

– Не дождетесь! – рассмеялась дама. – Все-таки я депутат, а вы простой библиотекарь. И потом, у меня муж и трое детей, которые учатся на врача, юриста и физрука. В смысле, каждый по отдельности.

– Я понял.

– Ну так что?

– Что – что?

– С кем-нибудь встречаетесь?

– Нет.

– Так я и думала.

– Что вас заставило?

– Чего заставило?

– Что вас заставило думать, будто я ни с кем не встречаюсь?

– Потому что я вас ни с кем не видела.

– Понятно. Но вряд я кого-нибудь приведу к себе на работу, чтобы слегка развлечься за книжными полками.

– Ну вы даете! – Дама расхохоталась, словно ничего смешнее в жизни не слышала. – Ах вы проказник!

– Мы же все тут друзья.

– Верно. Ладно, к делу, Сесил.

– Сирил.

– Вот почему я расспрашиваю. У меня есть сестра. Чудесная женщина.

– Не сомневаюсь.

– Несколько лет назад мужа ее насмерть сбил автобус.

– Вон как. Печально.

– Нет-нет, не поймите превратно, – затрясла головой дама, – автобус не государственный, частник.

– Ясно.

– Мгновенная смерть.

– Бедняга.

– Знаете, он всегда жаловался на здоровье, а мы не обращали внимания. И вот нате вам, а?

– Да уж.

– Поминки устроили в «Шелбурне».

– Там у меня была свадьба.

– Сейчас не об этом. Ваше прошлое – ваше личное дело.

– Приятно, что вы не допытываетесь.

– Значит, сестра овдовела и теперь ищет хорошего человека. Жить одной ей невмоготу. Пару недель назад она ко мне заглянула и в библиотеке случайно увидела вас. Вы показались ей невероятным красавцем. Анджела, спрашивает меня, кто этот жутко красивый мужчина?

Я одарил ее скептическим взглядом:

– Вот как? Такое я слышу нечасто. Мне, знаете ли, уже пятьдесят шесть. Может, она не обо мне спросила?

– О вас, о вас. Я тоже удивилась. Покажи, говорю, о ком ты. Она показала на вас.

– Я польщен.

– Только не подумайте там чего, сестра моя – подарок для любого мужчины. Я рассказала ей о вас. По-моему, друг другу вы подходите идеально.

– Я не уверен.

– Послушайте, Сирил. Сесил? Сирил. Давайте я раскрою карты.

– Сделайте милость.

– Покойный Питер, зять мой, очень хорошо обеспечил сестру. У нее свой дом в Блэкроке, ипотека выплачена. А еще квартира в Маунт-Флоренс, которую она сдает.

– Повезло ей.

– Я все про вас знаю.

– Что именно? У меня впечатление, что вы знаете далеко не все.

– Я знаю, что вы мультимиллионер.

– Ах вон что.

– Вы сын Мод Эвери, да?

– Приемный.

– Но вы наследник ее капиталов. И авторских отчислений.

– Верно. По-моему, это известно всем.

– То есть вы богаты. Вам не нужна работа. Однако вы ежедневно ходите на службу.

– Хожу.

– Ничего, если я спрошу, зачем вам это?

– Ничего.

– Ну так зачем?

– Потому что мне это нравится. Есть повод выйти из дома. Я не хочу целыми днями сидеть в четырех стенах и пялиться в телевизор.

– Вот и я о том же. Вы работяга. В деньгах не нуждаетесь. Тем более в сестриных деньгах. Вот почему вы и она – идеальная пара.

– Я не уверен, что мы друг другу подойдем, – повторил я.

– Погодите, будьте умницей, ничего не говорите, пока не взглянете на ее фото. – Из сумки дама достала фотографию женщины, с которой они были похожи как две капли воды. Наверное, двойняшки, подумал я. – Вот она, Бренда. Красавица, а?

– Сногсшибательная, – согласился я.

– Значит, я дам вам ее телефон.

– Пожалуй, не стоит.

– Почему? – Дама откинулась на стуле, изготовившись обидеться. – Сколько еще повторять, что вы прямо созданы друг для друга?

– Спору нет, сестра ваша очень мила. Но, видите ли, мне не нужна спутница жизни. Ни сейчас, ни вообще.

– Так. Все еще сохнете по бывшей жене, что ли?

– Определенно нет.

– По жене, которая сошлась с другим Сесилом?

– Сирилом. И я очень рад за нее. Все трое, мы добрые друзья.

– Но вы пытаетесь ее вернуть?

– Отнюдь.

– А что тогда? Еще скажите, что Бренда вам не понравилась.

– К сожалению. Просто она – не мой тип.

И тут за столиками, отведенными либерально-консервативной партии, кто-то вскрикнул. Немногочисленные депутаты, болтавшие за кофе с пирожным, повернулись к телевизору на стене. Звук был выключен, но и от немой картинки все разговоры в буфете стихли.

– Включите звук! – крикнул один депутат, и Хасинта, заменившая миссис Гоггин на посту заведующей, нажала кнопку дистанционного пульта. На экране самолет раз за разом врезался в здание Международного торгового центра. Собеседница моя обомлела:

– Боже мой, что происходит?

– Это Нью-Йорк, – сказал я.

– Да нет!

– Точно. Международный торговый центр. Башни-близнецы.

Я медленно подошел к телевизору, у которого уже сгрудились депутаты. В репортаже запись сменилась прямой трансляцией, и на наших глазах еще один самолет врезался во вторую башню. Все хором вскрикнули, люди переглядывались, не понимая, что происходит.

– Пойду-ка я к себе. – Дама цапнула свой безмолвный пейджер. – А то премьер-министр хватится, а меня нет.

– Вряд ли, – сказал я.

– К разговору о Бренде мы еще вернемся. Зарубите себе, вы – чудесная пара.

– Хорошо. – Я ее уже не слушал.

В телестудии ведущий сказал об ужасной катастрофе, но кто-то из выступавших ему возразил: какая катастрофа, если врезались два самолета? Это скорее угонщики. Или террористы. В коридоре сновали депутаты – одни спешили в свои кабинеты, другие искали телевизор. В буфете стало людно. Ко мне подошла Хасинта:

– Я никогда не летала на самолете и теперь в жизни не полечу.

– Боитесь летать? – удивился я.

– А вам не страшно? После такого-то.

Я вновь повернулся к экрану. В новостях сообщили о третьем самолете, врезавшемся в Пентагон. Корреспонденты вели репортажи со столичных улиц: от Белого дома до здания Сената, от парка Молл до мемориала Линкольна. Через пару минут пошла трансляция из Нью-Йорка: охваченные паникой люди метались по Манхэттену, словно в дрянном голливудском фильме ужасов.

Снова сменилась картинка – в Центральном парке репортер стоял на том самом месте, где четырнадцать лет назад мы с Бастианом подверглись нападению и которое с тех пор я не видел. Я невольно вскрикнул, Хасинта взяла меня за плечо:

– Что с вами?

– Я знаю это место, – сказал я, тыча пальцем в экран. – Там убили моего… моего лучшего друга…

– Не смотрите. – Хасинта оттянула меня от телевизора. – Ступайте к себе в библиотеку и спокойно попейте чайку. Нынче к вам никто не придет. Никого не оторвешь от экрана.

Она сама приготовила мне чай. Такая доброта меня растрогала. Хорошая выучка миссис Гоггин, подумал я.

– Тяжело, когда кого-то теряешь, – сказала Хасинта. – Горе, оно не проходит, верно?

– Есть такой термин – фантомная боль. Конечность отрезали, а ты ее чувствуешь.

– Вот-вот, – вздохнула Хасинта.

Я посмотрел на экран: из окон торгового центра падали какие-то черные точки. Картинку поспешно переключили – в студии оба ведущих явно пребывали в шоке.

– Что это сейчас показали? Люди прыгают из окон?

– Все, вырубаю телевизор! – крикнула Хасинта толпе зрителей.

– Нет! – завопили депутаты, упиваясь трагедией.

– Здесь я командую. Как сказала, так и будет. Кому надо, пусть смотрит в другом месте.

Хасинта нажала красную кнопку пульта, экран погас. Недовольно ворча, депутаты разбежались – кто в свой кабинет, кто в ближайший паб. В буфете наступила тишина.

– Упыри, – сказала Хасинта. – Такие вот всегда притормаживают, чтоб лучше разглядеть аварию. В своем буфете я не позволю превращать чужое горе в зрелище.

Я согласно кивнул, хотя и сам хотел посмотреть трансляцию. Интересно, сколько надо выждать для приличия?

– Ладно уж, идите. – Хасинта вздохнула огорченно. – Вижу, вам неймется.

Глупости

Утро Рождества. Городские дороги почти пусты, обещанный снег так и не выпал. Таксист рыскал по волнам радиоприемника, он был удивительно весел, хотя крутил баранку, а не сидел дома с семьей, открывая подарки и опрокидывая стаканчик за стаканчиком.

– Надеюсь, ничего серьезного? – спросил он, глянув на меня в зеркало заднего вида.

– Что, простите?

– Вы едете в больницу. Там ничего серьезного?

Я покачал головой:

– Нет, слава богу. Сноха рожает.

– Отличная новость. Первенец?

– Второй ребенок. У них уже есть мальчик. Джордж. Три года.

Мы встали на светофоре, я смотрел в окно. Улыбаясь до ушей, девчушка в сверкающем синем шлеме ехала на новеньком велосипеде, рядом трусил отец, подбадривая ее. Велосипед слегка вихлял, но девочка держала равновесие, и отец прямо-таки лучился гордостью. Наверное, и я мог стать хорошим отцом. Творить добро в жизни сына. Ну хоть внуками обзавелся: четырех подарил Игнац, одного – Лиам. И вот на подходе шестой.

– Ребенка надо назвать Иисусом, – сказал таксист.

– Простите?

– Ребенка, говорю, назовите Иисусом. Коль в такой день родился.

– Ну это вряд ли.

– У меня-то десять внуков. Трое сидят в тюрьме. Им там самое место. Отморозки. Это всё родители виноваты.

Я отвел взгляд, надеясь уйти от разговора, а тут и больница замаячила. Я расплатился, пожелав водителю счастливого Рождества. В вестибюле я огляделся – нет ли кого знакомого, потом достал телефон и набрал номер Алисы.

– Ты в больнице? – спросил я.

– Конечно. А ты где?

– Внизу, в вестибюле. Спустись, пожалуйста, и проводи меня. Один я заблужусь. Не представляю, куда идти.

Через пару минут Алиса в элегантном праздничном наряде вышла из лифта и помахала мне рукой. Я чмокнул ее в щеку, уловив ароматы лаванды и розы, напомнившие о наших былых свиданиях, помолвке и свадьбе.

– Ты ведь не сбежишь еще до рождения ребенка? – спросила Алиса.

– Очень смешно. Острота совсем не устарела.

– Для меня не устареет никогда.

– Как дела? Есть новости?

– Пока нет. Ждем.

– Кто там?

– Родители Лоры.

– А где Лиам?

– С Лорой, где же еще?

Мы вышли из лифта; в коридоре я увидел моложавую заплаканную женщину, обнимавшую двух маленьких детей. На секунду наши взгляды встретились, я отвернулся.

– Наверное, бедняга потеряла мужа, – сказал я.

– С чего ты взял?

– Не знаю. Просто предположение.

– Возможно.

– Да еще в Рождество. Ужасно.

– Не пялься, – сказала Алиса.

– Я не пялюсь.

– Пялишься. Идем, нам сюда.

Мы свернули за угол и почти безлюдным коридором дошли до холла, где сидела средних лет супружеская пара, вставшая при нашем появлении.

– Сирил, ты, конечно, помнишь Питера и Руфь? – сказала Алиса.

– Разумеется. – Я протянул руку: – Счастливого Рождества. Рад вас видеть.

– И вас с праздником, – сказал Питер, здоровяк в тесной для него рубашке огромного размера. – Да хранит вас Иисус Христос, наш Господь и Спаситель, в сей знаменательный день.

– Заметано. Здравствуйте, Руфь.

– Здравствуйте, Сирил. Давно не виделись. Алиса только что о вас говорила.

– Наверное, все самое плохое.

– Нет-нет, она вас очень хвалила.

– Не слушай ее, – сказала Алиса. – Тебя я даже не поминала. А если что и сказала, то наверняка неприятное.

Мы все уселись.

– Прекрасный способ отметить Рождество, – улыбнулся я. – Я-то думал, что дома буду угощаться пирожками.

– Я не ем пирожки, – сказал Питер. – От них меня жутко пучит.

– Какая жалость.

– Правда, перед уходом я навернул четыре штуки.

– Понятно. – Я чуть отодвинулся.

– Я прячу от него пирожки, – улыбнулась Руфь. – А он всегда отыщет. Такой обжора!

– А вы их просто не покупайте, – посоветовал я. – И тогда он ничего не найдет.

– Нет, это будет страшной обидой.

– Понятно. – Я глянул на часы.

– Если боитесь пропустить мессу, в одиннадцать часов в больничной часовне служат обедню, – сказал Питер.

– Нет, мне и так хорошо.

– Тут прекрасные мессы. Священники служат с душой, потому что для некоторых пациентов это последний обряд.

– Ночью мы были на службе, – сказала Руфь. – Хорошо хоть успели. Сейчас уж не до того.

– Признаться, я редко бываю в церкви, – сказал я. – Извините.

– Ах так. – Руфь откинулась на диване и поджала губы.

– Если совсем честно, последний раз я был в церкви, когда мы с Алисой венчались.

– И что хорошего? – сказал Питер. – Гордиться тут нечем.

– Да нет, я так, к слову.

– Знай ты, что больше не зайдешь в церковь, навеки запечатлел бы тот день в душе, правда? – усмехнулась Алиса.

В ответ я улыбнулся:

– Наверное.

– Где вы венчались? – спросила Руфь.

– В приходе Ренела.

– Хороший был день?

– Утро было хорошее, – сказала Алиса. – А потом все пошло кувырком.

– Венчание – очень важная часть свадьбы. А где было застолье?

– В «Шелбурне». А у вас?

– В «Грешеме».

– Прелестно.

– Давайте оставим тему религии, – предложил я. – И свадеб.

– Хорошо, – согласилась Руфь. – О чем поговорим?

– О чем угодно.

Она растерялась:

– Что-то ничего не приходит в голову.

– Как считаете, стоит показаться с моей сыпью, раз уж я здесь? – спросил Питер.

– Что? – не понял я.

– У меня жуткая сыпь на глупостях. А тут полно врачей. Может, кто-нибудь глянет?

– Не сегодня, – сказала Руфь.

– Знаешь, стало хуже.

– Не сегодня, говорю! Пристал со своими глупостями! Страдалец!

Я сделал отчаянную попытку сменить тему:

– Снег так и не выпал.

– Синоптикам веры нет, – сказала Руфь. – Что хотят, то и творят.

– И не говорите, – поддержал я.

– Долго сюда добирались?

– Не очень. Дороги пустые. В рождественское утро все сидят по домам. Как там Лора?

– Пока без новостей. Схватки начались уже давно, так что скоро, думаю, новости будут. Здорово, правда? Еще внучок или внучка.

– Здорово. Жду не дождусь. У вас уже сколько внуков?

– Одиннадцать.

– Много.

– Так у нас шестеро детей. Питер еще бы настрогал. Но я сказала – нет. Хватит шестерых. И после Диармайда прикрыла лавочку.

– Это уж точно, – согласился Питер. – Ставни спустила и больше не поднимала.

– Прекрати, Питер.

– Не хватало только вывески на глупостях: «Ушла обедать. Не вернусь вообще».

– Питер!

– В какой странный цвет здесь выкрашены стены, правда? – озираясь, сказала Алиса.

– Кто исполнял «Освобожденную мелодию»?[64] – спросил я.

