Лоретта Чейз

Недоступная и желанная

Loretta Chase

THE LAST HELLION

© Loretta Chekani, 1998

© Перевод. А.М. Фроловский, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

Пролог

Лонглендз, Нортхэмтоншир

Сентябрь, 1826 г.

Родовое имя герцога Эйнсвуда было Мэллори. Геральдические исследования сходятся на том, что предки его прибыли из Нормандии в двенадцатом веке и обосновались в Англии вместе с еще несколькими семействами, представителей которых также называли Мэллори. Этимологически это слово сродни такому понятию, как «несчастье» или «неудача». Но если судить по ранней истории семейства Эйнсвудов, то наиболее точным переводом их родового имени было бы «Беда», причем именно так – с большой буквы. Одни предки герцога жили долго, другие совсем немного. Тем не менее судьба каждого из них была нелегкой из-за постоянных проблем, связанных с их нравом. Все они не могли обойтись без проказ, зачастую отнюдь не безобидных, и порой совсем диких выходок, дурная слава о которых распространялась далеко за пределы их владений. Такова уж была их натура.

Однако времена меняются, а вместе с ними и люди. Начали меняться, приспосабливаясь к спокойной, мирной жизни, и представители этого мятежного рода.

Особенно преуспел в этом скончавшийся десять лет назад четвертый герцог Эйнсвуд. Будучи последним представителем своего поколения в роде Мэллори, этот старый распутник с годами сумел прослыть весьма респектабельным джентльменом и сделать так, что представители семейства стали заслуженно считаться людьми вполне уважаемыми и даже целомудренными.

Правда, имелось одно исключение – единственный сын младшего брата четвертого герцога. Вир Эйлуин был последним из Мэллори, полностью унаследовавшим от далеких предков пристрастие к безумствам. Более шести футов роста, он был самым высоким, самым красивым и при этом самым необузданным из всех представителей семейства. От отца Вир унаследовал прекрасные густые волосы цвета спелого каштана и темно-зеленые глаза, излучающие те самые лихость и зов греха, перед которыми на протяжении веков не смогло устоять бесчисленное множество женщин разных поколений и возрастов. Сам Вир в свои тридцать два года меру греха, допускавшуюся не самым строгим общественным мнением для молодого мужчины, перекрыл с лихвой и останавливаться не собирался.

В данный момент путь его лежал через большой лес поместья Лонглендз – загородной резиденции герцогов Эйнсвудов, – а целью прогулки являлась расположенная в ближайшей деревушке таверна «Заяц и голубка». Дорогу Вир скрашивал, насмешливо напевая баритоном текст англиканской заупокойной молитвы на мотив баллады весьма фривольного содержания.

За последние десять лет Виру приходилось так часто выслушивать похоронную службу, что он выучил ее наизусть от самой первой строфы «Я есмь воскресение и жизнь» до заключительного «Аминь».

«Поскольку Богу Всемогущему, – раздавалось по округе, – по великой милости Своей было угодно забрать душу нашего брата…»

На слове «брата» пение оборвалось. Вир замер, ощутив, как непроизвольно напряглись широкие плечи, сдерживая конвульсивные подергивания, сотрясающие его могучее тело. Он уперся рукой в ствол ближайшего дерева, скрипнул зубами, плотно закрыл глаза и постарался ослабить очередной приступ раздирающего сердце горя. Вир напомнил себе, что за последние десять лет это были далеко не единственные похороны близких и что он уже пролил достаточно слез за семь дней, прошедших с последнего вздоха кузена Чарли, пятого герцога Эйнсвуда.

Чарли лежит сейчас в склепе вместе с другими родственниками, души которых «было угодно забрать» Всемогущему Богу за десятилетие, ставшее для их семейства временем почти непрерывных похорон. Началось с кончины четвертого герцога, в девять лет заменившего Виру отца. Затем смерть поочередно унесла братьев Чарли, их сыновей и вдов, скончались несколько незамужних родственниц, покинули этот мир жена Чарли и их старший сын.

Однако, несмотря на столь обширный список потерь, именно последние похороны произвели на Вира особенно тяжелое, почти невыносимое впечатление. Дело не только в том, что он любил Чарли больше всех остальных Мэллори. Чарли был одним из трех человек на всем свете, к которым Вир относился действительно как к братьям. Двое других – это Роджер Барнес, виконт Уорделл и Себастьян Баллистер, четвертый маркиз Дейн. Последнего, мрачного гиганта, более известного по прозвищу Лорд Вельзевул, даже родственники считали позором рода Баллистеров и темным пятном на их славном гербе. Дейн и Уорделл были постоянными приятелями во всех небезызвестных приключениям со времен учебы в Итоне. Однако Уорделл погиб в пьяной драке на конном дворе шесть лет назад, а Дейн несколько месяцев спустя махнул на континент и, похоже, навсегда решил обосноваться в Париже.

Ни одного из друзей рядом с ним теперь не было. Что касается родственников, то, помимо самого Вира, остался лишь один представитель мужского пола основной ветви Мэллори – младший сын Чарли девятилетний Робин, шестой герцог Эйнсвуд.

Чарли оставил после себя еще и двух дочерей. К людям, учитывающим женщин в родословном древе, Вир никак не относился, и факт этот достоин упоминания лишь в виду завещания. В нем Чарли назначал Вира, как ближайшего взрослого родственника-мужчину, опекуном своих детей. Опекунство это, конечно, не требовало каких-то конкретных действий. Члены семьи восприняли возложение этой обязанности на последнего Мэллори-озорника как дань традициям, не более того. Все они, включая самого Чарли, слишком много знали о характере и поведении Вира, чтобы доверить ему воспитание невинных детей. Никто не сомневался, что этим займется одна из замужних сестер Чарли.

Другими словами, изначально предполагалось, что звание опекуна будет для Вира чисто номинальным. Сам он даже толком не взглянул на своих подопечных за все семь дней, прошедшие с тех пор как он приехал в Лонглендз. Приехал, надо сказать, как раз вовремя, чтобы успеть проститься с Чарли.

А вообще все происходящее до ужаса напоминало то, что напророчил десять лет назад перед своей смертью дядюшка сидящему у его постели Виру. «Я видел это, видел, как они собрались вокруг меня, – рассказывал он. – Они ходили взад и вперед, входили и выходили. Несчастные. Помнишь у Иова? “Как цветок, он выходит и опадает…”. Двое моих братьев “опали” еще задолго до твоего рождения. Затем твой отец. А сегодня я видел их, моих сыновей: Чарльза, Генри и Вильяма. – Был ли это просто бред умирающего? – “… как тень, и не останавливается”. Я видел их всех, все они тени. Что это значит, парень?»

Вир тогда подумал, что старик потихоньку теряет рассудок. Сейчас он понимал куда больше.

Да уж. Все они тени.

– Все сходится, черт побери, – пробормотал Вир, резко отстраняясь от дерева. – Будь проклято твое пророчество, дядюшка!

С этими словами он вернулся к прежнему занятию: пошел вперед, еще громче распевая молитву на неподходящий мотив и время от времени поднимая глаза к небу. Хорошо знающий Вира человек, увидев его в этот момент, сразу же понял бы, что тот попросту дразнит Всевышнего точно так же, как часто дразнил своих приятелей. Вир Мэллори, как обычно, искал беду на свою голову и был готов потягаться с самим Господом.

Ответной реакции, однако, не последовало. Кощунственная молитва, распеваемая искателем приключений, уже заканчивалась, а от Провидения не последовал ни удар молнии, ни хотя бы какой-нибудь менее заметный знак недовольства. Вир уже собрался было перейти к последнему из того, что помнил из богослужебных текстов – краткому коллекту[1], как вдруг услышал за спиной треск ломающихся ветвей и шорох листвы под чьими-то торопливыми шагами. Он повернулся… И увидел призрак.

Нет, конечно же он увидел не привидение, а сына покойного. Это был Робин, такой же светловолосый и болезненно худой, как его отец, с такими же глазами цвета морской волны. Проницательного взгляда этих глаз Вир не мог вынести при жизни Чарли, но этого так не хватало ему сейчас.

Мальчик бежал прямо на него, поэтому улизнуть было уже невозможно. Собственно, прятаться Вир и не собирался, однако при виде Робина он неожиданно ощутил острый приступ скорби и, к пущему своему стыду, злости. Да, его душило негодование из-за того, что этот мальчик жив, а его отец ушел навсегда, и побороть это чувство Вир никак не мог.

Он смотрел на мальчишку, стиснув зубы. Приветливым этот взгляд назвать было никак нельзя, что заставило Робина остановиться и сделать несколько шагов назад. Лицо мальчика покраснело, глаза сверкнули. И вдруг, опустив голову, он бросился на Вира и боднул обескураженного опекуна в живот.

Хотя живот Вира, как и другие части его мускулистого тела, был не многим мягче, чем колода для колки дров, парнишка не только продолжил бодаться, но и усилил атаку с помощью кулаков. Учитывая разницу в возрасте, габаритах и весе, бешеные усилия юного герцога напоминали попытки сумасшедшего Давида свалить Голиафа. Ни за одним из Мэллори новых цивилизованных поколений не значилась способность к подобным неспровоцированным, отчаянным и практически безумным действиям. Однако Вир цивилизованным Мэллори не был. Он это знал и ничего не мог с этим поделать. Вир стоял на месте, позволяя Робину осыпать себя не наносящими никакого вреда ударами, и вспоминал, что точно так же стоял много лет назад дедушка Робина, когда его яростно пинал сам незадолго до этого осиротевший Вир. Душившая его тогда злость на свое бессилие мешала думать. Только и оставалось, что расплакаться. Но об этом в тех обстоятельствах не могло быть и речи.

Как и в свое время Вир, Робин не переставая колотил маленькими кулачками стоявшего, будто столб, взрослого мужчину, пока окончательно не выбился из сил. Руки его обвисли, и он, тяжело дыша, опустился на землю.

Глядя на эту умилительную картину, Вир тщетно попытался вызвать в себе злость и раздражение, которые испытывал всего мгновение назад. Он попробовал внушить себе, что следует послать этого мальчишку к черту и уж, по крайней мере, не пытаться что-то сделать для него, но вдруг понял, что не сможет даже просто уйти. Перед ним был сын Чарли, причем, судя по всему, доведенный до отчаяния. Ведь чтобы разыскать своего беспутного дядюшку, пареньку потребовалось ускользнуть из-под бдительного наблюдения родственников и слуг и не побояться одному отправиться в темный лес. Что толкнуло его на столь отчаянный поступок, неизвестно. Однако совершенно ясно, что сам Робин связывал с ним что-то, чего сам Вир не знал.

Он подождал, пока дыхание Робина восстановилось и вошло в нормальный ритм, затем помог ему подняться.

– Видишь ли, ты не должен приближаться ко мне ближе чем на милю, – сказал Вир. – Я дурно влияю на окружающих. Кто угодно тебе об этом скажет. Спроси хотя бы своих тетушек.

– Они все плачут, – проворчал Робин, опустив глаза на свои разбитые ботинки. – Без конца плачут. И говорят со мной мягко, как с маленьким.

– Да, это ужасно, – согласился Вир, нагибаясь, чтобы поднять куртку мальчика.

Робин посмотрел на него… посмотрел глазами Чарли, только более молодыми и доверчивыми. В своих глазах Вир неожиданно ощутил легкую резь. Вир выпрямился, прочистил горло и произнес:

– Я собираюсь уехать от них. Думаю отправиться… ээ… в Брайтон. – Он остановился, молча обозвав себя идиотом за неожиданную выдумку. Однако ведь именно к нему пришел этот мальчик, и отец этого мальчика ни разу не оставлял его в трудной ситуации. Конечно, пока был жив. – Хочешь поехать со мной? – спросил Вир.

– В Брайтон?

– Я же сказал.

Устремленные на него глаза, такие наивные, заблестели.

– Туда, где Павильон, да?

Вир подумал, что грандиозность архитектурной фантасмагории, известной как Королевский Павильон, была под стать представлению Георга IV о загородных резиденциях восточных монархов и действительно стоила того, чтобы на нее посмотреть.

– Когда я последний раз был в Брайтоне, Павильон там, вроде, стоял, – сказал Вир вслух и пошел в сторону дома.

Подопечный немедленно последовал за ним почти бегом, стараясь приспособиться к широким шагам опекуна.

– Павильон такой же чудесный, как на картинках, дядя Вир? Правда, что он похож на дворец из «Тысячи и одной ночи»?

– Думаю начать сборы прямо завтра утром, – сказал Вир. – Чем скорее уедем, тем быстрее ты сам сможешь ответить на свой вопрос.

Если бы это зависело от Робина, то отъезд состоялся бы прямо в сию минуту, если бы от его тетушек и их мужей, то он бы вообще никогда не уехал. Но Вир все решил сам и, как он заявил родственникам чуть позже, не собирался ни с кем обсуждать свое решение: ребенок официально находится под его опекой, а следовательно, ему не требуется чьего-либо разрешения, чтобы отвезти Робина хоть в Брайтон, хоть в Бомбей, если, конечно, этого пожелает сам мальчик.

Робин выразил свое отношение молча, хотя без шума не обошлось. В один прекрасный момент дом сотрясли глухие удары. Члены семьи выскочили из гостиной, где шли переговоры, как раз вовремя: юный герцог волочил свой дорожный саквояж по главной лестнице, а затем через просторный холл в переднюю.

– Теперь видишь? – обратился Вир к Доротее, младшей сестре Чарли, громче и дольше других протестовавшей против отъезда Робина. – Робин ждет не дождется, когда уедет отсюда. Вы чертовски скучные люди, по крайней мере многие из вас. Ваши слезы, приглушенная речь, траурный креп и бомбазин – вот что его здесь окружает. И это пугает парня. Все мрачно, а взрослые постоянно плачут. Вот Робин и хочет уехать со мной, потому что я большой и шумный. Потому что я могу распугать всех чудищ. Неужели ты не понимаешь?

Поняла Доротея или нет, но она уступила. Остальные последовали ее примеру. В конце концов, речь шла всего о нескольких неделях. Даже Вир Мэллори не способен необратимо извратить моральные устои ребенка за столь малый срок.

Вир совсем не собирался растлевать мальчика и был твердо намерен вернуть его в Лонглендз не позже чем через две недели. Он был уверен, что не сможет заменить Робину отца, поскольку совсем не подходил для этой роли. Жены у него не было, и связывать себя узами брака Вир не собирался. Зачем ему жена, которой придется только тем и заниматься, что пытаться сгладить своей мягкостью и всяческими женскими штучками его грубость и неотесанность? Штат слуг Вира состоял из одного человека – камердинера Джейнеса, из которого нянька, как из страдающего дурным пищеварением дикобраза. К тому же «штат» этот вместе со своим хозяином со времен отъезда из Итона не имел постоянного обиталища. Короче говоря, у Вира не имелось никаких условий для воспитания ребенка, особенно если учесть, что ребенок этот носил громкий титул герцога.

И тем не менее, запланированные две недели как-то незаметно растянулись на месяц, а затем и еще на один. Из Брайтона Вир с Робином отправились в Беркшир, а оттуда в Долину Белой Лошади, чтобы осмотреть знаменитое изображение, сделанное на склоне мелового холма в доисторические времена. Естественно, что там они решили посетить Стоунхендж и поехали на запад, осмотрев по пути достопримечательности Вест Кантри, за чем последовала поездка на побережье с исследованием пещер контрабандистов, расположенных на всем пути до мыса Лэндз-энд. Осень, становясь все более холодной, незаметно сменилась зимой, которая, в свою очередь, перешла в весну.

Через какое-то время стали приходить письма от Доротеи и других родственников с вежливыми, но весьма прозрачными намеками. Суть их сводилась к тому, что образование Робина не терпит легкомысленного и безразличного отношения, что сестры скучают по нему и, чем дольше мальчик будет странствовать, тем труднее будет осесть там, где ему предназначено жить. Это было правдой. Вир сам неоднократно говорил себе: Робину необходимы настоящая семья и настоящий дом. К тому же Вир начал понимать, что ему с каждым днем все труднее расстаться с мальчиком, труднее вернуть его в Лонглендз.

Однако именно так Вир и должен был поступить, тем более что усадьба, как выяснилось по приезде, была теперь совсем не мрачной, как раньше. Доротея и ее муж жили там постоянно вместе с сестрами Робина и своими детьми. В доме вновь зазвучали детские песенки и смех, и Вир должен был признать, что, несмотря на наличие в соответствии с традицией крепа, черных рамок и бомбазина, обстановка в Лонглендзе становилась все менее траурной. Было очевидно и то, что сам Вир уже сделал все, что должен был сделать. Вне всякого сомненя, он сумел разогнать чудищ, мучивших мальчика. За пару часов тот сумел сблизиться со своими кузенами – сыновьями Доротеи, и они вместе принялись дразнить девочек. В общем, когда пришло время прощаться, в Робине не чувствовалось ни малейших признаков страха или растерянности. Он не проявил своего взрывного характера ни грубостью, ни тем более пинками, наоборот, с удовлетворением воспринял обещание опекуна приехать вновь в конце августа к его десятому дню рождения и, в свою очередь, обещал добросовестно писать письма, затем повернулся и побежал к кузенам разыгрывать битву при Азенкуре.

Вир, однако, вернулся задолго до дня рождения. Не прошло и трех недель с отъезда из Лонглендза, как он снова помчался туда.

Шестой герцог Эйнсвуд заболел дифтерией!

Эта болезнь была еще мало изучена. Первое серьезное ее описание опубликовали во Франции только лет пять назад. Единственное, что было понятно и не оспаривалось никем: дифтерия очень заразна. Сестры Чарли умоляли Вира не подходить к больному, мужья их пытались остановить его силой. Однако он был гораздо крупнее любого из них, а учитывая ярость, которая в тот момент его обуревала, удержать Вира не смог бы и отряд солдат.

Подобно всесокрушающей буре, он взмыл вверх по главной лестнице, промчался по холлу, ворвался в комнату больного и прогнал испуганную сиделку. Заперев дверь, Вир присел около кровати и осторожно взял худенькую ослабевшую руку подопечного в свою руку.

– Все нормально, Робин, – сказал он. – Я здесь, и я поборюсь за тебя. Не беспокойся и предоставь это мне. Слышишь меня, парень? Гони прочь эту мерзкую хворь, доверь мне схлестнуться с ней. Я сумею с ней справиться. Ты знаешь, что сумею.

Холодная маленькая рука лежала неподвижно на огромной теплой ладони.

– Ты брось это… Пожалуйста, – потребовал Вир, борясь с подступающими слезами и загоняя вглубь предчувствие беды. – Тебе слишком рано, Робин, пойми. Твоя жизнь еще только началась. Ты видел лишь крошечную часть из того, что должен увидеть и узнать.

Веки юного герцога дрогнули и приподнялись. В глазах блеснуло что-то похожее на понимание, на губах мелькнула призрачная улыбка. Затем глаза снова закрылись.

Больше никакой осмысленной реакции на усилия Вира не наблюдалось. Он не останавливаясь разговаривал с Робином, просил и молил, сжимал и разжимал руку мальчика. Но извлечь болезнь из его тела и переложить в свое он не мог. Как и много раз ранее, ничего иного не оставалось, кроме как наблюдать и ждать. На этот раз ожидание было недолгим, пожалуй, самым коротким из всех, какие пришлось пережить Виру и, безусловно, самым тяжелым.

Менее чем через час, когда сумерки были поглощены тьмой ночи, жизнь мальчика выпорхнула из его тела и растворилась…

Глава 1

Лондон, 27 августа, среда 1887 год

– Я засужу их, – прорычал Ангус Макгоуэн. – Имеются же законы против клеветы в этом королевстве! А если это не клевета, то я вонючее бычье яйцо!

Огромная черная мастифиха, дремлющая у редакторского кабинета, подняла голову и удивленно посмотрела кроткими глазами сначала на Макгоуэна, а затем на свою хозяйку. Убедившись, что последней ничего не угрожает, собака вновь положила голову между лап и закрыла глаза.

Хозяйка, двадцативосьмилетняя Лидия Гренвилл, смотрела на Макгоуэна столь же бесстрастным взглядом. Эта девушка с золотистыми волосами, голубами глазами и ростом, на несколько дюймов меньше шести футов, была не из тех, кого легко смутить. Ее чувствительность к подобным вещам была примерно такой же, как у валькирий или амазонок. Столь же сильным и быстрым, как у этих мифических воительниц, было ее тело. При этом последние эпитеты полностью подходили и к ее уму.

Когда Макгоуэн с шумом швырнул объект своего раздражения на стол, она лишь подняла на него совершенно спокойные глаза.

Объектом взрыва явился последний номер «Белвезер ревю», где, как и в предыдущем, на первой странице размещалось несколько колонок с нападками на очередное журналистское достижение Лидии:

«Та, что скрывается под именем леди Грендель, снова нанесла через “Аргус” вредоносный удар ничего не подозревающей публике, извергнув новое ядовитое облако в атмосферу, и без того уже густо насыщенную ее ядовитыми испарениями. Жертвы ее, еще не оправившиеся от предыдущих атак на их благородные чувства, вновь брошены в бездну деградации, порожденную смрадными флюидами заживо гниющих порочных существ. Брошены одной из тех, кого с трудом можно отнести к человеческим существам – уж слишком они напоминают хищников. То, что она сделала предметом своих выступлений, та напоминающая кучу экскрементов какофония рассуждений о жалости не позволяют нам именовать ее иначе как монстром Аргуса[2] в юбке…»

На этом месте Лидия прекратила чтение.

– Он полностью потерял контроль над логикой и стилем изложения, – сообщила она Ангусу. – Однако человек не может быть осужден только за то, что не владеет пером. Равно как и за отсутствие оригинальности. Насколько я помню, первым произвело меня в монстры «Эдинбургское обозрение», окрестив Беовульфом. Что касается имени леди Грендель[3], я в любом случае не думаю, будто кто-то обладает монополией на его использование.

– Это недопустимый выпад! – выкрикнул Ангус. – В следующих абзацах он переходит к прямым оскорблениям и утверждает, что внимательное изучение твоего прошлого привело бы… Доказало бы…

– Несомненно, объяснило бы причину более чем странной симпатии мегеры-Аргуса к древней профессии, которая, как говорится, неразрывно связана с пороком и растлением, – зачитала вслух Лидия.

– Клевета! – закричал Ангус, ударив кулаком по столу.

Мастифиха вновь подняла глаза, хрипло вздохнула и снова погрузилась в дремоту.

– Он всего лишь утверждает, что я была проституткой, – уточнила Лидия. – Харриет Уилсон[4] была настоящей шлюхой, однако ее книги до сих пор пользуются популярностью. Если бы мистер Белвезер обличил ее в печати, она бы и вовсе заработала целое состояние. Он и его ребята, вне всякого сомнения, помогают нам в наших делах. Предыдущий тираж «Аргуса» был распродан за сорок восемь часов. Сегодняшний номер уйдет до вечернего чаепития. С тех пор как литературная периодика начала нападать на меня, наши продажи утроились. Вместо того чтобы подавать в суд на Белвезера, вам следовало бы написать благодарственное письмо и пожелать ему новых успехов.

Ангус опустился в стоящее за его столом кресло.

– У Белвезера есть друзья в Уайтхолле, – проворчал он. – И в министерстве внутренних дел у него тоже водятся приятели, которые расположены к тебе далеко не дружелюбно.

В том, что в кругах, близких к министерству внутренних дел, некоторые ее идеи многим пришлись не по душе, Лидия не сомневалась. Уже в первой из двух серий своих статей, посвященных бедственному положению молодых жриц любви, она предложила легализовать проституцию. Это дало бы властям возможность лицензировать эту сферу деятельности и тем самым контролировать ее, как, например, это происходит в Париже. Схема регулирования, о которой шла речь, способствовала бы уменьшению числа случаев издевательств над женщинами.

– Пиль[5] должен быть мне благодарен, – сказала Лидия. – Мои идеи кажутся многим столь ужасными, что его предложение относительно службы столичной полиции представляется на их фоне более чем умеренным и благоразумным. Ведь это те самые люди, которые вопили о тайном заговоре с целью загнать Джона Булля[6] под пяту тирании. Да уж, тирания, – пожала плечами Лидия. – Да имей мы настоящую полицию, эта злодейка давно уже была бы арестована.

Определение «злодейка», безусловно, относилось к Коралии Бриз. За шесть месяцев, прошедших со времени ее приезда с континента, эта женщина успела снискать славу самой наглой и жесткой бандерши Лондона. Работающие на нее девушки соглашались рассказать свои истории только при условии, что Лидия не станет раскрывать имя их хозяйки. Впрочем, обнародование имени владелицы публичного дома вряд ли могло существенно помочь делу правосудия. Уход от внимания властей был для организаторов этого бизнеса той игрой, где они не знали равных. Они меняли имена так же часто и легко, как в свое время это проделывал отец Лидии, чтобы скрыться от кредиторов, и, подобно крысам, мгновенно перебегали из замеченной норы в следующую. Не было ничего удивительного в том, что после подобной метаморфозы на Боу-стрит не осталось и следа от интересующей Лидию бандерши и найти ее представлялось делом весьма проблематичным. Между тем в Лондоне подвизались более пятидесяти тысяч проституток, многим из которых не исполнилось и шестнадцати лет.

– Однако ты видела ее, – сказал Ангус, прерывая охвативший Лидию приступ мрачной рефлексии. – Почему ты не натравила на нее своего монстра? – кивнул он в сторону собаки.

– Ничего путного из ареста этой негодяйки выйти не могло, поскольку не нашлось бы ни одного человека, настолько смелого, чтобы дать против нее свидетельские показания, – раздраженно ответила Лидия. – Пока власти не схватят ее на месте преступления, а она чертовски осторожна, нам просто не в чем ее обвинить. Нет ни доказательств, ни свидетелей. А крошка Сьюзен в данном случае мало чем может помочь, разве что покалечить мерзавку или убить.

Сьюзен при упоминании своего имени приоткрыла один глаз.

– Но если собака по моей команде сделает это, меня посадят или вовсе повесят за нападение на человека, – продолжила Лидия. – А мне вовсе не светит быть повешенной из-за отвратительной содержательницы притона.

Она положила «Белвезер ревю» на письменный стол и взглянула на свои карманные часы. Часы эти достались ей от двоюродного дедушки Стивена Гренвилла. Он и его жена Ефимия взяли Лидию к себе, когда ей было тринадцать лет. Супруги умерли почти одновременно, с разницей всего в несколько часов. Лидия искренне любила их, но о жизни с этой безалаберной парой вспоминала без особого сожаления. В моральной распущенности, в отличие от ее отца, их никто не упрекнул. Но они были людьми поверхностными, мало воспитанными, неорганизованными и страдающими в острой форме тягой к перемене мест. Спеша отряхнуть со своих ног пыль странствий, они не успевали дождаться, когда осядет облако, поднятое их дорожными ботинками. Места, которые достигала вместе с ними Лидия, были разбросаны от Лиссабона на западе до Дамаска на востоке и находились во всех странах южного побережья Средиземного моря.

Зато сейчас она с полным правом говорила себе, что, если бы не навыки той беспокойной жизни, она ни за что не смогла бы работать с редактором, постоянно взрывающимся из-за каждой мелочи и закипающим при любом упоминании о конкурентах.

На губах Лидии появилось нечто похожее на улыбку – она вспомнила свой первый журнал, который начала делать, подражая умершей и так горячо любимой маме. Взялась она за это как раз в тот день, когда отец препоручил ее неумелому попечению Сти и Эфи.

В тринадцать лет она была почти неграмотной, и ее дневник изобиловал примерами издевательств над правописанием и преступлений против грамматики. У Гренвиллов был слуга Квит, который решил помочь девочке. Он занимался с ней историей, географией, литературой и, что особенно важно, поощрял тягу к написанию текстов. Она отблагодарила его так щедро, как могла: деньги, которые оставил ей Сти на приданое, Лидия конвертировала в пенсию для своего наставника.

Она не считала это великой жертвой. Писательство, а не замужество было предметом ее мечтаний. Поэтому Лидия, впервые в жизни не имеющая ни перед кем никаких обязательств, отправилась в Лондон. С собой она взяла копии путевых заметок, которые ей удалось опубликовать в нескольких английских и континентальных периодических изданиях, и то, что осталось от «состояния» Сти и Эфи: набор безделушек и дешевых украшений да еще маленькую монетку из какого-то драгоценного металла.

Карманные часы были единственным оставшимся у Лидии предметом, некогда им принадлежавшим. Даже после того как Ангус принял ее в штат своего издания, она не удосужилась выкупить остальные вещицы, которые вынуждена была заложить в первые месяцы жизни в Лондоне. Появившиеся деньги она предпочла тратить на более необходимое. Последним из ее приобретений были лошадь и кабриолет. Теперь Лидия могла позволить себе такую покупку, поскольку ее заработок стал более чем приличным. Она получала гораздо больше, чем могла представить, размышляя о будущей работе.

Конечно, по крайней мере год она пробавлялась подготовкой газетных заметок о пожарах, взрывах, убийствах и прочих происшествиях и несчастных случаях, получая по пенни за строчку. Однако однажды ранней весной судьба принесла ей удачу. В тот день она впервые вошла в редакцию «Аргуса», и случилось это именно тогда, когда журнал был на грани полного разорения, а его редактор Ангус Макгоуэн доведен до такого отчаяния, что готов был сделать все что угодно, даже взять на работу женщину.

– Почти полтретьего, – констатировала Лидия, опуская часы в карман юбки и возвращаясь в настоящее. – Пожалуй, я пойду. В три я должна встретиться с Джо Парвисом в устричном ресторане Пиркеса, чтобы посмотреть иллюстрации ко второй главе этого треклятого романа.

Она вышла из-за стола и направилась к двери.

– Это не мерзкие литературные критики, а твой треклятый роман принес нам удачу, – заметил Ангус.

Речь шла о романе «Фиванская роза», повествующем о приключениях героини, который публиковался в выходящем два раза в месяц «Аргусе» с мая. Только Лидия и Ангус знали, что и имя автора С. И. Сабеллтир было художественным вымыслом. И Джо Парвис не догадывался, что главы, которые он иллюстрирует, написаны Лидией. Как и все остальные, он думал, что автором является какой-то одиноко живущий холостяк. И в самых диких фантазиях художник не мог бы представить, что мисс Гренвилл, самый циничный и расчетливый репортер «Аргуса», причастна хоть к одному слову этого причудливого и ловко закрученного сюжета.

Лидия, которая терпеть не могла напоминаний о ее авторстве, остановилась и повернулась к Ангусу.

– Романтическая трескотня, – бросила она.

– Может быть, и так. Но твоя очаровательная трескотня – это то, на что подсаживаются читатели, особенно женщины, и продолжения чего они с нетерпением ждут вновь и вновь. Да, черт побери, ты даже меня поймала на этот крючок. – Он поднялся и вышел из-за стола. – Эта твоя Миранда – умная девушка. И мы с миссис Макгоуэн думаем, что этот испорченный бойкий парень должен образумиться и…

– Ангус, я предложила написать этот идиотский роман, оговорив два условия, – резко перебила его Лидия. – Первое: никакого вмешательства с вашей или чьей-либо стороны. Второе – абсолютная анонимность. – Она смерила редактора ледяным взглядом. – Если просочится хоть малейший намек на то, что автором этой сентиментальной баланды являюсь я, вы мне ответите. Аннулирую все контракты.

В ее голубых глазах появилось вдруг то особое, свойственное представителям аристократии выражение, которое приводило в трепет поколения людей более низкого происхождения.

Макгоуэн, хотя в груди его и билось львиное сердце истинного шотландца, под этим холодным величественным взглядом уподобился простолюдину. Он невольно съежился, а лицо его приняло сконфуженное выражение и залилось краской.

– Ладно, ладно. Вы правы, – робко пробормотал Ангус Макгоуэн. – Было крайне неосмотрительно с моей стороны говорить об этом здесь. Конечно, дверь достаточно плотная, но лучше не рисковать. Но вы не должны сомневаться в том, что я добросовестно исполняю взятые на себя обязательства и…

– О, не надо пресмыкаться, ради бога. Вы платите мне достаточно, – перебила Лидия редактора, направляясь к выходу. – Сьюзен, идем! – Мастифиха поднялась, Лидия взяла в руку поводок и открыла дверь. – Счастливого дня, Макгоуэн! – бросила девушка и, не дожидаясь ответа, вышла из кабинета.

– Счастливого дня, – крикнул он ей вслед, – ваше величество, – тихо добавил редактор на выдохе.

«Королева чертова, – продолжил Макгоуэн уже про себя. – Но писать эта бестия умеет, дьявол ее раздери!»

С тем, что мисс Гренвилл умеет писать, в Англии согласились бы очень многие. Значительная их часть считала при этом, что мистер С. И. Сабеллтир пишет еще лучше. Последнее как раз и пытался доказать своему господину мистер Джейнес Арчибальд, камердинер герцога Эйнсвуда.

Занимаемой должности облик Джейнеса не соответствовал совершенно. Из-за плотно сбитой крепкой фигуры, маленьких, близко сидящих, похожих на бусинки глаз и длинного, искривленного явно вследствие нескольких переломов носа его скорее всего можно было отнести к типу скользких и задиристых людей, играющих на лошадиных бегах или на боксерских рингах. Сам Джейнес тоже, наверное, растерялся бы, услышь он о себе так льстящее английским слугам определение – «джентльмен при джентльмене». Правда, связано это было отнюдь не с заниженной самооценкой. Несмотря на отталкивающую внешность, он был исключительно аккуратен и выглядел весьма элегантно. Дело было в том, что джентльменом он никогда бы не назвал и своего высокого и красивого господина – Эйнсвуда Мэллори.

Эйнсвуд и Джейнес сидели сейчас в лучшем, если не сказать больше, по мнению мистера Джейнеса, бифхаусе «Аламод» в Клар Корт. Место, где располагалось заведение, по сути, представляющее собой узкий проход к печально известной улице Друри-Лейн, было далеко не самым респектабельным в Лондоне, а стряпня кулинаров «Аламода» вряд ли была рассчитана на очень разборчивый вкус. Однако и то и другое вполне устраивало герцога, поскольку сам он в данный момент был не более, а возможно, и менее респектабелен и разборчив в еде, чем любой из тех дикарей, о приключениях которых читал сейчас Джейнес.

Быстро расправившись с горой жареной говядины, его светлость откинулся на спинку стула, а точнее сказать, распластался на нем, и принялся искать взглядом официанта, желая вновь наполнить элем огромную кружку.

Каштановая шевелюра герцога, которую совсем недавно с таким старанием уложил Джейнес, вновь сбилась в столь беспорядочную копну, что могло показаться, будто ее хозяин в жизни не видел ни ножниц, ни гребня. Шейный платок, недавно до хруста накрахмаленный и тщательно завязанный с соблюдением безупречно правильных углов и интервалов для всех изгибов, превратился в нечто рыхлое и мятое. То же можно было сказать и о других предметах туалета Эйнсвуда. Вся его одежда выглядела так, будто он в ней спал.

«Никому нет дела до того, как все это выглядело раньше. С чего бы мне беспокоиться?» – думал Джейнес.

Однако вслух он говорил совсем о другом.

– «Фиванская роза» – это название огромного рубина, который героиня нашла несколько глав назад, когда прокралась в кишащую змеями гробницу фараона. Это история о настоящих приключениях, скажу я вам, и все с начала лета сходят от нее с ума.

Официант отошел, и герцог обратил скучающий взгляд зеленых глаз на номер «Аргуса». Все еще не раскрытый журнал, как бы испытывая силу воли Джейнеса, лежал перед ними на столе.

– Это объясняет, зачем ты вытащил меня из дома еще до того, как наступил рассвет, – произнес Эйнсвуд. – И по книжным лавкам ты таскал меня из-за этого. Кстати, и то, почему эти лавки были забиты женщинами, тоже теперь понятно. Правда, женщины эти в своем большинстве были далеко не первого сорта, – добавил он, брезгливо поморщась. Я никогда еще не видел такого скопища галдящих замухрышек в столь ранний час.

– Сейчас половина третьего, – сообщил Джейнес. – Вы и утра-то никогда не видели. Что касается рассвета, то он наступил как раз тогда, когда вы, шатаясь, доплелись до дома. Скажу больше, среди толпы тех, кого вы несправедливо назвали замухрышками, я заметил несколько очень привлекательных молодых леди. Однако, коль скоро их лица не были густо разукрашены, груди не выпирали из лифов, для вас они остались невидимы.

– Жаль, что они не были еще и неслышимыми, – проворчал Эйнсвуд. – Болтовня и жеманство – удел тупиц. Между тем все они готовы выцарапать друг другу глаза. Разве не мерзость? – Он взял в руки журнал, взглянул на обложку и небрежно бросил назад. «Аргус», конечно. Название «Лондонская ищейка» больше бы соответствовало его сути. Такое впечатление, что мир умрет с голода, если эти писаки с Флит-стрит не будут вешать им на уши все больше и больше лапши.

– Офис «Аргуса» находится не на Флит, а на Стрэнд-стрит, – произнес Джейнес. – И никакую лапшу они не вешают. Они практически всегда рассказывают то, что обещают в своих анонсах, особенно с тех пор как у них начала работать мисс Гренвилл. Мифологический Аргус, как вы, наверное, помните…

– Я бы предпочел не вспоминать о школе. – Эйнсвуд потянулся к своей кружке. – Когда не было латыни, был греческий. Когда не было греческого, была латынь. А когда не было ни того ни другого, это означало, что мне назначена порка.

«Когда не было пьянки, азартных игр и прогулок по девочкам…» – продолжил про себя Джейнес. Кто-кто, а он прекрасно знал обо всем этом, так как поступил на службу к Виру Мэллори, когда тому исполнилось шестнадцать лет. Перспектива стать герцогом его хозяину тогда не грозила, поскольку между ним и титулом имелись еще несколько мужчин рода Мэллори, имеющих больше прав. Однако все они ушли из жизни. Последний, мальчик девяти лет, умер около года назад, и хозяин Джейнеса стал седьмым герцогом Эйнсвудом. Вот только характер его от этого не улучшился ни на йоту. Наоборот, если раньше он был просто плохим, то теперь стал совсем плохим, плохим до такой степени, что даже думать об этом не хотелось.

– Аргус, при желании вы вспомните, был известен тем, что мог терпеливо добиваться чего-то хоть сто лет. Его тезка-журнал ставит перед собой цель способствовать просвещению простых людей, честно сообщая обо всем, что случилось в нашем огромном городе, и пытается добиться правды, не боясь, что на это может уйти хоть сто лет. Например, статья мисс Гренвилл касается проблем несчастных молодых женщин…

– А я думал, что только одной женщины, – перебил герцог. – Той запутавшейся девчонки, которая забралась в гробницу со змеями. Типично для них, – иронически усмехнулся Вир. – А какой-то несчастный болван должен мчаться со всех ног, чтобы спасти миледи, и умереть от укуса змеи, если ему повезет.

Не отличающийся быстротой мышления Джейнес задумался.

– Я имел в виду не роман мистера Сабеллтира, – выдавил он наконец. – Его героиня, к вашему сведению, спаслась из гробницы без чьей-либо помощи. Однако я рассказывал о…

– Только не говори, что она уморила змей своей болтовней.

Эйнсвуд поднес кружку к губам и в момент опустошил ее.

– Я рассказывал о работе мисс Гренвилл, – продолжил Джейнес. – Ее статьи и эссе чрезвычайно популярны среди леди.

– Упаси нас боже от синих чулок. Знаешь, в чем твоя беда, Джейнес, а? Ты уподобляешься дамочкам, готовым поверить самым диковинным фантазиям.

Герцог вытер губы тыльной стороной ладони.

«Настоящий варвар, вот кто он», – отметил про себя Джейнес. Ему все чаще приходило на ум, что его светлости комфортнее всего было бы среди вандалов во времена, когда те разграбили Рим. Что касается женского вопроса, взгляды хозяина начали деградировать с момента получения титула и сейчас соответствовали совсем допотопным временам.

– Не все женщины глупы, – продолжил отстаивать свою позицию слуга. – Если вам стало труднее общаться с женщинами своего класса, чем с безграмотными шлюхами…

– Шлюхи дают то единственное, что мне нужно от женщин, и не ожидают в ответ ничего, кроме платы за свои услуги. Не думаю, что имеются какие-то причины беспокоиться об отсутствии взаимопонимания с особами другого сорта.

– Как минимумом одна причина все-таки имеется. Если вы продолжите держаться за милю от порядочных женщин, у вас никогда не будет герцогини.

Герцог поставил кружку на стол.

– Опять начинаешь, черт тебя подери!

– Через четыре месяца вам стукнет тридцать четыре года, – сказал Джейнес. – Но, если вы продолжите жить так же, как раньше, ваши шансы встретить кого-то практически равны нулю. Между тем, помимо собственной персоны, необходимо учитывать наличие титула, за который вы несете ответственность и который кто-то должен унаследовать.

Эйнсвуд, оттолкнувшись руками от стола, резко поднялся.

– Какого дьявола я должен учитывать наличие этого титула? Меня в качестве его наследника никто не учитывал. – Он схватил перчатки и шляпу. – Ему бы и следовало перейти к тому, к кому положено, оставив меня в покое. Но этого не случилось. Ведь так? Он продолжал подбираться ко мне от одних обескураживающих похорон к другим. Вот я и решил, пусть он сам позаботится о себе после того, как меня положат рядом со всеми остальными. Пусть сам неснимаемым грузом повесится на шею какому-нибудь козлу.

Вир направился к выходу.

Через несколько мгновений он достиг конца Кэтрин-стрит и пошел в западном направлении, чтобы унять внутреннее беспокойство с помощью еще нескольких кружек эля в таверне «Лиса под холмом».

Свернув на Стрэнд-стрит, он увидел кабриолет, мчащийся сквозь толпу вдоль здания Эксетер-чейндж. Повозка чуть не пронзила оглоблей продавца пирожков, заложила лихой вираж, оказавшись перед двигающимся навстречу экипажем, вновь резко повернула, избежав в последний момент столкновения, и устремилась точно в направлении какого-то джентльмена, сходившего с тротуара, чтобы перейти улицу.

Ни секунды не размышляя, Вир бросился вперед, сгреб мужчину в охапку и буквально за мгновение до того, как кабриолет пролетел мимо в направлении Кэтрин-стрит, вернул его на тротуар. Только тогда, изрыгая проклятия, он понял, что в это мгновение успел разглядеть мелькнувшую перед ним женщину в черной одежде, черного мастифа, в страшной панике вырывающуюся из узды лошадь и отсутствие способного помочь кучера на положенном тому месте.

Эйнсвуд оттолкнул спасенного парня в сторону и поспешил вслед за странной повозкой.

Лидия выругалась, когда увидела, что объект ее преследования рванул на Рассел Корт. Тесный проезд был слишком узок для кабриолета, а если попытаться объехать по Друри-лейн, то «дичь», вне всякого сомнения, успеет ускользнуть. Она подъехала к остановке и выпрыгнула из кабриолета. Сьюзен последовала за ней. Навстречу поспешил какой-то юный оборванец.

– Пригляди за лошадью, Том, и получишь пару монет, – бросила она ему и, приподняв юбку, побежала на Рассел Корт.

– Ты здесь, я вижу! – крикнула она. – Немедленно освободи этого ребенка!

Сьюзен поддержала требование громким лаем, эхом отозвавшимся в узкой улочке.

Мадам Бриз, а именно так звали женщину, к которой Лидия обращалась, бросила быстрый взгляд через плечо и, не снижая скорости, свернула на небольшую аллею. За руку она тащила девочку-подростка.

Лидия не знала, кем была эта девчонка, похожая на сельскую служанку. Очевидно, одна из тех бесчисленных искательниц лучшей жизни, приходящих в Лондон каждый день и попадающих в лапы содержательниц борделей и сутенеров, которые поджидали таких, как она, на каждом постоялом дворе от Ратклиффа до площади Пиккадилли. Эту странную парочку она заметила на Стрэнд-стрит. Девчонка, судя по тому, как она таращилась по сторонам, явно совсем недавно прибыла из деревни, в то время как Коралия Бриз была разодета на манер респектабельной матроны, по крайней мере, шляпка, прикрывающая ее подкрашенные сапожной ваксой кудряшки, стоила недешево. В том, что ее незадачливой спутнице была уготовлена медленная погибель где-нибудь в районе Друри-лейн с его многочисленными притонами, Лидия не сомневалась. Если они окажутся внутри какого-нибудь борделя, к которому наверняка стремиться мадам Бриз, то Лидии войти следом попросту не позволят, и девушка оттуда уже никогда не выберется. Однако, когда женщины свернули на аллею, жертва Коралии начала упираться и попыталась высвободить руку из ее захвата.

– Правильно, девочка моя, – закричала Лидия. – Беги!

В этот момент ей показалось, что слышит за спиной громкую брань какого-то мужчины, а предупредительный лай Сьюзен подтвердил: она не ошиблась.

Девочка рвалась все сильнее, но упрямая бандерша лишь усилила хватку и принялась тянуть ее сторону Винегар-Ярд. Увидев, что Коралия занесла руку для удара, Лидия рванулась вперед и оттолкнула негодяйку.

Коралия отшатнулась и прижалась спиной к грязной стене.

– Ты, кровожадная сука! Оставь нас в покое! – закричала Лидия и, оттолкнувшись от стены, снова двинулась вперед.

Коралия же оказалась не столь проворной, чтобы помешать оттолкнуть девушку в сторону от дороги.

– Сторожить, Сьюзен! – приказала Лидия мастифихе.

Собака подошла вплотную к грязновато-коричневой юбке девочки и издала тихое предупреждающее рычание.

Злодейка растерялась – и остановилась, трясясь от злости.

– Рекомендую тебе уползти назад в ту вонючую дыру, из которой ты выползла, – прошипела Лидия. – Попытаешься еще раз протянуть руки к этой девушке, я отдам тебя под суд за нападение и похищение.

– Под суд? – эхом отозвалась бандерша. – Ты собираешься на меня настучать, да? А что, любопытно узнать, собираешься сделать с девчонкой, чертова подстилка?

Лидия взглянула на девушку. Та испуганно смотрела широко раскрытыми глазами то на нее, то на бандершу. Было очевидно, что она не понимает, кому из них следует доверить.

– Б… Боу-стрит, – с трудом выдавила девушка. – Мне надо было туда. Но на меня напали и ограбили, а она повела меня, чтобы… чтобы…

– Погубить, – закончила за нее Лидия.

В этот момент на Винегар-Ярд появился какой-то громила, бегущий в их сторону. Другой парень мчался за ним следом. Еще несколько мужчин вышли из прилегающих переулков. Лидии было прекрасно известно, что там, где собираются подобные типы, беда почти неизбежна. Однако пасовать перед этими бродягами, представляют они собой какую-то шайку или нет, она не собиралась.

Игнорируя образовавшуюся вокруг небольшую толпу, Лидия сосредоточила внимание на девушке.

– Боу-стрит находится вон там, – сказала она, показывая рукой на запад. А эта змея вела тебя на Друри-лейн, где расположены лучшие бордели, что может подтвердить тебе любой из этих элегантных парней.

– Лгунья! – визгливо выкрикнула Коралия. – Я первая нашла ее! Ищи себе девочек сама, ведьма ты лохматая! Я научу тебя, как совать нос в чужие дела!

Коралия направилась к своей жертве, но тут же остановилась, услышав угрожающее рычание Сьюзен.

– Прикажи этому чудищу отойти, – прорычала Коралия, – не то пожалеешь…

Лидия подумала, что не зря эту мадам так боятся работающие на нее девочки. Надо быть полубезумной, чтобы решиться подойти к Коралии так близко. Даже мужчины, практически все, включая отпетых головорезов, предпочитали держаться подальше от рычащей мастифихи.

– Это было твоей ошибкой, – произнесла Лидия подчеркнуто спокойно. – Я дам тебе немного времени: пока буду считать до пяти, ты должна исчезнуть. Если не уложишься, я заставлю тебя очень сильно пожалеть. Раз, два, тр…

– Эй, леди, леди, минуточку! – Громила, оттолкнул стоявшего перед ним товарища и протиснулся вперед. – Вся ваша храбрость и запугивание друг друга порождают у каждой, как бы поделикатнее выразиться, еще большее желание отстаивать свою позицию. И чего весь этот шум? Из-за мизерной проблемы: имеется один цыпленок, которого хотят заполучить сразу две курочки. А ведь в округе цыплят полным-полно, не правда ли? Стоит ли из-за одного нарушать мир в королевстве и беспокоить констеблей? Конечно же, нет. И вот что мы сделаем. – Громила достал кошелек. – Каждая из вас, мои дорогие, получит по монете, а я заберу эту крошку себе.

Лидия сразу распознала особый выговор, свойственный людям высокого происхождения, однако была слишком раздражена, чтобы задуматься над этим.

– По фунту? – крикнула она. – Такова, по-вашему, цена человеческой жизни?

Громила опустил на нее взгляд своих зеленых глаз. Именно опустил, посмотрел сверху вниз, поскольку был на несколько дюймов выше. Лидии с ее ростом не часто приходилось иметь дело с таким собеседником.

– Судя по тому, что я увидел, наблюдая за вашей ездой, вы человеческую жизнь вообще ни во что не цените, – холодно заметил он. – На Стрэнд вы в течение минуты чуть не убили трех человек. – Громила обвел наглым взглядом присутствующих. – Следует принять закон, запрещающий женщинам управлять экипажами, – провозгласил он, – и ввести серьезное наказание за нарушение.

– Йе, Эйнсвуд, йе, – крикнул кто-то из толпы, – верно, вставь это в свою следующую речь в палате лордов.

– Следующую? – громко спросил еще кто-то. – Скорее в первую. И то если в парламенте не обвалится потолок, когда он туда заявится.

– Ой, умираю! – раздался новый голос с задних рядов. – Неужели это наш Эйнсвуд?

– Йе, он строит из себя царя Соломона, никак не менее, – ответили из первого ряда. – И, как всегда, все перепутал, схватился за хвост, а он не от той кобылы. Называйте его ваша светлость, мисс Гренвилл. Он предлагает вам выход, достойный мамки с Ковент-Гарден.

– Чего удивительного, – раздался еще один голос. – Он и маркизу Дейн принял за доступную девку. Помните?

Только теперь Лидия поняла, кем был подоспевший к ним громила. В мае пьяный в стельку Эйнсвуд столкнулся в одной из гостиниц с маркизом Дейном и его невестой, которые почему-то решили провести там первую брачную ночь, и наотрез отказывался верить, что леди, с которой он хотел познакомиться, действительно была леди, а уж тем более женой Дейна. Дейн вынужден был подкорректировать поведение своего бывшего школьного приятеля с помощью кулаков. Об этом происшествии говорил тогда весь Лондон.

В том, что Лидия приняла его светлость за одного из обитателей трущоб Ковент-Гарден, не было ничего удивительного. По всеобщему мнению, герцог Эйнсвуд был одним из самых развращенных, бесшабашных и безрассудных повес из списка пэров Дебретта в качестве примера плачевного состояния современной аристократии. Кроме того, как сейчас Лидия видела собственными глазами, он явно был и одним из самых неопрятных аристократов. Похоже, свой некогда дорогой и прекрасно сшитый костюм он надел давным-давно и не только дрался в нем, но и спал. Шляпа на его голове вовсе отсутствовала, и грязная прядь густых каштановых волос сползла, прикрыв один глаз, взгляд которого, как, впрочем, и второго, казался рассеянным. Единственным свидетельством того, что он иногда заглядывает в зеркало, были его щеки, которые кто-то совсем недавно побрил. Впрочем, не исключено, что произошло это во время пьяного забытья.

Кроме этого, Лидия разглядела и еще кое-что: отблески адского пламени в зеленой глубине полусонных глаз, надменный профиль и… и дьявольский разрез губ, обещающих все что угодно, от уничтожающего смеха до сладкого греховного поцелуя.

Сказать, что он не произвел на нее впечатления, было бы нечестно. Сидящий в ней чертенок, которого она постоянно загоняла как можно глубже, оживился, почувствовав собрата. Однако Лидия не была дурой. Она наверняка знала: в возможной поддержке со стороны этого человека обязательно кроется какое-нибудь жульничество, и то, к чему приведет подобное знакомство, выражается одним словом – «беда».

Вместе с тем этот громила являлся герцогом и, даже будучи худшим из знати, мог оказать гораздо большее влияние на власти, чем простой журналист, а тем более журналистка.

– Вы ошиблись в отношении лишь одной из нас, ваша светлость, – обратилась Лидия к нему безупречно вежливо. – Я – Гренвилл из «Аргуса». А эта женщина действительно известная бандерша. Она пообещала проводить девочку на Боу-стрит, а на самом деле пытается заманить ее в бордель. Если вы отдадите эту негодяйку под стражу, я с радостью составлю вам компанию и засвидетельствую…

– Она лукавая коварная лгунья, – заорала Коралия. – Я собиралась только отвести девочку к Пикерсу, – махнула она рукой в сторону, противоположную устричному ресторану, – чтобы она немного поела. Крошка попала в небольшую беду…

– И попадет куда в более серьезную с твоей помощью, – перебила ее Лидия, перенося внимание на Эйнсвуда. – Вы знаете, что случается с несчастными детьми, попадающими в ее когти? Их бьют, морят голодом, насилуют, превращая в запуганных, забывших о человеческом достоинстве существ. Затем она отправляет их зарабатывать на улицу, некоторых в одиннадцать-двенадцать лет…

– Ты лживая грязная сука, шлюха! – завизжала сводница.

– А что будет, если я переадресую все эти эпитеты тебе? – спросила Лидия. – Потребуешь удовлетворения? С радостью предоставлю. Здесь и сейчас, если желаешь. – Она подошла к противнице почти вплотную. – Посмотрим, насколько тебе будет приятно оказаться на месте тех, кого ты колотила.

Две огромные ладони сжали уже поднимающиеся руки Лидии и возвратили ее на прежнее место.

– Хватит, леди, достаточно. От вас разболелась голова. Давайте попробуем решить все мирным путем.

– О, это здо́рово! – выкрикнули из толпы. – Эйнсвуд занялся миротворчеством. Ни за что бы не поверил, если бы не видел своими глазами.

Лидия посмотрела на ладони, сжимавшие ее предплечья.

– Убери от меня свои лапы, – ледяным тоном приказала она.

– Я сделаю это сразу, как только кто-нибудь принесет смирительную рубашку, чтобы натянуть ее на тебя. Хотелось бы знать, кто выпустил тебя из сумасшедшего дома.

Лидия согнула руку и локтем ткнула его в живот. Живот оказался отнюдь не мягким – боль пронзила ее руку от предплечья до запястья. Тем не менее он тоже что-то почувствовал, так как пробормотал ругательство и, разжав руки, позволил нахалке отойти. В толпе заулюлюкали и засвистели.

«Уходи, пока есть возможность, – прошептал ее внутренний голос, – уходи и не оборачивайся». Совет был вполне резонным. И Лидия, наверное, последовала бы ему, если бы голос разума не был заглушен насмешливыми словами Эйнсвуда. По своей природе она не была склонна к отступлению, а гордость не допускала и малейшего намека на слабость или, упаси боже, страх.

Глаза ее сузились, сердце яростно заколотилось. Лидия повернулась к противнику лицом.

– Дотронешься до меня еще раз, – предупредила она, – и останешься без глаз.

– О сделайте это, ваша светлость, – потребовал кто-то из зрителей. – Потрогайте ее еще раз.

– Давай! Моя десятка – на тебя, Эйнсвуд.

– А я скажу, она залепит ему пару горячих, как обещала, – подзадорил еще кто-то.

Между тем взгляд зеленых глаз герцога оценивающе скользил по ее фигуре – от шляпки до полуботинок.

– Крупная, да. Но вес меньше, чем у меня, – объявил Эйнсвуд. – Я дам ей фору в весе в пять с тремя четвертями фунтов. Однако все, что полагается под одеждой, у нее не менее чем на десятку. Но, между прочим, чтобы убедиться в этом, – добавил он, скользя взглядом по лифу Лидии, – я готов заплатить пятьдесят гиней.

Наблюдатели приветствовали эту остроту хриплым смехом и скабрезными комментариями.

Насмешки и непристойности не поколебали Лидию. Она хорошо знала этот жестокий мир. Бо́льшая часть ее детства прошла среди подобного сброда. Усилившийся в толпе шум напомнил ей о главном. Девочка, которую Лидия примчалась спасать, стояла, дрожа от холода, на том же месте, где ее оставили.

Вот почему Лидия не могла оставить последнее слово за этим болваном.

– Для ваших денег и для вас могло бы найтись более полезное применение, – изрекла она. – Займитесь образованием этой девочки. Обучите ее изящным лондонским манерам, а заодно и высокоморальному стилю поведения знати.

Лидия хотела еще многое ему сказать, но напомнила себе, что с таким же успехом можно было прочитать лекцию верстовому столбу. Если у этого осла когда-то и была совесть, то умерла десятилетия назад в силу невостребованности. Поэтому она ограничилась испепеляющим взглядом в его сторону и направилась к девочке.

Беглое исследование толпы показало, что бандерша исчезла.

– Идем, милая, – сказала Лидия, подойдя к девочке. – Нам нечего делать среди этого сброда.

– Мисс Гренвилл, – услышала она за спиной голос герцога.

Повинуясь неосознанному импульсу, Лидия резко развернулась, сделала шаг вперед и практически уткнулась в мощную мужскую фигуру. Инстинктивно она отступила назад, но всего лишь на полшага, тут же гордо подняв подбородок и выпрямив спину.

В такой позе Лидия и застыла, хотя сохранять ее было непросто, поскольку Эйнсвуд не сдвинулся ни на дюйм. Видеть, что творилось вокруг, мешала его широкая грудь. Непосредственно перед глазами находился только его плотно обтянутый одеждой мускулистый торс.

– Отличная реакция, – произнес он. – Не будь вы женщиной, я бы сделал вам предложение… Относительно той мерзавки, я имею в виду. Этой, так сказать, бл..

– Я поняла, что вы хотите сказать, – прервала его на полуслове Лидия.

– Обладать широким вокабуляром, безусловно, весьма полезно, – сказал Эйнсвуд. – Однако на дальнейшее я бы рекомендовал вам сначала поупражняться в определении степени соответствия геройских выходок здравому смыслу. Хотя бы минимальное количество такового, согласитесь, голубка моя, необходимо. Без этого не стоит оттачивать ваш язычок. Вы в состоянии организовать процесс таким образом, я надеюсь? Дело в том, что какой-нибудь другой парень может, видите ли, принять отвагу и угрозы как вызов. А в таком случае вы можете влипнуть в приключение совсем иного рода, чем пикировка по поводу сделки. Понимаешь, о чем я, малышка.

Лидия широко раскрыла глаза.

– О боже, нет! – воскликнула она, почти не дыша. – Ваша речь слишком непонятна для меня, ваша светлость. Мой убогий умишко не в силах воспринять такую мудрость.

Зеленые глаза Эйнсвуда озорно блеснули.

– Возможно, виной тому слишком туго затянутые ленты вашей шляпки.

Его руки потянулись к лентам, но в нескольких дюймах от узла остановились.

– На вашем месте я бы этого не делала, – предупредила Лидия.

Голос ее слегка дрожал, сердце билось, будто пытаясь выскочить из груди.

Эйнсвуд засмеялся и потянул ленты.

Ее кулак мгновенно взметнулся вверх. Но герцог, не переставая смеяться, перехватил занесенную для удара руку и притянул Лидию к своей широкой груди.

Такой поворот не был для нее неожиданностью, она практически ждала чего-то в подобном роде. Но к тому, что за этим может последовать вспышка, настоящий взрыв эмоций, многие из которых до сих пор были ей незнакомы, Лидия была не готова. Старательно оберегаемое душевное равновесие нарушилось.

В следующее мгновение ее рот оказался в плену его губ, горячих, настойчивых и опытных. Это мягкое, но решительное давление дезориентировало ее, сделав беспомощной. Лидия будто во сне ощутила, как его большая ладонь скользнула по плечам, спине, как исходящее от нее тепло проникает под бомбазин платья и нижней рубашки, а затем, когда сильная рука прошлась по талии, еще глубже.

На какое-то опасное мгновение она, обезоруженная этой мягкой силой и опьяненная терпким мужски ароматом, потеряла контроль и над телом и рассудком. Однако ее инстинкты были заточены в суровой школе, и еще через мгновение Лидия смогла действовать. Она обмякла в его руках, повиснув мертвым грузом. И почти сразу почувствовала, что их губы разъединились.

– Вот те на! Девичий обморок…

Ее кулак впечатался в челюсть Эйсвуда.

Глава 2

Следующее, что понял Вир, было то, что он лежит на спине в луже грязи. В ушах звенело, а сквозь этот звон слышались аплодисменты, гиканье и свист толпы. Он слегка приподнялся, опираясь на локти, и, скользя взглядом снизу вверх, увидел черные полуботинки, черную бомбазиновую юбку и, наконец, мужского покроя жакет с застежкой, доходящей до самого подбородка победительницы. Выше последней пуговицы он увидел лицо, столь красивое, что чуть не ослеп, когда в итоге разглядел его. Это была зимняя красота: голубой лед глаз и белый снег кожи, обрамленные лучами декабрьского солнца собранных под черной шляпкой рыжих волос.

В данный момент эти глядящие сверху вниз выразительные глаза изливали холодный голубой свет прямо на него, и такому убийственному взгляду могли позавидовать даже мифические горгоны. Маркиз совершенно не сомневался: если бы миф был не выдумкой, а повествованием о реальных событиях, Вир бы уже превратился в камень.

Впрочем, в какой-то степени так и произошло – он был околдован. Ее храбрость, равно как ее лицо и великолепные формы, возбудила Вира еще до того, как он обнял ее и прикоснулся губами к ее губам.

Между тем эти чувственные губы, на которые он смотрел с таким вожделением, дрогнули и раздвинулись в презрительной полуулыбке. Насмешка, которая в них явно читалась, окончательно привела его в чувство.

Было очевидно: Лидия торжествует победу. Значит, так могут думать и другие. Через несколько часов в Лондоне каждому станет известно, что какая-то женщина надрала задницу самому Эйнсвуду, последнему Мэллори-сорвиголове. Но именно как сорвиголова Вир предпочел бы быть медленно поджаренным на вертеле, чем допустить ущемление своей гордости или показать кому-либо свои истинные чувства. Вполне естественно, что на презрительную гримасу этой задаваки он ответил своей задиристой улыбкой, хорошо известной тем, кто с ним когда-либо сталкивался.

– Что ж, пусть это послужит уроком для тебя, – произнес Вир.

– О, оно разговаривает, – сообщила зрителям Лидия. – Значит, есть основания считать, что оно живое.

Она отвернулась. Ее бомбазиновая юбка зашелестела, и этот звук напомнил Виру змеиное шипение.

Игнорируя предложенную помощь, Вир ловко вскочил на ноги. На Лидию он нарочито не смотрел, а когда вновь перевел на нее взгляд, смог увидеть только гордо выпрямленную спину победительницы. Она уходила. Позвав спокойным голосом собаку и девочку, Лидия направилась к юго-западному выходу с Винегар-Ярда и скоро исчезла из поля зрения.

Но и после этого он еще довольно долго не обращал внимания на подошедших к нему мужчин, поскольку в голове его прокручивались сценарии действий, с помощью которых на лопатки была бы уложена она, а не он. Наконец, Вир обратил внимание на стоящую рядом троицу. Это были Августус Толливер, Джордж Карраферс и Адольфус Креншоу. Они его тоже знали или думали, что знают. В любом случае, выглядел он как завсегдатай пабов, какового они и ожидали увидеть.

– Пусть это будет уроком для нее, так? – ухмыльнувшись, произнес Толливер. – Хотел бы я знать, что это за урок? Как сломать челюсть?

– Сломать челюсть? – возмущенно вмешался Карраферс. – Как бы он говорил сейчас со сломанной челюстью? Клянусь, ты – полуслепой. Его уложил не апперкот. Она применила какой-то трюк.

– Я слышал про такие штучки, – произнес Креншоу. – Это что-то, связанное с поддержанием равновесия. Их придумали в Китае или Аравии. Черт его знает, чего еще можно ожидать от этих загадочных нехристей.

– Речь, однако, идет о том, что можно ожидать от леди Гренвилл, – вернулся к изначальной теме Карраферс. – Я слышал, она родилась на болотах Борнео и разводила там крокодилов.

– Более похоже, что в Севен-Дилс, – возразил Толливер. – Слышал, как тамошние ребята аплодировали ей. Они знают девчонку. Не сомневаюсь, что она – одна из них, уроженка трущоб Холли Ленда.

– Где же она тогда выучилась этим языческим трюкам? – спросил Креншоу. – И как так вышло, что еще несколько месяцев назад о ней никто не слышал? Где она жила такую уйму времени до этого? Ведь такую каланчу, как она, трудно не заметить, не правда ли? Или она бывает невидимой?

Он повернулся к Виру, отряхивающему грязь с брюк.

– Ты находился достаточно близко к ней, чтобы рассмотреть и послушать, как она говорит. Чувствуется ли какое-то влияние Холли Ленд в ее речи? Можешь ли ты утверждать, что она родилась в Лондоне?

Название Севен Дилс носила черная сердцевина одного из самых бедных пригородов Лондона – приход Сент-Джайлз, известный также по ироническому наименованию Холли Ленд – «Святая земля».

Вир сомневался, что горгоне Гренвилл потребовалось путешествие, чтобы обучиться грязным приемам драки, один из которых она только что применила. Намеков на кокни он в ее речи не распознал, но это по большому счету ничего не значило. Джейнес вырос в трущобах, однако сумел избавиться от этого специфического акцента. Возможно, ее речь в большей степени была речью леди, чем речь Джейнеса речью джентльмена. Но что это значит? Множество девушек из простонародья корчат из себя светских дам.

Да, в данный момент он, пожалуй, не сможет припомнить хотя бы одну, которой это удалось бы до такой степени. Но стоит ли болтать об этом? Покрытый сверху грязью и бурлящий от раздражения внутри, Вир резонно рассудил, что не стоит далее поощрять своим присутствием «интеллектуальные упражнения» этих болванов на уже затронутые или какие-либо еще темы.

Оставив их, Вир побрел к Бриджес-стрит вне себя от обиды, подобной которой он в последние годы, пожалуй, не испытывал. Ведь что получилось? Он бросился спасать эту никому не известную женщину, которая, как выяснилось, сама нарывалась на скандал. Промедли он хоть чуть-чуть, она, вне всякого сомнения, получила бы нож в спину. Но он не промедлил и в качестве награды получил множество бестолковых рассуждений и издевательские насмешки.

Мисс Наглость в самом деле угрожала ослепить его. Она угрожала ему! Виру Эйнсвуду Мэллори, которого сам владыка темных сил лорд Вельзевул не мог бы испугать и заставить повиноваться.

Не означает ли это, что она, зная, с кем имеет дело, просто подначивала его, чтобы он заткнул ей рот самым простым и доступным для мужчины способом? А если это не так, то почему просто не дала ему пощечину, как сделала бы на ее месте любая порядочная женщина? Думала, что он может дать сдачи женщине? Опасалась, что он утащит ее в Винегар-Ярд и изнасилует перед толпой пьяниц, сутенеров и шлюх?

Чувство обиды еще более усилилось, возбуждая злость. Разве он когда-нибудь опускался до такого? Разве ему когда-либо надо было брать женщину силой? Да разве сейчас он не предотвратил назревавшую женскую драку?

Вир был на полпути к Бриджес-стрит, когда его возмущенный внутренний монолог был прерван чьим-то громким окриком:

– Постойте. Вас же зовут Эйнсвуд, не так ли?

Вир остановился и обернулся. Перед ним стоял человек, которого он вытащил из-под колес кабриолета.

– Сначала никак не мог узнать ваше имя, – сказал, подходя к нему, парень. – Но потом стал вспоминать о Дейне и моей зловредной сестричке, ставшей его женой, и понял, кто вы такой. Я должен был сразу это понять, ведь он много раз о вас упоминал. Но, признаюсь, я страшно торопился добраться до почты, прямо как тот греческий парень. Как его звали? Ну тот, за которым гнались фурии. Короче говоря, так спешил, что мои мозги совершенно заклинило. Короче, если бы та длинная баба на меня наехала, я бы ничего не заметил. Тем не менее, я очень обязан вам, поскольку уверен, что переломать кости под колесами – это более чем глупый и неуклюжий способ отойти от дел. В общем, я буду польщен, если вы согласитесь разделить со мной бутылочку. – Незнакомец протянул руку. – Позвольте представиться. Я – Берти Трент. И я рад с вами познакомиться.

Лидия загнала герцога Эйнсвуда в самый дальний угол своего сознания и сосредоточила внимание на девушке. Это был далеко не первый случай, когда Лидия спасла от улицы юную бродяжку. Как правило, она отводила их в одну из лондонских благотворительных организаций. Однако в начале лета, когда Лидия встретила Бесс и Милли, двух семнадцатилетних девушек, сбежавших от жестоких хозяек, она решила оставить их у себя для помощи в различных делах, которые вечно оставались недоделанными, или, как говорят, в качестве прислуги за все. Что-то подсказало ей, что эти девушки пригодятся, и теперь было очевидно, что интуиция ее не подвела. Сейчас внутренний голос ей подсказывал: этой девушке тоже будет лучше у нее.

К тому моменту, когда Лидия усадила ее и Сьюзен в кабриолет, было ясно: бедняжка не из самых низших слоев общества. Хотя она говорила с легким корнуэльским акцентом, сама речь была грамотной. Кроме того, чуть ли не первым, что она произнесла, было: «Не могу поверить, что это вы – мисс Гренвилл из “Аргуса”. Вряд ли домашняя прислуга или простая деревенская девчонка могли знать об «Аргусе» и его сотрудниках.

Имя девушки было определенно корнуэльским – Тамсин Придокс. Ей исполнилось девятнадцать. Лидия думала, что не более пятнадцати, и даже поначалу не поверила новой знакомой. Однако приглядевшись внимательнее, Лидия отметила, что та обладает полноценной женской фигурой. Обманывал ее небольшой рост, в соответствии с которым миниатюрными были все части тела. Правда, имелось исключение – бархатисто-карие глаза девушки. Просто огромные! К сожалению, это не мешало ей быть, как скоро выяснилось, близорукой.

Если не считать одежды, единственным имуществом Тамсин были очки. Их заметно покорежило, а одна из линз треснула.

Мисс Придокс достала очки сразу, как вылезла из кабриолета, объяснив это необходимостью очистить их от пыли, густым слоем лежащей на стеклах. Очки получили повреждения на постоялом дворе, когда кто-то толкнул ее. Как раз после этого, насколько она помнит, из рук выхватили ридикюль и саквояж, причем так резко, что она потеряла равновесие и упала. Когда бедняжка поднялась на ноги, то поняла, что пропал и ее сундучок. Поэтому к ней и подошла та женщина. Она предложила проводить ее на Боу-стрит, где находится магистратура, чтобы заявить о преступлении.

Лидия знала этот старый трюк. Но знала и то, что на него нередко ловятся даже коренные лондонцы, о чем она сообщила девушке, стараясь ее успокоить.

– Тебе не в чем себя винить, – сказала Лидия, когда они подошли к дому. – Это могло со всеми случиться.

– За исключением вас, – уточнила мисс Придокс. – Вы не попадетесь на уловки мошенника.

– Не говори глупости, – поспешно возразила Лидия, подталкивая девушку к двери своего дома. – Я тоже успела наделать множество ошибок.

Сьюзен, как она отметила, не проявляла ни малейших признаков ревности. Это обнадеживало. Осталось только предупредить возможные попытки со стороны собаки поиграть с новой игрушкой в виде человека. Ничего плохого мастифиха, безусловно, не сделала бы. Но и без того запуганная выше всякой меры девушка могла неверно истолковать намерения собаки и, не дай бог, завизжать. А это бы очень сильно расстроило Сьюзен. Поэтому, войдя в холл, Лидия сразу предприняла превентивные меры.

– Это друг, – сказала она, слегка похлопав по плечу Тамсин. – Не обижай ее, Сьюзен. Слышишь? Спокойно.

Сьюзен деликатно лизнула руку девушки.

Тамсин осторожно ее погладила.

– Сьюзен очень умная, – объяснила Лидия, – только общаться с ней надо с помощью самых простых понятий.

– Раньше мастифов использовали для охоты на диких кабанов, не так ли? – спросила девушка. – Она кусается?

– Скорее проглатывает, – уточнила Лидия. – Тем не менее, тебе не надо ее бояться. Если она слишком разыграется, твердо скажи ей: «Сидеть!» Иначе она собьет тебя или с ног до головы вымажет своими слюнями.

Тамсин тихо хмыкнула, что было еще одним обнадеживающим знаком. Вскоре появилась Бесс, а еще через небольшое время гостью напоили чаем, она приняла горячую ванну и задремала.

Лидия, быстро умывшись, прошла в свой кабинет. Только там, заперев дверь, она могла стянуть с себя маску неколебимой и абсолютно уверенной в себе особы.

Ей действительно довелось видеть в этом мире множество таких вещей, о которых не знали благополучные жители Лондона, как мужчины, так и женщины, даже самые мудрые и опытные из них. Однако в обычных житейских делах окружающего мира она была отнюдь не такой искушенной, каковой ее в этом мире считали.

Ни один мужчина не целовал Лидию Гренвилл до сегодняшнего дня.

Даже двоюродный дедушка Сти, не слишком умный, но очень добрый, никогда не позволял себе более чем погладить ее по головке, а потом, когда она стала быстро расти, превращаясь в великаншу, только по руке.

То, что сделал герцог Эйнсвуд, было совсем не похоже на ласку доброго дядюшки. А Лидия оказалась совсем не готовой к этому.

Она поглубже забралась в кресло, сжала склоненную голову ладонями и замерла, рассчитывая, что бушевавшая внутри буря скоро стихнет, чувства придут в порядок, и мир станет вновь привычным и контролируемым.

Но этого не произошло. Более того, вдобавок к воспоминаниям о недавнем происшествии, в сознание, стремительно заполняя его, ворвался неконтролируемый мир ее детства. Смутные образы наплывали, исчезали и вновь появлялись, постепенно восстанавливая в памяти четкую картину, возвращающую в тот страшный день, когда весь мир и ощущение ее места в нем изменились решительно и бесповоротно.

Она увидела себя такой, какой была тогда – маленькой девочкой, сидящей на поломанной табуретке и читающей мамин дневник.

Писать о произошедшем тогда Лидия, конечно, не собиралась, но реши она сделать это, получилось бы, наверное, нечто в стиле «Фиванской розы».

Лондон, 1810 год

Ранним утром, четыре часа спустя после того, как Энн Гренвилл обрела вечный покой в земле приходского кладбища, ее старшая дочь, десятилетняя Лидия, нашла этот журнал. Он лежал в маминой корзинке для шитья, прикрытый пестрыми лоскутками, которые собирались для рукоделия.

Младшая сестра Лидии Сара довела себя долгими рыданиями до изнеможения и уснула, а их отец Джон Гренвилл ушел поискать утешение в бутылке или в объятиях одной из знакомых потаскух, а по возможности, и в том, и в другом.

В отличие от сестры Лидия спать совсем не хотела, а ее глаза были совершенно сухими. Она была не в состоянии плакать в тот день. Она была слишком сердита на Бога, который дает детям родителей, абсолютно не пригодных для этой роли. В самом деле, что имел в виду Бог, посылая девочкам их отца? Лидия в очередной раз задалась этим вопросом, убирая упавшую на лицо прядь золотистых волос и подбирая кусочек ткани, подходящий для заплаты на передник Сары. Тогда она и увидела небольшую книжечку, заполненную мелким каллиграфически красивым и четким почерком матери.

Забыв о штопке, она подвинулась поближе к очагу и ночь напролет читала увлекательную, так и оставшуюся во многом загадочной историю. Дневник был невелик, а мать не была склонна к излишней откровенности. Поэтому к моменту, когда на рассвете вернулся отец, она успела прочитать его до конца.

Однако Лидия дождалась середины дня, когда Сара играла на ближайшей аллейке с соседскими детьми, а отец протрезвел и худшие стороны его дурного характера начали смягчаться.

– Я нашла кое-какие мамины записи, – сообщила она отцу. – Это правда, что когда-то она была леди? И что ты когда-то играл на сцене? Или маме просто хотелось в это верить?

Отец почему-то принялся внимательно разглядывать бельевой шкаф, но через какое-то время прекратил это занятие и перевел слегка насмешливый взгляд на дочь.

– Какое это имеет значение теперь? – спросил он. – Ничего хорошего это нам не принесло, не так ли? Неужели ты думаешь, мы жили бы в такой конуре, если бы за твоей матерью было приданое? Что-то для вас изменится, если все, что там написано, правда, мисс Высокородие? Представляешь себя знатной леди?

– Получается, у меня по маминой линии имеются знатные предки, не так ли? – задала очередной вопрос Лидия, игнорируя отцовский сарказм. Она знала его достаточно хорошо, чтобы обращать внимание на подобные уловки.

– Предки? – Отец открыл буфет, пожал плечами, осмотрев его скудное содержимое, и захлопнул дверцу. – Прекрасный способ настроить тебя на такие глупости. И каким же образом мать рассказала тебе об этом.

– Она написала в книжечке, кажется, это был ее дневник, – твердо ответствовала Лидия, – что она леди из старинной знатной семьи. Что маркиз Дейн является одним из ее кузенов. А еще, – продолжила Лидия, – что убежала с тобой в Шотландию и ее семья была страшно разгневана из-за этого, так сильно, что оборвала все связи и посчитала ее отломанной веткой семейного дерева. Я только хочу знать, правда ли все это. Мама была… странной и мечтательной.

– Да уж, именно такой она и была, – рявкнул отец, и глаза его вспыхнули злым огнем. Все вместе выглядело хуже, чем обычная насмешка и даже чем выражение нелюбви к матери, которую он порой не считал нужным скрывать.

Лидия поняла, что зря рассказала о дневнике. Но было поздно. Оставалось, как и много раз до этого, собраться и не показывать своих чувств. Отец приказал:

– Принеси-ка мне эту книжечку, Лидия.

Лидия принесла, и произошло именно то, чего она опасалась. Лидия никогда больше не видела дневника матери. И это был не единственный принадлежащий ей предмет, который исчез подобным образом. Ее вещи продолжали исчезать и в последующие месяцы. Лидия не задумывалась о том, куда он их девал. Лично она ни за что бы не заложила этот журнал. Она не решилась бы даже что-то в нем подредактировать, не говоря уж о том, чтобы продать. Но для отца это был естественный и единственный способ разжиться деньгами. Деньги эти он, как правило, проигрывал. Иногда, конечно, случались и выигрыши. Но Лидии и Саре практически ничего не перепадало.

Многочисленным кредиторам Джона Гренвилла тоже.

Несмотря на постоянную смену имен и адресов, кредиторы поймали его два года спустя. За уклонение от уплаты долгов Джон Гренвилл был арестован и препровожден в Сазерк, в тюрьму Маршалси. В ней он со своими дочерьми провел год, после чего был признан несостоятельным должником и освобожден из-под стражи. Для Сары свобода пришла слишком поздно. К моменту освобождения она уже болела чахоткой и вскоре умерла.

Вывод, который из всего этого сделал Джон Гренвилл, заключался в том, что для его здоровья не благоприятен климат Англии. Оставив тринадцатилетнюю Лидию дядюшке Сти и тетушке Эфи с обещанием забрать девочку через несколько месяцев, он сел на корабль, отправляющийся в Америку.

В ночь, когда этот корабль отчалил, Лидия и начала вести свой собственный журнал. Первая, изобилующая ужасными грамматическими ошибками запись начинается так: «Папа уехал. Страшно надеюсь, что навсегда и что избавление пойдет всем на пользу».

Будь все нормально, Вир Эйнсвуд отмахнулся бы от благодарности Трента и с такой же легкостью отверг бы его предложение выпить. Но состояние Вира сейчас не было нормальным.

Оно начало выбиваться из колеи, когда Джейнес с миной человека, постигшего истину, принялся рассуждать об обязанности герцога продолжить родовую линию. А ведь любому болвану ясно: линия Мэллори проклята и обречена на угасание. Вир не собирался заводить сына только для того, чтобы через несколько лет беспомощно стоять у постели умирающего.

Вторым оставившим неприятный осадок событием была встреча с этой бушевавшей и скандалившей женщиной. К тому же, как ее Адское Величество поступило с маркизом, его так называемые друзья устроили дебаты по поводу того, откуда она появилась и какую технику применила, чтобы «уронить» Вира на землю. И спорили они так, будто обсуждали достойного ему противника.

Трент в противоположность всему этому вел себя крайне учтиво, был действительно благодарен и искренне предлагал в качестве награды выпивку. Такое поведение и побудило Вира пригласить парня пройтись с ним до дома. Приняв там ванну и переодевшись с помощью смотревшего на него с состраданием Джейнеса в чистое, Вир решил помочь молодому гостю ощутить настоящий вкус ночного Лондона.

Намеченное тестирование отнюдь не подразумевало посещение респектабельных домов, кишащих девицами на выданье. Последний колобродник Мэллори предпочел бы, чтобы ему распороли брюхо тупым ножом, чем приговорили к трем минутам с жеманными девственницами.

Намеченный тур предусматривал поход по заведениям, где за несколько монет можно было получить хорошую выпивку с не склонными к кривлянию женщинами. То, что его светлость выбрал для прогулки те места Лондона, которые обычно называли трущобами, то, что Вир слушал не столько своего спутника, сколько других посетителей злачных мест, равно как и то, что интерес герцога к разговору резко усиливался, если в нем упоминалось определенное женское имя, от внимания сэра Бертрама Трента ускользнуло.

Они бы не стали убегать от Джейнеса, но тот был слишком занудным парнем, а Трент занудой не казался.

Трент был самым большим обалдуем в Северном Хемпшире. Именно так охарактеризовал своего шурина лорд Дейн. И Вир довольно быстро убедился в чрезмерной мягкости такого определения. Помимо того, что Трент периодически оказывался в таких ситуациях, выход из которых с трудом мог бы найти сам Всевышний со всеми своими ангелами, он проявлял редкий талант попадать под копыта лошадей, натыкаться на препятствия в виде людей и неодушевленных предметов, а также падать со всего, на чем стоял, сидел или лежал.

Поначалу, переключая внимание на этого несуразного человека, чтобы отвлечься от заполнявших голову злых мыслей о голубоглазой драконессе, Вир испытывал нечто среднее между удивлением и желанием расхохотаться. Намерению продолжить знакомство это не способствовало ни в малейшей степени. Однако этим же вечером его мнение изменилось.

Вскоре после того как они покинули «Вестминстер Пит», на арене которого терьер Билли продемонстрировал свое поразительное мастерство, задушив, как и было обещано в афише, сотню крыс за десять минут, им встретился лорд Селлоуби.

Этот человек входил в сформировавшийся в Париже круг близких знакомых Дейна, и Трент его хорошо знал. Впрочем, Селлоуби был знаком практически со всеми и знал про всех все. Он по праву считался одним из самых преуспевающих в своем деле собирателем и распространителем слухов.

После обмена приветствиями Селлоуби сочувственно поинтересовался, не получил ли его светлость какие-либо серьезные повреждения в драке с леди Гренвилл.

– Просматривая в Вайт список ставок, я насчитал четырнадцать желающих поставить на количество зубов, которые вы потеряли в… э… в этой пикировке, – сообщил лорд.

Любой знающий герцога Эйнсвуда не сомневался бы: в тот момент над самим Селлоуби нависла реальная угроза лишиться всех своих зубов, а заодно и челюсти.

Однако прежде чем Вир успел проявить малейший признак враждебности, с гневным опровержением слов Селлоуби выступил красный от возмущения Трент.

– Выбитые зубы? – выкрикнул он. – Что за чушь! Была только царапина на щеке. Да и все видели, что герцог только играл с леди. Хотел превратить все в шутку, чтобы повеселить зевак. Ты бы видел, Селлоуби, какие страшные физиономии были у тех бродяг, которые повылазили отовсюду и принялись подзуживать дамочек на мордобой. Ты ведь знаешь, на что способны женщины, когда заведутся. А та, с мастифихой, была с меня ростом…

В таком духе Трент продолжал еще несколько минут, не давая Селлоуби вставить ни слова. Когда баронет, наконец, остановился, злость его светлости улетучилась.

На какой-то момент, пожалуй впервые за год, Вир лишился дара речи. Он не мог вспомнить, когда последний раз кто-то заступался за него с такой горячностью. Однако, как Вир тут же себе напомнил, поведение его вряд ли могло вызвать желание заступиться: он всегда был далек от святости. Таким образом, подытожил Вир свои рассуждения, только парень с бараньими мозгами, такой как Трент, мог возомнить, что Вир Эйлуин Мэллори нуждается в настоящем друге или хотя бы в верном приятеле.

Поскольку сердце герцога Эйнсвуда давно зачерствело, его не очень тронуло заступничество Берти Трента. Душу его светлости точил червячок сомнений относительно собственного поведения в Винегар-Ярд. Неужели стрелы, выпущенные мисс Грендель, смогли не только поцарапать, но и пробить его толстую шкуру?

Зато полное замешательство, в которое привела Селлоуби обличительная речь Трента, произвело на герцога самое благоприятное впечатление – ничего более смешного он за последние месяцы не видел. Поразмыслив, Вир, сделал вывод, что и Трент является самым забавным сумасшедшим, какого ему когда-либо доводилось встречать. Это и побудило его светлость предложить Берти перевезти вещи из гостиницы «Джодж» в дом Эйнсвудов.

Во время обеда Лидия открыла, что мисс Тамсин Придокс обладает безупречными манерами и прекрасным аппетитом, а речь ее интеллигентна и не лишена юмора, абсолютно, впрочем, укладывающегося в рамки приличия. У девушки был тонкий музыкальный голос, напомнивший Лидии Сару, хотя новая знакомая, конечно же, была намного старше и жизнерадостнее.

За сыром и фруктами Лидия приступила к более детальным расспросам.

– Как я поняла, ты убежала из дома, – мягко сначала она.

Тамсин отложила в сторону нож, которым резала яблоко, и посмотрела Лидии в глаза.

– Я понимаю, мисс Гренвилл, что убегать из дома очень глупо, а искать приюта в Лондоне, возможно, вообще сумасшествие. Однако у каждого человека есть предел терпения, и я подошла к нему.

История Тамсин Придокс оказалась не совсем обычной.

Два года назад ее мать вдруг сделалась фанатично религиозной. Симпатичные платьица оказались слишком фривольными, чтобы их носить. Танцы и музыка, за исключением церковных гимнов, были запрещены, равно как и все печатные издания, кроме Библии и молитвенников. Томсин украдкой приносила номера «Аргуса», которые, согласно ее определению, стали для нее единственной связью с рациональным миром.

– Я прочитала множество ваших статей и эссе, – сказала она. – Я не сомневалась, что столкнусь в Лондоне с трудностями и готовилась к этому, уверяю вас. Если бы у меня не украли все пожитки, я бы не смела и думать о том, чтобы обратиться к вам. У меня было достаточно денег, чтобы платить за жилье на первое время, а потом бы я нашла работу. Я готова делать все что угодно, если, конечно, речь идет о честном заработке. – Лицо девушки дрогнуло, в огромных глазах блеснули слезы, однако она быстро взяла себя в руки. – Мама и ее друзья-фанатики выгнали папу из дома. Я не видела его две недели, когда мама объявила, что я должна отдать украшения тети Лавиньи. Секта захотела напечатать новые копии проповедей брата Огберта и купить для этого печатный станок. К сожалению, выяснилось, что все станки, имеющиеся в типографиях, могут быть орудием дьявола, и делать на них задуманную работу нельзя. Мама заявила, что я должна пожертвовать на это мои последние украшения, доставшиеся от тети. Это нужно, чтобы спасти души людей.

– Вне зависимости от того, хотят они сами, чтобы их спасали, или нет, – ворчливо заметила Лидия. – Таких спасателей полно и в Лондоне. Тратят деньги на издание Библии и религиозных брошюрок, в то время как людям нужны работа, крыша над головой и какая-никакая еда.

– Я тоже так думаю, – сказала Тамсин. – У меня рука не поднялась отдать вещи моей тети каким-то обманщикам. Они достались мне по ее завещанию, и когда я их надевала или просто рассматривала, то вспоминала о ней, о том, какая она была хорошая, как часто мы вместе смеялись. Я любила ее, оч… очень любила, – голос девушки дрогнул, и она замолчала.

Лидия тоже бережно хранила медальон Сары. Отнюдь не ценный. Отец наверняка заложил бы эту вещицу либо проиграл, будь она сделана из подходящего для этого металла. Случись это, у Лидии не осталось бы ничего в память не только о матери, но и о сестре. Она не могла носить этот медальон, так как на коже от него оставалось зеленое пятно, но точно знала: он лежит в ее спальне, в шкатулке. Каждый вечер Лидия доставала медальон и думала о своей младшей сестренке, которую так сильно любила.

– Извини, – мягко сказала она, – но шансы вернуть украшения твоей тети весьма невелики.

– Я знаю, надеяться бессмысленно, – ответила Тамсин. – Но я не возражала бы, если бы забрали все остальное, а украшения вернули, даже простила бы похитителей. Но к настоящему моменту воры, уверена, успели перетрясти добычу и возвращать украшения не собираются.

Лидия что-то прикинула в уме.

– А они были ценными?

– Точно не могу сказать, – ответила Тамсин. – Было колье с рубинами и подходящие к нему браслет и серьги. Еще очень милый гарнитур из покрытого сканью серебра с аметистами, кажется, старинной работы. И три кольца. Не знаю, сколько они могут стоить. Они были цельными, без клепки, я понимаю, что это важно. Однако я их даже не пыталась оценивать. Денежное выражение их ценности для меня не имеет значения.

– Если это старинные цельнолитые кольца, велика вероятность, что их будут хранить какое-то время, подыскивая достойного покупателя, – сказала Лидия. – А у меня есть информаторы, связанные со скупщиками краденого. – Она позвонила в звонок и попросила появившуюся через мгновение Милли принести письменные принадлежности. – Давай-ка составим детальный список, – предложила Лидия гостье, когда служанка вышла. – Ты можешь нарисовать их?

Тамсин кивнула.

– Отлично. Это повышает наши шансы проследить путь твоих украшений. Но вовсе не означает, что мы получим их назад, – предупредила Лидия. – Особо надеяться не стоит.

– Я, может, вообще не стала бы переживать из-за этих вещей, – несколько неуверенно сказала девушка. – Но вот парадокс: я уберегла украшения от мамы, которая хотела отдать их благочестивым людям только для того, чтобы они достались людям совсем не благочестивым. Если бы она узнала об этом, то сказала бы, что меня наказал Господь. Ой, как мне не хочется вновь выслушивать подобные сентенции и все ее назидательные проповеди! – Нижняя губа Тамсин задрожала, лицо порозовело. – Хочу сказать… Попросить… Вы же не сообщите им, где я нахожусь, правда? Я оставила им записку: мол, убегаю из дома с любовником. Они думают, что я сейчас в море на пути в Америку. Необходимо было уверить их в своей аморальности и недосягаемости, чтобы избежать погони. Понимаете?

– Если ты не можешь «чтить отца своего и матерь свою», это твое личное дело, – сказала Лидия. – И их беда. Меня это не касается. Но если ты действительно хочешь скрыть свое местонахождение, рекомендую сменить имя на какое-нибудь более распространенное.

«Хотя от лондонских злодеев это, конечно, не убережет», – отметила она про себя, подумав, что собеседница ее не только гораздо моложе своих лет выглядит, но и гораздо более ранима для своего возраста.

– Надо признать, что в нынешнем твоем бедственном положении есть и моя вина, – продолжила Лидия разговор после непродолжительной паузы. – И так уж получилось, что именно сейчас я решила нанять себе компаньонку. – Ничего подобного она, конечно, не планировала. Но к делу это сейчас не относилось. – Если бы ты согласилась остаться у меня, то сняла бы с меня хоть эту заботу. Я готова предложить тебе комнату, питание и…

Девушка разрыдалась.

– Не обращайте внимания, пожалуйста, – пролепетала Тамсин, безуспешно пытаясь утереть слезы ладонями. – Не поду… Не подумайте, что вы меня чем-то расстроили. Вы такая хорошая.

Лидия встала, подошла к ней и всунула в руку носовой платок.

– Все нормально, – сказала она. – У тебе и без меня были поводы для расстройства. Причем такие, что другая бы на твоем месте билась в истерике. Ну, поревела немного и хватит, я постараюсь, чтобы тебе у меня было хорошо.

– А я не перестаю поражаться вашей выдержке, – сказала Тамсин, вытирая платком глаза, а заодно и нос. – Вы ведь готовы вступить в борьбу с кем угодно и не отступите ни на волосок. Я не знаю, как вы это там сделали. Я никогда раньше не видела герцога, да и сейчас не очень хорошо его разглядела. Могу только сказать, что я впервые видела столь крупного мужчину, а уж что такому можно противостоять, я и подумать не могла. К сожалению, из-за моего зрения перед глазами все расплывалось, и я не могу точно сказать, шутил ли он или действительно сопротивлялся.

– Сомневаюсь, что он сам может точно ответить, – заметила Лидия, стараясь не обращать внимания на горячие мурашки, побежавшие по спине. – Этот мужчина – кретин. Его место в зверинце Эксетер-чейндж вместе с остальным паноптикумом.

В этот момент Милли принесла карандаши и бумагу, поэтому дополнительные усилия для отвлечения гостьи от мыслей о лорде Эйнсвуде не потребовались.

Мысли самой Лидии были не столь послушны. И спустя много часов, оказавшись наедине с собой в спальне, она не могла выбросить из головы воспоминания о мимолетном поцелуе или заглушить страстное желание, которое он в ней разбудил.

Лидия присела у туалетного столика, держа в руках медальон Сары.

В мрачные дни их пребывания в тюрьме Маршалси Лидия развлекала сестру историями о прекрасном принце, который однажды прискачет к ним на белом коне. В те времена Лидия была настолько юной и романтичной, что и сама верила в то, что принц действительно приедет и она с ним будет жить в чудесном дворце, комнаты которого заполнит детский смех. Сара, конечно, тоже выйдет замуж за принца и будет счастливо жить со своими детьми в соседнем замке.

Мир взрослых оказался населенным скорее зловещими монстрами, чем прекрасными принцами. В реальном мире герцог, то есть человек, стоящий лишь на одну ступеньку ниже принца, скорее отправит сердитую девицу в тюрьму, чем решит вызволить ее оттуда. В реальном мире никакой поцелуй не должен пробуждать надежды у старой девы с мечтательными глазами.

Лидия прервала эти размышления, напомнив себе, что имеются куда более важные дела. У нее появилась мисс Придокс, которая, возможно, плачет сейчас, уткнувшись в подушку. Бедная девочка. Можно купить ей новую одежду и очки тоже, если не удастся их починить. Тамсин остается у Лидии, а значит, она теперь не одинокая девчонка, какой была совсем недавно.

А вот украшения, этот столь ценный для нее дар… Да, это, должно быть, очень болезненная потеря.

Если бы этот болван герцог притащил бандершу на Боу-стрит, у них бы появился реальный шанс вернуть девушке ее вещи. Ведь весьма вероятно, что обокравшие ее типы работают на Коралию. Она и прежде устраивала подобные игры. Известно, что несколько ее девушек – заправские карманщики, а у ее громил хватит наглости напасть на беззащитное дитя.

Однако Вир Эйнсвуд не проявил ни малейшего интереса к проблемам мисс Придокс. И понятно почему – он не был благородным человеком и настоящим рыцарем. Вир только внешне походил на прекрасного принца, а на самом деле был просто бесшабашным гулякой.

«Если бы в этом мире была хоть какая-то справедливость, – накручивала себя Лидия, – то Эйнсвуд превратился бы в гадкую жабу немедленно, как только прикоснулся ко мне губами».

Возможно, измученная душа мисс Гренвилл немного смягчилась бы, знай она, что для Эйнсвуда пережитое им унижение было куда хуже превращения в жабу. К сплетням о себе он давно привык. Будучи прирожденным бедокуром, Вир почти постоянно оказывался в центре то одного громкого скандала, то другого. А с тех пор как к нему перешел титул, весь мир, а газеты тем более, стал следить за его похождениями.

Только его стычка с Дейном во время свадьбы последнего, а также случившееся неделю спустя происшествие с участием незаконнорожденного сына лорда Вельзевула и ужасное завершение гонок конных упряжек, устроенных им в июне, потребовали, наверное, тонн бумаги и десятков бочек чернил.

Сатирические публикации и карикатуры, равно как и шутки в его адрес, проскакивали мимо герцога с такой же скоростью, с какой его внимание скользило от одной из бесчисленных подружек к другой, и с такой же легкостью забывались.

Однако во всех предыдущих происшествиях с участием Вира его оппонентами были мужчины, и противоборство развивалось по спортивным и мужским правилам. На этот раз противником Эйнсвуда оказалась женщина. И теперь он не знал, что хуже: то, что он опустился до спора с женщиной, хотя всем известно, что женщины самые алогичные существа в подлунном мире, или то, что он попался на один из самых старых трюков в истории поединков. Суть приема, проведенного леди Грендель, заключалась в том, что боец как бы умирал в руках противника. Вир, надломленный смертями близких, с раннего детства уходивших один за другим, просто перестал защищаться.

Очень скоро он начал думать, что надо было швырнуть ее тогда так, чтобы она приземлилась на свою маленькую упрямую головку. Это был бы самый простой способ избежать лавины насмешек, которая обрушилась на него в последующие дни.

Где бы Эйнсвуд ни появился, рядом оказывался кто-нибудь из многочисленных приятелей, желающих потренировать на нем свое скудное остроумие.

К примеру, когда он привел Трента в таверну «Файф Корт» на улице Сент-Мартин, кто-то немедленно поинтересовался, не планирует ли Вир сделать мисс Гренвилл своим постоянным спарринг-партнером. Традиционно собирающиеся там борцы и боксеры прямо-таки попадали от смеха. В другом месте какой-то олух пожелал узнать, когда состоится следующий матч. Спрашивали также, залечил ли Вир свою челюсть, чтобы есть хотя бы овсянку. Еще одним популярным вопросом его донимал каждый второй: не подойдет ли Виру для следующего поединка бабушка кого-нибудь из присутствующих.

К делу подключились иллюстраторы всех лондонских изданий, принявшиеся соревноваться другом с другом за право стать автором юмористического изображения «великой битвы».

Дня через три после случившегося Вир, медленно закипая, стоял перед витриной книжного магазина, где выставлялась большая отпечатанная картинка с подписью «Леди Гренвилл задает трепку герцогу Э». Художник изобразил его в виде огромного неповоротливого быка, озирающего место события злобным взглядом. Он нависал всей тушей над застывшей в грациозной позе женщиной, представлявшей, надо понимать, горгону. Быку приписывались такие слова: «Эй, милочка, ты должна была слышать о праве сеньора! Я – герцог, неужели ты не знаешь?» Ответ мисс Гренвилл был следующим: «Я покажу тебе право… И слева добавлю!»

Трент, явно не понявший смысла остро́ты, разглядывал картинку с озадаченным видом. Вир попытался объяснить, что дело в игре слов, но это не очень помогло.

– Я понимаю, что она хочет сказать, – сказал Берти. – Но при чем тут права сеньора. Они же регулируют отношения между двумя феодалами, а ты всего лишь предложил этой маленькой штучке фунт, насколько я помню.

– Право сеньора, – процедил сквозь стиснутые зубы Вир, – это право сюзерена лишить девственности невесту вассала перед свадьбой.

Квадратное лицо Трента залилось краской.

– О, это совсем невесело. Девственницы… Да еще новобрачные, – забормотал он, направляясь к двери магазина с явным намерением разобраться с насмешниками в своем неподражаемом стиле.

Вир оттащил его.

– Это всего лишь картинка, Трент. Шутка, только и всего.

Когда Вир это произнес, в памяти всплыла поговорка «С глаз долой – из сердца вон», и он быстро пошел вперед, чтобы пересечь улицу. Берти последовал за ним, но уже через несколько мгновений его пришлось вытаскивать из-под колес проезжавшего мимо черного кабриолета.

– Да пусть меня повесят! – вскричал тот, спотыкающейся походкой вернувшись на тротуар. – Недаром говорят: помяни черта…

Это была она, причина набивших оскомину шуток и карикатур.

Промелькнув перед их глазами, мисс Боудика[7] Гренвилл успела отсалютовать в кучерском стиле, поднеся руку к шляпке, и послать им улыбку, больше похожую на гримасу. Будь она мужчиной, Вир бросился бы следом, стащил бы с повозки и стер бы эту наглую улыбку с помощью кулаков. Но Лидия мужчиной не была, а посему Виру оставалось только притушить пыл и наблюдать за ней в течение нескольких секунд, пока кабриолет не свернул за угол.

Из виду она, таким образом, исчезла, но вторая часть поговорки при этом не подтвердилась.

Глава 3

Настроение герцога Эйнсвуда могло бы значительно улучшиться, знай он, насколько близка была Лидия к тому, чтобы врезаться в угол дома, а то и въехать в располагавшийся там магазин. Руку от шляпки она отдернула буквально за пару мгновений до столкновения со стремительно приближающейся стеной. Спас опасно крутой вираж, едва не опрокинувший кабриолет.

Кроме того, Лидия с ужасом осознала: за несколько мгновений до этого она чуть не сбила двух стоявших на тротуаре мужчин. Причем произошло все это из-за того, что, как только Лидия узнала более высокого из них, мозг ее заклинило. Совершенно! Лидия в буквальном смысле забыла, где она и что делает. В действительности это продолжалось несколько мгновений, но для нее мгновения оказались слишком долгими. К тому же и после выхода из ступора она не до конца оправилась. Вспоминая о происшедшем, Лидия решила, что салют был выполнен так, как надо, а вот улыбка, как она с ужасом подозревала, была слишком широкой и, чего уже греха таить, глупой. Да, надо называть вещи своими именами, это была глупейшая улыбка лунатика под стать идиотскому сердцебиению, которое Лидия ощутила. Будто она мечтательная девочка тринадцати лет, а не двадцативосьмилетняя старая дева.

Столь же безжалостно Лидия продолжала отчитывать себя на всем пути до исправительного дома. Однако, как только она вошла в это пропитанное страданием заведение, все личные проблемы остались позади.

Лидия направилась в пересыльное отделение, где женщины из различных мест страны, задержанные в Лондоне за нищенство, неделями ожидали отправки в родные места, тем самым утверждая философскую максиму: «Благотворительность начинается дома». За дверью скрывалось длинное помещение с низким потолком, вдоль стены которого протянулся ряд похожих на лошадиные стойла тесных отделений с покрытым соломой полом. Вдоль противоположной стены были сооружены точно такие же «стойла», отделенные от первых проходом и дымящимся очагом. В помещении находились около двадцати женщин, некоторые с детьми.

Одни из них приехали в Лондон в поисках лучшей жизни, другие были обесчещены еще на родине и сюда убежали, чтобы скрыть свой грех. Много было и таких, которых из дома выгнал извечный набор бед: беспросветная жизнь, бедность и жестокость окружающих.

Лидия планировала описать это скорбное место в своем обычном стиле. Она собиралась рассказать понятным всем языком о том, что увидела здесь, и донести до читателей подлинные истории этих женщин без морализаторства и сантиментов.

Заметки и записи интервью были не единственным, что делала здесь Лидия Гренвилл. Однако Лидия считала, что читающей публике совсем не обязательно знать о монетках в полпенни, которые она раздавала интервьюированным, о письмах, которые писала по их просьбе, и разговорах с разными людьми, которые могли бы им чем-то помочь. Более того, расстраиваясь, что может сделать для этих женщин так мало, и отзываясь сердечной болью на их истории, Гренвилл из «Аргуса» была убеждена: она не имеет права привносить свои эмоции в материалы, которые готовит, поскольку ее чувства касаются только ее и никого более.

Последней из собеседниц была недавно доставленная в исправительный дом пятнадцатилетняя девочка, качающая ребенка, явно ослабленного, даже плакавшего гораздо тише, чем другие малыши. Мальчик лежал на руках матери, уронив голову, и тихо, но постоянно скулил.

– Ты должна помочь мне сделать что-нибудь для тебя, – твердила ей Лидия. Если знаешь, кто его отец, Мэри, скажи мне, и я поговорю с ним. – Девушка, сжав губы, раскачивалась взад-вперед на куче грязной соломы. – Ты удивишься, узнав, сколько отцов соглашаются помочь. – «После того как я поговорю с ними», – могла бы добавить она.

– Иногда эти папочки забирают своих детей, – ответила, наконец, девушка. – А Джимми – единственное, что у меня есть. – Она прекратила раскачиваться и с тревогой посмотрела на Лидию. – У вас есть?

– Дети? Нет.

– А мужчина?

– Нет.

– Даже такого, который пока просто нравится?

– Нет, – быстро ответила Лидия.

«Лгунья, лгунья, лгунья», – издевательски затараторил сидящей в ней чертенок.

– Да, – поправилась Лидия, усмехнувшись.

– У меня тоже: и да и нет, – сказала Мэри. – Я уговаривала себя быть хорошей девочкой и не мечтать о нем. Я понимала, что его мир на мили выше моего, он недосягаем и никогда не женится на деревенской простушке. Но все эти «нет» были в моей голове, а в душе только сильнее и сильнее разгорались мечты о нем. В конце концов получилось «да», наглядным подтверждением чему является этот малыш. Но вы думаете, я не смогу позаботиться о нем, как должно. Пожалуй, так оно и есть. – Ее нижняя губа задрожала. – Что ж, хорошо. Но вы не должны ни говорить от моего имени, ни писать за меня. Я сама напишу. Сейчас.

Она протянула ребенка Лидии. Та с некоторым опасением взяла его, передав, в свою очередь, блокнот и карандаш.

Лидия видела малышей постоянно – дети были единственной собственностью, имевшейся практически у всех лондонских бедняков. Случалось ей и брать их на руки. Но такого крошечного и беспомощного малютку она держала впервые.

Лидия посмотрела на его маленькое узенькое личико. Мальчик не был ни симпатичным, ни веселым, ни даже чистым. Ей вдруг так захотелось поплакать: о нем, о его так неудачно начавшейся короткой жизни, о его опечаленной маме, которая, по сути, тоже была еще ребенком.

Однако глаза Лидии остались сухими, только сердце в очередной раз закололо. Она прекрасно усвоила: слезами горю не поможешь. Лидия была уже достаточно взрослой, чтобы доверить руководство своими действиями голове, а не сердцу, даже если сердце отказывалось подчиняться. Поэтому она спокойно качала младенца, наблюдая, как девушка медленно водит карандашом по бумаге. Когда Мэри наконец передала ей оказавшуюся очень короткой записку, Лидии сразу стало легче. Она быстро вернула Джимми матери, почувствовав, правда, при этом чуть заметный укол сожаления, и, покидая исправительный дом, отчитала себя за эту маленькую слабость.

Жизнь – не романтическая история. В ее реальности волшебные дворцы детских грез сменил мрачный Лондон. А эти забытые всеми женщины и дети стали ее наперсницами и предметом забот, по сути семьей, и другой у нее не было.

Лидия не могла стать для них волшебницей, способной дать лекарство от всех бед, но в ее власти было сделать для них то, чего она не смогла сделать для своей матери и сестры. Лидия могла говорить за них. Их голоса, звучащие со страниц «Аргуса», слышали многие. Это и есть ее призвание, напомнила она себе. Для этого Бог и создал ее сильной и умной. Ведь не для того же, чтобы стать игрушкой какого-нибудь мужчины. И уж точно Лидия не имеет никакого права рисковать уже наработанным, тем более из-за смутного образа прекрасного принца, неожиданно вновь проснувшегося в мятежном сердце.

Через три дня леди Грендель у клуба «Крокфорд», что на Сент-Джеймс-стрит, после того как чуть не сбила Вира и Берти, едва не разбила лицо Адольфусу Креншоу. Вир и Трент присоединились к столпившимся у окон зрителям в момент, когда Лидия схватила парня за шейный платок и припечатала его к фонарному столбу.

С неприятным ощущением дежавю Вир выскочил из клуба, бросился к Лидии и обхватил ее за талию. От неожиданности она выпустила платок, что дало возможность Виру приподнять ее над тротуаром и опустить вновь подальше от тяжело дышащего Креншоу.

Лидия попыталась вновь применить свой удар локтем, но Вир увернулся, не выпуская ее из рук. А вот к последовавшему тут же удару ногой по лодыжке он оказался не готов. Однако, даже пропустив его, он, несмотря на пронзившую ногу боль, не выпустил Лидию. Более того, Вир сгреб ее в охапку и потащил подальше от собравшейся у входа в клуб группы зевак.

Она всячески сопротивлялась. Вир тоже изо всех сил боролся, но прежде всего с желанием бросить ее на проезжую часть, предоставив возможность какому-нибудь извозчику сделать доброе дело для Лондона. Однако вместо этого он просто подозвал кэбмена.

– Сядете самостоятельно или я вас заброшу? – спросил он учтиво, когда перед ними остановился экипаж. – Выбор за вами.

Лидия процедила сквозь зубы что-то похожее на синоним слова, означающего окончание прямой кишки, но когда Вир распахнул дверцу, она быстро забралась внутрь экипажа. Вира такая поспешность не обрадовала, поскольку не позволила сделать задуманное – шлепнуть ее напоследок по заду.

– Где вы живете? – спросил он, когда Лидия устроилась на пассажирском сиденье.

– В сумасшедшем доме. Где же еще?

Вир запрыгнул в карету и, схватив Лидию за плечи, встряхнул ее.

– Где вы живете, черт вас побери?

Лидия упомянула еще несколько частей тела, с которыми он якобы имел сходство, прежде чем неохотно призналась, что обитает на Фрит-стрит в Сохо.

Вир хотел было занять место рядом с кэбменом, но передумал и опустился на сиденье рядом с Лидией. Впрочем, сказать «рядом» было не совсем правильно, поскольку Лидия ухитрилась отодвинуться настолько, что между ними осталось изрядное пространство.

На какое-то время в экипаже установилось напряженное молчание. Но вскоре Лидия не смогла более сдерживать распиравший ее гнев.

– Послушайте, – зло выпалила она, – что вы бросаетесь на всех?

– Я бросаюсь? – переспросил Вир. – Мне казалось, это вы только что…

– Я не думала делать Креншоу ничего плохого. – Просто хотела, чтобы он выслушал меня. Но прежде надо было сделать так, чтобы Креншоу полностью сосредоточился на том, что я собиралась сказать.

Несколько мгновений Вир молча смотрел на нее, явно не веря услышанному.

– А у вас не было никакой необходимости устраивать сцены, тем более сейчас, на Сент-Джеймс, – продолжила после короткой паузы Лидия. – Подозреваю, однако, что говорить вам об этом нет смысла. Всем известно, что вы любите выставлять себя посмешищем. Из-за этого вы и носились из одного конца Англии в другой, по крайней мере в течение последнего года. Но было очевидно: рано или поздно вы прискачете обратно, чтобы вновь устроить свой фирменный кромешный ад в Лондоне. Я только не думала, что это случится так скоро. Ведь после ваших позорных гонок прошло всего три месяца.

Вир понял, что пора вступать в разговор.

– Я знаю, для чего вы все это затеяли…

– Вы не имеете ни малейшего понятия об этом, – Лидия не дала ему закончить фразу. Как обычно. Вы не пытаетесь выяснить причину происходящего, прежде чем вмешаться. Выскакиваете откуда ни возьмись, руководствуясь своими дикими соображениями, и сразу встреваете. Вы встретились на моем пути второй раз, и оба раза дело, которым я занималась, еще более запутывалось, а его решение откладывалось.

Виру была понятна ее тактика: лучший способ защиты – нападение. Данным принципом он руководствовался сам. Однако это вовсе не означало, что он позволит ей увести разговор от заданной темы.

– Позвольте объяснить вам кое-что, мисс Джентльмен Джексон Гренвилл, – сказал Вир. – Вы не сможете вымещать свою злость на Лондон, мутузя кулаками каждого парня, который попадается вам на пути. До сих пор вам везло, но однажды вам непременно встретится мужчина, который даст вам сдачи…

– Возможно, – перебила Лидия его с вызовом. – Но непонятно только, какое вам до этого дело.

– Мне всегда есть дело, – произнес Вир сквозь стиснутые зубы, – когда я вижу, что мой друг нуждается в помощи. А поскольку…

– Я не ваш друг и в вашей помощи не нуждаюсь!

– Поскольку Креншоу является моим другом, – не обращая внимания на эту реплику, продолжил Вир, – и поскольку он как джентльмен не может врезать вам как следует…

– Не такой уж он и джентльмен, если мог соблазнить пятнадцатилетнюю девочку и бросить ее.

Столь неожиданный выпад привел Вира в замешательство, но он быстро с собой справился.

– Тольке не говорите, что та крошка, из-за которой вы пытались устроить скандал во время нашей первой встречи, утверждает, что Креншоу ее соблазнил. Ни за что не поверю, поскольку точно знаю: она совершенно не в его вкусе.

– Здесь я согласна! – воскликнула горгона. – Она гораздо старше. Ей целых девятнадцать. Прямо-таки древность для Креншоу. Он любит девочек лет четырнадцати-пятнадцати.

Мадам Оскорбленное Достоинство достала из кармана мятый клочок бумаги и протянула его Виру.

С явным неудовольствием Вир взял его, разгладил и стал читать.

Написанная присущими почерку школьницы большими округлыми буквами записка сообщала Креншоу о том, что у него есть двухмесячный сын, который находится сейчас в исправительном доме.

– Девушка содержится в пересыльном отделении, – добавила Лидия не без ехидства. – Я видела малютку. Джимми – вылитый папа.

Вир вернул ей записку.

– Как я понимаю, вы объявили об этом Креншоу при его друзьях.

– Я просто передала ему записку, – сказала Лидия. – Он прочитал ее, скомкал и выбросил. Три дня подряд я пыталась встретиться с ним и поговорить, но каждый раз, когда звонила в дверь его квартиры, слуга сообщал, что мистера Креншоу нет дома. Мэри отправят туда, откуда она приехала, и поместят в работный дом ее прихода, причем, видимо, уже через несколько дней. Если он не поможет ей, ребенок умрет. И Мэри, скорее всего, тоже. От горя. – Леди-дракон перевела свой ледяной взгляд на окно. – Она сказала, малыш – единственное, что у нее есть. Но в то время, когда его отец регулярно ходит в «Крокфорд», чтобы спустить деньги, играя в карты или в кости, больной сын с каждым днем слабеет, и некому позаботиться о нем, кроме мамы, которая сама еще ребенок. У вас прекрасные друзья, Эйнсвуд!

Тридцатилетний мужчина, соблазнивший неопытную деревенскую девчонку, с точки зрения Вира, был негодяем. И то, как его дружок поступил с этой несчастной запиской, безусловно, не имело оправданий. Однако он не собирался признавать это перед мисс Самозваной Защитницей Общественной Морали.

– Позвольте мне дать вам еще один совет, – сказал он. – Если вы хотите получить чего бы то ни было от мужчины, не стоит вышибать ему мозги, колотя его головой о фонарный столб.

Лидия отвернулась от окна и устремила взгляд прямо на него.

Вира удивила сила озлобления, которую был способен проявить и направить на него этот шокирующе прекрасный монстр в женском обличье. Царивший в экипаже полумрак немного смягчал исходящую из ее глаз ударную волну. Но при этом такое освещение создавало обстановку интимности, мешавшую Виру смотреть на спутницу отчужденно и равнодушно.

Он уже видел ее так близко, правда, во сне. Во сне это ни к чему не могло привести. Сейчас могло. Достаточно было поднять руку, и Вир мог прикоснуться к нежно-шелковистой коже ее щек, чуть придвинуться – и ощутить вкус ее мягких, будто налитых сладким соком губ.

Если бы желание прикоснуться к ним и ощутить их вкус не было таким сильным, Вир бы прекратил бороться и подчинился ему, как он обычно делал ранее. Но он хорошо помнил, что именно так он поступил на Винегар-Ярд и чем это закончилась, а вновь оказаться в дураках ему совсем не хотелось.

– Все, что вам надо было сделать, – это улыбнуться, похлопать ресницами и придвинуть груди поближе к его глазам. И Креншоу – ваш.

Лидия очень долго, как ему показалось, не мигая смотрела ему в лицо, затем извлекла из кармана пышной черной юбки блокнот и огрызок карандаша.

– Необходимо записать это, – сказала Лидия. – Нельзя допустить, чтобы хоть слово столь ценного и мудрого совета было забыто. – Она с церемонной тщательностью открыла пухлый блокнот, облизнула кончик карандаша, затем наклонила голову и что-то записала.

– Улыбнуться, – зачитала Лидия, – похлопать ресницами… Что еще? Надо показать какую-то вещь?

– Тогда уж не вещь, а вещи, – поправил Вир, наклоняясь, чтобы увидеть написанное, – во множественном числе. Твои груди, я имею в виду. Тебе надо было сунуть их под самый его нос.

В данный момент они были перед его носом и всего в нескольких дюймах от нетерпеливых пальцев.

Лидия с забавной готовностью записала и этот совет, сосредоточенно сузив глаза и прикусив чуть высунувшийся кончик языка.

– И будет более эффектно, если ты наденешь платье с более открытым лифом, а то мужчина может начать задавать себе вопрос, не подложила ли ты туда что-нибудь для придания формы.

Самого его сейчас интересовали другие вопросы. Понимает ли она хоть немного, какое дикое искушение вызывает в нем возможность столь долго смотреть на укрытые под курткой мужского покроя прелести? Догадываются ли женщины, как сильно из-за такой одежды мужчинам хочется увидеть в натуре женские формы, которые они под ней так жестоко скрывают? Наконец, какая ведьма изобрела исходящий от нее аромат, эту кружащую голову дьявольскую смесь запахов тумана, лилий и чего-то еще, чему он не мог придумать названия.

Голова Вира склонилась ниже.

Лидия посмотрела на него, скривив губы в чуть заметной улыбке.

– А теперь послушайте, что я вам скажу, – обратилась она к собеседнику. – Почему бы вам самому не взять карандаш и не занести в блокнот все ваши фантазии? У меня бы тогда появилось нечто вроде девичьего альбома с записью на память о нашей чудесной встрече. Или вы так и будете горячо дышать мне в шею?

Вир нарочито медленно, так, чтобы не выдать своего огорчения, распрямился.

– Вы недостаточно сведущи в анатомии, – сказал он. – Я дышал вам не в шею, а в ухо. Если вы хотите ощущать мое дыхание на вашей шее, вам не следует носить столь высокие воротники.

– Больше всего мне хотелось бы, чтобы вы дышали где-нибудь на Мадагаскаре, – мгновенно парировала Лидия. – Кстати, я наконец поняла, почему вы набросились на меня на Сент-Джеймс-стрит. Я могла там побить вашего приятеля, а вы не хотите, чтобы я била кого-нибудь, кроме вас.

Его и так бившееся в два раза быстрее обычного сердце заколотилось еще сильнее. Но Вир сумел скрыть это и изобразить взгляд, полный сожаления.

– Бедняжка, – произнес он. – От всех этих переживаний у вас воспалился мозг.

В этот момент экипаж остановился, что принесло ему заметное облегчение. Сохраняя на лице жалостливо-озабоченное выражение, Вир галантно помог Лидии выйти.

– Постарайтесь хоть немного поспать. Ваша голова нуждается в отдыхе. Если не поймете причину проблем, ее угнетающих, утром обязательно пошлите за доктором, – заботливо посоветовал Вир и, не давая возможности придумать ответ, тихонько подтолкнул ее к дому, крикнул кучеру: В «Крокфорд»! – и вернулся в экипаж.

Лидия успела наградить его презрительной улыбкой, затем быстро отвернулась и, слегка виляя бедрами, неторопливой походкой пошла к подъезду желтовато-серого дома.

Лидия обладала врожденным талантом имитации, что позволяло ей легко копировать поведение, манеры и даже внешность других людей. Сти и Эфи говорили, что такими же способностями обладал ее отец. По их словам, знаменитым трагиком он не стал лишь потому, что упорному труду предпочитал пьянство, азартные игры и разврат.

Лидия нашла своему дару лучшее применение. Он помогал ей переносить на бумагу образы описываемых ею людей так ярко и точно, что читатели почти видели их. Кроме того, она научилась, пользуясь им, устанавливать дружеские отношения с коллегами-мужчинами, которые видели в ней своего парня. А после того как месяц назад Лидия наглядно представила лорда Линглея, выступающего с речью в палате лордов, ее удостоили приглашения на «писательскую среду» в таверну «Голубая сова» – своего рода литературный салон, где ночь напролет обсуждались вопросы творчества и политики. С тех пор участники этих еженедельных собраний не мыслили их без Гренвилл из «Аргуса» и ее забавных перевоплощений.

Этим вечером Лидия демонстрировала свой талант перед Тамсин, которая совсем недавно получила новое имя – Томасина Прайс, а посему ей было лучше избегать встреч и повторного знакомства с уже известным ей Эйнсвудом.

Они расположились в спальне Лидии. Тамсин сидела на краю кровати и наблюдала за сценками, разыгрываемыми у очага. Хотя до сих пор Лидия выступала исключительно перед изрядно выпившими мужчинами, а Тамсин была абсолютно трезвой, смеялась она так же весело, как и писательская братия.

Делая заключительный поклон, Лидия с радостью отметила, что девушка наконец ожила. Чего она не могла сказать о себе. Ей решительно изменило ставшее привычным умение абстрагироваться от неприятностей и смотреть на них как бы со стороны.

Чтобы хоть как-то отвлечься от беспокойства и неприятной тяжести в груди, Лидия подошла к туалетному столику, села и принялась вынимать шпильки, удерживающие ее волосы.

Тамсин несколько минут молча наблюдала за этим занятием, затем сказала:

– Мужчины – такие странные существа. И я начинаю думать, что герцог Эйнсвуд один из самых странных среди них. Я просто не могу понять, какой он.

– Герцог из тех людей, которые не переносят мир и спокойствие, – сказала Лидия. – Если нет переполоха, он сам устраивает его. Эйнсвуд постоянно попадает в истории, иногда дерется даже со своими старыми друзьями. Раньше я думала, что люди преувеличивают его тягу к созданию проблем. Но теперь убедилась в этом лично. Герцог Эйнсвуд буквально не в состоянии успокоиться и отстать. Он не мог, например, просто посадить меня в карету и отправить восвояси. Ему надо было еще доставать меня всю дорогу. Теперь я не удивляюсь тому, что Дейн поколотил его. Эйнсвуд и святого доведет до кипения.

– Никогда не слыхала, что лорд Дейн святой, – усмехнулась Тамсин. – Судя по тому, что я знаю, они с герцогом – два сапога пара.

– Возможно. Но Эйнсвуду явно не следовало затевать драку в брачную ночь друга. – Лидия сердито посмотрела на свое отражение в маленьком зеркале. – Этот скот должен был подумать хотя бы о чувствах леди Дейн.

Лидия и сама не знала, почему ее до сих пор так раздражают воспоминания о той потасовке в «Амсбери». С Дейном ее ничто не связывало. Правда, он приходился ей дальним родственником – семья ее матери принадлежала к одной из младших ветвей рода Баллистеров, к которому относился и Дейн. Однако, после того как мать вышла замуж за Джона Гренвилла, Баллистеры отказались признавать ее. В результате, насколько Лидии было известно, никто из ныне здравствующих родственников не знал о том, что она имеет отношение к этому роду, и раскрывать эту тайну она не собиралась. Однако победить голос крови она была не в силах – не могла заставить себя не беспокоиться о Дейне, хотя, как правильно заметила Тамсин, его поведение было под стать манерам Эйнсвуда.

В день свадьбы Дейна Лидия стояла у собора Святого Георга на Ганновер-стрит. Как и другие репортеры, она ловила сенсацию. Однако когда Дейн под руку с новобрачной вышел из церкви, его черные глаза светились отнюдь не сатанинским огнем, а его леди с такой любовью смотрела в его смуглое грубое лицо… В общем, Лидия не помнила, как это у нее получилось, но она растолкала толпу журналистов и, не обращая внимания на ругань зевак, протиснулась вперед, поближе к новобрачным.

Как абсурдно это ни звучит, но с тех пор Лидия ощущала какую-то болезненную привязанность к нему и совсем нелепое желание защитить. Она была буквально взбешена, когда узнала, что Эйнсвуд испортил Дейну первую брачную ночь, разозлившись безо всяких причин и закатив дурацкий скандал.

– Но герцог, наверное, хватил лишнего. Да? – вторгся в ее воспоминания голос Тамсин.

– Коль скоро Эйнсвуд стоял на ногах и говорил связно, он не был настолько пьян, как могло показаться, – ответила Лидия. – Ты и представить не можешь, сколько могут выпить мужчины подобного сорта, особенно такие огромные болваны, как Эйнсвуд. – Ее глаза сузились. – Он только притворяется пьяным. Так же как и глупцом.

– Вот именно. Это я и имела в виду, когда назвала его поведение странным, – сказала Тамсин. – Герцог Эйнсвуд не из тех, кто не умеет правильно выговаривать слова. Очевидно также, что надо очень быстро соображать, чтобы вести с тобой словесный поединок, Лидия. И будь он туповат, ты, вне всякого сомнения, заставила бы его в экипаже засунуть язык куда-нибудь подальше. А вместо этого… – Тамсин нахмурилась и на мгновение смолкла. – Ладно, трудно сказать, кто из вас победил.

– Была ничья. – Лидия взяла расческу и со злостью провела ею по волосам. – Правда, последнее слово осталось за ним. Но только потому, что он подтолкнул меня, не дав возможности ответить. Причем сделал это так по-детски, что я с трудом сохранила строгое лицо и подавила смех.

– О, посмотри, что ты делаешь! – вскрикнула вдруг Тамсин. – Так ты рискуешь вырвать клок волос и поцарапать кожу. – С этими словами она поднялась с кровати и подошла к туалетному столику. – Давай я тебя причешу.

– Ты не служанка.

Тамсин все же забрала у нее расческу.

– Если ты злишься на его светлость, совсем не обязательно снимать с себя скальп.

– Он дал Креншоу возможность уйти, – сердито сказала Лидия. – И сам ничего не собирается делать. Свинья! А Мэри Бартис скоро отправят домой и будут относиться к ней как к отбросу общества. Но она не такая, как многие другие…

– Я знаю. Ты мне рассказывала, – напомнила Тамсин.

– Мэри не хотела давить на Креншоу, – продолжила Лидия с прежней злостью, не реагируя ни на слова собеседницы, ни на ставшие мягкими и приятными движения расчески. – Мужчины такие негодяи. Он просто отойдет в сторону, без малейшей попытки помочь бедной девочке.

– Может быть, герцог поговорит с ним, – предположила Тамсин.

Лидия дернула головой, увертываясь от расчески.

– Какого черта ему этим заниматься? – крикнула она. – Я же говорила, что Эйнсвуд сказал, когда прочитал записку Мэри. Сразу же принялся насмехаться надо мной.

– Возможно, гордость ему не позволила…

– Знаю я эту мужскую гордость! – Лидия вскочила со стула и принялась ходить от туалетного столика к камину и обратно. – Герцог увидел способ отомстить мне за то, что произошло на Винегар-Ярд. Наверное, выпил уже дюжину бутылок шампанского, отмечая великую победу над леди Грендель. Ведь Эйнсвуд сделал главное для себя: показал своему дружку, что ему ничего не стоит схватить такую мелочь, как я, поднять, чтобы я не дергалась, и протащить чуть ни до соседней улицы, будто я ничего не вешу. Я всю дорогу сопротивлялась. А герцог даже глазом не моргнул. Провались он пропадом!

Зато ее глупое сердце, приходится признать, начало таять оттого, что Эйнсвуд такой сильный, а за сердцем затуманились мозги. От одного этого мутит. Гадость какая! Еще недавно Лидия не поверила бы, что в голову могут прийти такие вздорные мысли.

– А когда Эйнсвуд опустошит винный погреб «Крокфорда», – продолжила кипятиться она, – и бросит тысячу-другую фунтов на игорный стол, то с чувством выполненного долга уйдет из клуба и отправится в дорогой бордель.

«И будет своими сильными руками обнимать проститутку, – продолжила Лидия уже про себя, – и щекотать носом ее шею, и…». Она осеклась, напомнив себе, что ей до всего этого нет никакого дела.

– Герцог скоро забудет и о моем существовании, хотя я довольно заметна и сумела задеть его, – продолжила изливать свое негодование Лидия. – А уж о клочке бумаги с запиской от какой-то нищенки и подавно. К тому же он, видимо, думает, что Мэри просто хочет выманить у его дружка деньги. Бедное дитя, она и не подозревала, что мужчины бывают такими вероломными!

– Непонятно, почему вообще все устроено так несправедливо? В подобных ситуациях всегда страдает женщина, а мужчина получает еще один повод гордиться своими «подвигами», – сказала Тамсин. – Но мы не допустим, чтобы бедняжка страдала. Я знаю, ты завтра должна присутствовать на дознании, но в исправительный дом могу съездить и я…

Лидия от неожиданности остановилась.

– Ты не можешь ехать, ни в коем случае.

– Не бойся, я возьму с собой Сьюзен. Ты только объясни мне, что нужно сделать, чтобы забрать оттуда Мэри и ее малыша. Если требуется штраф, можешь вычесть нужную сумму из моего жалованья. – Она подошла к ошеломленной Лидии, взяла ее за руку и отвела обратно к туалетному столику. – Они могут пожить в моей комнате, пока мы подыщем для них что-нибудь более подходящее. Но самое главное – поскорее забрать их оттуда. Срок пребывания в Лондоне истекает в четверг, не так ли? А завтра уже среда. – Тамсин усадила Лидию на стул. Напиши, пожалуйста, что я должна сделать, и завтра утром я приступлю к делу. Где твой блокнот?

– Черт побери, да ты превращаешься в весьма деловое существо! – воскликнула Лидия.

Тем не менее она послушно полезла в карман, и было что-то очень забавное в этом ее подчинении девочке, почти в два раза уступающей ей в размерах и десятью годами – в возрасте.

Лидия быстро нашла блокнот, однако карандаша в кармане не оказалось. Похоже, она уронила его в карете.

– Карандаши в ящичке ночного столика, – сказала она Тамсин.

Девушка тут же нашла, что требовалось.

Лидия взяла карандаш и посмотрела в спокойные глаза своей компаньонки.

– Ты уверена, дорогая?

– Я сумела самостоятельно добраться до Лондона с другого конца Англии, – сказала Тамсин. – А в беду попала из-за плохого зрения. На этот раз обещаю, я ни за что не потеряю свои очки. Возьму Сьюзен в качестве телохранительницы. Я буду счастлива, если удастся, наконец, сделать что-нибудь полезное, – искренне добавила Тамсин.

«Итак, – подумала Лидия, – через шесть дней выяснилось, что Тамсин желает быть полезной. За это время девушка сумела доказать, что далеко не глупа». К сожалению, Лидия о себе ни того ни другого сказать не могла. Она вздохнула и стала писать.

Ранним утром в четверг наемный экипаж увез Адольфуса Креншоу, Мэри Бартлес и маленького Джимми из исправительного дома.

Берти Трент тоже должен был уехать с ними, но он впал в периодически поглощающее его состояние абстракции, а потому стоял неподвижно и что-то бормотал себе под нос.

– Нет. Точно второй Карл. И что-то я должен был сделать с ним, – можно было при желании разобрать. – Только что именно? Вот в чем вопрос.

Внезапно пронзительный женский крик прервал его размышления, он поднял глаза и увидел огромного мастифа, тащившего на поводке миниатюрную женщину в очках. Женщина пыталась остановить собаку. Но с таким же успехом она могла бы останавливать взбесившегося слона. Было очевидно: маленькая женщина с трудом удерживает равновесие и того гляди упадет. Трент поспешил бедняжке на помощь и схватил собаку за ошейник. Чудовище повернулось к нему и зарычало, оскалив зубы.

Берти укоризненно посмотрел на животное.

– Ну и что я такого сделал, что ты хочешь откусить мою руку? Не завтракала сегодня?

– Гр-р-ры, – ответила собака, возвращаясь к девушке.

Берти осторожно выпустил ошейник.

– О, из-за этого, да? Но, поверь, я не хотел сделать ничего плохого ни тебе, ни твоей хозяйке. Это ты, моя милочка, слишком сильно тянула ее, потому что не умеешь рассчитывать свои силы.

Мастифиха перестала рычать, но смотрела на незнакомца настороженно.

Берти, поглядывая на нее примерно с таким же выражением, предъявил ей открытые ладони, ничем не защищенные, если не считать тонких перчаток. Собака понюхала их, что-то проворчала, скорее для себя, чем для окружающих, и села.

Берти поднял взгляд и чуть выше большой головы собаки увидел лицо внимательно наблюдавшей за ним девушки. Через линзы крошечных очков, сидящих на маленьком симпатичном носике, на него смотрела пара огромных карих глаз.

– О, послушайте, ведь это вы, та, которая была тогда на Винегар-Ярд в тот день! – воскликнул он. – Только тогда вы были без очков. Надеюсь, это не из-за той злой бабы. Она не повредила вам глаза?

Прежде чем ответить, девушка несколько секунд растеряно смотрела на него.

– Я близорука, – сказала она наконец. – А без очков я была … э… в прошлый раз, потому что они были сломаны. Мисс Гренвилл оказалась так добра, что починила их. – Девушка вновь ненадолго замолчала, затем продолжила: – Вы, кажется, были там, когда она меня спасла. Ваше лицо сразу показалось мне знакомым, но я не была уверена. Когда я без очков, все вокруг для меня кажется размытым, будто в тумане.

– В таком случае вам следует беречь очки, – одобряюще кивнул Берти. – Вот ведь как интересно, – продолжил он, прямо по поговорке «Помяни черта…». – Я ведь именно о ней думал сейчас. Я видел ее вчера вечером, и она упорно твердила мне о ком-то, только я не могу вспомнить о ком. В голове крутится «Второй Карл», но к чему это, непонятно.

– «Второй Карл»? – девушка посмотрела на него озадаченно.

– Да, не тот, которому отрубили голову, а следующий… Тот, который жил, когда был пожар.

Она еще раз удивленно посмотрела на новознакомца, затем в глазах ее мелькнула догадка.

– А-а, король Карл Второй. Возможно, вы вспомнили о нем, потому что мисс Гренвилл так очаровательна.

– Гав, – подтвердила собака.

Берти, задумавшись, погладил ее по голове.

– Собаку зовут Сьюзен, – сообщила девушка.

Только тут Берти вспомнил о правилах приличия и поспешил представиться. От девушки он, в свою очередь, узнал, что ее зовут мисс Томасина Прайс и что мисс Гренвилл пригласила ее пожить у нее в качестве компаньонки.

Томасина перевела любопытный взгляд на здание за его спиной и нахмурилась.

– Выглядит не слишком гостеприимно, не так ли? – сказала она.

– Менее веселого места мне еще не приходилось видеть, – ответил Берти.

Он подумал, что еще менее весело было внутри этого здания девушке, которой Креншоу сделал ребенка. Берти узнал о ней вчера вечером и, собственно, из-за этого здесь сейчас оказался.

Когда Эйнсвуд ушел, утащив отчаянно сопротивлявшуюся мисс Гренвилл, Берти предожил Креншоу промочить горло в пабе.

– Если на тебя набрасывается женщина, это очень расшатывает нервы, – начал Берти разговор.

Креншоу, нашедший наконец симпатизирующего ему собеседника, рассказал о своих проблемах. Однако Берти, терпеливо все выслушав, вдруг заявил, что факт всегда остается фактом, хочется в него верить или нет. Факт же, по его словам, заключается в том, что есть подозрение, будто Креншоу является отцом незаконнорожденного ребенка. Надо разобраться, а чтобы разобраться, надо увидеть все собственными глазами. Почему бы им не попытаться сделать это?

В результате они отправились этим утром в исправительный дом, где стало ясно: обвинения в адрес Креншоу оказались справедливыми. Креншоу немного повозмущался для приличия, но в конце концов заявил, что позаботится о Мэри и Джимми. Вот так оно все и вышло.

Что бы о нем ни думали, сложить два и два Берти мог. Рядом с ним была компаньонка мисс Гренвилл, которая вчера вечером набросилась на Креншоу из-за Мэри Бартлес, а за спиной находился исправительный дом, где недавно содержалась Мэри.

– Вы здесь, случайно, не для того, чтобы забрать из пересыльного отделения молодую мать и ее ребенка? – спросил Берти. – Тех, из-за которых мисс Гренвилл так взбеленилась вчера вечером? Можете доложить хозяйке, что приехал Креншоу и увез их. Я сам был с ним и могу заверить: они уехали отсюда чуть менее четверти часа назад, все трое. О, Юпитер! А он-то что здесь делает в такое время?

Девушка обернулась, проследив за взглядом Берти.

Там стоял герцог Эйнсвуд собственной персоной, уже проснувшийся, вопреки утверждениям Джейнеса, что это невозможно до середины дня, и пьяный как извозчик. Время появления объясняло Берти, почему его светлость был хмурым, как грозовая туча. Но почему он выбрал его для прогулки, было совершенно непонятно.

За несколько футов от того места, где стояла девушка, Вир увидел черную собаку и мгновенно узнал. Он счел бы за лучшее развернуться и пойти в обратную сторону: черная мастифиха была неизменной спутницей амазонки. Однако животное уставилось на Вира неподвижным взглядом, обнажило зубы и тихо угрожающе заворчала. Ретируйся он, получилось бы, что собака обратила в бегство герцога Эйнсвуда. Еще чего! Он продолжал двигаться вперед, подчеркнуто равнодушно глядя на рычащую собаку. Вир с восхищением отметил наличие мощных мышц, переливающих под ее черной шкурой, и то, что она великовата для существа женского пола.

– Вижу, она отнюдь не из карликовой породы, – сказал он. – Очаровательный экземпляр.

Мастифиха натянула поводок. Берти Трент схватил ее за ошейник.

– Столь же дружелюбна, как ее хозяйка, – прокомментировал Вир. – Между прочим, надо было быть чересчур умным, чтобы оставить ее щенком на попечение девицы, которая совершенно не в состоянии контролировать такую собаку. Впрочем, у мисс Гренвилл все так. Полная безответственность…

– Это мисс Прайс, Эйнсвуд, – перебил его рассуждения Берти. – А это Эйнсвуд, мисс Прайс. А это прекрасное существо, пытающееся вырвать из сустава мою руку, зовут Сьюзен. Прекрасное сегодня выдалось утро, мисс Прайс, не правда ли? Позвольте я найду для вас экипаж, и вы сможете поехать к мисс Гренвилл, чтобы сообщить ей хорошую новость.

Берти потащил продолжающую глухо ворчать мастифиху в сторону дороги. Мисс Прайс поспешно поклонилась и последовала за ним.

Несколько минут спустя девушка и собака благополучно уехали в кэбе.

Вернувшись, Трент вопросительно посмотрел на Вира.

– Не пойти ли нам куда-нибудь еще и поискать другую собаку, если тебе так хочется быть покусанным? – сказал Берти. – Ты выглядишь не слишком цветущим в это утро, Эйнсвуд, позволю себе заметить.

– Благодарю тебя, но о том, как я выгляжу, мне уже поведал Джейнес, – отрезал Вир и направился вниз по улице. – Если бы я не просидел всю ночь в «Крокфорде», ожидая тебя, мне бы не пришлось проглотить дюжину паршивого шампанского и выслушать, как многочисленные болваны величают меня беовульфом.

На самом деле Вир ждал там Креншоу, чтобы завершить дело, начатое амазонкой.

«Заботься о своих ублюдках» – это было тем принципом, который заменил ему и его друзьям заповеди, запрещавшие возжелать жену ближнего своего и изменять своей собственной. Даже Дейн, который не был Мэллори, не терпевший даже упоминание о совести и живший по своим собственным правилам, не бросил на произвол судьбы своего незаконнорожденного отпрыска.

Прочитав записку Мэри, Креншоу должен был выпятить грудь и сказать: «Похоже, я снова стал отцом, черт побери. Благодарю вас за информацию, мисс Гренвилл. Завтра же утром я отправлюсь в исправительный дом и заберу их». Тогда бы мисс Аттила Гренвилл ушла восвояси, виляя своей наглой задницей, и Вир бы вообще не увидел ее. Соответственно, он бы не схлестнулся с ней, а значит, ему бы не пришлось выслушивать саркастические замечания и изо всех сил сдерживать себя на протяжении всего пути до логова этой драконессы.

Однако Креншоу не сделал того, что должен был сделать. Он даже не пришел в «Крокфорд», чтобы поговорить под хорошую выпивку, а потому всех бутылок шампанского, выпитых Виром за ночь, оказалось недостаточно, чтобы залить душившее его раздражение.

И сейчас, после того как Вир промучился от бешенства целую ночь, а голова его разрывалась и шумела, будто внутри ее стреляли из пушек, и он не знал, переживет ли этот ужасный час, именно сейчас мисс Свет Цивилизации узнает, что он приперся в исправительный дом. Вычислить зачем, для нее проблемы не составит. Вполне естественно она решит, что победила. Опять!

– Надо было попросить кого-нибудь из парней сказать тебе, чтобы ты меня не ждал, – сказал извиняющимся тоном Берни Трент. – Но я думал, что ты нашел себе более приятное занятие на ночь и не вернешься.

Вир резко остановился и посмотрел на него широко раскрытыми глазами.

– Более приятное занятие? С леди Грендель? Ты лишился рассудка?

– Я считаю, что она чертовски красива, – пожал плечами Трент.

Вир пошел дальше, убеждая себе в том, что только Берни Тренту могла прийти мысль о свидании герцога Эйнсвуда с голубоглазой драконессой. Парни, с которыми герцог провел вчерашний вечер, считают, и совершенно правильно, что с таким же успехом можно уложить в постель крокодила.

Действительно, если бы внешность журналистки соответствовала ее природным наклонностям, она была бы горбатой, морщинистой и покрытой чешуей. Однако леди обладала безукоризненно стройной фигурой и сладко-манящими женскими прелестями. В этом и заключается очередная злая шутка темных сил, которые управляют его жизнью.

Так говорил себе Вир, опустошая этой ночью одну бутылку за другой. В этом он убеждал себя, когда пришел домой, плюхнулся на кровать, но так и не смог заснуть.

Это же Вир повторил, когда заметил собаку.

То же он сказал несколько минут назад, когда понял, что драконессы поблизости нет, и в сердце кольнуло нечто, напоминающее разочарование.

Вир повторил это только что, ощутив непонятное беспокойство, когда рука сама собой задержалась на кармане куртки… На том самом, где лежал… огрызок карандаша, который Лидия обронила в карете вчера вечером.

Глава 4

Зашедшему этой сырой холодной ночью в «Голубую сову» запросто могло показаться, что он спустился в окрестности ада.

Вир регулярно заглядывал в кабаки, таверны и прочие злачные заведения, заполненные шумными пьяными людьми, но даже он слегка опешил. Он-то ждал нормального и даже приличного общества. Ведь основными посетителями «Голубой совы» были писатели и журналисты. Однако их голоса сливались в такой гвалт, какой Виру не доводилось слышать за всю свою многострадальную жизнь. Не помнил он и такого густого дыма, переливающегося из помещения в помещение подобно поднимающемуся с Темзы туману. У каждого из присутствующих в зубах непременно была сигара или трубка.

Свернув в находящийся за баром зал, Вир подумал, что нисколько не удивится, если увидит языки пламени и пляшущего на его фоне Сатану с раздвоенными копытами.

Однако, судя по очертаниям, в зале находились простые смертные. Под лампой, свет которой из-за окутавшего ее дыма сделался тусклым и серо-желтым, сидели двое молодых людей с бледными худыми лицами и что-то кричали друг другу в уши.

За ними была видна открытая дверь, периодически изрыгающая клубы дыма и громоподобные раскаты хохота. Когда Вир подошел к двери, смех стих, но приглушенный шум, свидетельствующий о продолжении веселой суеты, сохранился.

– Еще кого-нибудь! Давай еще! – донеслись до него перекрывающие шум крики.

Вир переступил через порог и увидел группу не менее чем из тридцати мужчин, сидящих на стульях и скамьях или подпиравших стену.

Ее, несмотря на то что дым здесь был еще гуще, он увидел сразу. Лидия стояла вполоборота к нему у большого очага, и отблески пламени создавали дрожащие замысловатые узоры на черной ткани ее одежды.

Вир никогда раньше не обращал особого внимания на то, как она одевается, но сейчас ее костюм его очень заинтересовал. Возможно, причиной тому были дым и адский гвалт. А может, то, что он впервые видел ее с непокрытой головой. Лидия сняла шляпку и без нее казалась слишком открытой для посторонних взглядов и до ужаса беззащитной.

Узел, в который были стянуты на затылке ее густые волосы, немного ослаб, и выбившиеся из-под него золотистые прядки щекотали белую кожу шеи. Слегка сбившаяся прическа смягчала четкие черты прекрасного лица, из-за чего Лидия выглядела совсем юной.

Вир опустил взгляд ниже и сразу ощутил контраст между нежностью шеи и прикрывающей тело одеждой, напомнившей ему о броне. От подбородка до талии четким рядом выстроились пуговицы, одним своим видом предупреждавшие о готовности к защите и уничтожению любого агрессора.

Уже много ночей подряд Вир расстегивал эти пуговицы в своих снах, и он подумал, что сделать это, конечно, мечтает большинство завсегдатаев заведения.

Это естественно. Ведь они мужчины. А она, единственная присутствующая здесь женщина, стояла, демонстрируя себя, перед этим сборищем пошлых бумагомарак, и любой из них имел полную возможность представить ее обнаженной и в любой известной ему позе.

Вир увидел, как Лидия подошла к одному из этих пьяниц и стала что-то рассказывать. Тот явно не столько слушал, сколько глазел на ее грудь. Пальцы герцога непроизвольно сжались в кулаки.

К счастью, Лидия быстро отошла. Однако при этом она взяла в одну руку бутылку, а в другую – сигару. Впрочем, как только Лидия сделала несколько шагов, Вир понял: она разыгрывает сценку. Репортерша с важным видом подошла к стоявшей слева от нее группе мужчин, слегка покачиваясь, постояла, и пьяно уставилась на одного из них.

– Крупная, да. Но вес меньше, чем у меня, – произнесла Лидия, кажется, не так громко, но голос ее легко перекрыл шум зала. – Я дам ей фору в весе в пять с тремя четвертями фунта. И все, что полагается под одеждой, – на десятку. Но, между прочим, чтобы убедиться в этом, я должен буду заплатить пятьдесят гиней.

В этот момент Вир узнал слова, а в следующий – осознал, что слышит не ее голос. Он бы не поверил своим ушам, но взрыв смеха зрителей подтвердил: слух его не обманул. Это были слова, произнесенные Виром на Винегар-Ярд. Нереально, но произнесены они были его голосом!

– Целых пятьдесят? – крикнул кто-то из зала. – Не знал, ваша светлость, что вы можете дать такую высокую цену.

Лидия засунула в угол рта сигару и поднесла к уху сложенную лодочкой ладонь.

– Что за мышиный писк я слышу? О, неужели, черт побери! Это ты, малыш Джой Парвис, а я думал ты все еще в сумасшедшем доме.

Было что-то загадочное и пугающее в том, что слова, сказанные густым голосом слегка пьяного Вира, слетали с прелестных женских губ, в том, как двигалась эта женщина, точно копируя его жесты. Казалось, его душа на время переселилась в ее тело.

Вир замер без движения, не отводя глаз от Лидии, почти не слыша раздававшихся в зале раскатов смеха.

Она вынула изо рта сигару и кивком привлекла внимание одного из зрителей.

– Интересуешься, умею ли я считать, да? Что ж, иди сюда, и ты увидишь, как я пересчитаю твои зубы… когда будешь собирать их с пола. Или ты предпочитаешь судить обо всем с помощью головы? Пожалуйста. Я помогу тебе, простофиля ты наш. Знаешь как? Возьму твою голову в одну руку и прокомпостирую ее второй.

Смеха практически не последовало.

Вир перевел взгляд с нее на зрителей.

Все головы были повернуты к дверному проему, в котором стоял он – герцог Эйнсвуд.

Он посмотрел в прежнем направлении и почти физически ощутил ответную волну, направленную на него голубыми глазами новоявленной актрисы. Нарочито демонстрируя отсутствие малейшего страха и замешательства, Лидия поднесла к губам бутылку, отпила из нее и поставила на место. Сделав небольшую паузу, Лидия вытерла губы тыльной стороной ладони и легким кивком обозначила, что узнала его.

– Ваша светлость…

Он изобразил на лице добродушную улыбку. Затем поднял руки вверх и зааплодировал. Все находящиеся в помещении замерли, и удары его ладоней друг о друга были единственным звуком, нарушающим возникшую вдруг тишину.

Вир вновь сунула в зубы сигару, сняла воображаемую шляпу и отвесила ему преувеличенно низкий поклон.

На какое-то мгновение Вир забыл, где находится и что здесь происходит. Мысли перенесли в прошлое, мозг лихорадочно пытался выхватить из памяти нечто важное. Что-то похожее с ним уже происходило, только очень давно. Он видел это раньше, испытал это…

Однако странные мысли улетучились так же быстро, как возникли.

– Отлично сделано, дорогая, – сказал Вир. – Невероятно смешно.

– Не настолько смешно, сколько оригинально, – ответила Лидия, смело оглядевшая его с головы до ног.

Не обращая внимания на закипающее в нем раздражение, Вир рассмеялся и под аплодисменты публики шагнул в ее сторону. Идя сквозь толпу зрителей, он наблюдал, как спокойное выражение ее красивого лица постепенно меняется на более жесткое, а губы расползаются в презрительной полуулыбке.

Вир явно видел этот холодный насмешливый взгляд раньше, но уже и сам переставал верить этому своему ощущению.

Ему показалось, что неуверенность мелькнула и в ее глазах. Причиной тому мог, конечно, быть табачный дым или тусклый свет. Однако он вновь увидел в этом монстре обычную девушку. Ему захотелось взять ее на руки и унести из этого логова, подальше от этих пьяных свиней, их буравящих глаз и блудливых мыслей. Если ей необходимо дразнить кого-то и смеяться над кем-то, пусть этим кем-то будет только он. В памяти всплыло: «…вы не хотите, чтобы я била кого-нибудь, кроме вас».

Усилием воли Вир выбросил из головы эти злые слова, которые, несмотря на свой абсурдный смысл, оказались своего рода пророчеством.

– Позвольте все-таки сделать небольшое критическое замечание, – сказал Вир, останавливаясь в шаге от нее.

Она удивленно вскинула брови.

Вокруг них звучали приглушенные голоса. Кто-то раскашлялся. Кто-то громко рыгал. Тем не менее не оставалось никакого сомнения, – к их разговору жадно прислушиваются. В конце концов, здесь собрались те, кто делает для публики новости.

– Я имею в виду то, что вы курите от моего имени, – сказал Вир, указывая глазами на сигару в ее длинных, слегка запятнанных чернилами пальцах. – Сигара у вас явно не та.

– Да что вы говорите? – Лидия слегка наклонилась, всем своим видом изображая насмешливое недоумение. – Но это, между прочим, настоящая Тричинополи.

Вир достал из внутреннего кармана куртки изящный серебряный портсигар, открыл и протянул ей.

– Как вы можете видеть, мои длиннее и тоньше. Цвет табака указывает на высокое качество сигары. Возьмите одну.

Лидия скользнула по нему взглядом, бросила свою сигару в огонь, взяла из его портсигара, грациозно покрутила в пальцах и понюхала.

Очевидно, все это было проделано на публику, однако стоявший ближе всех к ней Вир успел заметить то, чего не могли видеть другие: на ее щеках проступил чуть заметный румянец, а грудь резко поднялась и опустилась.

Нет, Лидия владела собой не до такой степени, как думали, благодаря ее усилиям, окружающие. И Лидия была совсем не столь бесчувственной, циничной и непоколебимо уверенной в себе, какой казалась.

Вира так и подмывало наклониться к ней поближе и посмотреть, покраснеет ли она еще сильней. Проблема была в том, что он уже начал ощущать ее аромат, а это, как он понял вчера вечером, сулило ловушку.

Вир Эйнсвуд повернулся к зрителям, несколько из них уже обрели дар речи и соревновались в остроумии по поводу сигар.

– Прошу прощения, что прервал ваше развлечение, джентльмены, – обратился он к публике. – Теперь можете веселиться дальше. Выпивка за мой счет.

Не бросив назад ни единого взгляда, будто вовсе забыл о существовании Лидии, Вир направился к выходу.

В эту напоминающую ад таверну на Флит-стрит он пришел, чтобы расставить некоторые точки относительно своего утреннего появления перед исправительным домом. Серьезная роль здесь отводилась ее карандашу. Он планировал вернуть его наглой журналистке в подходящий момент перед толпой писак, с видом, прозрачно намекающим на то, что данный инструмент для письма был не единственным, что его хозяйка оставила в карете прошлым вечером.

Начиная действовать, Вир Эйнсвуд исходил из того, что Лидия, вне всякого сомнения, считает его несносным, тщеславным, самодовольным дебоширом, что согласно ее представлениям в принципе соответствовало истине. Поэтому нескольких намеков было бы достаточно, чтобы представить дело следующим образом: герцог вышел из веселого дома, который по воле случая оказался неподалеку от того места, где Вир наткнулся на Трента и мисс Прайс. О существовании же Мэри Бартлес его светлость до этого момента вообще не вспоминал.

Учитывая все это, вряд ли можно заподозрить Вира Эйнсвуда в организации освобождения молодой матери. Если ему это и пришло в голову, когда он увидел исправительный дом, то только из желания отправить назойливую девицу подальше из Лондона, чтобы никогда более не слышать о ней и о ее чахлом потомстве. Лишь ради этого он был готов немного помочь.

Таким образом, Вир хотел всем доказать: если доброе дело и свершилось, то только благодаря Берти Тренту.

План казался безупречным, особенно если учесть, что он был разработан после продолжавшегося ровно двадцать две минуты сна, за которым последовал чуть не убивший его приступ головной боли.

Однако этот детально разработанный план начал рушиться сразу же, как только Вир остановился в дверях прокуренного зала и увидел золотовласую девушку. Теперь же, вспоминая о легком румянце на ее щеках и участившемся дыхании, Вир окончательно отказался от задуманного.

Получалось, что он ошибался в ней. Лидия была совсем не такой, какой хотела казаться в глазах окружающих. И к герцогу, вопреки его прежней уверенности, у нее не было столь сильной неприязни. В общем, крепость оказалась не такой неприступной, в ее обороне обнаружилась щель.

А поскольку герцог Эйнсвуд несносен, тщеславен, самодоволен и так далее и тому подобное, он просто обязан проникнуть в эту щель и постепенно демонтировать все защитные сооружения крепости. А если конкретнее, подумал Вир, угрожающе улыбнувшись, расстегивая пуговицу за пуговицей на ее блузке.

Блэкслей, Бедфордшир

В первый понедельник после встречи лорда Эйнсвуда и мисс Гренвилл в «Голубой сове» леди Элизабет и Эмили Мэллори семнадцати и пятнадцати лет отроду прочитали об этом происшествии в «Сплетнике».

Вообще-то, считалось, что они не читают подобных изданий. Более того, им не разрешалось просматривать даже респектабельные газеты, ежедневно доставляемые в Блэкслей. Их дядя лорд Джон Марс выделял в семейном распорядке дня специальное время для ознакомления девочек с прессой и сам читал вслух публикации, которые считал подходящими для их непорочных ушей. Его собственные уши и глаза были далеко не так невинны, поскольку всю сознательную жизнь он занимался политикой и, соответственно, читал все, включая скандальную хронику.

Газету, которую изучали юные леди этой ночью при свете горящего в их спальне очага, извлекли из кучи периодики, дожидающейся под лестницей старьевщика. Как и все прочие, ранее добытые аналогичным способом, эта газета должна была отправиться в огонь сразу после того, как из нее будет выужена вся информация, касающаяся их опекуна.

Опекуном являлся седьмой герцог Эйнсвуд, а сами они были дочерьми Чарльза и сестрами Робина.

Языки пламени весело плясали, освещая склонившиеся над газетой девичьи головки. Но вот они дочитали заметку, посвященную их опекуну, леди Гренвилл и происшествиям у «Крокфорда» и в «Голубой сове». Взгляды двух пар одинаково темно-зеленых глаз встретились. В них засверкали смешинки.

– Очевидно, что-то интересное случилось и в карете, когда дядя Вир провожал ее из «Крокфорда», – сказала Эмили. – Я же говорила тебе, что происшествием на Винегар-Ярд эта история не кончится. Леди надрала ему задницу, и он не мог оставить это без внимания.

Элизабет кивнула.

– К тому же она наверняка красивая. Уверена, иначе дядя Вир не попытался бы поцеловать ее.

– И умная. Хотелось бы посмотреть, как она проделала тот трюк. Я понимаю, что можно сделать вид, что потеряла сознание, могу представить, что она смогла нанести ему хороший удар. Но как можно было свалить его на землю?

– Мы выясним это, – заговорщически прошептала Элизабет. – Мы просто попробуем делать все, как Леди.

– Нет не все. Я не собираюсь курить сигары, – ответила Эмили, поморщившись. – А сигары того сорта, который курит дядя Джон, – вообще ни за что. Один раз я уже попробовала. Думала, что после этого никогда не смогу есть. Не понимаю, как она делала это, не опасаясь, что ее стошнит прямо на дядю Вира.

– Леди Гренвилл журналистка. Подумай, в каких мерзких местах ей приходится бывать, чтобы собрать материал для своих историй. А сигары она может курить, потому что у нее крепкий желудок. Если бы у тебя был такой же, ты бы так не мучилась тогда.

– А о дяде Вире она напишет, как ты думаешь?

– Поживем – увидим, – пожала плечами Элизабет. – Следующий номер «Аргуса» придет послезавтра.

Эмили и Элизабет знали, что журнал на самом деле принесут не раньше четверга, так же как и то, что после этого ему, прежде чем попасть в кучу под лестницей, предстоит пройти через множество рук, начиная с дворецкого. Сестрам до этого счастливого момента придется ждать еще как минимум неделю. А в список периодики, из которой дядя Джон выбирал материалы для чтения вслух, «Аргус» не входил. Он не читал им даже роман «Фиванская роза». Героиня, по его мнению, была «слишком разбитной» – это было самое мягкое определение, – что могло оказать неблагоприятное влияние на неокрепшие умы юных леди.

Лорд Джон Марс получил бы настоящий шок, узнай, как сильно хотят дочери брата его жены быть похожими на вымышленную Миранду. А если бы он узнал, как они относятся к порочному герою романа Диабло, это закончилось бы еще хуже. Лорд Марс, скорее всего, решил бы, что они повредились рассудком от горя, и послал бы за доктором.

Однако Элизабет и Эмили, несмотря на свой юный возраст, научились переносить многое. Они уже успели пережить потерю близких, каждая из которых наносила болезненный удар и вызывала острое чувство злости. Именно злости, потому что отец утверждал: испытывать гнев в таких обстоятельствах естественно. Со временем злость смягчается, а острое ощущение горя постепенно сменяется простым сожалением. Сейчас, спустя два года после кончины обожаемого отца и почти восемнадцать месяцев со смерти малыша, как в семье называли Робина, естественный в молодости интерес к различным сторонам жизни у Эмили и Элизабет начал возвращаться.

Мир вокруг больше не был в исключительно черных тонах. Небосклон порой затягивали темные тучи, но проглядывал и солнечный свет. И одним из ярких лучей этого света для сестер был их опекун, сообщения о различных происшествиях с участием которого компенсировали им полное отсутствие чего-либо интересного в Блэкслее.

– Бьюсь об заклад, в половине писем, полученных тетушкой Доротеей, рассказывается о дяди Вире, – сказала Элизабет и тяжело вздохнула, представив, как долго придется ждать.

– Не думаю, что эти кумушки могут сообщить что-то, о чем не пишет «Сплетник». Все они получают информацию из вторых, а то и из третьих рук. – Эмили внимательно посмотрела на сестру. – И сомневаюсь, что папа одобрил бы наш интерес к почте тети Доротеи. Мы не должны даже помышлять об этом.

– А я не думаю, что он одобрил бы то, что нам ничего не рассказывают о нашем опекуне, – парировала Элизабет. – В конце концов, это неуважение к памяти папы. Ведь опекуна назначил он. Разве не так? Вспомни, как отец, читая письма друзей, смеялся и говорил: «Только послушайте, что опять натворил ваш дядюшка Вир. Вот уж плут так плут!»

Эмили улыбнулась.

– Папа называл его озорником. «Настоящий Мэллори – озорник, – говорил он, – такой же, как ваш дедушка и его братья».

– «Последний из старой гвардии со всеми присущими ей чертами», – процитировала еще одну реплику отца Элизабет. – У римлян – «In vino veritas», «истина в вине», а наш истинный дух в Вире, – напомнила она его шутку.

– Эйлуин умеет быть настоящим другом. Вон как он подружился с Робином, помнишь?

– Конечно. По-настоящему. – В глазах Элизабет блеснули слезы. – Они не смогли остановить его. Нас они не пустили к Робину, когда он умирал, потому что боялись. А дядя Вир ничего не боится. – Она взяла сестру за руку. – Робин был так похож не него.

– И мы должны быть на него похожи.

Сестры улыбнулись друг другу.

Элизабет бросила «Сплетника» в огонь.

– Что ж, подумаем-ка о тетиных письмах, – сказала она.

– Да не так туго, черт возьми! – взмолилась Лидия. – В этой штуке и без того трудно двигаться. Вовсе не обязательно, чтобы в ней было невозможно дышать.

«Штука», которую она имела в виду, представляла собой модификацию корсета, специально придуманную для того, чтобы превращать женскую фигуру в мужскую. А женщину, на которую фыркнула Лидия, звали Елена Мартин.

В далекие времена, когда они вместе играли в лондонских трущобах, Елена имела авторитет успешной воровки. Сейчас она была еще более известной куртизанкой. Несмотря на то, что долгие годы они жили далеко друг от друга, и на изменение положения в обществе, старая дружба сохранилась. Сейчас они находились в Кенсингтоне в шикарной квартире Елены, а точнее, в ее заваленной элегантными предметами туалета гардеробной.

– И должно быть туго, – спокойно ответила Елена, – ведь, когда мы сплющиваем твою грудь, чтобы она стала мужской, все остальное начинает вылезать в других местах.

С этими словами Елена безжалостно затянула шнуры, завязала последний узел и отошла.

Лидия осмотрела свое отражение в зеркале. Благодаря хитроумному устройству грудь ее теперь напоминала голубиную, а в целом Лидия выглядела при этом очень стильно. Вполне можно посоперничать с мужчинами, которые используют подкладки, чтобы сделать более выпуклой грудь, более широкими плечи и затягивают в корсет бедра. Но к Эйнсвуду это не относится. Формы его прикрытого одеждой тела никаких искусственных дополнений не требуют.

Подумав так, Лидия приказала себе выбросить его из головы. Наверное, в тысячный раз за неделю, прошедшую со времени их встречи в «Голубой сове», Она отошла от зеркала и быстро оделась. Надетый поверх хитрого корсета мужской костюм сидел вполне удовлетворительно.

Елена придумала этот наряд месяц назад для маскарада и с его помощью сумела одурачить всех его участников.

Лидия рассчитывала, что после небольшой доработки (Елена была немного ниже ее) костюм поможет ей добиться аналогичных результатов, хотя собиралась она отнюдь не на маскарад. Ее целью был игорный дом «Джеример», расположенный в тихом уголке Сент-Джеймс-стрит. Макгоуэну она сказала, что собирается написать материал, который, вне всякого сомнения, ждут очень многие читательницы. Ведь в нем будет рассказано о заведении, где женщинам, по крайней мере порядочным, бывать запрещено, причем рассказано порядочной женщиной, сумевшей туда проникнуть.

Это было правдой. Однако сбор материла для статьи был не единственной ее целью, и уж точно не этим объяснялось решение отправиться именно в «Джеример». До Лидии давно дошли слухи, что в этом игорном доме тайно скупают краденое. А поскольку ни один из ее информаторов не смог узнать что-либо о судьбе драгоценностей Тамсин, Лидия решила поискать другие источники.

Правда, сама Тамсин не видела в этом смысла.

– Ты уже потратила две недели на поиски моих украшений, – ворчливо заметила она прошлым вечером. – А между тем есть вещи куда более важные, требующие внимания. Когда я думаю о Мэри Бартлес, мне хочется плакать от стыда за то, что жалела о какой-то горстке камешков и металла.

Лидия успокоила свою подопечную, сказав, что в редакции ждут статью. Если в процессе сбора материала удастся узнать что-то новое о драгоценностях, будет неплохо, но специально сосредоточивать усилия на этом она не собирается.

Сейчас, повернув голову, чтобы увидеть в зеркале, как выглядит ее наряд со спины, Лидия подумала, что вряд ли вообще можно на чем-то сосредоточить усилия в этой тесной клетке из жесткой ткани и китового уса.

– У тебя могут возникнуть серьезные проблемы, если кто-то догадается, что ты не мужчина, – сказала Елена.

– Не забывай, это всего лишь игорный клуб, – ответила Лидия, отходя к туалетному столику. Его посетители не думают ни о чем, кроме карт, костей и рулетки. А внимание хозяев и обслуги поглощено наблюдением за их деньгами. – Из сваленных в кучу на столике косметических средств, пузырьков с ароматными жидкостями и украшений она выудила сигару, которую дал ей Эйнсвуд, и сунула во внутренний карман пиджака. Затем перевела взгляд на встревоженную Елену. – Послушай, – попробовала Лидия успокоить подругу, – гораздо опаснее было, когда я опрашивала проституток на рэтчлифской дороге, но даже тогда ты так не волновалась.

– То было раньше. А теперь ты порой так странно себя ведешь… – Елена подошла к комоду, где стоял поднос с графином бренди и двумя бокалами. – Тогда ты лучше себя контролировала и довольно часто это доказывала. И ты проявляла куда больше хитрости, чтобы одолеть тех, кто рисковал выступать против тебя. – Елена взяла графин и наполнила бокалы. – А теперь… Твое столкновение с Креншоу напомнило мне о той драке с уличным бродягой. Помнишь, когда он стал дразнить Сару, коверкая ее имя, и довел ее до слез. Тебе тогда было восемь лет.

Лидия потянулась за предложенным Еленой бокалом.

– Да, с Креншоу я, пожалуй, переусердствовала.

– Излишняя эмоциональность мешает исполнению желаний, – напомнила Елена с легкой улыбкой.

– Боюсь, исполнение моего желания вошло бы в противоречие с законом, поскольку я была готова кое-кого убить.

– Ты же прекрасно знаешь, что я имела в виду другого плана желание, – сказала Елена.

Лидия сделала несколько глотков бренди, разглядывая подругу сквозь стекло бокала.

– Эйнсвуд потрясающе красив, – продолжила между тем Елена. – У него есть и мозги и мускулы. Не говоря уже об улыбке, от которой могли бы расцвести розы среди арктической зимы. Беда в том, что он принадлежит к распутникам того типа, что презирают слабый пол. Женщины для него имеют лишь одно известное предназначение и лишь с точки зрения исполнения этого предназначения ненадолго завладевают его вниманием. Если Эйнсвуд заставил тебя задуматься о том, чтобы слегка отступить от пути праведного, Лидди, я рекомендую выбрать другой объект. Подумай, например, о Селлоуби. Он отнюдь не презирает женщин, а ты определенно заинтриговала его. В общем, тебе стоит только поманить своим маленьким пальчиком.

Лидия знала, что ее подруга требовала за свои услуги больше любой другой профессиональной содержанки Лондона, и на то имелись причины. Елена обладала редким талантом точно уловить момент, когда следует ответить на ухаживание мужчины, чтобы превратиться в женщину его мечты. Несомненно, ее советы заслуживали внимания. Однако воспользоваться рекомендацией «подумать о Селлоуби» Лидия не могла, поскольку знала, чем она заинтриговала его.

Главный лондонский коллекционер слухов заметил Лидию в толпе журналистов, собравшейся перед собором Святого Джорджа во время свадьбы Дейна. На следующий день он рассказал Елене, что, когда взглянул на толпу перед собором, в ней мелькнуло лицо женщины, будто сошедшей с одного из портретов родовой галереи Афкорта. А название Афкорт носило родовое имение маркиза Дейна в Дивоне. С того момента, как Лидия узнала об этом разговоре, она старалась за версту обходить Селлоуби. Увидев ее с более близкого расстояния, он вполне мог заняться исследованиями в Афкорте и раскопать то, что ее гордость требовала похоронить навсегда.