– Летом мы с Сирилом собираемся во Францию.

– У меня в левой коленке боль так и не проходит.

– Я всегда хотел большую семью, – сказал Питер, игнорируя наши отчаянные попытки увести разговор от их интимных мест.

– Шесть – это мало, что ли? – возразила Руфь.

– Больше чем достаточно, – поддержала Алиса. – Я с одним-то намаялась.

– Ну мы же их поднимали вдвоем, – сказал Питер. – У вас-то помощника не было?

Алиса чуть помешкала с ответом – видимо, раздумывала, стоит ли выгораживать меня перед посторонними.

– Нет, не было. Хотя брат мой о нас позаботился. В первые годы он мне очень помог.

Я покосился на нее – друг над другом мы подтрунивали охотно, однако шутки наши никогда не касались Джулиана.

– Сирил, вы близки с Лиамом? – спросила Руфь.

– В общем, да, мы ладим.

– Насколько я знаю, бедный мальчик нуждался в сильной отцовской руке.

– В смысле?

– Ну, после поступка его родного отца. Алисе повезло, что в конце концов она встретила настоящего мужчину.

– А-а.

– Мне нравятся мужественные мужчины. А тебе, Алиса?

– Конечно.

– Мне тоже, – сказал я.

– Только человек большой души примет чужого ребенка. – Питер хлопнул себя по ляжке. – И уж особенно сынка голубого гея. Я о твоем бывшем муженьке, Алиса, ты уж не обижайся. Нет, Сирил, я вами восхищаюсь. Не знаю, смог бы я так поступить?

– Никаких обид. – Алиса улыбалась от уха до уха.

– Одно скажу: слава богу, Лиам не стал таким, как его папаша, – продолжил Питер. – Как думаете, это передается по наследству?

– Рыжесть вот передается, – сказала Руфь. – Так что вполне возможно.

Я взглянул на Алису:

– Ты сама скажешь или мне сказать?

– Давай помолчим и послушаем. Я получаю удовольствие.

– Что-что? – недослышала Руфь.

– Алиса говорит, вы прекрасный скрипач, – сказал Питер. – А я вот бренчу на укулеле. Когда-нибудь играли на укулеле?

– Нет, – признался я. – И скрипку в руках не держал.

– По-моему, Алиса упоминала скрипку – нахмурилась Руфь. – Или виолончель?

– Нет-нет, скрипку – сказала Алиса. – Только вы говорите о моем муже Сириле, который играет в симфоническом оркестре национальной телерадиокомпании. Но это не он. Это мой бывший муж Сирил. Вы уже встречались, не помните? Несколько лет назад. Я думала, вы сориентировались.

– Я – Сирил Первый, – пояснил я. – А где, кстати, Сирил Второй?

– Прекрати его так называть! Дома готовит праздничный стол.

– Бабье дело, – сказал я. – Мне нравятся мужественные мужчины.

– Заткнись, Сирил!

– Приглашение еще в силе?

– Если обещаешь не сбежать до первого блюда.

– Погодите… – Питер переводил взгляд с меня на Алису. – Это твой бывший муж, что ли?

– Верно, – подтвердил я. – Голубой гей.

– Что ж вы сразу-то не сказали? – растерялась Руфь. – Если б знали, что это вы голубой гей, мы бы не наговорили тут всякого такого. Мы приняли вас за второго мужа Алисы. Вы с ним очень похожи, да?

– Ничего подобного! – возмутилась Алиса. – Сирил Второй гораздо моложе и красивее.

– И бесцветный натурал, – добавил я.

– Извините нас, пожалуйста. Мы бы никогда не сказали такое человеку в лицо, правда, Питер?

– Ни в жизнь. Не обижайтесь. Забыли.

– Ладно, – сказал я.

– Но я-то хороша – не дотумкала! – засмеялась Руфь. – А могла бы сообразить, глядя на ваш джемпер.

– Благодарю вас. – Я осмотрел свой джемпер, не вполне понимая, чем он выдает мою ориентацию. – Столько добрых слов я услышал, совсем как в Рождество. Ой, погодите, нынче же и впрямь Рождество!

– Верно ли я понимаю, что вы работаете в парламенте? – спросила Руфь.

– Верно. В библиотеке.

– Наверное, это очень интересно. Вам удается увидеть депутатов и министров?

– Конечно. Они же там работают. Целыми днями шастают по коридорам в поисках собутыльника.

– А Берти[65]? Его вы видите?

– Да, частенько.

– Какой он?

– Да я его, в сущности, не знаю. Мы здороваемся, и все. С виду дружелюбный. Раз-другой пересекались в баре, он, похоже, любит поговорить.

– Я обожаю Берти! – Руфь прижала руку к груди, словно унимая сердцебиение.

– Правда?

– Да. И не осуждаю, что он развелся.

– Мило с вашей стороны.

– Он прекрасный человек, я всегда говорила. Скажи, Питер?

– Все уши прожужжала. – Питер взял со столика книгу – последний роман Джона Гришэма. «Читать, что ли, собрался?» – подумал я. – Слышали бы вы ее, Сирил. Целыми днями: Берти то, Берти сё. Будь ее воля, сбежала бы с ним. Как увидит его по телику, прилипнет к экрану, точно сопливая фанатка «Бойзон»[66].

– Не смеши! – фыркнула Руфь. – Берти красивее любого из этих мальчишек. Понимаете, Сирил, Питер не любит политиков. Для него все эти «Солдаты судьбы», либеральные консерваторы и лейбористы одним миром мазаны – жулье.

– Козлы, – уточнил Питер.

– Пожалуй, это чересчур, – сказал я.

– Еще мягко сказано! – прогремел Питер. – Будь моя воля, я бы всех их повесил. Вам никогда не хотелось прийти с пулеметом и к чертовой матери расстрелять всех этих политиков?

Я вытаращился, не понимая, шутит он или нет.

– Если честно, такая идея меня не посещала, – сказал я.

– А вы ее обмозгуйте. Я бы так и сделал, если б там работал.

– Наверное, Сирил уже ставит индейку в духовку, – сказала Алиса.

– Сирил Второй, – пояснил я Питеру и Руфи.

– Прекрати его так называть!

– А мы обедаем у старшего сына Джозефа, – сказала Руфь. – Представляете, он работает на студии мультфильмов. Мы не против. Всяко бывает. А вот его жареная картошка – пальчики оближешь, скажи, Питер? Джозефу уже тридцать пять, но он еще не женат. Он у нас особенный.

Питер нахмурился, словно вопрос требовал глубокого осмысления, и наконец проговорил:

– Жареная картошка Джозефа даст сто очков вперед любому ресторану. Не знаю, в чем его секрет. Это у него не от меня, уж точно.

– Гусиный жир, – сказала Алиса. – Вот и весь фокус.

– Питер яйца сварить не умеет, – сообщила Руфь.

– А мне и не надо уметь. Для этого есть ты.

Руфь выразительно посмотрела на Алису, словно говоря: «Вот вам эти мужчины!», но та ее не поддержала, опустив взгляд на часы. Близился полдень.

– У вас замечательная дочь. – Я решил сменить тему. – И она сама чудесная мать.

– Да уж, мы воспитали ее правильно.

Из родовой палаты вышла медсестра, наши взгляды обратились к ней, но она молча прошествовала на сестринский пост, где, смачно зевнув, занялась изучением телепрограммы.

– Интересно, почему мужики идут в гинекологи? – задумчиво проговорил Питер.

– Угомонись, – остерегла его Руфь.

– Я просто размышляю. Лорин гинеколог – мужчина. Странная, по-моему, работа. Целый день любоваться глупостями. Подростку это, конечно, любопытно, а вот я бы не смог. Меня никогда не тянуло разглядывать женские глупости.

– А ты, Алиса, как я понимаю, психиатр? – спросила Руфь.

– Нет, никаким боком, – покачала головой Алиса, – с чего вы взяли?

– Но ведь ты, кажется, доктор?

– Ну да, доктор филологии. Я преподаю литературу в Тринити-колледже. Я не врач.

– А я думала, ты психиатр.

– Нет.

– Вообще-то я прикидывал, не стать ли кардиологом, – объявил Питер. – В смысле специализации.

– Так вы, значит, врач? – спросил я.

– Нет, с какой стати? – нахмурился он. – Я строитель.

Я промолчал. Сказать было нечего.

– Знаете, а ведь мы с Питером познакомились в больнице, – поведала Руфь. – Не слишком романтичное место, конечно. Он работал санитаром, а меня доставили с аппендицитом.

– На каталке я повез ее в операционную, – подхватил Питер. – Лежит она такая под простыней и чего-то, знаете, шибко мне глянулась. Уложили ее на стол, и я остался посмотреть операцию. Как сняли простыню, оглядел я ее всю и сказал себе: вот женщина, на которой я женюсь.

– Понятно. – Я приказал себе не смотреть на Алису, чтоб не засмеяться.

– А как у вас это было? – спросила Руфь, и теперь мы с Алисой переглянулись. – Как вы познакомились?

– Мы знали друг друга с детства, – сказал я.

– Не то чтобы знали, – поправила Алиса. – Мы встретились еще детьми. Один раз. С воплем я выскочила из дома Сирила. Вообще-то мы даже не встретились. Просто Сирил меня увидел.

– А чего ты вопила? – спросил Питер. – Тебя что-то расстроило?

– Я испугалась его матери. Больше я ее никогда не видела, о чем очень сожалею, потому что позже стала изучать ее творчество. Мать Сирила – блестящий писатель, знаете ли.

– Приемная мать, – уточнил я.

– Ну вот, потом мы встретились уже взрослыми.

– Алисин брат был моим другом, – сказал я осторожно.

– Тот, который помогал с Лиамом? – спросила Руфь.

– Да, – сказала Алиса. – У меня был один брат.

– Это он, что ли, умер в Америке? – Питер, похоже, знал всю историю. Алиса коротко кивнула. – Да уж, досталось тебе. – Он усмехнулся. – С обеих сторон.

– Досталось – что? – ледяным тоном спросила Алиса.

– Ну как, и брат, и этот твой муженек. В смысле, бывший. – Питер кивнул на меня.

– Что досталось-то? – повторила Алиса. – Я вас не понимаю.

– Не обращай внимания. – Руфь то ли погладила, то ли шлепнула ее по руке. – Он сперва говорит, потом думает.

– Ну вот, опять я напортачил, – ухмыльнулся Питер, а у меня закралось сомнение: он прикидывается или впрямь дурак? Повисло долгое молчание.

– Как книга? – кивнул я на роман Джона Гришэма.

– Ничего, – сказал Питер. – Ваш-то народец книгочей, да?

– Какой народец?

– Ну, ваш.

– В смысле, ирландский? Виноват, я думал, вы тоже ирландец.

– А кто ж еще? – тупо спросил он.

– Ах, вы имели в виду голубых геев?

– Какой ужас, что слова эти вошли в повседневный обиход, правда? – сокрушенно вздохнула Руфь. – А все Бой Джордж.

– Ну да, я о них, – сказал Питер.

– Понятно. Кто-то любит читать, кто-то – нет. Как у всех других.

– Скажите, а кто вам больше по вкусу – Берти Ахерн или Джон Мейджор?[67] – Ухмыляясь, Питер подался ко мне. – Кого вы бы взяли в дружки? Или, может, Клинтон? Клинтон, да? Угадал?

– Я, знаете, не ищу себе дружка. В любом случае я бы не выбрал никого из предложенных кандидатур.

– Умора, когда взрослые мужчины говорят «дружок»! – В подтверждение своих слов Руфь засмеялась.

– Для вас, поди, все это в новинку, – сказал Питер. – Я о рождении малыша.

– Да, пожалуй, – согласился я.

– И о нормальной семье.

– Смотря что понимать под словом «нормальная».

– Да ясно что – мамаша, папаша и детишки. Вы только не обижайтесь, Сирил. Я ничего не имею против вашей братии. Никаких предубеждений.

– Питер – человек широких взглядов, – подхватила Руфь. – Знаете, в восьмидесятые он нанимал на работу чернокожих. А тогда это еще не было модой. И платил им почти как ирландцам. Одного черного, – она понизила голос, – он пригласил домой на обед. Я слова не сказала.

– Что верно, то верно, – гордо сказал Питер. – Мне все едино – черный ты, белый, желтый или голубой, нормальный ты или пидор. Хотя, если честно, таких, как вы, я не понимаю.

– Почему? – спросил я.

– Трудно объяснить. Как это – мужик мужика? Я бы не смог.

– Да вам бы и не предложили.

– Не скажи! – Алиса ткнула меня в бок. – Для своих лет Питер еще очень даже ничего. К нему бы выстроилась очередь. По-моему, он похож на Берти Ахерна.

– Нет, ни капельки, – грустно сказала Руфь.

– Спасибо, Алиса. – Питер был явно польщен.

– А что, среди ваших детей геев нет? – поинтересовался я, и супруги вздрогнули, словно я со всей силы огрел их палкой.

– Нет! – хором сказали они, а Руфь добавила:

– Мы не такие.

– Какие? – спросил я.

– У нас с Питером другое воспитание.

– Однако ваш сын Джозеф готовит вкусную картошку, да?

– И что из этого?

– Ничего. Просто сказал. Я проголодался, только и всего.

– Скажите… – Руфь подалась вперед, – а у вас есть… как это… партнер?

– Нет, – я покачал головой, – партнера нет.

– Вы всегда жили один?

– Не всегда. Кое-кто был. Однажды. Давно. Он умер.

– Извините за вопрос – от СПИДа?

Я стиснул зубы.

– Нет. Его убили.

– Убили? – переспросил Питер.

– Да. Бандиты.

– Это еще хуже.

– Вот как? – удивилась Алиса. – Почему?

– Может, не хуже, однако на убийство никто не напрашивается.

– На СПИД тоже никто не напрашивается, – сказал я.

– Возможно, специально не напрашивается, но если на велике ты катишь против движения, жди, что тебя собьют.

– Вы абсолютно не правы! – выкрикнула Алиса. – Извините, но только дремучие люди так рассуждают.

– Я не обижаюсь, Алиса. Каждый говорит, как думает. И тогда мы останемся друзьями.

– Вот из-за таких взглядов все беды в мире.

– Наверное, можно перекусить в больничной столовой, – вмешалась Руфь.

– Что?

– Раз мы проголодались. Можно поесть в столовой.

– Там подают еще худшую гадость, чем та, которой кормят больных, – сказал Питер. – Давай поедем к Джозефу, а нам позвонят, если что. Картошку надо есть с пылу с жару. Джозеф еще предлагал всем вместе посмотреть «Звуки музыки». Это любимый фильм Стивена.

– Кто такой Стивен? – спросил я.

– Сосед его. Они большие друзья. Давно уже квартируют вместе.

– Понятно.

– Нет, уезжать нельзя, – сказала Руфь. – Потом ты не сможешь вести машину.

– С чего вдруг?

– Уж я тебя знаю, Питер Ричмонд. Как наляжешь на выпивку, так всё. И что будет? Ты лыка не вяжешь, а такси не поймать. Все таксисты сидят по домам с семьями. – Руфь помолчала, теребя губу. – Ужас, когда тебя убивают. Не дай бог.

Из дверей родовой палаты появился Лиам в голубой униформе медперсонала. Увидев нас, он расплылся в улыбке и широко раскинул руки:

– Я снова папа!

Все кинулись к нему. Я растрогался, когда он крепко меня обнял и посмотрел мне прямо в глаза.

– Как Лора? – всполошилась Руфь. – Всё в порядке?

– В полном. Через полчаса можно будет ее навестить.

– Кто у вас? – спросила Алиса.

– Мальчик.

– Уж постарайтесь, чтоб в следующий раз была девочка, – сказала Руфь.

– Дайте хоть небольшую передышку.