– О Селлоуби не может быть и речи, – сказала Лидия подруге. – Светский сплетник и журналистка априори обречены на конкуренцию. Да и в любом случае сейчас для меня совсем не время затевать интрижку с каким бы то ни было мужчиной. Скандал, конечно, может способствовать увеличению продаж журнала, однако то небольшое общественное влияние, которое у меня сейчас имеется, неизбежно сведется к нулю, если я в глазах общества стану падшей женщиной.

– В таком случае, может, тебе следует подумать о другой работе? – предположила Елена. – Ты не становишься моложе, и тратить время…

– Возможно, ты права, милая. По крайней мере, не сомневаюсь, что ты желаешь мне добра. Но давай отложим дискуссию о том, что мы теряем и что нам мешает, на потом. – Лидия допила бренди и поставила бокал на поднос. – Уже довольно поздно, а мне еще надо побывать в городе.

Она надела шляпу, взяла прогулочную трость и, напоследок посмотревшись в зеркало, направилась к двери.

– Я буду ждать тебя! – крикнула ей вслед Елена. – Не забудь, ты должна вернуться сюда, а не…

– Конечно же, я вернусь именно сюда, – заверила ее Лидия. – Не думаешь же ты, что мне хочется, чтобы соседи увидели странного мужчину, входящего рано утром в мое жилище? Да и мисс Прайс не буду утруждать расшнуровыванием этого чертова корсета. Сие сомнительное удовольствие я готова предоставить только тебе. Надеюсь, что и ты не забудешь оставить для меня рюмочку на ночь.

– Будь осторожна, Лидди.

– Да, да. – Лидия обернулась и изобразила наглую ухмылку. – Да пошло оно все к черту, девочка! Думаешь, надо доставать парня, чтобы удержать его навсегда?

Надув щеки, она вразвалочку вышла под сдавленный смех подруги.

В эту среду Гренвилл из «Аргуса» отсутствовала на традиционных ночных писательских посиделках в «Голубой сове», и поэтому проходили они весьма скучно. Правда, на счастье Вира, Джо Парвис там был. Его Вир увидел практически сразу, в холле, когда тот в очередной раз возвращался из туалета. Однако одного стаканчика джина оказалось явно недостаточно, чтобы развязать язык Джо и подтолкнуть его к размышлению о том, где сейчас может находиться его напарница по работе над статьями. Иллюстратор «Аргуса» и без того был уже изрядно пьян, что серьезно обострило его ущемленное достоинство.

Первым делом он начал жаловаться Виру на то, что приятели стали называть его Писклявым. Обидная кличка прилепилась с прошлой среды из-за того, что Гренвилл, передразнивая его, запищала будто мышь. Это уже не говоря о том, что она вообще ухитряется устраивать так, что при совместной работе все сливки достаются обязательно ей.

– Вообще-то я собрался пойти с ней в «Джеример», – продолжил жаловаться Парвис. – Ведь должен же я увидеть то, о чем она собирается писать в центральной статье следующего номера, тем более что под материал готовится обложка. Однако ее величество сказала, что в Лондоне нет игорного дома, где бы не знали меня в лицо, а стало быть, могут заметить и ее. Да и в целом мне, дескать, лучше держаться подальше от азартных игр. Можно подумать, что такую каланчу могут не заметить в тесной дыре.

«Джеример» действительно был очень небольшим заведением. Тем не менее, войдя туда, Вир не увидел своей знакомой.

Не ушел он из-за неожиданно привлекшей его внимание сигары.

Идя через зал, Эйнсвуд мельком посмотрел на какого-то молодого человека и, сам не зная почему, остановил на нем взгляд. Ничего особенного. Парень был одет так, как обычно одеваются молодые клерки – не дорого, но с заявкой на стиль, и, судя по всему, был увлечен рулеткой. Между тем, оказавшись с ним рядом, Вир уловил знакомый запах.

В Лондоне был только один торговец табаком, у которого можно было купить сигары этого особенного сорта. Они были необычно длинными и тонкими, на что Вир и указывал неделю назад Госпоже Лицедейке. Он мог бы рассказать ей также, что табак, из которого они сделаны, имеет специфический вкус, что поставляются они ограниченными партиями по его эксклюзивному заказу.

На собраниях представителей высшей знати ему встречались истинные ценители табака, с которыми Вир с радостью делился этими сигарами. Но последний раз он участвовал в таком собрании много месяцев назад.

Между тем Парвис сказал, что горгона обещала быть здесь.

С трудом сдерживая улыбку, Вир подошел поближе.

Лидия знала, что рулетка стала национальным сумасшествием англичан. В «Джеримере» она убедилась в популярности этого увлечения наглядно. Комната, где крутилось колесо рулетки, была буквально набита человеческими телами, зачастую немытыми. Впрочем, воздух в тюрьме Маршалси и во многих других местах, где ей довелось побывать, был немногим чище, а самые скверные запахи Лидия решила перебить ароматом сигары. Кроме того, зажатую в зубах сигару можно было пожевывать, делая вид, что наблюдаешь за колесом, а это помогало хоть как-то унять нарастающую злость за свое бессилие.

В принципе она могла бы гордиться кучкой лежащих перед ней фишек, которая все более и более увеличивалась в размерах, но это не шло ни в какое сравнение с призом, маячившим над столом чуть далее чем на расстоянии вытянутой руки.

Именно такая дистанция отделяла ее сейчас от Коралии Бриз.

В ушах бандерши сверкали рубиновые серьги. Рубиновое колье украшало ее шею, на запястье красовался браслет из того же гарнитура. Гарнитура, точно соответствующего описанию Тамсин.

Небольшая комната была набита под завязку. Игроки и зрители пытались оттеснить друг друга, расталкивали окружающих локтями. В такой обстановке мадам Бриз едва ли заметила бы несколько ловких движений, которые освободили бы ее от краденых драгоценностей.

Проблема состояла в том, что сама Лидия сделать эти особые движения была не в состоянии. Для этого требовались опыт и талант Елены, которая находилась в нескольких милях отсюда, в Кенсингтоне.

Вот сбить сводницу с ног и сорвать с ее вонючего тела украшения Лидия смогла бы. Это было в ее репертуаре. Однако она прекрасно понимала: для подобных методов сейчас не время и не место.

Даже если бы на ней не было корсета, который в несколько раз замедлял движения, имелось достаточно серьезных причин, заставляющих испытать терпение: темнота, тесные, не дающие простора для маневра улочки ближайших кварталов, отсутствие потенциальных союзников, обилие потенциальных противников. Количество последних еще больше увеличится, если Лидия будет демаскирована или сама скинет меняющий ее внешность наряд, что весьма вероятно в драке. В лучшем случае ее просто унизят, в худшем – могут избить, ранить и даже убить.

Все верно. Но как сдержать себя, видя, что драгоценности Тамсин украшают самую гнусную сводницу Лондона? Как перестать думать о бедной девушке, ее любимой тете и о том, что именно эти украшения связывали их?

И все-таки Лидия не имеет права позволить раздражению снова взять верх над разумом. Она должна справиться с излишней эмоциональностью, как назвала это Елена, из-за которой презирающий женщин Эйнсвуд сумел превратить ее в драчливую восьмилетнюю девчонку.

Лидия прогнала вновь всплывший в памяти образ и постаралась сосредоточиться на проблемах, которые следовало решить немедленно.

Шарик на колесе рулетки остановился на поле «21. Красное».

Крупье с каменным лицом пододвинул к Лидии ее выигрыш. Одновременно противно вскрикнула и разразилась богохульствами Коралия.

Проигравшаяся бандерша с неохотой отошла от стола, и это навело Лидию на новую мысль.

Если у мерзавки кончились деньги, она вполне может продать драгоценности. Так поступают здесь многие, и Лидия уже засекла место, где осуществляются подобные сделки. Она быстро подсчитала свой выигрыш – две сотни. Не слишком много по стандартам элитных клубов типа «Крокфорда», где в течение минуты порой проигрывались тысячи, но, возможно, достаточно, чтобы выкупить набор рубиновых украшений здесь у охваченной азартом шлюхи.

Лидия встала и начала пробираться к ней сквозь столпившихся у стола зевак.

Стараясь не выпускать жертву из поля зрения, Лидия инстинктивно обошла неряшливо одетого рыжего мужчину, который ранее пытался привлечь ее внимание, и оттолкнула локтем явного карманника. Однако, торопясь сократить расстояние между собой и Коралией, она не заметила чью-то оказавшуюся на этом пути обутую в тяжелый ботинок ногу.

Лидия споткнулась и не упала лишь потому, что чьи-то руки подхватили ее и поставили на ноги. Руки были большие и сильные, способные сжать будто тиски.

Лидия подняла голову… И встретилась с взглядом ярко-зеленых глаз.

Вир начал было придумывать язвительное замечание, достойное ее многослойного убранства. Однако Лидия его опередила. Она всего лишь раз удивленно моргнула, вынула изо рта сигару и разразилась целой тирадой.

– Да это вы, Эйнсвуд, черт меня возьми! Сколько лет! Как ваш геморрой? Все еще беспокоит?

Поскольку Вир уже заметил Коралию Бриз и двух ее дюжих телохранителей, он не решился разоблачить присутствие мисс Сары Сиддонс[8] Гренвилл в игорном доме. Он продолжил играть роль человека, случайно встретившего здесь приятеля, и Лидию, судя по ее поведению, это устраивало. Они направились к выходу и быстро покинули душное заведение. Однако он не выпустил руку спутницы и, продолжая сжимать ее, пошел рядом вдоль Сент-Джеймс-стрит в сторону Пиккадилли. Она шла развязной походкой, поблескивая белыми зубами, сжимавшими огрызок сигары, его сигары, и помахивая тростью, которую держала в свободной руке.

– Это превращается в обычай, Эйнсвуд, – сказала Лидия. – Как только какое-то дело начинает идти у меня более-менее гладко, появляешься ты и все портишь. Я была на волне выигрышей, сообщаю на случай, если ты не заметил. Более того, я работала. Впрочем, общественно полезный труд находится за пределами твоего жизненного опыта, поэтому позволь объяснить кое-что из базовой экономики.

Если авторы журнала не сделают того, что им было поручено, в журнале не будет статей. Если не будет статей, читатели не станут покупать журнал, поскольку покупают они его, пусть это не покажется тебе странным, из-за того, что в нем что-то написано. А коль скоро потенциальные читатели оставят свои денежки при себе, будет нечем заплатить авторам. – Лидия сердито посмотрела на него. – Я не слишком быстро излагаю?

– Ты перестала играть в рулетку до того, как я вмешался. И сделала это потому, что решила сыграть в другую игру. Пока ты наблюдала за сводницей, я следил за тобой. Мне уже знаком такой взгляд, и я знаю, что он предвещает: скоро будет скандал.

Пока Эйнсвуд говорил, Лидия подчеркнуто спокойно затянулась и выдохнула сигарный дым, прекрасно копируя известный тип равнодушного к наставлениям молодого горожанина, в костюм какового она была одета. Виру потребовалось усилие, чтобы сдержать неуместное желание рассмеяться.

– Позволю себе указать кое на что, чего ты, видимо, не заметила, – продолжил он. – Рядом с бандершей находилась пара громил. Если бы ты пошла за ней на улицу, эти скоты затащили бы тебя в ближайшую темную аллейку и порезали на мелкие кусочки.

Они подошли к Пиккадилли. Лидия бросила в сторону остаток сигары.

– Ты имеешь в виду Джосайю и Билла, насколько я понимаю, – уточнила она. – Хотелось бы посмотреть на того, кто, не будучи слепым, мог не заметить эту парочку уродов.

– Твое зрение тоже не очень надежно. Меня-то ты просмотрела, – ответил Вир, знаком подзывая извозчика.

– Как я понимаю, эта повозка нужна тебе, – сказала Лидия. – У меня имеется задание, выполнение которого я должна завершить.

– Тогда поищи задание вне стен «Джеримера», – предупредил Вир. – Туда ты не вернешься. Если тебя узнал я, то могут узнать другие. А если, как я подозреваю, там обделывают кое-какие незаконные делишки, то их исполнители постараются сделать так, чтобы Гренвилл из «Аргуса» не выполнила свое задание. И не только. Они захотят получить полную уверенность в том, что больше о ней никогда не услышат.

– Как ты узнал, что меня там интересует нелегальный бизнес? – удивленно спросила Лидия. – Это задание держалось в секрете.

Наемный экипаж подъехал. Это был не один из новых компактных кабриолетов Дэвида Дэвьеса, а громоздкая закрытая повозка, которая, похоже, служила в качестве городской кареты для джентльменов еще лет сто назад. Кучер сидел спереди, а не сбоку, как в современных кэбах. Сзади имелась платформа, предназначенная для пары лакеев, наверняка, давным-давно умерших и похороненных.

– Куда ехать, господин? – спросил извозчик.

– Площадь Сохо, – распорядился Вир.

– Ты с ума сошел? – закричала Лидия. – Я не могу туда ехать в этом костюме.

– Почему? – удивился он, проведя по ней взглядом сверху вниз и обратно. – Опасаешься напугать своего милого щенка?

– Везите в Кенсингтон, Кэмпден-плейс, – велела Лидия кучеру и высвободила руку из руки Вира. – Ты убедил меня, – почти прошептала она, склонившись к нему. Я не вернусь в «Джеример». Если даже ты вычислил меня, то и самый последний болван это сделает.

– Но ведь ты живешь в Сохо.

– А моя одежда сейчас в Кенсингтоне, – объяснила Лидия, – и моя коляска.

– Господин, – обратился к нему извозчик, вы едите или…

Лидия тихонько подошла к повозке, толкнула дверь и запрыгнула внутрь. Однако закрыть дверь она не успела. Вир ухватился за ручку.

– Сто лет не был в Кенсингтоне, – сказал он. – Хочется узнать, не поможет ли сельский воздух излечению моей подагры.

– В это время года в Кенсингтоне очень сыро, – тихо, но твердо сказала Лидия. – Если хочешь сменить климат, попробуй пустыню Гоби.

– Имеется и другое решение, если подумать. Можно совершить путешествие в хороший теплый бордель.

Вир резко захлопнул дверцу и пошел прочь.

Глава 5

К моменту, когда ее громоздкая карета миновала шлагбаум Гайд-парка, Лидия была твердо уверена: в сегодняшних неприятностях она должна винить саму себя.

В «Голубой сове» на прошлой неделе она заметила Эйнсвуда сразу же, как только он появился в дверном проеме. Вполне можно было поменять сценку, которую Лидия готовилась представить. Помешала, конечно же, врожденная гордость. Ведь это по крови она Баллистер только наполовину, характером она и дюйма не уступит самому чистокровному представителю рода.

Изменить сценку или хотя бы сократить ее, равно как и ощущать неловкость при ее исполнении, Лидия не могла именно потому, что за ней наблюдал этот болван с герцогским титулом.

Следовало, конечно, воспротивиться сидящему в ней чертику, натравливающему на Эйнсвуда, и выбрать в качестве жертвы кого-нибудь другого. Беда, однако, в том и заключалась, что Лидия сама искала проблем на свою голову. Пора бы это понять. Но когда проблем не было, ей становилось как-то не по себе, и проблемы, естественно, появлялись.

Эйнсвуд жил по таким же правилам. Поэтому во время их столкновения он и не попытался взять реванш, а превратил все в шутку: пусть зеваки не думают, что какая-то доморощенная лицедейка может его огорчить или разозлить. Тем не менее, Лидия задела его. И этим вечером он вернулся в «Голубую сову» за отмщением. Очевидно, там оказался кто-то из присутствовавших на последнем редакционном совещании «Аргуса». Этот «кто-то» за денежное вознаграждение или просто по пьянке раскрыл Эйнсвуду ее планы, и его светлость отправился в «Джеример», движимый прежним желанием навредить ей. Работает Лидия там или развлекается, ему было абсолютно все равно. Надо признать, ему удалось сорвать все ее планы, и он мог праздновать победу.

Но надо признать и то, что виной всему вновь стали ее ребячество и вспыльчивость. Это она упустила шанс получить назад рубиновые украшения Тамсин и позволила Эйнсвуду поставить на место леди Грендель. Наверное, он уже сочинил на эту тему забавный анекдот, который расскажет дружкам в публичном доме, куда направился.

Возможно, Эйнсвуд уже хохочет там, уткнувшись в шею какой-нибудь сластолюбивой проститутки, обнимает ее мощной рукой и…

«Мне до этого нет никакого дела», – напомнила себе Лидия.

Вероятно, для здравомыслящей и рассудительной части ее «я» было все равно, чем он занимается с другими женщинами, главное, чтобы отстал от нее. Но живущий в ней чертенок руководил другой частью Лидии. Эта часть ее «я» была такой же необузданной, порочной и бесстыдной, как Вир, поэтому его поведение ей было отнюдь не безразлично. В данный момент эта ее часть побуждала Лидию выскочить из кареты, разыскать Эйнсвуда и вырвать его из объятий неизвестной шлюхи.

Эта ее часть злилась и бушевала на протяжении всего пути до Кампден-плейс, заставляя думать не об украшениях Тамсин или редакционном задании, а о том, как смел Эйнсвуд хлопнуть дверью повозки перед ее носом.

То пытаясь поудобнее устроиться на раздолбанном сиденьи старой колымаги, то придумывая и проигрывая в мыслях сценарии бурной встречи с его светлостью и распутной девкой, Лидия не сразу заметила, что повозка остановилась, и еще несколько секунд она соображала, где находится.

Лидия торопливо вышла, расплатилась с извозчиком и направилась к дому Елены.

Однако, сделав несколько шагов, Лидия замерла. Ее закипающий от возмущения мозг наконец осознал то, что видели глаза: в нескольких ярдах от ворот дома стоял элегантный экипаж.

У Елены был гость.

Более того, Лидия поняла, кто этот гость, поскольку уже давно приучила себя запоминать, кому принадлежит тот или иной экипаж, чтобы сразу понять, кого можно встретить неподалеку. Хозяином этого экипажа был лорд Селлоуби.

Она с надеждой посмотрела на дорогу, но извозчик отъехал уже слишком далеко.

Лидия неслышно выругалась и какое-то время бесцельно бродила возле экипажа Селлоуби, мысленно обмениваясь колкостями с его дружком и поглядывая на окна Елены.

Ехать без малого три мили на запятках старой кареты – далеко не самый приятный способ путешествия. Тем не менее вид, который открылся Виру, свидетельствовал о том, что он совершил поездку не зря.

Едва карета стала притормаживать, Вир спрыгнул с подножки и, пригнувшись, нырнул в тень. В том, что Лидия даже не подозревает о возможности преследования, не было ни малейшего сомнения.

Между тем Вир не мог и представить, что, последовав за синим чулком, он окажется возле дома самой дорогой куртизанки Лондона. Когда голубоглазая горгона сказала, что ее одежда и карета находятся в Кенсингтоне, он подумал, что она использует для переодевания какую-нибудь гостиницу, где ее появление и отъезд не могут привлечь особого внимания. В воображении сразу возник образ такого интересного постояльца, и захотелось взглянуть, как все это будет выглядеть в реальности.

Во всяком случае настоящая реальность, как он теперь понял, обещала быть еще интереснее.

Спрятавшись под высоким кустом, он спокойно мог наблюдать, как лицедейка борется со своей одеждой. Хотя луна была еще не полной, ее света хватало, чтобы видеть весь процесс.

Костюм, в соответствии с модой, плотно облегал фигуру, из-за чего устройство для маскировки женских форм, видимо, было очень сильно затянуто. В результате движения Лидии выглядели в высшей степени комично.

Прежде чем снять костюм и бросить его на землю, Лидии пришлось изрядно поскакать, покрутиться и подергаться. Правда, дальше дело пошло быстрее. С явно меньшими усилиями она освободилась от шляпы, парика и подложки, стягивавшей ее золотистые волосы, которые сейчас были плотно прижаты к голове и немного спутаны.

Лидия принялась поправлять прическу.

Вир наблюдал, как она одну за другой вынимает шпильки, едва дыша. Он думал о том, что волосы у нее густые и, должно быть, достаточно длинные, чтобы, рассыпавшись, прикрыть плечи. Поражаясь себе, Вир стоял и, затаив дыхание, ожидал, когда произойдет столь обыденная вещь. Как школьник. Будто бы он сотни раз не видел, как женщины расплетают волосы и снимают одежду.

Лидия не обнажилась полностью, на ней были рубашка и панталоны, но ему становилось все жарче и жарче. Удивляясь такой реакции, Вир объяснил ее необычностью и особой пикантностью создавшегося положения: он не может обнаружить себя и с нетерпением ждет, когда красавица останется совсем голой.

Однако Лидия не вынула больше ни одной шпильки и не сняла ничего из одежды. Сделала она совершенно иное – крадучись подошла к углу дома, ухватилась за водосточную трубу и подтянулась.

Вир несколько раз моргнул, не веря своим глазам, и бросился к ней, не обращая внимания на хруст покрывавшего дорожку гравия.

Лидия оглянулась на шум, руки ее скользнули по трубе, и она с глухим звуком упала на мягкую траву. Прежде чем Лидия поняла, что случилось, Вир схватил ее за руки и, потянув вверх, поставил на ноги.

– Что ты делаешь, черт побери? – выпалил он.

Лидия резко высвободилась.

– Ну это уж совсем ни на что не похоже! – прошипела она, потирая мягкое место. – Я чуть не сломала ногу, чума на твою голову! Какого дьявола ты вьешься вокруг меня? Ты же собирался в бордель.

– Я солгал, – признался Вир. – Да я и не думал, что ты поверишь в эту ерунду. А ты даже не взглянула в окно, чтобы удостовериться в обратном.

Лидия не поверила в предлагаемую версию и не собиралась этого скрывать.

– Я все равно не понимаю, – сказала она. – Не мог же ты всю дорогу висеть на запятках повозки.

– Всего-то три мили, – махнул рукой Вир.

– Но зачем? Чего ты пытаешься добиться?

В его глазах мелькнула растерянность.

– Я ничего не хочу добиться. Любопытство, леди…

Глаза Лидии сузились.

– И…

– Захотелось узнать, как ты делаешь это, – указал Вир взглядом на ее мужскую грудь. – Это же не привяжешь, верно? И что ты сделала со своими грудями?

Лидия открыла рот, потом закрыла, осмотрела сверху вниз себя, потом снизу вверх его. Проделав это, она сжала челюсти и процедила сквозь зубы:

– Это специальный корсет. Его перед сделан в виде мужского торса, а сзади он такой же, как обычные корсеты.

– А-а. Сзади завязки.

– Да. Ничего интересного и ничего нового для тебя. – Лидия повернулась и вновь занялась водосточной трубой. – Если хочешь принести какую-нибудь пользу, то можешь подсадить меня.

– Я не могу, – сказал Вир. – Я не могу содействовать преступлению, помогая тебе обворовать этот дом.

– С каких это пор ты стал таким ярым почитателем закона и порядка?

– С тех пор как ты обратила мое внимание на то, что я не являюсь образцом морали, – ответил Вир. – Пытаюсь понять, как стать святым.

– Тогда попытайся понять еще кое-что. Я не собираюсь обворовывать этот дом. Я хочу забрать мою одежду.

– Если она у мисс Мартин, то почему бы тебе не воспользоваться главным входом?

– Она не одна, – раздраженно ответила Лидия. – У нее мужчина. Елена не ожидала, что я вернусь так рано. Моя одежда в гардеробной. Окно открыто. – Лидия подняла руку, указывая на окно. – Мне надо проникнуть туда и выбраться обратно так, чтобы не потревожить их.

Вир внимательно осмотрел окно, затем повернулся к ней.

– Забраться туда не так легко.

– Я сумею! – раздраженно выпалила Лидия.

Его взгляд скользнул по панталонам, облегающим ее длинные стройные ноги.

– Что ж, я готов помочь, – согласился Вир. – Однако быстрее будет таким образом…

Через несколько минут, большую часть из которых занял горячий обмен аргументами в пользу той или иной детали предстоящего проникновения, герцог Эйнсвуд затаскивал Лидию через окно в гардеробную ее подруги. Она бы обошлась и без этого, если бы не проклятый корсет, который мешал ей подтянуться с имевшегося в стене выступа.

Руки Вира скользнули по ее плечам и далеко не ласково выдернули на подоконник, затем ослабили захват, позволив Лидии шлепнуться на пол.

Однако сломить Лидию было не так легко. То, что ее грубо тянули вверх, толкали и роняли, ее не слишком беспокоило. В конце концов, если бы Лидия ждала от людей деликатного обращения, то никогда не стала бы журналисткой. К тому же Вир не желал причинить ей боль. Он просто рассердился, что мисс Гренвилл отказалась от его плана действий.

Вир думал, что будет лучше, если в окно полезет он, а она подождет внизу. Но ей вовсе не хотелось прождать целую ночь в саду, пока герцог Эйнсвуд будет в темноте искать ее одежду, не зная толком, чего ищет, и, рискуя в любой момент быть обнаруженным, наталкиваться на двери и задевать мебель.

Кроме того, Лидия не верила в его осторожность. Имелось серьезное подозрение, что шалопай воспринимает происходящее как шутку, затеянную журналисткой. Лидия мгновенно представила такую сцену. В спальню Елены забредает Эйнсвуд со стопкой нижнего белья в руках. «О, простите, что помешал вам, мисс Мартин, – произносит он, – но не могли бы вы сказать: эти вещи принадлежат мисс Гренвилл?».

От такой картины губы Лидии начали подергиваться, и она с трудом сдержала смех. Впрочем, желание смеяться пропало, как только она вспомнила, кто у Елены в гостях. Если Селлоуби разглядит Лидию, грязное белье ее семьи немедленно будет вывешено на всеобщее обозрение.

Лидия легко избавилась от опутавшей ее занавески и поблагодарила Бога за то, что материя такая тонкая. Однако в доме могли услышать шум, раздавшийся при ее падении. Она двинулась к двери спальни – и прислушалась.

– Что ты делаешь, черт побери? – раздался за спиной сердитый шепот Эйнсвуда. – Могла бы вести себя здесь потише!

Не обращая внимания на Эйнсвуда, Лидия, навострив уши, двигалась все ближе и ближе к спальне, пока случайно не надавила на дверь. Дверь с легким щелчком открылась. К счастью, это только облегчило ее исследование.

– Их нет в спальне, – тихо проинформировала она Эйнсвуда, быстро закрыв дверь. – Значит, они в гостиной.

– Какое огорчение! Если бы они были настолько тактичны, чтобы заняться прелюбодеянием в спальне, ты могла бы понаблюдать за ними.

– Хочется, чтобы ты был настолько тактичным и минуту помолчал, – мгновенно парировала Лидия. – Неужели ты не можешь искать вещи без шума и глупых шуток?

– Не могу смотреть, как люди делают глупости. Осталась бы у окна, и я бы знал, где ты есть. Хочешь, чтобы я споткнулся о тебя?

– Почему бы тебе не остаться у окна, пока я ищу свои вещи?

– Я знаю, что такое черный бомбазин… Как он пахнет, будь он проклят. С меня достаточно похорон.

Лидия пошла к окну, которое в тусклом сиянии луны выглядело узким светящимся прямоугольником. В гардеробной с ее тяжелой драпировкой и занимавшей почти все пространство мебелью и одеждой было в несколько раз темнее, чем на улице. Лидия едва различала очертания Вира – еще более черные, чем окружающая темнота. Она видела, как он наклонился и что-то поднял, слышала, как он при этом хмыкнул.

– Ты поняла, где они, – прошептал Вир, подойдя к ней вплотную и слегка подтолкнув в сторону окна. – И нам пора уходить.

– Хорошо. Иди первым, – так же шепотом сказала Лидия. – Я догоню через минуту. Мне надо… Я хочу переодеться.

Переодеться лучше всего было здесь, в темноте и приспособленной для этого комнате.

Вир молчал.

Лидия подняла голову, пытаясь разглядеть его лицо.

– Мне будет гораздо легче спускаться, если я сниму корсет. Я забиралась сюда в два раза дольше, чем могла бы, а спускаться в корсете еще тяжелее.

Это тоже было абсолютной правдой. И опять последовала пауза.

Лидия надеялась, что плотный материал приглушит стук ее сильно и неровно забившегося сердца.

– Мне кажется, Лидия, ты не учитываешь наличие кое-каких мелких проблем.

– Каких? Юбки я могу натянуть с закрытыми глазами, – заверила она. – Я делала это тысячу раз.

– Корсет, – произнес Вир свистящим шепотом. – Он завязывается на спине, забыла? Как ты собираешься его снять?

Какое-то мгновение мозг Лидии не воспринимал услышанное. Затем краска стыда залила шею и быстро распространилась на лицо. Она действительно забыла о том, что развязать и завязать стягивающие корсет завязки самостоятельно невозможно.

– Я спрыгну с карниза. – Лидия выглянула из окна. Окутанные расплывчатым лунным светом дорожки сада были далеко внизу. – Не так уж и высоко, – сказала она Виру.

Он что-то пробормотал себе под нос, и Лидия сильно сомневалась, что это была молитва.

– Ты не прыгнешь, – медленно произнес Вир. – Ты отойдешь от окна. Затем спокойно снимешь рубашку. В темноте. Это ты сможешь сделать?

– Конечно.

– Хорошо. После этого я подойду и освобожу тебя от этого дурацкого корсета, черт его раздери, если, разумеется, ты в состоянии постоять две минуты.

У Лидии вспотели ладони.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарила она. Затем подчеркнуто спокойно отошла от окна и направилась в расположенный почти напротив него, возможно, самый темный угол гардеробной.

То, что Вир приближается, Лидия услышала, точнее почувствовала.

Она прижала сложенную в узел одежду к животу и чуть слышно проворчала:

– Не сомневаюсь, что со столь огромным опытом ты справишься с корсетом в две секунды.

Мысленно Лидия добавила, что у нее благодаря этому не будет времени на то, чтобы совершить какую-нибудь глупость. Это было важно, поскольку в памяти вдруг всплыл взрыв неведомых ранее чувств, произошедший в том момент, когда она ощутила тепло его больших, сильных, уверенных рук. Но нет, Лидия не будет слушать никаких забравшихся в душу бесенят. Она не совершит ошибку, за которую потом придется расплачиваться всю жизнь.

Лидия заставила непослушные пальцы разжаться, опустила узел с одеждой на пол. Затем так быстро, как только позволяли ее напряженные, будто сведенные судорогой мускулы, стянула с себя рубашку.

Почти сразу же к ее плечам прикоснулись его пальцы, и она сдавленно ахнула.

Вир мгновенно отдернул руку.

– О Иисус! – прошептал он. – Снизу на тебе ничего нет.

– Мужчины не носят нижних юбок.

– Ты не мужчина.

Лидия услышала странный скрипучий звук, как будто он пытался сломать себе зубы.

– Я должен сначала найти завязки, – объяснил Вир дрожащим шепотом.

Именно это он собирался сделать, когда она вскрикнула.

– Ищи ниже, – направила Лидия его. – Под лопатками.

Его пальцы вновь дотронулись до ее плеча и стали скользить вниз, оставляя на коже горячий след.

Место, где начинались завязки, Вир нашел быстро, но, несмотря на то что он старался не прикасаться к ее телу, Лидия продолжала ощущать легкое горячее покалывание. Между грудей потекла тонкая струйка пота.

Она чувствовала его теплое дыхание не шее, затем на напрягшейся спине, ниже и ниже, по мере того как он старательно один за другим развязывал узлы стягивающих корсет завязок.

Дышать становилось все легче и легче, но у нее перехватило дыхание.

Когда Вир покончил с половиной завязок, корсет съехал на бедра, и Лидия, инстинктивно подтянув его вверх, прикрыла обнажившуюся грудь.

Теплые пальцы замерли на ее коже. Готовый выйти наружу выдох остался в легких.

Однако возникшая пауза заняла не больше времени, чем требуется на два удара пульса. Вир вернулся к своему занятию и продолжил его с поразительной скоростью.

Вскоре он смог отойти в сторону.

Как называется чувство, которое испытала при этом Лидия, сомнений у нее не возникло. Ей было стыдно. Стыд пронизывал Лидию от макушки до кончиков пальцев ног. Чего она ожидала? Что, по ее фантазиям, он мог сделать? Сойти с ума от страсти, возникшей только из-за нескольких прикосновений?

Герцог Эйнсвуд – повеса, распутник. Он видел обнаженными множество женщин. Молча проклиная свое идиотское самомнение, Лидия быстро натянула на себя нижнюю сорочку и надела мужскую рубашку, затем вытащила из своего свертка юбку и положила поверх панталон. Можно, конечно, и забыть о скромности. Все равно он ее не видит и, как стало ясно, не испытывает ни малейшего желания посмотреть. Но с другой стороны, все равно чувствуешь себя более комфортно, когда задница прикрыта юбкой.

Лидия попыталась надеть панталоны, но запуталась и отбросила их. Выругавшись про себя, она снова взяла их в руки, на этот раз правильно, и наконец надела. Затем быстро натянула нижнюю юбку и завязала ее ленты.

Все это время она слышала, как Вир дышит, правильнее было бы сказать, пыхтит. Хрипловатые частые вдохи и выдохи говорили о том, что ему нетерпелось уйти.

Лидия торопливо надела жакет.

– Ты можешь идти, – сказала она. – Мне еще надо найти свою обувь.

В ответ раздался низкий гортанный звук. Он походил на звуки, которые издавала Сьюзен, когда была чем-то недовольна. Так бессловесное, жаждущее утешения существо реагировало на то, например, что ему не дают лишний кусочек бисквита или запрещают прыгать на служанок.

В этой аналогии было что-то такое, что довольно сильно ударило по самолюбию Лидии. Стараясь не обращать внимания на чувства, она опустилась на колени и опираясь одной рукой о пол, другой стала шарить вокруг в поисках полуботинок.

Лидия обнаружила их довольно быстро под стоящим напротив комода диваном. И как раз в этом момент услышала звук шагов на лестнице, а затем голос Елены, явно идущей в их сторону.

– Наверняка это соседская кошка, – говорила Елена. – Должно быть, Роза оставила окно открытым.

Взгляд Лидии метнулся к окну, но Эйнсвуда там уже не было. В этот момент она поняла, что он стоял на одном с ней коврике, и услышала щелчок дверной ручки – дверь открыли.

Лидия поспешно отпрянула назад, дернула Эйнсвуда за руку, заставляя опуститься, и толчком направила под диван. Сама она сделала что-то вроде кульбита и к моменту, когда дверь полностью отворилась, сидела на диване, загораживая Вира.

– Кис-кис. Иди сюда, киска, – громко позвала вошедшая Елена. – Это ты, Лидия? – спросила она шепотом, когда плотно закрыла дверь.

– Да.

– Я не думала, что ты вернешься так рано.

– Я понимаю. Иди к своему гостю. У меня все в порядке.

На самом деле у нее было не все в порядке. Тело Эйнсвуда в горизонтальном положении заняло, естественно, больше площади, чем в вертикальном, и часть его оказалась на подоле ее юбки. Из-за этого подняться она теперь могла, только если он подвинется, в его убежище места для такого маневра не оставалось. Лидия всерьез опасалась, что даже при малейшей его попытке размять мускулы диван может опрокинуться.

– Иди сюда, киска, – ласково повторила Елена и на цыпочках подошла ближе.

– Постарайся не шуметь. Селлоуби не так пьян, и он услышал тебя. Несомненно, Селлоуби заподозрил, что я прячу в доме другого мужчину, и сгорает от желания узнать, кого именно. Твое появление было бы для него весьма приятной неожиданностью. Уверена, что не хочешь спуститься и…

– Селлоуби целиком твой, – прошептала Лидия, пытаясь скрыть напряжение.

– Помочь тебе снять корсет?

– Нет. Я уже почти переоделась. Пожалуйста, Елена, иди к нему, пока он не надумал посмотреть, что здесь делается.

Последовала пауза, в течение которой Лидия молилась, чтобы у Эйнсвуда хватило ума затаить дыхание. Говорить она не могла. И без того сердце колотилось слишком громко.

– О Лидия, я же должна предупредить тебя, – заговорила наконец Елена встревоженно. – Селлоуби сказал, что Эйнсвуд этим вечером собирался пойти в «Голубую сову» на Флит-стрит. По мнению Селлоуби, это может означать одно – ты пробудила интерес его светлости. Может, в целях безопасности тебе стоит придумать себе какое-нибудь задание подальше от Лондона на несколько недель.

Лидия ощутила шевеление под диваном. Было очевидно: Эйнсвуд в любую минуту может перевернуть его и наброситься на Селлоуби, чтобы с помощью кулаков подкорректировать сделанные тем выводы.

– Да, конечно, – быстро ответила Лидия. – Ты должна идти. Кажется, я слышу Селлоуби.

К счастью, это сработало. Елена торопливо направилась к двери.

– Иду! – крикнула она. – Это действительно какая-то наглая кошка. Она…

Окончания фразы Лидия не дослушала. Все ее внимание переключилось на Эйнсвуда, который, судя по звукам, сделал, наконец, давно сдерживаемый выдох и, извиваясь, начал выбираться из-под дивана, еще сильнее запутываясь при этом в ее юбке. Вполне естественно, что она ожидала услышать приглушенный по мере возможности речитатив из проклятий. Между тем звуки, которые до нее донеслись, явно представляли большую опасность.

Сказав себе, что она ошибается, Лидия попыталась высвободить край юбки, но не смогла. И Эйнсвуд не мог помочь ей.

Его плечи тряслись, а грудь вибрировала, издавая странные звуки, подтверждавшие, что ее первоначальное подозрение было правильным.

Лидия наклонилась и зажала его рот ладонью.

– Прекрати, – сердито прошептала она. – Не смей хохотать! Они услышат.

– М-м-м-пф, м-м-м-пф, – вырывалось из прикрытого ее рукой рта.

Лидия зажала его сильнее. Но это не помогло.

В голове лихорадочно замелькали возможные решения. Хлопнуть по щеке? Нет. Слишком много шума, а он ничего не почувствует. Ударить коленом в пах? Нет, не получится. Она едва может пошевелить ногами… А вот руками… Да, руки свободны. Надо просто сжать кулак и ударить… В живот, черт его возьми! Это заставит его заткнуться. «Постарайся попасть пониже», – сказала она себе.

Однако, прежде чем Лидия успела что-то сделать, начал действовать Эйнсвуд, и в следующее мгновение она лежала на спине с прижатыми к коврику руками, а он оказался сверху.

– Не трогай меня, ты…

Его губы коснулись ее губ, заставив оборвать фразу и не дав выдохнуть.

Одна рука Лидии осталась свободной, и она вполне могла попытаться оттолкнуть его, ударить или хотя бы поцарапать. Но ничего подобного Лидия не сделала. Не могла сделать.

Эйнсвуд уже целовал ее, но тогда их окружали галдящие зрители, и она быстро взяла себя в руки, поэтому тогда их губы лишь слегка соприкоснулись. На этот раз не было ничего, что могло бы напомнить о необходимости держать себя в руках и быть осторожной. На этот раз вокруг было темно и тихо, и Лидия чувствовала только, как губы Эйнсвуда настойчиво ищут ответа ее губ. Мгновенного сопротивления она не оказала, и это позволило ее чертенку взять на какое-то время верх. Лидия уже не могла не думать о кружащем голову мужском аромате и вкусе его губ. Не могла заставить свое тело сопротивляться наполнявшему ее теплу и не трепетать от ощущения силы, соприкасающихся с ней мускулов. Эйнсвуд был такой большой, такой красивый, от него исходило такое приятное тепло, а вкус его губ был вкусом первородного греха, мощного, темного и непобедимого.

Одна его рука попыталась сбросить мешавший ему край коврика, и у Лидии появилась возможность оттолкнуть его, однако вместо этого свободная рука сама собой оказалась на воротнике сюртука и обвила его шею. Губы ее разжались и потянулись к его губам, молча отвечая «да» на вопрос, требовавший однозначного «нет». Собственно, это было подчинение его воле, признание его лидерства. Это могло принести ей только несчастье.

Лидия знала это. Из глубины ее затуманенного сознания поступали сигналы, позволяющие отличить правильные поступки от неправильных и тем самым избежать опасности. Но воспользоваться своим главным оружием – разумом – она сейчас не могла. В этот темный момент Лидия хотела только одно – Эйнсвуда.

Продолжалось это всего несколько мгновений, но для нее эти мгновения длились чуть ли не целую жизнь.

Эйнсвуд сам отстранился от нее и сделал это именно в тот момент, когда она начала понимать, чего хочет от него.

Лидия еще чувствовала его греховный вкус на своих губах и, несмотря на уверенность в том, что ведет себя ужасно глупо, жаждала, чтобы часть его тела продолжала тереться о низ ее живота. Поэтому, когда Эйнсвуд приподнялся, она восприняла это как потерю. Ей стало недоставать его тепла, его силы и всего того, что он бы мог дать ей. Нарастало раздражение. Злило то, что она не знает, как вернуть его назад, а еще больше то, что все кончилось тогда, когда она поняла, что ей надо и что она потеряет, если этого не получит.

Откуда-то издалека послышался женский смех. Смеялась Елена, которая находилась через две комнаты от гардеробной, Елена, которая была сейчас в объятиях… другого такого же распутника.

Смех подруги подействовал как сигнал колокольчика. Наваждение развеялось, и Лидия начала возвращаться в привычное для себя состояние. Она подумала о карьере, о которой мечтала и к которой так долго готовилась, о не очень значительном, но все-таки заметном влиянии, которого смогла добиться и которое, если постарается, вполне может усилиться. Подумала о женщинах и детях, чьим голосом она была. Наконец, она напомнила себе, с кем имеет дело.

Повеса, презирающий женщин.

Из тех, для кого они имеют лишь одно предназначение и представляют ценность, лишь пока исполняют его.

– С тобой все в порядке? – услышала Лидия хрипловатый шепот Эйнсвуда.

Нет, она не была в порядке и подозревала, что еще долго не будет. Запретный плод оставил горькое послевкусие.

– Слезь, наконец, с моей юбки, черт тебя подери, – сказала она. – Я не могу встать, пока ты на ней сидишь!

Отношения Вира с его собственной совестью никогда не были гармоничными, а последние полтора года и вовсе не поддавались описанию приличными словами. Вполне естественно, что и сейчас он не испытывал ни малейшего чувства вины за попытку соблазнить мисс Гренвилл из «Аргуса», а тем более за вынашивание планов ее реализации. Наоборот, он, как в старые времена, чувствовал прилив энергии и веселья. Это ночное приключение напомнило о давних похождениях в компании таких же безобразников – Дейна и Уордела.

Вир уже забыл, когда последний раз скрытно путешествовал на задней подножке кареты или совершал безумные поступки, гоняясь за понравившейся девицей.

И хотя все пошло совсем не так, как он ожидал, свежесть ощущений вполне компенсировала небольшие накладки. Залезть в окно и вылезти обратно – было для него делом знакомым, однако тайно проникать в дом известной жрицы любви до сегодняшнего вечера ему не приходилось.

Как бы то ни было, Вир находил весьма забавным то, что мисс Прокляни Ваши Глаза не хотела, чтобы ее блудница-подруга знала, какую компанию водит чопорная леди. Будто имя Эйнсвуда могло шокировать Елену Мартин.

Еще более забавным казалось то, что Селлоуби заподозрил Елену в сокрытии другого мужчины. Елена же не сомневалась: другого мужчины в доме нет. При этом драконесса всю дорогу нервничала и дергалась, опасаясь, что тайна его присутствия раскроется. И уж совсем сценкой из классического фарса выглядело то, что Вир прятался под диваном в комнате, где было темнее, чем ночью в сточной канаве, и хозяйка которой вряд ли смогла разглядеть ладонь своей вытянутой руку.

Вир чуть не задохнулся, сдерживая смех.

А потом…

Ну да, конечно. Разве он мог сопротивляться? После того как мадам Дракон с таким трудом, извиваясь, натягивала на себя слой за слоем многочисленные предметы нижней и верхней одежды, Вир просто не мог устоять против соблазна показать ей, с какой легкостью он может снова все это с нее снять. Вир считал, что после измучившего ее страха быть застигнутой на пару с ним она должна заняться чем-то более интересным.

Однако затем все обернулось совершенно неожиданным образом.

Тогда на Винегар-Ярд Вир едва коснулся ее губ. На этот раз он решил не торопиться и осуществить длительную осаду, завершив ее сокрушающим любое сопротивление поцелуем.

И пережил, возможно, сильнейший в своей жизни шок.

Лидия не умела целоваться!

Виру понадобилось несколько секунд, чтобы осознать этот факт, и еще какое-то время, чтобы переварить в уме то, что он понял. Как раз в этот момент Лидия и притянула его к себе. Ускоряющиеся конвульсивные движения таза лежащей под ним женщины и специфический аромат не оставляли сомнений в том, чего она ждет от него. Тем не менее он зачем-то принялся лихорадочно искать ответы на вопросы: девственница она или нет и имеет ли это для него какое-то значение. А поскольку самокопание было ему совершенно не свойственно, Вир вдруг ощутил странность происходящего, и задуманная атака на крепость сама собой заглохла. Это и был тот момент, когда Вир поднял голову и спросил: «С тобой все в порядке?»

Это была серьезная тактическая ошибка – Лидия с неожиданной силой оттолкнула его. Затем быстро обулась, вскочила на ноги и подошла к окну. Когда до него дошло, что происходит, ее уже не было в комнате.

Впрочем, поняв, что она пытается убежать, Вир не слишком растерялся. Скорее наоборот, он мгновенно выбросил из головы глупости, вылез в окно и быстро спустился.

Беглый осмотр сада результатов не дал. Это означало, что она решила уйти тем же путем, что и пришла. Вир побежал к задней калитке. Лидия, как тут же выяснилось, в спешке забыла ее закрыть, что избавило Вира от необходимости возиться с засовом и тем самым дало ему несколько дополнительных секунд.

Он побежал по дороге, идущей в сторону улицы, и вскоре услышал звук торопливо удаляющихся шагов. Еще более точно направление движения показала мелькнувшая за углом юбка.

Вир свернул за ближайший угол.

И тут же понял, что совершил ошибку.

Не успел он и шагу ступить, как на его голень резко опустилась трость.

Раздался звук, похожий на треск ломающейся кости, ногу пронзила адская боль, и земля начала стремительно приближаться.

Глава 6

Первым делом Вир выругался.

Затем рассмеялся.

Потом выругался еще раз.

Лидия стояла со сжатыми кулаками, взирая на герцога Эйнсвуда сверху вниз. В какой-то момент она испугалась, что нанесла ему серьезное увечье. Однако быстро поняла: это не так. Следовало бы уже знать, подумала она, что искалечить этого здоровенного оболтуса способно лишь целое стадо несущихся в панике быков.

– Не надейся на мое сочувствие, – сказала Лидия. – Можешь валяться здесь до Судного дня, дожидаясь помощи. Я сломала из-за тебя любимую трость, черт бы тебя побрал.

Действительно, треснула всего лишь трость, а не нога, чего она опасалась.

Вир, застонав, приподнял голову.

– Это опять был чертовски грязный трюк, – констатировал он. – Ты напала на меня из засады, когда я совершенно не ожидал.

– А игра, которую ты устроил в гардеробной, не была чертовски грязным трюком? – выпалила Лидия. – Разве ты не понимал, что я не могу громко протестовать? Только не говори, что достаточно мне было просто сказать «нет». Слов тебе никогда не достаточно.

– Может, мы обсудим это позже, Гренвилл? – Изрыгнув несколько бранных слов, Вир с трудом перевернулся и приподнялся на локте. – Ты могла бы протянуть несчастному парню руку.

– Ну уж нет. – Игнорируя уколы совести, Лидия отошла на расстояние, с которого не могла до него дотянуться. – Ты помешал мне выполнить задание и практически подверг угрозе мою жизнь, – сказала она, обращаясь одновременно к нему и к своей не вовремя растревожившейся совести. – Из-за тебя я упустила реальный шанс помочь подруге. И это уже третий раз, когда ты, попадаясь на моем пути, все осложняешь и запутываешь. Не говоря уже, что из-за тебя я могла лишиться работы. Если бы Селлоуби ворвался в гардеробную и обнаружил там меня с главным дебоширом Англии, он растрезвонил бы об этом на весь Лондон, и я лишилась бы значительной части уважения, заработанного месяцами упорного труда. – Она наклонилась и подобрала остатки трости. – Я знаю еще много приемов и грязных трюков, как ты их называешь. Потревожишь меня еще раз, я сделаю тебе по-настоящему больно! – добавила она, четко проговаривая слова, и прежде чем Вир смог указать на неточности в ее проповеди, повернулась и, не оглядываясь, пошла по аллее прочь.

Трент, выскочивший в прихожую с бильярдным кием в руках, молча застыл на месте и сочувственно осмотрел друга с головы до ног.

Вир говорил, что вечером пойдет в «Голубую сову» «охотиться на дракона».

Джейнес тогда поворчал на него, Трент что-то пробормотал. Теперь на лицах обоих было написано одно: «Я же тебе говорил». Его сюртук и брюки были порваны и помяты, лицо – в царапинах и ссадинах. Переносица, к счастью, была цела, хотя ему самому казалось, что он ее сломал. То же самое можно было сказать о голени, которая мучила его, как будто над ним издевался сам дьявол.

Тем не менее Вир сумел изобразить что-то похожее на улыбку.

– Не припомню, когда мне в последний раз было так весело, – сказал он. – Вы пропустили грандиозное развлечение. Когда я вам…

– Я приготовлю вам ванну, – перебил его Джейнес страдальческим тоном. – И подозреваю, что придется сходить за лекарствами.

Вир проводил его взглядом и повернулся к своему гостю.

– Ты ни за что не поверишь, Трент, когда я расскажу, что случилось.

– Наверное, не поверю, – печально ответил тот.

– Тогда идем, – позвал Вир, направляясь к лестнице, – сейчас все узнаешь.

«Аргус» пришел в Блэкслей утром в пятницу, и еще через неделю попал в руки Элизабет и Эмили.

На их удачу тетя и дядя решили устроить большой прием со множеством гостей, поэтому служанки были слишком заняты, чтобы случайно заглянуть в девичью комнату и отправить ее обитательниц в постель.

Таким образом, для ознакомления с содержанием журнала в их распоряжении имелась целая ночь. Однако на этот раз они не набросились сразу на «Фиванскую розу», а начали с отчета мисс Лидии Гренвилл о ее столкновении с их опекуном на Винегар-Ярд.

К завершению истории девушки валялись на полу, держась руками за животы и давясь от хохота, повторяя цитаты из прочитанного. И даже когда они, наконец, опять смогли сидеть, их губы вновь начинали дрожать, стоило им только посмотреть друг на друга.

– Шутница, – сказала Элизабет, прочистив горло. – Следует признать, у нее есть чувство юмора.

Эмили состроила гримасу, имитирующую рассудительное выражение лица дядюшки.

– Да, Элизабет, полагаю, твой вывод вполне разумен. – Маска чопорности слетела, и в глазах девушки заплясали веселые огоньки. – Думаю, это лучшее из всего, что мисс Гренвилл написала.

– Ты не читала всего, что она написала. У нас вечно не хватает времени. А потом, мне кажется, несправедливо сравнивать серьезную работу и фарс.

– Думаю, это наш опекун вдохновил ее, – сказала Эмили.

– Судя по озорному стилю, похоже на то, – согласилась Элизабет.

– Он будит сидящих в людях бесенят. Так говорил папа.

– Да. Дядя Вир разбудил такого бесенка в Робине, – улыбнулась Элизабет. – Эх, каким милым шалунишкой стал Робин, когда вернулся. А как Робин смешил нас! Бедный малыш.

Глаза Эмили наполнились слезами.

– О Лиззи, мне так не хватает его.

Элизабет нежно обняла сестру.

– Я знаю.

– Мне хотелось бы, чтобы мы жили в Лонглендзе, – сказала Эмили, вытирая слезы. Я понимаю, что их там нет. То, что лежит в склепе, это не они. Но Лонглендз – наш дом, и там находятся их души, всех их. А здесь нет ни одного Мэллори. Даже их призраков. Тетя Доротея не в счет. Она давно вышла замуж и уже забыла, что значит быть Мэллори.

– Я постараюсь выйти не за старшего сына в семье, – сказал Элизабет. – Младшие сыновья почти всегда ведут себя не так, как принято. А поскольку дядя Вир не живет в Лонглендзе, он, возможно, разрешит нам остаться там. Я постараюсь выскочить замуж в свой первый сезон. До него осталось всего шесть месяцев. А ты вообще не выходи замуж. Тогда сможешь остаться с нами в Лонглендзе навсегда. Будешь присматривать за детьми.

Эмили кивнула.

– Думаю, так и надо поступить. Только ты не должна выходить за мужчину, подобного дяде Джону. Я знаю, что он хороший, но было бы лучше тебе найти не такого скучного…

– Такого, как Диабло, ты имеешь в виду?

Лиззи приложила руку к груди, которая по какой-то прихоти природы мало походила на женскую.

– Да, как Диабло.

– Что ж, давай узнаем о нем побольше, чтобы я не ошиблась, когда будут искать жениха.

Элизабет взяла «Аргус» и раскрыла его на «Фиванской розе».

В следующую после столкновения в Кенсингтоне среду Вир и Берти сидели в бифхаусе «Аламод», подкрепляясь после изнурительных часов сопереживания Миранде в ее очередных приключениях на страницах «Фиванской розы».

– Миранда обхитрила змей и убежала из гробницы, – говорил Вир своему сотрапезнику. – Интересно, придумает она какую-то хитрость, чтобы обмануть стражников, а то и самого Диабло и убежать из подземной тюрьмы?

Берти нанизал на вилку еще один кусочек говядины.

– Я так не считаю, – сказал он. – Миранда уже пыталась их провести, и затея провалилась. Поэтому теперь они будут охранять ее с повышенной бдительностью.

– Не думаешь же ты, что этот бесполезный козырь Орландо сможет вытащить ее оттуда.

Не переставая жевать, Берти отрицательно покачал головой.

– Тогда как же она убежит?

– Ложка, – изрек Берти. – Ты забыл о ложке. Я полагаю, что Миранда пророет туннель.

– Ложкой… Из подземной тюрьмы? – Вир поднял кружку и сделал изрядный глоток.

– Я имею в виду, что она сначала заточит ее о камни, понимаешь, – не переставая жевать, пробубнил Берти.

– О да, заточенная ложка – прекрасное орудие. Рискну предположить, что ею даже можно перепилить прутья решетки, – согласился Вир, бросив взгляд на лежащий под локтем Берти журнал.

Поначалу Вира вовсе не интересовала вымышленная Миранда. Имеющуюся у Джейнеса подборку старых номеров «Аргуса» он стал читать на следующий день после знакомства с тростью Лидии, однако исключительно для того, чтобы понять, как работает извращенный ум мисс Неожиданное Подлое Нападение. Раскрыв один из номеров на странице с анонсом ее статьи о судебном преследовании за долги, Вир увидел иллюстрацию к «Фиванской розе». А с нее взгляд его сам собой соскользнул на текст.

В реальность он вернулся, когда подошел к концу второй главы, и тут же принялся копаться в груде сваленных на столе библиотеки журналов Джейнеса, разыскивая следующий номер. Короче говоря, Вира, как и добрую половину мира, полностью захватил сюжет романа господина Сабеллтира. Зная, что этим утром должен появиться новый номер «Аргуса», он прямо-таки сгорал от нетерпения его заполучить. Берти, как выяснилось, испытывал примерно то же самое, но в отличие от него уже успел купить журнал. Правда, Вир об этом узнал только сейчас.

На обложке свежего номера была изображена толпа мужчин и женщин, сгрудившихся у стола с вращающейся рулеткой. Рисунок был озаглавлен «Колесо мисс Фортуны». Вир, знакомый уже со стилем драконессы, был уверен: подпись под рисунком придумала не она. Каламбуров она в своих сочинениях, безусловно, не чуждалась, однако столь заезженный штамп был явно не в ее стиле. Кроме того, банальная игра слов совершенно не сочеталась с тонким юмором и ядовитыми комментариями ее статьи, которую этот рисунок иллюстрировал.

Как ни странно, герцог Эйнсвуд в этой статье не упоминался, хотя в предыдущем номере его карикатурные изображения были широко представлены на обложке. На первой карикатуре он с протянутыми руками и растопыренными губами вымаливал поцелуй у драконессы, а она повернулась к нему спиной, спрятав руки. На второй – Эйнсвуд был нарисован в виде жабы с герцогской короной на голове, которая с тоской смотрела вслед ее удаляющейся фигуре. Ей приписывались такие слова: «Не вини меня. Ты сам об этом просил». Подпись под карикатурами гласила: «Леди Гренвилл снимет заклятие».

Сопровождающую карикатуры статью она написала в стиле пародии на легенду о Беовульфе и озаглавила «Битва гигантов на Винегар-Ярд».

Вир не сомневался: наглость и тщеславие драконессы подпитывались одобрением пресмыкающихся перед ней писак и рисовальщиков. Только из-за таких подкаблучников женщина и могла вообразить себя Титаном.

«Потревожишь меня еще раз, я сделаю тебе больно по-настоящему!»

О да, и он, последний из Мэллори, должен затрястись от страха? Разве мог он испугаться? Он, кто не боялся вступить в схватку с лордом Вельзевулом? Кто игнорировал убийственные угрозы Дейна?

Неужели мисс Иван Грозный Гренвилл всерьез полагает, что может испугать его?

Хорошо, пусть так и думает. Он подождет. Подождет столько, сколько понадобится. Несколько недель, если нужно. Он даст ей возможность насладиться триумфом, пока все его раны зарубцуются, а ссадины затянутся. С течением времени ее бдительность притупится, а самонадеянность усилится. Вот тогда он и преподаст пару уроков по темам «Гордыня до добра не доведет» и «Чем выше взлетишь, тем больнее падать».

Лидия слишком поздно поймет, что пьедестал, на котором зиждется ее тщеславие, скоро рухнет. Слишком поздно очнется от иллюзорной уверенности в том, что она хитрее любого мужчины и что, натянув на себя брюки и копируя мужские повадки, становится неуязвимой.

Он-то точно знает: это не так.

За всей ее маскировкой и громкими словами скрывается обычная соплячка, заигравшаяся в детскую игру «переодевания».

Обмозговав все это, Вир нашел, что в принципе мисс Гренвилл ведет себя довольно забавно и даже мило, а потому решил, что не будет наказывать нахалку излишне жестоко.

Он не подвергнет ее публичному унижению.

Единственным свидетелем ее падения станет он сам.

Увлекшись, он наглядно представил это падение в его руки, на которых он отнесет ее в свою постель. Гренвилл, конечно же, понравится, она признается в этом и попросит еще. А он, если ему захочется быть добрым и милосердным, откликнется на ее мольбу. И в этот момент…

В этот момент в столовую, где он предавался мечтаниям, с улицы донесся детский крик.

– Помогите! Помогите, пожалуйста! – кричал за окном какой-то мальчик. – Обвалился дом. Внутри люди!

Как выяснилось, обвалился не один дом, а целых два – по Экзетер-стрит в Стрэнде. Рабочие, углублявшие сточную канаву на соседних Кэферин и Бриджис-стрит, бросили работу и начали срочно разбирать завалы.

Первой извлеченной ими жертвой был мертвый угольщик. Беднягу увезли на его же тележке. Через полчаса нашли пожилую женщину. Рука ее была в нескольких местах сломана, но сама дама выжила. Еще через час откопали целую семью. Сначала из-под завалов извлекли семилетнего мальчика, практически не пострадавшего, и его погибшую сестренку-близняшку. Их семнадцатилетняя сестра серьезно пострадала под завалами, но осталась жива. Примерно в таком же состоянии находился еще один их брат, которого нашли под грудой камней. Он был без сознания и что-то лепетал в бреду. Этот девятилетний мальчик оказался одним из последних, кого удалось откопать живым. Мать семейства погибла. Отца, как выяснилось, в момент обвала не было дома.

Лидия узнала детали случившегося от одного из свободных репортеров, снабжающих редакции новостями из расчета пенни за строчку, который на этот раз решил заработать гонорар в «Аргусе». В этот день она была на расследовании в районе Ламбет-роуд и поэтому оказалась на месте происшествия довольно поздно. Однако как раз вовремя, чтобы стать свидетелем участия Эйнсвуда в спасательной операции.

Сам он ее при этом не видел.

Лидия заняла наблюдательный пост, затерявшись в небольшой толпе слетевшихся к месту катастрофы репортеров. Герцог Эйнсвуд был всецело поглощен разбором кучи битого камня, которую он атаковал с яростной целеустремленностью. Трент с не меньшим энтузиазмом работал рядом. Она видела, как его светлость откидывал в сторону камни и обломки досок, расчищая путь, по которому можно было подобраться к мальчику, потом подпер могучими плечами балку, что позволило достать ребенка из-под завала.

Когда, наконец, извлекли искореженный труп матери, герцог подошел к рыдающей дочери и сунул ей в руку свой кошелек. Затем он схватил за руку Трента и, волоча его за собой, быстро, будто стыдясь сделанного, пошел прочь, расталкивая толпу.

Поскольку даже легкий толчок Эйнсвуда мог отбросить на несколько футов мужчину средних габаритов, подбежавшие было к нему журналисты мгновенно ретировались и вернулись к жертвам происшествия.

Лидия, однако, была не из тех, от кого можно было так легко отделаться.

Она побежала за Эйнсвудом и Трентом на Стрэнд-стрит и догнала их как раз в тот момент, когда те собирались сесть в кэб.

– Подождите! – крикнула Лидия, размахивая блокнотом. – Одно словечко, Эйнсвуд. Две минуты вашего времени.

Вир затолкал растерявшегося Трента в кэб и запрыгнул вслед за ним. Подчиняясь его команде, кэб немедленно тронулся с места, однако Лидия отставать не собиралась. Стрэнд была весьма оживленной транспортной магистралью, что позволяло без особого труда бежать трусцой рядом с кэбом, поскольку тот не мог двигаться быстро в круговороте повозок и пешеходов.

– Ну же, Эйнсвуд, – кричала она, – скажите несколько слов о своем героизме! С каких пор вы стали таким стеснительным и скромным.

Вир выглянул из экипажа и посмотрел прямо на свою преследовательницу.

– Черт возьми, Гренвилл! – крикнул он, перекрывая шум улицы, в котором смешались скрип колес, крики извозчиков и пешеходов, ржание лошадей и гавканье потерявшихся собак. – Убирайся с проезжей части, пока кто-нибудь не раздавил тебя!

– Всего несколько слов, – упорствовала Лидия, продолжая бежать рядом с кэбом. – Позволь узнать, что ты сказал бы моим читателям.

– Скажи им от моего имени, что ты самый привязчивый репей женского рода, какой я когда-либо встречал.

– Привязчивый репей, так, – послушно повторила она. – А по поводу жертв на Экзетер-стрит…

– Если ты не отойдешь с дороги, сама станешь жертвой! И не надейся, что я стану соскабливать тебя с брусчатки.

– Могу я сообщить читателям, что вы действительно думаете о том, как стать святым? Или ваш поступок следует рассматривать в качестве наследственной черты представителя знатного рода?

– Трент заставил меня поучаствовать в этом, – крикнул Вир, откидываясь на сиденье. – Можешь ты заставить своего битюга хоть как-то шевелиться? – прикрикнул он уже извозчику.

Неизвестно, расслышал ли это замечание возница, но лошадь явно взбодрилась и ускорила шаг до такой степени, что чуть не перевернула ехавший рядом экипаж. Кэб пролетел мимо, почти коснувшись его стенки. Экипаж, резко свернув в сторону, вызвал суматоху в рядах участников движения, и неожиданно оказавшаяся в ее центре Лидия едва успела отскочить на тротуар.

– Чума на ее голову, – проворчал Вир, выглянув из-за занавеси и убедившись, что Лидия постепенно отстала. – Какого дьявола она вдруг здесь оказалась? Она же должна была уехать на Ламбет-роуд, чтобы присутствовать при расследовании. Предполагалось, что это займет у нее весь день.

– Никто не может точно сказать наперед, сколько времени займет то или иное занятие, – заметил Трент. – А вот если мисс Гренвилл узнает, что ее планы выведал для тебя Джой Парвис, точно придется начинать расследование в связи с обнаружением его безжизненного тела. – Трент тоже высунулся из кэба и посмотрел по сторонам.

– Она отвязалась наконец, – успокоил Вир. – Сядь как следует, а то того и гляди выпадешь на улицу.

Трент скорчил недовольную гримасу, но последовал совету.

– Вот мисс Гренвилл ушла, и мне опять вспомнился Карл Второй. Что бы это значило, как ты думаешь?

– Чума, – ответил Вир. – Оба они ассоциируются в твоей голове с чумой.

– Не понимаю, почему ты разговаривал с ней так грубо, – удивился Трент. – Ты только предстал перед ней в выгодном свете… Зачем ты сказал, что это я заставил тебя? Ведь это ты ворвался в «Аламод» и вытащил меня оттуда.

– На завалах помимо нас было еще человек пятьдесят, – огрызнулся Вир. – Их Гренвилл почему-то не спрашивала, зачем они туда пришли, не так ли? Это чисто по-женски. Расспрашивать зачем да почему, чтобы понять смысл того или иного поступка.

«Только никакого смысла, – про себя добавил Вир с горечью, – в этом не было». Он же не мог тогда вернуть к жизни девятилетнего мальчика, не мог не допустить, чтобы он был похоронен в столь раннем возрасте. И что бы ни говорил ему сейчас другой мальчик, это ничего не изменит. Он был всего лишь одной из множества жертв. То, что Вир спас его, не имело никакого значения.

От подступившего к горлу его светлости кома у герцога появились резь в глазах и дрожь в голосе. Не стоит ему думать обо всем этом… Особенно о девятилетнем мальчике, которого он не смог спасти.

Виру не станет легче, если он попытается рассказать кому-то о своих чувствах. Он не может облегчить душу, ведь его душу ничто не тяготит. И уж тем более у него не может возникнуть идиотского желания искать облегчения в разговоре с ней. Не потому, что он опасается насмешек или чего-то подобного с ее стороны, а как раз наоборот. Читая ее статьи, он понял: она не такая циничная и бессердечная, какой кажется, не такая уж ужасная драконесса, особенно когда речь идет о детях. Впрочем, ему все это безразлично. Ведь сам он циничен и бессердечен по отношению ко всем.

Вир Эйнсвуд – последний сорвиголова Мэллори, последний негодяй, самовлюбленный тип и так далее и тому подобное. А коль скоро он таков, то может пригодиться ей только для одного извечного дела. Искать в ней сочувствующего слушателя просто глупо. Вир никогда и ни с кем не был откровенен уже потому, что ему не о чем было откровенничать. А если бы и было о чем, он скорее бы согласился быть привязанным к столбу под палящим солнцем Сахары, чем довериться женщине.

Все это герцог Эйнсвуд по дороге домой мысленно повторил несколько раз в различных вариантах и не нашел ни одного аргумента, опровергающего его доводы.

– Трент заставил его делать это. Уж конечно! – пробормотала себе под нос Лидия, направляясь через холл в свой кабинет. – Да целый полк солдат со штыками на изготовку не заставит этого упрямого осла даже улицу перейти, если он не захочет.

Войдя в маленькую комнату, она положила на стол шляпку, подошла к книжным полкам и взяла последний том «Дворянского альманаха Дебре» со сведениями об английской знати. В нем Лидия довольно быстро нашла первый ключ к ответу на интересующие ее вопросы. Затем настала очередь собрания «Ежегодной хроники», содержащего все выпуски этого издания за последнюю четверть века. Лидия взяла книгу со сведениями за 1827 год и открыла ее на главе «Хроника». Дойдя в разделе «Кончины» до мая, она нашла заинтересовавшую ее эпитафию.

«В своей усадьбе Лонглендз, графство Бедфоршир, – прочитала Лидия, – в возрасте девяти лет скончался Роберт Эдвард Мэллори, шестой герцог Эйнсвуд».

Далее шел текст на четыре колонки – необычно много для заметки о смерти ребенка, даже такого знатного. Однако в «Хронике» не случайно отвели ей столько же места, сколько в нем отводилось наиболее примечательным и драматическим событиям года. История была поистине трагической.

«С меня достаточно похорон», – сказал как-то Эйнсвуд.

Теперь Лидия понимала, что он имел в виду. Переходя от одного источника информации к другому, она насчитала более дюжины похорон его родственников за последние десять лет, и это только самых близких родственников.

Даже если Эйнсвуд и в самом деле был отчаянным прожигателем жизни, каковым его считали, бесконечная череда смертей близких не могла не оказать на него влияния.

Но может ли потрясение, каким бы сильным оно ни было, побудить бездушного искателя удовольствий сделать что-то ради обнищавших крестьян и измученных тяжелым трудом рабочих, причем рискуя при этом собственной жизнью?

Лидия ни за что бы не поверила, если бы не видела собственными глазами, как Эйнсвуд разбирал завалы и остановился только тогда, когда убедился, что спасать больше некого. Он уходил в изорванной грязной одежде, с залитым потом лицом. Уже по одному этому можно было представить, каково ему пришлось. А еще Эйнсвуд остановился и сунул кошелек в руку убитой горем девочки.

У Лидии защипало в глазах. На раскрытую страницу упала слезинка.

«Не будь нюней!» – одернула она себя.

Мысленный окрик не возымел ощутимого результата.

Зато раздавшийся минутой позже шум, напоминающий топот приближающегося слоненка, мгновенно снял все симптомы плаксивости. Шум производила вернувшаяся с прогулки Сьюзен. Следом шла Тамсин.

Лидия торопливо вытерла глаза и удобнее уселась на стуле.

Влетевшая в следующую секунду в комнату любимица с ходу попыталась запрыгнуть ей на колени, однако подчинилась строгой команде «Сидеть!», успев, впрочем, обслюнявить юбку хозяйки.

– Похоже, кое-кто у нас в отличном настроении, – обратилась Лидия к Тамсин. – Что случилось? Нашла что-нибудь интересное? Какую-нибудь жирную мышку себе на перекус? Пахнет от нее сегодня не многим хуже, чем обычно, значит, в экскрементах поваляться не успела.

– Сьюзен ужасная бесстыдница, – сообщила Тамсин, развязывая ленты шляпки. – Мы в Сохо встретили сэра Бертрама Трента, и она показала свой спектакль от начала до конца. Как только Сьюзен заметила его, она бросилась к нему будто ракета… или, правильнее, как пушеное ядро, и в результате повалила его на спину. Затем встала рядом и принялась лизать его сюртук и лицо, а потом начала обнюхивать, тыкаясь носом в его… Ну, я не могу сказать куда. К моим увещеваниям Сьюзен была абсолютно глуха. К счастью, сэр Бертрам воспринял все это очень добродушно. Когда ему наконец удалось отогнать негодницу и встать, я попыталась извиниться, но он только отмахнулся. Сказал, что собака просто «очень игривая, а силы своей не понимает». А потом Сьюзен…

– Гав, – с готовностью отреагировала на свое имя мастифиха.

– Сьюзен показывала свои трюки, – продолжила Тамсин. – Давала лапу. Играла с ним в «перетягивание каната», пытаясь вырвать из его рук трость. А еще притворялась мертвой, а затем заваливалась на спину, подставляя живот, и… О, ты даже не представляешь!

Собака положила добродушную морду на колени хозяйки и пожирала ее глазами.

– Ты загадка, Сьюзен, – сказала Лидия, лаская любимицу. – В прошлый раз Трент тебе совершенно не понравился.

– Возможно, она почувствовала, что он совершил благородный поступок сегодня утром.

Лидия подняла голову и посмотрела девушке в глаза.

– Трент рассказал тебе об этом, да? А он не объяснил, случайно, почему оказался на площади Сохо, вместо того чтобы сидеть в доме Эйнсвуда, приходя в себя после геркулесовых подвигов?

– Объяснил. Когда ты ушла, ему в голову опять втемяшился, это его слова, Карл Второй. А поскольку это уже давно не дает ему покоя, Трент выскочил из кэба за несколько улиц до площади и пошел туда посмотреть на памятник.

Лидия, конечно же, знала памятник Карлу II в Сохо – обшарпанный, в трещинах, кое-как замазанных. Она сразу вспомнила о нем, когда Тамсин после первой встречи с Трентом рассказала, что образ этого монарха эпохи Реставрации по непонятной причине всплыл в его памяти при виде Лидии. Однако она не думала, что шурин лорда Дейна столь наблюдателен и обладает такой хорошей зрительной памятью.

– Кстати, о геркулесовых подвигах, – продолжила разговор Тамсин. – Наверное, ты пережила шок на Экзетер-стрит. Как думаешь, герцог Эйнсвуд действительно меняется или это был спонтанный поступок?

Прежде чем Лидия успела ответить, вошла Милли и доложила:

– Пришел мистер Парвис. У него записка для вас, мисс. Сказал, что дело очень срочное.

В девять часов Лидия вошла в маленькую, перегруженную мебелью комнату одного из домов, расположенных в районе Ковент-Гарден. Открывшая ей девушка, впустив гостью, быстро скрылась за занавешенной портьерой дверью напротив. На смену ей тут же вышла хозяйка дома.

Ростом она была почти с Лидию, но существенно плотнее. Голову Лидии украшал тюрбан, лицо – густой слой косметики. Но даже изрядный слой пудры не мог скрыть смешливости хозяйки.

– Интересный костюм вы выбрали, – сказала мадам Ифрита.

– Это лучшее, что я могла подобрать за столь короткое время, – ответила Лидия.

Хозяйка дома указала ей на стул у небольшого стола, стоящего у задрапированной двери.

Мадам Ифрита была гадалкой и одним из самых ценных информаторов Лидии. Обычно они встречались где-нибудь за пределами Лондона, чтобы не подвергать мадам Ифриту риску быть уличенной в передаче тайн ее клиентов журналистке. Это неизбежно привело бы к краху ее бизнеса.

Поскольку сегодня маскировка была особенно необходима, а времени на перевоплощение в мужчину у Лидии не хватало, она пошла с Тамсин в магазин ношеной одежды на Грик-стрит. Там из разношерстных вещей они собрали нечто вроде костюма цыганки, в который и нарядили Лидию.

По мнению Лидии, костюм больше напоминал татарский, чем цыганский. Впрочем, проблема состояла не в этом. Даже натянув полдюжины юбок разного цвета, Лидия не чувствовала себя полностью одетой. Прежние владелицы тряпья существенно уступали Лидии в росте, а потому подолы всех юбок решительно не хотели прикрывать ее щиколотки. Из-за этого казалось, что она постоянно приподнимает юбку, как это делают женщины, прогуливающиеся по улицам Лондона. Однако время на поиски достойной замены не оставалось.

Схожая проблема возникла и с корсажем. Единственный более или менее пригодный был багряного цвета и сдавливал будто медицинский жгут. Но он не только создавал физические неудобства. Груди Лидии в этом лифе поднялись излишне высоко и вызывающе выглядывали из довольно глубокого выреза блузы. К счастью, вечер был холодным, что давало возможность закутаться в шаль.

Купить ношеный парик Лидия не рискнула, резонно опасаясь, что он мог быть обиталищем насекомых. Вместо него она смастерила из своего шарфа модный тюрбан и увенчала им туго стянутые волосы. Остатки шарфа были искусно закреплены на нижнем срезе тюрбана. В результате это сооружение не только надежно скрывало предательски броский цвет волос, но и маскировало черты лица.

О том, что кто-то определит цвет ее глаз, Лидия не беспокоилась, поскольку намеревалась выйти из дома в сумерках. Кроме того, она не собиралась подпускать кого-либо на расстояние, с которого можно за одну секунду определить, что глаза у нее голубые.

Созданный образ завершали щедро примененные краски и пудра, а также набор ярких дешевых украшений.

– Я хотела выглядеть под стать твоим соплеменникам цыганам, – объяснила Лидия.

Мадам Ифрита села на стул напротив нее.

– Разумно, – кивнула Ифрита. – Я в вас не сомневалась. Не люблю спешить в делах. Однако лишь сегодня днем до меня дошли важные новости, и у вас очень мало времени… Как подсказывает мой хрустальный шар, – добавила она, подмигнув гостье.

Мастерство мадам Ифриты в искусстве гадания впечатляло и даже поражало очень многих. Но Лидия к таковым не относилась. Она прекрасно знала: предсказательница будущего действует во многом так же, как и она сама, регулярно пользуясь помощью информаторов, некоторые из которых даже не подозревали, что таковыми являются.

Лидии прекрасно было известно и то, что информация – вещь недешевая. Поэтому она сразу достала пять соверенов, положила их на стол и придвинула одну монету к Ифрите.

– Сегодня ко мне приходила девушка, которую Коралия привезла с собой из Парижа, – тут же начала говорить гадалка. – Аннет хочет вернуться во Францию, но боится. И на то есть серьезные причины, как вы знаете. Одну несчастную, убежавшую от Коралии, десять дней назад выловили из реки. Ее лицо было изрезано чуть ли не на куски, а на шее сохранился след от удавки. Я рассказала Аннет об этом и еще кое о чем, чего, по ее убеждению, не может знать никто из посторонних. Затем я заглянула в свой хрустальный шар и сказала, что вижу Коралию и висящее над ней проклятие. Кровь течет из ее ушей, капли крови скапливаются вокруг ее шеи и запястий.

Лидия вскинула брови.

– Вы не единственная, кто видел на мадам Бриз рубиновые украшения, тогда в «Джеримере», – пояснила Ифрита. – Тот, кто рассказал мне об этом, описал рубиновый гарнитур примерно так же, как ранее вы. – Она сделала паузу. – Я слышала еще кое-что. Герцог Эйнсвуд тоже появился там и встретил симпатичного молодого человека, который явно был ему знаком, хотя никто, кроме него, этого юношу раньше не видел. Герцог вас узнал, да?

– Это все из-за дурацкой сигары, – призналась Лидия. – Поэтому я и ушла, могу поспорить на что хотите.

– А сегодня ушел он, на Экзетер-стрит, – произнесла гадалка. – Не так ли? Это имеет какое-то значение?

Конечно, для нее это имело значение. Однако Лидия отрицательно покачала головой.

– В данный момент меня интересует Коралия.

Она подтолкнула к гадалке еще одну монету.

– Бандерша хранит у себе драгоценности, которые крадут ее подручные. – Она испытывает слабость к блестяшкам, будто сорока. Аннет считает, что это небезопасно. Однако бежать она хочет по другой причине. Аннет сказала, что видела плохой сон об убитой девушке. Хотя маленькая беглянка, судя по всему, не единственная их жертва. Думаю, что проблема Аннет в том, что она была либо свидетельницей убийства именно этой девушки, либо его участницей.

– И это задело ее деликатную чувствительность, – подытожила, не скрывая иронии, Лидия. – Ведь Аннет невинна словно овечка, как нам обеим известно.

– Именно потому, что мы знаем, какова Аннет, я вас и вызвала с такой поспешностью. Если ее начали пугать ночные кошмары, то, вероятно, она видит в них порезанным свое симпатичное личико и проволоку либо веревку, сдавливающую ее красивую шейку. Возможно, Аннет видит то, что никак не ожидала увидеть. Похоже, у нее есть серьезный повод для тревоги. А раз так, то ее желание бежать может быть вполне искренним. Могут быть и другие причины. Но я не сомневаюсь: Аннет серьезно думает о побеге. Для вас важно одно: она не такая дура, чтобы сделать это, уподобляясь подругам – пешком и без единого пенни в кармане. Аннет украдет столько, сколько сумеет унести.

– А если так, то она сможет нанять самую быструю почтовую карету и доехать в ней до побережья.

Ифрита кивнула.

– Сегодня вечером Аннет помогает Коралии и ее быкам заставить работать новую девушку, соответственно, у нее не будет возможности ускользнуть. А вот завтра Аннет будет обслуживать особого гостя и вполне может после этого сбежать. Тут все зависит от продолжительности ее услуг, которую он оплатил. Обокрасть Коралию с минимальной степенью риска она может только между девятью вечера, когда сводница уходит из заведения, и утром, до ее возвращения. Аннет постарается сделать это как можно раньше, ведь время до обнаружения пропажи – это ее фора. Кроме того, если она успеет смыться до рассвета, мрак будет ее союзником. – Предсказательница будущего на несколько секунд замолчала. – Утверждать, присвоит Аннет те драгоценности или нет, не могу. Я нагадала ей, что рубины прокляты. Однако, если ей покажется, что денег мало, девица не погнушается и проклятым.

– В таком случае я лучше отберу украшения до того, как это случится, – сказала Лидия, стараясь не выдать мучающих ее сомнений. Необходимо привлечь Елену, схематично обрисовав ситуацию. И шансы на то, что Елена встретит это предложение с энтузиазмом, были невелики.

Лидия продвинула вперед следующую монету.

Ифрита оттолкнула ее и отрицательно покачала головой.

– Мне осталось сказать совсем немногое. Коралия сейчас живет в доме четырнадцать по Фрэнсис-стрит, недалеко Тотенхем Корт-роуд. Уходит она обычно около девяти в сопровождении двух своих скотов. Сторожить дом остается один слуга по имени Мик, тоже порядочный мерзавец. Часто остается еще девушка, чтобы развлекать его или кого-то из группы избранных клиентов.

Лидия подумала, что Елене план явно не понравится. Слишком много людей! Но Елена была единственной профессиональной воровкой, близко ей знакомой, а искать кого-то, да еще и проверять, без чего в таком деле не обойтись, совершенно не было времени. Работа не для любителей. Рискнуть и попробовать сделать все самостоятельно Лидия не имела права. Случись что, Тамсин, Бесс и Милли останутся без попечения и скорее всего через непродолжительное время окажутся на улице.

Нет, операцию нужно провести безупречно, и без Елены здесь не обойтись. Надо только убедить подругу. Разговор предстоит сложный и длительный. А это значит, следует поторопиться.

Лидия попрощалась с предсказательницей и покинула ее квартиру.

Однако, выйдя из дома, она пошла неторопливой, размеренной походкой, так требовала безопасность. Извозчик ожидал через несколько улиц. Хотя темнота еще не наступила, в сумрачном свете улиц уже начали появляться любители ночной жизни. Излишняя торопливость могла привлечь внимание каких-нибудь пьяных искателей удовольствий и побудить их пуститься в погоню. Лидия, незаметно поглядывая по сторонам, заставила себя спокойно пройти по арочному переходу. Миновав портик, она свернула к рынку и направилась в сторону Джеймс-стрит.

Спустя всего несколько секунд из-за другой колонны портика появилась высокая фигура и двинулась в том же направлении.

Лидии хватило одного брошенного украдкой взгляда, чтобы понять, кто это, и двух секунд, чтобы решить изменить маршрут.

Лидия, сделав вид, что увидела кого-то, повернулась и пошла в сторону рынка.

Глава 7

Герцог Эйнсвуд был готов отказаться от поисков объекта затеянной им на Ковент-Гарден охоты. Если горгона Гренвилл придет сюда в это время одна, как утверждал Парвис, шанс поймать ее в силки имеется, конечно, высокий, но отнюдь не последний и не единственный. Спешить, как напомнил себя Вир, было некуда. Время не подгоняет, и он спокойно дождется подходящего момента, чтобы преподать ей задуманный урок. Однако речь идет не о какой-то пустячной забаве.

То, что Вир ищет ее, вовсе не говорит о его желании увидеть мисс Гренвилл именно сегодня. Он отнюдь не соскучился по ее нелепым приставаниям и провокационным выходкам. Не так уж ему и хочется услышать ее голос, увидеть ее разгневанное красивое лицо и высокую стройную фигуру с такими соблазнительными, будто придуманными самим дьяволом изгибами, и…

Мысль оборвалась, Вир резко остановился на полном ходу и застыл на месте. Его внимание привлекла показавшаяся из-за колонны девчонка, видимо, не слишком строгого поведения, если судить по колыханию бедер и то и дело сверкающим щиколоткам. Не дойдя немного до Джеймс-стрит, она свернула в сторону и пошла по Ковент-Гарден, похоже, высматривая подходящую компанию. Налетевший в это время легкий ночной бриз приподнял ее радужно разноцветную шаль, обнажив аппетитные налитые груди.

В течение нескольких долгих секунд застывший на месте Вир ошарашенно смотрел на незнакомку, задаваясь вопросом, не напился ли он до такой степени, что его начали обманывать глаза. Однако этим вечером у него не нашлось времени выпить хотя бы рюмку, а глаза были в полном порядке.