– Можно мне его увидеть? – спросил я. – Ужасно хочу подержать внука на руках.

Лиам вновь озарился счастливой улыбкой.

– Конечно, папа, – кивнул он. – Конечно, можно.

Джулиан Второй

В предвкушении жареной картошки Джозефа и «Звуков музыки», получивших восторженную оценку его соседа, Питер и Руфь отбыли первыми. Следом засобиралась Алиса, а я, желая побыть с Лиамом, сказал, что подъеду чуть позже, но еще до того, как Сирил Второй изготовится делить индейку.

– Ты ведь не вздумаешь увильнуть, а? – Алиса сверлила меня холодным взглядом наемного убийцы.

– С какой стати?

– Есть в тебе этакая черта.

– Неправда. Я никогда не увиливаю. Просто, бывает, не остаюсь до конца мероприятия.

– Сирил…

– Я приеду, честное слово.

– Ну смотри. Иначе Игнац, Ребекка и дети очень расстроятся. Я, кстати, тоже. Как-никак нынче Рождество. Нечего тебе одному торчать в своей квартире. Вся семья должна быть в сборе. Кроме того, я купила огромную коробку шоколадных конфет.

– Ну теперь деваться некуда.

– И еще чипсы всякого вкуса.

– Терпеть не могу чипсы.

– А потом мы сыграем в «Кто хочет стать миллионером?». Я даже приобрела сборник вопросов.

– Бог с ним, все равно приеду. Только вопросы буду задавать я.

– Нет, ведущим хочет быть Сирил Второй.

– Прекрати его так называть!

– Заткнись, а?

– Я еще немного пообщаюсь с Лиамом, а ты выкроишь лишний часок наедине со своим молодцем. У вас будет время на поцелуи и прочие пакости, какими занимаются мужчина и женщина.

– О боже ты мой!

– Ты навощишь ему струны.

– Сирил!

– Подтянешь его смычок.

– Сейчас я тебе врежу!

– Кстати, я намерен напиться вдрызг и заночевать у тебя. Не обременю?

– Если ты не против улечься в своей старой комнате, откуда будет слышно, как под аккомпанемент дикого детского ора твоя бывшая жена отдается мужчине на пять лет моложе тебя, то и у меня никаких возражений.

– Весьма заманчиво. Буду к четырем. Даю слово.

Следующие полчаса мы с Лиамом провели возле молодой матери, а затем спустились в больничное кафе и парой пива отметили прибавление в нашем неординарном семействе. Я был в приподнятом настроении от того, что я снова дед, что нынче Рождество, что впереди праздничный обед.

– Очень мило, что ты позволил мне первому взять малыша на руки, – сказал я. – Не знаю, достоин ли я этого. Наверное, у Алисы и Лориных родителей…

– Вся эта чепуха меня больше не занимает, – перебил Лиам. – Она осталась в прошлом.

– Приятно слышать. И тем не менее.

– Послушай, Сирил… то есть папа… – Он поставил бутылку на стол. – Все путем, ясно? Я знаю, что поначалу со мной было непросто, но теперь все по-другому. Как я ни противился, ты заставил себя полюбить. Меня это злило, потому что я был решительно настроен тебя ненавидеть.

– А я столь же решительно был настроен тебя любить.

– Ты понимаешь, что я не мог поступить иначе? – помолчав, спросил Лиам.

– О чем ты?

– Об имени малыша.

– Все правильно.

– Не сочти, что это тебе назло.

– Даже мысли такой не возникло. Вы с дядей были близки и любили друг друга. Это вызывает уважение. И у нас с ним была крепкая связь, только иная. Я его очень любил. У нас были сложности, и не скажешь, что мы оба с честью из них выбрались. Но мы через многое прошли и были рядом до конца.

Лиам вдруг спрятал лицо в ладонях и расплакался.

– Что случилось? – Я взял его за руку.

– До сих пор я по нему тоскую. Как жаль, что его нет с нами.

Я кивнул, но скверная моя часть позавидовала, что сын никогда не полюбит меня так сильно, как любил Джулиана.

– Перед смертью он говорил обо мне? – спросил Лиам. – Вспоминал меня?

Теперь и у меня потекли слезы.

– Ты еще спрашиваешь? Лиам, ты был ему как сын. Он говорил о тебе беспрестанно. Скучал по тебе, но не хотел, чтоб ты видел его таким. Он безумно тебя любил. Ты был самым главным человеком в его жизни.

Лиам улыбнулся и поднял бутылку:

– За Джулиана.

Чуть замешкавшись, я с ним чокнулся и тихо повторил:

– За Джулиана.

По сию пору не знаю, кого мы чествовали – его покойного дядю или новорожденного сына.

Горбунья-монашка из общины редемптористов

Телефонный звонок застал меня на первом этаже больницы; я посмотрел на дисплей, уже зная, что там высветится Алисино имя.

– У тебя час, – с места в карьер сказала она.

– Я уже в пути.

– А потом я запру двери.

– Вот прямо сейчас выхожу из больницы.

– Близнецы спрашивают, где ты.

– Какие?

– Обе пары.

– Не ври. Девчонки еще не умеют говорить и уж тем более не могут интересоваться моим местонахождением.

– Просто будь здесь. И перестань меня злить.

– Как там Сирил Второй? Изнемог от готовки на такую ораву?

– Время пошло. Пятьдесят восемь минут.

– Еду.

Я дал отбой и направился к выходу, но меня остановил тихий плач из-за приоткрытых дверей часовни; интерьер ее, разительно отличавшийся от холодной белизны больничных стен, манил заглянуть внутрь.

В часовне не было никого, кроме пожилой женщины, сидевшей на краю центральной скамьи. Негромко играла какая-то знакомая классическая музыка, дверца исповедальной кабинки была открыта. Я пребывал в нерешительности – оставить старуху наедине с ее печалью или справиться, не нужна ли какая помощь? Ноги сами сделали выбор, но, подойдя к женщине, я опешил:

– Миссис Гоггин? Это вы?

Словно очнувшись ото сна, она подняла бледное лицо и несколько секунд меня разглядывала.

– Кеннет?

– Нет, я Сирил Эвери, парламентский библиотекарь.

– Ой, Сирил! – Она схватилась за грудь, словно от внезапной сердечной боли. – Ну конечно! Прости, я обозналась. Как поживаешь, дорогой?

– Хорошо. Давно мы с вами не виделись.

– Так уж давно?

– С ваших проводов на пенсию.

– Ах да, – сказала она.

– Что-то не так? С вами все хорошо?

– Нет, не совсем.

– Я могу чем-то помочь?

– Вряд ли. Но все равно спасибо.

Я огляделся – нет ли кого из ее родных, однако часовня была пуста, входная дверь сама собой затворилась.

– Можно я немного посижу с вами?

Она довольно долго раздумывала, но потом кивнула и, чуть подвинувшись, освободила мне место на скамье.

– Что случилось, миссис Гоггин? – спросил я. – Что вас так расстроило?

– Сын у меня умер, – тихо сказала она.

– Не может быть! Джонатан?

– Два часа назад. Вот так и сижу здесь.

– Я вам очень сочувствую, миссис Гоггин.

– Мы знали, что это случится. – Она вздохнула. – Но все равно не легче.

– Он долго болел? – Я накрыл ладонью ее безвольную руку в синих прожилках.

– Было то лучше, то хуже. Рак. Обнаружили еще пятнадцать лет назад, но тогда Джонатан с ним справился. А в прошлом году случился рецидив. Через шесть месяцев врачи сказали, что надежды нет. И вот сегодня все закончилось.

– Надеюсь, он не мучился.

– Мучился. Но боль переносил мужественно. Теперь вот страдаем мы – те, кто остался.

– Мне уйти или, может, позвать кого-нибудь из ваших родных?

Миссис Гоггин носовым платком промокнула глаза.

– Не надо никого звать. Посиди еще немного, если можешь.

– Конечно.

– Ты никуда не спешишь?

– Меня ждут, но не страшно, если я слегка опоздаю. Тут есть кому за вами приглядеть? Вы же не одна, правда?

– В пригляде я не нуждаюсь, – сердито сказала миссис Гоггин. – Пусть я старая, но во мне еще полно сил.

– Я даже не сомневаюсь. Но вернетесь-то вы не в пустой дом?

– Нет, конечно. Здесь была моя невестка с внучками. Сейчас они поехали домой. Скоро и я отправлюсь.

– Кажется, я их видел. – Я вспомнил женщину, в больничном коридоре обнимавшую двух девочек.

– Возможно. Они провели тут всю ночь. Все мы были здесь. Ужасно, что дети так вот встретили Рождество. Им бы поджидать Санта-Клауса, а не смотреть на умирающего папу.

– У меня просто нет слов. – Я перевел взгляд на большое деревянное распятие, с которого на нас смотрел сердобольный Христос. – Вы верующая? Бог дает вам хоть какое-то утешение?

– С ним у меня свои отношения, а вот с церковниками я с юных лет не в ладу. А ты сам веришь?

Я покачал головой:

– Ни вот столько.

– Сама не знаю, зачем я тут. Шла мимо, а здесь так спокойно. Просто хотелось где-нибудь присесть. Я никогда не дружила с католической церковью. По-моему, Господу она нужна как рыбе зонтик.

– Наши мнения сходятся, – улыбнулся я.

– Вообще я редко бываю в церкви. Только на свадьбах, крещениях и похоронах. Пятьдесят с лишним лет назад приходский священник за волосы выволок меня из храма, и с тех пор здесь я не частый гость. Постой, а ты-то почему тут? Наверное, что-то случилось, коль в Рождество ты приехал в больницу?

– Нет, все хорошо. Сегодня сноха родила мальчика. Я приехал посмотреть на внука.

– Ну хоть у тебя приятная новость, – через силу улыбнулась миссис Гоггин. – Имя уже придумали?

– Джулиан.

– Необычное. Сейчас оно не в ходу. Сразу вспоминаешь римских императоров. Еще, кажется, одного из «Великолепной пятерки» звали Джулианом, да?

– Вроде бы. Уж сто лет я не читаю такие книжки.

– Как там дела в парламенте?

– Да бог-то с ним, в такой день не до него.

– Да я так просто, чтоб отвлечься от своих мыслей.

– Там всё по-старому. Ваша преемница железной рукой правит буфетом.

– Молодец, – улыбнулась миссис Гоггин. – Не зря я ее учила.

– Уж точно.

– Стоит дать слабину, и депутаты тебя затопчут.

– Скучаете по работе?

– И да и нет. Скучаю по заведенному порядку. Привыкла каждое утро идти на службу, общаться с людьми. Не сказать, что мне там уж очень нравилось. Работала только ради куска хлеба с маслом.

– У меня примерно то же самое. Мог бы не работать, но работаю. О пенсии не мечтаю.

– Ну тебе еще не скоро.

Я пожал плечами:

– Меньше десяти лет. Время пролетит. Ладно, хватит обо мне. Как вы-то справитесь, миссис Гоггин?

– Потихоньку, – сказала она неуверенно. – Я уже теряла близких. Познала злобу, нетерпимость и позор, познала и любовь. И всегда как-то выживала. И потом, у меня есть Мелани и девочки. Мы очень дружны. Мне уже семьдесят два, Сирил. Если царствие небесное существует, вскоре, я надеюсь, мы с Джонатаном встретимся. Тяжело хоронить своего ребенка. Это неправильно.

– Нет, – сказал я.

– Неправильно, – повторила она.

– Он у вас один?

– Нет. Очень давно я лишилась еще одного сына.

– О господи. Простите. Я не знал.

Миссис Гоггин покачала головой:

– Там другая история. Он не умер. Я его бросила. Понимаешь, я забеременела совсем еще девчонкой. А времена были иные. – Она горько усмехнулась и добавила: – Вот потому-то священник и вышвырнул меня из церкви.

– В попах нет ни капли сострадания, – сказал я. – Рассуждают о милосердии, но для них это просто слова.

– Позже я узнала, что священник тот обрюхатил двух женщин – одну в Дримолиге, другую в Клонакилти. Старый ханжа.

– А вы… не от него?..

– Господь с тобой! Нет, это сработал другой человек.

– А что стало с ребенком? Вам не хотелось его разыскать?

– Я знаю подобные истории – видела в кино и по телевизору. Он бы обвинил меня во всех своих злосчастьях, а у меня не хватило б душевных сил это вынести. Я поступила, как считала верным, и что сделано – то сделано. Когда горбунья-монашка из общины редемптористов забрала ребенка, я знала, что больше никогда его не увижу. И понемногу с этим свыклась. Я только надеюсь, что он счастлив.

– Дай-то бог. – Я сжал ее руку, в ответ миссис Гоггин улыбнулась.

– Наши с тобой пути то и дело пересекаются, а?

– Дублин – маленький город.

– Верно.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Нет, спасибо. Сейчас поеду домой. А ты где отметишь Рождество?

– В доме бывшей жены, с ней и ее новым мужем. Они привечают всех бесприютных бедолаг.

Миссис Гоггин улыбнулась и покивала:

– Хорошо, что у вас добрые отношения.

– Не хочется мне оставлять вас одну. Давайте я еще с вами посижу.

– Извини, Сирил, мне лучше побыть одной, – мягко сказала она. – Потом вызову такси. Спасибо тебе за беспокойство.

Я встал.

– Всей душой сочувствую вашей утрате, миссис Гоггин.

– А я тебя поздравляю с внуком. Рада была повидаться, Сирил.

Впервые за все время нашего знакомства я отважился поцеловать ее в щеку и пошел к выходу. У дверей я обернулся – миссис Гоггин сидела прямо, глядя на распятие. Что же это за Бог, подумал я, который допустил, чтобы эта сильная и добрая женщина потеряла двух сыновей?

Я вышел в коридор, и тут меня будто прострелило электрическим разрядом. Когда горбунья-монашка из общины редемптористов забрала ребенка, я знала, что больше никогда его не увижу. Я замер, опершись на костыль и свободной рукой ухватившись за стену. С трудом сглотнул, потом медленно вернулся в часовню.

– Миссис Гоггин, – окликнул я.

Она удивленно обернулась:

– Что, Сирил?

– Вы помните дату?

– Какую дату?

– День рождения вашего сына.

– Конечно, помню. – Она нахмурилась. – Октябрь шестьдесят четвертого, семнадцатое число. Это был…

– Нет, не Джонатана, – перебил я. – Я спрашиваю о вашем первом сыне, которого вы бросили.

Миссис Гоггин помолчала, не понимая, видимо, с какой стати я задаю подобные вопросы. Но потом ответила. Она хорошо запомнила тот день.

2008

Серебряный серфер

Аквааэробика с Алехандро

На вокзале Хьюстон я, подслеповато сощурившись, вглядывался в расписание, пытаясь разобрать, с какой платформы отходит наш поезд. Все последние дни я был взбудоражен предстоящей поездкой, о которой прежде не мог и помыслить, и теперь, когда, так сказать, час пробил, я переживал из-за того, какие чувства она в нас разбередит. Осмотревшись, в толпе пассажиров я разглядел свою семидесятидевятилетнюю мать, энергично катившую чемодан на колесиках. Я поспешил ей навстречу и, чмокнув в щеку, хотел забрать поклажу.

– Поди прочь, – отвергла она мою помощь. – Я не отдам свой багаж носильщику на костыле.

– Отдашь как миленькая. – Я вцепился в чемодан.

Мать выпустила ручку и посмотрела на табло расписания, нисколько не щурясь.

– Отправляемся, значит, вовремя, – сказала она. – Редкостное чудо.

Я не переставал удивляться ее живости. У нее даже не было своего врача – он, мол, без надобности человеку, который не болеет вообще.

– Идем садиться? – сказал я. – Отыщем местечко получше.

– Ну веди.