Означать это могло только одно: дефилирующая по Ковент-Гарден девчонка была не кто иная, как леди Гренвилл собственной персоной.

Вир окончательно осознал это, когда она исчезла из виду. Он начал лихорадочно метаться, расталкивая кучки мужчин и женщин, стоящие на восточной стороне рыночной площади. Гренвилл мелькнула где-то сбоку, затем исчезла, потом он вновь увидел ее идущей по тротуару у кофейни Карпентера. И вдруг тюрбан – его путеводный маячок – исчез окончательно.

Решив, что Гренвилл свернула в проход между домами, Вир рванулся туда, но, случайно взглянув налево, замедлил бег.

Его внимание привлекли две женские фигуры: совсем юная продавщица цветов с искривленной горбом спиной, сидящая на полугнилой перевернутой корзине, и, судя по виду, цыганка, которая, наклонившись, разглядывала ее ладонь.

Вир тихонько подошел ближе. Женщины, увлеченные разговором, похоже, этого не заметили.

– Мое будущее криво и уродливо, не так ли? – услышал он слова цветочницы. – Как я сама. Скрюченная и горбатая. Я слышала, что в Шотландии есть врач, который может мне помочь. Но это так далеко, а нанять карету ужасно дорого. Да и все доктора с непонятными названиями берут кучу денег. Вчера вечером один господин сказал, что даст мне гинею, если я пойду с ним в номера, что на Пизе. Я ответила «нет», а теперь думаю, что сглупила. Он обещал прийти сегодня. Но лучше бы не пришел, потому что хорошей быть легче, если тебе не предлагают деньги за разврат. А гинея – это так много.

Вир не хотел отвлекаться на размышления о мерзавце, пытавшемся соблазнить беззащитную калеку. На это у него сейчас просто не было времени. Надо было срочно выработать тактику дальнейших действий.

В памяти всплыл образ леди Мелодрамы, играющей в «Голубой сове» его самого в пьяном виде.

– Всего гинею? – промямлил он заплетающимся языком. – За такую красавицу?

Два симпатичных испуганных лица, одно накрашенное, другое бледное, одновременно повернулись к нему.

С дурашливым видом, покачиваясь, Вир продолжил:

– Да лопни мои кишки, я бы дал, – он достал кошелек, – двадцать только за то, чтобы полюбоваться на такой цветочек. Прямо сейчас. – Вир поклонился и неуклюже сунул кошелек в руку цветочницы. – Давай-ка мне свои букетики. Они бедняжки совсем скукожились, разве не видишь? На твоем фоне они выглядят как поникшие вдовы. Неудивительно, что их не покупают.

Мисс Цыганская Королева Гренвилл распрямилась во весь рост. Маленькая цветочница одной рукой продолжала держаться за свою полугнилую корзину, другой прижимала к животу кошелек. Ее широко раскрытые серые глаза, не отрываясь, смотрели на Вира.

– Иди-ка лучше домой, – посоветовал он ей, – пока кто-нибудь не захотел избавить тебя от прибыли. – Продолжая притворяться пьяным, уже явно преувеличенно, он помог калеке встать и подал костыль. Мисс Размалеванная Шлюха Гренвилл помогла совершенно обескураженной девушке понадежнее запрятать кошелек в складках одежды. – Завтра пойдешь в больницу, в отделение мистера Хэя. Он очень хороший врач. – Вир назвал адрес, затем выудил из жилетки помятую визитную карточку. – Дай ему это и скажи, что я прошу за тебя.

Цветочница, заикаясь, пробормотала слова благодарности и спешно поковыляла прочь. Вир смотрел на ее удаляющуюся спину, пока она, свернув за угол рынка, не исчезла из виду, затем перевел взгляд на объект своей охоты, но…

Правильнее было сказать, на то место, где он видел этот объект в последний раз. Лидии рядом не было.

Вир лихорадочно завертел головой, осматривая рыночную площадь. Пестрый тюрбан мелькал среди собиравшихся в кучки бездельников, удаляясь в северном направлении.

Через несколько мгновений Вир уже обогнал идущую по Рассел-стрит лжецыганку. Остановившись, он повернулся к ней лицом и, вспомнив о цветах, которые продолжал держать в руках, протянул ей всю охапку.

– Прекрасное – прекрасной, – произнес Вир при этом цитату из «Гамлета».

Лидия, пожав плечами, взяла помятые цветы, буркнула «Прощайте» и пошла дальше.

– Ты неправильно поняла, – сказал последовавший за ней Вир. – Это было только начало.

– Возможно, и было, – ответила Лидия. – Но сюжет заканчивается именно репликой: «Прощайте», когда королева Гертруда разбрасывает цветы. – Подкрепляя слова действиями, она принялась бросать цветы на землю.

– Ах да. Ты же актриса, – вспомнил Вир.

– Я была актрисой в лучшие времена, – ответила она, не замедляя шага. – Гадалкам живется труднее. Как мне сейчас.

Произнесла Лидия это опять не своим голосом, более высоким и звонким, чем ее собственный, и с заметным акцентом. Если бы Парвис не сказал ему, что она придет сюда инкогнито, или если бы он был настолько пьян, как притворялся, Вир точно решил бы, что обознался. Но сейчас он ломал голову над тем, действительно ли Лидия верит, что он слишком пьян, чтобы разоблачить ее притворство, или только делает вид, что верит, рассчитывая незаметно ускользнуть.

Будто можно быть незаметной в таком наряде, который прямо-таки кричит мужчинам: «Возьмите меня!»

– Однако ты прошла мимо щеголеватых парней, которые могли бы щедро отсыпать в твои ладони серебра, а то и золота, – заметил Вир. – А остановилась у нищей девчонки, для которой медная монетка – господнее благословение. Я даже начал думать, что перепутал и вижу не гадалку, а ангела.

Из-под длинных ресниц озорно блеснули голубые глаза.

– Ничего подобного. Роль щедрого ангела исполнили вы, я была лишь жалкой подражательницей.

Эти слова сопровождались таким лукавым соблазнительным взглядом, что, будь на его месте другой мужчина, она через девять секунд оказалась бы прижатой к стене в ближайшей аллее с задранной на голову юбкой. Представив эту картину, Вир почувствовал, как в виски ударила кровь.

– Это был лучший способ избавиться от малютки и привлечь внимание к моей собственной персоне, – пояснил он небрежно. – Тебя уже потянуло ко мне, не так ли? И сильно, – добавил он, с вожделением взглянув на ее пышную грудь. – Теперь я готов выслушать рассказ о своем будущем. Есть серьезные подозрения, что моя линия любви повернулась в лучшую сторону. – Он снял перчатку и поднес ладонь к ее лицу. – Не будешь ли ты так добра проверить.

Лидия резко оттолкнула его руку.

– Если вы хотите любви, покопайтесь в карманах. Достаточно найти одну монету, и вы сможете сорвать любой из цветков, которые по ночам распускаются тут для таких, как вы. Если одному из развратников ответили «нет», это ничего не значит.

Глубоко вздохнув, Вир прижал руку, которую Лидия оттолкнула, к бедру.

– Она тронула меня, – сказал он мягко. – Я будто вознесся на Небеса. Поверь мне, цыганка, актриса, ангел, кто бы ты ни была, я знаю, что значило для нее то «нет», и тем более как непросто тронуть меня, и я…

– Сумасшедший! Он сошел с ума. Какая жалость! – закричала Гренвилл, испуганно глядя на него. – Сюда, люди добрые, проявите сострадание к нему!

Кричала она так натурально, что несколько проституток и их потенциальных клиентов прервали переговоры и повернули головы.

– «Рвет и мечет, как прибой, когда он с ветром спорит, кто сильнее», – продекламировала Лидия.

Вир не без усилия вспомнил, что это слова Офелии. Не надеется ли она, что он исполнит роль Гамлета, который, как известно, потерял свою любовь. Если так, то Гренвилл глубоко ошибается. Однако подыграть можно.

– «Из-за тебя я потерял рассудок, – закричал Вир трагически. Стоявшие неподалеку проститутки захихикали. – Во тьму сплошную моего существованья она пришла, – продолжил он, не обращая внимания на зрителей, – и всеми красками полярного сиянья ее рассеяла…»

– «Силы небесные, исцелите его!» – простонала Лидия, продолжая цитировать Офелию.

– «И подожгла меня! – продолжил между тем декламировать слегка заплетающимся языком Вир. – Смотрите, я горю в рубиновом огне ее прекрасных губ! Смотрите, я почти сожжен своим благоговеньем и пламенем любви».

– Какого обаянья ум погиб! – Схватившись за голову, Лидия бросилась к группе хохочущих проституток. – Защитите меня, добрые женщины. Я боюсь, что этот впавший в транс дурак сотворит что-нибудь ужасное.

– Самое обычное он с тобой совершит, дорогуша, – сквозь смех ответила женщина, которая выглядела заметно старше своих товарок. – Это же Эйнсвуд, разве ты не знаешь? Платит он хорошо, не бойся.

– «О, благородная Аврора, сжалься надо мною, – громко взмолился Вир, расталкивая локтями мужчин, собиравшихся вокруг предлагавших себя женщин. – Не улетай от меня, моя мерцающая звезда, мое солнце, луна и… моя вселенная».

– Твоя? С каких это пор? Почему твоя?

Мелькавший в кругу женских шляпок тюрбан на мгновение исчез, а затем вновь появился уже среди гогочущих мужчин. Вир рванулся к нему.

– По праву любви, – заявил он и упал перед ней на колени. – Милая Аврора, взгляни на меня, распростершегося пред тобой…

– Ну уж и распростершегося, – укоризненно произнесла Лидия. – Распростершийся лежит ничком, лицом в землю…

– Она имеет в виду, что таким образом вы заткнетесь, ваша светлость, – крикнула одна из проституток.

– Для своей богини я готов сделать все, – громко произнес Вир. За спиной послышались голоса мужчин, уже начавших делать ставки на то, что он предпримет в создавшейся ситуации дальше. Вир решил, что завтра их всех поубивает, и перестал обращать внимание. – Хотелось бы только знать, чем ты наградишь меня, когда я поднимусь с этой вонючей земли. Только позови, и моя душа вознесется ввысь, чтобы соединиться с твоей в небесных кущах. Позволь испить амброзию твоих медовых губ и погрузиться в сладость твоего небесного тела. Дай мне умереть в экстазе, целуя… твои ноги.

– «Стыдливость, где ты?» – воззвала словами Гамлета мнимая цыганка. – Только послушайте его, – оглядывая собравшихся и указывая рукой на Вира, продолжила она, – он притворяется молящимся святошей, а сам вливает мне в уши всякую грязь, болтая о губах и… и каких-то поцелуях, – она пожала плечами и быстро пошла прочь, шелестя юбками.

Вир увлекся игрой так, что даже начал чувствовать себя пьяным. Однако он был не настолько увлечен и не настолько пьян, чтобы дать ей так просто уйти. Как только Лидия стала удаляться, Вир вскочил на ноги и поспешил следом.

Это и позволило ему увидеть произошедшее вскоре столкновение с самого начала.

Гренвилл, быстро оглянувшись через плечо, резко свернула к колоннаде Пизы, и в тот же момент из-за одной колонны торопливо выскочила закутанная в черное женщина.

– Осторожно! – крикнул Вир, но уже было поздно. Его «Аврора» на полном ходу врезалась в женщину, и та, отшатнувшись к колонне, начала заваливаться назад. Бросившийся к ним Вир успел помочь женщине сохранить равновесие, затем отвел драконессу в сторону.

– Смотри куда прешь, долговязая шлюшка! – закричала женщина в черном.

Это была Коралия Бриз. Ее визгливый голос Вир узнал бы и за четверть мили.

– Это моя вина, – сказал он, бросив взгляд на сопровождавших Коралию громил. – Милые побранились, только и всего. А она так рассердилась на меня, что ничего не видит перед собой. Но тебе уже лучше, мое солнце, луна и звезда, не так ли? – спросил он «Аврору», поправляя ее слегка сползший набок тюрбан.

Лидия оттолкнула его руку.

– Тысяча извинений, мисс, – сказала она. – Надеюсь, я не причинила вам вреда.

Вир мог бы поставить пятьдесят соверенов на то, что обращения «мисс» по отношению к себе бандерша не слышала уже несколько десятков лет, если вообще когда-нибудь слышала.

Но, как бы там ни было, извинение ничуть не успокоило мадам Бриз. На человека, готового пойти на мировую, она была совершенно не похожа. В другое время Вира как постоянного искателя приключений это устроило бы, особенно учитывая присутствие быкообразных парней. Однако сегодня, после того как днем он от души побросал камни и обломки досок, предпочтительнее было приберечь остаток энергии для более благородных целей. Кроме того, пока он будет утрамбовывать этих двух скотов, Гренвилл вполне может угодить в лапы какого-нибудь другого искателя приключений.

Вир выдернул из шейного платка нефритовую булавку и протянул ее Коралии. Та мгновенно схватила безделушку, осмотрела, и выражение ее лица немного смягчилось.

– Надеюсь, с вами все нормально, дорогая, – сказал он бандерше и, не дожидаясь ответа, устремил пьяный взгляд на Гренвилл. – Что дальше, мой фазанчик?

– Это дело мужчин распускать хвост, – ответила она, гордо вскинув голову. – Женщины проще. Я не собираюсь оставаться, чтобы выслушивать твою белиберду, сэр Бедлам.

Лидия, зашуршав юбками, пошла прочь. Но не успела она сделать и нескольких шагов, как Вир тоже развернулся, сгреб ее в охапку и, хохоча, приподнял над землей.

У нее перехватило дыхание.

– Немедленно опусти меня! – закричала Гренвилл, извиваясь в его руках. – Я слишком большая для тебя.

– И слишком старая, – ядовито добавила Коралия. – Зачем вам эта неуклюжая овца, ваша светлость? Я могу предложить вам сладеньких юных ягняток.

Однако Вир, не слушая описание прелестей юных подопечных сводницы, шагнул со своей вырывающейся ношей в тень и пошел прочь.

– Слишком большая? – спросил он псевдоцыганку. – С чего ты взяла, моя драгоценная? Смотри, как ладно твоя головка устроилась на моем плече. – Он пощекотал носом ее шею, заодно проведя взглядом вниз до окончания аппетитного изгиба живота. – А моей голове будет удобно на твоей груди, гарантирую. И могу сказать, – продолжил Вир, ловко перенося руки на ее ягодицы, – здесь тоже все очень хорошо, так что…

– Опусти меня немедленно, – перебила Лидия, дернувшись всем телом. – Игра окончена…

Усмехнувшись про себя, он подумал, что совсем скоро сможет выполнить это требование, поскольку подносил ее к двери хорошо знакомого ему заведения, на первом этаже которого сдавались комнаты на час.

– Послушай, я не…

Вир не дал договорить, запечатав рот Лидии своими губами. Одновременно он пинком открыл дверь и внес свою ношу в полутемный коридор.

Лидия сжала губы и начала вырываться с такой силой, что Вир вынужден был поставить ее на ноги. Однако освободились и его руки. Он перенес ладонь ей на затылок, притянул и вновь поцеловал ее, на этот раз откровенно и горячо, так, как он хотел поцеловать все то время, пока она дразнила его.

Вир почувствовал, как напряглось ее тело, а губы сжались, сопротивляясь его поцелую, но это лишь сильнее разожгло долго сдерживаемое желание.

Он напомнил себе, что Гренвилл не умеет целоваться.

«Она невинна», – предупредил внутренний голос.

Но это был голос совести, а Вир перестал прислушиваться к нему полтора года назад. К тому же сейчас у него было что возразить. Она сама заводила его. Она только притворяется невинной. Она не зеленая девочка, а взрослая женщина с телом, созданным для наслаждения, созданным для него, именно для такого забывшего о совести грешника, как он.

Впрочем, если ей хочется строить из себя капризную девочку, он может и подыграть. Напор его губ смягчился, поцелуй превратился из жестко требовательного в нежно просящий. Более мягкими стали и его прикосновения – ее голову он поддерживал теперь осторожно, так, как держат пойманную бабочку.

Вир ощутил, как легкая дрожь пробежала по ее телу, как ее жесткие неподатливые губы дрогнули и сделались более мягкими. А еще он почувствовал острую боль, будто некто пронзил кинжалом его сердце.

Эйнсвуд решил, что этот «некто» называется страстью, и обвил Лидию руками. Постепенно усиливая объятия, он прижимал ее все сильнее. Она не сопротивлялась. Ее рот, окончательно сдавшись, стал блаженно податливым и, казалось, делался все горячее от прикосновения его губ. В нем самом тоже все закипало, и самым поразительным было то, что этот огонь разгорелся всего лишь из-за почти целомудренных объятий. Вир отнес такой эффект на счет игры в невинность, которую Лидия затеяла. Сочетание острого желания и необходимости ждать было совершенно новым для него, как правило, ему не требовалось в подобных случаях прикладывать серьезных усилий, часто обходилось даже без ласк с его стороны. Вир никогда не имел дело с женщиной, которую требовалось завоевывать. Пристальный взгляд, улыбка – и они шли с ним. Потом – несколько монет или обоюдное желание. Но главное, все они знали, что надо делать, ведь он всегда выбирал только опытных женщин.

Ей хочется прикинуться неопытной. Что ж, он сыграет роль учителя. Учить ее, что делать, Вир начал с поцелуя. Ласково пощекотав ее губы своими, он заставил их слегка раскрыться навстречу и, подключив язык, стал медленно облизывать их, как бы пробуя на вкус. Этот вкус и ее аромат стали постепенно заполнять его, вытесняя все остальные ощущения, и, наконец, проникли в кровь, доведя ее до кипения. Вир почувствовал, как бешено колотится его сердце.

Но это был всего лишь глубокий поцелуй, не более чем намек на будущее, прелюдия. И бешеное сердцебиение было единственным, что мешало ему в затеянной игре.

Продолжая эту игру, руки Вира, невинно погладив округлости ее плеч, медленно двинулись вниз к спине, прошлись вдоль гибкого позвоночника и легли на бедра. Затем, как бы отдохнув, они, касаясь ее еще нежнее, продолжили путь и замерли на том месте, которое невинная девушка никогда не позволит трогать мужчине. Это был уже новый более серьезный этап игры, и пальцы Вира, ощущая возбуждающую мягкость ее ягодиц, начали мелко дрожать. От осознания этого перехода, означавшего приближение к исполнению самого главного, Вир, не отрывая губ от ее рта, застонал и прижался к ней еще плотнее, так, что она почувствовала его восставшую плоть через мешающую им одежду.

«Слишком далеко! – надрываясь, кричал голос совести. – Ты заходишь слишком далеко!»

Вир был уверен, что вовсе не слишком, и останавливаться не собирался, тем более что в игру вступила Гренвилл. Ее руки начали двигаться по его телу нерешительно, будто она впервые притрагивалась к мужчине, будто первый раз ощущала под своими ладонями мужские плечи и спину. Однако, в соответствии с избранной ролью, ниже его бедер она ладони не опустила.

Вир прервал поцелуй, желая сказать, что ей уже не надо стесняться, но не смог произнести ни слова. Вместо этого он прижался лицом к шее Лидии, вдыхая ее аромат и покрывая короткими поцелуями шелковистую кожу.

Она вздрогнула и тихо и удивленно вскрикнула, будто эта ласка была для нее новой и неожиданной.

Но Вир, конечно, не поверил, что это так.

Ее дыхание сделалось таким же, как у него, – частым и слегка хриплым, кожа почти обжигала его губы. Вир обхватил ладонями ее груди и почувствовал, как твердеют бутоны сосков, едва скрытые явно неподходящим по размеру корсажем. Нежную кожу груди прикрывала совсем тонкая материя. Он отодвинул ее насколько смог и, как уже много раз делал в мечтах, осторожно сжал соски пальцами.

– Очаровательная, – прошептал Вир. Прошептал хрипло из-за сдавившего горло спазма. Схожую приятную боль он чувствовал во всех напрягшихся членах. – Ты прекрасна!

– О боже, нет! – Ее тело вновь сделалось напряженным и неподатливым. – Я не могу… – Она отстранилась и схватила его за руки. – Черт тебя побери, Эйнсвуд. Это же я – Гренвилл.

Вопреки ожиданию Лидии, в ужас от ее саморазоблачения Эйнсвуд не пришел. Более того, потребовалась еще уйма времени и ругательств, чтобы заставить его убрать руки с ее груди.

– Это же я – Гренвилл, – повторила она не менее пяти раз, а он продолжал ласкать и целовать ее. Особенно она насторожилась, когда он стал целовать полумесяц кожи, расположенный за ухом. Лидия и не подозревала, что это место столь чувствительно.

– Стоять! – неожиданно для самой себя выкрикнула она команду, которую обычно отдавала расшалившейся Сьюзен.

Лишь после этого Вир, наконец, выпустил ее из объятий и мгновенно превратился из пылкого влюбленного, говорящего, что она самая прекрасная и желанная женщина на свете, а главное, внушающего веру в то, что именно так оно и есть, в наглого оболтуса, каковым он всегда ей казался. Правда, по сравнению со своим обычным образом Вир сейчас был явно обескуражен и мрачен. Лидия наверняка нашла бы это забавным, если бы злость на саму себя не мешала что-либо замечать.

Злило то, что она не смогла оказать даже видимость сопротивления.

А ведь ей прекрасно известно, что он шалопай и повеса, причем презирающий женщин. И несмотря на это, она практически позволила ему соблазнить себя!

– Разреши кое-что объяснить тебе, Гренвилл, – прорычал Вир. – Если хочешь играть с мужчинами в подобные игры, то будь готова доигрывать до конца. В противном случае ты рискуешь очень сильно испортить парню настроение и…

– Да ты родился в плохом настроении, – огрызнулась Лидия, поправляя корсаж.

– Вовсе нет. До последней минуты мне было ужасно весело.

Опустив взгляд на его руки, Лидия подумала, что на них следовало бы вытатуировать знак, предупреждающий об опасности. Этими дьявольски приспособленными к подобным действиям руками Вир гладил ее, ласкал и наполовину раздел, а она не смогла протестовать хотя бы шепотом.

– Уверена, ты скоро опять развеселишься, – пообещала Лидия. – Стоит только выйти за двери. Ковент-Гарден кишит настоящими шлюхами, каждая из которых готова поднять тебе настроение.

– Если ты не хотела, чтобы к тебе относились как к шлюхе, то не надо было так одеваться, – ответил Вир, многозначительно бросив взгляд на вырез ее блузы. – Или правильнее сказать «раздеваться»? Сразу видно, что на тебе нет корсета. И нижней сорочки. Рискну предположить, что и надеванием панталон ты также не озаботилась.

– У меня на то имелись серьезные причины, – тихо сказала Лидия. – Но рассказывать о них тебе я не собираюсь. Я уже и так потеряла из-за тебя уйму времени.

Лидия двинулась к выходу.

– Могла бы хоть привести свое одеяние в порядок, – заметил Вир. – Твой тюрбан сбился, а юбки торчат во все стороны.

– Так лучше, – ответила она. – Все подумают, что со мной уже кто-то поработал, и будет больше шансов покинуть этот гадюшник невредимой.

Лидия открыла дверь и выглянула на улицу. Коралия и ее телохранители испарились. Она оглянулась на Эйнсвуда и ощутила укол совести. Довольно сильный.

Она попробовала успокоить себя тем, что он совсем не выглядит одиноким и потерянным. Дуется, только и всего. Конечно, ему обидно, что он принял ее за шлюху, гнался за ней, предпринял столько усилий, чтобы соблазнить, и все напрасно.

Однако, если бы Вир не проделал все это с таким дьявольским упорством и так хорошо, она бы быстро остановила его, и он бы непременно нашел кого-нибудь еще.

И обнимал бы ту, другую, своими сильными руками, и целовал бы ее нежно и горячо, как мог бы целовать сказочный принц, и ласкал бы ее, и женщина от этого ощущала бы себя как самая прекрасная и желанная принцесса на всем белом свете.

Однако Лидия Гренвилл не принцесса, а Вир Эйнсвуд не сказочный принц.

С этой мыслью она вышла и, уже закрыв за собой дверь, чуть слышно произнесла:

– Извини.

Через несколько минут Лидия пересекла площадь и свернула на Джеймс-стрит.

Вир был слишком зол, чтобы остаться ни с чем. Как Гренвилл ехидно напомнила ему, на Ковент-Гарден полно шлюх, и, если он не получил того, что хотел от нее, ничто не мешает ему получить то же самое от кого-нибудь еще.

Перед его мысленным взором вновь возникла она со всеми своими соблазнительными формами. Образ этот так же неожиданно исчез, как появился. Однако в душе остались какие-то неприятные и непонятные ему ощущения.

В конце концов, Вир свирепо ругнулся и устремился вслед за Лидией.

Увидел он ее на Харт-стрит, примерно на полпути к Лонг Акр-стрит, и, быстро догнав, подошел сбоку.

– У меня нет времени развлекать тебя, Эйнсвуд, – сказала она, окинув его презрительным взглядом. – Я очень занята. Почему бы тебе не пойти в пантомиму, или на петушиные бои, или… Ну еще куда-нибудь, где интересно людям с такими запросами?

В этот момент какой-то прохожий остановился и уставился на ее лодыжки.

Вир поймал ее руку и просунул под свой согнутый локоть.

– Я узнал тебя, Гренвилл, практически с самого начала, – признался он.

– Это ты сейчас так говоришь, – ответила она. – Однако мы оба знаем: ты никогда бы не стал… не стал бы делать… этого, если бы понял, что с тобой чумная и привязчивая как репей Гренвилл, а не смазливая сговорчивая потаскушка.

– В тебе говорит самомнение, – возразил Вир. – Решила, что замаскировалась до неузнаваемости, и не веришь в разоблачение.

Лидия бросила на него несколько коротких пронзающих взглядов.

– Значит, ты притворялся пьяным, – констатировала она с осуждением. – Тогда еще хуже. Если ты узнал меня, у тебя могла быть только одна причина, чтобы… чтобы…

– Для этого всегда имеется только одна причина.

– Месть, – продолжила Лидия за него. – Ты затаил обиду на меня за то, что произошло на аллее две недели назад.

– Ты бы посмотрела на себя со стороны, – парировал Эйнсвуд. – Едва одета! Какая еще нужна причина мужчине, чтобы подойти к такой женщине?

– У тебя была, – ответила Лидия. – Ты ненавидишь меня.

– Не льсти себе, – хмуро посмотрел на нее он. – Ты всего лишь немного раздражаешь меня.

Она дразнила его, возбуждала и не давала покоя… И заставила остановиться как раз тогда, когда им обоим было так хорошо.

Хуже того, Лидия заставила его усомниться в ней.

А если она просто не знала, что надо делать?

Вир и представить себе не мог, что ни один мужчина еще не прикасался к ней. По крайней мере так…

В любом случае он должен узнать. Ведь если Вир поймет, что Гренвилл действительно до такой степени неопытна, то оставит свои попытки.

Его не интересуют девственницы. У него не было ни одной и, скорее всего, никогда не будет. Причем это даже не связано с принципами морали. Просто с девственницами много возни, а награда ничтожна. С каждой из своих женщин Эйнсвуд спал лишь однажды, а затем забывал о ней. Так зачем же попусту тратить время. Он не из тех мужчин, для которых высшее наслаждение – завоевать женщину. Ему совсем неинтересно тратить время на ее обучение.

Получается, существует единственный путь покончить с этой свалившейся на нее проблемой раз и навсегда – самый прямой.

Вир стиснул зубы, чуть сильнее прижал ее руку к своей и спросил:

– Ты девственница, да?

– Я полагала, это очевидно, – ответила Лидия, гордо вскинув подбородок.

Однако Вир почему-то сразу подумал, что она при этом покраснела. Он был почти уверен в этом, хотя в сумерках не мог как следует разглядеть ее лицо. Вир даже хотел дотронуться до ее щеки и убедиться, что она горячая.

И тут же вспомнилось, как волшебно нежна ее кожа, как она вздрагивала при его прикосновениях. Сердце вновь пронзила кинжальная боль.

Это просто похоть, сказал он себе. То, что он чувствует, называется мужским желанием, вполне естественным. Ведь она красива и хорошо сложена. И так приятно было прижать ладони к ее возбужденным грудям, недаром он так долго мечтал об этом. А какой мягкой и податливой вдруг сделалась она, когда обвила его своими теплыми нежными руками… Забыв, кстати, о стеснительности в тот счастливый момент.

Впрочем, понятие «стыдливость» не очень увязывается с женщиной, которая разгуливает полуобнаженной по лондонским улицам, будто это Колизей, а она главная возница римского цезаря. Странно говорить о застенчивости женщины, которая забирается в чужую квартиру по стене дома, бросается в темной аллее на мужчину и наносит удары стеком с точностью профессионального игрока в крикет.

Стыдливость и она?

Девственность и она?

Чудовищная несовместимость. Сумасшествие какое-то!

– Я шокировала тебя? – спросила Лидия. – Смотрю, ты даже дар речи потерял.

Так оно, пожалуй, и было. Оказывается, они уже дошли до Лонг Акр-стрит. Только сейчас он понял и то, что сжимает ее руку с такой силой, что могут остаться синяки.

Вир разжал пальцы.

Лидия, не останавливаясь, пошла дальше, на ходу поправляя блузу, правда, без особого успеха. Несмотря на все старания, вырез едва прикрывал ее соски, и она еще сильнее натянула на грудь шаль.

Затем Лидия остановилась, сунула пальцы в рот и свистнула так пронзительно, что у Вира заложило уши.

В ответ на этот сигнал к ним поехала стоявшая неподалеку карета.

– Я наняла извозчика на весь вечер, – пояснила она потирающему уши Виру. Я понимала, что выгляжу как проститутка и что в таком наряде будет безопаснее ехать, чем ходить пешком. Что бы ты там ни думал, я стараюсь избегать проблем. Тебя я увидела, когда, направляясь сюда, уже прошла Ковент-Гарден. А на рынок свернула только потому, что хотела избежать встречи с тобой. А получилось…

– И два шага могут оказаться слишком большим расстоянием для женщины, если ее никто не сопровождает, особенно в этом районе после наступления темноты, – сказал Вир. – Тебе следовало взять кого-нибудь, чтобы исполнять роль быка-охранника. Кого-нибудь из парней, с которыми ты работаешь, например. Уверен, что среди них найдется хотя бы один достаточно здоровый или страшный на вид, для того чтобы отпугивать здешних любителей клубнички.

– Быка-охранника… – произнесла Лидия, явно задумавшись о чем-то своем. – Крупного, способного напугать своим видом парня, имеешь в виду. Похоже, это действительно то, что мне надо.

Вир кивнул.

Карета подъехала и остановилась у края тротуара рядом с ними, но Лидия, казалось, этого даже не заметила. Она смотрела на Вира, оглядывая его с головы до ног, будто знаток лошадей потенциальную покупку на аукционе «Таттерсолл».

– Знаешь, Эйнсвуд, возможно, ты и прав, – отрешенно произнесла Лидия.

Это неожиданное признание напомнило ему ее слова о том, что у нее был очень серьезный повод одеться таким странным образом. Однако какое ему дело до всего этого? Вир дал ей вполне уместный совет, она практически согласилась с ним. Особого смысла продолжать разговор не было.

– Счастливо оставаться, Гренвилл, – твердо сказал он. – Удачи тебе!

Вир повернулся, чтобы уйти, но Лидия остановила, схватив его за предплечье.

– Я хочу сделать тебе предложение, – заявила она.

– Твоя кврета, кажется, уже заждалась, – напомнил он безразлично.

– Он подождет, – заверила Лидия. – Я оплатила всю ночь.

– Но меня-то купить невозможно ни на какое время.

Эйнсвуд отстранил ее руку осторожно, но как-то брезгливо.

Лидия пожала плечами, отчего ее шаль сползла вниз, обнажив белое плечо и грудь, частично прикрытую сборками ярко-красной материи.

– Что ж, поступай как знаешь, – тихо произнесла она. – Молить о помощи не буду. Да и неправильно, наверное, было бы с моей стороны просить тебя о чем-то после того, что произошло. Намечаемое предприятие слишком опасно для тебя.

Лидия повернулась и пошла к карете. Подойдя к кучеру, она что-то тихо сказала ему. При этом Лидия слегка наклонилась, отчего шаль сползла с плеча еще ниже.

Вир про себя выругался.

Он понимал, что им пытаются манипулировать. Не случайно она показала кусочек обнаженной кожи, а тем более произнесла магические слова «Слишком опасно». Любому, кто хоть чуть-чуть знал Вира, было известно: на подобный вызов он не может не ответить. Очевидно, что она ожидает, что он побежит за ней.

Что ж, если она рассчитывает, что может возбудить в нем энтузиазм и вовлечь в свои дела с помощью такого старого как мир трюка, как этот, то…

…она права, черт ее возьми!

Вир подошел к ней, открыл дверцу кареты, помог ей забраться, подтолкнув в зад, и запрыгнул следом.

– Так будет лучше, – сказал он, усаживаясь на сиденье рядом с ней. – Чем опаснее, тем лучше, провались все в преисподнюю!

Глава 8

Лидия выдала ему сокращенную версию легенды мисс Прайс, начав с нападения и ограбления на постоялом дворе и закончив тем, что стало известно этим вечером. О том, кто такая Тамсин, равно как о прежней воровской карьере Елены, она рассказывать не стала. Сообщила только, что привлечет еще кого-нибудь, если Эйнсвуд не захочет участвовать в реализации плана ограбления логовища убийц, кромсающих лица своих жертв, которых не то до этого, не то после душат.

Его светлость только покрякивал.

В течение всего ее рассказа он сидел молча, сложив руки в замок, никак не комментируя услышанное. Даже, когда Лидия закончила и посмотрела на него в ожидании вопросов, которых у него наверняка было много, он не произнес ни слова.

– Мы почти приехали, – сказала, выглянув в окно, Лидия. – Может, тебе стоит осмотреть место, прежде чем окончательно ввязаться.

– Я знаю этот район, – ответил Вир. – Слишком респектабельно для Коралии Бриз. Честно сказать, поражен, что она поселилась здесь. Товар, которым она торгует, отнюдь не высшего сорта. Гораздо ниже уровня мисс Мартин. – Он бросил быстрый взгляд на Лидию. – Позволю, однако, заметить, что при выборе задушевных подруг ты руководствуешься довольно оригинальными критериями. Одна – высокооплачиваемая шлюха. Другая чуть ли не школьница. С последней, я имею в виду мисс Прайс, ты знакома всего несколько недель и тем не менее готова рискнуть головой, чтобы разыскать ее побрякушки.

– Дело прежде всего в сентиментальности, – ответствовала Лидия. – Тебе не понять.

– А я и понимать не хочу, – сказал Вир. – Женщины вечно мучают себе то из-за одной тривиальной вещи, то из-за другой. Ты можешь понимать все, что хочешь. А я, пожалуй, подумаю о более практических вещах, о том, как проникнуть в апартаменты, например, а потом покинуть их так, чтобы нас не заметили. В противном случае мне, возможно, придется кого-нибудь убить, и Джейнес будет меня пилить за это целый день. У него всегда портится настроение, когда я прихожу домой в испачканной кровью одежде.

– Кто такой Джейнес? – спросила Лидия, с готовностью принимая новое направление разговора.

– Мой камердинер.

Она повернулась, чтобы повнимательнее разглядеть его.

Густые темные волосы Вира выглядели так, будто их причесал граблями пьяный садовник. Узел помятого шейного платка был развязан, на жилете отсутствовали пуговицы, а из-под пояса брюк торчал угол рубашки.

Лидия не сомневалась: вина за этот беспорядок лежит и на ней, но надеялась, что не полностью. Она не помнила, например, как что-то расстегивала или развязывала. Или ее подводит память точно так же, как подвели рассудительность и самоконтроль?

– Твоего камердинера следует повесить, – заявила Лидия. – Он должен был подумать хотя бы о твоем титуле, прежде чем выпускать тебя из дома в таком ужасном виде.

– Тебе хорошо говорить, – промямлил Вир. – Хорошо уж, что все положенные предметы одежды на мне, и на том спасибо.

Он даже не попытался осмотреть свой костюм. И даже не шевельнул пальцем, чтобы застегнуться, заправить рубашку или перевязать шейный платок.

Лидия же с силой прижала руки к коленям, чтобы не сделать все это за него.

– Но ведь ты – герцог Эйнсвуд, – напомнила она.

– Однако лично я в этом ни черта не виноват, не так ли?

Он отвернулся к окну.

– Нравится тебе это или нет, но ты тот, кто ты есть, – продолжила Лидия. – И как герцог Эйнсвуд ты представляешь нечто большее, чем собственную личность: знатный род, корни которого уходят в века.

– Если мне потребуется лекция об обязанностях, которые накладывает на меня титул, я могу поехать домой и выслушать проповедь Джейнеса, – парировал Вир, продолжая рассматривать пейзаж за окном. – Мы где-то в районе Фрэнсис-стрит. Пожалуй, мне лучше выйти здесь одному и ознакомиться с окрестностями интересующего нас дома. Ты слишком приметна.

– Надеюсь, ты не собираешься предпринимать что-либо самостоятельно, – сказала Лидия, видя, что он открывает дверцу кареты. – Чтобы все получилось, необходим четкий план. Мы не знаем, сколько там сегодня людей, и тебе не следует соваться туда, не имея представления о…

– Говорил котлу горшок, больно черен ты дружок, – процитировал Вир поговорку. – Я знаю, что я делаю, Гренвилл. Не переживай.

Он толчком открыл дверь и вышел.

В день, назначенный для совершения противозаконного деяния, Лидия проснулась очень поздно.

Частично это было связано с поздним возращением домой из-за затянувшегося более чем на час спора с Эйнсвудом. Вернувшись после рекогносцировки места будущего преступления, он выдвинул глупейшее предложение вовлечь в него камердинера, который ничего не знал и не понимал, а ее непосредственное участие в противоправных действиях не принимать. Потребовалась уйма времени и энергии, чтобы убедить его отказаться от этого безумия и приступить наконец к разработке конкретного плана ограбления.

В результате Лидия смогла добраться до постели только около трех часов утра. По идее, она должна была немедленно заснуть, поскольку они все хорошо обдумали. План, который они в конце концов выработали, был простым и четким. Более того, Лидия была уверена: осуществить его с Эйнсвудом будет менее рискованно, чем с Еленой.

Спокойнее было и для совести Лидии. Не надо было просить Елену ставить на карту свое благополучие ради незнакомой девушки, не говоря уж о том, что на самом деле речь шла о риске для здоровья и даже жизни. С Эйнсвудом все было проще. Он постоянно подвергал себя опасности и мог, не задумываясь, рискнуть головой ради выигрыша в обычном пари.

Бодрствовала Лидия не из-за укоров совести или сомнений по поводу плана действий. Растревожили ее не мысли об опасностях предстоящей ночи, а образы, навеянные уже случившимся: сильные мужские руки, заставляющие расслабиться ее окаменевшее тело; долгие глубокие поцелуи, от которых легко лишиться рассудка; скользившие по ее коже большие нежные ладони, которые лишали ее воли и заставляли думать только о том, чтобы это продолжалось вечно.

Лидия пыталась угомонить чертенка, говоря себе, что только самоубийца может мечтать о связи с таким распутником. Да она сама себя перестанет уважать, если ляжет в постель с мужчиной, который ее совершенно не уважает. Более того, она вообще лишится уважения, поскольку, если такое произойдет, об этом узнают все.

Лидия напомнила себе, и как много может потерять. Даже самые свободомыслящие из ее читателей с полным на то основанием начнут сомневаться в способности к рассудительному анализу женщины, выбравшей в качестве любовника самого известного в Англии дебошира. Она мгновенно лишится необходимого в избранной профессии влияния, а жертвовать такими вещами может только сумасшедшая.

В общем, когда Лидия наконец задремала, новый день уже занялся, а к завтраку она вышла после полудня.

Тамсин, которая к моменту ее возвращения спала, уже давно встала. Она вошла в столовую вскоре после того, как Лидия села за стол, и, как только та сделала первый глоток кофе, Тамсин начала допрос.

– Следовало разбудить меня, когда ты пришла, – сказала девушка ворчливо. – Я отгоняла сон, но совершила ошибку – взяла почитать том блэкстоуновских комментариев, а оказалось, что он действует лучше всякого снотворного. Из-за чего мадам Ифрита просила тебя прийти так срочно? Что она рассказала?

– Ей стали известны кое-какие проделки Белвезера, – ответила Лидия. – Если это подтвердится, следующий номер «Аргуса» выйдет с великолепным материалом, разоблачающим нашего главного конкурента. Сегодня ночью я выясню, насколько правдива ее информация.

Нет, Тамсин не должна знать правду. Начнет суетиться, как вчера Эйнсвуд, и только помешает делу. Что еще хуже, предстоящую ночь она проведет в ужасном волнении.

Не желая уж совсем обманывать Тамсин, Лидия честно рассказала о встрече с Эйнсвудом, лишь немного отредактировав изложение событий. Она не упомянула запланированную незаконную акцию, однако не стала опускать эпизод с горячими объятиями в темном коридоре одного из домов на площади. Собственно, это был единственный способ оградить Тамсин от ненужных переживаний. А ради этого можно было и притвориться чуть-чуть более глупой.

– Только, пожалуйста, не спрашивай, куда делись мои мозги, – попросила Лидия, закончив рассказ, – я сама уже сто раз задавала себе этот вопрос.

Лидия попыталась поесть, но только размазала пищу по тарелке. «Похоже, – подумала она, – что потерян не только разум, но и аппетит».

– Это совершенно не похоже на Эйнсвуда, – заметила Тамсин, с недовольным видом посмотрев на отвергнутый завтрак. – Два благородных поступка за один день: сначала на Экзетер-стрит, а потом с той цветочницей. И оба в твоем присутствии.

– Три благородных поступка, – поправила Лидия. – Эйнсвуд остановился, когда я его об этом попросила. Такое тоже заслуживает упоминания. Не уверена, что смогла бы сопротивляться фантазиям, рожденным моим помрачившимся рассудком, не остановись он.

– Может, внутри его живет очень хороший человек и эта внутренняя сущность рвется наружу, – высказала предположение Тамсин.

– Если это так, то хороший парень постоянно оказывается на лопатках в этой борьбе. – Лидия снова наполнила чашечку кофе и стала пить мелкими глотками. – Ты успела вчера вечером просмотреть те книги и заметки, что я оставила на столе?

– Да. Это все так печально, особенно похороны маленького мальчика, который умер от дифтерии, причем всего через шесть месяцев после своего папы.

Отец мальчика, пятый герцог, умер, как помнила Лидия, от ран, полученных в результате крушения кареты.

– Этот герцог назначил Эйнсвуда опекуном своих троих детей, – сказала она. – Как ты думаешь, что заставило пятого герцога оставить своих детей на попечение первого развратника Англии?

– Возможно, пятый герцог знал того хорошего парня, которого никто не видит.

Лидия поставила чашечку на стол.

– А возможно, я ищу повод для оправдания, а сама не устояла перед красивым лицом, мощным телосложением и опытом профессионального соблазнителя.

– Не думаю, что ты должна искать повод для оправдания моих оценок, – сказала Тамсин. – Я не стану думать о тебе плохо, если ты переспишь с ним. – Ее карие глаза озорно блеснули под очками. – Наоборот, мне будет очень интересно, если ты все расскажешь об этом. И тебе совсем ни к чему притворяться.

Лидия попыталась изобразить удивленный строгий взгляд, но предательски задергавшиеся губы испортили эффект. Сопротивляться рвущемуся наружу смеху она не стала и громко расхохоталась. Тамсин тоже рассмеялась.

Лидия подумала, что ей очень повезло с Тамсин. Всего несколько слов этой милой девушки – и плохого настроения как не бывало. Причем Лидия заметила это не в первый раз. И поговорить с Тамсин можно обо всем на свете. Она быстро соображает, обладает хорошим чувством юмора и добрым сердцем.

Родители девушки не понимали этого. Отец отстранился от нее, а мать фактически заставила ее уйти, хотя жить с ней было очень легко. Тамсин ничего не требовала. Когда в самом начале она просила помочь ей устроиться на работу, то буквально трепетала, преодолевая стеснительность. Она всегда была готова чем-то помочь и никогда не жаловалась на то, что ей приходится проводить долгие часы в одиночестве, пока Лидия работает. К выполнению полученных от Лидии заданий, даже самых скучных – по поиску информации в различных источниках, она относилась как к увлекательному приключению. Служанки ее любили. Сьюзен еще сильнее.

В общем, хотя Лидия давно приучила себя не доверяться проведению, она считала свою компаньонку настоящим подарком судьбы. И этим вечером, напомнила Лидия себе, у нее, если все получится, появится возможность сделать небольшой, но очень приятный подарок Тамсин.

Она поднялась и ласково потрепала волосы девушки.

– Ты почти ничего не съела, – сказала та. – Но, по крайней мере, повеселела. Хотелось бы, чтобы так же легко можно было поднять настроение Сьюзен.

Только сейчас Лидия заметила: собака, вопреки обыкновению, не пыталась проникнуть в столовую, прикидываясь, что вот-вот умрет от голода.

– Сьюзен отказалась от завтрака, – стала рассказывать Тамсин, – и потащила меня на улицу в сторону Сохо. Но через три минуты, после того как мы дошли до площади, она потащила меня назад домой. Гулять она не хочет. Пошла в сад и лежит там, опустив голову на передние лапы. Я принесла ее мячик и попыталась развеселить ее. Но Сьюзен не обратила на меня ни малейшего внимания. С тростью она тоже не захотела играть. Я как раз искала ее «живую» утку.

У Сьюзен имелось несколько игрушек. Но самой любимой была обгрызенная деревянная утка, которую партнеры по игре могли заставлять двигаться с помощью привязанной к ней потрепанной веревки.

Впрочем Лидия знала, что, если собака сильно огорчена чем-то, а похоже, сейчас она была именно в таком состоянии, утка ее не развеселит.

– Либо съела что-то неподходящее, заблудившегося пекинеса например, либо сильно обижена, – сказала Лидия. – Выйду-ка я, пожалуй, и посмотрю, что с ней.

Лидия встала из-за стола и направилась к лестнице, ведущей в заднюю часть дома. Однако не успела она сделать несколько шагов, как сзади послышалось топанье лап. Распахнулась дверь, и из нее пулей вылетела Сьюзен. Явно ничего не видя, кроме хозяйки, она прыгнула на нее. Лидия с трудом устояла на ногах.

В этот момент у центрального входа раздался звон молоточка, из комнаты слуг появилась Бесс и быстро пошла открывать дверь.

Лидия, восстановив наконец равновесие, вынуждена была поспешно двинуться в ту же сторону вслед за возбужденной собакой.

– Ко мне, Сьюзен! – отдала она команду.

Реакции не последовало. Мастифиха рванулась вперед и врезалась в спину Бесс. Та покачнулась и, чтобы не упасть, схватилась за дверную ручку. Дверь открылась. Сьюзен перепрыгнула через Лидию, отпихнув в сторону служанку, и налетела на стоявшего на пороге мужчину. Лидия увидела, как под весом собаки он отпрянул назад, и как раз в этот момент обо что-то споткнулась.

Падая, Лидия разглядела лежащую на боку деревянную утку, затем перед глазами мелькнул стремительно приближающийся дверной проем. Однако за мгновение до соприкосновения с полом она ощутила резкий рывок вверх и уткнулась лицом в твердую широкую грудь.

– Чума на твою голову! Будешь ты когда-нибудь смотреть под ноги? – раздался над ее закружившейся головой хорошо знакомый голос.

Лидия посмотрела вверх… в смеющиеся зеленые глаза герцога Эйнсвуда.

Через четверть часа Лидия сидела в своем кабинете, наблюдая, как его светлость осматривает ее книги и мебель. Делал он это с тщательностью брокера, пришедшего оценить описываемое за долги имущество.

Трент, это его у двери чуть не сбила с ног собака, Тамсин и Сьюзен отправились в Сохо. Погулять им настоятельно посоветовал Эйнсвуд.

– О, «Жизнь в Лондоне» Пирса Эгана! – воскликнул Вир, снимая с полки книгу. – Одно из моих любимых произведений. Наверное, из нее ты узнала, что аристократ подлежит суду собственной совести?

– Я жду не дождусь, когда узнаю, с какой стати ты приперся ко мне домой, – раздраженно сказала Лидия. – Я же обещала заехать за тобой в девять вечера. Хочешь, чтобы весь мир узнал о том, что мы знакомы?

– Мир узнал об этом месяц назад. Весь мир был свидетелем того, как мы представились друг другу, – заявил Вир, не отрывая глаз от книги. – Ты в самом деле считаешь, что следует привлечь Крукшанка[9] для иллюстрации твоих произведений? Парвис излишне подражает Хогарту[10], а тебе нужен озорной стиль Крукшанка.

– Мне нужно знать, почему ты расхаживаешь здесь, как по своему собственному дому… и зачем привел с собой Трента?

– Он нужен, чтобы исключить вмешательство мисс Прайс, – ответствовал Вир, переворачивая страницу. – Трент займет ее, попросив помощи в разгадывании загадки Карла Второго, и это отвлечет ее от размышлений по поводу моего неожиданного визита.

– Ты мог устроить это, вообще никуда не заезжая, – заметила Лидия.

Вир закрыл книгу и вернул ее на полку. Затем повернулся к ней и осмотрел с ног до головы.

Лидия почувствовала покалывание в задней части шеи, а потом горячие иголочки побежали в разные стороны. Ее взгляд замер на его руках. Страстное желание, которое они пробудили в ней вчера вечером, вновь ожило и волной прокатилось по ее телу. Чтобы не броситься к нему, она заставила себя сделать шаг назад и заняла руки наведением порядка на письменном столе.

Лидия впервые пожалела, что еще в школе не испытала девичьей безрассудной любви, как ее подруги. Будь у нее такой опыт, она бы давно знала о существовании подобных ощущений и научилась бы сдерживать их.

– Я посоветовал Тренту пригласить мисс Прайс сегодня вечером в театр, – сообщил Вир.

Это сразу вернуло ее к действительности. Голова быстро заработала.

Трент. Тамсин. В театр. Вместе. Необходимо придумать какое-то возражение.

– Джейнес не сможет обыграть его на бильярде, – отвлек ее от размышлений голос Эйнсвуда. – А я не могу оставить Трента наедине с его собственными проектами. Я посвятил его в наш заговор…

– В наш…

– …но от одной мысли о перспективе иметь Трента в качестве помощника, с его уникальной способностью опрокидывать и ломать все, что попадется под руку, входить не в те двери, натыкаться на ножи и, возможно, ловить пули, волосы встают дыбом.

– Если он такой мастер привлекать неприятности, то какого черта ты его держишь возле себя? – спросила Лидия, стараясь отогнать дурацкие образы, вызванные словами Эйнсвуда, и повернуть мысли в нужное направление.

– Трент развлекает меня.

Эйнсвуд направился к очагу. В принципе кабинет был недостаточно просторным, чтобы расхаживать по нему. Однако для демонстрации легкости и атлетической грации, с которой он двигался, а также безукоризненного кроя и элегантности костюма, облегающего его мускулистую фигуру, места вполне хватало.

Лидия могла бы наблюдать за всем этим равнодушно, не будь он так красив. Убеждая себя в этом, она решила, что это внушительные размеры и мощь его фигуры… притягивают ее внимание. Сознание, помимо ее воли, фиксировало излучаемую всем его видом силу и то, как легко и непринужденно Эйнсвуд этой силой пользуется. Вчера вечером он с такой поразительной легкостью нес ее на руках, что она почувствовала себя маленькой девочкой, которую укачивают перед сном.

Подобных ощущений Лидия не испытывала даже тогда, когда на самом деле была маленькой девочкой.

Сейчас в его присутствии она опять чувствовала себя странно и глупо, будто возомнившая себя безумно влюбленной девочка-подросток. Оставалось только надеяться, что внешне это не проявляется. Лидия перевела взгляд с Эйнсвуда на свои руки.

Однако низкий грудной голос вновь заставил посмотреть в его сторону.

Эйнсвуд стоял, опершись локтями о каминную доску и положив подбородок на сложенные в чашу ладони. Зеленые глаза смотрели прямо на нее.

– Тебе не стоит беспокоиться, – произнес он. – Я сказал Тренту, что ты попросила помочь в сложном редакционном задании весьма конфиденциального характера. Объяснил, что сводить мисс Прайс в театр ему нужно для того, чтобы избежать лишних подозрений. Чьих подозрений, в отношении кого и почему от них избавит поход в театр, он не спрашивал. – В зеленых глазах вдруг заплясали два бесенка-близнеца. – Парень, который может представить девушку, совершившую побег из подземной темницы с помощью заточенной о камни ложки, способен сам выдумать объяснение чему угодно. Поэтому я и оставил это ему.

– Ложки? – переспросила она, недоверчиво моргая. – Из подземной темницы?

– Я о Миранде из «Фиванской розы». Трент считает, что она спасется именно таким образом.

На Лидию это сообщение подействовало как холодный душ. Миранда! Черт бы их всех с ней побрал! Лидия быстро осмотрела стол. Нет. К счастью, она не оставила на нем рукопись. Впрочем, если и оставила, Тамсин надлежало надежно спрятать ее. Она была посвящена в эту тайну. Лидия таким образом наглядно продемонстрировала свое полное доверие. Кроме того, это было куда надежнее, чем пытаться скрывать секрет от живущей в доме сообразительной молодой девушки с помощью уверток и уловок.

Тамсин убрала также «Хронику» и «Дворянский альманах Дебре». Однако заметки Лидии и лист бумаги, на котором она начала рисовать семейное древо рода Мэллори, лежали посреди стола. Лидия незаметно сунула их под лежащий рядом номер «Эдинбургского обозрения».

– Надеюсь, ты не вонзишь в меня за это нож для заточки перьев, правда? – спросил Эйнсвуд. – Я же не собираюсь выходить из игры. А ты все равно, как я понимаю, собираешься сделать девушке сюрприз сегодня. Что касается конфиденциального задания, уверен: ты его уже придумала.

– Да, конечно, – ответила Лидия, слегка подвинувшись и полуприсев на край стола так, чтобы загородить «Эдинбургское обозрение». – Я хочу раскопать нечто грязное, касающееся наших литературных конкурентов. То, что Тамсин как-то свяжет это с нашей историей, совершенно исключено. А чем я занималась в действительности, она не узнает никогда.

– Так что же тебя настораживает в моей затее?

Вир отошел от камина и приблизился к письменному столу. Лидия осталась на прежнем месте.

– Подозреваю, тебе не приходило в голову, что Тамсин может просто ответить отказом на приглашение Трента.

– Как я слышал, вчерашняя встреча была очень интересной для них обоих. – Говоря это, Вир обошел угол стола и остановился всего в шаге от Лидии. – Похоже, Тамсин способна поразительно долго выдерживать ерунду, которую несет Трент. – Не исключено, – добавил он, наклонив голову и понизив голос, – она увлеклась им.

Лидия почувствовала его дыхание на своем лице и тут же вновь почти физически ощутила приятную тяжесть и ласковую силу его рук.

Но это было не все. Ей ужасно захотелось ухватиться руками за безукоризненно чистый шейный платок Вира и притянуть его лицо как можно ближе к себе.

– Я очень сомневаюсь в этом, – сказала Лидия. – Тамсин… – и осеклась, только сейчас осознав, что, в отличие от их предыдущих встреч, его шейный платок был накрахмален и имел четкий, правильно затянутый узел. Более того, на его одежде она не заметила ни одного пятнышка или складочки.

– Боже правый, Эйнсвуд, – воскликнула Лидия, – что с тобой случилось? – Лидия с интересом посмотрела на его голову. – И волосы причесаны… – Ее взгляд скользнул вниз. – Ты явно не спал в своей одежде сегодня.

– Мне казалось, мы обсуждали мисс Прайс и Трента, – пожал Вир широкими плечами, – а не мое ночное облачение.

– Я просто подумала, что ты, последовав моему совету, повесил своего лакея и нашел достойную замену, – парировала Лидия, не желая отходить от предложенной ею темы.

– Я не стал его вешать. – Он наклонился к ней еще ближе, так, что она различила запах дорогого мыла и хорошего одеколона.

– И пахнет от тебя приемлемо, – продолжила Лидия, запрокидывая назад голову. – Что случилось?

– Я сказал ему, что тебя не устраивает моя манера одеваться, – явно сдерживая себя, ответил Эйнсвуд, опуская свои большие ладони на стол рядом с ее руками. – Сказал, что моя жизнь может пойти под откос из-за несвежей, помятой или некрасивой одежды.

Лидия вдохнула и закрыла глаза.

– Напоминает сосновый лес… – пробормотала она, – как-то отдаленно… будто порыв ветра принес этот аромат и улетел.

Когда Лидия через мгновение открыла глаза, его губы были в дюйме от ее рта.

Вир отпрянул, так и не приблизившись окончательно, и принялся стряхивать невидимые пылинки с рукава.

– Я расскажу ему, что его старания изменили твой настрой и привели тебя в поэтическое расположение духа. Расскажу, что ты даже признала бесполезность нашей интеллектуальной дискуссии. Ты перестала возражать против организованного мной свидания Трента и твоей подруги, а это само по себе чудо. Можно сказать, невиданное. По крайней мере, до этого вечера.

Эйнсвуд повернулся и пошел к двери.

– Это все? – спросила Лидия. – Ты пришел для того… для того, чтобы рассказать о своих планах относительно Трента?

– Да, – буркнул Вир, не останавливаясь и не оглядываясь.

Еще через несколько секунд она услышала, как хлопнула дверь.

Гренвилл тщательно уложила густые золотистые волосы под поношенную кепку и натянула брюки. Прическа и одежда были тщательно продуманы. Как она пообещала Виру, на ней не будет ни юбок, ни любой другой одежды с болтающимися краями, которыми можно за что-то зацепиться или что-нибудь опрокинуть. Она пойдет в заправленной в брюки темной мужской рубашке и коротком пальто.

Пальто доходило ей только до талии, а купленные в магазине ношенной одежды брюки были сшиты из чрезвычайно тонкой ткани и очень плотно облегали ее ноги и бедра. Вир, увидев ее в таком наряде, почувствовал сильное возбуждение.

Крайне некстати в такой момент.

«Думай только о деле!» – в очередной раз приказал он себе, когда Лидия оттолкнулась ногами от его рук и влезла на крышу уличного туалета, стоявшего на заднем дворе дома Коралии.

Вир поправил платок с позволяющими видеть и дышать прорезями, который, так же как и косынка Лидии, был обвязан вокруг головы, закрывая лицо, и полез вслед за ней. С туалета можно было легко перелезть на крышу задней пристройки дома, а по ней добраться до выступа под окном Коралии. Окно было закрыто, но не заперто на засов, поэтому Вир рассчитывал легко справиться с ним с помощью своего складного ножа.

Коралия ушла уже довольно давно, а месторасположение других находившихся в доме людей Вир определил за минуту до начала операции. Пара слуг находилась в полуподвальном помещении, и они вряд ли могли услышать шум, производимый на крыше Виром и Лидией. Тем не менее, он еще раз убедился: слуги остались на прежнем месте.

Гренвилл, подползшая к краю крыши чуть раньше его, свесила длинные ноги и встала на внешний подоконник.

– Что-то вроде светлой кладовой или гардеробной, – чуть слышно пробормотала Лидия. – Судя по всему, ею практически не пользуются.

В последнем не было ничего удивительного. Коралия больше времени проводила на Фрэнсис-стрит, чем в этом доме.

Виру помещение напомнило кабинет Гренвилл. Расположенное в задней части дома и такое же тесное, с таким же маленьким окошком, куда едва проникал дневной свет, и миниатюрным камином. Только у Лидии стояли стол и стул, а вдоль всех стен располагались полки с книгами. Кстати, очень опасное помещение, если в нем что-то загорится.

Однако там Вир о возможном пожаре не думал. Его сразу начало раздражать ее настроение. В глазах Лидии то и дело вспыхивало какое-то веселое удивление. Это выглядело так, будто его чистые, тщательно уложенные волосы и безукоризненно выглаженная одежда были чем-то необычным в этом мире и до комичности несуразным. Но Виру лично было не до смеха. Он с трудом скрывал досаду. Вир ощущал себя школьником, решившим в воскресенье произвести впечатление на объект своей юношеской влюбленности и нарядившимся для этого в самое лучшее.

Тем не менее это было еще не худшим из предстоящих испытаний. Очень скоро Вир обнаружил, что пара ярко-голубых глаз способна пронзить сердце мужчины и раскалить его чувственность до опасного предела. Тогда, опасаясь потерять контроль над собой, он и поспешил уйти.

Но из-за этой спешки Вир забыл рассказать сообщнице еще об одном изменении, внесенном им в их план. Не сомневаясь, что за его неожиданное появление возле двери служебного помещения она может отплатить ему очередным грязным трюком, Вир вознамерился приехать в половине восьмого в своей карете и усадить в нее строптивицу, если потребуется насильно.

Сама Лидия собиралась взять первого попавшегося кэбмена. Она считала это лучшим способом маскировки. То, что Вир приехал за ней в одной из своих карет, на дверце которой красовался всем известный сдвоенный крест – герб герцогов Эйнсвудов, было, по ее мнению, более чем глупо.

Сейчас, осторожно пересекая маленькую комнату, Вир подумал, что Лидия, похоже, действительно считает его умственно отсталым.

Можно подумать, ее собственные решения непогрешимы.

Между тем до нее почему-то не доходит, что дом Коралии расположен в нескольких кварталах от площади Сохо, а значит, ему гораздо проще было заехать за партнершей по дороге к месту преступления, чем пожаловать туда одному и ждать, явится Лидия или по какой-то причине передумает.

Говорить ей об этом было бессмысленно: она слышала, в лучшем случае, одно из двадцати сказанных им слов. По крайней мере, во время разговора в ее кабинете было именно так. Лидия увлеченно наблюдала за каждым его движением. Он чувствовал себя будто под микроскопом.

За свою беспутную жизнь Вир раздевал глазами бесчисленное множество женщин и никогда не испытывал при этом никакого неудобства. Странно, что сегодня ему вдруг сделалось стыдно, когда Лидия разглядывала его, словно безукоризненно сшитый костюм был прозрачным.

Надо признать, что его мужской орган начал шевелиться и готовиться к действиям, особенно когда ее взгляд делался мечтательным, а речь становилась менее прозаической, и… Ну а потом, как и ожидалось, его голова перестала соображать, и все мысли ушли в этот набухший орган. Можно признать настоящим чудом то, что он не взял Лидию прямо на столе и не освободил таким образом ее голову от всяких сумасшедших заблуждений.

У самой двери Вир усилием воли отогнал назойливые мысли. Он взялся за ручку и прислушался. Никаких звуков! Он осторожно открыл дверь.

Комната, в которую она вела, освещалась одной маленькой тусклой лампой. Горящее в ней пламя отбрасывало причудливые отблески.

– Это спальня, – полушепотом сообщил Вир.

– Ты осматриваешь левую сторону, я – правую, – прошептала Лидия.

Вир проскользнул в спальню и бесшумно двинулся в сторону двери напротив. Она шла чуть позади, не отставая. Каждый внимательно, начиная от двери, осматривал свою сторону в поисках места, где могут лежать драгоценности.

В помещении царил беспорядок: повсюду валялись платья, обувь и нижнее белье. Вир видел нечто подобное регулярно, но это было в его спальне, а потому казалось привычным. Сейчас же он почувствовал себя, как в жилище распутной ведьмы: на полу один на другом лежали различные предметы женского костюма, причем неизменно черного цвета. Образовавшаяся черная полоса завершалась у кровати, где кучей были свалены сорочки, ночные рубашки, корсеты и чулки. На кровати лежало шикарное женское белье, будто только что снятое, и…

«Боже правый!» – пронеслось у него в голове.

Вир незаметно оглянулся на свою спутницу. На какой-то момент он испугался, что произнес вслух грязное ругательство, которое пришло ему в голову вслед за этим восклицанием. Но нет. Ее скрытое платком лицо даже не повернулось в его сторону. Лидия стояла на коленях, глядя в раскрытую шляпную коробку.

Вир пересек комнату и опустился на колени рядом с сообщницей.

В мерцающем свете лампы сверкали браслеты, серьги, кольца, ожерелья, цепочки и броши. Безнадежно спутавшийся клубок драгоценностей смахивал на гнездо сороки, сделанное из связанных и переплетенных между собой блестяшек.

Однако беззвучное восклицание, читавшееся в глазах Лидии Гренвилл, вызвано было, конечно, не этим сходством. Она взяла в руки какую-то вещицу, лежащую сверху переливающейся всеми цветами радуги кучи. Это была серебряная булавка. Головка ее представляла собой две искусно выточенные изогнутые человеческие фигурки. Фигурки слились в одно целое тем способом, публичная демонстрация которого была запрещена как церковью, так и государством.

Вир отобрал у нее булавку.

– Не стоит сейчас ломать над этим голову, – прошептал он. – Вещицы мисс Прайс здесь?

– Да, а также, похоже, все драгоценности, украденные в Западном полушарии. Однако отделить их друг от друга будет не проще, чем распутать гордиев узел. Коралия Бриз нанизывала кольца на цепочки и ожерелья и… В общем, каждая вещь связана с какой-нибудь другой и переплетена со всеми остальными.

Лидия отодвинулась в сторону, осмотрела кучу одежды и извлекла из нее ночную сорочку. Вернувшись, она положила сорочку на пол, вывалила на нее содержимое шляпной коробки и, свернув края спальной принадлежности мадам Бриз, связала их между собой.

– Найди мне веревку, – попросила она.

– Ты что, с ума сошла? Мы не должны забирать все. Ты сказала…

– У нас нет выбора. Не можем же мы остаться здесь на всю ночь, чтобы найти нужные нам украшения. Кстати, найди ту булавку, над которой не стоит ломать голову. Ее тоже надо положить сюда.

Лидия подняла валявшуюся рядом подвязку и связала ею узелок с драгоценностями.

Вир выплеснул свои чувства, с силой воткнув неприличную булавку в какую-то шляпу.

Лидия стала подниматься на ноги и вдруг застыла.

Он тоже услышал это: приближающиеся шаги и голоса.

Вир бросился к Лидии, толкнул вниз и запихнул под кровать. Еще несколько секунд ушло на то, чтобы, швырнув в шляпную коробку охапку платьев и юбок, затолкать ее в угол, а самому метнуться следом за Лидией. В то же мгновение дверь открылась.

Глава 9

Казалось, это никогда не кончится: матрас над ними дико сотрясался: француженка то кричала от боли, то просила еще; ее партнер примерно с такой же периодичностью то смеялся, то выкрикивал угрозы. Лидии казалось, что о чем-то смутно напоминающий голос развратника скатывается по ее телу скользкой волной, оставлявшей после себя неприятно холодный след на коже и позывы к рвоте.

Не борясь с подсознательным желанием укрыться от этого, Лидия постаралась придвинуться как можно ближе к Эйнсвуду. Если бы она могла, то вообще забилась бы под его большое сильное тело, но слишком маленький промежуток между полом и матрасом исключал реализацию этого трусливого желания. Несмотря на стройность фигуры, она время от времени ощущала прикосновения проваливающегося матраса. Особенно доставалось голове. Но это можно было и потерпеть. Лидия молилась о том, чтобы какой-нибудь из акробатических этюдов любовный игры не привел к падению одного из участников и тот не заглянул бы случайно под кровать. Было бы очень непросто оказать сопротивление в таком положении, а наличие в руках узла с драгоценностями делало это и вовсе нереальным.

Когда же они остановятся, черт их побери?

К счастью, положительный ответ на этот беззвучный крик души последовал через пару минут, которые, правда, показались вечностью. Возня на кровати стихла.

«Уходите, – молча молила Лидия. – Вы отлично развлеклись. А теперь ступайте».

Тем не менее заклинание не подействовало. Любовники решили немного поболтать в постели.

– Отличное исполнение, Аннет, – похвалил мужчина. – Однако можешь сказать своей хозяйке, что одного свидания с ее девочкой недостаточно, чтобы умиротворить меня.

Матрас дрогнул, и две мужские ноги в чулках опустились в нескольких дюймах от головы Лидии. Она почувствовала, как рука Эйнсвуда погладила ее по спине и сильнее прижала к полу.

Лидия поняла этот беззвучный сигнал: лежать, не шевелясь.

Она постаралась не двигаться, хотя мышцы начали подергиваться от напряжения. Действия мужчины, за которыми Лидия могла наблюдать из своего убежища, явно указывали на то, что он что-то ищет, примерно так же, как недавно они. Лидия едва сдержала крик, когда увидела: он поднимает с пола только что опустошенную ею шляпную коробку.

К счастью, мужчина бросил ее и схватил какую-то шляпку.

– О, да это же моя булавка для шейного платка, – сказал он. – Знаешь, как это выглядит? Как еще один болезненный удар с целью сделать мне как можно больнее. Коралия прекрасно знала, что эта вещица принадлежит мне, и лгала. Она врала, что не видела ее, когда я сказал, что оставил ее здесь. И после этого у нее хватает наглости светиться с ней на публике, украсив моей булавкой свою безвкусную шляпку.

– Я не знала, – донесся до Лидии напряженный голос девушки. – Я никогда не видела ее раньше, месье.

Ноги в чулках направились к кровати и исчезли из виду, матрас при этом дрогнул и опустился. Было очевидно, что мужчина вновь улегся в постель. Девушка пронзительно взвизгнула.

– Как тебе это нравится, Аннет? – спросил он дрожащим от удовольствия голосом. – Хочешь быть моей подушечкой для иголок на час или около того. Я знаю много интересных мест, в которые можно…

– Пожалуйста, месье. Это не я. Я не брала ее. Зачем вы делаете мне больно.

– Потому что я очень сердит, Аннет. Твоя хозяйка украла мою булавку, единственную в своем роде и стоившую кучу денег. А еще она украла, а может быть, куда-то утащила маленькую цветочницу, на которую я положил глаз. Малютки не оказалось вчера вечером на Ковент-Гарден, где она всегда продает свои цветы, а Корри там была, прохаживалась и все время улыбалась. И сегодня вечером девочка туда не пришла.

Матрас затрясся, девушка завопила от боли.

Лидия почувствовала, как напрягся лежавший рядом Эйнсвуд. Она тоже сжалась будто пружина. Хотелось выскочить и бить находящееся над ней мерзкое существо, не задумываясь куда попадаешь. Но девушка вновь захихикала, и Лидия напомнила себе, кто такая Аннет. В беспринципности и жестокости эта девица уступала разве что мадам Бриз. Именно Аннет обычно помогала Джосайю и Биллу обламывать новых девушек.

Лидия нащупала руку Эйнсвуда и прижала к ней свою, стараясь успокоить его.

– Нет, таким способом ее не накажешь, не правда ли? – сказал мужчина. – Какое ей дело до того, что я с тобой сделаю?

Его ноги вновь опустились на пол, и он принялся собирать свою разбросанную второпях одежду.

– Одевайся, – обратился он к девушке. – Или оставайся раздетой, если тебе так больше нравится. Но ты должна поискать сокровища, Аннет, и я надеюсь, поиски окажутся успешными. Это будет лучше для тебя же самой.

– Но я не знаю, куда они делись.

Сердце Лидии чуть не выскочило из груди.

Выходит, девушка поняла, что драгоценности пропали. Очевидно, ее клиент то ли пришел, то ли вернулся неожиданно, и застал ее обыскивающей спальню Коралии. Должно быть, это Аннет со своим гнусным клиентом спорили под лестницей, когда Лидия с Эйнсвудом пытались понять, кто находится в доме.

Мужчина рассмеялся.

– Какой мне толк от этого крысиного гнезда? Потребуются недели, чтобы распутать его. И для чего? Ради жалкой кучки действительно ценных вещей, перемешанных с кучей бесполезных безделушек? У Корри никогда не было ни вкуса, ни умения распознавать ценности, одна жадность. Нет, моя маленькая подушечка, мне нужны серебро, золото и банкноты. То, что в ящичке. Я знаю, как он выглядит. Но мне не настолько весело, чтобы заняться его поисками.

– Месье, прошу вас! Я единственная, кому мадам рассказала, где он. Если он пропадет, она обвинит меня, и…

– Скажешь ей, что я тебя заставил сделать это. Я даже хочу, чтобы ты ей это сказала. Хочу, чтобы она знала. Ну так где он?

Последовала долгая пауза.

– В подвале, – угрюмо произнесла наконец Аннет.

Ее кавалер направился к двери.

– Я подожду на заднем дворе, пока ты сходишь за ним. Постарайся шевелиться побыстрее.

Матрас распрямился. Поднимаясь с кровати, девушка выругалась по-французски, однако слишком тихо, чтобы Лидия могла понять смысл. Затем Аннет собрала свою одежду и поспешила вслед за мужчиной.

Вскоре дверь закрылась, но Лидия продолжала лежать, тяжело дыша, пока ее не толкнул Эйнсвуд.

– Вылезай, – прошептал он.

Лидия сразу послушалась и, извиваясь, поползла на свет. Поощривший ее движение легким шлепком по заднему месту, Вир выскочил из-под кровати раньше. Он подал руку, вытащил ее и подтолкнул к открытой двери светлой кладовой.

У открытого окна пришлось задержаться, поскольку в туалете находился кто-то из слуг. Но как только он ушел, Лидия мгновенно спустилась по крыше. Достигший земли практически в тот же момент, Эйнсвуд обнял ее за плечи.

– Стой здесь, – прошептал он ей в ухо. – Я должен еще кое-что сделать. Это не займет много времени.

Лидия честно попыталась выполнить его наказ, однако после нескольких томительных минут ожидания любопытство взяло верх. Она осторожно прошла вдоль стены уличного нужника и свернула за угол.

Крупная фигура Эйнсвуда выделялась на фоне стены, о которую он оперся спиной, стоя возле лестницы, ведущей в подвал. Вскоре на лестнице появился поднявшийся по ней мужчина с небольшим ящиком в руках. Увидев герцога, он на мгновение замер, а затем попытался ретироваться. Однако Эйнсвуд двигался гораздо быстрее.

Ошарашенная Лидия увидела, как герцог втащил мерзавца наверх и швырнул его об стену. Ящик упал на землю, и в ту же секунду Эйнсвуд нанес мужчине удар под дых. Тот сложился пополам. Огромный кулак вновь поднялся и резко врезался в лицо незнакомца, после чего он повалился на землю.

– Ты – навозный червь! – грозно и презрительно прорычал Эйнсвуд, и Лидия едва узнала его голос.

Отвернувшись от своей неподвижной жертвы, герцог не спеша развязал прикрывающий лицо платок, и, отбросив его в сторону, направился к ней.

Лидия молча сняла свою маску.

Эйнсвуд взял ее за руку, быстро потащил через узкий двор и, не останавливаясь, далее по Фрэнсис-стрит. Заговорить она смогла, только когда они достигли Тоттенхэм Корт-роуд.

– Зачем, черт возьми, тебе это понадобилось? – спросила Лидия сквозь сбившееся дыхание.

– Ты слышала его, – произнес Вир тем же страшным низким голосом. – Он говорил о цветочнице. Это он пытался соблазнить малышку. А что он мог с ней сделать, ты тоже теперь знаешь.

Лидия остановилась и посмотрела на его руки, затем подняла глаза на жесткое сердитое лицо.

– О Эйнсвуд! – тихо воскликнула она, подошла ближе и схватила его за плечи.

Лидия хотела потрясти его, назвать обманщиком – Вир вчера вечером не сказал ей, зачем он дал деньги маленькой цветочнице.

Она и тряхнула его пару раз, но вдруг обвила руками мощные плечи и прижалась к нему.

– Спасибо. Ты сделал то, что я сама хотела сделать, – вмазал ему как следует.

«И я могла бы поцеловать тебя за это», – добавила Лидия про себя, запрокидывая голову, чтобы еще раз взглянуть на его сердитое лицо.

Именно в этот момент ей почему-то стало абсолютно ясно: слов недостаточно.

И Лидия поцеловала его.

Тем не менее это по-прежнему не означало капитуляции. По задумкам это был быстрый поцелуй, своего рода салют его благородству. Ее губы намеревались слегка коснуться щеки Вира – дружеский жест в знак признания хорошо сделанной работы, не более того. Однако он повернулся, и получилось так, что Лидия поцеловала его в губы. А когда по ней заскользили его руки, Лидия поняла: всеми этими рассуждениями она просто обманывала себя. Его губы были не такими нежными и осторожными, как вчера. Его поцелуй был злым и настойчивым.

Лидия хотела вырваться, но не знала, как сопротивляться тому, чего так ужасно хотелось. Желание одержало верх над благоразумием. Лидия обхватила руками его шею и жадно впилась в него губами, будто пытаясь выпить его раздражение и злость. Этот опасный коктейль быстро растекся по венам и подвиг сидящего в ней чертенка на сумасшедшие трюки.

Если бы не этот чертенок, она бы чувствовала себя такой счастливой, будто не ее сейчас побеждали, а наоборот, она завоевывала мужчину. А еще ей вдруг стало до умопомрачения радостно в железных оковах его рук, которые мяли и размягчали ее тело. И оказалось, что именно этого она хочет больше всего: слиться с ним, будто он злился оттого, что утерял частицу себя, а этой частицей была она.

Его губы прижались сильнее, ее губы ответили. Рот приоткрылся, и Лидия, затрепетав, ощутила, как их языки соединились в греховном интимном танце. Большие ладони Вира заскользили по ее телу смело и властно, будто она принадлежала ему, и это было очевидно. Собственно, у нее сейчас действительно не было в этом никаких сомнений.

Лидия тоже перестала сдерживать свои руки, и они заскользили по его плечам вниз, под его жилет и дальше по тонкой ткани рубашки. Она вновь и вновь ощущала легкий трепет внутри, когда пальцы прикасались к выпуклым мышцам его груди и те напрягались при этих прикосновениях. Лидии вдруг стало радостно от осознания того, что и она имеет власть над ним. Продолжая исследования, Лидия прикоснулась к месту, под которым билось не умеющее скрывать чувства сердце. Оно билось так бешено, что казалось, прикасалось к кончикам ее пальцев. Лидия чувствовала, как тело Вира вздрагивает, напрягается и трепещет от ее прикосновений точно так же, как и ее тело от его.

Руки Вира быстро соскользнули ниже ее бедер. Он издал какой-то низкий утробный звук и резко притянул ее таз к своему так близко, что она ощутила выпуклость, упершуюся в низ живота. Юбок, мешающих почувствовать соприкосновение с этой большой упершейся в нее частью его тела, на ней на этот раз не было, и Лидия инстинктивно слегка отпрянула назад. Это была неосознная, продолжающаяся доли секунды реакция, но Вир почувствовал ее. Это стало ясно сразу, поскольку напор ослаб, Вир запрокинул голову и взял ее лежащие на его груди руки.

– Черт возьми, Гренвилл, – не совсем внятно пробормотал он, – здесь же ходят люди.

Он выпустил ее, сделал шаг в сторону и поднял узел, который, как Лидия только сейчас поняла, она уронила на землю. Затем он крепко взял ее за руку, и они пошли вдоль по улице к карете, которая ожидала их неподалеку.

Аннет уже практически закрыла дверь, когда уловила звук торопливых шагов, и вернулась в подвал, решив пока не высовываться. Видеть, что происходит на дворе, она не видела, но слышать могла. Сначала что-то большое и мягкое ударилось о стену, затем раздались шаркающие звуки и невнятное, похожее на хрюканье бормотание.

Аннет исходила все опасные улочки Парижа, и звуки, свидетельствующие о происходящих в близлежащих переулках нападениях, она различала безошибочно. Она и сама не раз завлекала пьяных в засаду.

Человек, сердитый голос которого она слышала, говорил по-английски, и это был голос не ее клиента. Аннет терпеливо ждала, напряженно прислушиваясь, пока по звуку удаляющихся шагов не поняла: обладатель сердитого голоса покинул задний двор.

Аннет беззвучно проскользнула в дверь и стала осторожно подниматься по лестнице. Различить она могла только узкую полоску земли, на которую падал тусклый свет из двух окон дома. Тем не менее и этого освещения ей оказалось достаточно, чтобы узнать лежащего на земле человека.

Аннет подошла ближе. К ее разочарованию, эта свинья еще дышала. Она поискала глазами какой-нибудь предмет, с помощью которого можно было покончить с ним навсегда. Однако никакого подходящего орудия, даже обломка кирпича, она не обнаружила. Аннет раздраженно обругала излишнюю в данный момент респектабельность района, в котором находилась.

Вдруг взгляд упал на ящик, и она поспешила к нему. Лежащий на земле мужчина пошевелился и застонал. Аннет ударила его ногой по голове, схватила ящик и убежала.

Примерно в это же время Вир смотрел на садящуюся в его карету Гренвилл, искренне желая, чтобы его стукнули по голове.

Он перевел хмурый взгляд на Джейнеса, который с противной многозначительной улыбкой сидел на месте кучера.

Подлец все видел. А значит, могли видеть все проходившие недавно по Тоттенхэм Корт-роуд. Однако им в отличие от Джейнеса не было известно, что они видели рядом с ним женщину, которую он сам был готов подобно удаву удушить в объятиях.

Он бросил ей узел, запрыгнул в карету и сел напротив.

Карета тронулась неожиданно резко. Лидия Гренвилл упала на него, но поспешно отпрянула и заняла прежнее положение. Это почему-то рассердило его еще сильнее.

– Поздновато ты вспомнила о правилах приличия, – грубо сказал Вир. – Любители почесать языки получили лакомый кусок для банкетов, которые состоятся в ближайшие двенадцать месяцев. Если кто-то видел нас, значит, завтра до обеда весь Лондон узнает, что герцог Эйнсвуд является еще и любителем мальчиков.

– А тебе не поздновато переживать из-за скандалов? – холодно парировала Лидия. – Разве ты не привык фигурировать в центре сплетен, обсуждаемых в свете в течение последних лет? Но почему-то именно сегодня ты вдруг сделался таким чувствительным к общественному мнению.

Быстрый взгляд голубых глаз ударил по нему, как порыв ледяного ветра. Был ли тому виной этот взгляд или холодная погода, но его вдруг охватил озноб.

– Не надо бросать на меня такие убийственные взгляды, – сердито огрызнулся Эйсвуд. – Ты сама начала.

– Что-то я не слышала твоих криков о помощи, – презрительно произнесла Лидия. – И не заметила, что ты пытался бороться. Или я должна поверить в то, что на два удара, с помощью которых ты простился с тем извращенцем, ушли все твои силы и ты не мог мне сопротивляться?

Конечно же, он и не думал о сопротивлении. Не начни она, он бы сам начал. А это была глупость, что и злило. Как он мог ни с того ни с сего так завестись? Как увлекся этой раздражающе заносчивой женщиной и подчинился похоти в людном месте? Такое непростительно даже неопытному юноше.

Размышляя об этом, он пришел к выводу, что обычная похоть сыграла здесь не главную роль. Виной всему редкое стечение обстоятельств. Известно, что опасность может существенно усилить сексуальное влечение.

Действительно, когда они лежали под кроватью, он был возбужден, но это не было обычное возбуждение от близкого присутствия женщины. Он с отвращением слушал болтовню того омерзительного червяка и воображал ужасное: нож в его спине, удар дубиной по голове и смерть в этой вонючей дыре. Страшно было не только и не столько за себя. Он понимал, что не может обнаружить себя, подставив под удар Гренвилл. А у лежащего на постели подонка и его партнерши по извращенным развлечениям найдется для нее масса страшных и очень болезненных сюрпризов. Поэтому Вир лежал и молился про себя: «Сделай так, чтобы я был жив столько, сколько потребуется, чтобы уберечь ее от опасности. Больше не обязательно. Сделай так, и я обещаю стать хорошим».

В голове Вира промелькнул полузабытый детский образ: он стоит, сложив ладошки, и молится, прося у Бога что-то очень нужное ему тогда. Он поспешно отогнал воспоминание и заставил себя не обращать внимания на болезненную тяжесть в сердце.

– Я не хочу тебя, – сказал Вир Эйнсвуд.

– Лжец, – парировала Лидия.

– Ты утешаешь себя, – ответил Вир, отворачиваясь. – Ты, мисс Весталка Девственница Гренвилл, только думаешь, что знаешь все. На самом деле ты даже не умела целоваться, пока я не научил тебя.

– Не припомню, чтобы я просила об уроке.

– И поэтому считаешь себя недоступной.

– Для тебя, да. Хотелось бы знать, какой еще логический вывод можно сделать, исходя из твоего поведения. И еще хотелось бы узнать, почему ты так паникуешь из-за этого.

– Я не паникую. А еще хотелось бы, чтобы ты оставила свой покровительственный тон.

– А мне бы хотелось, чтобы ты перестал лгать, – сказала Лидия. – У тебя это плохо получается. Не понимаю, почему ты боишься признать, что я тебе нравлюсь, и это угнетает тебя. Угнетает, потому что я докучаю тебе, потому что я девственница и еще много «потому что», которые создают проблемы для твоей убежденности в мужском превосходстве. Это, конечно, тебе не интересно, но я тоже испытываю чувство унижения и обиды. То, что ты тоже нравишься мне, не делает чести ни моему вкусу, ни здравомыслию. Судьба много раз проделывала со мной злые трюки, но этот последний превзошел все предыдущие.

Вир вновь повернулся к ней.

Абсолютно прямая спина Лидии выдавала внутреннее напряжение. Она сидела неподвижно, глядя прямо перед собой. Пальцы нервно сжимали лежащий на коленях узел.

– Ты сама себя сбиваешь с толку, Гренвилл, – сказал Вир, сжатые в кулаки руки которого тоже лежали на коленях. – Не следует относиться к обычному покалыванию в сердце, такому как у тебя сейчас, так, будто я тебе его разбил.

– Можно подумать, что ты мог, – ответила она презрительно. – Так бы я тебе и позволила.

– Тогда в чем же дело? – спросил он. – Что ты хочешь от меня? Чтобы я переспал с тобой? Ты прожила на этом свете не так мало лет…

– Двадцать восемь, – уточнила Лидия, стиснув зубы. – Я еще не старуха.

– И все это время ты хранила целомудрие, – продолжил Вир, повысив голос. – Ты не можешь утверждать, что я должен нести за это ответственность. Не можешь сказать, что я разрушил твои моральные устои.

– Мне наплевать, веришь ты в это или нет.

– Но ты же знала, какой я, когда встретила меня! Даже твоя торгующая собой подружка предостерегала тебя на мой счет! Она ведь советовала тебе уехать из Лондона, не правда ли?

– Лондон – большой город. И каждый из нас двигается по своей орбите. – Лидия взглянула на него не прямо, а как-то сбоку, и тут же отвела глаза. – У тебя не было никаких причин приходить в «Голубую сову», где, как известно всему миру, собираются журналисты. Не было у тебя причин неожиданно завернуть в «Джеример», преследовать меня, когда я ехала к Елене, так же как и появиться на Ковент-Гарден именно в тот единственный вечер, когда я была там одна. И я должна поверить, что все это – цепь случайностей и ты не шпионил за мной? Попробуй возразить. Скажи, что лишь мое завышенное самомнение заставило меня вообразить, будто у тебя имеются какие-то проблемы, связанные со мной. – Уголки ее губ дрогнули и слегка приподнялись. – А раз не можешь, тогда скажи, почему такой самец, как ты, Эйнсвуд, не попытался довести дело до конца.

– Чума на твою голову, Гренвилл! Да я бы никогда не стал делать все это, если бы знал, что ты старая дева, черт бы тебя побрал!

Она ничего не ответила, и извергнутые им ругательства повисли в разделяющем их напряженном пространстве.

У Вира, через мгновение вникшего в смысл произнесенного и понявшего, что он наделал, похолодело внутри. Тем не менее Гренвилл права. Он – лгун, он врал себе все это время. Его рассуждения – жалкие детские выдумки! Правда в том, что она прекрасное чудовище и он хочет ее так сильно, что даже боится об этом думать. Очень редко в его жизни ему хотелось чего-то так сильно, и никогда это не относилось к женщине. Женщины для него имели единственное предназначение и не заслуживали особых переживаний, ни те многие, которых он знал, ни другие, которые быстро придут им на смену.

Однако нарастало ужасное подозрение, что сейчас на смену никто не придет. Если это не так, то почему он до сих пор не нашел кого-нибудь еще? Ведь шлюхи отнюдь не перевелись в Лондоне, не так ли?

Судя по всему, их карета была уже где-то возле Сохо, и времени на размышления у него не так много. Взгляд в окно подтвердил: они подъезжают к Чарльз-стрит.

– Кажется, у тебя разыгрался очередной приступ благородства, – услышал Вир голос прекрасного чудовища.

– Я не благородный человек, – сухо сказал он. – Не надо заставлять меня быть не таким, какой я есть. Я совершил ошибку, вот и все, одну из тех, какие допускаю довольно часто. Ничего удивительного в этом нет. Я же принял жену Дейна за его любовницу, помнишь? Если бы у тебя в руках оказалось, как у нее когда-то, что-то тяжелое, чтобы переубедить меня, ничего бы не случилось. Ведь вчера я был готов уйти, когда понял свою ошибку. Это ты вернула меня и попросила помочь. И раньше, сохраняй ты дистанцию, я бы не стал распускать руки. Но ты не ожидала…

Вир не закончил фразу: его взгляд упал на небольшую продолговатую выпуклость на брюках между ее ног. Он сразу отвел глаза, но успел отметить соблазнительные контуры бедер и узость талии. Стоило чуть-чуть протянуть руки, и ладони легли бы на эту талию, а затем ощутили бы налитые полусферы грудей. Эта близость сокрушала гордость и впитавшийся в кровь цинизм.

Когда взгляд добрался до надменного, но такого прекрасного лица, Эйнсвуд начал понимать, чего он хочет, а чего нет и от чего продолжает болеть его сердце.

– Теперь я понимаю, – сказала Лидия, – причину твоего разочарования. Ты мог бы абстрагироваться от персональной неприязни ко мне, окажись я опытной женщиной. Но терпеть такую одиозную личность рядом с собой и исполнять роль ее наставника – это оказалось слишком. – Она посмотрела в окно. – Как ты резонно заметил, тебе не к чему брать на себя ответственность за это. Уже хотя бы потому, что если ты по воле случая и берешься за какое-то дело, то не считаешь себя обязанным довести его до конца. Соответственно, то, что мы прошли вводную часть, не означает, что ты должен довести до конца весь курс моего образования. Предмет, безусловно, весьма специфический. Однако не настолько, что я не смогу найти кого-то еще, кто сможет дать мне недостающие уроки.

– Кого-то еще? Это, конечно, несерьезно. Нужно быть дьяволом, чтобы согласиться.

Он было рассмеялся, но вдруг вспомнил, как Елена Мартин приглашала свою подругу зайти, чтобы «сделать более приятный сюрприз» сплетнику Селлоуби.

– На вкус и цвет товарищей нет, – напомнила народную мудрость Лидия. – Некоторым мужчинам нравится моя компания.

– Ты имеешь в виду скопище никчемных пьяных писак из «Голубой совы»? – скорее уточнил, чем спросил Вир. – Что ж, в таком случае я должен кое-что сообщить вам о мужчинах, мисс Мессалина Гренвилл. Запомни, их интересует отнюдь не твоя личность. И не твой интеллект.

– Мы уже на Фрит-стрит – сообщила, отвернувшись от окна Лидия. – Уверена, мы приехали ни минутой раньше, чем следовало. Надеюсь, ты еще в состоянии выслушать мою благодарность. Так вот, я чрезвычайно рада тому, что ты был со мной этой ночью. Я поняла, что мужчины доставляют массу беспокойств. А еще то, что уходить от них надо, не считая это проблемой. Так легче и удобнее жить. Ты сам мне это продемонстрировал.

Вир смотрел на нее, не отрывая глаз. Слова «кого-то еще» звучали в голове подобно сигнальному рожку и отдавались в сердце барабанной дробью.

– Мне ни к чему делаться кем-то другим, – сдавленно произнес он, стараясь заглушить внутреннее противодействие. – Ведь стоит тебе только намекнуть, – («Не поддавайся ревности, – кричал внутренний голос. – Нет ничего глупее, чем ревновать к мужчине, который существует только в твоем воображении»), – чтобы заставить сделать все, что ты хочешь. Способ управлять мной ты опробовала прошлой ночью. Надо слегка подзадорить меня насмешками и издевками, вот и все.

В этот момент распахнулась дверь кареты. Вир про себя обругал Джейнеса. Тот умел все делать быстро, если это касалось его интересов, но с намерениями Вира это, как правило, не совпадало. Впрочем, на этот раз у Джейнеса была действительно серьезная причина поспешить – он не хотел, чтобы кто-то из знакомых увидел его исполняющим малопочетные для камердинера обязанности кучера.

– Прошу меня простить, – с подчеркнутой вежливостью произнесла Лидия, – но у меня и в мыслях не было издеваться над вами. А сейчас не будете ли вы так добры выйти из кареты, ваша светлость? Или вы предпочитаете, чтобы я перелезла через вас?

Джейнес стоял у дверцы и, конечно же, слышал каждое слово. Наглядным подтверждением этого были вскинутые брови.

Вир угрожающе посмотрел на него и вышел из кареты. Прежде чем он успел поднять руку, чтобы помочь Гренвилл, она легко выпорхнула сама и, ни на мгновение не задержавшись, быстро пошла к своей двери.

– Жди, – коротко велел Вир Джейнесу и поспешил за ней.

– Так о чем ты говорила мне? – спросил он, когда Лидия остановилась, чтобы достать ключ из кармана спенсера. – Я покусился на твои моральные устои, так, что ли, Гренвилл? – Он сдалал шаг вперед, пытаясь загородить дверь. – Я это сделал?

– Не будь смешным, – сказала Лидия. – Я не кисейная барышня, а журналистка, а журналисты, как всем известно, чужды морали. – Тонкая рука, держащая ключ, поднялась и резко опустилась, как бы отмахиваясь от него. – Пропусти меня, Эйнсвуд. Я ни в чем тебя не обвиняю. Незачем устраивать сцену.

– Не обвиняешь меня? – громко спросил он. – О нет, конечно, нет. Я всего-то и сделал, что толкнул тебя на гибельный путь. Но физического вреда не причинил, безусловно, нет. Только это и поняла твоя маленькая пустая голова.

– Говори тише, – предостерегла Лидия, – собака может рассердиться. Ей не нравится, когда на меня кричат незнакомые мужчины.

– Да провались она в ад, эта чертова собака! Тебе не следует дразнить меня и запугивать «кем-то другим».

– Я и не запугиваю… Ой, ты все-таки разбудил ее!

Вир тоже услышал приглушенные ритмичные удары, приближающиеся откуда-то из глубины дома, а затем и не оставляющий сомнений относительно источника шума лай Сьюзен, причем далеко не дружелюбный. Подобные звуки вполне могли доноситься из ада. Несмотря на толстые стены дома, отделявшие его от собаки, Виру стало не по себе. Даже стекла в окнах дрожали.

– О да, я сделал это! – Стараясь перекричать шум, издаваемый собакой, признал Вир и отступил от двери. – Но ты опоздала, Сьюзен. Я уже толкнул твою хозяйку на неправедный путь, и теперь ее никто не удержит. Так что лучше привыкай к незнакомым мужчинам, моя девочка, потому что…

– Пошел ты к черту!

Гренвилл воткнула ключ в замок, открыла дверь и, схватив Эйнсвуда за руки, затащила внутрь дома. Проделав это, она быстро захлопнула дверь. Следующим звуком, который услышал Вир, было грозное рычание.

То, что произошло далее, продолжалось несколько секунд, но запечатлелось в памяти как страшный сон. Вир увидел выпрыгнувшую откуда-то собаку. Черная, смертельно опасная, она подлетела к ним и с разгона попыталась оттолкнуть в сторону Гренвилл. Однако Лидия встала перед гостем, загородив его своим телом.

– Сидеть, Сьюзен! – крикнула она.

– Сидеть, черт тебя возьми! – заорал он прыгнувшему на него чудовищу.

Вир отпрянул к двери, обхватив руками свою спасительницу, и замер в надежде, что сердце вновь начнет биться, а образовавшийся в животе противный комок рассосется.

Сьюзен, как он видел, убежала назад в холл, где служанка взяла ее на поводок. Бросая виноватые взгляды на оставшуюся в прихожей парочку, она увела собаку прочь.

Окрик хозяйки или отданная громоподобным голосом команда Вира дошла до настроенного на убийство мозга Сьюзен, было не ясно. Но главное, что дошла и что они оба владели всеми своими конечностями.

Вир не мог понять, как собака сумела прервать атаку на середине. Он не видел этого, так как слегка нагнулся, пытаясь увернуться от ожидаемого удара собачьей туши.

Он знал, что такое мастифы. Он вырос среди них в Лонглэндсе. Они не были очень злыми или нервными по натуре. Более того, при хорошем отношении к себе эти собаки отличались, если можно так выразиться, хорошим характером. Им даже доверяли детей. Однако собака остается собакой – сильным, готовым к нападению зверем с недоступной человеку логикой, который, когда у него взыграет кровь, может не услышать команды хозяина.

Сьюзен вполне могла покалечить его горгону… даже убить.

Было чертовски недопустимой глупостью встать на пути обезумевшей мастифихи, чтобы защитить его.

Вир обнял Лидию за шею и запустил пальцы в растрепавшиеся волосы. Когда она загородила его, ее кепка съехала набок, а потом и вовсе свалилась на пол.

– Я понял, что умру из-за тебя, Гренвилл, – произнес он небрежным тоном.

Она запрокинула голову. Голубые глаза ее озорно блеснули.

– Если бы ты стоял спокойно, Сьюзен не попыталась бы сбить тебя с ног. – Лидия подняла руки и слегка толкнула его в грудь. – Она просто хотела напугать тебя, – Лидия легонько толкнула его еще раз. – Опасалась, что ты стеснишь меня, Эйнсвуд.

Стеснит ее. Тот ужасный момент, когда собака прыгнула на них, стоил ему, наверное, десяти лет жизни и уж точно добавил немало седых волос.

Руки Вира скользнули по ее плечам. Ему хотелось как следует потрясти ее. И он даже тряхнул Лидию несколько раз. Однако в ее глазах заплясали искорки, а губы приоткрылись, возможно, готовясь произнести очередную, напоминающую ожог адского пламени шутку, и Вир, не дожидаясь этого, запечатал ее рот своими губами.

Лидия по-прежнему упиралась одной рукой ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. Другой рукой она стала бить его под нижнее ребро: неторопливые, сильные злые удары… первый, второй, третий… Но несмотря на эту атаку, ее губы становились все мягче и мягче и вдруг подарили ответный поцелуй, медленный и чувственный. Поцелуй разлился по его телу теплой, вызывающей слабость в коленях волной.

Голова тоже расслабилась, мысли потекли медленно, постепенно исчезая, а с ними вместе все причины расстаться с ней, которые он так долго подбирал: основная проблема – невинность; Гренвилл невыносимо заносчива, упряма и воображает, что может быть ровней любому мужчине; она – синий чулок, то есть относится к самому отвратительному типу женщин и так далее и тому подобное…

Он не святой и никогда не учился сопротивляться искушению. Сейчас Лидия у него в объятиях, и нет ни желания, ни воли отпустить ее.

Она обвела его язык своим, прижалась к его груди своим плотным телом и начала медленно двигаться вверх и вниз. Руки продолжали наносить удары, теперь по спине.

Вир поймал ее руки, положил себе на пояс и прижал. Медленно, не прерывая, а углубляя поцелуя, она разжала кулаки. Ее ладони погладили его талию, импульсивно прошлись по спине, опустились к бедрам, ощупали ягодицы и вновь поднялись вверх.

Лидия уже не стеснялась, и тепло этих откровенных прикосновений, проникая через одежду, обжигало его кожу. В желании поделиться этими ощущениями он принялся ласкать ее таким же образом. Его руки погладили ее спину, прижимаясь сильнее и сильнее, прошлись вверх, чуть расслабившись, опустились вниз на бедра и ощупали изгиб ягодиц.

Его сердце билось в сладострастном ритме, задаваемом ее участившимся дыханием, и в том же темпе гнало кровь по венам.

Где-то в дальнем уголке его разума периодически вспыхивал огонек тревоги, но он был не заметен на фоне все сильнее разгоравшегося пламени желания.

Вир хотел ее. Все остальное не имело значения. Ему были необходимы ее аромат, ее вкус, нежность ее шелковистой кожи и великолепные формы ее стройного тела. Желание пульсировало в каждом нерве, каждом мускуле, оно билось в его теле повсюду, и он почти физически ощущал эти удары.

Вир соединил свои и ее ладони, медленно покачал руками. Казалось, что даже этого достаточно, чтобы его ощущения проникли в нее и заполнили ее, так же как его самого.

Когда она, наконец, прервала поцелуй, вновь вспыхнул тревожный огонек. Однако опять ненадолго, поскольку ее губы притронулись к его щеке, а затем покрыли короткими поцелуями шею.

Вир стал целовать ее в ответ. Губы пощекотали мягкую щеку и, медленно передвигаясь, покрыли поцелуями шелковистую кожу шеи. Он слизывал ими ее вкус, вкус ее кожи, пахнущей туманом, лилиями и чем-то еще.

– Аромат дракона, – пробормотал Вир. – Моей прекрасной драконессы.

Лидия немного изменила положение, и он почувствовал, как ее пальцы расстегивают пуговицу его жилета.

Она больше не стеснялась. Она была другая.

Ладонь Лидии пригладила рубашку на его груди и замерла у сердца, которое больше не скрывало от нее правду, а выдавало ее, выстукивая бешеную дробь.

Вир и не стал бы скрывать правду теперь, если бы даже мог. Все его рациональные доводы остались за пределами того, что происходило сейчас.

Не думая больше ни о чем, он протянул руку к пуговицам и потянул вверх материю, согретую теплом Лидии.

Ткань ворчливо зашуршала, когда он отбросил рубашку в сторону. Под ней был горячий шелк кожи. Вир осторожно пощекотал ее, погладил грудь и, заводя себя еще сильнее, надавил большим пальцем на набухший сосок. У Лидии на мгновение остановилось дыхание, выдохнуть она смогла, только перестав сдерживать рвавшийся из груди приглушенный стон.

Она все теснее и теснее прижималась к нему, пока в низ ее живота не уперлась его плоть, твердая, набухшая и жаждущая приступить к действиям.

Еще раз где-то глубоко внутри вспыхнул сигнал тревоги, но Вир практически не заметил его, потому что опустил лицо к шее Лидии и жадно, будто стараясь заполнить им легкие, вдыхал ее аромат. Тревожный огонек помигал и погас, заглушенный новой волной ощущений: ее кожа казалась бархатной, когда он прижимался к ней щекой, и шелковой, когда притрагивался губами.

Вир всем телом чувствовал прикосновения ее рук, они были теплыми, когда Лидия расстегивала его рубашку, и становились все горячее, когда она начала поглаживать его кожу.

Его руки теперь были на ее талии. Ощупывая брючный пояс, Вир искал пуговицы, на которые он застегнут. Наконец нашел… И вдруг болезненный укол пронзил его руку от локтя до плеча.

На какое-то мгновение это привело его в полное замешательство. Вир отупело моргал, как пьяница, выпивший разом слишком большую дозу вожделенного напитка. Однако он быстро пришел в себя и понял, что стукнулся локтем об острый выступ дверного молоточка. Дверного… то есть прикрепленного к двери.

К входной двери!

До него только сейчас дошло, что они занимаются любовью фактически на пороге дома.

– Господи Иисусе! – пробормотал Вир, затем поднял голову и сделал глубокий вдох, потом еще один и еще один.

В этот момент он почувствовал, что Лидия убрала руки, и услышал ее прерывистое дыхание.

– Гренвилл, – начал Вир и чуть не поперхнулся своим вдруг оказавшимся неожиданно большим языком.

Вир увидел, что руки Лидии нетерпеливо шарят по одежде с явным намерением сделать то, что начал делать он.

– Не говори ни слова, – почти таким же низким голосом, как у него, произнесла она. – Я начала это. Я беру на себя всю вину или всю ответственность, как тебе больше нравится.

– Гренвилл, ты…

– Я ничего не понимаю и не умею, – продолжила Лидия, не обращая внимания. – Это очевидно. Я должна быть благодарна тебе. Только никак не могу принять это до конца. Сейчас я понимаю, что ты имел в виду вчера ночью, когда говорил о необходимости соответствующего настроения. – Лидия закрыла глаза, затем опять открыла. – Однако ты ничего не говорил о том, что кто-то в такие моменты может желать боли. Это тогда, когда человек понимает, что заслужил наказания, да?

– Черт тебя побери, Гренвилл, только не говори, что я хочу нанести удар по твоему самолюбию. – Слова прозвучали очень громко и резко, и, поняв это, Вир понизил голос. – Пойми ты, ради бога, мы не можем делать это перед входной дверью.

Лидия отстранилась от двери, подобрала узел и направилась в холл.

Вир пошел следом.

– На самом дел ты не так уж хочешь меня, – четко произнес он. – Это просто мимолетное желание. Возбуждение, вызванное близкой опасностью. Тебе не следует подходить ко мне ближе чем на милю. Я оказываю плохое влияние на окружающих. Спроси любого.

– Я отнюдь не святая, – сказала Лидия. – Если бы я была таковой, то не увлеклась бы таким дегенератом, как ты. – Она подкрепила это заявление ударом локтя под ребра. – Уходи. И держись от меня подальше.

Вир остановился и молча посмотрел ей вслед. Шаг. Второй. Точеная фигура с соблазнительными формами и гордо выпрямленной спиной остановилась у кабинета.

Лидия открыла дверь и, не обернувшись, вошла в кабинет.

Дверь закрылась. Растерянный Вир стоял неподвижно. Мысли, как это обычно было в ее присутствии, вращались по кругу и путались. Сейчас они кружились вокруг «кого-то еще» и всей той лжи, которую он наговорил себе. Вопрос был в том, удастся ли отыскать песчинки правды, затерявшиеся в этом царящем в голове беспорядке. При тщательном процеживании груды догадок и подозрений такая песчинка мелькнула, и надо признать, довольно унизительная: совершенно непереносимым для него оказалось возможное появление «кого-то другого».

Из этого следует очень неприятный вывод, но ничего не поделаешь. Так уж ей не повезло, что их пути пересеклись, а еще больше в том, что Лидия сумела задеть его интерес, и теперь…

Нет, он не должен даже думать об этом, потому что, имея за спиной такой груз неблаговидных поступков, такой опыт разврата, он не имел права претендовать на столь великолепный приз.

Но ведь он – последний повеса Мэллори, а это означает, что он беспутный, бессовестный, безответственный и так далее и тому подобное.

Что значит для такого еще одно преступление, если вся жизнь – сплошной грех?

Вир направился к двери кабинета и решительно толкнул ее.

Лидия развязала углы послужившей узлом сорочки и вывалила содержимое на письменный стол.

– Я же сказала, чтобы ты убирался, – приветствовала она его напоминанием. – Если у тебя есть хоть капля здравого смысла…

– У меня его совсем нет, – сказал Вир, закрывая за собой дверь. – Выходи за меня, Гренвилл.

Глава 10

Стоявший в дверях Эйнсвуд весьма напоминал человека, потерпевшего кораблекрушение. Его грязные и безнадежно мятые сюртук, жилет и рубашка были расстегнуты и свисали с плеч, будто лохмотья. Шейный платок он потерял, и распахнутый в виде латинской буквы V ворот рубашки обнажал сильную шею, мощные плечи и мускулистую грудь. Прекрасно сидящие брюки были покрыты пятнами, ботинки ободраны.

– Выходи за меня, – повторил Эйнсвуд, когда Лидия посмотрела ему в лицо. Его глаза были темнее, чем обычно, а напряженные черты лица придавали ему незнакомое отрешенное выражение. Похоже, он сам не понимал, что говорит, и отвечать ему было все равно, что пытаться общаться с дверью.

У Лидии не было абсолютной уверенности в том, что стало причиной появления в его голове мысли о браке, однако предположить было нетрудно: запоздалые укоры совести, неправильно понятое чувство долга или обычное мужское стремление любым способом одержать верх. Скорее всего, определенную роль сыграл каждый из этих факторов, а к образовавшемуся из них коктейлю добавились жалость и еще какие-то неведомые соображения.

Впрочем, вне зависимости от того, в чем Вир сам видел причины своего поступка, Лидия не сомневалась: супружество является формой, утверждающей мужское доминирование, причем безоговорочно поддерживаемое социальными институтами – системой права, церковью и королевской властью. Короче, всеми, кроме самих представительниц угнетаемого пола. Их энтузиазм по отношению к сложившемуся положению дел колебался от сравнительно сильного (у крайне небольшого числа введенных в заблуждение социальными институтами) до практически нулевого (у сумевших освободиться от предрассудков и суеверий). Лидия выбрала место среди последних еще в ранней юности и не собиралась изменять этому выбору.

– Благодарю тебя, – произнесла она холодно и, насколько была способна, твердо, – но брак не для меня.

Вир отошел от двери и встал возле стола напротив Лидии.

– Только не говори, что это связано с какими-то высокими принципами.

– Между тем это действительно так.

– Мне кажется, ты просто не понимаешь, почему женщина не может вести себя так же, как мужчина. Не понимаешь, что ты не можешь просто переспать со мной и забыть про меня. Думаешь, мол, если мужчины так поступают, то почему я не могу, верно?

– Женщины тоже так поступают, – ответствовала Лидия.

– Шлюхи. – Вир присел на край стола и склонился к ней. – Ах да, теперь ты начнешь говорить, что называть поступающих так женщин шлюхами несправедливо. Почему женщин поносят за то, что мужчины делают совершенно безнаказанно, да?

Фактически Лидия действительно так думала и примерно это собиралась сказать. Она посмотрела на него с некоторым опасением. Выражение лица Вира изменилось. И это озадачило ее.

Ощущение неловкости усилилось. До этого момента Лидия могла бы поспорить на любую сумму, ставя на то, что у него нет и малейшего представления о ее мыслях и идеалах. Да его это вообще не интересует. В ее представлении Эйнсвуд разделял женщин исключительно по физической привлекательности, чтобы использовать лучших в этом плане по тому единственному назначению, ради которого они и существуют.

– Хотелось бы знать, почему я являюсь той единственной женщиной, которая должна выйти за тебя замуж, – сказала Лидия, – особенно учитывая то, как ты расплачивался с другими женщинами. С сотнями других женщин.

– В твоих устах это звучит так, что ты единственная изо всех выбрана для наказания, несомненно жестокого и бесчеловечного. – Вир отошел от стола к камину. – Ты думаешь, что я – плохая партия. Или скорее не так, а еще хуже. Для тебя не персонально я, а все мужчины являются плохой партией. – Он взял ковш для угля и, продолжая говорить, пополнил запас питания гаснущего пламени. – Презрение к мужчинам настолько ослепило тебя, что ты не видишь преимуществ жизни в браке с любым из них, а со мной в особенности.

Лидия подумала, что эта речь могла бы быть убедительной, не наблюдай она сама в течение многих лет так называемые преимущества жизни с супругом, не встречай она практически ежедневно замужних женщин с разбитым сердцем, оставленных без помощи, не чувствующих никакой стабильности и, что еще более ужасно, постоянно подвергающихся насилию и оскорблениям.

– Какие же именно преимущества ты имеешь в виду? – спросила Лидия. – Твое огромное состояние? Так тех денег, которые я зарабатываю, мне вполне хватает, да еще и на черный день кое-что остается. Или речь идет о привилегиях твоего титула? Что он мне даст? Модную сейчас возможность участвовать в делах высшего общества, которые сводятся к злословию по поводу соседей? Может, ты имел в виду право появляться при дворе, то есть кланяться королю и расшаркиваться перед ним?

Вир, не разгибаясь, колдовал возле камина. Он уложил уголь с помощью кочерги и, используя ручные мехи, превратил аккуратную кучку в пляшущее пламя. Работал с неторопливостью и обстоятельностью человека, занимавшегося этим многие годы. Это было тем более удивительно, что труд истопника считался недостойным даже лакея, не говоря уж о пэре королевства.

Взгляд Лидии скользнул по его широким плечам и опустился по выдающей силу спине к тонкой талии и бедрам.

По ее телу вновь прокатилась горячая волна желания, но она усилием воли подавила ее.

– Или ты, видимо, считаешь привилегией, – продолжила Лидия, – обязанность жить в узких рамках правил, определяющих, что я могу и что не могу говорить, делать, думать?

Вир, наконец, распрямился и повернулся к ней. Лицо его было абсолютно спокойным.

– Ты могла бы, например, позаботиться о мисс Прайс, из-за безделушек которой рисковала жизнью, – сказал он ровным голосом. – Будучи герцогиней Эйнсвуд, ты обеспечила бы ее приданым, что позволило бы девушке самой выбрать жениха.

Лидия уже открыла рот, готовясь заявить, что мисс Прайс нуждается в муже не более чем мисс Гренвилл, но тут проснулась ее совесть, и Лидия закричала: «Откуда ты знаешь?» Лидия замерла, молча глядя на Эйнсвуда, в то время как голова начала работать все быстрее и быстрее.

Что, если Тамсин серьезно увлеклась Трентом? Не секрет, что его средства весьма и весьма ограниченны. Если они поженятся, жить им будет не на что. Но нет. Интерес Тамсин к нему не такого рода, попыталась Лидия опровергнуть аргументы совести. Просто он немного странный, и девушкой движет обычное любопытство.

«Даже если так, то какое будущее в принципе ожидает Тамсин? – мрачно спросила совесть. – Что с ней станется, если ты серьезно заболеешь или попадешь в беду?»

– Ты постоянно пишешь о несчастных людях, которых немало в Лондоне, – донесся до нее сквозь размышления о Тамсин голос Эйнсвуда, – прежде всего о несправедливости, царящей в обществе. Но рискну предположить, что ты не думала о серьезном политическом влиянии, которое априори имеет герцогиня Эйнсвуд и которое она при желании может использовать для решения этой проблемы. У тебя появилась бы возможность напрямую поговорить с любым членом парламента и попытаться убедить его проголосовать за службу столичной полиции, например. – Вир наклонился к книжной полке и принялся рассматривать ее коллекцию «Ежегодной хроники». – Существует также проблема детского труда. Это одна из твоих любимых тем, не так ли? Наряду с вопросами общественной гигиены, ужасающего состояния трущоб и условий содержания в тюрьмах. «Мест для разведения пороков и болезней», как ты их называешь.

Лидия вспомнила Сару в потрепанных, латаных-перелатаных платьицах, играющую в зловонных закоулках, и ее маленьких товарищей по играм, многие из которых были одеты еще хуже. Вспомнила она и тюрьму Маршалси: вонь, грязь, болезни, распространяющиеся из-за отсутствия элементарной гигиены…

Одной из них заразилась ее сестра и умерла.

В горле образовался комок.

– Образование, – вновь вернул ее в настоящее низкий приятный голос. – Медицина. – Вир повернулся к ней. – Ты знаешь, что кузина Трента, невеста графа Роунсли, строит в Дартмуре современную больницу?

Да, образование… Как ей самой хотелось ходить в школу, как Лидия мечтала о книгах. Что было бы с ее образованием, если бы не Квит? Благодаря ему она получила образование, а образование открыло ей путь к независимости. Но Лидия сильная и целеустремленная. А как быть тем, у кого нет этих качеств? Как жить слабым и больным, нуждающимся в опеке, медицинской помощи, больницах?

– И ты сможешь сделать что-то реальное, – говорил Эйнсвуд, – а не только писать о том, как все плохо.

Это было попадание в десятку! Лидия не понимала, как ему удалось так досконально изучить ее. Но она понимала примерно то, что в подобные моменты понимают все женщины мира: ей предлагают сделать выбор между богатством, могуществом, с помощью которых можно сотворить много добра, и собственной независимостью.

Очевидно, что должен быть какой-то логический разрыв в этих до ужаса стройных рассуждениях. Должен быть правильный ответ, который можно найти, если хорошо подумать. Проблема в том, что они оба не были абсолютно правы. Но она должна найти путь к спасению, найти ответ… Она почти знает его, он уже крутится среди множества вариантов в ее возбужденном мозге. Она может…

Удар в дверь в клочья разнес начавшее складываться решение. При втором ударе все клочья вылетели из головы. Лидия посмотрела на дверь, перебирая в уме известные ей ругательства.

– Марш на кухню! – твердо произнесла она, с трудом сдерживая раздражение. – Возвращайся на кухню, Сьюзен.

Собака за дверью жалобно заскулила.

– Думаю, Сьюзен хочется к мамочке, – сказал Эйнсвуд, подходя к двери.

– Лучше бы тебе не открывать, – предупредила Лидия, видя, что он взялся за ручку.

– Я не боюсь собак, – ответил Вир и отворил дверь.

Сьюзен проскочила в комнату, не обращая на него ни малейшего внимания, и рысцой подбежала к Лидии. Первым делом она ткнулась носом в руку хозяйки, затем лизнула ее.

– Ты поступила не очень хорошо, – сказала Лидия, сдерживая эмоции. – Но ты не виновата в том, что он расстроил тебя.

– Я расстроил тебя, Сьюзен?

Лидия вновь перевела взгляд на гостя. Эйнсвуд рассматривал собаку, нахмурив брови и слегка опустив уголки губ.

– Ты слишком большая, чтобы жить на кухне маленького дома. Неудивительно, что ты такая нервная.

– Сьюзен вовсе не нервная! – фыркнула Лидия. Всем известно, что мастифы…

– В Лонглэндсе у нее были бы акры и акры земли, чтобы бегать и играть. И другие мастифы – для компании. Разве ты не хочешь, чтобы у тебя была куча товарищей и акры земли, на которой можно порезвиться?

Задав этот вопрос, Вир издал тихий музыкальный свист.

Сьюзен навострила уши, но не повернулась.

– Сью-зен, – мелодично просвистел он. – Сью-зен.

Собака обежала вокруг хозяйки, замерла и уставилась на нахала.

– Гр-рр, – сказала Сьюзен.

Лидия знала, что означало такое рычание. Сьюзен не угрожала, лишь немного хмурилась.

«Не смей! – мысленно скомандовала Лидия. – Хоть ты должна устоять против его соблазнов».

– Ко мне, Сьюзен, – постучал по коленке Вир. Неужели ты не хочешь куснуть меня. Твоя мама хочет, чтобы ты это сделала. Сью-зен.

– Грр-рр-ррр, – проворчала Сьюзен.

Однако, как заметила Лидия, слабое существо только притворялось сердитым. Через минуту ее любимица потянулась к нему. Правда, сначала Сьюзен вдруг проявила интерес к углу стола, затем исследовала ближний к себе край коврика, лежащий между ней и им. Но только лишь для того, чтобы потянуть время. В конце концов собака подошла к Виру.

У Лидии это вызвало сильное раздражение.

– А я думала, у тебя есть вкус, Сьюзен, – пробормотала она.

Собака оглянулась на хозяйку, но тут же начала обнюхивать его светлость. Вир продолжал насвистывать. И оставался непоколебим даже тогда, когда Сьюзен обнюхала его ухо, шею, провела носом по одежде и уткнулась в выпуклость, расположенную между его ног.

Шея Лидии залилась краской, сердце подпрыгнуло, а затем так же резко упало. Она поняла… Сьюзен вела себя так необычно, потому что чуяла запах хозяйки на его коже, одежде. Эйнсвуд, вне всякого сомнения, тоже понял это, о чем свидетельствовал веселый блеск его глаз.

Ей сделалось жарко. Искры юмора, угадывающиеся в этих зеленых глазах, разожгли тлеющую в ней досаду.

– Интересно, с чего это вдруг ты озаботился несчастными, в том числе моей незаслуженно оскорбленной собакой, – сердито выпалила Лидия. – Не потому ли, что и вправду решил сделаться святым Эйнсвудом.

Вир почесал Сьюзен за ухом. Собака заворчала и отвернула голову, однако приняла ласку благосклонно.

– Я просто обозначил некоторые проблемы, которые не могут тебя не тревожить и о которых ты думаешь, – сказал он совершенно невинно.

Лидия вышла из-за стола и подошла к камину.

– А мне кажется, ты просто пытаешься играть на моем сострадании, как на натянутой струне. Ты…

– А что ты ожидала от меня? – оборвал Вир ее. – Честную игру? А как играть с женщиной, которая постоянно меняет правила, устанавливая свои?

– Я ожидала, что ты примешь ответ «нет»!

Вир выпрямился.

– Я хочу знать, чего ты боишься.

– Боюсь? – почти закричала Лидия. – Боюсь? Тебя?

– Единственной причиной твоего отказа от возможности попытаться изменить мир в том направлении, которое ты считаешь правильным, на мой взгляд, является боязнь того, что ты не сможешь управлять мужчиной, который предлагает тебе такую возможность.

– Ты можешь представить одну-единственную причину только потому, что мыслишь слишком узко и не видишь других. – Лидия взяла кочергу и поворошила уголь. – Узнав, что я девственница, ты начал показывать просто невиданные примеры рыцарского поведения. Сначала ты решил благородно бросить меня. – Она выпрямилась и положила кочергу в предназначенную для нее подставку. – Теперь ты вознамерился спасти меня от падения. Это могло бы быть забавным, не действуй ты с такой дьявольской настойчивостью и коварством.

– Ты находишь мое поведение забавным? – спросил Вир. – Тогда какой, на твой взгляд, должна быть моя реакция на обвинение в коварстве, которое я слышу от тебя, мисс Королева Неискренности, мисс Обманщица Века.

Лидия с силой оттолкнулась от каминной полки.

– Какой бы мисс я ни была, я не пользовалась никакими трюками и не разыгрывала представлений, чтобы заставить тебя бегать за мной. Ты исключительно по своей инициативе шпионил за мной, буквально наступая на пятки. А потом, когда я была готова дать тебе то, чего ты хочешь, ты вдруг решил, что этого недостаточно. Тебе вдруг понадобилось, чтобы я отказалась от своей свободы, моих друзей, карьеры и дала клятву целиком посвятить себя тебе до тех пор, пока нас не разлучит смерть.

– В обмен на состояние, титул и силу, которые ты можешь использовать по своему усмотрению, – раздраженно заметил Вир.

Сьюзен внимательно посмотрела на него, затем на Лидию и засеменила к хозяйке. Подойдя, она принялась обнюхивать ее ноги.

Лидия не обратила на нее никакого внимания.

– Цена слишком высока! – гневно выпалила она. – Мне не нужно, чтобы ты…

– Но этой ночью ты нуждалась во мне, не так ли? – перебил Вир. – Ты сама признала это. Или уже не помнишь?

– Это не значит, что я хочу постоянных отношений.

Сьюзен заворчала и опустилась на коврик.

Эйнсвуд оперся спиной о дверной косяк и сложил руки на груди.

– Того, что ты затеяла сегодня, могло бы не произойти по той простой причине, что ты не дожила бы до сегодняшней ночи, не окажись я рядом вчера вечером, – невозмутимо заявил он. – Ты могла бы не прийти на Ковент-Гарден вчера вечером, поскольку была бы мертва, не утащи я тебя из «Джеримера» раньше, чем Коралия и ее головорезы разоблачили бы твой маскарад. А если бы меня не оказалось в Винегар-Ярд, кто-нибудь из подручных Коралии наверняка воткнул бы тебе нож в спину, когда ты отважно пыталась напугать весь мир. Я уж не говорю о том, что ты могла убить Берти Трента, не успей я оттащить его с твоего пути.

– Я никогда не приближалась к нему так близко, чтобы это угрожало ему смертью, ты не видел…

– Это ты не видела, потому что неслась, ни о чем не думая и ничего не замечая, как всегда, когда тебе что-то втемяшится в голову.

– Я много лет езжу самостоятельно, и за это время ни разу не причинила вреда человеку или животному, – холодно заметила Лидия. – А вот ты о себе этого не можешь сказать. Вспомни о сумасшествии, которое ты устроил во время скачек в честь дня рождения короля. Ты мчался сломя голову, действительно ничего не замечая: в результате были покалечены две прекрасные лошади.

Удар оказался чувствительным.

– Но не мои лошади! – излишне громко уточнил Вир, резко отталкиваясь спиной от двери.

Нащупав слабое место лорда Превосходный Мужчина, Лидия усилила напор:

– Однако все произошло из-тебя, – ответила она. – Устроить бешеные гонки на портсмутской дороге – твоя идея. Селлоуби рассказывал Елене, что ты вызвал своего приятеля…

– Это были честные соревнования! – Лицо Вира стало совсем мрачным. – Не моя вина в том, что этот ожиревший идиот Креншоу так неумело обращался со своими лошадьми.

– А, так он оказался неумелым в этом деле, хотя считается превосходным мужчиной. Значит, я, будучи женщиной, вообще не могу считаться наездником.

– Наездником? Ты? – рассмеялся Эйнсвуд. – Надо же до такого додуматься. Не собираешься ли ты править четверкой?

– А ты не в состоянии признать, что я способна сравняться в этом искусстве хотя бы с самыми мягкотелыми из твоих дружков?

– Можешь, конечно, попробовать посоревноваться, только, наверняка, свалишься в канаву, не дотянув и до второго этапа.

Взбешенная Лидия, сделав три резких шага, приблизилась к нему вплотную.

– О, я свалюсь? – спросила она с нотками металла в голосе. – Берусь доказать, что ты ошибаешься. На что ты готов поспорить?

Зеленые глаза Вира весело блеснули.

– На все что угодно.

– Так уж на все?

– Назови условия, Гренвилл.

Лидия быстро перебирала в уме возможные условия, пока не поняла: он сам предложил ей прекрасную идею. Решение было принято.

– Пять тысяч фунтов на приданое мисс Прайс, – выпалила она, – по тысяче на три благотворительных мероприятия, которые я назову, плюс обязательство использовать твое влияние и место в палате лордов для принятия билля о полиции.

Вир некоторое время стоял, то соединяя пальцы в замок, то разъединяя их.

– Ставка слишком велика для тебя? – ехидно спросила Лидия. – Или теперь, после этого предложения, ты начал сомневаться в моем неумении править лошадьми?

– Мне интереснее узнать, насколько ты уверена в моем умении, – парировал Вир. – Какова твоя ставка, Гренвилл?

Он придвинулся к ней еще ближе и насмешливо посмотрел сверху вниз.

– Как насчет твоей драгоценной свободы? Уверена ты в себе настолько, чтобы рискнуть ею?

Еще до того как Вир успел закончить эту фразу, Лидия поняла: она сама себя загнала в угол из-за гордыни и дурного характера.

Она молчала, но недолго. Принятие единственно возможного, как ей показалось, решения спровоцировал сам Эйнсвуд, всем своим видом показывающий, что не сомневается в ее капитуляции. Чувственные губы скривились в самой покровительственной в мире улыбке, а в зеленых глазах вызывающе плясали самые насмешливые в мире огоньки. Думать о каком-то другом решении было уже поздно. Голос рассудка протестовал слишком тихо по сравнению с рыком гордости Баллистеров, накопленной за века участия представителей рода в завоеваниях и разрушениях и настоянной на их презрении к покорившимся. Нет, Лидия не могла отступить. Она не могла даже допустить намека на свое сомнение в победе, ведь это было бы равносильно проявлению слабости или, упаси господи, страха.

– Что ж, значит, моей ставкой будет свобода, – произнесла Лидия тихо, но четко, гордо вскинув подбородок. – Если я не одолею тебя, то стану твоей женой.

Они договорились выехать из Ньюингтонских ворот точно в восемь утра следующей среды, вне зависимости от погоды, головной боли, решений парламента или самого Бога. Отказ от участия по любой причине будет рассматриваться как поражение со всеми вытекающими из этого последствиями. Каждый берет одного пассажира, который будет заниматься сменой лошадей, а также выплачивать проездные платежи. Ехать решили на одноконных повозках, на первом этапе запряженных обязательно своей лошадью. Затем появится возможность замены. Финиш был назначен у гостиницы «Анкор» в Липхуке.

Переговоры об условиях заняли около получаса. И небольшого отрезка этого времени хватило Виру, чтобы понять, какую чудовищную ошибку он совершил. Однако отступать было слишком поздно.

Воспоминания об июньских гонках были болезненными для него. Не иначе как сама судьба решила сыграть с ним злую шутку, надоумив Лидию заговорить о случившемся тогда. Иначе как такой мастер подстрекать других мог сам попасться на провокацию? На какое-то время он утратил самообладание, а значит, потерял контроль над всем остальным.

Июньскому происшествию находилось хоть какое-то оправдание: он был в дрезину пьян, когда подбил толпившихся вокруг собутыльников устроить гонки «римских колесниц» на одной из самых оживленных дорог Англии. А когда обрел здравомыслие, или, говоря проще, протрезвел, что произошло только утром, то уже сидел в своей «колеснице» на линии старта среди дюжины других экипажей, ждавших сигнала.

Гонки превратились в настоящий кошмар. Пьяные наблюдатели и находящиеся в таком же состоянии наездники в совокупности нанесли окружающим ущерб в несколько сотен фунтов, четверо участников переломали конечности, две повозки были разбиты, двух покалеченных лошадей пришлось усыпить.

Вир оплатил убытки из собственных средств, и, конечно же, он не насильно заставил своих идиотов-друзей участвовать в гонках. Тем не менее газеты, политические деятели и служители церкви единодушно возложили всю ответственность на него, причем не только за эти дурацкие соревнования, но и, если судить по наиболее экстравагантным их высказываниям, за падение устоев цивилизации в целом.

Вир Эйнсвуд прекрасно видел, и не скрывал этого, как грубы, сыры и беспринципны выступления всех этих реформаторов и благочестивых ханжей, превративших его в главную цель критики. Хотя полностью отдавал себе отчет и в том, что гонки и их последствия не вызвали бы такого рева публики, держи он свой рот на замке.

Сейчас у него не было даже такого оправдания, как опьянение. Железная выдержка и твердый расчет были сведены на нет его глупым языком; несколько идиотских слов разрушили все, что он так тщательно выстраивал, пока растапливал камин. Конструкция из логичных и неотразимых для Гренвилл аргументов в пользу замужества рассыпалась за несколько секунд.

А теперь было трудно смотреть правде в глаза и еще труднее думать о предстоящем: в сознании тут же возникали образы вдребезги разбитых карет, искореженных тел и хрипящих от боли лошадей. И каждый раз это были ее карета, ее хрипящие лошади, ее искореженное тело.

Эти кошмары сопровождали его, когда он выходил из кабинета и спускался в холл, болезненно забились и закружились в голове, когда он толчком распахнул дверь и… и чуть не сбил с ног Берти Трента, протягивающего руку к дверному молоточку.

В тот же момент Вир услышал позади топот собачьих лап и сделал быстрый шаг в сторону, чтобы его не сбила запрыгавшая вокруг своего любимца Сьюзен.

– Хотелось бы знать, что в нем такого неотразимого, – проворчал Вир.

Мастифиха, встав на задние лапы, положила передние на грудь Берти и пыталась облизать его лицо.

– Черт тебя возьми, Сьюзен, сидеть! – раздраженно скомандовал его светлость. – Сидеть!

– К его радости, собака послушалась, причем так быстро, что не ожидавший освобождения Берти не грохнулся на порог только благодаря мисс Прайс, которая схватила его за руку и помогла восстановить равновесие.

– О, благодарю! Я, можно сказать, обязан вам спасением, – широко улыбаясь, раскланялся Берти. – Но, черт возьми, у вас такая сильная рука для столь маленькой женщины… Я хотел сказать… ну, уж точно не маленькой, – торопливо добавил Берти, улыбаясь уже не так широко. – Это… – осекся он, посмотрев на Вира и, судя по всему, только что его узнав. – О, надо же! Я и не знал, что ты здесь, Эйнсвуд. Что-нибудь случилось?

Вир взял Сьюзен за поводок и оттащил от двери, чтобы парочка могла войти в дом.

– Ничего не случилось, – немного натянуто произнес он. – Я как раз ухожу.

Вир отпустил Сьюзен, пожелал спокойной ночи мисс Прайс, с явным любопытством скользнув по ней взглядом, и быстро пошел прочь.

Герцог уже распахнул дверь кареты, когда услышал голос Берти, просившего подождать его.

Ждать не было ни малейшего желания. Больше всего Вир хотел сейчас побыстрее добраться до ближайшей таверны и начать пить, а потом опять пить и пить до самого утра среды. Однако уже давно, с самого первого столкновения с мисс Немизидой Гренвилл он был не в состоянии делать то, что ему хотелось, и даже начал привыкать к этому. Поэтому оставалось только проглотить слюну и ждать, когда завершится прощание Берти и мисс Прайс.

Лидии показалось, что не успел Эйнсвуд удалиться из кабинета, как туда влетели Тамсин и следующая за ней по пятам Сьюзен.

Девушка, увидев свою Лидию в брюках, удивленно вскинула брови. Но тут ее взгляд упал на лежащие на столе украшения.

– Ну и ну! Что это? – Она склонилась над столом, водрузила на нос очки и углубилась в созерцание. – Сокровища пиратов? Сколько тут всего… О боже! – Она заморгала и посмотрела на Лидию. Выражение ее лица постоянно менялось. – Го… Господи, – пробормотала она, сделав конвульсивный глоток. Губы ее задрожали, по щеке покатилась слезинка, потом еще одна. Тамсин бросилась Лидии на шею.

Лидия, к горлу которой тоже подкатил комок, обняла ее.

– Пожалуйста, не волнуйся так, – произнесла Лидия под всхлипывания Тамсин. – Я всегда мечтала стать воровкой драгоценностей. И мне выдался случай заполучить их более или менее законно. – Она погладила Тамсин по спине. – Вернуть то, что было украдено, – не преступление.

Тамсин слегка отстранилась и посмотрела на Лидию полными слез глазами.

– Ты хотела быть воровкой драгоценностей?

– Я думала, что это очень увлекательное занятие. Так, собственно, оно и оказалось. Пойдем, я расскажу тебе обо всем. – Кивком Лидия показала озадаченной Тасмин на дверь. – Ты наверняка хочешь чаю, а я страшно голодна. – Эти стычки и перепалки с тупоголовым аристократом ужасно разжигают аппетит.

Тамсин слушала рассказ на удивление отстраненно. Она кивала и даже улыбалась в смешных местах, но Лидия понимала: на душе у ее компаньонки по-прежнему неспокойно.

– Надеюсь, я не слишком шокировала тебя этой бессмыслицей, – сказала Лидия немного нервно, когда они вышли из кухни на лестницу.

– Нет, если кто шокировал меня бессмыслицей, так это сэр Бертрам, ответила Тамсин. – Он совершенно запудрил мои мозги Карлом Вторым. Этот король был главной темой разговора, когда мы ехали в театр, о нем мы говорили во всех антрактах, а потом по дороге домой. Уверена, что напомнила ему обо всех более или менее значительных событиях, произошедших во время правления его величества, но так и не подобрала ключа к разгадке. И я до сих пор не могу думать ни о чем другом. Прости меня, пожалуйста, Лидия.

Они спустились на первый этаж и остановились в прихожей. Тамсин еще раз горячо поблагодарила Лидию за возвращение сокровищ, обняла ее и поцеловала, затем пожелала спокойной ночи и направилась в свою комнату, что-то бормоча себе под нос.

Коралия Бриз отнюдь не обрадовалась, когда Джосайа и Билл вскоре после полудня затащили в дом избитого Фрэнсиса Бьюмонта, который, как они объяснили, валялся возле уличного туалета.

Были времена, когда она работала на этого человека в Париже, управляя борделем, занимающим часть его дворца удовольствий Вин Ви. Им вместе пришлось срочно бежать из Парижа прошлой весной. Вынужденный переезд в Англию означал серьезное снижение статуса и положения. Бьюмонт был мозгом Вин Ви. Однако сейчас способности этого мозга были существенно ослаблены увеличивающимися дозами опиума и алкоголя, а также, похоже, сифилисом. Впрочем, причины явления Коралию не волновали. Ее интересовал только результат. А результат был налицо: в Лондоне у нее не было дворца удовольствий, зато была тяжелая и гораздо менее доходная работа по продаже молодого женского тела на улицах.

Коралия была недостаточно умна, чтобы самой создать крупное предприятие. Мыслила она узко и примитивно. Не затронутая школьным образованием, не интересующаяся чужим опытом и не способная учиться на своем, она к тому же была напрочь лишена таких человеческих качеств, как совесть, сочувствие и сострадание.

Коралия бы с радостью убила Фрэнсиса Бьюмонта, который сейчас только мешал ей, имей она уверенность, что сумеет уйти от наказания. Коралия душила строптивых девчонок как цыплят, и ей это даже доставляло определенное удовольствие. Но что такое шлюхи, которых некому искать и оплакивать… Для властей это были неопознанные трупы, выловленные из Темзы, требовавшие множества забот по составлению бумаг и организации похорон на участке для нищих, короче, обещавшие много работы безо всякой надежды на какую-то компенсацию.

Бьюмонт совсем другое дело. Его жена – известная артистка, вращающаяся в аристократических кругах. Если его найдут мертвым, то непременно начнется расследование и будет назначена награда за информацию.

Коралия не верила, что среди ее подручных найдется хотя бы один способный устоять перед соблазном денежного вознаграждения.

Вот почему она не зашла за спину Бьюмонту, когда он, сгорбившись, сидел на стуле, и не затянула свою специальную бечевку на его шее.

То, что его не добили, было ошибкой. Эту ошибку совершили другие люди, но она, к сожалению, была сделана, и теперь, как и следовало ожидать, она привела к ужасным последствиям. Однако не ей исправлять чужие промахи.

Впрочем, уже через несколько минут вниманием Коралии завладели другие события, заставив истошно завопить. Она обнаружила домашнего слугу Мика валяющимся в бессознательном состоянии на полу кухни, в ее спальне все было перерыто, а Аннет исчезла вместе с ящичком, где хранились деньги и украшения.

Коралия немедленно послала Джосайю и Билла разыскивать девушку, строго приказав притащить ее живой, чтобы можно было, медленно убивая негодницу, насладиться ее мучениями.

Только когда мальчишки вернулись ни с чем, Бьюмонт, восстановивший силы с помощью бутылки джина, небрежно заметил, что они зря потеряли время, поскольку Аннет убежала несколько часов назад, причем с таким громилой, который с легкостью сделает отбивные и из Джосайи, и из Билла.

– И ты только сейчас догадался об этом сказать? – завизжала Коралия. – Не мог открыть свой вонючий рот до того, как я послала ребят? Потому что лень было вытащить из него бутылку, да?

– Второй раз за последние шесть месяцев мне довелось познакомиться с таким огромным кулаком, – сообщил Бьюмонт, содрогнувшись при воспоминании. – Он был такой же, как у Дейна, который почесал свою ручищу о меня в Париже, помнишь? Если бы я точно не знал, что Дейн сейчас в Девоне, я бы поклялся, что сегодня опять столкнулся с ним. Это был здоровенный парень, – объяснил он. – Вне всякого сомнения, более шести футов ростом.

Его затуманенный взгляд упал на приколотую к лифу платья Коралии булавку с нефритовой головкой. Коралия, заметив это, инстинктивно прикрыла украшение ладонью.

– Французская шалава вместе с клубком твоего барахла стащила мою булавку, – сказал он, будто ничего не заметил. – В качестве возмещения ты должна купить мне новую. Это очень небольшой штраф, учитывая то, что я чуть не погиб, пытаясь помешать этой суке обворовать тебя. Зачем, спрашивается, я рисковал? Ведь это ты украла мою булавку. И ты же помогла исчезнуть цветочнице. В какой бордель ты ее засунула? Или маленькая калека отколотила твоих быков своим костылем и сумела отбиться от их любовных притязаний?

– Я и близко не подходила к горбунье! – заорала Коралия. – Неужели никто до сих пор не рассказал тебе о вчерашних событиях? Все бездельники с Ковент-Гарден только и судачат о том, как Эйнсвуд швырялся там деньгами и гонялся за какой-то длинной цыганской шлюхой…

– Эйнсвуд? – задумчиво перебил ее Бьюмонт. – С высокой женщиной?

– Именно это я и сказала, разве нет? Он и дал мне булавку, – Коралия потерла свою новую драгоценность, – в качестве компенсации.

Разбитые губы Бьюмонта сложились в безобразную улыбку.

– Имеется одна высокая женщина, за которой Эйнсвуд бегает уже несколько недель. С того дня, когда она бросила его на землю в Винегар-Ярд. Не помнишь, как она увела у тебя маленькую темноволосую крошку?

– Помню ту сучку, – ответила Коралия. – Но та, с которой я видела его вчера вечером, была в видавших виды обносках. И вообще, она из этих грязных вороватых цыган, одна из тех свиней, которые якобы предсказывают судьбы.

Бьюмонт несколько секунд молча смотрел на бандершу, затем потряс головой и всунул в разбитые губы горлышко бутылки. Влив в себя содержимое, он отбросил бутылку в сторону.

– Я все больше убеждаюсь, что женщины глупее тебя нет во всем христианском мире.

– Однако мне хватает ума на то, чтобы не ходить с разбитой мордой, как некоторые, не так ли?

– Но не хватает для того, чтобы понять: именно Эйнсвуд помог этой паршивой французской шлюшке так ловко ограбить тебя нынче ночью.

– Герцог? На кой хрен ему это барахло? Да ему деньги девать некуда. Он носится по Лондону, раздаривая набитые соверенами кошельки, будто они жгут ему заднее место, когда слишком долго лежат в кармане.

– Что мне в тебе нравится, Коралия, так это твоя полная независимость от элементарной логики. Если ты попытаешься сложить два и два, то твоя голова лопнет от натуги, не так ли, милочка?

Коралия поняла его мысль примерно так же, как если бы он озвучил ее на латинском, греческом или китайском языке. Поэтому, не задумываясь над рассуждениями Фрэнсиса Бьюмонта, она подошла к буфету, извлекла оттуда еще одну бутылку джина, открыла ее и наполнила содержимым грязный захватанный стакан.

– Не могу понять, зачем я пытаюсь просветить тебя, – сказал Бьюмонт, наблюдая за ее действиями. Ведь невежество есть благо, как говорят.

На самом деле было непонятно, зачем Бьюмонт вообще пытается говорить, поскольку слова он выговаривал с трудом. Проблема, однако, заключалась в том, что когда Фрэнсису Бьюмонту было больно, когда его мучила какая-то серьезная проблема или просто все шло не так, как ему хотелось, то его любимым занятием, естественно, наряду с потреблением алкоголя и наркотиков, было сделать так, чтобы кому-то другому стало еще хуже, чем ему.

В этом и заключалась истинная причина, побудившая его просветить Коралию.

– Позволю предположить, – продолжил Бьюмонт, – что в крысином гнезде, которое ты так тщательно прятала, среди других краденых безделушек было и кое-что, принадлежащее той темноволосой малютке, которую увела у тебя мисс Гренвилл.

Коралия плюхнулась на стул, ее глаза увлажнились.

– Да, и очень хорошие вещицы. Рубины и эмифисты. – На руку, держащую бутылку с джином, упала слеза. Она вновь наполнила свой стакан. – А теперь все, что у меня осталось, – это булавка, которую сунул мне герцог, да и ту ты хочешь отобрать.

– Аметисты, а не эмифисты, корова ты неграмотная, – усмехнулся Бьюмонт. – И это драгоценные камни, а не макароны, которые можно сожрать. Значит, забрать их назад не является неразрешимой проблемой. Понимаешь? Высокая женщина попросила Эйнсвуда помочь разыскать их для своей нежно опекаемой темноволосой крошки. Они наняли Аннет, и та хладнокровно выполнила свою часть работы. Когда я пришел, она уже напоила Мика снотворным и, естественно, не обрадовалась, увидев меня на час раньше, чем ожидала. Мне чуть ли ни за ноги пришлось ее тащить наверх. Когда я увидел, что творится в твоей комнате, то сразу разгадал ее затею. Вот тогда Аннет испугалась и попыталась смыться. Я побежал за ней и налетел прямо на Эйнсвуда. Готов поспорить на что угодно: это они поделили с ней награбленное, а потом он помог ей уехать из Лондона. А теперь этот герцог и скандальная журналистка надрывают животы, смеясь над тобой. И чего бы им не ржать? Они увели у тебя двух девочек, украли твои драгоценности и все деньги.

Зная, что его бутылка пуста, и поняв, что Коралия слишком ревниво держится за вторую, Бьюмонт решил отдохнуть, предоставив собеседнице переварить услышанное.

Он не собирался наблюдать за тем, как впрыснутый им яд будет медленно просачиваться в ее мозг. Он знал, что говорил, и каждая сказанная им фраза была выстроена в точном соответствии с характером слушательницы. Бьюмонт предоставил ей самой далее удобрять на радость дьяволу зловредные ростки, проросшие из посеянных им семян.

В пятницу Элизабет и Эмили прочитали в «Сплетнике» о героическом поведении их опекуна на Экзетер-стрит, не упустив, естественно, того интересного факта, что мисс Гренвилл гналась за ним по всей Стренд-стрит.

В субботу, когда семейство завтракало, пришло срочное письма из Лондона. Девушки успели разглядеть корявый почерк и печать Эйнсвуда до того, как лорд Марс вышел из-за стола и направился с письмом в свой кабинет. Леди Марс пошла за ним.

Даже через плотно закрытую толстую дверь кабинета до них вскоре донеслись крики леди Марс и причитания. Еще через несколько минут испуганная служанка понесла туда нюхательную соль.

В ночь с субботы на воскресенье приехали старшая из трех сестер Доротеи и ее муж.

В воскресенье прибыли со своими мужьями две другие сестры.

К этому времени Элизабет и Эмили уже успели заскочить в дядюшкин кабинет, прочитать послание и незаметно выскользнуть обратно. Множество хитроумных выдумок, к которым они постоянно прибегали в течение дня, помогли им услышать достаточно, чтобы уловить суть семейного кризиса, о котором говорили взрослые. Особенно удачной оказалась хитрость, которую Элизабет и Эмили использовали после обеда. Уйдя в свою спальню, они открыли окно, оставив занавески опущенными. В результате, оставаясь невидимыми, девушки могли слышать практически все, что говорили на террасе мужчины, вышедшие туда покурить и потолковать о делах.

Больше всех разглагольствовал старший дядюшка лорд Бэгнидж, который был уже заметно навеселе.

– Очень жаль, – говорил он, но сейчас приходится думать о Лиззи и Эм. Объединенный фронт, вот что необходимо. Такие вещи нельзя поощрять. Скандал очень неприятный. И не дай бог оказаться в его центре. Чертов мальчишка! Не слишком ли это даже для него, Вира Эйнсвуда? Девица без каких-либо связей, достойных упоминания. Скорее всего, и сама не слишком достойна, чтобы о ней говорить. Никто до сих пор не знает, откуда она взялась. И эти гонки… Вир собирается выиграть ее, как кошелек. Бедная Лиззи. Ей скоро выходить в свет. Каково ей будет после этого? Обыкновенная бумагомарательница – и вдруг герцогиня Эйнсвуд… Выигранная в качестве приза на бегах, не более и не менее! Даже старый развратник, папаша Чарльза, наверное, переворачивается в гробу.

Элизабет кивком предложила сестре отойти от окна.

– Они и не собираются менять своего мнения, – прошептала она.

– Но это неправильно, – сказала Эмили. – Был бы здесь папа…

– Дядя Вир сразу приехал сюда ради папы, когда это было нужно.

– Он и у постели Робина сидел, когда все остальные боялись к нему заходить.

– Папа любил его.

– А Робин был с ним счастлив.

– Осталась одна маленькая деталь. Дядя Вир приглашает всех членов семьи разделить с ним свадебное торжество. – Глаза Элизабет загорелись. – Мне нет никакого дела до происхождения невесты. Будь она хоть вавилонской блудницей! Если она нужна ему, мне этого достаточно.

– Мне тоже, – эхом отозвалась Эмили.

– Тогда лучшее, что мы можем сделать, – это донести наше мнение до членов семьи, не так ли?

Глава 11

Среда, 1 октября

Солнце, начиная свой дневной путь, медленно выползло из-за горизонта. Оно сразу вступило в борьбу с клубящимся над рекой туманом, попутно рассеяло утреннюю морось, а поднявшись чуть выше, поглотило меняющую очертания плоть гуляющих по небу тучек.

Из-за утреннего тумана и продолжавшихся до последнего момента и, как оказалось, бесполезных попыток уговорить Тамсин остаться дома, Лидия приехала к ньюингтонским воротам буквально за пятнадцать минут до старта.

Несмотря на раннее время, там собралась отнюдь не маленькая и весьма пестрая толпа. Помимо вездесущих репортеров, случайных прохожих и не пропускающих подобные мероприятия воришек и дебоширов, Лидия заметила с полдюжины изрядно подвыпивших представителей бомонда. Их сопровождала лондонская элита жриц любви в полном составе, за исключением Елены, которая простудилась и скорее согласилась бы быть повешенной, чем предстать перед обществом с красным носиком.

Болельщиков Эйнсвуда, однако, Лидия не заметила. Они, как уже знала Гренвилл, будут ждать в Липхуке. Если верить Елене, Эйнсвуд разослал своим друзьям записки с приглашением отпраздновать его победу на финише.

– Селлоуби утверждает, что его светлость уже приобрел брачную лицензию и кольца и что в гостинице будет ожидать священник, который проведет церемонию венчания, – сообщила Елена в субботу.

При каждом воспоминании об этом Лидия вскипала.

Тем не менее сейчас она быстро успокоила себя тем, что слухи, распускаемые Селлоуби, часто оказываются ложными.

Эйнсвуд еще не появился, хотя было уже без четверти восемь.

– Может, в нем победил здравый смысл, – с надеждой пробормотала себе под нос Лидия, выводя кабриолет на стартовую позицию. – Возможно, кто-то убедил его, что следует подумать о своем положении и ответственности. Если члены его проклятой семьи принимают в нем хоть какое-то участие, они не могут позволить ему сделать из себя посмешище. Достаточно вспомнить о двух девушках, его подопечных. Они же сгорят от стыда, узнав, каким способом их опекун добыл жену. Подумал бы хоть о старшей, которой предстоит впервые выйти в свет этой весной. Каково ей будет после этой затеи? Впрочем, его никогда не волновало, как его скандалы сказываются на других. В данном случае тем более, ведь речь идет об особах женского пола, – сердито уточнила Лидия. – Сомневаюсь, что он помнит, как их зовут.

Сама Лидия помнила: Элизабет и Эмили, семнадцати и пятнадцати лет соответственно. Они живут со своей тетей, сестрой отца, леди Марс в Блэкслее, что в графстве Бедфордшир. Лорд Марс – один из самых последовательных сторонников Пила в палате лордов.

Лидия не собиралась забивать себе голову размышлениями о двух девушках и ловушках, подстерегающих старшую из них в обществе, в котором та в ближайшее время начнет вращаться. Однако, на свое несчастье, в прошлую среду она открыла ящик Пандоры в виде «Дворянского альманаха Дебре».

В результате к данному моменту Лидия знала о семействе Мэллори практически все, будто принадлежала к нему сама. Вообще-то Лидия была занята работой над «Фиванской розой», несколькими статьями и эссе для следующего номера «Аргуса» и заглянула в справочник случайно, только потому, что Тамсин продолжала делать начатое Лидией ранее. Выбрав интересовавшую их информацию из «Дворянского альманаха Дебре», «Ежегодной хроники» и других официальных материалов по генеалогии, Тамсин занялась бесчисленными публикациями о событиях в высшем обществе.

Однако Мэллори уже не были единственным объектом исследований Тасмин. Ее также интересовало все, что касалось семьи Трента.

Сначала она просто старалась отыскать информацию о событиях и людях, которые могли бы хоть как-то объяснить происхождение навязчивой идеи Трента, связанной с Карлом Вторым. В процессе Тасмин выяснила, что к роду Трента принадлежало немало довольно странных людей. Она увлеклась и стала пересказывать наиболее интересные заметки Лидии.

Лидию это отвлекало от размышлений о Мэллори, но ненадолго. В последнее время ее мысли все чаще возвращались к юному герцогу Роберту Эдварду, и она даже стала ловить себя на том, что ей ужасно жалко этого мальчика, которого никогда не видела. Постепенно Лидия прониклась жалостью к оставшимся сиротами сестрам. Она часто вспоминала о них и, что еще хуже, думала о них так, будто знала девочек лично и несла за них ответственность.

Безусловно, беспокоиться о них было полным абсурдом, в чем Лидия каждый раз себя убеждала. Конечно, у лорда и леди Марс есть собственная большая семья, однако это вовсе не означает, что подопечные Эйнсвуда несчастливы с ними или что за ними плохо присматривают.

Лидия повторяла себе это сотни раз. Разум воспринимал этот бесспорный довод, но сердце отказывалось.

Она вынула карманные часы двоюродного дедушки Сти, посмотрела на них и нахмурилась.

– До старта десять минут, – пробормотала Лидия. – Если Эйнсвуд решил отказаться, то мог бы, черт бы его побрал, как-то сообщить об этом. «Белвезер» раструбит, что я специально все так устроила. – Лидия уже видела заголовок в конкурирующем издании, что-то вроде «Бесстыдная пощечина обществу». Она убрала часы назад. – Будто не Эйнсвуд первым разболтал всем своим идиотским друзьям о гонках! – воскликнула Лидия чуть громче. – Будто бы я позволила этому упрямому самоуверенному животному сделать себя посмешищем.

– Никак не ожидала от его светлости такой выходки, – сказала Тамсин, стягивая перчатки. – Как бы герцог Эйнсвуд ни был огорчен, он не имел права вести себя так беспринципно и использовать твои слишком добрые чувства ко мне как рычаг влияния. Все можно понять, но есть и какой-то предел, как я сказала сэру Бертраму. Уф! – негодующе фыркнула Тамсин. – Еще это приданое… Я прекрасно понимаю, почему ты так сердита на его светлость, ведь сэр Бертрам в данном вопросе, вопреки своим принципам, – на его стороне, и мне ужасно хочется надрать ему за это уши. Имеет он отношение к Карлу Второму или не имеет, он должен зарубить себе на носу: я сама могу заработать себе на жизнь. Но мы им всем покажем! Им придется утереться, Лидия, когда эти нелепые пять тысяч будут переданы тем, кто срочно нуждается в помощи. А я, слава богу, к таковым сейчас не отношусь.

– Сдается мне, эти джентльмены, понимая, что им придется глотать за нами пыль, решили заранее как следует позавтракать чем-то еще, – сказала Лидия, вновь вынимая часы и глядя на них.

Дальнейшие рассуждения были прерваны какофонией свиста и громких криков, раздавшихся из толпы. Еще через несколько мгновений из ворот вылетел запряженный каурой лошадью изящный двухколесный экипаж типа тильбюри[11] и, притормозив, подкатил к линии старта. Остановившись слева от Лидии, Эйнсвуд приподнял шляпу, которая вопреки обыкновению на этот раз на нем была, и скривил губы в подобии улыбки.

Лидия пожалела, что не поставила свой кабриолет ближе к краю дороги, тем самым вынудив соперника встать с правой стороны. Тогда бы крупная фигура Трента загораживала от нее герцога.

Сейчас же между ними сидела маленькая Тамсин, и Лидия видела возвышающуюся над ее головой излучающую дерзкую уверенность атлетическую фигуру Эйнсвуда, озорной блеск его зеленых глаз и надменное очертание подбородка. Видела Лидия и как великолепно сидит на нем элегантный костюм. Более того, она почти чувствовала свежий аромат шейного платка, почти слышала легкое похрустывание его накрахмаленной материи… Остальное подсказала память. Почти как наяву Лидия ощутила тепло его крупного тела, подрагивание мускулов при прикосновении ее пальцев, биение сердца под ее ладонью.

Лидия почувствовала, как ее собственное сердце заколотилось быстрее. Затем нахлынула волна совсем неуместных воспоминаний: маленький мальчик, умерший на его руках… две оставшиеся сиротами девочки… дети, которых он спасал на Экзетер-стрит… молоденькая цветочница… холодная звериная ярость, с которой Эйнсвуд в два удара уложил развратного мерзавца… большое тело с буграми мышц… сильные руки, способные поднять ее, будто она снова стала маленькой… хрипловатое «ты прекрасна».

В реальности, однако, Лидия лишь гордо кивнула ему, демонстративно достала часы и, взглянув на них, вновь положила в кармашек.

– Волновалась из-за того, что я не еду, не так ли, Гренвилл? – громко спросил герцог Эйнсвуд, стараясь перекричать свист и приветственные возгласы толпы.

– Задержался из-за нервного приступа, Эйнсвуд, да? – ответила она вопросом на вопрос.

– Да, я весь дрожу, – сказал он и добавил, выдержав паузу: – От нетерпения.

– Мне, полагаю, нетерпение грозит после финиша, – ответила Лидия, – когда я, обогнав на милю, буду ожидать тебя.

Краем глаза она видела, как в стороне от них присутствующие на любых соревнованиях черные букмекеры принимают последние ставки, но какие делаются ставки и на кого, из-за шума, царящего вокруг и в голове, не поняла.

Впрочем, вне зависимости от чего бы то ни было путь к отступлению отрезан. Лидия не может отказаться от всего, чего добилась. Это противоречило и врожденным свойствам ее личности, и приобретенному жизненному опыту. А если Лидия Гренвилл вступала в борьбу, она не сомневалась в победе.

– Осталась одна минута, – раздался громкий, перекрывающий шум толпы голос.

Зрители смолкли.

Шум в голове Лидии тоже.

Кто-то приподнял привязанный к палке носовой платок. Сосредоточив все внимание на нем, она сильнее сжала хлыст. Раздался звон колоколов приходской церкви, трепещущий квадрат белой ткани резко опустился к земле… Повозки рванулись вперед.

Старая Портсмут-роуд начиналась от Лондон-Бридж, проходила через Саутворк и мимо тюрем Маршалси и тюрем королевской скамьи, выходила к Ньюингтонской, а затем к Воксхоллской заставам, далее шла к Уондзуорту и через Патни Хис выходила к воротам Робин Гуда.

Имелось несколько серьезных причин, по которым Лидия выбрала эту дорогу. К восьми утра кэбы, обслуживающие более длинный портсмутсткий маршрут, уже проедут какую-то ее часть, и интенсивность движения на ней уменьшится. В случае же гонок по более короткому маршруту, начинающемуся на Пиккадилли, их участники рисковали нагнать ездящих по нему извозчиков на участке, проходящем через Ньюингтон и приходы Ламбета. А для того, чтобы избежать столкновений в районе ворот Робин Гуда, где пересекаются длинный и короткий маршруты, Лидия именно у них назначила окончание этапа и, соответственно, первую замену лошадей.

Этот длинный маршрут более подходил для Клео. Вороная кобыла Лидии привыкла к оживленным улицам деловой части Лондона, и можно было рассчитывать, что Клео не испугается и не встанет на дыбы, если ей навстречу выскочит повозка или дорогу попытается пересечь пешеход.

К сожалению, как быстро выяснилось, Клео, несмотря на свою стать и бесстрашие, заметно уступала в резвости мощному мерину Эйнсвуда. Несмотря на то, что тильбюри было не намного легче кабриолета Лидии, а вес сидящих в нем мужчин с лихвой компенсировал это небольшое преимущество, Эйнсвуд обошел ее уже у Воксхоллской заставы и быстро увеличивал отрыв. Пока Лидия меняла лошадь у ворот Робин Гуда, тильбюри окончательно исчезло из виду.

Когда они выскочили из парка Ричмонд, Лидия почувствовала на себе полный тревоги взгляд Тамсин.

– Да, все выглядит не слишком обнадеживающе, – ответила Лидия на немой вопрос. – Но и не абсолютно безнадежно. Только мне нужна минута-другая, чтобы удостовериться: мы с этим созданием понимаем друг друга.

Гнедая, запряженная в кабриолет, была не столь покладиста, как Клео, и шарахалась от каждой тени. Однако к тому моменту, когда они мчались по Кингстон-Маркет-сквер, Лидия сумела полностью подчинить лошадь своей воле, и как только городские дома остались позади, она крикнула своей компаньонке, чтобы та держалась крепче.

Резкого щелчка хлыста в волоске от крупа гнедой оказалось достаточно, чтобы она рванулась вперед и пронеслась последующие четыре мили в невиданном доселе темпе.

В Эшере им заменили лошадь очень быстро. Лидия мгновенно запрыгнула в кабриолет и начала следующий этап сразу на высокой скорости. Через несколько минут они наконец увидели тильбюри, въезжающее в Кобхэмские ворота.

Крепко державшийся за бортик коляски, Трент неотрывно смотрел назад.

– О Юпитер, это опять она! – не очень искренне возмутился он. – Черт побери, Эйнсвуд, не похоже, что они отказались от свой затеи.

Вир посмотрел на небо. В лицо ударил порыв ветра, подгоняющего к ним черные грозовые тучи. Усилившийся ветер с шумом врывался в парк Пайнсхим, срывал листья с деревьев и, кружа их в сумасшедшем круговороте, гнал по окрестным полям.

Скакавшую сейчас в упряжке лошадь, как и двух предыдущих, Вир почти загнал, заставляя бежать на пределе возможности. Он хотел оторваться настолько, чтобы любой соперник понял бы бесполезность дальнейшей борьбы. Так, собственно, и случилось бы, соревнуйся он с рационально мыслящим человеком.

Однако Лидия к этой категории явно не относилась, а потому сейчас расстояние между ними дюйм за дюймом сокращалось.

При этом преисподняя угрожала обрушить на них сильнейшую грозу, а значит, самый трудный этап гонки был еще впереди.

Вир в тысячный раз проклял себя за то, что втянул ее в эту сумасшедшую гонку… или позволил ей втянуться, что особой разницы уже не имело. Он так и не смог ответить себе, кто кого спровоцировал на эти гонки, хотя десятки раз прокручивал в голове их предысторию. Очевидно было одно: он в какой-то момент потерял контроль над собой и пустил развитие событий на самотек. Он искренне жалел о том, что Лидия тогда не запустила в него чем-нибудь тяжелым. Это удовлетворило бы ее уязвленную гордость, а ему, глядишь, вернуло бы здравый смысл.

Но винить кого-то или чего-то было бесполезно, а успокаивать себя различными «если бы да кабы» даже вредно.

Окхем-парк остался за спиной, и впереди на фоне стремительно темнеющего неба показались разбросанные тут и там первые домики Рипли. Ветер усиливался, и Виру хотелось верить: именно из-за этого у него так похолодело внутри. Однако он слишком хорошо знал себя. Он всегда был малочувствителен к состоянию погоды. Ни изнуряющая жара, ни ледяной холод, равно как ливни, град или снегопад, не волновали его настолько, чтобы обращать на это внимание. Он никогда не болел. Хвори не брали его, как бы он ни издевался над своим телом, какая бы зараза ни появлялась в округе и какими бы болезнями ни болели те, с кем он общался…

Вир отогнал подступившие было воспоминания и сосредоточил внимание на сопернице и дороге.

Им предстояло преодолеть еще примерно двадцать пять миль по самому сложному, ухабистому участку и, судя по всему, при ужасной погоде. Ему на этом отрезке было известно не менее полудюжины мест, где драконесса вполне могла свернуть себе шею… Но он будет слишком далеко, чтобы хотя бы попытаться предупредить ее об опасности.

Как всегда, когда он ей действительно нужен.

Он влетел во двор придорожной гостиницы «Талбот», а уже через несколько минут выехал со свежезапряженной лошадью. И все это время в его голове похоронным колоколом звучал рефрен: «Слишком далеко. Слишком поздно».

Вир опустил хлыст между ушей лошади. Животное рванулось вперед и молнией понеслось по широкой деревенской улице. Точно так же недавно он несся в своем тильбюри полями, лугами…

Он не хотел вспоминать об этом. Из-за того что случилось той весной, он даже саму весну возненавидел, превратив эту радостную пору пробуждения природы в период беспробудного пьянства.

Клэндонский парк он проскочил почти мгновенно и выехал на прямую и практически свободную на видимом отрезке дорогу, проходящую через земли меройской общины. Вир еще раз подстегнул лошадь, молясь про себя, чтобы его соперница поняла очевидное: он ушел вперед настолько далеко, что продолжение состязания абсурдно. Лидия должна отступить…

Трент вновь обернулся назад.

– Ее все еще видно? – спросил Вир и вдруг понял, что боится ответа.

– Догоняет нас.

Тильбюри, не тормозя, въехало в Гилдфорд, прогрохотало по мощеным улицам и еще более увеличило скорость на дороге, идущей под уклон.

Тем не менее кабриолет даже немного приблизился.

Он пронесся мимо Ривервей и начал подниматься к холму Сент-Кэтрин. Здесь лошадь пошла медленнее. Более того, крутой подъем утомил ее, и даже выехав на пологую дорогу, пересекавшую земли общины Пис Марш, она не смогла прибавить шагу.

Именно в этот момент кабриолет приблизился настолько, что Вир практически чувствовал дыхание ее лошади на своей шее.

Однако его сейчас больше беспокоили резкие порывы ветра, нависшие над самой землей тучи и отдаленные раскаты грома. Он думал о ждущем их впереди ужасно тяжелом участке дороги: почти двадцать миль крутых подъемов, неожиданно сменяющихся не менее крутыми спусками вниз. В голове мелькали страшные картины: бушующая гроза… в панике метнувшаяся в сторону и споткнувшаяся у края дороги лошадь… вдребезги разбитый кабриолет.

Вир все еще пытался заставить себя верить, что Лидия вот-вот осознает происходящее и сойдет с дистанции, но с каждой милей вера ослабевала.

С чего он вообще это взял, черт побери? Разве она когда-нибудь отступала?

Спасая мисс Прайс на Винегар-Ярд… Напав на Креншоу перед «Крокфордом»… Высмеивая в лицо Вира в «Голубой сове»… Дефилируя полуголой по Ковент-Гарден… Похищая драгоценности на Фрэнсис-стрит. Во всех этих случаях Гренвилл шла ва-банк и не боялась ничего. Что касается ее гордости, то Вир припомнил только одного человека, который мог бы сравняться с ней в самоуверенности и заносчивости, – лорда Вельзевула собственной персоной.

Эта мысль напомнила ему о чем-то далеком, затерявшемся в глубинах памяти. Перед мысленным взором мелькнул какой-то знакомый, но неузнанный сразу образ. Этот образ явно возникал и ранее, причем не один раз. Как и тогда, его вызвала какая-то мысль, слово или обрывок фразы. Вот только что именно, непонятно. Вир отмахнулся от желания вспомнить. В данный момент настоящее было гораздо важнее и он вынужден поверить в то, что эта женщина не уступит даже под угрозой Всемирного потопа или апокалипсиса. Отступление просто противоречит самой ее натуре. Собственно, как и его. В этом они похожи. Но разница между ними есть и сейчас очень важная – ему совершенно все равно, что с ним случится.

К тому моменту, когда Вир и Берти въезжали во двор следующей придорожной гостиницы, герцог принял окончательное решение.

Кабриолет въехал практически сразу за ними.

Тучи прыснули холодными каплями, раскаты грома сделались угрожающими.

– Нам не обогнать грозу, Гренвилл, – крикнул он ей, перекрывая голосом гомон конюшни. – Давай объявим о прекращении гонки без выплат каких-либо неустоек. Все равно дело идет к ничьей. Мало что изменится, если мы продолжим.

– Слава богу! – пробормотал стоящий за ним Берти, стирая носовым платком пот со лба.

Лидия бросила на него невыносимо холодный презрительный взгляд, который так бесил Вира. Даже сейчас, несмотря на охвативший его страх, он едва удержался от того, чтобы подойти к ней и как следует встряхнуть.

– Сдали нервы, не так ли? – спросила она, и тон вопроса был таким же холодным и презрительным, как взгляд.

– Я не могу допустить, чтобы ты покончила с собой из-за меня, только и всего, – ответил Вир, глядя на мерина, которого подвел к Лидии конюх. Это было крупное, вороного окраса животное с диковатым взглядом. – Забери его назад, – крикнул Вир конюху. – Любому идиоту видно, что он чересчур норовист.

– Запрягай, – распорядилась она.

– Гренвилл…

– Лучше займись своей лошадью! – крикнула Лидия. – До встречи в Липхуке!

– Ничья, я сказал, черт тебя дери! Без неустойки. Ты что, глухая, женщина?

Ответом был еще один взгляд горгоны. Лидия отвернулась и попыталась поднять откидной верх кабриолета.

– Ты не должна будешь выходить за меня! – закричал Вир. – Все ясно, неужели ты не понимаешь? Спор завершен. Ты отличная наездница!