Я зашагал к головным вагонам, надеясь, что там будет меньше народу. Хотелось быть как можно дальше от шумной молодежи и родителей с маленькими детьми, облюбовавших места в хвосте поезда.

– Ты прям как старик, – сказала мать, когда я поделился своим соображением.

– Так я и есть старик. Мне уж шестьдесят три.

– Но быть развалиной совсем не обязательно. Мне вон семьдесят девять, а я вчера ходила на дискотеку.

– Не сочиняй!

– Ей-богу. Ну ладно, это был ужин с танцами. Сговорилась с приятельницами.

В приглянувшемся мне вагоне мы сели у окна напротив друг друга.

– Уф, хорошо! – выдохнула мать. – Я на ногах с шести утра.

– Почему встала в такую рань?

– Ходила на тренировку.

– Куда?

– На тренировку, – повторила она.

Я решил, что, наверное, все-таки недослышал.

– Ты ходишь в спортивный зал?

– Ну да. А ты нет, что ли?

– Не хожу.

– Понятно. – Мать окинула взглядом мое брюшко. – А надо бы. Тебе не помешало бы сбросить лишек веса.

Я пропустил это мимо ушей.

– И давно ты ходишь в спортзал?

– Уже четыре года. Разве я не говорила?

– Нет.

– На юбилей Мелани подарила мне абонемент. Три занятия в неделю. Для спины, для сердца, а еще аквааэробика с Алехандро.

– А это что такое?

– Это когда в бассейне бабки виляют кормой под попсовую музыку.

– Какой кормой? Что за Алехандро?

– Тренер-бразилец, двадцати четырех лет. Если мы себя ведем хорошо, он нас балует – снимает рубашку. Слава богу, мы в бассейне, ибо всем сразу надо остудиться.

– О господи! – Я озадаченно покачал головой, стараясь не засмеяться.

– Говорят, что я старуха, только мне не верится, – подмигнула мать. – Ну какая ж я старуха – все во мне шевелится!

– Наверное, этого мне лучше не знать.

– Вообще-то Алехандро, по-моему, гей. Вроде тебя, – пояснила она, словно я мог это запамятовать. – Если хочешь, я вас познакомлю.

– Это было бы здорово. Думаю, он только и мечтает, чтоб его свели с человеком, который годится ему в дедушки.

– Пожалуй, ты прав. И потом, у него, вероятно, уже есть друг. Но ты всегда можешь прийти на занятие и вместе с нами на него попялиться. Клуб для тех, кому за шестьдесят.

– Не произноси это число, мам. Слышать его от тебя уж совсем страшно.

Мать улыбнулась и посмотрела в окно. Поезд тронулся. Предстояло ехать пару часов до Корка, потом автобусом до Бантри, а там я возьму такси до Голина.

– Ну давай, рассказывай, – попросила мать. – Что у тебя новенького?

– Да в общем-то ничего. Вот купил вазу в гостиную.

– И только сейчас об этом говоришь?

Я улыбнулся:

– Красивую.

– А на свидание-то ходил?

– Ходил.

– Как, бишь, его зовут?

– Брайан.

– И как все прошло?

– Не особо.

– Что так?

Я пожал плечами. В прошлый четверг в баре «Парадная гостиная» я встретился с мужчиной за пятьдесят, который после тридцати четырех лет супружества только что вышел, так сказать, из подполья. Весь вечер он плакался, что дети с ним не разговаривают, и под благовидным предлогом я поспешил откланяться. Выслушивать его не было сил.

– Тебе надо чаще выходить на люди и с кем-нибудь встречаться, – сказала мать.

– Периодически я так и делаю.

– Раз в год.

– Этого достаточно. Мне и так хорошо.

– Ты когда-нибудь заходишь на чаты?

– Что-что?

– На чаты заходишь? – повторила она.

– А что это?

– Место встречи геев. Там они обмениваются фото, сообщают, кому сколько лет, какой тип мужчин их интересует, и если повезет…

– Ты шутишь?

– Вовсе нет, этот способ знакомства очень популярен. Странно, что ты о нем не слышал.

Я покачал головой:

– Да нет, я уж лучше по старинке. Откуда ты все это знаешь?

– Я серебряный серфер.

– Кто ты?..

– Серебряный серфер. Знаешь, я так пристрастилась к этой игре! Каждую среду я хожу на компьютерные занятия в торговом центре «ИЛАК». Преподавателя зовут Кристофер.

– Он тоже снимает рубашку?

– Ой, нет и не надо, – сморщилась мать. – Он страшноват.

– Ты слишком много общаешься с внуками, – сказал я.

– Кстати, я говорила, что у Джулии появился кавалер? – спросила она, имея в виду свою старшую внучку.

– Вот как?

– Да. На прошлой неделе я их застукала, когда они куролесили в гостиной. Матери я ничего не сказала, но потом сама поговорила с Джулией – мол, ты того, осторожнее, побереги шмоньку. В семье хватит одной падшей женщины.

– Что значит – куролесили?

– О господи! – Мать подняла глаза к небу. – В каком веке ты обитаешь? Ты живой вообще?

– Конечно, живой, – обиделся я. – Нет, я догадываюсь, что это некая форма… – я замешкался, подбирая слово, – интимной близости…

– Да целовались они. Но чем дальше в лес… В молодости легко теряешь голову, а ей всего пятнадцать. Правда, парень милый. Очень воспитанный. Лицом смахивает на парнишку из группы «Уэстлайф»[68]. Будь я лет на шестьдесят моложе, я бы сама им занялась! – Мать рассмеялась. – Ладно, как там на работе? Что без меня творится в парламенте?

– Да ничего особенного. Все спокойно. Потихоньку готовлюсь к пенсии.

Мать замотала головой:

– Нет, я не разрешаю. Я еще не такая старая, чтоб заиметь сына-пенсионера.

– Осталось два года. А потом все.

– И чем займешься?

– Бог его знает. Может, попутешествую, если сил хватит. Хотелось бы посмотреть Австралию, но я не уверен, что в своем возрасте выдержу такую поездку.

– В прошлом году один мой приятель, тоже серебряный серфер, поехал в Австралию. У него дочь живет в Перте.

– Хорошо съездил?

– Нет, в самолете его хватил инфаркт, обратный перелет из Дубая он совершил уже в гробу.

– Отличный пример, – сказал я. – Вдохновляющий.

– Ему не стоило ехать вообще. Он уже перенес четыре инфаркта. Косая только и ждала случая. Он был дока в электронных таблицах. И в почте. А вот тебе надо ехать. И взять с собою меня.

– Правда? Ты бы отправилась в Австралию?

– За твой счет – охотно.

– Дорога ужасно долгая.

– Говорят, первым классом добираться весьма комфортно.

Я улыбнулся:

– Ладно, я подумаю.

– Увидели бы Сиднейскую оперу.

– Наверное.

– Взобрались бы на мост Харбор-Бридж.

– Это без меня. Я боюсь высоты. Да и не пустят меня с костылем.

– Тебе не говорили, что ты состарился раньше срока?

В Лимерике села молодая пара, занявшая места через проход от нас. Похоже, эти двое крепко поругались и лишь на время взяли передышку, дабы не привлекать внимания. Она буквально кипела, он прикрыл глаза и сжал кулаки. Контролер проверил их билеты и прошел в следующий вагон. Парень, с виду лет тридцати, достал из рюкзака банку «Карлсберга». Когда он ее вскрыл, на спутницу его попала капелька пены.

– Не можешь потерпеть? – спросила женщина.

– А зачем? – Парень приложился к банке и сделал добрый глоток.

– Хоть бы в кои-то веки ты не нажрался еще до шести часов.

– И ты бы каждый день нажиралась, если б жила с такой бабой.

Мы с матерью переглянулись, она кусала губы, стараясь не засмеяться.

– Здесь не курят. – Женщина буравила взглядом спутника, доставшего табак и папиросную бумагу. – Ты в поезде.

– Правда? А я думал, в самолете. Сижу гадаю, чего это мы не взлетаем.

– Да пошел ты!

– Дамы вперед.

– Сказано же, здесь курить нельзя! – повысила голос женщина.

– А я и не курю. Просто свернул на потом. – Парень покачал головой и обратился к нам: – И у вас полвека такая же бодяга?

Я на него уставился – он принял мать за мою жену что ли? Не зная, что сказать, я только мотнул головой и отвернулся к окну.

– Нынче в поездах очень удобно, верно? – Мать сделала вид, что ничего не произошло.

– Угу.

– Не то что раньше.

– Да?

– Я уж сто лет не ездила в поезде. Из дома-то я уехала автобусом. На другое не было денег.

– Тогда ты и познакомилась с Джеком Смутом, да? – спросил я.

– Нет, в автобусе я познакомилась с Шоном Макинтайром. Джек встречал его в Дублине. – Мать вздохнула и прикрыла глаза, на секунду переносясь в прошлое.

– Ты давно говорила с Джеком?

– Примерно месяц назад. Собираюсь съездить к нему.

Я кивнул. Каждый из нас подробно рассказывал о своей жизни, но ту почти тридцатилетней давности амстердамскую ночь мы обходили молчанием. Казалось, лучше о ней не говорить, хотя мы знали, что оба были действующими лицами той истории.

– Можно вопрос? – спросил я.

– Конечно. О чем?

– Почему ты так никогда и не вернулась? В смысле, в Голин, к родным.

– А как вернуться-то? Они же меня выгнали.

– Я понимаю, ну а позже? Когда страсти улеглись.

– Вряд ли что-нибудь изменилось бы. – Мать развела руками. – Отец мой был не из тех, кто меняет решение. Мать знать меня не желала. Несколько раз я ей писала, она не ответила. Братья – все, кроме, наверное, Эдди – всегда были на стороне отца, потому что каждый мечтал унаследовать ферму и боялся впасть в немилость. Покажись я на родине, отец Монро вытурил бы меня из поселка верхом на осле. А твой папаша и не думал мне помогать.

– Выходит, нет. – Я ковырял пятнышко на столе, вспоминая нашу давнюю первую встречу в парламентском буфете.

– И самая главная причина – деньги. В то время разъезжать было дорого, а заработанные крохи уходили на жизнь. В отпуск я на пару дней отправлялась в Брей, а уж поездка на юг в Гори или Арклоу[69] была настоящим приключением. Потом я стала ездить в Амстердам. Но я не особо горевала по родным местам. Все осталось в прошлом. Я и не думала возвращаться. Не хотела. До сегодняшнего дня.

– Понятно.

Я посмотрел на наших соседей, теперь уже сидевших рядышком. Женщина устало закрыла глаза, привалившись к плечу мужа. Парень ее приобнял и поцеловал в маковку. Сейчас они выглядели идиллической парой с открытки. Не дай бог на рельсовом стыке тряхнет вагон, подумал я, и они снова вцепятся друг другу в глотку. Я улыбнулся и кивнул на них:

– Юные влюбленные.

– Это нам знакомо. – Мать закатила глаза. – Это мы проходили.

Кеннет

После нашей встречи в больничной часовне вновь мы свиделись не сразу. Вполне возможно, что фраза о «горбунье-монашке из общины редемптористов» оказалась случайным совпадением, ведь Чарльз и Мод могли перенять ее от матери отказника – вместе с его крохотным тельцем. А возможно, Чарльз просто своими словами описал тогдашнюю ситуацию. Даже совпадение дат рождения могло быть чистой случайностью. Ведь сколько детей родилось в тот день в Дублине. И все же я мгновенно понял, что это не просто совпадение, что все эти годы мы присутствовали в жизни друг друга, не сознавая, кем друг другу доводимся.

Момент, конечно, был крайне неудачный. Мать, только что потерявшая одного сына, была не готова всего через пару часов обрести другого. Мое предположение ее сразило напрочь, и мне ничего не оставалось, как по телефону вызвать ее невестку и потом на такси их обеих отправить домой. Выждав пару недель (я даже не пошел на похороны Джонатана, хотя очень хотел), я отправил письмо, в котором ясно дал понять: мне от нее ничего не нужно, я не из тех бедолаг, кто через много лет жаждет возмездия за свое несчастное детство. Я хочу просто поговорить, вот и все, хочу, чтоб мы узнали друг о друге то, чего не знали до сегодняшнего дня.

Вскоре она ответила.

Давай встретимся, написала она. И поговорим.

Встречу назначили на вечер четверга в отеле «Басуэллс», что напротив парламента. Весь день я жутко нервничал, но перед входом в бар вдруг совершенно успокоился. Зал был почти пуст, лишь в углу сидел министр финансов и, закрыв руками лицо, ронял слезы в свой «Гиннесс»[70]. Я поспешно отвернулся, не желая влезать в какие бы то ни было передряги. В дальнем конце зала я разглядел миссис Гоггин (мысленно я все еще называл ее по-старому); я помахал ей, она ответила встревоженной улыбкой. Перед ней стояла уже почти пустая чашка, и я спросил, не заказать ли еще чаю.

– А ты что будешь пить? – осведомилась она.

– Наверное, выпью пива. После дневных трудов меня мучит жажда.

– Тогда я, пожалуй, к тебе присоединюсь.

– Вот как? – удивился я. – Вам светлого?

– Темный «Гиннесс», если не возражаешь. Сейчас мне это нужно.

Я даже обрадовался, решив, что выпивка поможет снять напряжение. Вернувшись с двумя пинтами, я сел за столик.

– Ваше здоровье!

Мы чокнулись, в нарушение традиции не глядя в глаза друг другу. Я не знал, как себя вести. Мы помолчали, затем перебросились репликами о погоде и состоянии занавесок на окнах.

– Ну вот, – проговорила миссис Гоггин.

– Вот, – повторил я. – Как вы?

– С учетом всех обстоятельств, ничего.

– Тяжелая утрата.

– Да.

– Как невестка и внучки?

– Держатся. Мелани молодец. Но я слышу, как по ночам она плачет. Они с Джонатаном друг друга очень любили. Вместе с самого детства, ему бы еще жить и жить. Ты и сам знаешь, каково это, когда близкий человек уходит преждевременно.

– Знаю, – сказал я. Еще в бытность ее заведующей буфетом я поведал ей о Бастиане.

– Время и вправду лечит?

– Да, – кивнул я. – В какой-то момент понимаешь, что жизнь продолжается. И тогда выбираешь, жить тебе или умереть. Бывает, подметишь забавную сцену на улице, услышишь смешную шутку, заинтересуешься телепередачей, и тебя вновь окатит тоской по ушедшему, но это уже и не горе, а, скорее, злость на судьбу, забравшую у тебя дорогого человека. Я вспоминаю Бастиана каждый день. Но уже привык, что его нет. Знаете, когда у нас все только начиналось, привыкнуть к нему живому было еще труднее.

– Почему?

Я задумался.

– Потому что мне это было внове, – сказал я. – В юности я крепко напортачил, и когда вдруг возникли человеческие отношения, я был к ним не готов. Обычно этому искусству учатся с молодости.

– Он очень хорошо обеспечил семью, – сказала миссис Гоггин. – Я о Джонатане. Спасибо ему за это. А Мелани – прекрасная мать. С Рождества я живу у них. Но пора уже возвращаться к себе. На следующей неделе съеду.

– Вы всё о родных, а сами-то вы как? Как справляетесь?

– Горе это мне не изжить никогда. Никакой родитель этого не сумеет. Но как-то одолеть его надо.

– А что отец Джонатана? – спросил я, поскольку в наших беседах он не возникал вообще.

– Ой, он давно сгинул. Просто случайный знакомый. Я даже не помню его лица. Понимаешь, Сирил, я хотела ребенка, а для этого нужен мужчина. Он был в моей жизни всего одну ночь, сделал свое дело, а больше я от него ничего не хотела. Наверное, я выгляжу очень бесстыжей?

– Нет. Человеком, который сам за себя в ответе и не желает, чтоб его судьбой распоряжались другие.

– Может, и так, – помолчав, сказала она. – В любом случае я получила все, что хотела. Джонатан был хорошим сыном. Надеюсь, и я была хорошей матерью.

– Не сомневаюсь.

– Тебя это задевает?

Я вскинул бровь:

– Почему?

– Потому что я не была хорошей матерью тебе.

– Я не собираюсь ни в чем вас обвинять. Об этом я уже сказал в письме. Я не ищу ссоры и прочих неприятностей. Для этого я слишком старый. Как и вы.

Глаза ее увлажнились.

– Точно? Или это просто слова?

– Точно. Не будет никаких сцен. Абсолютно.

– Наверное, родители тебя очень любили.

Я помолчал.

– Вообще-то они были весьма странные. Обычными людьми их никак не назовешь. Этакое своеобразное представление о родительском долге. Порой я себя чувствовал квартирантом, а они как будто и сами не вполне понимали, что я у них делаю. Нет, надо мной не измывались, ни разу в жизни пальцем не тронули. Наверное, даже по-своему любили. Видимо, само понятие родительства было им как-то чуждо.

– А ты их любил?

– Да, – сказал я, ни секунды не колеблясь. – Очень любил обоих. Вопреки всему. Но детям это свойственно. Они ищут тепла и надежности, и Чарльз с Мод худо-бедно этим меня обеспечили. Я не злобствую, миссис Гоггин. Во мне нет ни капли горечи.

– Расскажи о них, – попросила она.

– Даже не знаю, с чего начать… Чарльз служил в банке. Человек очень состоятельный, он вечно мухлевал с налогами. И за это дважды попал в тюрьму. В молодости был жуткий бабник. И весельчак. Постоянно мне напоминал, что я не настоящий Эвери. Хотя это было совсем не обязательно.

– Ой, как нехорошо.

– Да нет, он не старался обидеть. Говорил так, походя. И потом, его уже нет. Нет их обоих. Я был с ним рядом, когда он умер. И до сих пор по нему скучаю.

– А что мать?

– Приемная, – поправил я.

– Нет, она твоя мать, – покачала головой миссис Гоггин. – Не оскорбляй ее память.

Я почувствовал подступившие слезы. Конечно, она права. Кто, как не Мод, был мне матерью?

– Она писательница, – сказал я. – Вы это знаете, да?

– Знаю. Я прочла почти все ее книги.

– Понравились?

– Очень, очень. В них есть сострадание. Наверное, она была чуткая женщина.

Я невольно рассмеялся:

– Вообще-то, нет. Она была гораздо холоднее Чарльза. Почти не вылезала из своего кабинета, где сочиняла и курила, и лишь изредка выплывала в клубах табачного дыма, пугая детей. Мое присутствие в доме она, по-моему, просто терпела. Порой во мне она видела союзника, порой – источник раздражения. Но уже давно ее нет в живых. Почти полвека. Однако я часто ее вспоминаю, потому что в определенной степени она стала частью национального сознания. Книги, фильмы. Похоже, ее знают все. Теперь она и на посудном полотенце.

– Как это? – не поняла миссис Гоггин.

– Писательская фишка, – пояснил я. – Помните картинку – восемь стариков, якобы лучшие из лучших? Йейтс, О'Кейси, Оливер Сент-Джон Гогарти и прочие. Картинка эта была везде – на плакатах, кружках, столовых приборах и подставках. Писательницу никогда не допустят на посудное полотенце, говорила Мод. Долгое время так и было. Но вот сподобились. Теперь и она точно посередке полотенец.

– Так себе увековечивание, – усомнилась миссис Гоггин.

– Пожалуй.

– У тебя есть братья или сестры?

– Нет.

– А хотел бы иметь?

– Да, было бы неплохо. Я вам рассказывал о Джулиане. Он был мне как брат. Пока я не понял, что влюблен в него. Я жалею, что не познакомился с Джонатаном.

– Я думаю, он бы тебе понравился.

– А я так просто уверен. Наша единственная встреча оставила приятное впечатление. Наверное, нехорошо так говорить, но мы с вами нашли друг друга только благодаря его смерти.

– Знаешь, за семьдесят с лишним лет на белом свете я поняла одно: мир этот – полное говно, – навалившись на стол, сказала миссис Гоггин. Выбор слова меня удивил. – Никогда не знаешь, что тебя ждет за углом, но чаще всего какая-нибудь гадость.

– Несколько циничный взгляд на жизнь, миссис Гоггин.

– Не думаю. И по-моему, нам пора отказаться от официоза, как ты считаешь?

Я кивнул:

– Вот только не знаю, как к вам обращаться.

– «Кэтрин» тебя устроит?

– Вполне.

– В парламенте я никому не разрешала так себя называть. Приходилось оберегать авторитет. Помню, однажды Джек Линч назвал меня по имени, и я ему выдала: премьер-министр, говорю, еще раз позволите себе такую фамильярность, и на месяц двери буфета для вас закроются. На другой день я получила букет и записку с извинением, адресованную миссис Гоггин. Хороший был человек. Ну еще бы, родом из Корка. Земляк мой. Я его простила.

– Я бы в жизни не назвал вас по имени. Я трепетал перед вами. Как и все другие.

– Да ну? Странно, ведь я сама доброта, – усмехнулась Кэтрин и добавила: – Ты помнишь, как вы с другом прикинулись взрослыми и дули пиво, а я вас шуганула?

– Конечно! – Я рассмеялся, припомнив те счастливые озорные дни с Джулианом. – А заодно вы приструнили священника.

– Разве?

– Ну да. Прежде с ним никто так не разговаривал. А уж тем более женщина. Что его и взбесило.

– Ай да я.

– Ай да вы.

– Ты был с тем самым парнишкой, которого потом похитили?

– С ним. Это случилось всего через несколько дней.

– Да уж, история всех взбаламутила. Кажется, ему отрезали ухо?

– И еще по пальцу на руке и ноге.

– Ужас. – Кэтрин покачала головой. – Когда он умер, газетчики себя вели беспардонно.

– Мерзавцы! – При воспоминании о том времени в душе моей всякий раз вскипала дикая злоба. – Годами о нем молчали, а тут обрадовались – как же, такая новость! Помню, какая-то женщина позвонила на радио – мол, она так ему сочувствовала в истории с похищением, а теперь он вызывает гадливость. Согнать бы всех этих голубых в кучу, сказала она, да расстрелять, пока всех нас не заразили.

– Но он-то не был геем?

– Нет.

– Бедный мальчик. Вот тебе Ирландия. Как думаешь, когда-нибудь наша страна изменится?

– Мы этого уже не застанем.

Она вдруг закрыла руками лицо (совсем как министр финансов в своем углу), и я встревожился, что чем-то ее расстроил.

– Миссис Гоггин… Кэтрин… что с вами?

– Все хорошо. – Она убрала руки и вяло улыбнулась. – Ты, наверное, хочешь кое-что узнать. Почему не спросишь?

– Меня не интересует то, о чем вы не хотели бы говорить. Повторяю, я не ищу повода причинить вам боль или доставить неприятности. Можем поговорить о прошлом или же забудем о нем и направим взгляд в будущее. Как вам угодно.

– Понимаешь, я никогда об этом не говорила. Ни с кем. Даже с Шоном и Джеком. И с Джонатаном. Он ничего не знал о том, что произошло в сорок пятом. Сейчас я об этом жалею. Не знаю, почему не рассказала ему. Надо было. Он бы меня не осудил, нет. И попробовал бы тебя разыскать.

– Если честно, я бы хотел узнать, как оно все получилось, – сказал я осторожно.

– Еще бы. Было бы странно, если б ты не захотел. – Кэтрин помолчала и прихлебнула пиво. – Пожалуй… пожалуй, стоит начать с моего дяди Кеннета.

– Хорошо.

– История долгая, так что запасись терпением. Я выросла в маленьком поселке Голин, что в Западном Корке. Родилась я в 1929-м, мне было всего шестнадцать, когда все это случилось. Конечно, у меня была семья – мамаша, папаша, всё как положено. И выводок братьев, один другого глупее, и только самый младший, Эдди, был славный парнишка, но слишком уж робкий.

– Я даже не слышал о Голине, – сказал я.

– О нем никто не слышал. Кроме тех, кто оттуда родом. Вроде меня. И моих родных. И дяди Кеннета.

– Вы с ним ладили?

– О да. Он был всего на десять лет старше и всегда меня выделял, чувствуя схожесть наших характеров, а я так вообще от него была без ума. Ох, какой красавец! Единственный мужчина, в кого я по-настоящему влюбилась. Не подумай, мы не были кровными родственниками. Он женился на тетушке Джин, маминой сестре. Если не ошибаюсь, родом он был из Типперери, но ему это простили. Знаешь, его все любили. Высокий, ладный, немного смахивал на актера Эррола Флинна. Смешно рассказывал анекдоты. Здорово играл на аккордеоне – как затянет какую-нибудь старую песню, все плачут. Я-то была совсем девчонкой. Шестнадцать годков всего, дуреха непутевая. Сама без памяти втрескалась и постаралась его влюбить в себя.

– Это как же? – спросил я.

– Ну как, завлекала. Подлавливала его одного, заигрывала беспрестанно. Сама не понимала, что делаю, но мне это нравилось. На велике прикачу к нему на ферму, через изгородь болтаю с ним, а сама, бесстыжая, юбку вздергиваю. А я, знаешь, была хорошенькая. Просто конфетка. Все поселковые парни зазывали меня на танцы. Но я положила глаз на Кеннета. На окраине поселка был пруд. Однажды ночью Кеннет и тетушка Джин надумали искупаться. Голышом. А я подглядывала. И все видела – как он ее обнимал, что с нею делал. И жутко хотела, чтоб он так же обнимал меня и то же самое делал со мною.

– Вы ему признались?

– Не сразу. Все говорили, Кеннет и Джин – прекрасная пара. Они всюду ходили под ручку, что даже для женатых было дерзко. Отец Монро провел с ними беседу. Мол, плохой пример для молодежи, парни и девушки, глядя на них, пустятся во все тяжкие. Помню, Кеннет покатывался со смеху, когда о том рассказывал. Представляешь, говорит, из-за того, что мы ходим под ручку, наш поселок вмиг превратится в Содом и Гоморру!

И тогда я просунула руку ему под локоть и говорю: может, тебе со мной так походить? До сих пор помню его лицо. Его обалделость и желание. О, я наслаждалась своей властью над ним! Я чуяла ее в себе. Тебе этого не понять, но рано или поздно всякая девушка осознает свою власть над мужчиной. Обычно лет в пятнадцать-шестнадцать. Сейчас даже раньше. Осознает, что власти у нее больше, чем у всех мужчин вместе взятых, ибо мужчинами руководят их желания и отчаянная потребность в женщине, и в том наша сила. Я всегда верила, что если б женщины объединили эту свою власть, они бы правили миром. Но они этого не делают. Не знаю почему. А мужчинам, тупым слабакам, хватает ума понять, что главенство дорогого стоит. И в том они нас превосходят.

– Ко мне это не относится, – сказал я. – Я никогда не главенствовал. Вечно был тем, кто хочет, а не тем, кого хотят. Всю жизнь я изнывал от желания, и только Бастиан ответил мне взаимностью. Всем прочим был нужен не я, а мое тело – нечто плотское и осязаемое. Для них я был никто, а с Бастианом все стало по-другому.

– Потому что он тебя любил.

– Потому что любил.

– Может, оно и к лучшему. С женщиной хлопот не оберешься, но мужчина ей все прощает, если сам имеет возможность пошалить. Я-то не понимала, какую беду затеваю. Но, говорю, наслаждалась тем, что заставляла мужчину сходить с ума от желания. И вот однажды он дошел до ручки – сграбастал меня и поцеловал, и я, не будь дура, ответила ему поцелуем. Ни до, ни после я так не целовалась. Дальше – больше, оглянуться не успели, как у нас разгорелся, что называется, роман. После школы я прибегала к нему, он уводил меня на сеновал, и там мы как сумасшедшие кувыркались.

– Значит, это он мой отец?

– Он. Из-за нашей связи бедняга жутко переживал. Он ведь любил жену и казнился тем, что делает. После всякой нашей встречи плакал. Бывало, я злилась и думала, что он хочет и рыбку съесть, и в пруд не лезть. Но вправду испугалась, когда он сказал, что бросит жену и убежит со мной.

– Вы этого не хотели?

– Нет, это было бы чересчур. Меня и так все устраивало, и потом, я знала, что если убегу с ним, то через месяц ему надоем. Однако с той поры и я чувствовала свою вину.

– Но вы же девчонка, а он – взрослый мужчина, – сказал я. – Сколько ему было, двадцать пять? Двадцать шесть?

– Двадцать шесть.

– Значит, он отвечал за свои поступки.

– Да, конечно. Но ему бы и в голову не пришло закрутить любовь со мной, если бы я его к тому не подталкивала. Он не из таких. Хороший был человек, сейчас-то я понимаю. Потом дурман схлынул и он решил со мной порвать, заклиная все сохранить в тайне. Но я, идиотка молодая, взбеленилась: черта с два, говорю, думаешь, поматросил и бросил? Но Кеннет уперся и даже плакал – мол, никогда не думал, что превратится в такую скотину. Дескать, он по слабости мною воспользовался, но если б вернуться назад, он бы в жизни так не поступил. Умолял все забыть, как будто ничего не было, и я, видя его муку, наконец сообразила, что совершила нечто дурное. Я тоже расплакалась, потом мы обнялись и решили расстаться друзьями, поклявшись, что грех наш никогда не повторится и никто ни о чем не узнает. Повернись оно все иначе, мы бы, наверное, сдержали слово. Постепенно история эта забылась бы, и мы считали бы ее просто большой ошибкой.

– А что случилось?

– Ты и случился. Я поняла, что жду ребенка. А в те времена не было позора страшнее. Я не знала, что делать, кому довериться, а потом мать проведала, рассказала отцу, тот – священнику, который уже на другой день в церкви Богоматери Звезды Моря перед соседями и родными заклеймил меня шлюхой.

– Так и назвал?

– Именно так. Тогда в стране заправляли попы, ненавидевшие женщин. Боже мой, они ненавидели все, что касалось плотского желания, и хватались за любую возможность унизить нас и оскорбить. Наверное, потому, что сами страшно вожделели запретной плотской любви. Втихаря-то они, конечно, шустрили. И тогда, и сейчас шустрят. Ох, Сирил, что он обо мне говорил! А потом дал пинка. Мог бы – забил бы насмерть. На глазах всего поселка предал меня позору и выволок из церкви, а мне всего шестнадцать и ни гроша в кармане.

– А что Кеннет? – спросил я. – Он-то вам не помог?

– Вроде как пытался. Выскочил из церкви, хотел всучить деньги, но я швырнула их ему в лицо. По глупости я во всем винила только его, но теперь понимаю, что сама виновата не меньше. Бедняга, он жутко боялся. Если б открылось, что он отец ребенка, его жизнь рухнула бы, он бы не пережил скандала. Ну вот, автобусом добралась я до Дублина и жила там вместе с Шоном и Джеком до того дня, как Шонов отец приехал убивать их обоих и в том почти преуспел. Джек Смут выжил чудом. В тот вечер ты и родился. На полу остывающее тело Шона, Джек в луже крови, натекшей из него и меня, а ты воплем возвещаешь о своем прибытии в этот мир. Но у меня был план. Я задумала его вместе с горбуньей-монашкой, помогавшей таким, как я. Падшим женщинам. Мы сговорились, что она отдаст младенца в семью, которая мечтает о ребенке, но не может завести собственных детей.

Я прикрыл глаза. Вот, значит, как я родился. Вот как оказался у Чарльза и Мод на Дартмут-сквер.