– Очевидно, я не доказала еще кое-что. Эй ты, там, – обратилась Лидия к конюху. – Помоги-ка поднять нашу крышу и не притворяйся глухим.

Пока Вир стоял в оцепенении, не понимая, что делать дальше, крыша кабриолета была установлена, а адское животное впряжено. Когда же он сообразил, что следует выскочить из тильбюри и просто стащить Лидию на землю, вороной мерин рванул вперед, оттолкнув зазевавшегося конюха и заставив стоящую в кабриолете Тамсин плюхнуться на место. В следующее мгновение кабриолет исчез со двора. Сквозь крики и ругательства грумов Вир услышал громкий смех Гренвилл.

– О боже, Лидия, это какое-то сумасшедшее животное, – пробормотала, едва дыша, Тамсин. Она схватилась за бортик повозки обеими руками, и это было самым разумным решением, поскольку мерин с ходу развил бешеную скорость. – Герцога может хватить апоплексический удар. В самом деле, я не шучу. Мне кажется, он насмерть испуган. Бедный!

– Ты тоже боишься? – спросила Лидия, не отрывая глаз от дороги. Мерин оказался очень резвым и настолько сильным, что на холм Хиндхед они поднялись, практически не снижая скорости. Однако, к несчастью, его периодически заносило влево.

– Нет. Просто все это очень волнующе. – Тамсин наклонилась и выглянула из-под откидного верха. – Они тоже стартовали и нагоняют нас. Сэр Бертрам раскраснелся, как мак.

Раскат грома пророкотал где-то в районе Уитли. Лидия краем глаза увидела отдаленную вспышку молнии. Через небольшой промежуток времени в небе вновь загремело.

Тамсин откинулась назад.

– Не представляю, как у тебя хватило сил отказать его светлости. Он был так расстроен. Я, конечно, знаю, что он постоянно дразнит тебя, да и ничью мог бы предложить потактичнее…

– Он думает, что я до такой степени пустоголова и безответственна, что могу убить себя… и прихватить с собой на тот свет подругу, – натянуто произнесла Лидия. – Поэтому так нервничает. И поэтому он столь невыносим. – Она отметила еще одну вспышку молнии, и почти сразу раздался глухой раскат грома. – По его мнению, я должна не только послушно сидеть рядом, как дрессированная собачка, – продолжила она. – Но и с обожанием заглядывать в его лживое лицо.

– По-моему, не так уж и плохо, если бы он тоже смотрел на тебя с обожанием, – сказала Тамсин.

– Было бы еще хуже, – ответила Лидия. – Обожающий взгляд Эйнсвуда смертельно опасен. Я сама стала жертвой этого на Ковент-Гарден, помнишь, я рассказывала. Его светлость стоял на коленях и смотрел на меня как на богиню. От этого все рушится внутри, забываешь обо всем.

– Хотелось бы мне испытать такое.

– А мне бы не хотелось пережить это снова, – огрызнулась Лидия. – Мне хватает и томных взоров Сьюзен, отражающих незамысловатые собачьи желания. Она смотрит так, когда хочет, чтобы ее покормили, приласкали или поиграли с ней. А от его взгляда рискуешь не просто растаять, а превратиться в лужу у его ног.

– Бедная Сьюзен. Очень нехорошо было со стороны герцога и ее использовать в споре с тобой.

– Бедная, ты полагаешь? Да ее поведение было, прямо скажем, позорным.

– Может, ей стало жаль его, – предположила Тамсин. – Ты же знаешь, как она чувствует, что кому-то не по себе или что человек чем-то огорчен. Вчера, например, Милли прожгла свой фартук и очень расстроилась из-за этого. Так Сьюзен подошла к ней, бросила к ее ногам свой любимый мячик и принялась лизать руку, будто… О боже! Там виселица.

Они почти выехали на вершину холма, и поэтому стала видна стоящая недалеко от дороги знаменитая хиндхедская виселица. Дождь уже вовсю стучал по откидному верху коляски. Завывания ветра слились с мрачным скрипом цепей, скрепляющих перекладину виселицы со столбами. Сверкнувшая вдалеке молния на мгновение заполнила каким-то потусторонним светом впадину у подножия холма. Трескучий раскат грома добавил барабанную дробь в этот сатанинский оркестр.

Доехав до вершины холма, Лидия хотела остановиться, поскольку от мерина валил пар, и было очевидно, что он устал и нуждается в отдыхе. Однако не прошло и минуты, как конь сердито заржал и нетерпеливо рванул коляску, заявляя о намерении продолжить гонку.

– Вот это да! Ты настроен на серьезную игру, не так ли? – крикнула ему Лидия, слегка ослабляя поводья. – Тем не менее, мой красавчик, не вздумай нестись с этого холма сломя голову.

Позади совсем близко послышался скрип колес и цоканье копыт.

Впереди дорога довольно круто уходила вниз. На более пологом боковом склоне, спускающемся в Девонширскую долину, виднелись следы лошадиных копыт. Однако, судя по их глубине, проехать там на коляске было весьма проблематично. Единственным признаком наличия людей на этом открытом всем ветрам клочке земли был дымок, вьющийся из трубы гостиницы «Семь колючек», весьма небезопасного места, просить убежища в котором Лидии даже не пришло бы в голову.

Зато крутая портсмутская дорога, обычно весьма оживленная, сейчас, благодаря грозе, была совершенно свободна, и возможность дорожного инцидента практически исключалась.

Дождь с силой колотил по откидной крыше, а встречный ветер, подхватывающий капли, не оставлял им надежды остаться сухими. Однако Лидии было не до комфорта. Она изо всех сил пыталась сдержать мерина. Он в типично мужском самоубийственном стиле несся вперед, не обращая внимания на ее слабые попытки, да еще норовил держаться у самого края дороги.

Когда они наконец достигли подножия холма, руки возницы гудели от напряжения, мерин же не проявлял ни малейших признаков усталости.

Лидия виновато посмотрела на Тамсин. Юбки девушки промокли насквозь, и она дрожала как осенний листок.

– Еще две мили, – крикнула Лидия громко, чтобы ее можно было расслышать сквозь шум дождя и отдаленные раскаты грома.

– Я только промокла, – сообщила Тамсин, стуча зубами. – Не растаю.

«Прости меня, Господи», – про себя прошептала Лидия, ощутившая острый приступ стыда. Не следовало брать с собой Тамсин. Да и на эту дурацкую гонку, собственно, нельзя было соглашаться. И уж конечно, не надо было отказываться от предложенной Эйнсвудом ничьей. Если Тамсин серьезно простудится…

Молния ударила так близко, что Лидия чуть не слетела со своего сиденья, а от раздавшегося почти сразу оглушительного раската грома сотряслась, казалось, вся видимая часть дороги. Мерин, испуганно заржав, встал на дыбы. Лидия что было силы потянула поводья, пытаясь заставить его опуститься и не дать опрокинуть кабриолет. Поводья заскользили, обжигая ладони, но она их удержала.

Мир на мгновение погрузился во тьму и тут же ярко осветился вспыхнувшей молнией. Одновременно раздался оглушительный треск.

Еще через секунду послышались другие звуки: крики, хрип то ли испуганной, то ли раненой лошади, лязг колес. Затем Лидия увидела тильбюри в дюйме от своих колес.

Лидия инстинктивно повернула кабриолет налево. Тильбюри с грохотом сделало сумасшедший рывок вправо, едва не задев ее, но столкновения избежать удалось. В свете очередной молнии она увидела напряженно работающего поводьями Эйнсвуда. Через мгновение громыхнул гром, а затем раздался более пугающий грохот – тильбюри слетело в кювет с противоположного от нее края дороги.

Лидия понимала, что идет дождь, видела вспышки молний и раскаты грома, а также слышала голоса людей, но все это было где-то далеко, будто происходило в каком-то ином мире.

Мир, который она знала, в этот момент сосредоточился для нее на недвижимой фигуре, лежащей на месте крушения, все остальное исчезло, когда она нетвердой походкой пошла к ней.

Лидия опустилась на колени прямо в грязь, в которой он лежал вниз лицом.

«Взгляни на меня, распростершегося ниц пред тобой» – эта строка из молитвы пришла на память практически одновременно с воспоминанием о том, как он преклонил перед ней колени на Ковент-Гарден. Вспомнился его театрально умоляющий голос и веселый блеск озорных глаз, не совсем верно отражающих состояние души.

Изнутри рвался страшный, сумасшедший смех. Но Лидия никогда не впадала в истерику.

Она приподняла его, потянув за сюртук.

– Поднимайся, черт тебя побери! О, вставай, пожалуйста. – Лидия не плакала. Это капли дождя увлажнили ее глаза, а спазм сжал горло из-за холода. Было так холодно, а он был такой тяжелый. Она потянула сильнее и перевернула его на спину. Она не могла позволить ему валяться в грязи, поэтому еще и еще раз дергала его за лацканы сюртука.

– Просыпайся же ты, тупая упрямая скотина! – закричала она. – Очнись, пожалуйста!

Однако он не очнулся, а она не способна была поднять его. Единственное, что могла сделать Лидия, это приподнять голову Вира и стереть грязь с его лица, если не считать того, что она продолжала приказывать, спорить, просить и обещать.

– Не вздумай умереть при мне, скотина! – выкрикнула она очередное обжигающее горло ругательство. – Я так многое узнала… благодаря тебе. Ну давай же… Я не имела в виду… О, это я должна была пострадать. Как ты, Эйнсвуд? Это несправедливо с твоей стороны! Давай же, вставай. Ты выиграл. – Она с силой потрясла его. – Слышишь меня, ты, тупоголовый болван? Ты победил. Я сделаю это. Кольцо. Священник. Все, как надо, пропади оно пропадом! Я буду твоей герцогиней. – Она снова потрясла его. – Ты же этого хотел, ведь так? Приди в себя. Сейчас или никогда, Эйнсвуд. Это твой последний шанс. Очнись же ты, черт тебя возьми, и же… женись на мне. – Она уже не могла сдерживать рыданий. – Или я брошу тебя, так же как нашла. – Она в отчаянии уронила голову. – Здесь. В грязи. В канаве. Я знала, что ты… ты пло-о-о-хо кончишь.

Вир признавал, что он очень плохой. Прямо-таки безнадежный случай.

Он должен был открыть глаза еще несколько мгновений назад. Но он всерьез опасался обнаружить, проснувшись, что это был сон: его драконесса причитает над ним и убивается по нему.

Но это был не сон, и она наверняка промокла до нитки, а он должен быть величайшей скотиной поднебесного мира, чтобы подвергать ее риску заболеть из-за своих пустячных опасений.

Подумав так, Вир приподнял голову и увидел совсем рядом ее прекрасное гордое лицо.

– Я умер и передо мной ангел или это все-таки ты, Гренвилл? – прошептала он.

Лидия инстинктивно попыталась отклониться назад, но Вир был не настолько ослаблен и целомудрен, чтобы позволить прекрасному видению исчезнуть без поцелуя. Дотянувшись рукой до ее затылка, он попытался притянуть Лидию к себе. Она было поддалась, но уже через мгновение начала сопротивляться. Как всегда. Теперь он точно знал, что это не сон.

Ни в каком сне нельзя ощутить сладость ее мягких налитых губ. А Вир впитывал ее, смаковал каждую мельчайшую капельку, продлевая и углубляя этот волшебный поцелуй посреди бушующей грозы.

Однако следовало остановиться. И он неохотно выпустил ее из объятий. Это было так противоестественно, так противоречило его желаниям, что вполне могло сойти за подвиг самоотречения, достойный канонизации. Но именно в этот момент что-то дрогнуло в нем, истина прорвала грубую оболочку, за которой он так старательно прятал свою душу.

– Ты мне очень нужна, – прошептал он хриплым от волнения голосом. – Ты, греховная земная женщина, мне нужнее всех небесных серафимов. А ты сама хочешь, чтобы я стал твоим навсегда? Ты же об этом говорила только что, милая?

Лидия прерывисто вздохнула.

– Да, я это имела в виду, черт тебя побери. Но не такая уж я милая. Поднимайся, великий притворщик!

Для Берти Трента это, естественно, был далеко не первый несчастный случай. Тем не менее впервые не он выступал виновником происшествия. Впрочем, как Трент поведал мисс Прайс, когда Лидия поспешила к Эйнсвуду, даже самый искусный возница не смог бы предотвратить случившееся. Испугавшаяся молнии лошадь встала на дыбы так резко, что сломала оглоблю. А когда тильбюри начало переворачиваться, сломалась и вторая. Лишившись оглоблей, лошадь рванулась в сторону, утащив на себе остаток сбруи.

Берти удалось выпрыгнуть из тильбюри за секунду до того, как коляска начала переворачиваться, и он лишь слега ушибся, кувыркнувшись на дороге. Берти сразу поспешил к Эйнсвуду, но его опередила бросившая свой кабриолет мисс Гренвилл. Поэтому Берти, руководствуясь джентльменским принципом «сначала женщины», поспешил на помощь мисс Прайс, оставшейся один на один с норовистым мерином.

Лидии он объяснил, что если Эйнсвуд мертв, то ему уже никто не поможет. А если он жив, то его следует поднять с земли и побыстрее доставить в Липхук, где герцогу окажут необходимую помощь. Но, поскольку тильбюри вдребезги разбито, а кабриолет не может везти четверых, самым правильным будет поехать в нем в деревню ему с мисс Прайс и попросить там помощи. Это не займет много времени. До гостиницы «Анкор» не более мили, а в ней полно друзей Эйнсвуда, ожидающих завершения гонки. Таким образом, карета для проведения спасательной операции наверняка найдется в течение нескольких минут.

Хотя они торопились, но одна маленькая заминка по дороге в гостиницу все-таки произошла. Берти притормозил у развилки, где стоял столб с указателями.

– Однако, – пробормотал он, удивленно моргая. – Блэкмур. Так вот он где.

Мисс Прайс все еще дулась на спутника, но не так сильно, как в пятницу. Тогда ее разгневало его страшное упрямство. Теперь, когда Берти решил воспользоваться кабриолетом, Тамсин не проявила недовольства, однако во время их короткого путешествия была менее разговорчива и дружелюбна, чем обычно.

Услышав восклицания по поводу Блэкмура, она посмотрела на компаньона таким пристальным изучающим взглядом, что Берти стало немного не по себе.

– Ты знаешь эту деревню? – спросила мисс Прайс, когда они тронулись.

– Нет, – покачал он головой. – Дело в портрете, связанном с Карлом Вторым. Только на нем изображен не он, а его друг, и я не знаю, за что он получил свой титул. Но дело не в этом. У этого парня были длинные светлые волосы, такие желтоватые, слегка вьющиеся, и мне захотелось понять, почему он так стремится походить на женщину. Это меня тогда и отвлекло. Но теперь я понял: меня интересует именно он. Он, а не король.

Мисс Прайс смотрела на него, обдумывая услышанное.

– Длинные вьющиеся волосы. Светлые, – задумчиво произнесла она. – Друг короля Карла Второго. Значит, скорее всего, шевалье. Видимо, на портрете был изображен близкий к королю придворный.

– И он мог бы быть братом мисс Г., – сказал Берти, останавливая кабриолет у входа в гостиницу. – Но он не мог, потому что умер давным-давно. Это первый граф Блэкмур. Про него моя взбалмошная сестренка говорила, что он ей нравится больше всех мужчин, которых она видела на картинах. И тут маркиз Дейн… Вылитый он, о боже! Никак не думал, что такое возможно. Остается только молиться, чтобы он не увез мою сестру.

Мисс Прайс посмотрела на дверь гостиницы «Анкор». Там стоял маркиз Дейн, направив на них свой знаменитый убийственный взгляд, к которому, впрочем, как утверждал Берти, уже начинал привыкать.

Тем не менее мисс Прайс он явно встревожил, поскольку, пролепетав что-то похожее на «О господи!», она потеряла сознание. Берти все это привело в состояние полной растерянности.

Глава 12

– Конечно, я встану ради тебя, – сказала Тамсин, ловко закалывая волосы Лидии. – Мне уже стало лучше. Просто я переволновалась, да еще ничего не ела, вот и хлопнулась в обморок. Но я совершенно не чувствую никаких последствий. Это самый волнующий, уникальный день, и я не хочу пропустить заключительный момент.

Такой разговор они вели в одном из номеров гостиницы «Анкор».

Лорд Дейн и Селлоуби приехали за Лидией и Эйнсвудом в наемной карете, застав их бредущими по мокрой дороге в сторону Липхука. Они упомянули о том, что Тамсин упала в обморок. От страха при виде Дейна, как не преминул уточнить Селлоуби. Однако Лидия была слишком возбуждена, чтобы обратить на это серьезное внимание.

Ее переживания были связаны не только с состоянием Эйнсвуда. В не меньшей степени ее мучили мысли о своем глупом или мягкосердечном согласии на свадьбу. Кроме того, смущало появление лорда Дейна. Как Лидия подозревала, она была чуть ли не точной копией отца лорда Дейна.

Впрочем, маркиз Дейн и Селлоуби ни единым взглядом не показали, уловили они это сходство или нет, ни во время короткого путешествия до гостиницы, ни тем более в момент объявления о свадьбе. Было решено, что церемония состоится сразу же, как только невеста и жених умоются и переоденутся в чистую одежду.

В тот момент Лидия была не в состоянии придумать какое-то приемлемое возражение на это, хотя понимала: герцог, по сути, требует немедленно сковать ее брачными узами. Даже сейчас, после горячей ванны, чая и расслабления в нежных руках Тамсин, Лидия чувствовала себя, как на палубе качающегося корабля. То, что все повернулось именно так, что она потеряла контроль над происходящим, было недопустимо.

– Мне следовало настоять хотя бы на времени для отдыха, – сказала Лидия. – Но Эйнсвуд… О, он так настойчив и нетерпелив. Для него настоящее мучение, если кто-то говорит «нет».

– Нет никакого смысла откладывать свадьбу, когда Эйнсвуд все уже приготовил, – осторожно возразила Тамсин. – Разве не приятно наблюдать, каким организованным он может быть, когда захочет?

– Правильнее это назвать самодовольством и самоуверенностью, – возразила Лидия. – Коль скоро все в его руках и его друзья уже собрались, ему кажется, что мы никуда не денемся.

Тамсин слегка отступила назад, оценивая довольно милую прическу, которую она соорудила. Лицо Лидии теперь окаймляли две слегка вьющиеся золотистые пряди, часть аккуратно расчесанных волос ниспадали на шею, а затылок украшал плотно сколотый в виде короны пучок.

– «О, будь конец всему концом, все кончить мы могли бы разом», – процитировала она «Макбета». – Леди Дейн сказала, что чем больше мужчине приходится ждать, тем глубже он погружается в полубезумное состояние. По ее словам, с лордом Дейном именно так и случилось. Ко дню свадьбы он стал совершенно невыносим. В результате за неделю приготовлений к торжеству леди Дейн чуть не сошла с ума. А она не из тех, кого легко выбить из колеи.

– Организация их бракосочетания скорее смахивала на подготовку к битве при Ватерлоо, – проворчала Лидия. – Она был грандиозна. Церковь набилась битком. А на свадебный завтрак народу навалило еще больше.

– У нее вкус к дорогим вещам, как сказал его светлость.

– Что ж, у нас все будет не таким грандиозным. – Лидия осмотрела свое отражение в зеркале. – За исключением моей прически. Какой элегантной ты меня сделала… особенно голову.

«Но это всего лишь внешность», – подумала Тамсин. Кем теперь станет Лидия Гренвилл, она и сама не очень понимала.

«Представляешь себя знатной леди?» Этот вопрос периодически с издевкой задавал отец много лет назад. Очевидно, так оно и было. Лидия действительно часто думала о том, что по линии матери принадлежит к роду Баллистеров.

С другой стороны, когда Лидия впервые увидела лорда Дейна и обнаружила в его мрачном лице знакомые черты, она ощутила какую-то странную смесь чувств: удивление, досаду и даже удовлетворение. А лорд Дейн тогда лишь бросил на нее безразличный взгляд и продолжил разговор со своим школьным приятелем Эйнсвудом.

Когда после свадьбы лорда Дейна Селлоуби стал рассказывать, что видел женщину, будто сошедшую с одного из портретов галереи Афкорта, было очевидно: он уловил ее сходство с женихом. Однако, возможно, сходство это было неопределенным, слегка заметным. По крайней мере сегодня, когда Селлоуби и Дейн стояли совсем рядом с ней, ни тот ни другой его явно не обнаружил.

Наверное, так оно и было. Очевидно, мама видела предыдущего лорда Дейна на каком-нибудь шествии или выходившим из кареты. Видела, конечно, издалека и могла заметить, что ее дочка похожа на него, а затем сочинила красивую легенду. Ведь и Лидию саму на написание «Фиванской розы» вдохновила статья в одной из бульварных газет, где рассказывалось об обручальном кольце леди Дейн с большим неограненным рубином, окруженным бриллиантами.

– Не думаю, что для герцога имеет значение твоя прическа, – вернул ее в действительность голос Тамсин. – Не сомневаюсь, что он, не откладывая в долгий ящик, с радостью пошел бы с тобой под венец даже тогда, когда мокрые волосы прилипали к твоему перемазанному лицу, а набухшая от влаги шляпка болталась на шее бесформенным комом.

– Эйнсвуд тоже выглядел далеко не как красавчик Браммел[12], – сказала Лидия, поднимаясь из-за туалетного столика. – В любом случае, вымок он гораздо сильнее и рисковал простудиться, если бы приступил к функциям жениха, не переодевшись. А мне не очень интересно провести первые дни после свадьбы у постели больного мужа. – Повернувшись, она столкнулась с устремленным на нее серьезным взглядом Тамсин. – Считай, что я сумасшедшая или капризная, как тебе больше нравится.

– Я считаю, что ты не права, называя свои чувства к нему девичьей влюбленностью, инстинктом размножения или бредом похоти. – Тамсин мягко улыбнулась. – Мне кажется, ты испытываешь к нему настоящие чувства, и они начинают расти.

– Ну да, особенно после дождя. Как грибы. Ты это имеешь в виду?

– Нет смысла притворяться, что Эйнсвуд тебе безразличен, – продолжила Тамсин, игнорируя шутку. – Я видела, как ты выскочила из нашего кабриолета, забыв о грозе, о взбесившемся мерине. Ты думала только о герцоге Эйнсвуде… Это выглядело так романтично, – улыбнулась Тасмин.

– Да уж, романтично, – фыркнула Лидия. – Я того и гляди заболею.

– Это предсвадебная нервозность, – сказала Тамсин, направляясь к двери. – Рискну предположить, что ему сейчас еще хуже, чем тебе. Эйнсвуд измучился в нетерпении. Поэтому лучшее, что все мы можем сейчас предпринять, – это попросить священника побыстрее избавить вас обоих от мук ожидания.

– Мне не из-за чего нервничать, мисс Дерзость! – воскликнула Лидия, гордо вскинув голову. – И я ни в малейшей степени не страдаю. Я совершенно спокойна. – Она подошла к двери. – Совсем скоро я стану герцогиней Эйнсвуд, и тогда, – Лидия наигранно строго посмотрела на Тамсин, – вы, простолюдины, держитесь у меня!

Она вышла из комнаты. Смеющаяся Тамсин последовала за ней.

Благодаря Дейну, Селлоуби и Тренту времени для мук и переживаний у Вира Эйнсвуда не было. Они без остановки болтали, не давая жениху задуматься даже на полминуты.

Разговор велся в малом обеденном зале гостиницы, который был зарезервирован под торжество.

– Удивительнейшая вещь, скажу я вам, – разглагольствовал Трент, – у меня просто в голове не укладывается, как ты мог этого не увидеть. Разве что ее жалкого мокрого вида…

– Конечно же, я узнал ее, – сказал Селлоуби. – Ведь я видел ее прежде, у церкви после венчания Дейна. Любой бы заметил эту красивую молодую женщину с такой великолепной фигурой. В толпе журналистов она выделялась, как роза среди сорняков. Не говоря уж о том, что среди этих щелкоперов вообще крайне мало женщин. Поэтому там могла быть только леди Гренвилл. Даже издалека ее внешность бросается в глаза.

– Именно об этом я и говорил, – упорствовал Трент. – Высокий парень с золотистыми вьющимися волосами, которого я видел…

– Я бы не назвал их золотистыми, – перебил его Дейн, – Скорее, они льняные. И не такие уж вьющиеся.

– То есть цвета бледного золота, – уточнил Селлоуби. – Напоминает мне…

– Да, того парня, рыцаря, которого моя сестра…

– Графа д’Эсмонда, – продолжил Селлоуби. – Глаза, однако, другие. У нее они тоже голубые, но гораздо светлее.

– И она не может быть француженкой, – добавил Дейн.

– Я и не говорил, что она француженка. Я только пытался вспомнить слово, название титула, как-то связанное с лошадьми, которым мисс Прайс его назвала. Кажется шевал…

– Дошедшие до меня слухи утверждают, – продолжил свои рассуждения Дейн, – что она родилась на Борнео и занималась там разведением крокодилов. Тебе небось не известен этот факт из ее прошлого, не так ли, Эйнсвуд? Впрочем, я сомневаюсь, что на Борнео водятся крокодилы.

– Какое мне, черт возьми, дело до ее прошлого! – огрызнулся Вир. – Меня сейчас интересует, где будет заниматься своим делом этот проклятый пастор и есть ли шанс на то, что невеста явится на свадьбу в этом веке.

На то, чтобы принять ванну и переодеться, у его светлости ушло полчаса. После этого он уже более полутора часов ожидал свою будущую герцогиню, и все это время с содроганием сердца думал, не простудилась ли она, не заболела ли настолько, что не может дышать из-за язв, покрывших воспаленное горло. Вполне естественно, что его не очень интересовала болтовня друзей, выясняющих, какого цвета ее волосы и глаза и водятся ли крокодилы на Борнео.

– Может быть, леди Гренвилл передумала, – предположил Дейн, издевательски улыбаясь, и Вир с трудом сдержал желание врезать кулаком по его наглой физиономии. – Может, она согласилась выйти за тебя, пребывая в шоковом состоянии, а теперь пришла в себя…

– Я согласилась выйти за него из жалости, – раздался спокойный женский голос, – и из гражданского чувства долга. Мы не можем более позволить ему устраивать безумные гонки по безлюдным дорогам, разбивать коляски и пугать лошадей.

Четверо мужчин одновременно повернулись к говорившей.

Драконесса стояла в дверном проеме, одетая с ног до головы в черное и застегнутая так туго, что было удивительно, как она может дышать. Когда Гренвилл прошествовала вперед, бомбазин зашуршал, будто пытался шепотом сообщить о чем-то.

Позади нее шла мисс Прайс. Замыкал маленькую процессию священник.

– Пойду-ка я поищу свою жену, – сказал Дейн, направляясь к двери. – Не вздумайте начинать без нас. Я должен передать невесту жениху.

Гренвилл удивленно вскинула брови.

– Они тянули жребий, кому какую роль исполнять, – объяснил Вир. – Трент будет шафером, а Селлоуби встанет к двери, дабы охранять нас от толпы шумных пьяниц.

Это толпа давала о себе знать звуками, доносившимися из большого обеденного зала. Там пели непристойные песни и изрыгали угрозы в адрес несчастных путешественников, загнанных грозой в гостиницу.

– Твои друзья лишились возможности наблюдать окончание того акта спектакля, который ты назвал гонками, – сказала драконесса.

– Поверь, Гренвилл, они не в состоянии насладиться зрелищем, – ответил Вир. – Большинство из них предпочтут остаться около винной бочки, а остальные уже не в состоянии отличить жениха от винной бочки.

– Это торжественное событие, – строго произнес священник. – Священное таинство бракосочетания не допускает легкомысленного отношения к себе, не… – Он осекся под устремленным на него ледяным взглядом мисс Гренвилл. – Таким образом… Что ж. – Священник поправил воротничок. – Полагаю, мы могли бы начать.

В голове Вира вновь закружились неприятные, изводящие мысли, или воспоминания, или что-то еще, чему он не знал названия. Однако вошли Дейн с женой, и лорд Вельзевул, как обычно, взял на себя обязанности распорядителя, указывая одному встать сюда, а другому – туда, этому делать то, а другому – это…

Через несколько минут церемония началась, и Вир мог думать только о стоящей рядом с ним женщине, о том, что она теперь принадлежит ему… отныне и навсегда.

Невеста и остальные женщины ушли пораньше. Виру же друзья позволили покинуть свадебную пирушку только в полночь, и то только потому, что кто-то, не то Кэрратерс, не то Толливер, привел целую компанию веселых девиц и в связи с этим Дейн объявил, что женатые парни могут уйти, если хотят.

Трент хотя и не был женат, но ушел вместе с ним и вновь возобновил попытки заставить Дейна выслушать свою невразумительную теорию, или историю, или еще что-то в этом роде о Карле Втором, придворных, шевалье и черт знает о ком еще.

– Я помню, это было в твоем доме, – твердил Трент Дейну, когда они втроем поднимались по лестнице. – В портретной галерее, которая тянется не менее чем на милю. Он был в такой нише, и Джесс сказала, это ее любимый…

– Длина галереи сто восемьдесят футов, – внес коррективу Дейн. – Это может подтвердить Эйнсвуд. В день похорон моего отца я устанавливал его портрет на положенное место и предложил посоревноваться в стрельбе из лука. Помнишь, Эйнсвуд? Ты еще сказал тогда, что практиковаться в стрельбе, используя в качестве мишени отцовский портрет, – это забава для школьников, и резонно заметил, что гораздо большее удовольствие я получу, ублажив ту рыжеволосую чертовку Чарити Грейвс в спальне хозяина. Ты ведь сам ее опробовал перед этим и нашел, что она заслуживает моих усилий. – Они как раз дошли до последнего пролета, и Дейн, прощаясь, похлопал Эйнсвуда по плечу. – Эх, старина, те деньки в прошлом. Теперь мы должны иметь дело только со своими леди, и их у нас только по одной на брата. – Он повернулся к Берти. – Спокойной ночи, Трент. Приятных сновидений.

– Я говорю, Дейн, а ты…

Взгляд черных глаз лорда Вельзевула заставил его замолчать.

Берти поправил шейный платок.

– Что ж, хорошо. – Он отошел от Дейна. – Я хотел сказать, что поздравляю тебя, Эйнсвуд, и желаю хорошей ночи и всего, чего положено жениху, в общем, сам знаешь. Уверен, ты справишься.

Берти пожал Виру руку, кивнул Дейну и направился к своей комнате.

В глубине сознания Вира вновь шевельнулось что-то неприятное, однако его взгляд, скользнув по коридору, уперся в дверь комнаты, за которой его ждала новоявленная герцогиня, и мысль об этом затмила все остальные.

– Моя жена собирается подарить мне ребеночка где-то в феврале или в марте, – напомнил о себе Дейн. – Потребуются крестный папа и крестная мама. Не согласитесь ли стать ими вы с женой?

Виру потребовалось некоторое время, чтобы до конца осознать, что означает услышанное. Он проглотил подступивший к горлу комок. Несмотря на время, жизнь в разных местах и странах, недопонимание и даже стычки, они с лордом Вельзевулом оставались настоящими друзьями. Сейчас это стало абсолютно ясно.

– Так вот почему ты так хотел, чтобы я женился, – сказал Вир чуть дрогнувшим голосом.

– Я хотел этого по нескольким причинам, – ответил Дейн. – Но я не стану заставлять тебя стоять со мной и выслушивать их перечисление. У тебя имеются… более важные обязанности, – продолжил он с легкой улыбкой. – Не имею права отвлекать тебя от них.

К своему ужасу, Вир почувствовал, что его лицо заливает краска стыда.

– Да ты никак краснеешь, Эйнсвуд, – удивленно пробормотал Дейн. – Поистине сегодня день чудес!

– Убирайся к черту! – огрызнулся Вир и пошел по коридору к своей комнате.

Дейн усмехнулся.

– Если потребуется совет, ваша светлость, – крикнул он, не стесняясь, – постучите три раза в мою дверь.

– Совет? Держи карман шире, – парировал, не оборачиваясь, Вир. – Я сам могу научить всему, что ты знаешь, Велзи, и это будет лишь половиной моего опыта.

Раздался громкий смех, затем состоящее из похабных ругательств ворчание, потом послышался скрип открывшейся и тут же закрывшейся двери.

– Постучаться в твою дверь, – бормотал Вир, заочно продолжая спор. – Очень смешно. Прямо умора! Будто не я старше по возрасту и не я притащил тебя к первой в твоей жизни проститутке. – Он нетерпеливо постучал в дверь своей комнаты. – Чертов всезнайка. Всегда таким был. И всегда таким будет. Я когда-нибудь сломаю твой большой клюв за…

Дверь распахнулась. На пороге стояла новобрачная.

Вира весьма удивило то, что она до сих пор была полностью одета, но он решил не терять времени на размышления об этом. Он вошел, пинком закрыл дверь, обнял ее обеими руками и прижал к себе.

Его лицо коснулось ее шеи. Мягкие волосы щекотали щеки, ноздри заполнились ни с чем не сравнимым ароматом, который он с жадностью вдыхал, не имея сил остановиться.

– О боже, Гренвилл, – прошептал он. – Я думал, что я никогда не избавлюсь от них.

Она тоже обняла его, но как-то холодно. Все ее тело было напряжено. Вир поднял голову. Лицо Лидии было бледным и строгим. В ее глазах он увидел собственное отражение и что-то еще… Что-то темное и тревожащее.

– Ты, наверное, устала, – сказал он, ослабляя железные объятия. – День был таким долгим и утомительным.

– Я не устала, – ответила Лидия. Голос ее немного дрожал. – Из-за стола я пошла прямо сюда, упала в постель и, как только голова коснулась подушки, мгновенно уснула. – Она высвободилась из его рук. – Проснулась всего час назад. Таким образом, у меня было время и отдохнуть и подумать.

– Тем более не осталось времени на внесение изменений в традиционный распорядок проведения брачной ночи, – сказал Вир, стараясь не обращать внимания на укоры совести, которые вдруг начал ощущать.

Да, он поспешил заручиться ее согласием. Да, он воспользовался моментом слабости. Ну и пусть! Все знают, что он не отличается щепетильностью, равно как и то, что он развращенный, беспутный и так далее и тому подобное. Таков уж он от природы.

– Впрочем, все идет как надо. Я с удовольствием помогу тебе освободиться от доспехов.

Вир дотронулся пальцами до верхней пуговицы.

– Я не готова довести это все до конца, – напряженно произнесла Лидия.

– Ничего страшного. – Он расстегнул пуговицу. – Я сам подготовлю тебя.

Лидия оттолкнула его руку.

– Это серьезно, Эйнсвуд. Нам необходимо поговорить.

– Послушай, Гренвилл, ты же знаешь, что мы не можем мирно беседовать более двух минут кряду. Давай сегодня отдохнем от ссор, как тебе такое предложение? – сказал Вир и принялся за вторую пуговицу.

Она охладила его, несильно шлепнув по руке.

– Совесть не позволяет мне стать твоей женой, – четко произнесла Лидия. – Я решила расторгнуть брак.

– Твоя совесть сошла с ума, – сказал он и поцеловал ее в гордый прямой нос. – Это обычная нервозность для новобрачной.

– Я не отношусь к нервным девицам. – Голос Лидии зазвучал громче, но и дрожь в нем стала заметнее. – Я не истеричка, а ты не мой покровитель. Все, что я сделала, я сделала вполне сознательно. – Она сжала зубы и замолчала, но уже через пару секунд решительно вскинула голову и продолжила: – Проблема в том, что я не леди, не леди даже наполовину. А ты – герцог Эйнсвуд, и должен жениться на ровне. Это твой долг по отношению к семье.

– Я уже женился, – нетерпеливо напомнил Вир. – Мне не нужна леди. Я даже не знаю, что с ней делать, – пожал он плечами. – Надеюсь, ты не собралась немного поиздеваться надо мной?

– Нет. Но мы не можем лечь в постель. – На щеках Лидии появились розовые пятна. – Ты не можешь приумножить и даже просто продлить твой род со мной. Я не имею права позволить тебе взять на себя такой риск.

– Какой риск?

– Дело в моей семье, – с трудом выговаривая каждое слово, произнесла Лидия. – Ты ничего не знаешь о ней. Мне следовало рассказать тебе раньше, но я была слишком возбуждена. Меня так встревожила мысль о том, что ты, возможно, погиб, а потом… – Она отстранилась от Вира. – Это такой бред. Мне захотелось сделать тебя счастливым, а ты стал настаивать на том, чтобы немедленно пожениться. Я не знаю, почему мне захотелось сделать тебя счастливым, а тем более почему я возомнила, что способна на это.

– Сделать меня счастливым очень легко, Гренвилл. Для этого тебе только надо снять твою…

– Моя мама сильно болела, когда родила мою сестру, – сказала Лидия быстро, будто боялась, что не успеет. – Она умерла, когда мне исполнилось десять. Три года спустя умерла моя младшая сестра. Мой отец был третьеразрядным актером, пьяницей и игроком. Я не могу вспомнить ничего хорошего о нем. – Заламывая в волнении руки, Лидия пошла к камину. – Во мне течет дурная кровь. Твоя семья заслуживает лучшей. Ты не можешь не учитывать мнение представителей семейной линии, которую ты возглавляешь.

– Пропади пропадом эта линия, – сказал Вир, но без особой злости. Он видел, что Лидия ужасно расстроена, практически находится на грани срыва. Понятное дело, сказывались события этого растянувшегося до бесконечности дня. Он подошел к ней. – Вот что, Гренвилл, ты только послушай себя. Ты, оказывается, еще больший сноб, чем Дейн. Тебя вдруг озаботила семейная линия, которую я представляю. Что случилось с мисс Свобода, Равенство, Братство? Куда девалась леди Борец за права женщин? Где моя драконесса?

– Я не драконесса, – почти прошептала Лидия. – Я всего-навсего безродная бумагомарательница с несносным характером.

– Похоже, сегодня юмор не поможет тебе прислушаться к доводам рассудка, – сказал Вир, – попробуем разрешить эту проблему в спортивной манере.

Он отошел в сторону и стянул с себя сюртук. Затем развязал шейный платок. Одного его резкого рывка оказалось достаточно, чтобы освободить от пуговиц жилет, который тут же оказался рядом с сюртуком. Пара быстрых движений ногами – и ботинки полетели в разные стороны.

Вир поднял кулаки и встал в бойцовскую стойку.

Лидия смотрела на эти действия с изумлением.

– Ударь меня, – распорядился он. – Даю тебе три попытки. Если не сумеешь коснуться, три попытки перейдут ко мне.

– Чтобы ударить меня? – спросила ошарашенная Лидия.

Вир ослабил стойку.

– Ну что ты, Гренвилл, если я ударю тебя, ты будешь валяться на полу без сознания, – произнес он снисходительно. – На кой черт мне это нужно? Подумай. – Герцог вновь принял боксерскую стойку. – Если ты промахнешься, я получу право три раза бросить тебя на кровать и удовлетворить свое желание.

Голубые глаза вспыхнули убийственным огнем.

– Катись к черту, Эйнсвуд, ты слышал хоть одно из моих слов? Можешь ты хоть ненадолго отделить мозг от детородного органа и подумать о своем будущем, о своих предках, о своем положении?

Он покачал головой.

– Извини. Не столь воспитан. Ну давай же, Гренвилл. – Вир выпятил подбородок. – Неужто тебе не хочется сломать мне челюсть? А как насчет носа? – Он поднес кулак к своему носу. – Может, больше понравится украсить меня фингалом? Шансов у тебя нет, но будет забавно посмотреть на твою попытку.

Лидия смотрела на него, все более раздражаясь.

Вир, пританцовывая, нанес удар в воздух правой рукой, затем левой.

– Давай же! Чего ты боишься? Это же твой шанс влепить мне пару горячих, как ты обещала на Винегар-Ярд. Или это была пустая похвальба? Сделать больно моей челюсти слишком тяжело для твоей маленькой ручки, о нежный цветочек? А-а, ты, наверное, хорошо усвоила тот урок?

Кулак возник будто ниоткуда. Быстрый как молния низкий удар был нацелен точно в его пах. Вир увернулся в последнюю долю секунды.

– Не туда, Гренвилл, – выдохнул он, стараясь не выдать удивления. – Подумай о наших детях.

Лидия отступила назад и, прищурившись, внимательно осмотрела Вира с головы до ног, выискивая щель в отработанной в десятках поединков защите.

– Ты не говорил, что я должна драться честно, – сказала она.

– У тебя нет шансов, чтобы ты ни делала, – язвительно улыбнулся он.

Лидия подняла руки над головой, согнула их в локтях под прямым углом и начала медленно раскачиваться всем телом из стороны в сторону, как это делают готовящиеся к нападению кобры. Дополнительное сходство придавали распущенные волосы, рассыпавшиеся по плечам золотым нимбом. Зрелище было настолько завораживающим, что Виру ужасно захотелось расслабиться и нежно погладить ее по голове. Однако он сразу пресек это желание, напомнив себе: его противница может действовать совершенно непредсказуемым образом. У нее в запасе множество трюков в дополнение к необычайно быстрой реакции.

Смысл затеянной игры был ясен: Лидия отвлекает, ожидая, когда он откроется или хотя бы ослабит защиту. Поэтому Вир сосредоточил все внимание на предстоящем ударе, стараясь определить, каким образом он будет нанесен. Ему удалось это буквально за доли секунды до начала атаки. Выдала драконессу искра, блеснувшая в направленном вниз взгляде. В то же мгновение Вир чуть отклонился в сторону, что и спасло его от удара, нанесенного ногой. Промахнувшись, Лидия потеряла равновесие и начала заваливаться набок. Он инстинктивно рванулся к ней на помощь и лишь чудом успел отпрянуть, увернувшись от направленного в пах локтя.

– Господи Иисусе! – с трудом выдохнул Вир.

Говорить было трудно не столько из-за сбившегося дыхания, сколько от изумления. Промедли он мгновение, и она заставила бы его согнуться буквой S.

Вир стоял в боевой стойке, не позволяя себе ослабить защиту, и наблюдал за ее движениями, перебирая в уме все известные ему ругательства.

– Это была третья попытка, Гренвилл. Теперь моя очередь.

Она резко повернулась лицом к нему.

– А что бы было в случае твоего проигрыша? – спросила Лидия.

– Ты бы получила еще три попытки. Затем я. И так до тех пор, пока кто-нибудь из нас не выиграет. Победитель делает то, что хочет.

«И будь я проклят, если ты не хочешь того же, чего хочу я», – мысленно добавил Вир.

Лидия скрестила руки на груди и вскинула голову.

– Что ж, хорошо. Делай худшее.

Вир, примерно так же как недавно Лидия, оценивающе осмотрел ее с головы до ног и стал медленно обходить вокруг. Она стояла не двигаясь, лишь немного поворачивала голову, следя за ним настороженным взглядом. Зайдя ей за спину, он остановился и замер на несколько долгих секунд, заставляя ее ждать в неопределенности и тем самым усиливая напряженность момента. Затем Вир чуть-чуть нагнулся, его слегка приоткрытые губы прикоснулись к ее уху и опустились по бледной щеке к подбородку.

– Какая нежная… Твоя кожа, будто лепестки роз, – шептал он, в то время как его пальцы пощекотали ее плечи, соскользнули через грудь на бедра и вновь поднялись вверх.

Лидия с шумом вдохнула воздух.

– Это первый, – сказала она, немного натянуто.

Вир потерся щекой о ее щеку.

– Я обожаю аромат твоей кожи…

Его сильные, но такие нежные руки, едва касаясь ткани платья, медленно погладили ее грудь, затем бедра, перешли на живот и аккуратно надавили на него, от чего ягодицы прижались к нему. Даже сквозь юбку и брюки она ощутила его восставшую плоть.

Глаза Лидии сами собой закрылись.

– Это твой второй раз, – сумела вымолвить она.

Вир замер, давая ей возможность прочувствовать момент нарастания желания. Он стоял в прежней позе, прижавшись щекой к лицу Лидии и держа ладони на ее животе. Его прикосновения оставались легкими, почти незаметными, но их было вполне достаточно, чтобы она оставалась на месте, не пытаясь вырваться из теплого кокона, образованного вокруг нее мужской энергией.

Внутри ее все трепетало.

Вир ждал. Ждал, хотя был уже напряжен настолько, что, казалось, мог умереть. Но он понимал: эта заполнившая его напряженность воздействует и на нее. Вир чувствовал это. Чувствовал, как трезвые доводы разума борются в ней со страстью, абстрактные принципы – с зовом плоти; понимал, что природа и физические инстинкты постепенно начинают побеждать.

Ее тело начало подергиваться, слегка, почти незаметно, но ягодицы все сильнее прижимались к нему.

Он пощекотал губами уголок ее рта.

Лидия с легким стоном прижалась к нему спиной и запрокинула голову, ища губами обещанный поцелуй.

Но Вир продолжал дразнить ее, то притрагиваясь губами к ее губам, то на мгновение отстраняясь, то неторопливо щекоча их языком.

Она обхватила пальцами его большие руки и прижала к себе.

– Это третий, – пролепетала Лидия заплетающимся языком. – Теперь твоя очередь.

– Ты – чудовище, – хриплым шепотом произнес он. – Ты же знаешь, что я не могу драться с тобой.

Лидия попыталась повернуться к нему лицом, Вир крепко держал ее, не позволяя сделать этого. Ее упругие ягодицы в ходе этой короткой борьбы приятно терлись о его чресла.

– О, нет, не так быстро, моя драконесса. – Он щипнул губами ее ухо и прижался еще теснее. – Я должен войти в тебя легко. Ведь у тебя это будет в первый раз. Но с заботливым наставником ничего не страшно, не так ли? Впрочем, ты не боишься драться и, как я заметил, уже не стесняешься показать то, что хочешь этого. Но нежность нам не повредит.

Продолжая держать ее за талию одной рукой, другой рукой Вир ловко расстегнул длинный ряд пуговиц и стянул платье с плеч к бедрам, только концы рукавов застряли на локтях, ограничивая движение ее рук.

У пояса нижней юбки и по краям корсета обнажилось нежное белое тело. Вир покрыл ее кожу жадными быстрыми поцелуями – от уха к затылку и вниз по плечам. Лидия задрожала.

Он развязал ленточки, расстегнул крючки, высвободил ее руки из рукавов и резко потянул платье вниз. Оно соскользнуло на пол, образовав бесформенный ком у ее ног. Осторожно оттолкнув Лидию, Вир принялся за корсет, его пальцы лихорадочно заработали, развязывая узлы лент. Наконец самая тесная часть женского туалета ослабла, поползла вниз. Он быстро отбросил ее в сторону, взял Лидию на руки и понес к кровати. Через мгновение она лежала на матрасе лицом к нему.

Лидия выругалась и попыталась приподняться с явным намерением сопротивляться. Однако Вир навалился сверху, запустил пальцы в ее волосы и прижал их к подушке, не давая Лидии двигаться. Одновременно его губы запечатали ее рот. Он поцеловал ее нежно и горячо.

Лидия дернулась несколько раз, пытаясь вырваться, но скорее по инерции. Она уступила, сдалась, как и прежде и как, это она уже поняла, должно быть сейчас.

– Никаких расторжений брака, – нарочито страшным голосом прорычал Вир, освободив, наконец, ее губы. – Никого другого, кроме меня. Никогда. Выкини все это из головы раз и навсегда!

– Ты – идиот, – произнесла Лидия хрипловатым шепотом, сдирая с него рубашку и притягивая его к себе. Взять реванш она решила, перехватив инициативу. Ее горячие губы заскользили по его губам, язык проник в рот, вызвав в Вире настоящий взрыв ощущений. Не выпуская ее из рук и не прерывая поцелуя, он перевернулся на спину.

Ноги его при этом запутались в ее нижней юбке. Вир начал стягивать ее и даже застонал от приятной неожиданности – его пальцы, задев край чулка, ощутили теплую плоть тела. Выше чулка была только нежная бархатистая кожа… Верхнюю часть икр и ягодицы ничто не прикрывало.

– О Иисус! – прошептал он. – Где же твои панталоны, бесстыдница ты этакая?

– Я забыла их упаковать, когда собиралась, – сдавленным из-за сбившегося дыхания голосом ответила Лидия.

– Забыла?

Это было последнее внятное слово, которое Вир произнес, последняя четкая мысль.

С напоминающим звериный рык звуком он толкнул ее на спину. Нескольких мгновений хватило для того, чтобы снять с себя и отбросить в сторону остатки одежды. Не успели они долететь до пола, а Вир уже развязал тесемку лифа. Тот съежился, превратившись в кусок ткани, и тут же полетел вслед за одеждой Вира.

Цвет кожи обнажившихся грудей напомнил ему лунный свет, такой же бледный, загадочный и манящий. Он положил на них ладони и потеребил пальцами соски, сделавшиеся упругими еще до этого прикосновения.

Лидия, приглушенно вскрикнув, рванулась всем телом навстречу так, что их плечи соприкоснулись. Губы потянулись к его губам, будто там была маленькая жемчужина, и ей непременно надо было забрать ее. Она обхватила его голову, взъерошив пальцами волосы, порывисто притягивала ее к себе, издавая тихие, напоминающие всхлип звуки.

Вир погладил ее живот, ощущая, как он напрягается от каждого прикосновения. Мешала ткань нижней юбки. Он одним движением сорвал ее, бросил в сторону и замер, упиваясь видом роскошных форм своей прекрасной амазонки. Но уже через несколько мгновений его губы и руки заработали смелее. Лидия отвечала импульсивными, ласковыми движениями рук и тела в такт вырывающимся из груди звукам, выражающим одновременно удивление и восторг.

Вся она без остатка, каждая клеточка ее бархатистой кожи сейчас рвалась навстречу ему, выражала готовность принадлежать ему. Вир окончательно понял это, когда его пальцы погладили средоточие ее женственности и ощутили мягкую напряженность и влагу.

При первом же прикосновении к ее самому интимному месту Лидия издала животный призывный стон. Драконесса была покорна и полна желания.

Можно было приступать к главному. Наконец! Но Вир полностью контролировал себя и сдерживался. Он твердо решил, что сначала доведет до полного исступления ее и только потом позаботится о собственном удовлетворении.

Вир решил показать ей все, на что способен, и поклялся себе, что заставит ее умолять о продолжении. Он имел право на это после того, что Лидия проделала с ним за этот бесконечный безумный день.

Однако ее быстрый пылкий ответ заставил забыть обо всех расчетах, клятвах и намерениях.

Мужское желание закипело в крови и жидким пламенем разлилось по венам, заполнив все тело.

Вир вошел в нее… Лидия пронзительно закричала.

Глава 13

То, что Эйнсвуду показалось криком, в реальности было не таким уж громким и вполне естественным для неопытной женщины вскриком.

Резкая остановка Вира привела Лидию в замешательство и до предела усилила нервное напряжение.

Она открыла глаза и увидела его лицо, хмурое настолько, что на лбу появились несколько глубоких складок.

– Что? – пролепетала Лидия. – Что я сделала неправильно?

– Я причинил тебе боль? – спросил Вир вместо ответа.

Нервное напряжение ослабло. Лидия отрицательно покачала головой.

– Я сделал это слишком быстро, – сказал он более низким, чем обычно, голосом. – Ты была не готова.

– Я не знала, чего ожидать, – призналась она, – и немного удивилась.

Лидия слегка изменила позу, подтянув к себе колени.

Дыхание Вира участилось. Лидия, у которой кружилось голова от совершенно незнакомых ощущений внутри себя, тоже задышала глубже.

Находящаяся в ней часть его была не только большая, она как бы жила своей собственной жизнью, излучая волны тепла, расходившиеся по всему телу Лидии.

– О, – прошептала она. – Я не понимаю.

Лицо Вира смягчилось.

Восприняв это как знак, мышцы Лидии также начали расслабляться, приспосабливаясь к размеру находящейся в ней его плоти. На самом деле особой боли она не почувствовала. Был укол и небольшое жжение, как после укуса насекомого, а затем просто ощущение неудобства из-за присутствия чего-то лишнего внутри. Теперь стало гораздо комфортнее, по крайней мере в плане физических ощущений.

– Я такая дурочка, – тихо сказала Лидия. – Думала, что-то со мной не так…

– С твоим телом все в порядке, – заверил Вир и глубже вошел в нее.

У Лидии вновь перехватило дыхание. Да, с ее телом действительно все в порядке. С Виром она даже не ощущала себя слишком высокой. К тому же она всегда доверяла своему телу.

Чему же еще доверять. Она не была леди. Даже наполовину. В ней не течет кровь Баллистеров. Она вообще больше не знала, кто она такая, что делает и что должна делать.

Вир наклонил голову к ней:

– Гренвилл.

– Терпеть не могу, когда не знаю, что делать.

Рот запечатали его губы.

Лидия подняла руки и запустила пальцы ему в волосы.

Она хотела его. В этом больше не оставалось сомнений. Она упивалась ароматом его кожи, наслаждалась его греховным привкусом.

Она научилась целовать его, погружаясь в море чувственных наслаждений и забывая обо всем на свете.

Она узнала, как становится легко, когда забываешь о самоконтроле и отдаешь себя во власть страсти.

Она узнала, как проникает внутрь страстное желание, постепенно добираясь до самого сердца.

Однако сейчас, когда его часть была внутри ее, когда они слились в одно целое, ей было больно, но не только и не столько физически. Ей было больно от того, что она знала, какой он, и не питала надежд на его изменение. Мучило понимание: она хочет от него большего, чем он в состоянии ей дать.

Вернуться в прежнее блаженное состояние помогли его руки, которые, лаская ее, опустились туда, где их тела были соединены. Вир вновь стал поглаживать ее в этом месте, как делал немного раньше, когда пытался подготовить ее. Но на этот раз он уже был внутри ее, и прикосновения его пальцев одновременно с легкой вибрацией плоти заставили ее вздрогнуть и рвануться вперед. Это движение причинило ей боль, которая стала повторяться напоминающими биение пульса ритмичными толчками внутри ее.

Через несколько секунд Лидия почувствовала, что он вышел из нее.

– Нет, подожди, – попросил Вир, когда она попыталась его удержать, схватив за плечи. Мышцы под ее пальцами были твердые, как канаты.

Он вновь вошел в нее, на это раз как-то по-другому. Тепло, которое она сразу ощутила, приятной волной разлилось по всему телу.

– О боже! – выдохнула Лидия.

Вир вошел глубже, и она инстинктивно изогнулась, приподнявшись ему навстречу. Боль, которую Лидия вновь почувствовала, смешивалась с усиливающимся удовольствием, и коктейль из этих двух противоположных чувств горячей волной растекся по жилам. Он чуть-чуть приподнялся и вновь углубился в нее, она вновь ответила встречным движением. Потом еще раз, еще и еще. Усиливающаяся волна удовольствия размывала остатки сомнений и огорчений и в конце концов унесла их совсем.

Лидия сдалась окончательно. Ее тело, ее душа, ее воля – все сейчас было в его власти. Ее ладони лихорадочно метались по его приятной гладкой коже, в то время как нижняя часть тела приподнималась и вновь опускалась, подстраиваясь под задаваемый Виром ритм. Эти движения становились все более быстрыми и неуправляемыми, как та гроза, которая разразилась во время их гонок.

Как и тогда, кульминационный момент был для нее совершенно неожиданным. Лидия услышала, как Вир издал негромкий звук, напоминавший не то стон, не то крик неведомого животного, и почувствовала, как его пальцы конвульсивно сжали ягодицы и потянули их вверх, ближе к себе. Затем она ощутила последний, самый сильный из всех предыдущих толчок, отозвавшийся во всем теле яркой вспышкой неведомого ранее наслаждения. Потом это повторилось еще, еще и еще раз, пока Лидии ни показалась, что она, будто взорвавшаяся звезда, разлетается на кусочки и постепенно погружается во тьму.

В охватившем ее затем оцепенении Лидия, как ей показалась, лежала долго-долго.

Долго-долго ей отказывался подчиняться язык. Впрочем, он в этот момент был и не нужен, поскольку голова тоже отказывалась работать.

Когда Лидия сумела, наконец, приподнять веки, первое, что она увидела, – были устремленные на нее глаза Вира.

Прежде чем Лидия смогла понять их выражение, Вир заморгал и отвернулся. Затем он очень осторожно вышел из нее, перевернулся на спину и затих, глядя в потолок.

Лидия тоже молча лежала рядом, думая о том, что это смешно чувствовать себя сейчас одинокой и брошенной. То, что ее обижает, напомнила она себе, не связано с его отношением непосредственно к ней. Это естественное поведение для такого человека, как он. Именно об этом предупреждала Елена. После того как нас используют, мы становимся ненужными.

Но это только ему ненужными. Она отнюдь не бесполезное существо. Нет никаких оснований считать себя таковой только из-за того, что он отвернулся и не хочет посмотреть на нее!

– Я не виновата, – сердито выпалила Лидия. – Пожениться было твоей идеей. Ты хотел переспать со мной. Я предложила тебе себя. Совершенно глупо расстраиваться по этому поводу теперь, когда я предоставила тебе полную возможность изменить мнение обо мне.

Вир приподнялся с подушки, обхватил ладонями лицо Лидии и крепко поцеловал. Она мгновенно оттаяла и обняла его. Он вновь упал на подушку, но на этот раз не отпуская ее от себя, ноги их переплелись От крепких поцелуев голова Лидии кружилась, ощущение одиночества улетучилось, последние сомнения исчезли. Стало совершенно ясно: неприятные ощущения, которые Лидия испытала, никак не сказались на страстном стремлении получить удовлетворение. Проблема в том, что он не довел начатое до конца, и она не получила того, чего ждала.

Между тем Вир, наконец, оторвал губы от ее рта, однако руки его, лаская, продолжали немного лениво двигаться по ее телу.

– Подозреваю, что ты сожалеешь о случившемся, но из-за своего упрямства никогда в этом не признаешься, – сказала Лидия.

– Вообще-то это ты болтала о своей непригодности, – заметил Вир. – И именно ты пыталась найти какой-то свой особый выход из положения.

Выхода Лидия больше не искала. Она поняла: его просто не существует. Хорошо это или плохо, но факт заключался в том, что она теперь накрепко связана с ним. А раз так, то она совсем не против сделать что-то приятное для него и готова подумать о том, что именно.

Прежде всего, она не должна позволять себе думать о боли, которую он может причинить ей. Она в состоянии потерпеть. Жизнь достаточно била ее, чтобы научиться переносить и не такое.

Лидия перевернулась на спину и, оперевшись на локоть, приподняла голову, чтобы получше разглядеть его крупное тело, покрытое симметричным рисунком тренированных мускулов.

– Мне хотелось бы делать все как можно лучше, – тихо произнесла она. – Хотя бы в плане физических ощущений. Но я даже не могу толком объяснить, что происходит.

Лидия и представить не могла, сколь напряженно чувствовал себя до этого момента Вир и насколько легче стало ему от ее сбивчивого признания. Его губы дрогнули и расплылись в улыбке. Это была необычная улыбка. Прежде она не видела, чтобы он так улыбался, иначе наверняка бы запомнила.

Эта улыбка была обезоруживающе мальчишеской, такая, от которой, как когда-то сказала Елена, могут расцвести розы в Арктике. Самой Лидии показалось, что в комнату вдруг заглянуло солнце и осветило ее своими теплыми лучами.

Только что успокоившийся пульс вновь заколотился с удвоенной скоростью, думать не хотелось, хотелось верить во все хорошее.

– Знаешь что, Гренвилл, – сказал Вир, – сдается мне, что ты потеряла голову из-за меня.

– Блестящее открытие, – ответила Лидия. – Думаешь, иначе я вышла бы за тебя? Если бы я спокойно, без эмоций обдумала этот шаг?

– Значит, ты влюбилась в меня?

– Влюбилась? – Лидия посмотрела на него в некотором замешательстве. – Она была писательницей и очень серьезно относилась к значению слов. – «Потерять голову» и «влюбиться» все-таки далеко не одно и то же. – Влюбилась? – повторила она с сомнением.

– Ты же сказала тогда на дороге, что успела привязаться ко мне.

– Я давно привязалась к своей собаке, – сказала Лидия тоном школьной учительницы. – Я отдаю дань необычайной сообразительности Сьюзен и забавляюсь, наблюдая за ее кажущимися порой такими логичными поступками. Мне будет очень жаль, если с Сьюзен что-нибудь случится. Разве из этого следует, что я в нее влюбилась?

– Я понимаю, о чем ты, Гренвилл. Но Сьюзен все-таки собака.

– Я убеждена, и убеждение это базируется на опыте, что мозг мужчины работает примерно так же, как мозг собаки.

– Ты слишком предубеждена против мужчин, – произнес Вир с упреком, однако по-прежнему улыбаясь.

– Любовь является таинственным продуктом одновременной работы сердца и разума, души, если хочешь. А «потерять голову» означает некое физическое состояние, сходное с тем, в котором оказывается человек из-за чрезмерного пьянства. Как…

– Знаешь, Гренвилл, ты все-таки восхитительна, даже когда так педантично рассуждаешь.

– Как страстное увлечение, так и сильное опьянение являются физическими состояниями, – продолжила Лидия, не обратив внимания на его реплику. – И то и другое часто приводит к серьезным ошибкам в суждениях и оценках.

– А возможно, как раз сочетание педантичных рассуждений с наготой производит такое чарующее впечатление?

Взгляд зеленых глаза Вира медленно заскользил по ней, от лица к пальцам ног. Лидия с трудом сдержала желание сдвинуть ноги и подтянуть их.

Вир и в обычной обстановке вряд ли станет внимать доводам женщины, успокоила она себя, тем более глупо ожидать от него внимания к словам обнаженной женщины. Кроме того, он разглядывал ее с явным восхищением, и Лидии это не могло не нравиться. В качестве награды за этот взгляд она одарила его ответной улыбкой. Сделав это, Лидия сразу отвернулась, намереваясь встать с кровати, и не увидела, что его улыбка увяла, а лицо отразило тревогу и неуверенность.

– Куда ты собралась, Гренвилл?

– Хочу помыться.

Лидия пошла к находящему за складной ширмой умывальнику.

– Позволь сообщить тебе, герцогиня, – произнес Вир задумчиво, – что со спины ты смотришься не менее великолепно, чем спереди. У тебя… – его голос дрогнул и смолк, когда она зашла за ширму.

Лидии, конечно, хотелось услышать окончание комплимента, но не настолько, чтобы забыть, чем она собралась заняться. Крови на ней было совсем немного. В этом, как подсказало окончательно пришедшее в норму сознание, не было ничего необычного для молодой женщины со спортивной фигурой, волноваться ей скорее стоило бы, будь кровотечение обильным. Большее неудобство доставляли несколько небольших липких пятен – его семя.

Лидия смыла их, размышляя о том, что какое-то количество семени с зародышами Мэллори наверняка излилось в нее и, хочет она того или нет, в ней может зародиться новая жизнь.

Она предупреждала, что не намерена рассматривать в качестве первоочередной задачи производство его потомства. Однако было бы смешно ожидать, что Вир вообще задумывается о последствиях исполнения своих плотских желаний. То, что могут появиться дети, его тревожит не более чем то, что ее жизнь превратится в сплошную муку, позволь Лидия себе действительно влюбиться в него.

– Гренвилл! – окликнул он.

– Подожди минутку, – ответила Лидия.

Наступившая тишина нарушалась только звуками плещущейся в тазу воды.

– Гренвилл, что у тебе на заднице?

– У меня на… – И тут она вспомнила. – О, ты имеешь в виду родинку. Я знаю, она выглядит как татуировка, но это только кажется.

Постаравшись побыстрее завершить процесс омовения, Лидия вышла из-за ширмы и… чуть не натолкнулась на высокую, туго сбитую фигуру полностью обнаженного мужчины.

– Повернись, – попросил Вир с нежностью в голосе и непроницаемым выражением лица.

– Знаешь, Эйнсвуд, после соития ты становишься еще более надоедливым, чем до него. Я, пожалуй…

– Повернись, пожалуйста.

Оказаться в роли подопытного кролика, изучаемого любознательным эскулапом, было крайне неприятно, однако Лидия, сжав зубы, повиновалась. Впрочем, вернуть ему свою благосклонность она решила при первой же возможности. Примерно через минуту.

– Я так и думал, – пробормотал Вир, нежно беря ее за плечи и поворачивая лицом к себе. – Ты знаешь, что это такое, дорогая?

Такая ласка показалась ей подозрительной.

– Родинка. Абсолютно бесформенная и довольно маленькая. Надеюсь, ты не испытываешь болезненную предрасположенность к…

– Ты прекрасна! – воскликнул Вир, – А это пятнышко… э… весьма соблазнительно. – Он поднял руку и погладил ее по напряженной щеке. – Ты действительно не знаешь, что это такое, правда?

– Я сгораю от нетерпения узнать, что это пятнышко значит для тебя, – сказала Лидия, ощущая нарастающую тревогу.

– Ничего особенного, – сказал Вир, отступая назад. Вообще ничего. Ничего, что заслуживало бы беспокойства. – Он повернулся к ней спиной. – Я просто убью его, и все.

Вир быстро подошел к кровати. Бормоча что-то себе под нос, он принялся поднимать с полу различные предметы своей одежды и натягивать на себя.

Лидия даже не попыталась понять, что происходит с Виром. Она подбежала к кровати и вытащила свое платье. Но пока Лидия надевала его, Вир бросился к двери, резким толчком раскрыл ее и выскочил в коридор. Она поспешила за ним, на ходу завязывая пояс.

– Сведения о ее прошлой жизни, – тихо рычал Вир. – Крокодилы на Борнео. Еще Трент пытался что-то рассказать.

– Эйнсвуд, – раздался за спиной голос жены.

Вир остановился и обернулся. Она стояла у распахнутой двери их комнаты.

– Возвращайся в постель, – сказал Вир. – Я должен заняться этим, – добавил он, затем резко развернулся и пошел вперед.

У двери Дейна он остановился, поднял кулак и стукнул: один раз, потом второй и третий.

– Лорд Всемогущий Всезнайка, – бормотал он. – Портрет его предка. «Помнишь, Эйнсвуд?» Очень смешно. Корни…

Дверь распахнулась, и дверной проем заполнила мощная, шести с половиной футов высотой фигура полуитальянца с мрачным высокомерным лицом, который считался его другом.

– А, Эйнсвуд. Неужто пришел за советом? – спросил Вельзевул, приветствуя его насмешливой полуулыбкой.

Это же ее улыбка! Как Вир не заметил этого раньше?

Вир, чтобы сразу не выдать своей ярости, тоже улыбнулся.

– Не назвал бы ее волосы золотистыми, говоришь? Она не может быть француженкой, да? Крокодилы на Борнео. Ты же знал, ублюдок, макаронина ты с птичьем клювом!

Черные глаза Вельзевула смотрели не на Вира, а чуть левее. По этому настороженному взгляду Вир понял: Лидия не отправилась, как предполагалось, в постель, а последовала за ним. Первая мысль, которая пришла ему в голову и испугала, была о том, что она не обута, а потому может простудиться и умереть.

– Гренвилл, я же сказал, что сам разберусь с этим, – крикнул Вир, с раздражением отмечая веселый блеск в глазах Вельзевула.

Вместо того чтобы послушаться, Лидия подошла и встала сбоку, сложив руки на груди. Губы ее были плотно сжаты, глаза сужены.

Почти одновременно к компании присоединилось еще одно лицо – леди Дейн; работая локтями, она заставила мужа немного подвинуться и встала рядом с ним.

– Что-то я не понимаю, – обратилась леди Дейн к мужу. – Разве ты не рассказал все Эйнсвуду? Не выполнил своего обещания?

– Чума на ваши головы! – взорвался Вир. – Неужели всему миру известно? Разрази тебя гром, Велз, мне не до шуток! Ты обязан был подумать о том, каково ей. Бедняжка…

– Надеюсь, ты не меня имеешь в виду, – оборвала его ледяным тоном Лидия. – Не знаю, что за блажь втемяшилась тебе в голову, Эйнсвуд, но…

– О, вы тоже не знаете, – произнес лорд Дейн. – Жених бьется в истерике и мечет громы и молнии, даже не удосужившись объяснить невесте, из-за чего его так корежит. Что ж, боюсь, это типичное для него поведение. Эйнсвуду свойственна одна достойная сожаления черта – он сначала делает, а потом думает. Полагаю, это из-за того, что его крепкая голова не в состоянии обрабатывать одновременно хотя бы две мысли, ей под силу только одна.

– Стоп, стоп, стоп! – вмешалась леди Дейн. – У вас обоих прямо по поговорке: «Говорил котлу горшок, больно черен ты дружок».

– Иди спать, Джессика, – огрызнулся, обернувшись к ней, Дейн.

– Ну уж нет. Только не сейчас, – ответила она. – И за тысячу фунтов не уйду. – Леди Дейн перевела взгляд серых глаз на Вира. – Мне до смерти хочется узнать, как ты выяснил это.

– Это было очень непросто, – сказал Дейн. – Мы с Селлоуби выуживали истину по капле из сотен разрозненных источников. Кстати, на правильную мысль навел необъяснимый интерес Трента к образу графа Блэкмура – близкого друга Карла Второго, того самого шевалье с золотистыми волосами. – Вир услышал глубокий вздох Лидии. Дейн, видимо, тоже, поскольку перевел взгляд на нее. – Ты поразительно похожа на этого моего прелестного предка. Если бы Трент видел портрет моего отца, его рассуждения обрели бы больший смысл. Но к сожалению, последний портрет родителя пережил столкновение с моим незаконнорожденным отпрыском Домиником и вследствие этого пришел в плачевное состояние. Когда приехал Трент, потрет находился на реставрации. Взгляни он на него тогда, не мучился бы потом так. Дело в том, что, если бы мой папаша, не к ночи будет помянут, был женщиной, все бы думали, что это… твоя тетушка или кузина.

Если бы Берти спал, как обычно, его не разбудил бы и пушечный выстрел. Но на этот раз он спал тревожно. Его беспокоили ужасные видения с девушками в очках в качестве центральных образов. Эти девушки пытались спастись вплавь от ухмыляющихся шевалье, на которых не было ничего, если не считать напоминающих сосиски косичек из золотистых волос, которые прикрывали голову и плечи. Что еще страшнее, в воде очкастых девиц поджидали крокодилы, норовившие откусить их аппетитные пятки. Из-за этих кошмаров звуки происходившего в холле громкого разговора достигли его сознания, заставили оторвать голову от подушки, а затем и вовсе встать с кровати. Он кое-как оделся и открыл дверь. Его слух резанули высказывания относительно портретов, а также интригующие слова о тетушке или кузине. Тем не менее раньше чем до Берти дошел смысл сказанного, вся четверка, разговор которой он подслушал, вошла в комнату Дейна, и дверь за ними закрылась.

Берти хотел возвратиться в свою комнату и там поразмыслить над услышанным, однако краем глаза заметил в конце коридора, почти возле лестницы, белое пятно. Секунду спустя пятно преобразовалось в украшенное очками женское лицо в ореоле белых кружев. Миниатюрная рука, также в белых оборках, делала знаки, приглашающие подойти. Мгновение поколебавшись, Берти повиновался.

– Что случилось? – спросила мисс Прайс.

Конечно же, это была она, только в обескуражившей Берти пене кружев и в глупейшего вида ночном чепце, закрывающем темные волосы. Оборки окружали ее шею и спускались до самого низа пеньюара. Пеньюар был сейчас ее единственной одеждой, впрочем, он закутывал девушку полностью, за исключением лица и пальцев рук, оставляя все остальное на откуп фантазии Трента.

– Я не совсем уверен, – сказал Берти, пытаясь проморгаться и убедиться, что это не сон. – Я слышал только самый конец. Тем не менее получается, что я был на верном пути, но в какой-то момент пошел по ложному следу. Это не тот парень шевалье, а отец Дейна. Но, к моему удивлению, Дейн назвал ее кузиной. Я полагал, она его сестра… Я хотел сказать… – Берти покраснел и принялся поправлять узел шейного платка. Однако, поправив платок, он понял, что практически не одет, и покраснел еще сильнее. – Я хотел сказать, сводная сестра, но появившаяся на свет без пасторского благословения, если ты следишь за моей мыслью.

Мисс Прайс молча смотрела на него в течение, как он подсчитал, двадцати секунд.

– То есть не шевалье, – медленно произнесла она, – не граф Блэкмур, на которого ты подумал. А отец лорда Дейна. Правильно?

– Да, она выглядит прямо как он, – выпалил Берти. – Мисс Гренвилл, герцогиня Эйнсвуд, я имею в виду. Она очень похожа на предыдущего маркиза. А Дейн сказал «тетушка или кузина». Это все, что я слышал. Потом они ушли в его комнату. – Берти указал рукой, в какую именно. – Дейн там был не один. Что ты думаешь об этом? Если Дейн узнал ее, то почему не сказал об этом раньше? Или это была шутка? Я не могу придумать что-то еще. Ведь если Дейн намеренно не хотел узнавать ее, то он бы не сказал, что она могла бы быть кузиной, не так ли?

Взгляд огромных карих глаз Тамсин обратился к двери комнаты Дейна.

– Шутка? Вряд ли этим можно все объяснить. Я тоже заметила сходство, оно сразу бросается в глаза. Но я отнесла это на счет своего воображения. – Тамсин вновь перевела взгляд на Трента. – Этот день был в крайней степени необычным. Значит, и завершиться он должен так же, как ты думаешь? Вот я и полагаю, что мисс Гренвилл… как бы это лучше сказать… В общем, получается, что она родственница хорошего друга его светлости…

– Лучшего друга, – уточнил Берти. – Теперь я понимаю, почему Дейн назначил меня, а не себя дружком жениха. Я тогда очень удивился. К тому же он сказал Эйнсвуду, что мы тянули жребий, распределяя свадебные обязанности, а на самом деле мы этого не делали. Кроме того, Дейн вызвался передавать невесту жениху. Спорить никто не стал. С ним обычно никто не спорит… за исключением Эйнсвуда, а его в тот момент не было.

Даже через стекла очков было видно, как сердито блеснули огромные глаза мисс Прайс.

– Я думала, у мисс Гренвилл нет близких, что она совершенно одинока, а все оказалось не так. Правильно? Ведь получается, жениху ее передал близкий родственник. – Мисс Прайс несколько раз моргнула и проглотила подступивший к горлу комок. – Лучше бы я не узнала этого. Вообще-то я сама должна была дать ей напиться воды и проводить к жениху. Это было бы… Это такой красивый и правильный обычай. Жест, означающий, что мы расстаемся, но остаемся близкими людьми. И мисс Гренвилл заслуживает этого, согласись. Она самый добрый человек, которого я знаю, самый ве… великодушный… – голос Тамсин задрожал и смолк.

– О да… Понимаю, – забормотал Берти, с тревогой глядя на собеседницу.

Тамсин откуда-то из глубин своего необъятного пеньюара выудила носовой платок и торопливо вытерла слезы.

– Извините, – отрывисто произнесла она. – Я просто очень рада за нее. И… испытываю облегчение…

Берти тоже испытал облегчение, поскольку слезы действительно перестали капать из глаз Тамсин.

– Ну, да. Конечно. Однако, как вы сказала, сегодня выдался такой необычный день, и пора бы вам немного отдохнуть. К тому же здесь дует, а вы едва одеты. И даже если вы не боитесь простудиться, вам не следует находиться здесь в столь поздний час в этом… стесняюсь назвать сей предмет туалета. Большинство мужчин, мягко говоря, сильно штормит от выпитого. И никто не знает, какие идеи могут прийти в их головы.

Какое-то время Тамсин смотрела на него молча, затем губы ее дрогнули, приоткрылись, и она тихо засмеялась.

– О, вы такой забавный, сэр Бертрам. Идеи в их головы… Эти пьяные мужчины окончательно потеряют сознание от усталости раньше, чем найдут меня в ярдах и ярдах ткани, из которых сшит этот… который вы стесняетесь назвать, – сказала Тасмин и снова тихо хмыкнула.

Берти не был пьян, поэтому не сомневался: он-то смог бы легко найти ее. Глаза ее продолжали смеяться и как бы ожидали новой шутки, будто он был самым остроумным парнем на свете. На щеках ее выступил румянец. Берти подумал, что более красивой девушки он еще не видел, и тут же сообразил: это и есть та идея, о которой он ее предупреждал. Оставалось лишь набраться храбрости. И он решился.

Только сделал он что-то не так и сразу запутался в белом облаке. Правда, затем теплые мягкие губы прикоснулись к уголку его рта, голова Берти закружилась…

Лидию в это время так и подмывало залепить хорошую затрещину вновь обретенному кузену, который окончательно запутал ее своими пространными рассуждениями.

– Лекции по истории мой благоверный может читать неделями, – сказала, видимо, заметившая это, леди Дейн. Они сидели у камина и потягивали шампанское. – Он только делает вид, что ему скучно копаться в прошлом, и отпускает разные шуточки, а на самом деле это его конек.

– У меня просто нет другого выхода, – не стал опровергать ее Дейн. – У нас скопились полки книг и ящики документов по этому предмету. Баллистеры не отказывались ни от чего, что имеет хоть какую-то историческую ценность. Даже мой отец не смог заставить себя полностью уничтожить упоминания о твоей маме в семейном архиве. Тем не менее, мы с Джесс вряд ли бы узнали об этом, если бы наше любопытство не разжег Селлоуби. Он увидел тебя во время нашей свадьбы, и его удивило твое сходство с моим отцом и более дальними предками. Однако нам Селлоуби написал об этом уже после вашей с Эйнсвудом нашумевшей схватки на Винегар-Ярд. Селлоуби не мог не заинтересоваться Гренвилл из «Аргуса», и то, что он узнал, зародило смутные догадки: здесь есть какая-то связь с Баллистерами.

– Если бы вы только знали, сколько усилий я приложила, чтобы больше не сталкиваться с Селлоуби, – призналась Лидия. – И все зря. У него настоящий талант ищейки.

– Черт побери, Гренвилл, так вот почему ты решила забраться в дом Елены через окно второго этажа, вместо того чтобы просто войти в дверь! – с некоторым сомнением воскликнул Эйнсвуд. – Ты рисковала сломать себе шею из-за Селлоуби?

– Мне очень не хотелось ворошить прошлое, – ответила Лидия.

Заинтересованные и даже немного встревоженные лица собеседников обратились к Лидии, однако она была не в силах добавить что-то еще. Те, кому были известны подробности побега ее матери Энн Баллистер и грязные обстоятельства, с ним связанные, уже умерли, похоронены и унесли тайну с собой. Энн Баллистер принадлежала к одной из младших ветвей семейного древа Баллистеров, а потому в высших кругах их практически не знали. Ее печальная история от начала до конца прошла мимо внимания британского света. Ее напрочь затмили сенсационные драмы с участием куда более важных персон, в частности принца Уэльского. Лидию это полностью устраивало. Она была твердо настроена и впредь хранить семейную тайну. Ее коробило при одной мысли о том, что безрассудный поступок матери привлечет внимание общества и у светских кумушек появится новая тема для сплетен.

– Кое-что непременно просочится наружу, – будто угадав ее мысли, заметил Эйнсвуд. – Я поражен, что Селлоуби так долго придерживал язык. Но рассчитывать на дальнейшее его благоразумие мы, конечно же, не можем.

– Ему неизвестны детали, – сказал Дейн. – Гренвилл не такая уж редкая фамилия. Родители Лидии поссорились с семьей, и никто не знал, что с ними стало, соответственно, до сих пор ничего не было известно и о рождении дочери. По мне, так свет не заслуживает и этого объяснения.

– Однако я хотела бы кое-что прояснить, – обратилась к Лидии леди Дейн. – Мы ведь так и не узнали, как его светлости удалось сделать свое открытие.

– Знаю только, что это случилась сразу после того, как он обнаружил мою родинку, – ответила Лидия.

Губы леди Дейн начали подергиваться. Сдерживая смех, она подняла глаза на замершего в изумлении мужа.

– Это невозможно, – пробормотал он.

– Я сказал то же самое, – вмешался Эйнсвуд. – Буквально не поверил собственным глазам.

Дейн пристально посмотрел на кузину, потом перевел взгляд на друга.

– Ты уверен?

– Я бы и за милю узнал эту отметину, – сказал Эйнсвуд. – Родовой знак Баллистеров – неопровержимое доказательство того, что твоя мать не подсунула твоему отцу фальшивку, как ты сказал нам в школе. А когда Чарити Грейвс начала докучать тебе в связи с рождением Доминика, мне пришлось приехать, чтобы убедиться: папашей являешься ты, а не я. На том же месте, что и у тебя, у него была такая же родинка в виде напоминающей арбалет дуги с поперечиной.

Эйнсвуд пристально посмотрел на Дейна.

– Я и понятия не имел, что такой знак может быть у моей кузины, уверяю тебя, – признался Дейн. – До сих пор я был убежден: родовой знак передается только мужчинам нашей семьи. – Он слегка улыбнулся. – Жаль, что мой дорогой папаша не узнал, что обладательницей священного знака Баллистеров стала девочка, родившаяся неизвестно от кого и девушки, изгнанию которой из семьи он поспособствовал больше всех. Его бы хватил апоплексический удар, и я бы наслаждался жизнью богатого юного сироты. – Дейл повернулся к герцогу. – Ладно. Идем дальше. Ты все еще злишься на меня за ту маленькую шутку? Или ты в шоке оттого, что вдруг сделался моим родственником? Смотри, если ты не желаешь иметь жену из семейства Баллистеров, мы заберем ее к себе.

– Ты сущий дьявол, вот что я скажу. – Эйнсвуд осушил свой бокал. – Я не для того пережил ужасные муки, чтобы передать ее тебе. Переживала о ней твоя семья или нет, мне до этого вообще нет никакого дела. Что касается тебя, Гренвилл, – добавил он ворчливо. – Не понимаю, почему ты не предлагаешь сломать его большой нос. Он ведь и тебя дурачил. Ты же совсем недавно страдала от того, что твоя кровь может загрязнить мою. А теперь почему-то относишься ко всему этому с таким спокойствием.

– Я понимаю шутки, – сказала Лидия. – Я же вышла за тебя замуж, не так ли? – Она подняла свой почти уже пустой бокал. – Однако мы не должны держать леди Дейн всю ночь. Будущей маме необходимо хорошо выспаться.

Леди Дейн встала.

– К сожалению, нам не удалось толком поговорить с тобой, – сказала она Лидии. – Собственно, и нельзя рассчитывать на умный разговор в присутствии пары мужчин, которые борются между собой за первенство. Поэтому предлагаю завтра отправиться с нами в Афкорт.

– Конечно, тебе следует поехать с нами, – поддержал жену Дейн. – Ведь, помимо всего прочего, это дом твоих предков.

– У меня тоже имеется дом, где жили предки, – вмешался Эйнсвуд, положив руку на плечи Лидии и притягивая ее к себе. – Она тебе всего лишь кузина, Дейн, причем даже не двоюродная. И она теперь Мэллори, а не Баллистер, несмотря ни на какие отметины…

– Возможно, в следующий раз, – мягко оборвала его Лидия. – Нам с Эйнсвудом надо уладить множество дел… И я должна закончить то, что обещала сделать для «Аргуса». Это…

– Ты вроде сказала, что у нас есть дело, которым следует заняться, – перебил ее супруг.

Лидия восприняла намек как руководство к действию. Они пожелали всем спокойной ночи, вышли в холл и уже направились в свою комнату, когда их окликнула леди Дейн. Супруги остановились. Джессика подошла, протянула Лидии прямоугольный сверток, поцеловала ее в щеку и торопливо удалилась.

Едва войдя в комнату, Лидия принялась разворачивать сверток. И тут же из ее горла вырвался тихий не то стон, не то всхлип.

– Боже правый, что они там… – услышала она встревоженный голос Эйнсвуда.

Лидия повернулась к нему лицом, осторожно, стараясь не бросить его руку. Было очень важно сейчас чувствовать его силу и тепло, знать, что он рядом.

– Это дневник моей мамы, – с трудом выговорила она, зарывшись в сборки платья. – Мне вернули мамин дневник…

Ее голос дрогнул и оборвался. Именно сейчас Лидия со всей определенностью ощутила, что обрела семью и поддержку.

Лидия уткнулась лицом в грудь Вира и заплакала.

Глава 14

Дневник Энн Баллистер

Даже не верится, что сегодня мой девятнадцатый день рождения. Кажется, прошло не двадцать месяцев, а двадцать лет с тех пор, как я покинула отцовский дом.

Интересно, помнит ли отец, какой сегодня день? Он и его кузен лорд Дейн стремятся исключить любое упоминание о моем существовании и готовы для этого на все, разве что кроме настоящего убийства. Но ведь уничтожить память о человеке не так легко, как стереть его имя в семейных анналах. Можно отдать распоряжение, чтобы о дочери больше никогда и нигде не упоминали. Но память не подчиняется ничьей воле, даже воле Баллистера. Она долго хранит имя и образ человека и после его смерти, как настоящей, так и символической.

Я жива, отец, и неплохо себя чувствую, хотя твое желание едва не сбылось, когда родилась моя дочка. У меня не было дорогостоящего акушера, чтобы проследить за родами, помогала только одна женщина, моя ровесница, но уже имеющая троих детей и ждущая четвертого. Ее зовут Элис Мартин. Когда придет время рожать ей, роль акушерки исполню я. Хоть этим отплачу за ее заботу.

Все живущие в здешних трущобах опытные мамаши утверждают: то, что я выжила после родильной горячки, – настоящее чудо. А я знаю, что обязана лишь своей воле. Я не могла сдаться смерти, как бы этого ни хотелось Господу. Я не могла оставить мою малютку фальшивому, эгоистичному человеку, за которого вышла замуж.

Не сомневаюсь, Джон жалеет, что мы с Лидией выжили. Ведь он должен теперь соглашаться даже на самые мелкие роли, которые ему предлагают, и заставлять себя заучивать эти несколько строчек. Я договорилась в театре, и его гонорар отдают мне в руки. В противном случае каждый грош из его крошечного заработка пошел бы на выпивку, женщин или игру, а моя Лидия голодала бы. Он постоянно ноет: из-за меня, мол, его жизнь сделалась невыносимой, и проклинает тот день, когда решил завоевать мое сердце.

Мне же ужасно стыдно за то, что ему это удалось, что я была такой дурой. Да, я была совсем зеленой девчонкой, когда убежала из дома. Хоть наша семья является почти незаметной веточкой родового древа Баллистеров, но тому, как меня дома нежили и оберегали, могла бы позавидовать дочь любого герцога. Отсюда – и моя детская наивность. Для такого красивого негодяя с хорошо подвешенным языком, как Джон Гренвилл, я оказалась очень легкой добычей. Как могла такая глупышка понять, что его волнующие речи, слезы и объяснения в любви – всего лишь актерская игра?

Тем не менее, он отнюдь не умен. Он рассматривал меня как билет в богатую и легкую жизнь. Он самоуверенно примеривался к роли английского аристократа, поскольку играл знатных людей на сцене.

Ему и в голову не приходило, что гордое семейство Баллистеров может обречь свое чадо на прозябание. Он искренне верил, что его примут в свой круг. Его, человека, который ни на йоту не соответствовал понятию «джентльмен» и низкое происхождение которого усугублялось принадлежностью к позорному племени актеров, каковых в этом семействе даже не считают полноценными людьми!

Если бы я распознала эти заблуждения Джона, то, несмотря на свою робость и незнание жизни, сумела бы разубедить его. Но я не сомневаюсь: он все знает и не хуже меня понимает, что мой побег означает полный разрыв с Баллистерами, что на примирение не стоит даже надеяться, и мы должны будем жить своей собственной жизнью.

Сама я как в омут бросилась в эту жизнь – нужду, лишения, трудности. Я была уверена: вместе мы будем трудиться и победим все невгоды. Но как выяснилось, труд в принципе противоречит его натуре.

Я теперь о многом жалею. Например, о том, что меня не научили торговаться. Мои соседи платят мне за то, что я пишу для них письма, поскольку среди них вряд ли найдется хотя бы один, умеющий нацарапать собственное имя. Я могла бы давать уроки. Но кому из живущих поблизости нужен частный преподаватель? Не говоря уж о том, что у них просто нет на это денег. Я пытаюсь шить. Но иголкой я владею, мягко говоря, не мастерски. В общем, то там, то здесь мне удается перехватить несколько пенни. Но это лишь небольшая прибавка. В целом я завишу от Джона.

Однако довольно жалоб. Моя Лидия ворочается во сне, значит, скоро проснется и начнет развлекать себя, болтая что-то на своем смешном детском языке. Надо было написать не о себе, а о ней, какая она красивая и умная. И характер у нее замечательный. Прямо-таки чудо, настоящий бриллиант, самый дивный младенец на свете. Разве я имею право жаловаться на что-либо, когда у меня есть она?

Да, сладенькая моя, слышу. Мама идет.

Лидия, дочитав до конца эту запись, остановилась, поскольку поняла: она вновь потеряла контроль над собой и ее голос звучит более высоко, чем обычно, и слегка подрагивает. Лидия села на кровать, удобно откинувшись на гору подушек. Гору эту соорудил Эйнсвуд. Он также пододвинул к кровати небольшой столик и поставил на него собранные по всей комнате свечи, чтобы ей было светлее читать, а сам отошел к окну и стоял, глядя на двор. Когда Лидия стала читать вслух, Вир повернулся и посмотрел на жену с явным удивлением. Честно говоря, она и сама удивилась, когда услышала свой голос.

Читать дневник Лидия начала молча, торопливо переворачивая страницы и жадно впитывая слова, которые уже читала много лет назад, которые так плохо поняла тогда, но смутно помнила до сих пор. Некоторые фразы как-то по-особому выделялись, не из-за смысла или из-за того, что она их помнила, а потому, что передавали специфический рисунок речи матери. Лидия как будто слышала ее голос, причем очень четко. Так с ней бывало и раньше: в ушах начинала звучать слышанная когда-то речь человека, которого сейчас рядом не было. В такие моменты ей требовалось просто открыть рот, чтобы заговорить голосом этого человека. Так и теперь: все получилось само собой.

Об Эйнсвуде Лидия, наверное, просто забыла, а возможно, настолько погрузилась в прошлое, что настоящее для нее перестало существовать.

Растрогавшись этой маленькой грустной историей и мысленно перенесшись туда, где она происходила, Лидия вернулась к первой странице и начала читать голосом, который последний раз слышала много лет назад. Возвращение этого голоса было неожиданным и щедрым подарком судьбы. Лидия будто вновь обрела сокровище, которое считала потерянным навсегда.

«Да, сладенькая моя, слышу. Мама идет».

Да, она, ее мамочка, всегда слышала и всегда приходила. Воспоминания Лидии ожили, сделались почти осязаемыми. Более того, она сейчас точно знала, что чувствовала Мэри Бартис, глядя на свою малютку, – несмотря ни на что, она была для нее самой чистой, самой прелестной, самой любимой. Лидия вспомнила и свои ощущения. Свои первые десять лет она прожила, ощущая себя защищенной от всего на свете, и защитой была материнская любовь.

В горле запершило. Буквы начали расплываться…

Из полузабытья ее вывел звук шагов Вира. Через секунду под его тяжестью вздрогнул матрас.

– Бедный, стоило все это того, чтобы провести брачную ночь таким об… образом, – всхлипнула Лидия, – выслушивая мои ры… рыдания.

– Возможно, так и должен вести себя человек после всего, что случилось, – сказал Вир. – Или это противоречит принципам Баллистеров?

К ней придвинулось большое теплое мужское тело. Мускулистая рука проскользнула за спину и притянула Лидию ближе. Она, конечно, уже давно знала, что невозможно быть защищенной от всего на свете, но сейчас ей казалось, что она в абсолютной безопасности. Доказывать себя обратное она не собиралась.

– Мама безумно любила меня, – сказала Лидия, не отводя влажных глаз от дневника.

– Почему бы ей тебя не любить? – отозвался Вир. – При своем ужасном обличье, ты бываешь прямо-таки восхитительной. Кроме того, будучи Баллистер, она могла считать привлекательными даже такие свойственные этому семейству черты лица, которые постороннему человеку показались бы ужасными. Как Дейну, например. Кажется, он не замечает в тебе ничего ненормального.

Последнюю фразу Вир произнес с показным ужасом и гримасой сожаления, будто неожиданно понял, что его друг не в своем уме. После этого он, наконец, широко улыбнулся.

– Со мной никогда и не было ничего ненормального, – заявила Лидия и указала на страницу дневника. – Смотри, здесь черным по белому написано обо мне: «она красивая и умная».

– Что ж, в таком случае я хотел бы послушать, что еще говорила твоя матушка, – ответил Вир. – Может быть, она даст ценный совет по поводу того, как управляться с такой красивой и умной. – Он ободряюще подтолкнул жену плечом. – Продолжай же, Гренвилл. Если ты читаешь ее голосом, то, должен признать, он звучал очень успокаивающе.

Вир был прав. Она и сейчас совершенно успокоилась, но уже не от голоса матери, а оттого, что рядом был он, оттого, что он поддразнивал ее, оттого, что его сильная рука лежала на ее плече.

Лидия вновь стала читать.

Неяркий свет раннего утра уже начал рассеивать тени в углах комнаты, когда Лидия, наконец, закрыла дневник, в полудреме отодвинула к Виру его подушки и упала на свои. Она не повернулась к нему, но не стала возражать, когда он, устраиваясь поудобнее, притянул ее поближе. Впрочем, к тому времени, когда он через несколько секунд закончил свои приготовления и прижался к ней совсем плотно, ровное дыхание Лидии свидетельствовало о глубоком сне.

Как правило, Вир отправлялся в постель, когда добропорядочные граждане просыпались, а то и вовсе уже успели встать и приступить к работе. Но сейчас он чувствовал себя разбитым. Бесконечный день и последовавшая за ним беспокойная ночь оказались слишком тяжелыми даже для человека, живущего напряженной жизнью искателя приключений и привыкшего к борьбе.

Сейчас, когда наступила тишина, он чувствовал себя капитаном и одновременно членом команды судна, выброшенного на скалы после затяжной разбушевавшейся бури.

Он сумел бы зайти в безопасную гавань, не появись этот дневник.

Его содержимое и сыграло роль скал, грозящих пустить корабль ко дну.

За то время, пока звучал этот голос, то ли жены, то ли нет, ему не менее дюжины раз хотелось отобрать у нее этот дневник и швырнуть в огонь. Настолько ужасно было слышать, с каким хладнокровным мужеством и иронией рассказывала Энн Гренвилл об аде, в котором жила. Нельзя, чтобы женщине требовались мужество и отчужденность, чтобы просто жить. Нельзя, чтобы жизнь предъявляла женщине такой счет.

Но Энн так жила изо дня в день, не зная, окажется ли у нее завтра крыша над головой или ее выкинут на улицу, останутся ли у нее ее жалкие пожитки или их заберет за долги старьевщик. Она не знала даже, удастся ли купить еду на ближайшие дни, или ужин, который они съедят вечером, будет последним. И при этом она шутила над лишениями, отстраненно, будто, рассказывая анекдот о подлых проделках своего мужа. Она как бы показывала язык своей злой судьбе.

Только однажды, в самом конце дневника, она обратилась с чем-то похожим на мольбу о пощаде. Но и тогда просила она не за себя и обращалась не к людям. Эта мольба содержится в последних, трудно читаемых из-за дрожащего почерка записях, которые она сделала за день до смерти. Мольба очень проста и обыденна и вместе с тем выглядит как выстраданная и отлитая в железе формула: «О всеславный и добрый Отец мой небесный, присмотри за моей девочкой».

Вир попытался просто выбросить услышанное из головы, как он ранее поступал с очень многими неприятными для него воспоминаниями. Однако оно успело не только проникнуть в память, но и закрепиться там, пустив корни, будто дрок, упрямо растущий на непригодном для других растений гнилом болоте. Именно в такое болото, по мнению Вира, превратили свой дом предки живущих сейчас Баллистеров.

Слова умершей восемнадцать лет назад женщины запали в душу, что случалось с ним крайне редко еще и потому, что заставляли чувствовать себя негодяем и трусом. Ведь мать Лидии приняла свой ужасный жребий мужественно и даже с иронией, а Вир не смог достойно провести день собственной свадьбы.

Он решил использовать первый удобный случай для ссоры с Дейном. Зачем? Просто хотел сорвать на ком-то свою злость, чтобы забыть о том, что его беспокоило.

Будто то, что его обидело, эта неприятная шутка, было главной и единственной причиной его мучений.

Ерунда! «Шутка», заставляющая Вира страдать, была в нем самом. Вот в чем проблема!

Он же сам, а не кто-то иной страстно хотел Гренвилл! Желал ее, как не желал до этого ни одну женщину. Почему его удивляет, что, когда она наконец оказалась с ним в постели, все получилось не так, как с другими?

С другими он удовлетворял свои желания.

От жены он ждал любви.

Она, будучи писательницей, сумела бы на его месте найти кучу метафор, чтобы передать свой опыт, объяснить, как и что следует делать…

Ему не дано подбирать метафоры. Он практик, которому может позавидовать любой мужчина. У него достаточно опыта, чтобы проводить различие между чувством и похотью. И достаточно ума, чтобы понять: сейчас речь идет о его сердце. Знает он и то, как это называется.

«Значит, ты влюбилась в меня?» – спросил он ее тогда и улыбнулся, будто находил в том, что это возможно, нечто забавное. Он и потом продолжал улыбаться и подтрунивать над ней, хотя прекрасно знал, что случилось с его сердцем и почему ему было так больно, когда она не дала ему того ответа, которого он ожидал.

Все дело в этой боли! Все дело в любви!

Но только ли из-за этого Энн Гренвилл выпала такая судьба? И что пришлось пережить ее дочери?

Очевидно, он узнал далеко не все.

Вир посмотрел на дневник, уместившийся на его ладони.

Эти несколько страниц содержат лишь некоторые подробности, в основном самые ужасные, их жизни, и большинство из них отдалены друг от друга значительными промежутками времени. Конечно же, это очень небольшая часть истории Энн Гренвилл.

Узнать больше он не стремился хотя бы уже потому, что не хотел чувствовать себя еще хуже, чем сейчас. И без того он казался себе мелким, никчемным, эгоистичным и слепым.

Однако, если Гренвилл жила той жизнью, он должен узнать о ней все.

Но приступать к ней с расспросами было бы жестоко.

Дейн должен знать многое, и выложит ему все, хочет того или нет. По крайней мере, этот лорд Всезнайка и Воплощенная Мудрость обязан ответить на несколько самых животрепещущих вопросов.

В общем, первое, что следует сделать, это найти Дейна и, если потребуется, припереть его к стене.

Приняв этот многообещающий план за основу, герцог Эйнсвуд, наконец, отправился спать.

Получилось так, что искать Дейна не пришлось. Узнав в полдень от Джейнеса, что молодожены уже встали, он явился сам, чтобы пригласить Вира перекусить с ним, пока их жены будут наслаждаться поздним завтраком, заказанным в номер Дейна.

– Джессика того и гляди взорвется, – сообщил Дейн, спускаясь с Виром по лестнице. – Будет лучше, если они с моей кузиной побудут наедине и обменяются опытом в искусстве издеваться над мужьями. А Трент повез мисс Прайс в Портсмут, чтобы та купила какие-то безделушки для твоей благоверной. Таким образом, он не будет докучать нам своей болтовней во время еды. Кстати, я забираю эту парочку с нами в Афкорт. Тебе будет необходимо реорганизовать свое хозяйство, и присутствие Трента вряд ли в этом поможет. Не то что бы я мечтал о его присутствии в моем доме, но он должен получить большую степень свободы, а я его опекать не собираюсь. Дело в том, что он волочится за этой мисс Прайс и тем самым впервые в жизни демонстрирует некоторую степень интеллекта, не забивая всякой чепухой уши, а потеряв голову от любви к женщине. Что особенно важно, это единственная женщина из всех мне известных, которая хоть как-то представляет, что с ним следует делать.

Вир задержался на ступеньке.

– От любви? – спросил он. – Ты уверен?

– Конечно, нет. Откуда мне знать? По мне, он говорит и выглядит как идиот, то есть как обычно. Но Джессика уверена: те крошечные мозги, которые у него имеются, сосредоточены на мисс Прайс.

Они продолжили спускаться по лестнице. Дейн подсчитывал вслух, какую сумму можно предъявить к выплате мисс Прайс, чтобы компенсировать то, что задолжал ему Трент, если бедняжка пожалеет этого лопуха и выйдет за него замуж. В голове Вира эхом повторялось «от любви», и он размышлял о том, всегда ли леди Дейн замечает симптомы этого «заболевания».

– Ты какой-то необычно тихий сегодня, – сказал Дейн, когда они сели за стол. – Мы провели вместе целых пять минут, а с твоих губ еще не сорвалось ни одной колкости.

Вир не ответил, поскольку подошел слуга, и они углубились в тонкости гастрономии.

– Я хочу, чтобы ты рассказал мне все, что тебе известно о Гренвилл, – начал Вир, когда слуга удалился.

– Нет, это я хочу тебе все изложить, – сказал Дейн. – Я готовился избить тебя до беспамятства, затем привести в чувства и усадить твое переломанное тело на стул. Только в таком умиротворенном губкообразном состоянии ты сможешь воспринять эту историю и, возможно, связанный с ней хороший совет.

– Как интересно! Я собирался сделать примерно то же самое с тобой, если ты, по своему обыкновению, станешь бесить меня.

– На этот раз я буду с тобой милосерден, – сказал Дейн. – Как-никак ты сделал мою кузину герцогиней и тем самым восстановил на подобающем ей месте в этом мире. Более того, ты женился на ней, если и не по самой благородной причине, но и не по самой постыдной. Я был тронут, Эйнсвуд. Честное слово, был тронут твоим великодушным отношением к ее происхождению. – Его губы скривились в хитрой полуулыбке. – Хотя, возможно, слова «великодушное отношение» здесь не совсем подходит. В общем, я был поражен, прямо-таки изумлен тем, что ты впервые с твоей беспутной жизни проявил такой отменный вкус. Лидия же поразительно красивая женщина, не так ли, Эйнсвуд? Большинство Баллистеров очень красивы. Внешностью, что б ты знал, она пошла в своего дедушку по матери. Фредерик Баллистер и мой отец в молодости были очень похожи. Но Фредерик подхватил оспу, когда ему было чуть более десяти лет, и болезнь обезобразила его. Видимо, из-за этого Энн сравнивала свою дочку с моим отцом, а не со своим. Она могла не знать, что Фредерик был одним из самых красивых Баллистеров. Портрета Энн мы не обнаружили. Но можешь не сомневаться, что таковой существует, Джессика его обязательно найдет. У нее настоящий талант к поискам различных вещей.

Об одной «вещи», которую леди Дейн не только нашла, но и заставила бережно хранить, Вир знал наверняка. Это – незаконнорожденный сын лорда Вельзевула Доминик. Воспоминание о нем всколыхнуло целую волну в темном уголке его сознания, где хранились изгнанные за ненадобностью и забытые мысли. Однако Вир выбрал из них самую подходящую для данного момента, маркированную пометкой «Голод».

– Куда подевался этот слуга, черт побери? – громко воскликнул Вир. – Долго еще ждать, пока принесут кружку эля?

– Они все сбились с ног, обслуживая утром загулявших на вашей свадьбе гостей, – сказал Дейн. – Или, правильнее сказать, собирая по залу. Когда я первый раз спустился сюда около полудня, столовая была усеяна телами. Это напомнило мне наши добрые дни в Оксфорде.

В этот момент появился слуга, а за ним еще один. Оба пошатывались от тяжести подносов с блюдами, заказанными, к их удивлению, всего двумя мужчинами. Правда, оба этих мужчины были весьма крупными и имели отменный аппетит.

Вполне естественно, что прошло несколько минут, прежде чем закончившие сервировку слуги ушли и Дейн смог вернуться к своему повествованию. Он не отвлекался на литературные виньетки или, что было бы еще хуже, на сентиментальные отступления от излагаемых событий, а рассказывал именно так, как ждал от него Вир, по-мужски, сообщая собеседнику голые факты в строгом временно́м порядке без попыток объяснить, отчего, зачем и почему, если на то не было особой необходимости.

Как Вир и ожидал, это была очень неприятная история, настолько неприятная, что он не доел даже первое блюдо. Аппетит начисто пропал, когда рассказ Дейна дошел до тюрьмы Маршалси.

– Лидия сказала только, что ее сестра умерла, и все, – заметил Вир. – О долговой тюрьме она даже не упоминала.

– Баллистерам несвойственно откровенничать, – сказал Дейн. – Лидия такая же, как мы все. «Не хотелось ворошить прошлое» – вот и все ее объяснение тому, что она никогда и никому не рассказывала о своем происхождении. Представляешь, Лидия ведь была на моей свадьбе, стояла на ступеньках церкви, когда я венчался, и даже не попыталась как-то дать знать нам, кто она такая. О чем, дьявол ее дери, Лидия думала? Что я не могу смириться с поступком ее матери? Да мне наплевать… – Дейн сделал изрядный глоток из своей кружки. – Моя собственная мать в свое время убежала с каким-то морским торговцем. В моем доме живет ублюдок, которого мне родила первая шлюха Дартмура. Почему же эта девушка вообразила, что я могу счесть ее недостойной нашего общества?

– Не спрашивай меня, – буркнул Вир. – Я не имею ни малейшего представления о том, что творится в ее голове.

Вир сердито нахмурился.

– А я думал, тебя интересуют другие части ее тела, – съязвил Дейн. – Ты вообще не мог представить, что ум у нее, как и у всех других женщин, имеется. Так вот, я должен кое-что открыть тебе, Эйнсвуд. Ум у них есть. Они все время о чем-то думают, эти женщины, и, если ты не хочешь остаться в дураках, рекомендую тебе постоянно тренировать твою тяжелую медлительную голову, чтобы начать понимать жену. Поверь мне, это очень непросто. Но я, так и быть, поделюсь с тобой опытом. Мы, мужчины, должны поддерживать друг друга.

– В таком случае почему бы тебе не продолжить свой рассказ? – поинтересовался Вир. – Ты дошел до похорон ее сестры.

Дейн начал рассказывать с того места, на котором остановился. Однако о том периоде жизни Гренвилл, который она после отплытия отца в Америку провела с двоюродными дедушкой и бабушкой, ему было практически ничего не известно. Что касается ее отца, то он умер в шестнадцатом году от ран, полученных в драке. Он пытался бежать с какой-то богатой американкой. Впрочем, на этот раз побег не удался. Братья девушки спасли ее из лап Джона Гренвилла, а с ним обошлись исходя из собственных понятий о справедливости.

– Похоже, моя кузина уехала со Стивеном и Ефимией Гренвилл за границу, – сказал Дейн. – Они умерли прошлой осенью. Мне удалось узнать имя одного из их слуг. Он живет сейчас в Маразионе, это в Корнуэлле. Мы как раз собирались поехать туда и поговорить с ним, когда получили твое приглашение на свадьбу. – Дейн поднял кружку, не отрываясь, опустошил, поставил на стол и уперся мрачным взглядом в тарелку Вира. – Я скажу мистеру Херриарду, чтобы он встретился в Лондоне с твоим стряпчим. Ты же, надеюсь, не запретишь мне совершить маленький акт запоздалой мести моему папаше? Чтобы позлить дорогого покойника, я хочу дать Лидии приданое. Херриард сумеет устроить все так, чтобы не впутывать тебя в эти сложности с переводом собственности и не ущемить при этом твоей мужской гордости. Лидия, несомненно, сама по себе является ценностью, что сумела с успехом доказать. Тем не менее, я полагаю, она не откажется обезопасить будущее своих отпрысков.

– Если не откажется, я посоветую ей хорошенько поторговаться с тобой, – усмехнулся Вир.

Он с каким-то непривычным для себя чувством подумал о том, что, конечно же, появятся отпрыски. Да и в предложении Дейна не было ничего обидного. Это вполне обычный жест любящего родственника. Выделение приданого и перевод собственности вполне законные, признанные в обществе действия, и это впрямь повысит уверенность Лидии в будущем с материальной точки зрения. Но его сейчас должны волновать совсем другие аспекты будущего, да и в настоящем слишком многое тревожит. Один желудок чего стоит, прямо-таки морская болезнь после всего услышанного. Впрочем, это в прямом смысле слова его внутренние проблемы, о которых Дейну знать ни к чему.

– Надеюсь, ты снабдишь меня кое-каким вооружением для будущей схватки, – прервал Дейн его размышления. – Я рассказал тебе то, что ты хотел. Теперь твоя очередь удовлетворять мое любопытство. Селлоуби, конечно, ввел меня в курс последних событий. Однако мне кажется, что даже он не знает всего. Мне, например, не терпится узнать поподробнее о том, как вы забрались на второй этаж дома Елены Мартин. Он был там в это время?

– О, это длинная история, – попытался отговориться Вир.

– Что ж, я закажу еще эля, – заверил Дейн.

Немедленно был подозван официант, на месте пустых кружек появились полные, и Вир начал свою историю с происшествия на Винегар-Ярд. Конечно, он кое-что утаил, и рассказ о своих действиях то и дело разбавлял шутками. Но это выходило не намеренно. И разве запрещено шутить над самим собой?

Вир был далеко не первым мужчиной, который вступил в брак, совершенно не представляя, что делать дальше. Это было, как коротко сформулировал Дейн, все равно, что войти в дверь и оказаться в полной темноте.

Дейн, безусловно, знал о чем говорил. Он тоже вошел в такую дверь. А поскольку сделал это раньше Вира, то, совершенно не стесняясь, смеялся над ошибками друга, его растерянностью и поражениями в первых семейных неурядицах. С не меньшей легкостью он называл его непревзойденным кретином и давал другие ласковые определения подобного рода. Дейн был беспощаден в этих определениях. Но ведь друзья всегда были беспощадны друг к другу. Их встречи редко обходились без обмена ругательствами и ударами. Так уж они общались. Так они демонстрировали друг другу привязанность и понимание. И именно потому, что все у них сейчас шло как обычно, Вир расслабился, успокоился и забыл о тревогах.

Все сейчас было настолько похоже на старые добрые времена, что Эйнсвуда можно было извинить за то, что он забыл: времена на самом деле изменились. В частности, Дейн за шесть месяцев семейной жизни гораздо лучше узнал самого себя и с успехом пользовался этими знаниями.

Так было и на этот раз. К концу разговора у лорда Вельзевула чесались руки схватить своего лучшего друга за шейный платок и приложить головой о стену. Однако он сумел справиться с этим позывом, поскольку перед уходом обещал жене вести себя мирно.

«У него теперь есть Лидия, – мысленно сказал Дейн себе. – Пусть это сделает она».

– О Лиззи. Мне так жаль, – простонала Эмили.

– Тебе не о чем переживать, – торопливо ответила Элизабет, вытирая холодным полотенцем пот со лба сестры. – Случись с тобой что-то похуже расстройства желудка, тогда и я запаниковала бы. А обычной рвоты я не боюсь, даже такой обильной.

– Наверное, я слишком много съела.

– У тебя был слишком большой перерыв между приемами пищи, и еда была очень плохо приготовлена. Меня тоже мутило, но мой желудок оказался крепче, чем твой.

– Мы пропустили ее, – сказала Эмили. – Пропустили свадьбу!

Это была правда. Уже наступил четверг, а они находились в гостиничном номере неподалеку от Эйлсбери, то есть за много миль от того места, куда ехали. Они бы добрались до Липхука вовремя и успели на свадьбу, если бы не неожиданная болезнь Эмили. Она почувствовала себя плохо в среду, примерно через час после того, как они в полдень наскоро поели в карете. На следующем перегоне пришлось высаживаться. Эмили стало хуже, и она явно ослабла. Ничего не оставалось, как попросить прислугу гостиницы отнести бедняжку в комнату.

Путешествовали они под видом гувернантки и ее подопечной. Элизабет надела одно из своих старых траурных платьев, поскольку в черном она выглядела старше. С тем же расчетом она прихватила очки, которые лежали на всякий случай в библиотеке Блэкслея. Смотреть приходилось поверх них, иначе перед глазами все расплывалось, зато, как уверяла сестра, очки делали Элизабет более солидной.

– Ты не должна беспокоиться о том, что мы не попадем на свадьбу, – увещевала Элизабет. – Ты же не нарочно заболела.

– Тебе следует ехать дальше без меня.

– Ты, должно быть, бредишь. Как ты можешь говорить такие вещи. Мы же вместе это затеяли, леди Эм. Мэллори всегда держатся вместе. – Элизабет поправила подушку под головой сестры. – Скоро принесут мясной бульон и чай. Ты должна делать все возможное, чтобы побыстрее набраться сил. И как только ты будешь в состоянии, мы сразу уедем.

– Но не в Блэкслей, – сказала, качая головой, Эмили. – Мы не поедем туда, пока не проясним своего положения. Эйнсвуд должен знать. Мы непременно попытаемся объяснить ему.

– Мы можем написать письмо.

– Он их никогда не читает.

Слуги Лонглендза вели регулярную переписку со своими коллегами из лондонского дома Эйнсвудов, а лонглендзкая экономка ежеквартально писала молодым леди Элизабет и Эмили. Благодаря этому девушкам было известно, что герцог в последние полтора года не вскрывал их личных писем. В Лонглендзе деловой корреспонденцией его светлости занимался стюарт. В лондонском доме эту обязанность исполнял дворецкий Хоул.

– Мы могли бы написать экономке, – предложила Элизабет. – А она рассказала бы ему.

– А ты уверена, что дядя Вир и Лидия Гренвилл поженились? Слухи быстро распространяются, но не всегда подтверждаются. Может быть, в гонке выиграла она, и ему теперь надо придумывать чего-нибудь еще.

– Об этом мы узнаем из завтрашней газеты. Тогда и решим, что делать дальше, – предложила Элизабет.

– Я не намерена возвращаться в Блэкслей, – повторила Эмили. – Я никогда их не прощу. Никогда.

В дверь постучали.

– Вот и твой обед, – сказала Элизабет, поднимаясь со стула. – И как раз вовремя. Будем надеяться, что, когда в твой желудок что-нибудь попадет, улучшится и твое настроение.

Лидия и Вир приехали в дом Эйнсвудов в пятницу. Хотя было уже поздно, их встречала вся прислуга в полном составе.

К тому моменту, когда экономка помогла Лидии снять верхнюю одежду, все остальные слуги собрались в холле первого этажа и стояли, с вниманием взирая на новую хозяйку, а может, изображали внимание, считая его в данных обстоятельствах необходимым.

Лидия поняла, как чувствовал себя Веллингтон, когда проводил смотр своей «не снискавшей славы» армии – массы растрепанных солдат, которым предстояло разгромить Наполеона при Ватерлоо.

Она не могла не заметить помятые фартуки и выцветшие ливреи, сползшие набок шапочки и парики, плохо выбритые щеки и целую гамму человеческих чувств в устремленных на нее глазах: от ужаса до пренебрежения, от смущения до отчаянья.

Однако Лидия воздержалась от комментариев и начала с нейтрального знакомства, стараясь запомнить имена и род занятий представлявшихся ей людей. В отличие от Веллингтона, времени на превращение этой деморализованной толпы в боевую единицу фронта домашних работ у нее было сколько угодно.

Что касается самого дома, то даже беглый осмотр показал: он находится еще в более печальном состоянии, чем те, кто обязан за ним следить.

Собственно, Лидию все это не удивило. В своей резиденции Эйнсвуд проводил не так много времени, к тому же, как многие представители его пола, практически не обращал внимания на пыль, грязь и беспорядок.

Полный порядок царил только в спальне хозяина, что, без сомнения, было заслугой Джейнеса. Лидия еще утром отметила, что, несмотря на свою внешность, которая, если так можно сказать, больше бы соответствовала характеру Эйнсвуда, Джейнес был удивительно педантичным, даже занудным человеком. Ему просто не повезло с хозяином, который решительно не ценил его заботы.

Именно Джейнес пошел показывать Лидии ее апартаменты, после того как дворецкий мистер Хоул и экономка миссис Клэй представили своих подчиненных, а Эйнсвуд отпустил всех небрежным взмахом руки. Спальня Лидии находилась рядом со спальней Эйнсвуда, однако было очевидно: туда годами никто не заходил. Эйнсвуд не захотел этого сделать и сейчас. Когда Джейнес открыл дверь ее светлости, его светлость удалился в противоположном направлении, видимо в столовую.

– Судя по первому впечатлению, в обязанности миссис Клэй не входит обслуживание этого помещения, – спокойно заметила Лидия, когда Эйнсвуд отошел достаточно далеко, чтобы не слышать ее замечания.

Джейнес ничего не ответил, только сердито поджал губы. Он еще более нахмурился, когда увидел свисающую с потолка паутину, грязные разводы на зеркалах и оконных стеклах, а также мебель, покрытую слоем пыли, не многим более тонким, чем на развалинах Помпеи.

– Миссис Клэй могла бы что-нибудь сделать, – сказал он наконец, – но, вероятно, не решилась.

Лидия прошла в мрачную, заполненную паутиной клетушку, которую Джейнес назвал ее гардеробной.

– Насколько я знаю, дворецкие, по крайней мере некоторые дворецкие, терпеть не могут беспорядка в доме.

– Многие из слуг остались здесь со времени четвертого герцога, – сказал Джейнес. – А некоторые происходят из семей, которые служили Мэллори на протяжении многих поколений. Преданность очень ценна, но не в отсутствие хозяев. А они изо дня в день не получают никаких распоряжений, поэтому не знают, что делать, а сами не решаются… – Он замолчал, не закончив фразу, и вновь поджал губы.

– В таком случае мне будет даже легче установить свой собственный порядок, – с энтузиазмом заметила Лидия. – Мы имеем возможность начать с чистого листа. Никакие частные домоправительницы не будут мешать. Никакие свекрови не будут вмешиваться.

– Да, ваша светлость, – коротко ответил Джейнес и тут же сомкнул губы.

Своей демонстративной сдержанностью слуга показывал, что не стоит рассчитывать на более конкретные действия в поддержку перемен с его стороны. Лидия молча согласилась с этим, тем более что уже знала: в отношениях со своим хозяином он был отнюдь не так бесстрастен. Несколько ранее она слышала, что говорил камердинер, когда помогал его светлости привести себя в порядок после сна, причем говорил не слишком тихо.

– В любом случае, какие бы перемены мы ни задумали, с началом реализации планов придется подождать до завтрашнего дня, – сказала Лидия, направившись к двери, ведущей в апартаменты Вира.

– Да, ваша светлость, – отозвался Джейнес, следуя за ней в спальню хозяина. – Однако вам нужна служанка, я, пожалуй, спущусь и…

– Ты здесь, наконец, – не дал договорить раздавшийся вдруг из гардеробной голос Вира, который там, судя по шуму, что-то передвигал. – Я уж начал думать, что ты останешься болтать с моей женой всю ночь. Что ты сделал с моей одеждой, дьявол тебя дери?

– Ваша одежда в гардеробной, сэр, – доложил Джейнес, добавив еще какие-то слова, которые Лидия не расслышала.

– Я не про эту одежду спрашиваю, шельмец, – выпалил Эйнсвуд, – а про ту, что была на мне вчера. Ты уложил ее в чемодан. Но я нашел только чертову рубашку и шейный платок. Где мой жилет?

– Тот жилет, который вы надевали вчера, – в моей комнате, я его должен почистить, – ответил Джейнес.

– Пропади ты пропадом! Я же не вынул то, что было в карманах!

– Не вынули, ваша светлость. Но я позволил себе сделать это. Если вас интересует содержимое шкатулки, я ее сейчас найду.

Джейнес направился в гардеробную, однако Эйнсвуд преградил ему дорогу.

– Не беспокойся. Я сам смогу найти эту проклятую шкатулку. Я не слепой.

– В таком случае, если вы не возражаете, сэр, я схожу вниз за горничной. Я бы позвонил, но неизвестно, кто придет на звонок и зачем.

Эйнсвуд, который уже ушел в гардеробную, вернулся назад.

– Горничную? На кой черт мне горничная?

– Она требуется ее светлости…

– Ладно, зови. Только не в мою комнату.

– Комната ее светлости не имеет…

– Уже далеко за полночь, черт тебя возьми! Мне не нужна здесь стая кудахтающих, суетящихся теток.

Эйнсвуд поднял голову, видимо, вспомнив, наконец, о присутствии Лидии, и уперся в нее взглядом.

– Черт побери, Гренвилл, стоит ли нам затевать эту ерунду сегодня?

– Нет, дорогой, – ответила она.

Зеленые глаза блеснули и вновь обратились к Джейнесу.

– Слышал, что она сказала? Иди спать. Завтра у тебя будет целый день, чтобы выслуживаться перед хозяйкой.

Губы плотно сжались. Джейнес поклонился и вышел.

Когда дверь за ним закрылась, выражение лица Эйнсвуда немного смягчилась.

– Я сам могу раздеть тебя, – сухо сказал он.

– «Могу» не то же самое, что «хочу». – Лидия подошла к Виру и убрала с его лба прядку каштановых волос. – Я думала, что твое возбуждение ослабло. Ведь ты уже раздевал меня один раз.

Вир отступил на шаг, зеленые глаза смотрели с обидой.

– Послушай, Гренвилл, ты не хочешь быть… – Вир отвел глаза, подбирая нужное слово. – Доброй, – сказал он и недовольно сморщил лоб. – Снисходительной. – Это определение, судя по тому, что он еще больше нахмурился, тоже ему не понравилось. – В общем, я хочу знать, о чем вы говорили с леди Дейн. Лорд Дейн полагает, что тебя наставляли, как издеваться над мужьями.

– Лучше скажи, о чем разговаривали вы с Дейном?

– О тебе, – попытался улыбнуться Вир. – Я должен встретиться с юристами, чтобы оформить бумаги по наследству.

– Леди Дейн просила, чтобы я обсудила это с тобой по дороге домой.

«А ты проспал бо́льшую часть пути», – чуть не сорвалось с ее губ.

Улыбка, не успев расцвести, завяла.

– Черт возьми, Гренвилл, ты собираешься еще что-то со мной обсуждать? Ты смеешься надо мной? Если это так, то твое время истекло. Об этом ты должна поговорить с Дейном.

Лидия посмотрела на него изучающим взглядом. Сюртук, жилет и шейный платок Вир снял раньше, без помощи Джейнеса. Из этого, видимо, следовало, что они сейчас валяются на полу гардеробной, так же как и ботинки. Левая манжета была застегнута. На правой не было пуговицы, а большая дыра однозначно свидетельствовала почему.

– Если ты не мог расстегнуть сам, то почему не попросил помочь? – спросила она. – Мы были рядом, в соседней комнате.

Эйнсвуд вырвал руку.

– Не надо заботиться обо мне. Я не нуждаюсь в заботе.

Это окончательно вывело ее из себя. Сдерживаться не было больше никакого желания. Лидия отошла в сторону.

– Интересно, что ты будешь делать со мной.

Вир резко развернулся и ушел в гардеробную, громко хлопнув дверью.

Глава 15

Не прошло и десяти секунд, как раздался топот, и дверь вновь распахнулась.

– Я не думал об этом. Просто не думал! – выкрикнул Вир. – Теперь ты довольна? Я признаюсь, что даже не задумывался о том, что будет после свадебной ночи. А теперь ты собираешься вывернуть все наизнанку. По моей спальне без конца будут шнырять горничные, и у меня не будет ни одной спокойной минуты в собственном доме.

– Это правда, что я собираюсь перевернуть в этом доме все сверху донизу: от подвала до чердака – и вывернуть наизнанку, – спокойно проговорила Лидия. – То, что здесь делается, просто позор. Я не выношу беспорядка, и у меня его не будет. – Она сложила руки на груди. – Что ты со мной сделаешь за это? Застрелишь? Выбросишь в окно?

– Конечно же, нет! Черт бы тебя побрал, Гренвилл!

Вир быстро подошел к камину, оперся руками о его полку и уставился на огонь.

– А если я смирюсь с грязью и беспорядком, – прежним спокойным тоном продолжила Лидия, – это будет ужасно с моральной точки зрения. Это же прекрасный дом. Стыдно позволять ему ветшать и разваливаться, да еще настраивать на это слуг. Я не пойду на компромисс в этом вопросе, Эйнсвуд, нравится тебе это или нет.

– Проклятье!

– Видимо, стоит сразу рассеять возможные иллюзии, – сказала Лидия. – Я вообще не люблю компромиссов. А в данном случае, боюсь, они в принципе исключены.

Вир поднял голову, взглянул на нее и снова опустил.

– Ты вышла за меня. Это был компромисс. И ты пошла на него, несмотря на все свои проклятые принципы.

– Это был не компромисс, а попрание всех моих принципов, – ответила Лидия. – Единственный способ восстановить душевное равновесие теперь – это привести все в порядок.

Вир вновь поднял на нее глаза. В них читались боль и осуждение.

– А говорила, что хочешь сделать меня счастливым, – тихо произнес он.

Лидия, готовая парировать любой выпад, уже открыла рот, но, услышав ответ, закрыла. Она нервно пересекла спальню, затем вернулась назад. Комната была довольно большая, двигалась Лидия медленно, прошла минута, потом еще одна… Вир тоже молчал. Он стоял у камина и смотрел на нее.

Лидия вдруг поняла, в чем заключается главная проблема их отношений. Она привыкла сталкиваться с трудностями и инстинктивно ощетинивалась при малейшем намеке на их появление. У Вира же все обстояло наоборот. Он не был настроен на борьбу с трудностями по той простой причине, что с серьезными трудностями просто не сталкивался. Лидия понимала, как важно найти правильные слова, прежде чем продолжить разговор.

Лидия еще раз пересекла комнату, подошла к окну и посмотрела на улицу. Моросил дождь. Она скорее слышала это, чем видела. Глаза воспринимали только сотканный из лунного света туман и призрачный блеск звезд где-то далеко наверху. Наверное, таким был мир в первые дни творения.

– Да пусть меня черти поджарят! – прервал ее размышления возбужденный до предела голос Вира. – Ну не подумал я о последствиях!..

Лидия отвернулась от окна. Вир стоял неподалеку от камина, опираясь на спинку стула и опустив взгляд на свои руки. Его красивое лицо было неподвижно.

– Дейн тоже сказал, что я должен подумать об изменениях в своем домашнем хозяйстве, чтобы приспособить его к появлению жены, – признался Вир. – Но на кой черт мне это нужно? Неужто кто-то думает, что мне дорога эта кирпичная коробка, гори она синим пламенем.

Домом он действительно не дорожил. Более того, Лидия подозревала, что Вир не огорчился бы, сгинь он вообще. Но поскольку наличие лондонского родового гнезда было очевидным фактом, то оставалось хотя бы делать вид, что его нет, и вести себя так, будто ты не герцог Эйнсвуд. Он и старался не думать ни о доме, ни о слугах, нанятых для его обслуживания. Собственно, таким же образом Эйнсвуд тщательно игнорировал и все другие обязанности, связанные со своим титулом.

«Я в этом не виноват, не так ли?» – с горечью заметил Вир несколько дней назад, когда Лидия пыталась напомнить ему, что он герцог и это налагает определенную ответственность.

– Очень точное объяснение, – сказала Лидия, направляясь к кровати. – Однако если дом тебе не дорог и не нужен, то какой смысл так шуметь и злиться из-за того, что я собираюсь похозяйничать в нем? Впрочем, готова признать: сам процесс перестройки и наведения порядка будет действовать тебе на нервы. Поэтому я постараюсь уложиться в две недели. И в этот период тебе не обязательно сидеть здесь. Ты можешь уходить куда пожелаешь и проводить время вне дома.

– Вне дома…

– Я не хочу, чтобы ты мешал слугам. Вряд ли они станут работать с особым энтузиазмом, если ты будешь путаться под ногами и рявкать по малейшему поводу и без такового. Кстати, энтузиазма их хозяйки это тоже касается.

– Ты выбрасываешь меня из моего собственного дома?

Устремленный на нее взгляд предвещал бурю. Но Лидия не отвела глаз. Обещание бури еще не буря. Гораздо опаснее его мрачный и холодный взгляд. Такое состояние могло закончиться настоящим взрывом.

– Ты не так часто здесь бываешь. И тебе все равно, что будет с домом. Сам же сказал. Вот я и подумала, что тебе, может быть, лучше находиться в каком-нибудь другом месте.

– Проклятье! Ты хоть понимаешь, что говоришь, Гренвилл? Мы только вчера поженились, а ты уже… уже выпихиваешь меня вон. – Вир отставил стул, подошел к ней и приобнял за плечи. – Я женился на тебе, черт побери! Я твой муж, а не любовник, которого можно бросить после первого интимного свидания.

Он вдруг наклонился и крепко поцеловал ее.

Это произошло так быстро, а поцелуй был таким неистовым, ошеломляюще эротичным и властным, что не могло быть и речи о том, чтобы отстраниться.

В поцелуе чувствовались гнев и сила, но важнее были вкус греха и дьявольское знание, которое передали ей прикоснувшиеся губы, и слова любви, которые неслышно произносил проникший в ее рот язык.

Вир понял, что Лидия готова, раньше ее самой. Понял, когда ее пальцы импульсивно сжали край его рубашки.

– О боже, Эйнсвуд! – только и смогла произнести она.

– Вир, – громко произнес он. – Ты называла меня по имени, когда мы давали клятву верности. Зови меня так всегда, Лидия.

– Вир, – послушно произнесла она, обхватив его лицо ладонями и притягивая к своему.

– Тебе не удастся прогнать меня, – прошептал Вир, расстегивая верхнюю пуговицу на лифе платья. Еще через пару секунд он с быстротой пианиста, играющего арпеджио, расстегнул все остальные.

Руки Лидии расслабленно обвисли.

– Ты все неправильно понял, – прошептала она.

– Зато сделаю все, как надо.

Столь же эффектно, как с пуговицами, Вир справился с крючками и лентами. Платье черной грудой упало на пол. Он отшвырнул его в сторону и тут же принялся за нижнюю рубашку.

– Я еще не говорила, что хочу тебя, – подразнила Лидия его.

– Просто ты пока недостаточно меня хочешь. – Вир смолк, однако пальцы его продолжали ворошить атлас рубашки и шелк лент. Его лицо расслабилось. – Прелесть, – прошептал он.

– Это подарок леди Дейн.

Вир наклонил голову и провел языком по скользкому вырезу тонкой, как паутина, сорочки.

У Лидии перехватило дыхание. Она запустила негнущиеся пальцы в каштановые волосы, чтобы остановить его.

– Что ты делаешь?

Лидия сразу услышала, как робко и неуверенно прозвучал ее голос, и рассердилась на себя. Однако сделать уже ничего не могла. Ее муж был настоящим развратником. Он делал с ней то, чего она со своей неопытностью даже не могла представить.

Между тем Вир повернул голову и принялся нежно покусывать кожу ее предплечья.

Лидия не сопротивлялась.

– Ты надела новое нижнее белье, весьма симпатичное, и специально для меня, – сказал Вир. – Очень мило.

Белье на самом деле было очень хорошее и, несомненно, очень дорогое. Но отказаться от подарка леди Дейн было невозможно, это противоречило бы всем правилам приличия. Хотя с приличиями тоже еще надо разобраться. Леди Дейн явно переборщила и подарила такие эротичные вещицы и в таком количестве, что хватило бы на дюжину шлюх.

– Это значит, что ты больше не сердишься? – спросила Лидия несколько настороженно.

Вир поднял на нее глаза. Лидия разглядела в полумраке две зеленые щелочки с мечущимися в них озорными искрами.

– А я сердился? Совершенно забыл, – произнес он и улыбнулся своей опасной туманящей ум и размягчающей сердце улыбкой.

Этот ленивый изгиб его чувственных губ действительно был опасным оружием, и Вир, скорее всего, знал это. Неудивительно, что он ни во что не ставил женщин. От одной этой улыбки они падали к его ногам, как кегли от удачного шара.

Лидия тоже «пала», фигурально конечно. Физически она прильнула к нему и закрыла губами эту возбуждающую улыбку.

Вир физически никак не отреагировал. Губы его не ответили на поцелуй, руки замерли на ее талии, куда он их только что перенес, поза не изменилась.

Лидия провела языком вдоль линии его рта так же, как недавно делал он.

Руки Вира сильнее сжали ее талию.

Она стала нежно покусывать его нижнюю губу, как недавно он ее предплечье.

Вир прикусил ее верхнюю губу, рот его приоткрылся.

Поцелуй был глубоким и долгим. Лидия как бы погружалась в него, теряя ориентацию в пространстве, и в конце концов полетела в темную зовущую пропасть.

Пока Лидия летела, Вир занялся ее сорочкой, причем так аккуратно и нежно, что она почти не чувствовала этого. Его большие ладони просто скользнули по ней, как струи воды, а пуговицы и крючки при этом как бы сами собой расстегнулись.

Сорочка водопадом низверглась к ее ногам. Вир встал на колени и аккуратно отложил сорочку в сторону, затем положил руки Лидии себе на плечи, снял с нее туфли и осторожно отставил их.

Проделав это, он протянул руки к ней, она взяла их и опустилась на ковер, оказавшись на коленях напротив него.

– О, на тебе самый красивый корсет из всех, что я видел, – прошептал он. – Он слишком красив, чтобы срывать его в сумасшедшей спешке. Повернись, пожалуйста, Лидия.

Это действительно была прекрасная вещица, украшенная с обеих сторон розовой бахромой и узором в виде миниатюрных листьев. Вскоре Лидия почувствовала, как корсет на спине раздвинулся в том месте, где были крючки прикрывающего ее груди лифа. Тут же его руки проскользнули под ткань и обняли ее, а губы принялись целовать шею и плечи.

Лидия почувствовала, как слабеет от нарастающего желания. Она опустила сделавшиеся вдруг непослушными руки и прикрыла глаза, целиком отдаваясь чувствам.

Вир снял корсет полностью. Она услышала, как участилось его дыхание.

– О Лидия, это… это невозможно, такие вещи просто нельзя делать, – хрипловатым шепотом произнес он, указывая на заднюю часть корсета.

Тонкая, как крыло бабочки, ткань, окрашенная в нежнейший розовый цвет, колыхнулась в его руке.

– Повернись ко мне, – сказал Вир.

Лидия повернулась, подавляя желание чем-то прикрыть свою наготу. Он уже видел ее обнаженной, разве не так?

– Надеюсь, твои слова не означают, что продолжения не будет? – спросила она, загоняя вглубь готовую сорваться с губ нервную усмешку.

– Не означают. Я прощаю тебе, – сказал Вир. Голос его сделался густым, зеленые глаза с вожделением смотрели на ее бедра.

– Что ты прощаешь?

– Все.

Вир обнял ее, притянул ближе и опустил на ковер. Он подтвердил прощение дикими в своей страсти, глубокими поцелуями, то уносившими ее неведомо куда, то возвращавшими обратно. Обвившие ее руки то необычайно нежно ласкали, то сжимали почти до боли.

Лидия потеряла всякий контроль над собой. Медленно раздевая ее, Вир пробудил в ней нечто более глубокое и темное, чем все, что она испытывала прежде. Раньше Лидия назвала бы это вожделением или безумной страстью, но теперь знала: эти слова слишком обычны, чтобы передать ее нынешние ощущения.

Лидия понимала одно: Вир большой, сильный, красивый и дьявольски точно знает, как сделать приятное ей. И единственное, чего ей хотелось, это чтобы он всей своей душой и каждой клеточкой своего тела принадлежал только ей. Стремление к завоеваниям и овладению чем-то было в крови Баллистеров, а это была густая, неуправляемая и жадная кровь.

Наверное, эта кровь вдруг воспротивилась ее пассивному поведению. Лидия оттолкнула его руки, начинающие снимать ее панталоны, толкнула Вира, а когда он упал на спину, сорвала с него рубашку. Вир было засмеялся, но смех превратился в приглушенный стон, когда Лидия без всякой паузы начала расстегивать пуговицы его брюк. Конечно, она была не так опытна, как он, но справилась с задачей очень быстро. Через несколько секунд Лидия стянула с него брюки и, сев на корточки, стала жадно разглядывать его.

Перед ней был великолепный мужчина. Крупный, состоящий, казалось, из одних мышц. Широкая грудь, узкая талия, поджарые мускулистые икры. Она расправила пальцем покрывающие грудь шелковистые темные волосы и стала опускать его вниз, проделывая тропинку к животу, перед которым островок волос сужался в острую стрелку, более светлую.

– Я не рассмотрела его вчера, – произнесла Лидия слегка хриплым голосом, продолжая вести палец вниз к самому интимному месту.

– Что ж, рассмотри и потрогай, если хочешь, – сказал Вир, сдерживая усмешку.

Она сжала его возбужденную горячую плоть и почувствовала, как она пульсирует в ее руке.

– Ты сам сказал, что я могу потрогать его, – сказала она.

– Да, мне нравится, когда меня дразнят.

Лидия наклонилась и лизнула член.

– О Иисусе! – простонал Вир.

Он отбросил ее руки, упал на спину, увлекая ее за собой, ладонь скользнула под панталоны, пальцы прогрузились в нее.

Лидия смутно помнила, когда наступил кульминационный момент. Тело само начало подергиваться от прикосновения его пальцев, удивление, которое она испытала при этом, быстро смыло волной прокатившегося по ней наслаждения. Затем нахлынула еще одна заставляющая забыть обо всем волна, и еще одна, и еще… Затем он вошел в нее, и она рванулась ему навстречу, инстинктивно помогая ему углубиться.

– О-о… да! – вырвалось из груди похожее на стон победное восклицание, которое Лидия была не в силах сдержать.

Вир, обхватив ее за бедра, притягивал к себе, слегка отпускал и вновь притягивал к себе. Она целовала его, бесстыдно просовывая язык в его рот в такт этим движениям.

Не разъединяясь, он перевернул ее на спину, осторожно освободился от жадного поцелуя, снял ее руки со своей шеи и прижал к ковру. Какое-то время они лежали так, почти не двигаясь, глядя друг другу в глаза, потом последний, самый сильный толчок внутри ее отозвался коротким спазмом во всем теле. Глаза сами собой закрылись, и перед ними заплясали разноцветные искры.

В половине одиннадцатого утра следующего дня ее светлость встретилась в кабинете Вира с миссис Клэй.

В половине двенадцатого дом превратился в нечто, напоминающее кромешный ад.

Как показалось Виру, из одновременно открывшихся вдруг дверей появились тысячи горничных и лакеев, вооруженных тряпками, швабрами, вениками, ведрами и другими пугающими инструментами, названия которых он даже не знал.

Вир попытался укрыться в бильярдной, но и там нарвался на засаду из слуг. Решил поискать убежища в библиотеке, но по пятам за ним последовала еще большая толпа.

Поиски спасения еще в нескольких комнатах завершились тем же результатом.

В конце концов он заскочил в свой кабинет, плотно закрыл дверь и подпер ее стулом.

– О дорогой, – раздался за спиной голос Лидии, – такая предосторожность совсем не обязательна.

Он повернул в сторону жены раскрасневшееся лицо. Лидия сидела за письменным столом, с трудом сдерживая смех.

– Они повсюду, – с укором сообщил Вир.

– Сюда они не придут, – ответила Лидия. – Я сказала миссис Клэй, что мне надо поработать.

– Поработать? – вскричал он. – Да они разнесут дом на кусочки, пока ты будешь работать. Их тысячи. Они вытаскивают ковры из-под ног, срывают занавески и драпировку прямо на голову. Они…

– В самом деле? – улыбнулась Лидия. – Значит, миссис Клэй основательно загрузила их работой. Собственно, я этого и ожидала.

Лидия отложила перо и опустила руки на стол.

– И ты чрезвычайно довольна собой, – ворчливо отметил Вир, начав было убирать стул, но передумал и оставил его у двери. Сам же подошел к столу, небрежно отодвинул поднос со скопившейся за много дней корреспонденцией и, усевшись на край столешницы, слегка наклонился к Лидии. – Ты их так запугала, что они практически не замечают, что я тоже здесь нахожусь.

– А почему ты здесь находишься? Я думала, ты убежишь из дома при первой возможности.

– Я не могу решить, куда направиться, – сказал Вир. – Китай, кажется, слишком далеко. Пожалуй, Новый Южный Уэльс больше подойдет как колония, куда ссылают преступников. Но тоже не идеальное место.

– Я бы предложила Бедфордшир. Как тебе? – спросила Лидия.

Вир никак не отреагировал, ни один мускул не дрогнул на его лице. Он по-прежнему смотрел на сваленную в кучу гору писем и открыток, однако думал совсем о другом. Перед мысленным взором была сладостная картина сегодняшнего утра: они расслабленные, полусонные занимаются в постели любовью под мягкий стук дождя за окном. Она встала раньше, а он продолжал вдыхать ее аромат, сохранившийся на подушках и одеялах, наслаждался нежным запахом ее кожи и мускусным амбре, оставшимся после их соития.

– Что ж, я и не ожидала, что ты с готовностью примешь это предложение, – сказала Лидия, не дождавшись ответа. – Но сам вопрос меня волнует, и я не собираюсь прятать голову в песок. Я теперь твоя жена, и по-хорошему тебе следовало бы сразу отвезти меня туда, чтобы познакомить с членами моей новой семьи. Здесь сейчас все вверх дном, и так будет еще несколько дней. Вот я и подумала, что ты мог бы убить одним выстрелом двух зайцев: избавиться от беспорядка и ввести меня в семью.

– Ты же должна сделать какую-то работу, – напомнил Вир очень спокойным тихим голосом, продолжая вспоминать прошедшую ночь. Поражало, как точно понимала его неопытная Лидия, а еще больше, что сам он распустил слюни и забыл обо всем, будто впервые увидевший голую женщину мальчишка. И это он, который видел их сотни!

– Я сделала практически все, что обещала Макгоуэну для «Аргуса», – сказала она. – У меня теперь новая должность – герцогиня Эйнсвуд, и я намерена честно исполнять все обязанности, с ней связанные. Хотим мы того или нет, кто-то из нас должен думать о том, что бывает после свадьбы.

– Поступай как знаешь. – Вир выпрямился, подошел к двери и неторопливо, стараясь не шуметь, отодвинул подпиравший ее стул. – Я в Бедфордшир не поеду.

Вир открыл дверь и вышел.

Лидия скинула туфли и тоже выскочила в холл. Вир, не оглядываясь, быстро удалялся в сторону прихожей. Она, не обращая внимания на убиравшихся в холле слуг, поспешила за ним, стараясь не шуметь. Под ноги подвернулось какое-то ведро. Недолго думая она схватила его и вылила содержимое на Вира, как раз в тот момент открывающего входную дверь.

Со всех сторон раздались охи и ахи. Затем наступила тишина.

Мыльная вода грязными струйками стекала с его головы на шею и плечи, струясь по сюртуку и капая на землю. Эйнсвуд какое-то время стоял неподвижно, затем очень медленно, будто боясь еще больше промокнуть, повернулся.

– Ах! – воскликнула Лидия.

Взгляд зеленых глаз прошелся по слугам, оглядев прикрывающих рот ладонями горничных и замерших с открытыми ртами, будто в паралитическом шоке, лакеев. Затем Вир осмотрел свой покрытый мыльными разводами сюртук и поднял взгляд на Лидию.

Его рот приоткрылся и… раздался сухой, напоминающий пистолетный выстрел смешок, затем еще один и еще. Эти смешки постепенно слились и переросли в гомерический хохот, эхом отозвавшийся в лишенном мебели и занавесок холле. Вир прислонился к стене, его плечи тряслись, он пытался что-то сказать, но вместо слов изо рта вырывались лишь булькающие звуки.

– Бл… бла… благодарю, дорогая, – наконец выговорил Вир. – Очень освежает. – Он выпрямился и вновь перевел взгляд на слуг, которые благоразумно отводили глаза и лишь время от времени растерянно поглядывали друг на друга. – В общем, теперь я верю, что изменюсь.

«Да, и я в это верю», – подумала Лидия, наблюдая за тем, как муж, не обращая внимания на мокрую одежду, неторопливо прошел мимо нее к лестнице и начал подниматься наверх.

В этот день после полудня герцог Эйнсвуд с невиданным ранее спокойствием отнесся к ворчанию и саркастическим замечаниям своего камердинера. А приняв ванну и переодевшись, Вир необычно долго рассматривал свое отражение в зеркале.

– Не стоило тебе так утруждаться, – сказал он. – Все равно все придет в негодность, когда я вылезу через окно.

– Могу ли я осмелиться выступить с предложением, ваша светлость? – высокопарно произнес Джейнес. – Лучше всего вам выйти через парадную дверь.

– Я был бы рад уйти даже после этого небольшого душа, – сказал герцог. – Но я даже не представляю, что Лидия выкинет в следующий раз.

– Если бы я осмелился высказать свое мнение, то заметил бы, что очень сомневаюсь в том, что ее светлость намерена препятствовать вашему уходу.

– Тогда почему она остановила меня, да еще столь безумно?

– Ее светлость не пыталась остановить вас. Таким образом она выразила свое возмущение.

Герцог взглянул на него с явным сомнением, похлопал по спине и подошел к окну.

– Позволю себе сказать прямо, – начал Джейнес, который, как правило, был откровенным, – вы просто невыносимы, сэр.

– Я знаю.

– Если она убьет вас во сне, никто особо не удивится, и во всей Великобритании не найдется такого суда, который ее мгновенно не оправдает. Более того, ей еще и вручат высшую награду королевства.

– Я знаю.

Ответ озадачил Джейнеса. Он ждал, что на лице герцога вот-вот появятся хорошо ему знакомые признаки нетерпения. Однако Эйнсвуд продолжал спокойно смотреть в окно.

Тяжело вздохнув, камердинер решил, что можно отлучиться, и направился в гардеробную, чтобы принести карманные часы герцога и маленькую шкатулку с разными странными вещицами, которой он, конечно, порвет только что старательно зашитые карманы.

Когда через две минуты Джейнес вернулся в спальню, герцог исчез, а окно было открыто. Выглянув в него, он заметил каштановую шевелюру, мелькающую у высоких кустов, посаженных вдоль ведущей к воротам аллеи.

– Как всегда, без шляпы, – проворчал камердинер. – Собственно, иного и нельзя было ожидать. Он же ее потерял.

Джейнес положил шкатулку и часы на подоконник и закрыл окно, подумав, что похолодание и туман вполне могут предвещать сильный дождь.

– Но будет чудом, позволю себе сказать, если сырость станет главным, что ухудшит настроение когда он придет домой, – проворчал камердинер, удрученный однообразием изо дня в день повторяющегося сценария прогулок своего господина, и ушел из спальни.

Часы и шкатулка остались лежать на подоконнике.

Ювелирная фирма «Рандел и Бридж» имела богатый опыт отношений с представителями высших кругов, и даже самых высших, являясь поставщиком короля, поэтому приказчики не проявили никаких признаков растерянности или тревоги, когда в ее магазин вошел огромных размеров аристократ, тащивший на поводке мастифа величиной со слоненка.

– Черт побери, Сьюзен, – сказал Вир, – когда рядом Трент, ты двигаешься куда быстрее.

Продолжая ворчать, он сильнее натянул поводок. Сьюзен соизволила переступить через порог дома тридцать два по улице Лудгейт-Хилл. Впрочем тут же легла, опустила огромную голову на передние лапы и тяжело вздохнула.

– Я же не заставлял тебя идти со мной, – вновь обратился к ней Вир. – Ты сама принялась скулить, пытаясь меня разжалобить.

Собаку в дом Эйнсвудов, видимо, привели Бесс и Милли, когда Вир ушел вниз, чтобы помыться и переодеться. Он увидел ее в саду с поводком в зубах. Вир мимоходом погладил животное и пошел к воротам. Однако Сьюзен побежала следом и, когда он хотел закрыть калитку, принялась скулить так жалобно, что он взял ее с собой.

– Ты загородила вход, – говорил Вир теперь. – Вставай, Сьюзен!

Несколько мужчин заверили его светлость, что собака не настроена подчиняться.

– Дело не в этом, – сказал он. – Сьюзен задалась целью досаждать мне. Можно подумать, что всю дорогу она бежала от Сент-Джеймс-сквер, а не спокойно дремала у моих ног в кэбе.

Из-за прилавка вышел самый молодой из приказчиков.

– Это мастиф ее светлости, не так ли? – спросил он. – Я видел их несколько раз вместе. Думаю, что собака просто делает свою работу, сэр, охраняет дверь и защищает вас.

Вир посмотрел на собаку, затем перевел взгляд на приказчика.

Молодой человек поклонился.

– Если вам не покажется это чрезмерной вольностью, ваша светлость, примите мои сердечные поздравления с недавним бракосочетанием.

Слова молодого приказчика были поддержаны эхом приглушенных поздравлений его товарищей.

Вир вдруг почувствовал, что шейный платок чересчур туго затянут, а в магазине слишком жарко. Он что-то невнятно пробормотал в ответ, сам не поняв что. Затем, взяв себя в руки, Вир перевел взгляд на молодого приказчика.

– Я хотел бы купить какую-нибудь безделушку для жены, – сказал Вир.

Если слово «безделушка» и не соответствовала ожиданиям молодого приказчика, то внешне он этого никак не выказал.

– Конечно, ваша светлость. Будьте любезны, пройдите со мной, – сказал он и проводил Вира в небольшую комнату, предназначенную для личных переговоров с клиентами.

Минут через десять туда же прошла Сьюзен и улеглась на ноги Вира.

Через два часа, когда пальцы ног окончательно затекли, герцог, наконец, покинул магазин с небольшим свертком в кармане жилета.

Он не заметил женщину, отшатнувшуюся при его появлении от витрины магазина и стремительно удалившуюся в сторону аллеи. Не понял Вир, и на кого зарычала Сьюзен, подумав, что собака может рычать на кого угодно, поскольку сердится, что пришлось покинуть уютное место и вновь выйти на улицу.

Между тем Коралия Бриз остановилась на углу аллеи и, пока герцог окончательно не скрылся из виду, внимательно наблюдала за ним. Этого Вир тоже не знал. И уж тем более не мог представить, какая убийственная ярость клокотала в груди этой ужасной женщины, когда она думала о той, кому были куплены сверкающие украшения.

Лежавшую на подоконнике шкатулку Лидия обнаружила ближе к вечеру, когда ей уже было известно, что Эйнсвуд улизнул, прихватив с собой Сьюзен. Первой об этом узнала Милли. Девушка вышла в сад, чтобы накормить собаку, и увидела, как его светлость ненадолго задержался у калитки, а потом взял в руку поводок и удалился вместе со Сьюзен. Но рассказала об этом Бесс, когда принесла Лидии обед в спальню хозяина – единственное помещение в доме, не охваченное стихией борьбы за чистоту и порядок. Она же сообщила, что герцог покинул дом через окно.

– Мистер Джейнес расстроен из-за этого, я бы сказала, ужасно огорчен, – сказала Бесс. – Ведь его светлость надел новый сюртук, который буквально перед этим принесли от портного. Мистер Джейнес доверил это только мне, больше никто не слышал, – поспешно добавила девушка, заметив, как помрачнела Лидия, – и предупредил, что я могу поведать об этом только вам и никому больше. Он сказал, что не в его правилах сплетничать о хозяине, но вы должны знать, поскольку сэр Эйнсвуд может вернуться тем же путем за полночь и напугать вас.

Когда Бесс удалилась, Лидия подошла к окну и оценивающе посмотрела вниз. Она сразу отметила: выступов на каменной стене практически нет. Оставалось только догадываться, как Виру удалось спуститься. Хорошо еще, что не было дождя. На мокрой стене, как с ужасом подумала Лидия, нога вполне могла соскользнуть, а Вир упал бы и сломал шею.

В этот момент ее внимание и привлекла шкатулка, черная блестящая крышка которой резко контрастировала с желтым подоконником. Сразу припомнилось, как беспокоился вчера вечером Эйнсвуд по поводу содержимого карманов своего жилета.

Журналистка до мозга костей, Лидия привыкла совать нос в чужие дела. При этом она была еще и женщиной. В общем, молодая супруга открыла шкатулку.

В ней хранились огрызок карандаша, черная пуговица, заколка и крошечная щепка черного дерева.

Лидия поднесла шкатулку ближе к глазам, вернула ее было на подоконник и неожиданно для самой себя прижала к сердцу.

– О Эйнсвуд! – тихо воскликнула она. – Да ты вовсе не порочен, если способен на такие сантименты!

– Ты самое надоедливое существо женского пола на земле! Тебя вообще ничего не устраивает, – проворчал Вир, глядя на собаку. – Дождь льет вовсю, Сьюзен. Неужели, черт побери, тебе приятнее мокнуть, чем оказаться в большом, теплом и сухом доме под опекой лакеев и горничных? Кстати, и мамочка там. Ты же хочешь встретиться с мамочкой?

Ответом был глубокий отчаянный вздох, на который способны только собаки.

Сьюзен рванулась вперед. Вир подобрал выпавший при этом сверток и зашагал к дому. Скоро он предстал перед Джейнесом.

– Чертова собака не хотела идти, – пояснил Вир, передавая слуге поводок, и, не дожидаясь ответа, направился в свою спальню.

Бросив там сверток на стол и сняв жилет, он оглянулся и увидел жену. Она сидела у камина, обхватив колени руками.

Сердце Вира забилось в три раза быстрее.

Стараясь не пересекаться с ней взглядом пока не восстановится дыхание, он присел перед ней на ковре. Надо было что-то сказать, но он не знал что именно. Вир медленно поднял глаза и увидел испачканные чернилами пальцы, сжимавшие шкатулку. Несколько секунд он молча смотрел на нее, мысленно проклиная Джейнеса. Это была его идея, сложить все в шкатулку.

– Что там у тебя, Гренвилл? – с легкой усмешкой спросил Вир, наконец взяв себя в руки. – Яд для невыносимых мужей?

– Вещи, сохраненные на память. Своего рода реликвии.

– При чем здесь реликвии! – воскликнул он, но легкий румянец на щеках тут же выдал его. – У меня есть привычка совать в карманы всякую дребедень, чтобы позлить Джейнеса.

– Ты так прелестно выглядишь, когда смущаешься, – улыбнулась Лидия.

– Я не смущаюсь. Мужчина, который провел полдня, общаясь исключительно с собакой, волей-неволей будет выглядеть смущенным, когда заговорит с женщиной. Верни мне это, Гренвилл, – сказал Вир, протягивая руку. – Тебе не следует копаться в моих личных вещах. Я же не пытался подглядеть содержание новой главы «Фиванской розы», не так ли?

Вир почувствовал, что шкатулка легла в его ладонь. Именно почувствовал, а не увидел. Взгляд его был прикован к ее лицу. Лидия опустила ресницы, но, прежде чем она сделала это, он успел заметить в ее глазах смущение и испуг.

– Я не слепой, – сказал он. – Я видел у леди Дейн перстень с большим рубином, поразительно похожий на описанный в «Фиванской розе». Смутные подозрения насчет авторства некоего Сабеллтира у меня появились намного раньше, когда я случайно переставил буквы его имени, и получилось «Баллистер». А когда увидел этот перстень, все сложилось окончательно. Сегодня я выяснил, думаю, тем же способом, что и ты, откуда привезен рубин леди Дейн. О том, что его похитили из пирамиды фараона, история умалчивает, но зато достоверно известно: камень куплен агентом ювелирной фирмы в Египте.

К чести Гренвилл, она не стала изображать непонимание.

– Ты заподозрил ранее? – Голубые глаза Лидии удивленно блеснули. – Из-за чего? Даже поразительно догадливая мисс Прайс с минуту смотрела на меня открыв рот, когда я ей раскрыла эту тайна.

– Ты выдала себя в двух последних опубликованных частях, когда Диабло вдруг начал говорить моими словами.

Лидия выпрямилась, зашуршав бомбазином, и принялась размеренно ходить по комнате, так же как вчера вечером.

Вир поудобнее устроился на ковре, подложив под голову сплетенные руки таким образом, чтобы Лидия оставалась в поле зрения. Ему нравилось наблюдать за ней, когда она так ходит, будто демонстрирует достоинства своей великолепной фигуры. Конечно, это у нее получалось непреднамеренно. Но Лидия была женщиной в полном смысле этого слова.

Вир лежал на мягком ковре, а перед его мысленным взором возникали различные образы, медленно приближаясь и удаляясь в никуда, как волны на берегу.

Вспомнились несчастные дети, которых он видел, когда гулял со Сьюзен неподалеку от тюрьмы Маршалси. Одни торопливо шли куда-то, видимо, выполняя поручения родителей, узников долговой тюрьмы, другие возвращались и апатично, с явной неохотой шли в сторону мрачных ворот, невольно замедляя шаг по мере приближения.

Когда-то по этой странной дороге брела и его жена. Вир знал, что у нее отняла тюрьма Маршалси. И понимал, почему ей так хочется поехать в Бедфордшир.

«…следовало бы сразу отвезти меня туда и познакомить с членами моей новой семьи».

– О, это невозможно! – Лидия неожиданно остановилась и с размаху плюхнулась в кресло и пристально посмотрела на него с недоверием и укоризной во взгляде. – Ты путаешь мои планы и на каждом повороте ухитряешься поставить подножку. Всякий раз, когда я прошу тебя что-то сделать, ты находишь поводы не согласиться. Более того, ты ухитряешься размягчить мое сердце до такой степени, что внутренне я начинаю соглашаться с тобой. Не от того ли, что ты ознакомился с моим творчеством, внимательно разобрав и проанализировав все до последнего слова?

– Верно, – согласился Вир, отводя взгляд от нее и направляя его в потолок. – Но если бы благодаря этому я действительно научился размягчать твое сердце до такой степени, я бы сегодня сэкономил целую кучу денег, не говоря уже о том, что мне бы не пришлось провести полдня в компании измучившей меня Сьюзен.

Последовало продолжительное молчание. Лидия сидела неподвижно. Но, как отметил исподволь следивший за ней Вир, ее внимание наконец привлекли лежащие на кровати свертки.

– Странный ты человек, – сказала она тихо и как-то неуверенно. – Ты купил мне подарки?

– Да. Свадебные, – ответил Вир, незаметно наблюдая за женой.

Лидия встала с кресла, подошла к кровати и остановилась, рассматривая свертки.

– О, по крайней мере, это значит, что меня не отправят ночевать на конюшню.

После «Ранделла и Бриджа» Вир ходил с упирающейся Сьюзен из магазина в магазин еще несколько часов с коротким перерывом на ланч в отдельном кабинете постоялого двора.

– Похоже, ты не так уж хорошо научился читать мои мысли, – сказала Лидия. – О подарках я точно не думала.

Вир встал и подошел к ней.

– Ты сначала разверни их, – предложил он.

Первыми перед ее взором предстали записные книжки с прекрасными пергаментными страницами и обложками из мягкой кожи. В следующем свертке оказался пенал для перьев в виде украшенного замысловатой гравировкой серебряного цилиндра, роль крышки которого исполняла миниатюрная чернильница. Через пару минут был извлечен дорожный письменный набор – украшенный картинками на мифологические темы ящик, где лежали ручки, перья, чернильница, коробочка с угольным порошком, а также несколько маленьких ящичков для миниатюрной грифельной доски, стопки бумажных листов и серебряного перочинного ножика. Груду подарков дополнила большая чернильница из серебра и заполненная карандашами красивая коробка из папье-маше.

– О! – тихо восклицала Лидия раз за разом, разворачивая обертку и доставая очередное сокровище.

– О, большое спасибо! Благодарю тебя! – громко произнесла она в конце, собирая оберточную бумагу, обрывками которой теперь были завалены вся кровать, часть пола и она сама.

Затем Лидия взяла дорожный набор, поставила на колени и начала открывать крышки: сначала самого набора, а потом маленьких ящичков. Из каждого ящичка она достала его содержимое, внимательно осмотрела и положила назад. Полюбовавшись, таким образом, всем по очереди, будто ребенок новыми игрушками, она аккуратно собрала набор, закрыла его и стала разглядывать картинки. Лидия действительно чувствовала себя девочкой, получившей долгожданные подарки. Подарки ей вручали Сти и Ефи – два раза в год, на день рождения и Рождество. Это были хорошие и очень милые вещицы: туфли, шляпки, несколько раз сережки и браслеты.

Но сейчас все было по-другому, сейчас она получила не просто подарки, а то, что ей было нужно для творчества, и она, мастер слова, к своему удивлению, не могла выразить того, что чувствовала.

– Спасибо, – снова прошептала она как-то трогательно, беспомощно и посмотрела в его красивое лицо. Этот взгляд сказал о ее чувствах лучше слов.

Его зеленые глаза тоже светились радостью, а на губах появилась та самая улыбка, от которой таяло ее сердце. Это была мальчишеская улыбка, шаловливая и стеснительная одновременно.

– Кажется, мои скромные подношения пришлись ее светлости по душе, – сказал Вир.

Лидия просто кивнула. Если бы она и могла сейчас красиво связать слова, то не решилась бы сделать этого, чтобы не разрыдаться.

– В таком случае я полагаю, ты достаточно смягчилась, чтобы выдержать последний удар, – произнес Вир и, сделав короткую паузу, достал из кармана жилета еще один сверток.

Этот подарок он распечатал сам, причем таким образом, чтобы Лидия не могла его видеть.

– Закрой глаза, – попросил он. – Да оставь ты этот чертов набор. Я не отниму его у тебя.

Лидия поставила ящик с дорожным письменным набором на кровать и закрыла глаза.

Вир взял ее правую руку и надел кольцо на безымянный палец. Она почувствовала приятный холодок гладкого металла и вдруг поняла, что рука его дрожит.

– Можешь взглянуть, – разрешил он.

Лидия открыла глаза. На ее пальце красовался васильково-синий сапфир нарочито простой огранки. Драгоценный камень такой величины она видела в своей жизни впервые. Величину и редкий цвет сапфира подчеркивали окружавшие его бриллианты.

Лидия почувствовала, что в уголках ее глаз появились слезы, и в который раз за последние дни приказала себе не быть нюней.

– Оно… Оно очень красивое… Такое милое, – с трудом выговорила она. – И… я не стану говорить, что ты не должен был этого делать… Я чувствую себя так, будто вдруг превратилась в принцессу и попала в сказку.

Вир склонил голову и поцеловал ее в затылок.

– Я отвезу тебя в Бедфордшир, – пообещал он.

Глава 16

Вир сидел за письменным столом, заваленным ворохом смятых бумаг. Было утро субботы, и он пытался сочинить письмо лорду Марсу. Он бы сделал это легко, если бы не Гренвилл, которая настояла на том, что письмо должно быть дипломатичным… А что это значит, не сказала.

Он уже собрался пойти поискать ее и потребовать разъяснений, когда Лидия сама открыла дверь кабинета.

– Лорд Марс здесь, – сообщила она с порога, – и, судя по его виду, это не визит вежливости.

Через несколько минут он был в библиотеке.

Лорд Марс был покрыт дорожной пылью, небрит и явно сильно устал.

– Они убежали, – сообщил он сразу, как только увидел Вира и Лидию. Ради всего святого, скажите, что они здесь. Что они в безопасности. Я имею в виду Элизабет и Эмили.

Вир, мгновенно ощутивший пустоту и холод внутри, молча уставился на гостя.

Гренвилл поспешила к сервировочному столику, наполнила стакан и протянула его лорду Марсу.

– Сядьте, пожалуйста, – сказала она, – и постарайтесь взять себя в руки.

– Их нет здесь, – пробормотал лорд Марс. Плечи его опустились, и он осел на стул. – Этого я боялся больше всего. Но все-таки надеялся… Боялся. Надеялся. Скажите, что они здесь. В безопасности.

Виру показалось, что вокруг потемнело, а комната сжалась вокруг него, но быстро приняла прежние размеры.

Внутри образовался мешающий дышать холодный и тяжелый ком.

– Проклятье! – процедил он сквозь сжатые зубы. – Ты не смог уберечь их?

– Уберечь? – Лорд Марс вскочил со стула и повернул к Виру бледное напряженное лицо. – Эти дети дороги мне так же, как мои собственные. Но моя любовь, моя забота превращалась в ничто, потому что я – не ты. – Он вынул из кармана измятую записку и показал ее Виру. – Вот она. Почитай хотя бы то, что они могли бы сказать тебе сами, эти бедные девочки, которыми ты пренебрег. Ни разу не приехал навестить. Ни одного письма не прислал. Ни словечка. Даже записки не удостоил. Если бы они лежали в каменных гробах вместе со своими родителями и братьями, ты бы беспокоился о них примерно так же. Тем не менее, они предпочли выпорхнуть из-под защиты моего дома, в котором их так любили, так заботились о них… Бедняжки! И сделали они это из преданности и любви к тебе.

– Прошу вас, сэр, соберитесь, – сказала Лидия. – Вы сильно расстроены. Эйнсвуд тоже.

Она вновь усадила Марса в кресло и всунула ему в руки стакан.

Вир прочитал записку. Она состояла всего из двух строк. Для Вира это были словно два кинжальных удара в грудь. Он перевел взгляд на жену.

– Им очень хотелось побывать на нашей свадьбе.

Лидия взяла у него записку и быстро прочитала.

Лорд Марс сделал несколько глотков. Лицо его слегка порозовело, и он начал рассказывать о том, что ему было известно. Девушки, судя по всему, убежали в понедельник, в первой половине дня. По крайней мере, Марс со своими свояками обнаружил их отсутствие около полудня. К тому времени с момента их исчезновения прошло не более нескольких часов, но никаких следов найти не удалось. Никто их не видел ни на заставах, ни на постоялых дворах. В Липхуке они тоже ничего не узнали, хотя Марс лично прочесал всю деревню и ее окрестности.

Лорд Марс достал два миниатюрных портрета и положил на стол.

– У них неординарная внешность, согласитесь, – сказал он. – Как могло получиться, что ни один человек не обратил на них внимания?

Вир неподвижно стоял, глядя сверху на овальные миниатюры. Губы его были плотно сжаты. Грудь сжимало острое чувство стыда. Да, он сразу узнал девушек, сразу разглядел в них черты Чарли. Вир их узнал бы среди десятков сверстниц, несмотря на то что он никогда не общался с ними. А вот голосов их Вир совершенно не помнил. Не помнил даже, разговаривал ли когда-либо с ними и о чем. Он вообще не обращал на них внимания.

И эти два юных существа убежали из дома, где их любили и оберегали, убежали для того, чтобы присутствовать на его свадьбе, потому что, как написала Элизабет: «Он должен узнать, что мы желаем ему счастья, как желал наш папа.

Наш папа на нашем месте поступил бы так же. Он бы тоже убежал».

Из оцепенения его вывел голос жены.

– Ты должен сделать необходимые приготовления, пока лорд Марс будет отдыхать, – говорила она ему. – Хотя, думаю, он не хочет, чтобы ты принял участие в поисках. Тем не менее, напиши письма всем своим друзьям и знакомым. В данном случае чем больше глаз, тем лучше. Возьмешь половину слуг, вторая половина поможет мне организовать поиски в Лондоне. Советую обязательно взять нескольких горничных. Женщины многое видят совсем не так, как мужчины. Я свяжусь со всеми своими информаторами.

Лидия повернулась к лорду Марсу.

– Вам следует написать письмо вашей жене и заверить ее, что поисками Элизабет и Эмили занимаются. Понимаю, что вам хотелось бы сообщить отсюда хорошие новости, но просто ждать для нее будет еще хуже.

– Вы так великодушны, – сказал лорд Марс. – Вы меня даже пристыдили.

Герцогиня удивленно вскинула брови.

– Должен признаться, мы все были настроены против вас, – тихо, но твердо сообщил он. – Из-за вашего низкого происхождения и опасения скандала.

– Она – Баллистер, – вмешался в разговор Вир, – кузина Дейна. Или для такого сноба, как ты, даже Баллистеры имеют недостаточно высокое происхождение?

Лорд Марс отрицательно затряс головой.

– Конечно, нет. Но когда я услышал об этом, то подумал, что это безосновательная выдумка. Потом я понял свою неправоту. – Он поднялся с кресла и осторожно поставил пустой стакан на стол. Руки его дрожали. – Мне необходимо немного поспать. Знаете, я сначала подумал, что меня обманывают собственные глаза. Показалось, что передо мной призрак. – Марс попытался улыбнуться, но это не очень получилось. – Призрак третьего маркиза Дейна. Вы поразительно похожи на моего заклятого врага в палате лордов.

– Что ж. Она сама станет нашим заклятым врагом, если мы не найдем Элизабет и Эмили, – пообещал Вир. – Я провожу тебя в твою комнату. Тебе необходимо помыться, что-нибудь поесть и поспать, если сможешь. Твоя голова нужна нам в рабочем состоянии. – Он взял Марса под локоть. – Идем. Не будем мешать Гренвилл исполнять обязанности главного маршала наших войск. Когда она занимается организацией, попадаться ей под руку весьма опасно.