– По сути, я сама еще была ребенком и не смогла бы заботиться о малыше. Вдвоем мы бы не выжили. Я поступила, как считала правильным. Да и сейчас так считаю. И если мы с тобой надеемся на какие-то отношения, я должна спросить: ты согласен, что я поступила правильно?

Голин

Церковь Богоматери Звезды Моря купалась в солнечных лучах. По дорожке мы молча прошли на погост; я встал в сторонке, а мать бродила меж могил, читая имена на надгробиях.

– Уильям Хоббс, – прочла она, покачивая головой. – Я его помню. Одноклассник мой. Вечно лазал под юбки девчонкам. Учитель бил его смертным боем. Вон, сказано, умер в 1970-м. Интересно, что с ним случилось? – Мать перешла к другой могиле. – А вот мой кузен Тейг. С ним, видимо, его жена Эйлин. Знавала я одну Эйлин Ни Бритнах. На ней, что ли, он женился? – Затем она шагнула к камню в затейливой резьбе и схватилась за щеку: – О господи! Отец Монро! И он здесь!

Я подошел и глянул на эпитафию, высеченную в мраморе. Отец Монро. 1890–1973. Возлюбленный пастырь. Добрый святой человек.

– О детях его, конечно, молчок, – сказала мать. – На похоронах прихожане, поди, костерили бедолаг, родивших от него. Женщины всегда шлюхи, а попы – агнцы, которых сбили с пути истинного. – Она вдруг присела на корточки и тихо проговорила: – Помнишь меня, отец Монро? Я Кэтрин Гоггин. В сорок пятом ты меня изгнал из поселка, потому что я ждала ребенка. Хотел меня уничтожить, да не вышло. Ты просто чудовище, пусть ты сгоришь со стыда за свою жизнь, где бы сейчас ни был.

Казалось, она готова голыми руками вывернуть камень из земли и разбить вдребезги. Тяжело дыша, мать встала и пошла дальше. А я невольно задумался: что было бы, если б священник проявил не жестокосердие, но сострадание? Если б растолковал моему деду, что оступиться может каждый? Если б сельчане не ополчились на мать, а встали на ее защиту?

Я побрел следом за матерью, но остановился, заметив надгробие Кеннета О'Риафы. Я бы прошел мимо, если б не строчка «И его жена Джин». Я посмотрел на даты. Этот Кеннет родился в 1919-м. Совпадало. А умер в 1994-м – в год, когда я сидел у смертного одра Чарльза. Интересно, кто сидел рядом с Кеннетом? Не Джин, она умерла в 1989-м.

Подошла мать, посмотрела на надпись.

– Ну вот он, – сказала она. – Нет, ты глянь, что они сделали.

– Что?

– Тетя Джин умерла первой. У нее было свое надгробие: Джин О'Риафа. 1921–1989. Но потом этот камень убрали, главным покойником стал ее муж. Кеннет О'Риафа. И его жена Джин. Удумали. Вечно мужчины все себе захапают. Ладно, спите спокойно.

– О детях ничего не сказано.

– Вижу.

– Могила моего отца, – тихо сказал я, больше самому себе. Никаких особых чувств не было. А что я должен почувствовать? Я его не знал. В описании матери он не выглядел злодеем. Может, в этой истории вообще не было злодеев? А только обычные люди, хотевшие как лучше.

– Жили, наворотили бед, а конец один, – печально проговорила мать. – Стоило оно того?

Очнувшись от раздумий, я понял, что стою у могилы один. Поискал глазами мать и увидел, как она входит в церковь. Я еще немного побродил средь надгробий, читая эпитафии и гадая, что случилось с детьми, пожившими так недолго. Потом остановился и задумчиво оглядел холмы, окружавшие поселок. Голин. Родина матери и отца. Деда и бабки. Здесь я был зачат и мог бы прожить совсем иную жизнь.

Я вошел в церковь. Мать встала коленями на приступку сиденья, уткнувшись головой в спинку соседней скамьи.

– Молишься? – спросил я.

– Нет, вспоминаю. Кое-что не меняется совсем. Вот тут я и сидела.

– Когда?

– В день моего изгнания. На мессу мы пришли всей семьей, отец Монро вызвал меня к алтарю. Я сидела вот на этом самом месте. Рядом братья, мать и отец. Прошло столько лет, а я их вижу, словно все это было вчера. Вот они, как живые. Сидят. Смотрят, обливают презрением. Почему они от меня отказались? Зачем мы покидаем близких? Зачем я тебя бросила?

Скрипнула дверь, из ризницы вышел человек лет тридцати. Священник. Увидев нас, он улыбнулся и, положив что-то на пюпитр, подошел к нам.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, отче, – ответил я. Мать промолчала.

– Вы туристы? Нынче славный денек для путешествий.

– Здесь мы проездом, – сказала мать. – Не поверите, последний раз в этой церкви я была шестьдесят три года назад. Захотелось еще разок взглянуть напоследок.

– Вы отсюда родом? – спросил священник.

– Да. Гоггины. Может, слыхали?

– Гоггины… – Священник нахмурился и покачал головой. – Что-то знакомое… Кажется, кто-то говорил, что давным-давно такие здесь жили. Но, по-моему, никого из них уже не осталось. Наверное, всех разбросало по свету аж до Америки.

– Скорее всего. Бог с ним, я никого не ищу.

– Вы к нам надолго?

– Нет, – сказал я, – вечером возвращаемся в Корк, оттуда утренним поездом в Дублин.

– Что ж, приятных впечатлений, – улыбнулся священник. – Мы рады всем гостям. Голин – чудесное место.

Мать чуть слышно фыркнула и качнула головой. Потом встала и, не попрощавшись со священником, хлопотавшим у алтаря, с гордо поднятой головой в последний раз вышла из церкви Богоматери Звезды Моря.

Эпилог

2015

В открытом море

Дартмут-сквер

Меня разбудили приглушенные звуки «Эсмеральды» Пуни, пробравшиеся сквозь старый остов дома на Дартмут-сквер и достигшие моей спальни на последнем этаже, где я провел ночь. Глядя на голубое небо в потолочном окне, я сощурился и постарался припомнить себя одиноким, изголодавшимся по ласке ребенком, который много лет назад лежал в этой самой кровати. Воспоминания, столь существенная часть моего «я», в последний год слегка померкли. Меня печалило, что сильные чувства уже не возвращались. Я постарался вспомнить имя домработницы, которая служила у Чарльза и Мод и с которой мы вроде как дружили, но его смыло начисто. Я попытался представить лицо Макса Вудбида, но оно предстало каким-то пятном. А почему я здесь вообще? Я напрягся и вспомнил, хоть и не сразу. Нынче счастливый день, который, я думал, никогда не настанет.

Спал я плохо. Свою роль сыграли волнение и внезапный приступ бессонницы, вызванный темозоломидом, который вот уже пять недель я регулярно принимал перед сном. Мой врач сказал, что еще одним побочным эффектом может стать ослабленное мочеиспускание, однако я, наоборот, за ночь четырежды наведался в туалет. После третьего визита я, надумав заморить червячка, сошел вниз и в гостиной увидел своего семнадцатилетнего внука Джорджа: весь обсыпанный крошками чипсов, в майке и трусах он возлежал на диване и смотрел фильм о супергерое по телевизору, занимавшему чуть ли не всю стену.

– Не пора ли тебе спать? – Я заглянул в холодильник, тщетно надеясь, что там меня ждет бутерброд.

– Еще только первый час. – Джордж откинул падавшую на глаза прядь и протянул мне открытый пакет чипсов. На пробу я взял пару штучек – гадость.

– Никак ты пьешь пиво? – спросил я.

– Вроде бы.

– А тебе можно?

– Наверное, нельзя. Не выдашь меня?

– Нет, если принесешь бутылку и мне.

Внук ухмыльнулся, сбегал за пивом, и вскоре мы уже вместе смотрели, как свирепого вида дядьки в плащах перелетают с крыши на крышу.

– Тебе это нравится? – спросил я, обескураженный сумбуром на экране.

– Тут всего до фига и больше. Чтоб разобраться, надо смотреть все фильмы с самого первого.

– Трудоемкая задача.

– Но оно того стоит.

Наконец пошли финальные титры, Джордж приглушил звук и обратил на меня восторженный взгляд:

– Ну? Скажи, класс?

– По-моему, ужас.

– Я дам тебе весь комплект. Вот все посмотришь и тогда оценишь. Верняк.

Я кивнул. Возьму, куда я денусь. И даже, наверное, посмотрю, чтоб потом отчитаться перед внуком.

– Ну как, ты рад завтрашнему событию? – спросил он.

– Наверное, да. Но жутко волнуюсь. Хочу, чтобы все прошло хорошо.

– А что может помешать? Знаешь, я еще ни разу не был на свадьбе.

– Правда? – удивился я.

– Да. Ты-то, наверное, побывал на многих.

– Не сказал бы. Моя собственная свадьба отбила охоту к данному мероприятию.

– Жалко, я ее не видел, – расплылся Джордж, неоднократно слышавший эту историю. Алиса никогда не упускала случая меня подколоть. – Вот уж, наверное, была потеха.

– Да не особо. – Я невольно улыбнулся.

– Брось! Смешно же получилось. Сейчас-то уж чего, через сорок с лишним лет?

– Смотри не скажи это бабушке, – предостерег я. – Она тебя прибьет.

– По-моему, ее это забавляет.

– Не уверен. Даже если она делает вид.

Джордж задумался, потом сообщил:

– Я купил костюм.

– Я знаю.

– Мой первый костюм. В нем я такой деловой.

Я усмехнулся. С Джорджем я ладил лучше, чем с другими внуками. Не знаю почему, но у меня всегда не очень-то получалось найти общий язык с детьми, а вот с ним было легко и хорошо. Какой он худющий! – подумал я, разглядывая его бледные тощие ноги. И как, однако, разжирел я. Стал квашней. Мать вечно пилила, мол, ходи в спортзал, а мне и так было хорошо. Да, я обзавелся брюхом, но так и положено старику. Что удивительно, я не объедался и выпивал в меру, однако меня все равно разнесло. Ну и ладно. На кой ляд сбрасывать вес, если жить осталось всего ничего?

Я вылез из постели и, накинув халат, спустился на первый этаж. Лиам, Лора и дети завтракали.

– Как спалось? – спросил Лиам.

– Прекрасно. Знаешь, в этом доме я не ночевал с похорон отца.

– Приемного, – уточнил Лиам.

– Пусть так. Когда же это было? Двадцать один год прошел? Не так уж давно.

Лора подала мне кружку с кофе.

– Как там спич? – спросила она.

– Продвигается.

– Еще не закончил?

– Закончил. Почти. Вначале спич вышел слишком коротким. Потом слишком длинным. Но я, кажется, нашел золотую середину. Перед уходом еще разок просмотрю.

– Хочешь, я гляну? – Джулиан оторвался от книги. – Вставлю пару сальных шуток.

– Спасибо, не надо, – сказал я. – Хочу тебя удивить.

– Так, принимаем душ, – деловито сказала Лора. – Нас шестеро, значит, каждому по пять минут, иначе бак остынет, договорились?

– За пять минут я не промою волосы, – сказала моя младшая внучка Грейс, в двенадцать лет уже помешанная на своей внешности.

– Я первый! – Джордж выскочил из столовой, едва не сбив меня с ног.

– Я пойду к себе, – сказал я. – Занимаю очередь за Джорджем.

Сейчас даже не верилось, что я в том же доме, где прошло мое детство. Когда Алиса и Сирил Второй купили себе квартиру, новые хозяева – Лиам и Лора – всё переделали до неузнаваемости. Первый этаж превратился в огромную кухню-столовую-гостиную. На втором этаже, который некогда занимал Чарльз, располагались хозяйская спальня и комната Джорджа. Кабинета Мод, где она написала девять романов, уже не было – третий этаж отвели под спальни Джулиана и Грейс. Моя комната на верхнем этаже стала гостевой, но осталась почти нетронутой. Она казалась родной и вместе с тем чужой. Да и весь дом был чужим. Но стоило закрыть глаза и вдохнуть его аромат, как возникали призраки его былых обитателей, а я себе казался мальчишкой, страстно желающим, чтобы в дверь позвонил Джулиан.

Через полчаса я вновь сошел вниз и оторопел, увидев мальчика, который разглядывал семейные фотографии на стене прихожей. Он стоял на том самом месте, где шестьдесят три года назад я впервые увидел Джулиана, усевшегося на декоративный стул. Паренек обернулся, свет из застекленной фрамуги над дверью упал на его миловидное лицо, и я мгновенно узнал эти непослушные светлые волосы и великолепный цвет кожи. Меня качнуло, я ухватился за лестничные перила, боясь упасть.

– Джулиан?

– Привет, Сирил.

– Это ты?

– Я, кто еще?

– Но ты же умер.

– Я знаю.

Я тряхнул головой. С недавних пор я видел его уже не первый раз. Он появлялся все чаще, и всегда неожиданно.

– На самом деле тебя здесь нет, – сказал я.

– А тогда почему мы разговариваем?

– Потому что я болен. Я умираю.

– Сколько-то тебе еще отпущено.

– Правда?

– Да. Ты умрешь через три дня после Хеллоуина.

– Хм. В мучениях?

– Не волнуйся. Отойдешь во сне.

– Уже что-то. А каково это – быть покойником?

Джулиан задумчиво нахмурился.

– Трудно объяснить, – наконец сказал он. – Столько всяких приключений, больше, чем при жизни.

– Ты никогда не знал в них недостатка.

– Да, но теперь я сплю с женщинами из разных эпох. На прошлой неделе переспал с Элизабет Тейлор. Она выглядит как в фильме «Отец невесты»[71]. Знаешь, предложений ей хватает. Но она выбрала меня.

– Повезло тебе.

– Это ей повезло, – ухмыльнулся Джулиан. – Еще ко мне приставал Рок Хадсон.

– А ты что?

– Сказал, я, мол, не грязный пидор.

Я расхохотался:

– Ну еще бы!

– Шучу я. Вежливо отшил. Но с тех пор Элизабет со мной не общается.

– Для меня там кто-нибудь найдется? – с надеждой спросил я.

– Есть один человек.

– Где он? Я никогда его не вижу.

– Он тебе не являлся?

– Пока что ни разу.

– Потерпи.

– Сэр?

Я вгляделся – Джулиан исчез, передо мной стоял парень лет семнадцати. Спасаясь от бившего в глаза солнца, я спустился на ступеньку ниже.

– Да?

– С вами все хорошо?

– Все прекрасно. Ты кто?

– Маркус.

– Ах да. – Хотелось сесть на лестнице и больше уже не вставать. – Тот самый Маркус.

– А вы, наверное, мистер Эвери, дедушка Джорджа?

– Верно, я его дедушка. Только, пожалуйста, называй меня Сирил.

– Нет, я не могу.

– Почему?

– Ну как, вы же… это…

– Старый?

– Да, вроде того.

Я покачал головой:

– Неважно. Терпеть не могу, когда ко мне обращаются «мистер Эвери». Не хочешь называть меня Сирилом, тогда и я не буду называть тебя Маркусом.

– А кем же?

– Дорис. Поглядим, как тебе это понравится.

– Ладно, буду звать вас по имени. – Маркус улыбнулся и протянул руку: – Приятно познакомиться.

– Чего ты здесь один-одинешенек? Никто о тебе не позаботится?

– Джордж меня встретил, но потом глянул в зеркало и убежал к себе привести в порядок брови. Один я туда идти не хочу. – Он кивнул на столовую, откуда доносились голоса остальных членов семейства.

– Зря боишься. Они добрые. Не кусаются.

– Я знаю, мы уже встречались. Но одному как-то неловко.

– Ну давай подождем вдвоем.

– Не утруждайтесь.

– Пустяки. Ты нарядный.

– Спасибо. Новый костюм.

– У Джорджа тоже.

– Я знаю. Вместе покупали. Выбирали разного фасона и цвета. Чтоб не выглядеть близнецами Джедвардами[72].

– Хочешь верь, хочешь нет, но я знаю, кто они такие, – усмехнулся я. – Невзирая на мой преклонный возраст.

– Вы рады нынешнему событию?

– Все меня об этом спрашивают.

– Грандиозный день.

– Да. Если честно, не думал, что его дождусь.

– Однако он настал.

– И впрямь.

Мы помолчали.

– Правда, что Мод Эвери – ваша мать? – оживился Маркус. – В смысле, вторая мать.

– Правда.

– В школе мы ее проходим. Мне очень нравятся ее книги.

– Видишь ту комнату? – Я показал дверь на третьем этаже, видневшуюся сквозь лестничные балясины. – Вот там она их написала.

– Не все. – Мод вышла из гостиной и, привалившись к стене, закурила сигарету.

– Разве?

– До твоего появления у нас я писала на первом этаже. Естественно, когда Чарльз уходил на службу. Здесь светлее. И отсюда проще гонять из сквера чужаков.

– Вы их терпеть не могли, – сказал я.

– Нечего им там делать. Это частная собственность.

– Вообще-то, нет.

– Частная. Хватит пререкаться, Сирил. Это ужасно изводит.

– Виноват.

– Так вот, когда появился ты, я перебралась наверх. Мне требовался простор. И уединение. Оказалось, там пишется лучше. В том кабинете я сочинила свои самые удачные романы.

– Вы знаете, что вы на посудном полотенце? – спросил я.

– Слыхала. – Мод закатила глаза. – Какая мерзость. Подумать только, моим лицом протирают плохо вымытые кофейные чашки. Кому взбрело считать это наградой?

– Это бессмертие, – сказал я. – Разве не этого жаждет всякий писатель? Чтобы его читали и после его смерти.

– Да некоторых и при жизни не читают.

– Ваши книги продолжают жить. Вас это не радует?

– Ничуть. Какой смысл? Надо было последовать примеру Кафки. Велеть после моей смерти все сжечь.

– Теперь открыт его музей.

– Да, он говорил, что ему это ужасно противно. Хотя, может, и лукавит. Все оплакивает Чехословакию.

– Ныне это Чешская Республика.

– Не придирайся к словам, Сирил. Отвратительная черта.

– Даже не верится, что вы дружите с Кафкой, – сказал я.

Мод пожала плечами:

– Дружим – это, наверное, перебор. Лучше сказать – приятельствуем. Ты знаешь, Эмили Дикинсон тоже здесь. Все кропает стишки о жизни. Смехота! И настырно просит, чтоб я их прочла. Я, конечно, отказываюсь. И вообще дни тут очень длинные.

– Мистер Эвери?

– Что? – Я посмотрел на Маркуса.

– Я говорю, не могу поверить, что я в доме, где Мод Эвери сочинила свои романы.

Я молча кивнул. Тут, к счастью, по лестнице скатился Джордж, точно жизнерадостный щенок.

– Как мои брови? – спросил он, переводя взгляд с меня на Маркуса.

– Идеально, – сказал я. – Однако весь день я буду за ними присматривать. На всякий случай.

– Правда? Было бы здорово.

– Ну что, идем к твоим? – спросил Маркус.

– Я думал, ты уже с ними.

– Нет, я ждал тебя.

– Дед, ты не приставал к Маркусу, нет? – нахмурился Джордж.

– Не пори чепуху.

– Да я пошутил.

– Зря. Не смешно.

– А что такого? Я все время к нему пристаю. Но мне можно.

– Всё, я пошел в столовую, – сказал я. – Слышу, там открывают шампанское.

Лиам и Лора, уже при параде, расставляли бокалы, Джулиан все читал, Грейс слушала плеер.

– Привет, Маркус, – сказала Лора.

– Добрый день, миссис Вудбид, – вежливо поздоровался парень, а я отметил, что ни сноха, ни мой сын не предложили ему называть их по именам. Затем Лиам помянул вчерашний футбольный матч, и тотчас разгорелось жаркое обсуждение. Насколько я понял, Маркус очень досадовал, что его команда продула команде Лиама.

– Прекрасно выглядишь, Сирил. – Лора чмокнула меня в щеку.

– Спасибо, ты тоже. Будь я на сорок лет моложе, другой ориентации и не будь ты моей снохой, я бы за тобой приударил.

– Похоже, тут кроется комплимент. – Лора подала мне бокал.

– Нет, это просто зашибись! – выкрикнул Джордж и, лучась восторгом, вскинул свой бокал.

– Выбирай выражения, – сказал Лиам.

– Я к тому, что… найти любовь, когда ты… ну, в таком возрасте… и объявить о ней на весь свет… Это офигенно здорово.

Я улыбнулся и кивнул. Пожалуй, так оно и есть.

– Наверное, это нечто невообразимое, – сказал я.

– Джордж прав. – Лора подняла свой бокал. – Это удивительно.

– Это опупительно! – Джордж притянул к себе Маркуса и чмокнул его в губы.

Я заметил, что Лиам и Лора рефлекторно отвели взгляды, а Джулиан и Грейс хихикнули. Но мне было радостно, что два молодых человека нашли друг друга, пусть даже не навсегда, и сейчас этим очень счастливы. В моей юности такое было просто немыслимо. Я радовался за внука, однако сердце мое грызла печаль. Все бы отдал, чтобы вновь стать молодым и насладиться такой беззастенчивой честностью.

Лора посмотрела на часы:

– Пора выходить. Машины, наверное, уже подъехали.

От неожиданности все подскочили, когда, как по заказу, звякнул дверной звонок.

– Это они, – сказал Лиам. – Ничего не забыли? Папа, спич взял?

Я похлопал себя по карману:

– Здесь.

– Ну хорошо, идем. – Он вышел в прихожую и открыл парадную дверь, за которой ждали два серебристых «мерседеса», готовые доставить нас в центр города.

Да или нет

– Плакаты так и не убрали, – сказал Чарльз.

– Что? – Я повернулся к нему, удивляясь, как он сумел втиснуться на сиденье вместе с Лиамом, Джорджем и Маркусом.

– Плакаты на столбах, говорю, не убрали. Референдум-то когда уж прошел.

– Лентяи. Надеются, смоет дождем.

Чарльз покачал головой:

– Слава богу, все закончилось.

– Я тоже рад.

– Так и знал, что из людей полезет дерьмо.

– Да, ты прав.

– Из тебя оно тоже полезло.

– То есть? – обиделся я.

– Ты прекрасно понял, о чем я. Эти твои телефонные разговоры с законченными идиотами. Диспуты с абсолютными незнакомцами.

– Я не мог иначе. Слишком долго я молчал. А потому воспользовался шансом высказаться. И очень этому рад.

– Что ж, твоя взяла, можешь успокоиться.

– Все это лишний раз напомнило, что порою люди жестоки. И омерзительны.

– А разве ты не участник этой мерзости?

– Не думаю.

– Ладно. – Чарльз достал смартфон. – Давай поглядим, что у нас тут. – Он потыкал кнопки и прокрутил страницы. – Почему вы так боитесь чужого счастья? Почему не можете жить сами и дать жить другим? Кто же это написал? Посмотрим… ага, вот – @cyrilavery.

– Я ответил этой кошмарной тетке. Все талдычила, что только ее жизнь правильная. Гнусная баба.

– А вот еще: Если б вы нашли свое счастье, вам бы не было дела до личной жизни других. Тоже @cyrilavery.

– Жуткая супружеская пара. Замучили своими комментариями, которые никто не поддерживал. Наверное, не выпускали телефоны из рук. Поделом им.

– А как насчет этого? Чтобы так поступить, нужно себя очень ненавидеть.

– Я его помню! Гей, проголосовавший «нет».

– Разве он не вправе?

– Нет! – заорал я. – Не вправе! Он просто искал дешевой популярности! Да пошел он! Предатель!

– Ох, не будь дураком, Сирил. А что касаемо дебатов на радио…

– Меня пригласили!

– Ты мог отказаться, – усмехнулся Чарльз. – Лучшая тактика – игнорировать врага. Да ладно, они же проиграли. С треском. Их время минуло. Они стали прошлым. Историей. Кучка ханжей вопит в пустоту, надеясь быть услышанной. Их проигрыш закономерен. Но Земля, заметь, не перестала вращаться. Так что хватит злиться. Все кончено. Ты победил, они проиграли.

– Но я-то не победил, как ты не понимаешь?

– В каком смысле?

Я покачал головой, глядя в окно.

– После референдума в теленовостях выступил Дэвид Норрис. Для меня все это слегка запоздало, сказал он, когда стало ясно, что наша страна изменилась навсегда. Я так усиленно отталкивал лодку от причала, что забыл в нее запрыгнуть сам. Теперь она в открытом море, а я любуюсь на нее с берега. Вот так же и со мной. Стою на берегу и смотрю на уплывшую лодку. Почему Ирландия не изменилась, когда я был молод?

– На это я не могу ответить, – тихо сказал Чарльз.

– Вон они! – Джордж показал в окно.

Я стряхнул наваждение:

– Что?

– Мы приехали. Вон Игнац.

Машина остановилась, я увидел Игнаца и Ребекку с детьми. Они разговаривали с Джеком Смутом в инвалидной коляске, который сдержал обещание и прибыл на торжество.

– Глазам не верю! – обомлел Маркус. – Я по три раза прочел все его книги! Он мой самый любимый писатель.

– Я вас познакомлю, мы с ним большие друзья, – гордо сказал Джордж.

Я улыбнулся. Слышать это было приятно.

– Ну ладно. – Я открыл дверцу. – Приступим.

– Погоди! – воскликнул Джордж. – У кого-нибудь есть зеркало?

– Ты выглядишь роскошно, – сказал Маркус. – Хватит на себя пялиться.

– Заткнись!

– Сам заткнись!

– Заткнитесь оба! – приказал Лиам.

Мы выбрались на свет божий. У меня побаливала голова, я вспомнил, что не принял утреннюю таблетку. Ладно, ничего – в ресторан поедем мимо дома, тогда и заскочу за лекарством. Врачи отпустили мне полгода, но, если верить Джулиану, я протяну лишь два с небольшим месяца. А через три дня после Хеллоуина…

– Ты весь в меня. – На прощание Чарльз помахал мне рукой. – Опухоль мозга. Выходит, ты все ж таки настоящий Эвери.

Я усмехнулся и перевел взгляд на ратушу. Да, смерть на подходе. Но сегодня я не хотел о ней думать.

Новая Ирландия

На входе в зал переминался Том в свадебном наряде, рядом широко улыбались его дочь, зять и внуки. Увидев меня, он приветственно вскинул руку, я подошел и обнял его.

– Как повезло нам с погодой, правда? – Джейн клюнула меня в щеку.

– Да уж. Видно, в небесной канцелярии к нам благоволят.

– А почему бы и нет? – усмехнулся Том. – Скажи, Сирил, ты когда-нибудь думал, что наступит такой день?

– Честно? Нет.

– Спич подготовил?

– Дался вам мой спич! Он готов. Не слишком длинный, есть пара хороших шуток. В общем, я надеюсь, всем понравится.

– Молодец.

– Мы боялись, как бы все не сорвалось, – сказала Джейн.

– А что такое? – нахмурился я.

– Не начинай! – буркнул Том.

– Да артрит его разыгрался, – сказала Джейн полушепотом. – Жуткий приступ.

– Но я уже в порядке. Как огурчик.

– Силы у нас, конечно, не те, но мы выдержим, – заверил я.

– Чудно заиметь сына, который всего чуть-чуть моложе тебя, – сказал Том.

– Не бойся, я не стану звать тебя папой, – улыбнулся я. Приятный он человек, Том. Знал я его не очень хорошо, но он мне нравился. Бывший архитектор, уже тринадцать лет на пенсии; в Хоуте у него был симпатичный домик с прекрасным видом на остров Айрлендс-Ай. Раз-другой я к нему наведывался, там мне было уютно.

Мать познакомилась с ним в социальной сети «Тиндер».

Кто-то взял меня за рукав, я оглянулся – Игнац.

– Они приехали, – сказал он.

– Приехали! – вскрикнул я, точно взбудораженный ребенок. Том прошел к столу регистрации, гости расселись на стулья. Я торопливо поздоровался с Джеком Смутом, который пожал мне руку и сказал, что если б не это событие, он бы вовек не вернулся в Ирландию.

– Но уже завтра спозаранку свалю отсюда к чертовой матери! – добавил он.

Двери распахнулись, я увидел ее. Мою восьмидесятишестилетнюю мать, беспечно счастливую, как всякая невеста в день свадьбы. Алиса и Сирил Второй, у которых она провела прошлую ночь, передали ее мне.

– Надеюсь, ты будешь на застолье. – Алиса поцеловала меня в щеку. – От начала до конца, слышишь?

– Не беспокойся, – улыбнулся я.

– Если исчезнешь, я превращусь в Лиама Нисона[73], понял? Моя спецподготовка позволит выследить тебя и прикончить.

– Даю торжественную клятву встать из-за стола последним.

– Ладно. – В глазах ее промелькнуло нечто похожее на любовь. – Я тебя предупредила.

Алиса с мужем прошли в зал, мы с матерью остались вдвоем.

– Выглядишь превосходно, – сказал я.

– Ты говоришь так из вежливости, да? – встревожилась мать. – Я выставляю себя дурой?

– С чего ты взяла?

– Потому что мне восемьдесят шесть. В этом возрасте не выходят замуж. Да еще жених на семь лет моложе. Я будто охотница до молоденьких.

– Теперь все могут жениться, – сказал я. – Мы живем в новой Ирландии. Ты не слыхала?

– Сирил, – окликнули меня.

Я обернулся.

– Я не думал так скоро тебя увидеть, – сказал я.

– Можешь заглянуть вечерком, если хочешь.

– Нет. Ты сказал, в Хеллоуин. Вернее, через три дня после праздника.

– Ладно. Я так, на всякий случай. Ох и повеселимся мы с тобой, когда сюда прибудешь. Тут есть пара девиц, устроим свидание двое на двое.

– Ты не меняешься, Джулиан.

– Просто отвлечешь подругу моего кадра. Большего от тебя не требуется.

– После Хеллоуина.

– Ладно.

– Ну что, идем? – спросила мать.

– Я готов, если ты готова.

– Он там? Не передумал?

– Там, там. Вы будете счастливы. Уверяю тебя.

Мать кивнула и, сглотнув, улыбнулась:

– И мне так кажется. Выходит, он ошибся.

– Кто?

– Отец Монро. Он сказал, у меня никогда не будет свадьбы, никто не захочет взять меня в жены. Но вот пожалуйста. Он оказался неправ.

– Конечно, неправ. Все они ошиблись. Во всем.

Я улыбнулся, поцеловал мать. Что ж, сейчас я передам ее в заботливые руки, и других дел на земле у меня, пожалуй, не останется. Как хорошо, что есть большая семья, есть кому за ней присмотреть, когда меня не будет. Ей это нужно. Очень долго мать была без семьи. А теперь она есть.

– Иди потихоньку, – раздался голос за моей спиной, и сердце мое радостно скакнуло. – Помни о своем костыле и мамином возрасте.

– Ты пришел!

– Мне сказали, ты меня ждешь. Джулиан передал.

– Вот не думал тебя увидеть! В смысле, пока не настанет мой черед.

– Я не утерпел.

– Ты совсем не изменился. Выглядишь как в тот последний день. В Центральном парке.

– Вообще-то я сбросил несколько фунтов. Хожу на фитнес.

– Молодец. – К глазам моим подступили слезы. – Ох, как я по тебе скучал. Все эти тридцать лет. Одному так паршиво.

– Я знаю, но конец этому близок. И потом, все к лучшему, если учесть, как ты накуролесил в первые тридцать лет. Годы разлуки – ничто по сравнению с совместной вечностью, которая нас ожидает.

Мать вцепилась в мою руку:

– Музыка заиграла.

– Мне надо идти, Бастиан, – сказал я. – Мы еще увидимся?

– Нет. Но в ноябре я тебя встречу.

– Ладно. – Я глубоко вздохнул. – Я люблю тебя.

– И я тебя люблю, – сказала мать. – Идем?

Я кивнул. Мы медленно шли по проходу, глядя на лица друзей и родных. С рук на руки я передал мать хорошему человеку, поклявшемуся до конца жизни любить ее, заботиться о ней.

Грянул гром аплодисментов, и я понял, что наконец-то счастлив.

Примечания

1

Один из самых известных театров Ирландии, славится своими музыкальными и оперными постановками. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Нижняя палата парламента Ирландии.

3

Дэниел О'Коннелл (1775–1847) – ирландский политик, заслужил прозвище Освободитель, боролся за католическую эмансипацию (право католиков избираться в Вестминстерский парламент), а также за отмену Акта об унии Великобритании и Ирландии, который приняли в 1880 г.

4

Имон де Валера (1882–1975) – лидер борьбы за независимость Ирландии, автор ирландской конституции, первый премьер-министр независимой Ирландии.

5

Спортивная игра гэльского происхождения, напоминает хоккей на траве; играют в него почти исключительно в Ирландии.

6

Отсылка к роману Шарлотты Бронте «Джейн Эйр».

7

У. Шекспир. «Король Лир», акт 3, сцена 2. Перевод Б. Пастернака.

8

Лиззи Борден (1860–1927) стала известна благодаря судебному процессу, она обвинялась в убийстве отца и мачехи, но была оправдана из-за недостатка доказательств.

9

Гарольд Макмиллан (1894–1986) – английский аристократ, политик-консерватор, был премьер-министром Великобритании с 1957 по 1963.

10

Дом Фармли – резиденция премьер-министра Ирландии, в которой принимают высокопоставленных гостей.

11

Серия детских детективов английской писательницы Энид Блайтон (1897–1968).

12

Хоут-Хэд – живописный полуостров к северу от Дублина с впечатляющими пейзажами; Дун-Лэаре – пригород Дублина со множеством достопримечательностей, среди самых популярных – маяк на восточном пирсе.

13

Шон Лемасс (1899–1971) – политик, премьер-министр Ирландии с 1959 по 1966 г.; Шон Томас О'Келли (1882–1966) – политик, президент Ирландии с 1946 по 1959 г.

14

Констанция Маркевич (1868–1927) – ирландская суфражистка, придерживалась социалистических взглядов, выступала за независимость Ирландии.

15

Майкл Коллинз (1890–1922) – ирландский революционер, участвовал в Пасхальном восстании 1916 г., подписал англо-ирландский договор, давший Ирландии независимость и одновременно расколовший страну на Ирландию и Северную Ирландию и положивший начало гражданской войне, в которой Коллинз и погиб; «голубые рубашки» – члены ирландской фашистской организации АСА, носили униформу светло-синего цвета.

16

Джеймс Диллон (1902–1986) – лидер партии Финне Гэл на рубеже 1950–1960 гг.

17

Лоуренс Аравийский (Томас Эдвардс Лоуренс, 1888–1935) – британский военный, дипломат и путешественник по Ближнему Востоку.

18

Арма, Тирон, Фермана – графства в Северной Ирландии, считались оплотом ирландских националистов.

19

Чарльз Лоутон (1899–1962) – англо-американский актер, лауреат премии «Оскар», обладатель очень массивного телосложения и мягкого, наивного лица.

20

Альма Коган (1932–1966) – английская эстрадная певица, в начале 1960-х была очень популярна; Дорис Дэй (р. 1922) – американская певица и киноактриса, одна из главных звезд описываемой эпохи.

21

«Маленькая мисс Маффет» – известная британская потешка, впервые упоминается в начале XIX века. Девочка Муфта (muffet, англ.) присела, чтобы полакомиться творогом, но, увидев паука, умчалась прочь.

22

Джованни Антонио Бацци (1477–1549) по прозвищу Содома – выдающийся художник итальянского Возрождения.

23

Первый, частично автобиографический роман Джеймса Джойса (1882–1941). ирландского писателя и поэта.

24

Эдна О'Брайен (р. 1930) – ирландская писательница, ее дебютный роман «Деревенские девчонки» (1960) нарушил табу на тему сексуальности. Книгу запретили в Ирландии, ее проклинали с церковных амвонов, ритуально сжигали; молодая писательница была вынуждена покинуть Ирландию.

25

Элизабет Гаскелл (1810–1865) – английская писательница Викторианской эпохи.

26

Силла Блэк (1943–2015) – британская певица и телеведущая, чрезвычайно популярная в 1970-1980-х; Мик Джаггер (р. 1943) – рок-музыкант, вокалист «Роллинг Стоунз»; Теренс Стэмп (р. 1938) – английский актер, расцвет которого пришелся на 1960-1970-е; Кингсли Эмис (1922–1995) – классик английской литературы.

27

Британская историческая драма (1966, реж. Ф. Циннеманн) о конфликте между Томасом Мором и королем Генрихом VIII. Суд приговорил Мора к казни на основе ложного свидетельства законника Ричарда Рича.

28

Самая крупная река Ирландии, водораздел между востоком и западом страны.

29

Мелодраматический мюзикл (1956, реж. Ч. Уолтерс) с Бингом Кросби, Грейс Келли и Фрэнком Синатрой.

30

Психологическая драма (1961, реж. Э. Казан) о любви старшеклассников в маленьком пуританском городке. Католики сочли фильм слишком бесстыдным, режиссеру даже пришлось вырезать одну сцену. Натали Вуд к тому времени была уже большой звездой, а для Уоррена Битти фильм стал началом блестящей кинокарьеры.

31

Криминальный фильм (1971) Уильяма Фридкина, классика жанра.

32

Классический фильм ужасов (1971. реж. У. Фридкин).

33

Райан О'Нил (р. 1941) – американский актер, снялся во множестве фильмов, ставших со временем классикой, обладатель неподражаемой улыбки.

34

Томми Доэрти (р. 1928) как футболист и тренер особых успехов не добился, но тем не менее считается футбольной легендой – в основном благодаря своей телевизионной карьере. Уже несколько десятков лет он выступает экспертом, с неподражаемым юмором оценивая британский футбол.

35

Мистер Кроу – персонаж кукольного шоу на телевидении. Мистер Кроу живет в «часах с кукушкой», крайне саркастичен и обладает бритвенным чувством юмора.

36

Ноэль Кауард (1899–1973) – английский драматург, актер, музыкант, режиссер.

37

«Волосы» (1967) – психоделический мюзикл, классика эпохи хиппи.

38

Джон Макгаэрн (1934–2006) – крупнейший ирландский писатель второй половины XX века; роман «Тьма» (1965) был запрещен в Ирландии за откровенные сексуальные сцены, писатель потерял работу и был вынужден покинуть страну.

39

Пит Бест (р. 1941) – британский рок-музыкант, первый барабанщик «Битлз» (1960–1962), по одной из версий считается, что Бест был выдворен из группы за слишком эффектную внешность, благодаря которой он заметно выделялся. Сольная карьера у него не сложилась.

40

Эрнест Геблер (1914–1998) – ирландский писатель чешского происхождения, был женат на писательнице Эдне О'Брайен, но, когда та достигла серьезной известности, брак их распался. Джеймс Патрик Данливи (1926–2017) – классик ирландской и американской литературы, постмодернист, яркий представитель «школы черного юмора».

41

Морин О'Хара (1920–2015) – ирландская актриса, много снимавшаяся в голливудских вестернах, часто ее партнером был Джон Уэйн.

42

Микки Руни (1920–2014) – американский характерный актер, был очень любим в роли деревенского паренька Энди Харди из сентиментальных комедий о жизни провинциальной Америки.

43

Дебби Харри (р. 1945) – американская певица и актриса, вокалистка знаменитой рок-группы «Блонди». Ханс «Руди» Гигер, швейцарский художник и модельер, написал ее портрет для сольного альбома, на котором она наполовину человек, наполовину механизм. Футболки с этим портретом популярны и поныне.

44

Петер ван Пельс – друг Анны Франк, семья которого скрывалась на одном чердаке с ее семьей.

45

Бо Дерек (р. 1956) – американская фотомодель и актриса, известная своей коллекцией антипризов «Золотая малина» за худшие роли.

46

Кристофер Ишервуд (1904–1986) – английский писатель, самый известный роман – «Прощай, Берлин», основанный на автобиографической истории. В 1970-х годах писатель стал борцом за признание прав сексуальных меньшинств.

47

Крупный политический скандал в США, разгоревшийся в конце 1986 г., когда стало известно, что сотрудники президентской администрации организовали тайные поставки вооружения в Иран, нарушив эмбарго.

48

Классик американской литературы Гор Видал (1925–2012) был одним из сценаристов фильма «Бен-Гур» (1959. реж. Л. Уоллес), исторической драмы о противостоянии бывших друзей Иуды Бен-Гура и римского трибуна Мессалы; за роль Бен-Гура актер Чарлтон Хестон получил премию «Оскар».

49

Рок Хадсон (1925–1985) – американский актер, олицетворявший американскую мужественность; долгие годы он скрывал свою гомосексуальную ориентацию; стал одним из первых в череде знаменитостей, умерших от СПИДа.

50

Комедия Вуди Аллена (1987) о времени, когда властвовало радио, – о 1930-1940-х годах.

51

«Шум и ярость» – роман Уильяма Фолкнера (1929). «Правила виноделов» – роман Джона Ирвинга (1985).

52

Фильм режиссера Э. Лайна (1987) с Майклом Дугласом и Гленн Клоуз в главных ролях – история преследования мужчины роковой женщиной.

53

Мюстик – маленький остров в составе Малых Антильских островов, который в 1960-е стал частным владением и курортом для богатых людей.

54

Американская диско-группа, названная в честь нью-йоркского района Гринвич-Виллидж, ставшего в конце 1970-х центром активности сексуальных меньшинств в городе. Их хит Y. M. C. A. стал гимном гей-движения в Америке.

55

Персонаж романа Ч. Диккенса «Большие надежды»; жених бросил мисс Хэвишем прямо во время свадьбы, до самой смерти она продолжала ходить в подвенечном наряде, оставив в доме все так, как было в день свадьбы.

56

Бой Джордж (Джордж Алан О'Дауд, р. 1961) – английский музыкант, с юности не скрывал своей ориентации, его сценические наряды были одновременно эпатажны и комичны. Дэвид Норрис (р. 1944) – ирландский правозащитник и политик. Стал известен после кампании по отмене закона, определяющего однополые отношения как уголовное преступление, но также видный член Ирландской церкви.

57

Роберт Эммет (1778–1803) – ирландский национальный герой, в 1803 году возглавил восстание против Британии, был схвачен и казнен. Джеймс Коннолли (1868–1916) – ирландский революционер, один из организаторов Пасхального восстания в 1916 г., пойман и казнен британскими властями. Патрик Пирс (1879-I916) – ирландский поэт, один из лидеров Пасхального восстания, также казнен.

58

Лестер Пигготт (р. 1936) – знаменитый английский жокей, многократный победитель самых престижных скачек. В 1987 г. был приговорен к трем годам тюрьмы за мошенничество с налогами.

59

Боно (Пол Дэвид Хьюсон, р. 1961) – ирландский рок-музыкант, лидер группы U2.

60

Британский телесериал, стартовавший в 1960 г. и прекративший свое существование в 2012-м.

61

Мелодрама (1985) режиссера К. Айвори, героиня в начале XX века путешествует по Италии.

62

Джеффри Арчер (р. 1940) – британский писатель и политик-консерватор, был осужден на четыре года за лжесвидетельство.

63

Разводы в Ирландии разрешили лишь в 1996 г., для этого пришлось изменить Конституцию страны, провести референдум и выпустить специальный закон.

64

Песня Алекса Норта и Хая Зарета, вопрос про исполнение риторический – кто ее только не исполнял, от Элвиса Пресли до постпанковой группы The Smashing Pumpkins.

65

Имеется в виду Берти Ахерн – премьер-министр Ирландии с 1997 по 2008 г.

66

«Бойзон» (Boyzone) – ирландский бой-бэнд, в конце 1990-х едва ли не самые популярные в Ирландии и Британии поп-исполнители.

67

Джон Мейджор (р. 1943) – премьер-министр Великобритании с 1990 по 1997 г., политический наследник М. Тэтчер.

68

«Уэстлайф» (Westlife) – популярный на рубеже веков ирландский бой-бэнд, популярность группы ограничилась Ирландией и Британией, в остальном мире осталась не слишком известной.

69

Брей – город в 20 км от Дублина, излюбленное место дублинцев для поездок в выходные; городки Гори и Арклоу находятся примерно в сотне километров от Дублина.

70

В 2008 г. в Ирландии назрели финансовые проблемы, в 2009 г. крупнейший банк страны Anglo Irish Bank оказался на грани краха, для его спасения правительству пришлось потратить почти 28 млрд евро, Ирландия буквально рухнула в долговой кризис, из которого пытается выбраться и поныне.

71

Комедийная мелодрама (1950) режиссера В. Минелли, главную роль сыграла Элизабет Тейлор, популярность которой только-только начала набирать силу.

72

«Джеварды» – ирландский поп-дуэт близнецов Джона и Эдварда Граймс (название дуэта составлено из имен братьев).

73

Лиам Нисон (р. 1952) – ирландский актер, много снимался в боевиках, где играл спецагентов.

Content

Джон Бойн
Незримые фурии сердца
Роман

Часть первая Позор

1945 Кукушка в гнезде

Добрые люди Голина

Билет в один конец

Неподалеку от Баллинколлига

Три утенка

Квартира на Четэм-стрит

Может, журналистом

Собеседование в Дойл Эрен

Постой продлен

Буфет

План

Нападение

1952 Пошлая популярность

Девочка в бледно-розовом пальто

Джулиан

Большая любовь

Доколе вы будете налегать на человека?

Идеальная семья

Остров Лесбос

Налоговый инспектор

1959 Тайна исповеди

Новый сосед по комнате

Депутат от дублинского Центрального округа

Правое ухо Макса

Малолетний преступник

Выкуп

Обычные пристойные грехи

1966 В террариуме

Как мягкие подушки

Большое съеживание

Народ глазеет у ворот

В Ирландии гомосексуалистов нет

Дабы не вспыхнула вся машина

Маффеты

Падение Горацио

1973 Обуздание дьявола

Некоторые мамочки на них западают

Алиса

Семь слов

Знак

Любить другого человека

Чокнутый голый мужик

Часть вторая Изгнание

1980 В архив

У реки Амстел

Выбираясь из дерьма

На улице Рокин

Гнев изгнанника

Бастиан

Игнац

Нежданный гость

Времена рабства

Корабль, проплывающий меж двух башен

1987 Пациент № 741

Пациент № 497

Три типа лжи

Пациент № 563

Эмили

Пациент № 630

Кто такой Лиам?

Последняя ночь

Центральный парк

Часть третья Покой

1994 Отцы и дети

Из этих

Тюрьма Джой

Два бара

Свидание

Настоящий Эвери

2001 Фантомная боль

Марибор

Самолеты

Глупости

Джулиан Второй

Горбунья-монашка из общины редемптористов

2008 Серебряный серфер

Аквааэробика с Алехандро

Кеннет

Голин

Эпилог

2015 В открытом море

Дартмут-сквер

Да или нет

Новая Ирландия

Примечания