Афкорт, Девон

– Послушайте, мисс Прайс, вы продемонстрировали редкую сноровку, уклоняясь от встреч со мной, что совсем непросто, когда мы здесь все вместе. Хорошо еще, что Дейн не держит почтовую карету, которая бы перевозила женщин с одного конца имения на другой, это значительно бы облегчило вашу задачу. Впрочем, – добавил строго глядя на девушку Берти, – если быть справедливым, то парень не виноват, думая, что вы избегаете меня. Это было бы несправедливо. Особенно с учетом того, что он помогал искать вас, и того, что вам известны мои намерения. Ведь известны, не так ли?

– О боже! – воскликнула Тамсин, заламывая руки.

– Не волнуйтесь, мне и в голову не могло прийти, что вы тогда расставили ловушку, чтобы соблазнить меня. Я не мог этого подумать, поскольку уверен: вы не та женщина, которая способна на подобное, – сказал Берти. – Вы же не будете этого отрицать, не так ли? А значит, не будете отрицать и того, что я нравлюсь вам, хотя бы немного.

Лицо девушки сделалось пунцовым.

– Вы мне очень нравитесь, – признесла Тамсин с обескураживающей искренностью.

– Вот и хорошо, – подвел итог смущенный, но не утративший присутствия духа Трент. – В таком случае лучшее, что мы могли бы сделать, – это связать себя узами брака. Вам не кажется?

Она растерянно оглядела музыкальный салон усадьбы Дейнов в Афкорте. Именно в этой комнате Тренту удалось в конце концов найти Тамсин, и что особенно важно одну, без каких бы то ни было свидетелей. Попытки поговорить с ней наедине он начал предпринимать со дня приезда, в пятницу, а сейчас было уже воскресенье. Именно этим утром Трент дал себе еще один день на поиски подходящего момента, после чего предложение будет сделано в любом месте вне зависимости от того, окажется кто-либо рядом или нет. Тем более что Дейн и Джессика относились к людям, которые не были бы слишком шокированы, даже разверзнись под ними Земля. Но, слава богу, ничего такого не произошло, и они с Тамсин были сейчас одни.

– Я не знаю, как должен себя вести в подобном случае. Может, мне надо опуститься на колени и произнести речь. Как вы считаете, мисс Прайс? – пытаясь скрыть за смешной гримасой свое смущение, произнес Трент. – Я думаю, что обязан рассказать, как чертовски сильно вы мне нравитесь. Но ведь, чтобы этого не заметить, надо быть слепой и вдобавок глухой.

Огромные глаза за стеклами очков расширились, став еще больше.

– О, пожалуйста, не надо на колени, – с тревогой сказала Тамсин. – Я и так совершенно сбита с толку. Я не должна быть такой трусихой. Герцогиня Эйнсвуд наверняка разочаруется во мне.

– Трусихой? Черт возьми! Неужели ты боишься меня?

– Нет, разумеется, нет. Я такая глупая. – Тамсин сняла очки, протерла стекла рукавом платья и снова надела. – Конечно, вы поймете, почему мне пришлось вас обманывать. Так вот, моя настоящая фамилия не Прайс, а Придокс, а зовут не Томасина, а Тамсин. – Она подняла голову и посмотрела куда-то вдаль. – Я – Тамсин Придокс, и я не сирота. У меня есть мама и папа. Они живут в Корнуэлле. Но мне пришлось оставить их. Обстановка в доме стала невыносимой, и я убежала. Обо всем этом знает только ее светлость.

– О-о! – только и сумел выдохнуть Трент. Рассказ девушки привел его в полное замешательство. Однако он быстро заставил себя собраться, понимая, что она ждет от него понимания и он не имеет права дать ей повод усомниться в его поддержке. – Обстановка была нетерпимой, да? – спросил он, как бы размышляя. – Тогда понятно. Что же тебе еще оставалось делать, только бежать. Я бы тоже так поступил.

– Моя тетя Клэр постоянно приводила к нам в дом то одного «жениха», то другого и меня таскала к ним в гости, – продолжила Тамсин веселее, почувствовав поддержку. – Все они в принципе были нормальные ребята. Но вы ведь знаете, что парень может мечтать о какой-то девушке, а может быть к ней равнодушен. Вот и мне не было до них никакого дела. Чтобы не обижать их в лучших чувствах и не выслушивать каждый раз нотации тетушки Клэр, я и решила бежать.

Берти помрачнел.

– Я никогда не думал о том, как меняют имя, – сказал Берти. – Но ты это ловко сделала, – более веселым тоном добавил он после небольшой паузы. – Разве не здорово? Придокс – Прайс. Томасина – Тамсин. Лучше не придумаешь. Была Тамсин, стала Томасина. Но сейчас, когда я подумал, могу признаться, что мне больше нравится Тамсин. Звучит прямо как имя феи, правда?

Какое-то время она молча смотрела на него, затем губы ее дрогнули и расплылись в улыбке. Трент подумал, что в этот момент она и в самом деле стала похожа не фею. Только близорукую. Но тем приятнее было стоять рядом с ней, ведь только его она сейчас могла видеть и без очков.

– Это да? Я имею в виду, означает «да». Тебя будут называть леди Трент, и никаких других имен больше не будет?

– Да, если это единственное условие. – Она поправила очки, хотя они и без того были направлены прямо на него. – От моих родителей мы однозначно ничего не получим. От ее светлости я не смогу принять ни приданого, ни перевода собственности, хотя она наверняка будет настаивать на этом. Таким образом, я далеко не завидная невеста, сэр Бертрам…

– Берти, – тихо поправил он, не дав договорить.

– Берти, – повторила она своим мягким музыкальным голосом и прикусила губу.

– О, видишь, как все прекрасно!

Эти слова Трент усилил действием, заключив Тамсин в объятия и поцеловав. Это был долгий и глубокий поцелуй, от которого у обоих начала кружиться голова.

Трент готов был пребывать в этом состоянии и дальше, если бы не помнил: они пока не муж и жена. Это для него означало, что парень, хочется тому или нет, должен вести себя порядочно, поскольку обязан думать о чести невесты. К тому же ему совсем не обязательно дотягивать до того момента, когда ему начнут читать нотацию из-за какой-то лишней минуты удовольствия. Поэтому Трент поступил самым правильным на данный момент образом – взял будущую жену за руку и отправился с ней к Дейну, чтобы заручиться его поддержкой и тем самым приблизить счастливое будущее.

Хотя Афкорт был одной из самых больших усадеб Англии, далеко им идти не пришлось. Дейна они увидели у главной лестницы. Он сам их искал.

– Послушай, Дейн, – окликнул его Берти, – я и мисс Прайс решили связать себя узами брака.

– Вам придется немного подождать, – ответил Дейн. – Я получил письмо от Эйнсвуда. Пропали две его подопечные. Ты должен отвезти мисс Прайс в Лондон, чтобы она помогла моей кузине. – Он коротко описал ситуацию и повернулся к Тамсин. – Простите, что обременяю вас. Моя жена, может, и не считает, что она в деликатном положении, но я не могу позволить леди Дейн совершить подряд два дальних путешествия практически без перерыва. И ей будет легче, знай она, что рядом с Лидией в такой момент находится подруга.

– Святые небеса, да где же мне быть в такой момент, как не рядом с Лидией? – воскликнула Тамсин. – Я соберу вещи и через час буду готова.

Она почти бегом устремилась в свою комнату.

– Искренне желаю тебе счастья, Трент, – сказал Дейн. – Хотя вряд ли смогу понять, что она в тебе нашла. – Он усмехнулся и пожал плечами. – Но сейчас у нас нет времени размышлять над этой загадкой. Эйнсвуд в беде. Однако, когда мы ему поможем, я исколочу его до полусмерти. – Дейн двинулся вверх по лестнице, продолжая говорить: – Ведь я даже не знал, что Вир – чей-то опекун. А Джессика сообщила, что они живут с Марсом с тех самых пор, как умер Чарли. Чертов болван этот Эйнсвуд! Все, что его касается, я узнаю́ не от него, а через третьи руки. К тому же накопилась такая уйма посланий с соболезнованиями, что я уже запутался, кто из них жив, а кто – нет. Кто такая, разрази меня гром, Элизабет? Я спросил об этом Джесс. Она объяснила, что это сестра маленького мальчика, который умер примерно за год до нашей свадьбы. А я считал, что это сестра умерла, и стал спорить с женой. Был уверен, потому что это случилось в тот год, когда хоронили моего старого приятеля Уарделла, и помнил: Мэллори тогда непрерывно гонял то на одни похороны, то на другие. А Джессика сказала: та Элизабет, которую я имею в виду, – это мама умершего мальчика. Естественно, возник вопрос: по поводу чьей смерти мой секретарь, гореть ему в аду, направил соболезнование моему другу последний раз? Оказывается, речь шла о старшей сестре того мальчика.

Они подошли к проходу в гостевое крыло, где находилась комната Берти.

– Так вот, выяснилось не только, что старшая сестра жива, но и что имеется еще одна, чуть моложе ее, – продолжил Дейн. – Они живут с Марсом, у которого девять собственных детей и, говорят, еще один на подходе. Представляешь? А его жене сейчас сорок пять. Если, конечно, она жива. – Маркиз толкнул дверь спальни Берти. – Обо всем этом должен был рассказать мне сам Эйнсвуд.

– Да уж. Он и мне ничего никогда не рассказывал, – сказал Берти, входя вслед за ним в спальню.

– Тебя Вир едва знает, – напомнил Дейн. Он вышел в холл, громко выкрикнул имя своего лакея и вернулся назад. – Я женат уже шесть месяцев и мог бы в любой момент съездить за этими девушками и оставить их жить здесь. Помещений здесь более чем достаточно, не так ли? И у Джесс появилась бы женская компания. Ей бы эта идея, безусловно, понравилась. Я уж не говорю о том, что речь идет о дочерях Чарли, лучшего из парней, которых я встречал в своей жизни. Я бы бросил все и примчался на его похороны из Парижа, если бы этот идиот, мой лучший друг, догадался черкнуть мне хоть слово о трагедии. Но когда я узнал о кончине Чарли, то с его похорон уже прошла целая неделя. – Он увидел саквояж Берти и бросил его на кровать.

Пришел лакей Эндрюс, но Дейн отправил его назад.

– Я сам помогу Тренту, – сказал он. – Ты пакуй мои вещи. Ее светлость распорядится, что следует взять.

Эндрюс ушел.

Дейн подошел к шкафу и, продолжая говорить, принялся вытаскивать его содержимое.

– Я должен был быть здесь, когда они закрывали глаза Чарли. Я должен был быть рядом с Эйнсвудом, когда они укладывали рядом с отцом мальчика. Друзья для того и нужны мужчине, чтобы быть с ним рядом в такие моменты. Сестры Чарли его друзьями не были, уж поверь мне. И их мужья тоже. – Дейн бросил кипу одежды на кровать и посмотрел на Берти. – В этот раз Вир, по крайней мере, попросил. Попросил о помощи. Не сомневаюсь, что не обошлось без моей кузины. – Дейн вернулся к шкафу. – Ты отвезешь к ней мисс Прайс.

– На самом деле она мисс Придокс, – признался Берти.

– Как скажешь. – Дейн выдвинул ящик с жилетами и освободил их от чехлов. – Точнее, как вы захотите. На данный момент главное доставить ее в Лондон. Ты тоже останешься там и точно выполнишь распоряжения кузины. Лидия отлично знает Лондон, и у нее имеются источники информации, которым может позавидовать министр внутренних дел.

– Ты считаешь, что девушки найдутся в Лондоне? – спросил Берти. – Но ведь в Липхуке их не видели. Может, они решили вернуться домой.

– Может быть, – ответил Дейн. – Вопрос в том, где этот дом?

Вир отчаянно продирался сквозь густые, как тропические джунгли, заросли деревьев. Под ногами змеились растущие неизвестно откуда корни, похожие на щупальца доисторических тварей. Он переступал через них, спотыкался, падал, вставал и снова шел вперед. Было так холодно, что сводило мышцы, и темно до абсолютной черноты перед глазами. Ни свет луны, ни блеск звезд не проникали через многократно переплетенные высоко вверху кроны деревьев. Куда он идет, Вир не видел. Он слышал наполненный ужасом детский крик и ориентировался на него.

Рубашка взмокла от ледяного пота.

Я иду к тебе. Губы пытались выговорить эти слова, но были недостаточно подвижны, чтобы исторгнуть звук. Мальчик ничего не слышал и думал, что Вир бросил его.

Это неправда. Я никогда тебя не оставлю. Никогда, никогда, никогда.

Но он бросил сына Чарли, оставил его с дураками и трусами, не способными защитить его. За это Вир и наказан сейчас, поэтому он лишен голоса, поэтому его мучает удушье. Но мальчик тоже задыхается сейчас. Прямо сейчас убийственная пелена дифтерии окутывает его, проникает внутрь, заполняя маленькое тело.

Вир уперся рукой в мраморную плиту. Пальцы принялись лихорадочно ощупывать ее в поисках ручки. Плита оставалась недвижной. Склеп заперт! Но вот дверь. Она железная и очень тяжелая. Вир изо всех сил ударил по ней. Безрезультатно.

Нет!

Он обхватил пальцами замок и навалился на него всем телом. Замок звякнул и сломался. Вир толкнул массивную дверь, вбежал внутрь и прислушался к зовущему его голосу, который становился все тише и тише.

На каждом из углов каменного гроба стояла горящая свеча. Вир сбил пламя, сорвал саван и поднял мальчика.

Но в руках оказался только холодный сгусток, тень, клубящийся туман, который… растворился в воздухе.

Нет! Нет! Робин!

Вир проснулся. Разбудил его собственный крик.

Он сидел на коленях, навалившись грудью на подушку.

Руки дрожали. Кожа была липкой и холодной. По щекам стекал пот.

Вир отбросил подушку и провел ладонями по лицу.

Он встал с кровати и подошел к окну. На улице – темень. Воздух казался тяжелым из-за тумана, который окружал их на протяжении всех последних утомительных миль, пока они не решили сделать эту вынужденную остановку: было уже поздно, слуги еще не ужинали и устали до крайности. В отличие от хозяина, их не мучили чувство вины и изматывающая тревога, которые лишали его сна и аппетита.

Вир раскрыл окно и прислушался к шепоту легкого дождика. Видимых признаков наступающего дня еще не было, но свежесть воздуха уже возвещала о приближении рассвета.

Вторник практически наступил. Это значило, что со дня исчезновения Элизабет и Эмили прошла ровно неделя, но их следов обнаружить так и не удалось.

Вир самостоятельно умылся и оделся. Джейнеса он оставил с Гренвилл, понимая, что тот будет гораздо полезнее в Лондоне. Его камердинеру были известны в городе все укромные уголки и щели, а со своим знанием преступного мира и его обычаев он мог бы проникнуть куда угодно.

Виру тяжело было сознавать, что именно ужасные обитатели этого мира могут быть причастны к исчезновению его подопечных. Но мысли о том, что Элизабет и Эмили были похищены и оказались в лапах той же Коралии, приходили все чаще и чаще. В конце концов, совсем недавно такое чуть было не случилось с мисс Прайс.

«Если вы отдадите эту негодяйку под стражу…»

В тот день в Винегар-Ярд Лидия предлагала ему сделать, по сути, то, что являлось долгом каждого британца, а представителя правящих классов тем более. Он же дал Коралии возможность уйти и тем самым позволил продолжить охоту на девушек. А ведь она в Лондоне далеко не единственная хищница. Дальше рассуждения лучше было не развивать. Совесть не переставала мучить его с субботы, и дополнительное ее давление могло стать чрезмерным.

Вир взял дорожный письменный набор, который дала ему Гренвилл, извлек из него лист бумаги, непроливающуюся чернильницу и ручку. Требовалось написать отчет.

Так само собой получилось, что Гренвилл назначила себя генералом, лондонский дом превратился в штаб и все «офицеры» должны были два раза в день отправлять туда оперативные донесения. Доставляли послания туда и оттуда слуги или едущие в соответствующем направлении друзья.

Отдельные операции армии поисковиков проводились на удалении пятидесяти миль от Лондона, но наиболее интенсивный поиск осуществлялся в радиусе тридцати миль. Созданные группы действовали вдоль основных дорог, которыми пользуются почтовые кареты, кэбы и прочие наемные экипажи. В частности, Дейн со своими людьми занимался поисками в треугольнике между экстерской и сауфхамптонской дорогами, которые пересекались в сорока милях от Лондона. Вир и Марс были ответственны за ареал, ограниченный дорогами на Баф, Строуд и Глостер, сходящимися в Мэйденхеде. Таким образом, Вир и Дейн действовали достаточно близко друг к другу, чтобы регулярно обмениваться посланиями. Но ничего обнадеживающего Вир от своего друга не получил, по крайней мере до этой ночи. Сам он, согласно договоренности, тоже отправлял Дейну записки. К сожалению, они были практически одинаковые: перечисление событий прошедшего дня и никаких имеющих значение новостей.

«Мы подумали, что стоит разрешить Милли действовать по собственному плану, – написал Вир, тряхнув головой, чтобы отогнать ненужные мысли и настроиться на необходимую для дела информацию. – Милли уже действует особым, отличным от нашего способом. Она пытается собрать все местные сплетни и слухи. Узнает много, но пока не то, что интересует нас. Зато местные жители, которые нас немного стесняются, ее воспринимают как свою. Поэтому мы и решили, что без нас Молли может добиться большего. Мы достали для нее запряженную собаками тележку и поручили одному из слуг Марса сопровождать ее. До вчерашнего вечера она не вернулась. Но я помню, ты говорила, что на нее можно положиться, и с ней рядом довольно крепкий парень. Поэтому я решил, что Молли, возможно, напала на след. Если это так, от всего сердца желаю ей успеха».

Вир прочитал написанное и нахмурился. Послание показалось ему холодным и не содержащим ничего, кроме сухого перечисления событий. Такими были все его записки, отправленные Лидии. В них явно не хватало чего-то очень важного.

Он встал, прошелся по комнате и снова сел, затем достал новый лист бумаги и снова взял перо.

Любовь моя,

дважды в день я пишу тебе и каждый раз только о том, что Элизабет и Эмили мы не нашли. Но о том, что я обнаружил, я не писал.

А между тем я понял, что здесь незримо присутствует их брат. Я не могу отделаться от этого ощущения. Мы, я и Робин ехали по этой дороге. И теперь, куда бы я ни посмотрел, я вижу то, что когда-то мы видели вместе из окна кареты, с лошади, на которой сидели верхом. Мы видели именно это, когда шли пешком, и Робин время от времени сидел у меня на плечах.

Я пытался вытравить Робина из своей памяти с помощью вина, шлюх, драк и просто стараясь не замечать никого и ничего, что напоминало о нем. Но с тех пор как в моей жизни появилась ты, я покончил с этой трусливой тактикой. Окончательная черта была подведена, когда ты попросила свозить тебя в Бедфордшир. Я понял твои желания. Там жили две сироты – мои подопечные, о существовании которых тебе как журналистке не представляло особого труда узнать. Ты хотела приблизить их, как мисс Прайс, Бесс и Милли. Но я подумал, что каждую из этих трех девушек ты выбрала сама и, наверное, подходила к выбору тщательно. Ведь не каждая же бродяга и сирота могли попасть под кров твоего дома. Но потом я узнал, что сделала леди Дейн, сколько усилий она приложила, чтобы заставить мужа взять в дом его незаконнорожденного сына. И сделала она это потому, что считала Дейна ответственным за него. Уверен, и твой взгляд на чувство долга перед родственниками столь же однозначен.

Но мужчина так устроен, что, даже поняв свою неправоту, не может признать это без борьбы. Особенно если речь идет о мужчине, за которого ты вышла замуж.

Теперь я пожинаю плоды своего упрямства и похож на наездника, сброшенного лошадью и стегающего хлыстом самого себя. Вспомнить, к примеру, мою речь о преимуществах, которые ты получишь в результате замужества. Какой идиотизм, черт меня возьми! Вместо всей этой ерунды надо было сказать, что на моем попечении находятся две девочки и мне нужна твоя помощь в их воспитании. Но я не мог этого сказать. Я никогда не думал о них. Я стер их из своей памяти, так же как раньше поступил с Робином. Чарли оставил мне в наследство самое дорогое, что у него было, – своих детей, а я… А я, моя милая, все изгадил. Мне остается только молиться о том, чтобы получить шанс исправить ошибки.

Лидия сидела за туалетным столиком и как минимум в десятый раз перечитывала письмо Эйнсвуда. Его принесли ближе к полудню, и она сразу же отдала первый лист Тамсин, которая отмечала передвижение поисковых групп на разостланной в библиотеке большой карте. Вторую часть письма Лидия перечитывала, оставаясь одна в кабинете, во время перерывов между рапортами от участников операции, к сожалению довольно частых.

Сейчас была половина двенадцатого, и она получила уже второе послание от Вира за этот день. Но это был обычный доклад о том, что произошло в районе деятельности его группы. На него было легко отвечать. Никаких новостей, которые Лидия могла сообщить ему, не имелось, а новые предложения базировались на информации, выуженной по капле из истерических писем Доротеи, которые прибывали по нескольку штук ежедневно. Читая их одно за другим, Лидия постепенно узнала, например, какие вещи взяли с собой Элизабет и Эмили, и детально описала их в посланиях руководителям групп.

Вчера к этому списку добавились очки. Это навело на мысль, что расспрашивать можно о молодой женщине, путешествующей со служанкой, или о молодой женщине, которая могла быть компаньонкой или гувернанткой своей юной спутницы. Люди могли не помнить двух сестер, поскольку думали, что видели двух девушек, не состоящих в родстве друг с другом. Записки с этим сообщением Лидия разослала и всем своим лондонским информаторам.

Письмо, которое она больше всего хотела бы написать Эйнсвуду, состояло бы из единственной фразы: «Я еду к тебе». Но сейчас об этом можно было только мечтать. Лидия не могла оставить на Тамсин всю работу по координации поисков. Тамсин, безусловно, была очень организованной и собранной девушкой, но работы навалилось слишком много. Надо было отслеживать маршруты групп, отвечать на письма, думать о том, чтобы люди были заняты с максимальной пользой и ни о чем не волновались.

Поэтому вместо короткой записки Лидии пришлось писать мужу длинное обстоятельное письмо.

Это неправда, что ты «все изгадил». Ты немало сделал, пытаясь помочь. Как я теперь поняла, Чарли был, возможно, последним из своих братьев и сестер, кто сумел сохранить здравый смысл в той ужасной обстановке. После прочтения писем Доротеи, я не удивляюсь, что твои подопечные смогли заморочить ей голову. Поражает лорд Марс. Как человека, двадцать пять лет заседающего в парламенте, могли обвести вокруг пальца две девчонки школьного возраста? Но коль скоро это произошло, то уж подавно они могли обмануть извозчиков, владельцев гостиниц и простых крестьян. Так что не надо слишком пилить себя, мой дорогой. Из того, что мне удалось узнать, получается, что мы имеем дело с испорченными и очень хитрыми девчонками. Сразу предупреждаю: я намерена взять их в свои руки и заняться воспитанием.

Писать о Робине было значительно тяжелее. Но Лидия сделала и это.

Я хорошо понимаю то, что ты написал мне о призраке ребенка. Меня тоже вот уже пятнадцать лет не покидает Сара. Когда мы вновь будем вместе, то подумаем, что делать с этим. А пока я приказываю тебе: перестань мучить себя укорами. Постарайся вести себя так, будто Робин сейчас в самом деле с тобой, как это было однажды. Ведь мы ищем его родных сестер. Возможно, если ты сможешь взглянуть на мир его глазами, то поймешь и то, как видят мир они. Доротея сообщила мне, что Робин был с тобой шесть месяцев. Она пишет, что не узнала мальчика, когда вы вернулись, что он совершенно изменился. Каким трюкам ты успел научить его за полгода, испорченный ты человек? Постарайся вспомнить, потому что Робин мог научить тому же и своих сестер. Как ты думаешь, не смеются ли они сейчас над теми, кто разыскивает их, заставляя горе-наблюдателей принимать черное за белое и наоборот?

Письмо Вира сильно взволновало Лидию. Она понимала, как больно ему было писать о Робине. Вир жил с этой болью много лет, отчего ворошить ее было еще тяжелее. Но тем ценнее было то, что он доверился ей, и тем труднее найти правильный ответ. Можно было просто утешить его, постараться облегчить эту боль тем, что и ей тоже жаль Робина. Но она не очень верила, что Виру могло помочь слезливое, сентиментальное сюсюканье, подобное тому, которым были пронизаны письма Доротеи.

Перечитав письмо Вира еще раз, Лидия решила: она избрала правильный тон и нашла нужные слова. Она понимает его боль, понимает, как он переживает о смерти Робина. Но сейчас волноваться нужно не о нем, а о Элизабет и Эмили, и Лидия попыталась настроить мысли мужа на это. От него требуются не бесплодные страдания, а желание сделать что-то ради тех, кого любишь и кто тебе дорог. Главное на данный момент – найти девушек. Все остальное должно отойти на второй план.

Лидия отложила письмо и сошла на первый этаж отпустить Тамсин в спальню. Берти Трента в доме не было. Он взял Сьюзену и пошел на «вечернее патрулирование». Ему предстояло курсировать вдоль Пиккадилли между дорожной заставой Гайд-парка, где Элизабет и Эмили, как многие приезжающие в Лондон, могли выйти из кареты, и Дюк-стрит, где можно будет их увидеть, если они направятся в сторону Сент-Джеймс.

Расчет, возможно, был излишне оптимистичным, но не лишенным смысла. Надежду на успех давало то, что участвовать в патрулировании будет не только Берти. Если Элизабет и Эмили приедут на Пиккадилли и окажутся настолько глупы, что решатся продолжить путешествие пешком после наступления темноты, им придется иметь дело с Сьюзен. Леди Марс послушно прислала вещи, которые были на девушках за день до побега, и Сьюзен теперь был известен их запах. В том, что собака уяснила свою миссию, сомнений не оставалось. По крайней мере у Берти. В доказательство он приводил тот факт, что Сьюзен пытается обнюхать всех прохожих женского пола. Правда, последних это, к сожалению, пугало.

В любом случае «патрулирование» позволяло занять Берти на целый вечер, что было полезно само по себе, к тому же он осуществлял его с радостью и чрезвычайно тщательно, как и все задания Лидии. Она сама удивлялась тому, как много работы находит для него. Однако в значительной степени это происходило от настроя самого Берти. Часто получалось так, что Лидия произносила какую-то мысль вслух, как бы предлагая обдумать ее, а Берти тут же заявлял, что займется этим. И занимался.

Был и еще один плюс. У Берти хватало здравого смысла сразу после вечерних прогулок отправляться в постель, чтобы хорошенько выспаться перед новым напряженным днем. А вот на Тамсин надо было поворчать, чтобы та легла спать до его возвращения. Лидия и отправилась в библиотеку, чтобы сделать это.

Однако не успела она дойти до середины лестницы, как раздался стук молоточка, и лакей пошел открывать дверь.

Узнав в вошедшем курьера от Вира, Лидия поспешила в вестибюль и взяла привезенное им письмо.

По распоряжению Лидии курьера повели в людскую, чтобы накормить с дороги, а она сама быстро проследовала в библиотеку, на ходу распечатывая конверт.

Любовь моя,

сто раз благодарю тебя за мудрые слова, которые я нашел в твоем письме, и за то, что ты прислала мне Милли.

Она отправилась на север и забрела на территорию Бэгниджа. Я уже хотел отправить кого-то, чтобы привести ее назад. Отвлекло твое письмо. Я вспомнил, что мы путешествовали с Робином в здешних местах, и поднялся на холм Кумби. Это неподалеку от Эйлсбери.

Но это, пожалуй, слишком долгая история. Поэтому оставляю ее на потом и перехожу к главному на сегодня. В общем, благодаря внимательному отношению Милли к местным сплетням и слухам мы нашли около Эйлсбери гостиницу, где Элизабет и Эмили провели несколько дней. Эмили вроде была больна. Однако все точно помнят, что к субботе, когда они вновь тронулись в путь, она чувствовала себя совершенно нормально. Далее выяснилось, что в воскресенье Элизабет и Эмили были в городке Принсес Рисборо, где оставили коричневое платье Эмили в обмен на мальчишескую одежду. Они взяли ее в одной из корзин с вещами, пожертвованными бедным, которые выставляют возле церкви. Это опять же Милли удалось разговорить жену викария и выяснить у нее, что именно они забрали. Подробное описание этих вещей – на отдельном листе.

Далее Вир писал, что, раз следы девушек обнаружились в южной части их района поиска, они решили повторно провести опрос вдоль проходящей там дороги. Только теперь они спрашивали о молодой женщине с мальчиком, и это уже начало приносить результаты.

Прочитав письмо до конца, Лидия вкратце пересказала его Тамсин.

– Надо разбудить всех слуг, – распорядилась она. – Все, кто занимается поисками в Лондоне, тоже должны быть извещены. Никто не может сейчас сказать, насколько опередили Эйнсвуда его подопечные. Не исключено, что Элизабет и Эмили уже в Лондоне или въезжают в него. Все наши люди должны быть настороже. В описании одежды всего несколько строчек. Я быстро сделаю копии, – предложила Тамсин. – По одной копии для каждого из наших посыльных, чтобы им не пришлось запоминать. Они совсем сонные.

– Ты тоже, – заметила Лидия. – Но сейчас этого уже не исправишь. Я, пожалуй, выпью чашку крепкого кофе.

Крестьянин довез Элизабет и Эмили до Ковент-Гарден, которая казалась совершенно проснувшейся, несмотря на ранний час. Элизабет за минуту до остановки слышала, как церковные колокола пробили шесть раз.

От платы возница отказался, сказав, что он все равно ехал в нужном им направлении, а места в телеге они заняли совсем немного. Кроме того, его яблоки в Лондоне шли по очень хорошей цене, и он уже заработал достаточно.

Подтверждение последнего Элизабет увидела тут же: несмотря на предрассветный час, к их повозке спешили уличные торговцы фруктами, а некоторые даже начали торг с крестьянином. Ей ничего не оставалось, как только помочь спуститься с повозки своей полусонной сестре.

Благодарностей Элизабет их спаситель выслушивать не стал. Возможно, потому, что она твердила их на протяжении всей дороги. Зато с помощью локтей помог им пробиться сквозь образовавшуюся у повозки небольшую толпу.

– Теперь будет легче, – сказала Элизабет. – Сент-Джеймс отсюда недалеко.

«Если бы я еще знала, где надо свернуть», – добавила она мысленно, оглядывая ошарашенным взглядом человеческий муравейник, каковой представляла собой рыночная площадь.

Солнце в определении сторон света им помочь не могло, поскольку его практически не было видно. Элизабет пожалела о том, что не взяла с собой компас, тут же подумав, что это была далеко не единственная вещь, пригодившаяся бы в поездке. Понятное дело: рассчитанное на два-три дня путешествие растянулось более чем на неделю.

Взять с собой достаточно денег они попросту не могли. А все, что можно было обменять или продать из захваченных вещей, продали или обменяли в первый же день. Причем вещей этих было совсем немного. Эмили очень устала и была голодна. Они съели по нескольку яблок, которыми их угостил добрый крестьянин. Но этого было явно недостаточно, тем более что Элизабет и Эмили не хотели вводить в траты своего возницу.

Как бы там ни было, теперь Элизабет была уверена: трудности практически позади. Они в Лондоне, осталось только дойти до площади Сент-Джеймс и затем…

Затем Эмили покачнулась и растянулась перед ней на земле.

– О боже, мальчик, наверное, ушибся, – услышала она рядом визгливый голос. – Помоги же ему, Нелли.

Элизабет не успела наклониться к сестре и даже сказать, что справится сама. Все дальнейшее произошло буквально в течение нескольких мгновений. Рыжеволосая девица в крикливо-яркой одежде оттащила Эмили в сторону, вокруг них собралась небольшая толпа, и чья-то рука до боли сжала ее запястье.

– Все хорошо милочка, только не вздумай пискнуть. Если будешь вести себя тихо, Нелли не рассердится и не перережет горлышко твоему маленькому дружку.

Глава 17

Эта парочка не привлекла особого внимания Тома. Он, скорее всего, вообще бы не заметил их, если бы не увидел знакомую повозку и не подошел ближе в надежде схватить упавшее яблоко. Тогда Том и увидел, как девушка, приехавшая с крестьянином, соскочила с повозки, продемонстрировав изящную лодыжку, и неожиданно быстро и легко пошла куда-то со стоявшей на улице женщиной. Том протиснулся сквозь толпу, чтобы оказаться к ней поближе. Зачем ему это было нужно, он бы вряд ли мог объяснить. Просто Том уже так долго зарабатывал наблюдением за кем-то или чем-то, что, не задумываясь, решил еще раз взглянуть на заинтересовавший его объект.

Том заметил, что высокая девушка затравленно оглядывается по сторонам и выглядит совершенно потерянной. Лицо ее более низкого спутника было белым как снег.

Элизабет не успела моргнуть, как оказалась на Тоу-стрит с Коралией Бриз и одной из ее подручных мошенниц, которая тащила за собой полувменяемую Эмили.

Том не стал задумываться над тем, правильно он поступает или нет и являются ли эти двое теми, кого ищет мисс Гренвилл. Он и другие маленькие бродяги, которые вместе с ним участвовали в поиске, уже несколько раз ошибались и давали ложную информацию. Однако невозможно сообщить о чем-то, если не следить за тем, что показалось подозрительным, поэтому лучше ошибиться, нежели упустить, может быть, единственный шанс.

В общем, Том обдумывать ситуацию не стал, а сразу начал преследование.

Коралия, сколь бы глупа она ни была, конечно, могла отличить девушку от мальчика в любом костюме. Более того, услышав обращенные к вознице слова старшей девушки, она успела различить специфическую интонацию, свойственную представителям высших классов. Решение созрело мгновенно. Коралия повела своих пленниц к старинной карете, которой управлял Мик.

– Как я поняла, вы собираетесь похитить нас ради выкупа, – предположила старшая девушка, с опаской косясь на нож в руках Коралии. – Проще будет отвезти нас в дом Эйнсвудов и сказать, что вы спасли нас. Уверена, вы получите хорошее вознаграждение.

Не упомяни она дом Эйнсвудов, Коралия остановила бы карету, открыла дверь и вытолкала бы девчонок прочь. Ее жертвами становились девушки, которых никто бы не стал искать и поднимать тревогу по случаю их пропажи. С представительницами влиятельных семейств, способных обрушить на нее всю силу закона, Коралия предпочитала не связываться.

Ни одна бандерша, имеющая хоть каплю чувства самосохранения, не рискнула бы отправить на панель девушек столь высокого происхождения по той очевидной причине, что члены их семей всегда обещают высокое вознаграждение за их возвращение. А Коралия не знала ни одного человека в своем окружении, который за звонкую монету не продал бы собственную мать. Именно эта неотъемлемая особенность преступного мира гарантировала более частое и быстрое раскрытие преступлений, совершенных против представителей высших слоев общества по сравнению с теми, жертвами которых становились бедняки и бродяги. Лондонские блюстители закона зависели от своих связей и информаторов и без них имели мало шансов раскрыть злодеяние и покарать преступника. С другой стороны, тупое упрямство в сокрытии чужих преступлений с точки зрения криминального мышления далеко не всегда было делом умным и правильным.

Коралия большим умом не отличалась, однако была достаточно хитра, чтобы не попадаться. Кроме того, было известно, что сердить ее крайне опасно. Девушки, доставлявшие ей проблемы, наказывались самым жестоким образом. Несколько из них, заподозренных в предательстве или пытавшихся бежать, были пойманы, изувечены, а затем убиты в назидание другим. На данный момент из всех работавших на Коралию уйти от нее живой сумела лишь Аннет. Коралия не сомневалась: побег удался француженке лишь благодаря тому, что в ее руках оказались деньги и драгоценности. Аннет либо подкупила Джосайю и Билла, либо уговорила их работать на себя в Париже, пообещав больший заработок. Это подтверждалось тем, что посланные вдогонку быки до сих пор не вернулись.

Причиной, помешавшей Коралии вытолкнуть девушек из кареты, была герцогиня Эйнсвуд. Когда бандерша поняла, что ее пленницами являются подопечные герцога, которых он сейчас ищет, и они подтвердили это, она решила рискнуть.

Коралия слышала кое-что о событиях в доме Эйнсвудов и была уверена: герцога сейчас в Лондоне нет. Но только это она, собственно, и знала, поскольку уже несколько недель скрывалась далеко от респектабельной части Лондона. Бежать из особняка на Фрэнсис-стрит пришлось, не оплатив арендную плату, тоже, кстати, по вине этой чертовой шлюхи. Теперь мадам Бриз скрывалась и от судебных приставов.

Выйти из укрытия заставили чрезвычайные обстоятельства. Недавно пришлось прикончить очередную беглянку. А еще одна девица была не в состоянии работать по причине беспробудного пьянства. В результате Коралия лишилась сразу двух жриц любви, что начало заметно отражаться на финансах. Хочешь не хочешь, пришлось вставать сегодня пораньше и отправляться на поиски замены.

Но теперь это ей не нужно. Теперь у нее есть возможность утереть нос этой дряной сучке и одновременно получить целое состояние.

От такой приятной мысли бандерша улыбнулась, обнажив коричневые зубы.

– Дом Эйнсвудов заперт, и в нем никого нет, – солгала Коралия своим пленницам. – Похоже, все отправились искать вас. – Она покачала головой. – Парочка беглянок. Ваше счастье, что я вас нашла. По Лондону разгуливают такие злодеи, которых не остановил бы даже королевский титул. Некоторые негодяи только тем и промышляют, что ищут потерявшихся и оставляют их у себя. Знаете, что потом происходит с маленькими найденышами?

Старшая девушка теснее прижала к себе младшую.

– Да, знаем. Мы читали об этом в «Аргусе».

– В таком случае, если не хотите попасть к ним в лапы, вы должны вести себя хорошо, не шуметь и не создавать мне проблем. – Коралия кивком указала на окно. – Видите, где мы находимся? Эта вам не благородная часть города. Стоит мне только открыть дверь и спросить, не нужна ли кому-нибудь пара симпатичных девочек, и больше я вас не увижу.

– Не вынуждайте Корри сделать так, – шепнула, склонившись к ним, Нелли. – «Аргус» не раскрывает и половины того, что может произойти здесь с девушкой. Иногда творятся такие ужасы, что даже «Полицейская газета» предпочитает помалкивать.

– Я отвезу вас в безопасное место, – вновь заговорила Коралия. – Если будете хорошо себя вести. А им мы черкнем пару слов, чтобы приехали и забрали вас. Чем быстрее, тем лучше. Поверьте, мне совсем ни к чему крали, которые не могут заплатить за свое содержание.

Очень немногие экипажи могли быстро двигаться по запруженной людьми улице, и старинная карета в их число явно не входила. Благодаря этому Том ухитрился следить за ней на протяжении довольно долгого времени. Однако, угодив у Тауэра в настоящий водоворот из пешеходов, карет и телег, он ее все-таки потерял. Предпринятые в течение последующих несколько часов попытки найти карету к успеху не привели.

Ближе к полудню Том сообщил обо всем этом Лидии. Когда он описал одежду и внешний вид приметной парочки, стало очевидно: это были Элизабет и Эмили. Лидии не хотелось верить в то, что похитительницей является Коралия. Тем не менее Том в этом был совершенно убежден. Любой уличный мальчишка от Севен Дилс до Степни знал эту бандершу в лицо и старался держаться от нее подальше.

Отослав Тома на кухню перекусить, Лидия первым делом написала Эйнсвуду, чтобы он все бросал и как можно быстрее возвращался в Лондон. Затем, взяв с собой Тамсин и Берти, пошла в библиотеку – выработать новый план действий.

До сих пор они старались вести поиски, насколько это было возможно, скрытно, и на то имелись веские причины. Побег из дома является серьезным нарушением принятых в обществе норм поведения, а значит, совершившие его молодые особы, несмотря на столь высокое происхождение, могли совершить за время отсутствия и другие порочащие фамилию поступки. Иными словами, репутация Элизабет и Эмили могла оказаться под угрозой. Более того, в случае широкой огласки ей мог быть нанесен непоправимый ущерб.

Еще более серьезный риск Гренвилл из «Аргуса» связывала с тем, что ее многочисленные враги могли попытаться разыскать девушек, чтобы через них отомстить Лидии. Для нее такой поворот событий представлялся самым ужасным, о чем она сразу дала знать своим агентам.

Сейчас эти соображения отходили на второй план, поскольку подопечные Эйнсвуда, к сожалению, уже находились во вражеских руках.

– У нас не остается выбора, – заявила Лидия, как только они втроем расположились в библиотеке, – мы должны назначить большую награду за спасение беглянок. Будем надеяться, что жадность окажется сильнее ненависти ко мне.

Лидия с Тамсин быстро составили объявление, и Берти повез его в редакцию «Аргуса». Очередной номер «Аргуса» как раз в этот день готовился к печати. Кроме того, Макгоуэн обещал напечатать листовки с объявлением о вознаграждении.

Когда Берти ушел, Лидия с Тамсин разослали еще несколько записок информаторам Лидии с распоряжением заняться поисками нынешнего логова Коралии.

– Честно сказать, я особо не рассчитываю на результаты, – сказала Лидия Тамсин, когда все записки были отправлены. – Несколько дней назад из реки выловили тело одной из девушек, работающих на Коралию. Однако Коралию не смогли разыскать даже для того, чтобы допросить. И, насколько мне известно, это не первый подобный случай. Негодяйка прекрасно знает, что тратить время на долгие поиски никто не будет. Полиция, в том виде, в котором мы ее имеем сейчас, перегружена работой. А денег за поимку убийцы малолетней шлюхи никто не даст.

Доходы детективов с той же Боу-стрит, например, зависели в первую очередь от денежных вознаграждений частных лиц или общественных организаций. Однако государство крайне настороженно относилось к вознаграждениям из общественных фондов за такие преступления, как убийство лиц, считающихся подонками общества. Частные же вознаграждения в таких случаях вообще никогда не назначались.

– Где бы ни устроила себе новое логово Коралия, очевидно, что оно находится в пределах Лондона, – сказала Тамсин. – Ей необходимо присматривать за своими девицами.

– Проблема в том, что в Лондоне огромное количество мест, в которых легко спрятаться и которые очень трудно найти, – ответила Лидия, вызывая служанку, чтобы та принесла ей шляпу и спенсер.

– Ты никак собираешься уходить? – воскликнула Тамсин. – Надеюсь, ты не собираешься обойтись своими силами?

– Я иду на Боу-стрит, – сказала Лидия. – Проблем с помощью тамошней полиции у нас не возникнет. Но я хочу поговорить с офицерами, как охотник с охотниками. Они могут найти ключ к раскрытию тайны, но могут просто не понять, что это ключ. – Ее взгляд встретился с взглядом Тамсин. – Мужчины видят мир не так, как женщины. Обычно они смотрят вперед и не замечают, что делается у них под носом.

Бесс принесла верхнюю одежду. Лидия быстро оделась и вновь повернулась к Тамсин.

– Коралия не собирается играть честно, – сказала Лидия. – В противном случае мы бы уже получили от нее хоть несколько слов.

– Ты имеешь в виду записку с требованием выкупа?

Лидия кивнула и посмотрела на часы.

– Сейчас половина первого. А Элизабет и Эмили находятся у нее с раннего утра. Зачем ей было оставлять их у себя, если она могла сразу явиться прямо сюда и наврать, что спасла беглянок? – Лидия убрала часы. – Если бы Коралия опасалась проблем, она бы уже давно прикатила и разыграла из себя спасительницу, как ты понимаешь. А раз Коралия сразу повезла девушек к себе, то считает, что у меня нет шансов преследовать ее в судебном порядке, зато достаточно оснований выразить ей благодарность в форме звонкой монеты. Это реально и логично. Но пока Коралия не проявляет своей практичности. Поэтому я опасаюсь, что ею движет затаенная злоба. Кроме того, возможно, у нее возникли какие-то трудности с реализацией плана. В любом случае я не буду сидеть сложа руки, предоставляя ей полную свободу действий, если могу хоть что-то сделать для спасения Элизабет и Эмили.

С этими словами и обещанием сообщать Тамсин о своих передвижениях Лидия отправилась на Боу-стрит.

Берти Трент сидел в небольшом кабинете, который занимала мисс Гренвилл в редакции «Аргуса» до своего превращения в герцогиню Эйнсвуд, и ждал, когда напечатают листовки. Ждать он никогда не любил, а сейчас к обычному чувству неудовлетворенности добавились укоры совести.

По дороге в Лондон Тамсин поведала ему свою историю. Берти, конечно, не винил ее за побег. У ее мамаши было явно не все в порядке с головой, а отец старался не вмешиваться, оправдывая это занятостью на работе. В конце концов он дошел до того, что фактически отказался от дочери. Разве хороший человек может так поступить?

Но ведь многие, в частности лорд и леди Марс, считают, что и Эйнсвуд отказался от своих подопечных.

Берти знал, как легко может запутаться парень, когда в семье что-то идет не так. Близкие способны довести мужчину до сумасшествия. Его собственная сестра, сколько он себя помнил, всегда его доводила и злилась на него. Однако если бы что-нибудь случилось с ней, для него это стало бы настоящей трагедией. У женщин часто бывают свои непонятные мужчинам проблемы, и если ты точно не знаешь, что с этим делать, – самое правильное отойти в сторону и постараться избежать лишних неприятностей. Это вовсе не значит, что парень – бесчувственный чурбан.

Возможно, мистер Придокс просто не понимал, какие нехорошие вещи происходят в его доме. Этого Берти знать не мог. Но он был уверен: сейчас отцу семейства должно быть все ясно. И если мистер Придокс в глубине души любил дочь, он сейчас ужасно беспокоится за нее. Ведь сам Берти очень сильно переживает за подопечных Эйнсвуда, хотя ни разу их не видел. Да что там говорить, даже Дейн ужасно расстроился. Берти никогда не слышал ранее, чтобы Дейн нес такую околесицу, как в тот день, когда пришла неприятная новость. И вел он себя так, как никогда ранее. Взялся упаковывать одежду Берти в саквояж. Это Вельзевул, слуги которого приучены исполнять любое желание по мановению его пальца! У Берти сжималось сердце, когда он думал о том, что чувствует мистер Придокс, когда размышляет о судьбе своей дочери. Возможно, он и сейчас представляет ее на пути в Америку в компании отпетого негодя.

Берти не хотел думать об этом, но мысли и образы роились в голове. И все чаще и громче кричала его совесть.

Он обвел страдающим взглядом письменный стол, стоящую на нем чернильницу и аккуратно разложенные вокруг нее карандаши, перья и стопки бумаги. Конечно, следовало бы посоветоваться с Тамсин, но Берти и так знал ее мнение. Да и совсем ни к чему взывать к ее и без того тревожной совести. Кроме того, если парень не до конца доверяет собственной совести, то кому он вообще может доверять? Поступки бывают правильные и неправильные, и его честь сейчас однозначно подсказывает, как он должен поступить.

Берти придвинул ближе к себе чистый лист бумаги, откинул крышку чернильницы и взял перо.

Несколько часов спустя после ухода из дома Эйнсвудов, Лидия стояла, глядя на останки пожилой женщины. Тело лежало в специальной холодной комнате Шадуэллского магистрата. Обнаружил труп прошлым вечером один из речных смотрителей, в обязанности которых входило прочесывание городских водоемов на предмет подобных ужасных находок. Лидия узнала о находке на Боу-стрит. Констебль, забиравший утопленницу у смотрителя, заметил на ее теле специфические порезы, вызвал дежурившего на Боу-стрит офицера и попросил сравнить их с порезами, обнаруженными на трупе молодой жрицы любви, выловленном из реки несколькими днями ранее.

Лицо пожилой женщины было изрезано аналогичным образом. На горле, так же как и у проститутки, имелась очень глубокая рана, почти отделившая голову от туловища. Не вызывало сомнений: в обоих случаях раны нанесены удавкой.

– Думаете, еще одно рукоделие Коралии, ваша светлость? – спросил молодой констебль.

– Да, это дело ее рук, – сказала Лидия. – Но жертва для нее необычна. До сих пор она убивала молодых. Почему она вдруг напала на сумасшедшую старуху?

– Сумасшедшую? – Констебль Белл перевел взгляд с трупа на Лидию. – Что дает вам основание думать, что покойница была сумасшедшей?

– Ее таковой считали еще в бытность мою девочкой, – ответила Лидия. – Кажется, она была речной смотрительницей. А может, ее муж занимался этим делом. Но именно она вслух горячо спорила с кем-то, кого рядом не было. Дети были уверены, что она так отгоняет призраков утопленников. Я сама один раз слышала. Кажется, она пыталась решить какой-то финансовый вопрос.

– Видимо, призрак упрекал ее за то, что она обчистила его карманы.

– Все речные смотрители делают это, – пожала плечами Лидия. – Это один из видов их дополнительного заработка.

– Удивительно, что вы узнали ее. В реке она, правда, пробыла не так долго, но нож или осколок стекла поработал от души.

– Я видела ее несколько месяцев назад в Ратклифе, когда интервьюировала там уличных женщин, – объяснила Лидия. – И еще удивилась тогда, что она до сих пор жива. Поэтому и заметила многое, на что могла бы не обратить внимания. А теперь я сразу узнала ярко-рыжие волосы, заплетенные в странные косички, и это темное пятно на запястье, родинку. Все звали ее Безумной Дорри, а фамилия, кажется, Доум или что-то похожее. Точно сказать не могу.

– Вы и так нам очень помогли, – сказал Белл. – Куда легче собрать информацию о «Безумной Дорри», чем о «Неизвестной женщине». – Но для решения вашей задачи это, к сожалению, мало чего дает, – добавил он, вновь закрывая простыней лицо покойницы. – Эта женщина убита задолго до того, как Коралия встретила подопечных герцога. Впрочем, как вы думаете, эта жертва имеет специфические ранения, отличные от других… – Белл оглянулся и понял, что разговаривает уже сам с собой.

Герцогиня ушла.

– Ваша светлость! – позвал он, выйдя из холодной комнаты во двор.

Солнце еще не село, но из-за клубящегося на улице густого тумана было совсем темно. Белл еще раз окликнул герцогиню. Вместо ответа он услышал лишь приглушенный стук подошв о мостовую. Шаги удалялись, и звук становился все тише и тише.

Примерно в то же время едва вернувшийся домой герцог Эйнсвуд пытался осмыслить обрушившуюся на него чрезвычайно неприятную новость.

– Шадуэлл? – кричал он, – Она одна пошла в Ист-Энд? Вы что все тут, с ума посходили? Неужели непонятно, что она затеяла? Она собирается делать то же, что в Винегар-Ярд. Она думает, что может схватить шайку головорезов, имея в качестве оружия только карманные часы. Она даже Сьюзен с собой не взяла!

– Гав! – отозвалась Сьюзен.

Вир посмотрел в ее сторону.

– Ты-то как могла отпустить ее одну, глупая собака?

– Лидия ушла несколько часов назад. Сьюзен была тогда с Берти, – заступилась за собаку Тамсин. Известно, что Лидия ездила из одного магистрата в другой. Соответственно, рядом с ней практически все время были кучер и кто-нибудь из слуг. Уверена, что допустить какой-нибудь промах она не могла.

– Ничего удивительного. Вам, женщинам, к сожалению, свойственно заблуждаться в подобных вещах.

Вир бросился вон из библиотеки и, не останавливаясь, быстро прошествовал через холл к выходу. Дверь он распахнул раньше, чем кто-либо из слуг успел ему в этом помочь… И отступил назад, увидев стоявшего на пороге констебля.

– Будет хорошо, если вы принесли мне записку от моей жены, – сказал ему Вир, – а еще лучше, если скажете, что герцогиня Эйнсвуд мирно сидит в шадуэллском магистрате.

– Прошу прощения, ваша светлость. Мне бы тоже очень хотелось принести вам письмо, и я чувствую себя виноватым в отсутствие такового. Я все время был рядом с ней, но стоило лишь на мгновение отвести глаза, и ее светлость ушла, ничего не сказав. Боюсь, пешком. Я нашел ее карету. Пустую. Я надеюсь, кто-нибудь поможет мне понять, что герцогиня в действительности задумала.

Коль скоро Лидия уже покинула магистрат Шэдуэлла, где ее искать, Вир не имел ни малейшего представления. Он заставил себя успокоиться, по крайней мере внешне, и пригласил констебля войти.

Офицера звали Джозеф Белл. В полиции он служил недавно, а в данный момент временно замещал раненного при исполнении служебных обязанностей коллегу. Это был молодой человек довольно приятной наружности и образованный заметно лучше обычного констебля.

Объясняя причину своего визита, Белл признался, что, по его мнению, герцогиня знает о Безумной Дорри что-то, о чем не рассказала ему.

– Поэтому она и постаралась улизнуть, прежде чем я смог бы задать ей дополнительные вопросы, – сказал Белл. – Если Безумную Дорри убила Коралия, а все указывает именно на это, то вы поймете, почему я уверен в осведомленности ее светлости. Полагаю, старуха была чем-то опасна бандерше. Возможно, она знала ее новый адрес и угрожала раскрыть этот секрет.

– А может быть, у нее имелось хорошее место для укрытия, в котором нуждалась Коралия, – предположила Тамсин. – Да мало ли, что могло руководить действиями Лидии. Ведь ей незачем было убегать, да еще так поспешно. Наверное, она торопилась куда-то. – Девушка помрачнела. – Только непонятно, почему она нам не сообщила, куда идет. А ведь обещала!

Виру не хотелось даже думать о причинах, побудивших его жену скрыть свои намерения, не черкнуть им пару слов. Весь этот день превратился для него в сплошной кошмар. Особенно с того момента, когда он получил ее последнее послание. Марс совершенно измучился и еле держался на ногах. Выходя из кареты на первой же почтовой станции, где они меняли лошадей, он споткнулся и растянул ногу. В результате его пришлось оставить в придорожной гостинице. Затем захромала одна из лошадей. Милях в десяти от Лондона какой-то пьянчужка, правивший едущим навстречу дормезом, не рассчитал дистанцию и сломал колесо его кареты. Взбешенный Вир дошел до следующей станции пешком, нанял коня и остаток пути проскакал верхом в бешеном темпе. А когда наконец добрался до дома, оказалось, что жены там нет.

На смену кошмарам, мучившим его на протяжении ужасного пути в Лондон, пришли еще худшие, связанные с женой и подопечными девушками. Она ведь не случайно послала за ним. Он был ей нужен. И он приехал так скоро, как смог. Как тогда к Робину. Но, так же как тогда, опоздал.

«Слишком поздно, – звенело в его голове. – Слишком поздно!»

– Ваша светлость?

Вир вынырнул из своих невеселых раздумий и заставил себя сосредоточить внимание на словах констебля Белла.

– Имя Безумная Дорри не помогло узнать чего-нибудь нового у нынешних обитателей нашего района. Большинство о ней вообще ничего не знают, – доложил Белл.

– Гренвилл сказала, она была речной смотрительницей, – медленно произнес Вир. – Последний раз Лидия ее видела на ратклифской дороге. – Он изо всех сил попытался вспомнить что-то, но результатов это не принесло. – Если я и видел ее там, то, наверное, был пьян или слишком занят, чтобы что-нибудь замечать вокруг.

– Возможно, Джейнес оказался повнимательнее, – предположил Берти Трент.

Вир непонимающе посмотрел на него.

– Кроме того, Джейнес уроженец Лондона, и родители его здесь жили. Ты же сам мне говорил об этом, разве не так? – продолжил рассуждать Берти. – Если мисс Гр… я хотел сказать, ее светлость знала Безумную Дорри, то и Джейнес мог ее знать. Ведь, похоже, она была довольно заметной личностью в свое время.

Вир перевел удивленный взгляд на Тамсин, которая прямо-таки светилась, глядя на своего избранника.

– Ты такой умный, Берти! – воскликнула она. – Нам, конечно же, следует поговорить с Джейнесом, и как можно быстрее. – Она встала со стула, подошла к библиотечному столу и взяла листок бумаги. – До начала его вечернего обхода еще полчаса. Вы застанете его в устричном ресторанчике Пиркеса, если отправитесь туда немедленно.

Через несколько минут трое мужчин и собака удалялись от дома в указанном направлении.

Лидия сумела убежать от констебля Белла, но от Тома ей ускользнуть не удалось. Когда она свернула назад на Хай-стрит, маленький оборванец неожиданно выскочил из ближайшего переулка.

– Куда вы идете? – спросил Том. – Вас же ждет великолепный экипаж. Вон там, – показал он рукой.

– Там, куда мне надо, в великолепном экипаже ехать нельзя, – сказала Лидия.

«И взять с собой констебля тоже», – добавила она мысленно.

Обитатели лондонского криминального подполья за несколько миль узнавали о приближении к их норам следилы или бугая, как они называли констеблей и детективов, охотящихся за карманными ворами. После этого они бесследно исчезали, а их знакомые твердили, что никогда о таких не слышали.

На данный же момент Коралия хотя и могла подозревать, что ее кто-то заметил, но была уверена в безопасности своего убежища. Разрушать эту иллюзию Лидии было совсем ни к чему. Коралия и в обычной обстановке очень опасна. Загнанная же в угол, она станет совершенно непредсказуемой в своей адской злобе.

– Это мисс Прайс приказала следить за мной? – спросила Лидия, поворачиваясь к Тому.

– Нет, мисс Гренвилл, – затряс головой мальчишка, – я сам себе приказал. На тот случай, если у вас появятся проблемы. Ведь я виноват в том, что потерял их тогда.

– Если бы ты не заметил их тогда, у меня бы не было ни малейшего представления о том, где их искать, – сказала Лидия. – Но спорить с тобой не буду. Подозреваю, что мне понадобится помощь, и думаю, ты как раз тот, кто мне нужен.

Подозвав проезжавшего мимо извозчика, Лидия приказала ему ехать в сторону ратклифской дороги и вместе с Томом забралась в карету.

Там она описала сложившуюся ситуацию. Она рассказала о Безумной Дорри и о своих подозрениях относительно причин ее смерти. Лидия считала, что Коралия решила использовать обиталище старухи в качестве своего убежища. Понимая, что вряд ли кто-нибудь обеспокоится исчезновением Безумной Дорри, Коралия убила ее и бросила тело в реку.

– Дом, в котором жила несчастная, весьма подходит для целей Коралии. Он стоит особняком от других прямо у реки. Если кого и может привлечь это место, то только крыс, – объяснила Лидия. – У Дорри была лодка, что тоже важно. Я думаю, Коралия собирается прислать мне записку о выкупе и предложит прийти туда. Там она и устроит ловушку. По условиям выкупа у меня не будет связи с мисс Прайс, поскольку та окажется далеко, а записка обозначит не точное время, а то, что Коралия намерена ждать меня до наступления темноты. Там легко устроить мне засаду, а потом злодейка без проблем уплывет на лодке. Лучший и, наверное, единственный способ обыграть ее заключается в том, чтобы опередить, прийти раньше назначенного срока.

– А по мне так лучший способ – привести сюда большого парня, за которого вы вышли. А с ним – еще несколько больших парней с дубинами.

– Его светлость еще не вернулся, когда я была в Шэдуелле, – сказала Лидия. – И никто точно не знает, когда он приедет. Да и в любом случае, уже нет времени посылать за ним или за кем-то еще, а потом ждать неизвестно сколько. Уже темнеет. Нам не следует терять ни минуты, если хотим застать негодяйку врасплох. Лучше давай попробуем найти подкрепление среди тех, кто живет неподалеку от дома Безумной Дорри.

– Я знаю там пару парней, – сказал Том, – и несколько шустрых девушек.

В это время Нелл, находившаяся в грязном, заваленном хламом доме Безумной Дорри, переживала очередной приступ беспричинного страха.

Со времени исчезновения Аннет она стала главной подручной Коралии. Ей достались наряды предшественницы, красивее которых она в жизни не видела, и ее особые клиенты, большинство из которых лучше бы вообще никогда не видеть. Однако они платили больше других, и половину Нелл оставляла себе. Это была компенсация за отвратительную работу.

Впрочем, сегодня Корри обещала, что скоро они разбогатеют и переберутся в Париж, где Нелл вообще не придется работать. Они поймают там Аннет, отберут украденное и станут еще богаче.

Однако чем дальше, тем меньше Нелл нравился план. Первую часть путешествия к лучшей жизни придется проделать в утлой лодчонке, оттолкнувшись от полуразрушенного причала.

Нелл не любила лодки, особенно маленькие и еще в большей степени те, на которых вылавливали из реки тела мертвецов. Она не знала, каким образом Корри заполучила эту лодку и этот грязный дом, в котором все напоминало о прежних хозяевах.

На улице уже совсем стемнело, и ветер с реки проникал в многочисленные щели. Корри пошла к лодке, чтобы погрузить в нее еще что-то необходимое для будущего путешествия. Две молодые аристократки были заперты в чулане и сидели там, не издавая ни единого звука, отчего Нелли чувствовала себя совсем одинокой. Завывания ветра при каждом порыве напоминали человеческие стоны, а дом начинал скрипеть и кряхтеть, будто по нему кто-то ходит. Нелл поняла, что дом принадлежал речному смотрителю. На это указывали наклеенные на стены многочисленные объявления о наградах за находку утопленников. Нетрудно было догадаться: в этом доме побывало немало мертвецов. Нелл казалось, что он насквозь пропах смертью. Не переставая дрожать, она посмотрела на лежащую на столе записку.

Составление послания заняло у Корри несколько часов. Она писала на обратной стороне старых объявлений одну записку за другой, каждый раз увеличивая размер выкупа. В перерыве она развлекалась тем, что ходила в чулан и рассказывала девушкам, что она сделает с ними, если герцогиня Эйнсвуд не исполнит все точно так, как ей велено.

Нелл все яснее понимала, что Коралия Бриз пугает девушек исключительно из-за распирающей ее злости. Она убьет их в любом случае. Ей нет никакого резона оставлять бедняжек в живых. У нее будут деньги, полученные в качестве выкупа. Имеется лодка, на которой ночью она легко сможет ускользнуть. Зачем ей оставлять в живых свидетелей? В том числе и Нелл?

Дверь отворилась, и вошла Корри. Она сняла с гвоздя шляпку и шаль и бросила их Нелл.

– Пора! – сказала она. – У тебя десять минуть, чтобы дойти до пивной и вернуться. Если провозишься дольше хоть на минуту, я пошлю за тобой Мика, и он заставит тебя сильно пожалеть об этом.

Нелл должна была пойти в пивную, дать записку и монету мальчишке, который подметает там пол, и сказать, чтобы он отнес письмо в дом Эйнсвудов. Мальчишка о планах Корри ничего не знает, а значит, не сможет и ничего выболтать там. Таким образом, Корри исключала риск того, что Мик или Нелл продадут ее, позарившись на предложенные в доме Эйнсвудов деньги.

Нелл медленно надела шляпу и медленно завязала под подбородком ленты. Затем она накинула на себя шаль и еще медленнее стала поправлять ее. Как только она выйдет из двери, начнется отсчет отведенных ей десяти минут, а она никак не могла решить, какая из возможных линий поведения хуже. Можно было вернуться в надежде воспользоваться шансом на счастье, обещанным Корри. Однако этот шанс представлялся теперь столь же призрачным, как шансы на выживание у похищенных девушек. Оставалось бежать. Но как? Совершить сумасшедший рывок к дому Эйнсвудов, имея на хвосте Мика, а впереди целую армию констеблей и муниципальных стражников? Так может, рвануть к лодке и ввериться воле волн?

Когда Нелл сделала шаг к двери, решение было принято.

Услышав звук быстро приближающихся шагов, Лидия спряталась за перевернутую лодку. Через мгновение стало ясно: идущий направляется не к дороге, как ожидалось, а сворачивает к реке. Осторожно выглянув из-за лодки, Лидия увидела женскую фигуру, пробирающуюся по камням к полусгнившим доскам причала.

Женщина споткнулась и на мгновение остановилась. Лидия достала нож, который ей одолжила одна из знакомых Тома, и двинулась вперед, молясь о том, чтобы незнакомка у пристани оказалась Коралией.

Дичь, полностью поглощенная стремлением как можно быстрее развязать обмотанную вокруг одного из столбов пристани веревку, не заметила приближения охотника. Через мгновение нож Лидии уперся в бок женщины.

– Если крикнешь, я в момент проколю твои почки, – шепотом предупредила Лидия.

Дичь конвульсивно выдохнула и замерла, не издав более ни звука.

Но это была не Коралия, если, конечно, бандерша не успела усохнуть на несколько дюймов во всех направлениях.

Лидию это, безусловно, огорчило. Однако пока все шло не так уж плохо.

Как выяснилось, в ее руках оказалась Нелл, которая пришла сюда прямо из дома. Последнее означало, что девица должна знать о том, что там готовится.

Лидия отвела ее к причалу.

– Помогай мне, и я позабочусь о твоей безопасности, – сказала Лидия полушепотом. – Девушки живы?

– Д… да. По крайней мере, были живы, когда я уходила.

– Из дома речной смотрительницы, что примерно в четверти мили к востоку отсюда?

– Д… да. – Нелл дрожала, стуча зубами. – Там с ними Корри… А Мик снаружи следит за улицей. Я должна была отправить записку с требованием выкупа и тут же вернуться. Они ждут меня с минуты на минуту.

– Она собирается убить их, не так ли?

– Да, мэм. И их, и вас. Коралия не собирается выполнять своих обещаний. Она хочет накинуть вам на шею струну, задушить и забрать деньги. Н-да. Думаю, что, получив деньги, она убьет и девушек. Н-да. Она говорила, что возьмет меня с собой в Париж. Но она не сделает этого, я знаю. Она бы прикончила меня в лодке и выбросила за борт. – Нелл заплакала. – Я знаю, что это плохо кончится, – с трудом выговорила она, сдерживая рыдания, – сразу поняла, когда увидела, что она не собирается их вернуть по возможности быстрее, как сначала говорила. Она ненавидит вас, ненавидит так сильно, как никто в мире.

Лидия отошла, отвязала лодку и оттолкнула ее от берега. Может, Коралии и удастся этим вечером осуществить какие-то свои задумки, но лодкой она теперь точно не воспользуется.

– Я иду выручать подопечных Эйнсвуда, – сказала она Нелл. – Ты можешь идти со мной, а можешь попробовать добраться до гостиницы «Колокольчик и бутылка». Там более или менее безопасно.

– Я пойду с вами, – быстро ответила Нелл. – В «Колокольчике и бутылке» я вряд ли останусь в целости и сохранности. Мик не менее опасен, чем Джосайя и Билл.

Услышав это, Лидия решила, что сначала надо устранить Мика. Причем быстро и без шума, а сделать это будет явно непросто. Отряд ее союзников состоял из трех оборванцев не старше десяти лет отроду и двух проституток, пожалуй, самых жалких из всех известных ей представительниц данной профессии. Это было лучшее, что удалось собрать за столь короткое время, даже несмотря на помощь Тома. Все остальные, встреченные в окрестностях нового убежища Коралии и изъявившие готовность к немедленным действиям, были либо слишком пьяны, либо покалечены, либо явно ненадежны.

Лидия сейчас все отдала бы, лишь бы с ней был Эйнсвуд. Но что попусту мечтать! Оставалось только надеяться, что Коралия действительно намерена дождаться выкупа, а уже потом расправиться с Элизабет и Эмили.

Об этом Лидия и молилась про себя, пока они с Нелл шли к дому Безумной Дорри.

После того как хозяйка детально описала им ход дальнейших событий, Элизабет и Эмили без труда поняли, что означает звук, который они услышали через несколько минут после того, как хлопнула дверь за ушедшей Нелл. В тишине дома звон разбитого стекла показался необычайно громким. Бутылку они уже несколько раз видели ранее. Коралия размахивала ею перед их лицами в качестве иллюстрации к своим страшным рассказам.

Справившись со спазмом в горле, Элизабет вытащила из-под кучи гнилой соломы сделанный из ночной юбки сверток и немного ослабила узел. Затем она подтолкнула Эмили к двери, и они встали по обеим ее сторонам друг напротив друга.

– Геройствовать не надо, – прошептала Элизабет. – Просто бежим.

Эмили сильнее прикусила губу и кивнула.

Две минуты, ожидания показались им чуть ли не годом. Но вот дверь распахнулась и через порог перешагнула Коралия, сжимавшая в руке разбитую бутылку. Эмили вскрикнула. Элизабет бросила свой узелок в лицо Коралии. Выскочившая из него ужасающих размеров крыса вцепилась в волосы бандерши. Та дико завизжала. Элизабет оттолкнула ее, выскочила из чулана, а затем выбежала на улицу.

Впереди раздался резкий крик. Взглянув туда, она увидела огромную уродливую фигуру Мика, гнавшегося за Эмили. Мик, привлеченный визгом бандерши, решил войти в дом и увидел беглянку. Элизабет поспешила на помощь сестре.

Лидия почти догнала бежавшего за девушкой Мика, когда увидела выскочившую из дома Коралию.

– Нелл, Том, все, кто есть, спасайте девушек! – закричала Лидия и бросилась к мадам, бежавшей в том же направлении, что и Мик, но, судя по ее пылавшему яростью лицу и острому осколку бутылки в руках, была сейчас гораздо более опасна, чем он.

– Брось это, Корри! – крикнула Лидия. – Нас больше.

Бандерша остановилась и обернулась на звук голоса. Но растерянность ее длилась всего несколько мгновений. Грязно выругавшись, она вновь побежала, однако уже в направлении пристани.

Лидия бежала следом медленнее, чем могла бы, чтобы сохранить дистанцию.

– Лодка уплыла, – крикнула она. – Тебе не уйти, Корри.

Коралия, не замедляя темпа, миновала заваленную мусором тропинку, спустилась к валунам и… остановилась.

– Сучка! – завизжала Коралия, и это было самое мягкое из ругательств, которые она адресовала преследовательнице, карабкаясь по камням.

В этот момент сквозь непрекращающийся поток громкой брани Лидия безошибочно различила раздавшийся вдалеке лай Сьюзен, возвещавший о выходе на охоту.

– Слава тебе господи, – выдохнула она.

Спускаться вниз и вступать в схватку с Коралией Бриз на скользких камнях ей совсем не хотелось. От ножа будет мало толку, если она поскользнется и сломает челюсть. Правильнее было по мере возможности оставаться наверху.

– Брось бутылку, Корри, – спокойно сказала Лидия. – Ты же слышишь собаку. С ней драться бесполезно. Она разорвет тебя на куски.

Коралия, не останавливаясь, изменила направление движения. Однако двигалась она не в сторону тропинки. Карабкаясь по камням, бандерша добралась до пристани и влезла на нее.

Лидия вдруг поняла, что целью Коралии является та лодка, за которой сама недавно пряталась.

Собачий лай приближался, но, судя по всему, Сьюзен потребуется еще несколько минут. За это время Коралия вполне успеет добраться до лодки, столкнуть ее в реку и уплыть. Она избежит наказания и вновь вынырнет в каком-нибудь другом месте, а сегодняшние неприятности сделают ее еще более опасной.

Лидия направилась к Коралии.

Услышав вдалеке визг и крики, Вир и его спутники немедленно помчались туда. Почти добежав до реки, он увидел громилу, сжимавшего железной хваткой девочку. Его со всех сторон облепили несколько маленьких фигурок.

– Лиззи! Эм! – крикнул он. – Бегите сюда!

Этот призыв ему пришлось повторить несколько раз, потому что даже его громовой голос был не очень слышен из-за разъяренного лая Сьюзен, рвавшейся с поводка в явном стремлении совершить убийство.

В конце концов его услышали. Живописная группа слитых в единый клубок борцов на мгновение замерла и тут же рассыпалась на множество отдельных человеческих фигур. Две из них, по-девичьи стройные, спотыкаясь, направились к нему. Мик стоял особняком, затравленно озираясь по сторонам.

– Взять его! – приказал Вир собаке и спустил с поводка.

Сьюзен бросилась к Мику. Тот было бросился к реке, но успел сделать всего несколько шагов. Собака впилась ему в ногу, и Мик ничком шлепнулся в липкую грязь. Сьюзен, не разжимая челюсти, уселась рядом.

Оставив разбираться с негодяем подошедших Трента и Джейнеса, Вир поспешил к своим подопечным, которые замерли, наблюдая за сценой пленения Мика.

– Ну что, с вами все в порядке? – спросил он Элизабет и Эмили.

Несмотря на то что девушки были теперь совсем рядом, из-за темноты он едва различал их лица. Однако Вир слышал, как прерывисто они дышат, желая и не решаясь чего-то сказать.

Вир чуть наклонился вперед, обхватил их руками и притянул к себе. Они расслабленно прижались к нему, обдав его весьма неприятным ароматом.

– Черт побери, вы дурно пахнете, дамы, – сказал Вир, прочистив горло. – Когда вы в последний раз принимали ванну?

Ответа он не услышал, поскольку Сьюзен, передав своего пленника Джейнесу и Берти, вновь неистово залаяла.

Вир огляделся вокруг. В темноте удалось разглядеть несколько человеческих фигур, но ни одна из них не могла принадлежать его жене.

– Лидия! – громко позвал он.

– Гав! – поддержала его Сьюзен и вдруг помчалась куда-то в западном направлении.

Вир резко разжал объятия и бросился вслед за ней сквозь тьму и пахнущий гнилью холодный туман. Тропинки, по которой он мчался, Вир не видел и ориентировался только на собачий лай.

– Лидия! – вновь закричал он.

Ответом был только лай Сьюзен, сделавшийся еще более резким и громким.

Вир увидел перед собой большие камни и побежал по ним, с трудом сохраняя равновесие, спотыкаясь и вновь выпрямляясь, но практически не снижая темпа. Перед мысленным взором вновь замелькали мучившие его образы: Чарли, Робин, холодные камни гробниц, живые лица тех, кого уже не было в этом мире, тех, кого он любил и кто превратился в прах, стал тенью, исчез…

Нет! Только не сейчас! Только не ее, пожалуйста, Господи, не ее!

– Я иду к тебе! – закричал Вир, обжигая легкие холодным воздухом.

Прямо перед ним возник смутный силуэт. Когда Вир понял, что это перевернутая лодка, было уже поздно. Нога задела за уключину, и он упал, ткнувшись лицом в грязь. Вир мгновенно вскочил на ноги и вновь рванулся вперед, но почти сразу остановился, поскольку увидел их.

Не более чем в трех ярдах от него среди грязных луж и выброшенных рекой отбросов барахтались, вцепившись друг в друга, две женщины.

Сьюзен вновь и вновь подскакивала к ним и тут же отпрыгивала, оглашая округу громким лаем. Она не понимала, что следует делать.

Вир тоже. Он увидел, как блеснуло стальное лезвие, но не смог бы сказать, в чьей руке был нож. Одно его неверное движение, и этот нож мог вонзиться в тело его любимой жены.

Вир прокашлялся.

– Прекращай играть, Гренвилл, – сказал он так спокойно, как только мог. – Если ты не покончишь с ней через десять секунд, я лишу тебя удовольствия и сам сделаю это.

Последовало быстрое движение, вверх взметнулась рука, блеснула сталь… И раздался торжествующий крик, от которого у Вира внутри все похолодело – это не был голос его жены. Но затем раздался еще один крик, сопровождавший какое-то молниеносное движение.

Он со страхом посмотрел на по-прежнему сплетенные тела и практически в ту же секунду услышал хрипловатый от сбившегося дыхания голос.

– Попробуй только шевельнуться, и я раскрою твою голову от уха до уха.

Это был голос жены!

Вир подошел ближе.

– Нужна какая-нибудь помощь, Гренвилл? – спросил он, не замечая, как дрожит его голос.

– Да. Пожалуйста, – произнесла Лидия, прерываясь и делая вдох и выдох после каждого слова. – Будь осторожен. Коралия. Дерется. Грязно.

Предупреждение, как тут же выяснилось, оказалось весьма кстати. Когда Вир начал разъединять их, казавшаяся полумертвой бандерша вдруг обрела второе дыхание и попыталась вновь вступить в бой. Потребовались серьезные усилия, чтобы оттащить ее от обессиленной жены. Коралия брыкалась, царапалась и вопила так, что было слышно, наверное, на противоположном берегу реки.

– Да выруби ты ее, наконец, – пробормотала, тяжело дыша, Лидия и посмотрела на Коралию, которая будто не знающее усталости сказочное чудовище, продолжала махать руками и ногами. Полные ненависти глаза делали ее похожей на умалишенную. Собственно, возможно, она таковой и была.

– Я не могу ударить женщину.

Лидия с трудом подошла к ней, поднырнула под занесенную для удара руку мадам и резко впечатала кулак в ее челюсть.

Коралия согнулась. Вир не стал ее поддерживать, и она мешком осела на землю. К ней тут же подбежала Сьюзен и громко залаяла.

– Сторожи, – приказал ей Вир.

Собака забралась передними лапами на грудь бандерши и положила морду таким образом, что ее страшные челюсти оказались в паре дюймов от лица пленницы.

Вир поспешил к жене, которая, схватившись за бок, начала клониться к земле. Он убрал ее руку и ощутил что-то влажное. Приглядевшись, Вир увидел глубокую рану, в которой в такт ударам сердца пульсировала кровь.

– Прости, – произнесла слабеющая на глазах Лидия так тихо, что он едва расслышал ее голос. – Кажется, эта ведьма все-таки проткнула меня.

Вир обхватил ее руками и приподнял, чувствуя, как тяжелеет ее тело. Как тогда в Винегар-Ярд, когда она притворилась мертвой. Только сейчас Лидия не притворялась.

Глава 18

Фрэнсис Бьюмонт стоял у гостиницы «Колокол и якорь» в толпе зевак, наблюдающих, как герцог Эйнсвуд несет безжизненное тело своей жены к карете. Слух о том, что бандерша с Друри-лейн убила герцогиню Эйнсвуд, в считаные минуты взбудоражил окрестности. Фрэнсиса эта новость весьма огорчила.

Естественно, беспокоился он не о герцогине, а о себе самом. Коралию Бриз, несомненно, приговорят к повешению, и ей это прекрасно известно. А раз так, то наверняка Коралия не захочет болтаться на виселице в одиночку и постарается обеспечить себе компанию. Она расскажет обо всем, а есть многое, о чем можно рассказать, и главным героем ее историй, безусловно, станет Фрэнсис Бьюмонт.

Он уже давно пожалел о том, что не убил ее прошлой весной в Париже, вместо того чтобы помочь бежать. Тогда Бьюмонт просто плохо соображал. Помимо всего прочего у него были серьезные проблемы в собственном доме, не говоря уж о болезненной похоти, удовлетворять которую ему помогала Коралия.

Ирония заключалась в том, что именно сегодня он решил убить Коралию. Решение было принято, когда Бьюмонт, сидя в устричном ресторане Пиркеса, услышал, что сделала эта тупая сука. Понять, где она скрывается, труда для него не составило, поскольку знакомый художник, работающий на «Полицейскую газету», рассказал ему о пожилой женщине, которую порезали и задушили удавкой. Из описания художника Бьюмонт быстро понял, кого убили и кто был убийцей.

К сожалению, герцогиня Эйнсвуд выследила бандершу раньше его. Бьюмонт был менее чем в двадцати ярдах от дома убитой, когда понял: его план полетел к черту. Он услышал, как герцогиня крикнула Корри, что она здесь не одна, и счел за лучшее ретироваться. Корри достаточно было заметить его и окликнуть по имени, чтобы его причислили к ее дружкам-преступникам. Знай Бьюмонт тогда, что герцогине помогали всего трое малолетних оборванцев и пара беззубых чахоточных проституток, он бы, конечно, не стал так осторожничать. Но тогда стоял чрезмерно густой туман, а сам он слишком нервничал, поэтому выяснять обстановку не решился.

Теперь же Бьюмонт и вовсе не мог ничего предпринять. Констебли прибыли всего через несколько минут после Эйнсвуда и его людей. Полная катастрофа стремительно приближалась. До начала конца, возможно, осталась какая-нибудь четверть часа. Очень скоро Корри посадят под замок, и она раскроет свою поганую пасть, начнет сдавать подельников, дружков, клиентов…

Ему необходимо бежать. Прямо сейчас, не заезжая домой за одеждой и деньгами. Где живет Фрэнсис Бьюмонт, знают все, ведь его жена – знаменитая актриса.

Скучать по нему и искать его она не станет. Очередь из мужчин, желающих занять его место, растянется миль на десять. И в числе первых в ней, конечно, будет тот белокурый французский граф.

Такая перспектива была не лучше виселицы. Нет, все же лучше…

У Бьюмонта было достаточно денег, чтобы нанять почтовую карету, и если он сделает это прямо сейчас, то окажется на побережье, прежде чем кто-то обнаружит его бегство.

Бьюмонт начал пробираться через толпу, намеренно неторопливо. Вскоре, однако, пришлось остановиться, чтобы пропустить констеблей, которые несли на самодельных носилках Коралию.

– А я надеялась, что эта сука сдохла! – с искренним огорчением воскликнула стоявшая неподалеку проститутка.

– Коралия жива, – крикнул кто-то еще. – Какая жалость! Герцогиня всего лишь сломала ей челюсть.

Эта новость, которую подтвердили и констебли, вызвала в толпе единодушное разочарование. Бьюмонт вдруг понял, что у Гренвилл из «Аргуса» в этом районе Лондона гораздо больше друзей, чем можно было ожидать. Недаром даже две полуживые проститутки пытались помочь ей в освобождении подопечных Эйнсвуда. Бьюмонт огляделся вокруг и увидел множество подобных женщин, всхлипывающих и проклинающих Коралию Бриз. Слезы разочарования он заметил даже в глазах уличных мальчишек.

Его извращенный мозг мгновенно оценил возможность извлечения пользы из такого единодушия. Бьюмонт прекрасно знал, как использовать недовольство людей, как отравить их сознание ядом бесплодного негодования, как разжечь в неискушенных сердцах жажду мести. Применять этот опыт он начал немедленно. Продолжив пробираться через толпу, Бьюмонт бросал налево и направо короткие, но хорошо продуманные обвинения и призывы.

В течение считаных минут разнородное сборище полупьяных матросов, шлюх, сутенеров, нищих и уличных мальчишек превратилось в толпу, спаянную, подобно шайке убийц, единой целью. Усиливающийся рев толпы заглушил робкие возражения и предупреждения сомневающихся, а затем и напоминания представителей власти относительно закона о мятежах.

Вскоре повозка, приехавшая, чтобы отвезти Коралию Бриз в шадуэллский магистрат, была перевернута, а констебли, пытавшиеся загородить арестованных, оттеснены. Еще через несколько минут обезображенное до неузнаваемости тело Коралии Бриз лежало на булыжной мостовой. Неподалеку валялся окровавленный труп Мика.

Испугавшись содеянного, толпа отхлынула. Фрэнсис Бьюмонт в это время уже ехал домой.

С момента возвращения в дом Эйнсвудов прошло несколько часов. Вир снова сидел у постели и снова держал слишком холодную руку… Он уже сидел так, сидел много раз… С дядей, с Чарли, с Робином. Сейчас он сжимал руку своей жены.

– Этого, Гренвелл, я тебе никогда не прощу, – сказал он нарочито бодро, хотя голос предательски подрагивал. – Предполагалось, что ты остаешься дома и исполняешь функции нашего генерала. Никак не думал, что ты начнешь действовать в одиночку по собственному плану. Тебя и на минуту нельзя выпускать из виду. Надо было мне самому умереть за несколько месяцев назад до нашей встречи и отправиться прямиком в ад.

– Послушай, парень, что ты так разволновался из-за пустяка? – спросила Лидия, изобразив на лице знакомую ему вызывающую полуулыбку. – Коралия всего лишь слегка меня поцарапала.

«Поцарапана» она была отнюдь не слегка, хотя Лидии действительно повезло. Удар ножа смягчили несколько слоев нижнего белья, жесткий корсет и карманные часы дядюшки Сти. Если бы не все это, герцогини Эйнсвуд уже не было бы в живых. Решающую роль сыграли часы, натолкнувшись на которые лезвие ножа изменило направление и вошло в тело не прямо, а под углом.

Это объяснил доктор, который, обработав и перевязав рану ее светлости, несколько минут назад вышел из комнаты с лордом Дейном.

– Как только поправишься, – пообещал Вир, – я задам тебе настоящую трепку.

– Ты же не бьешь женщин.

– Ради тебя сделаю исключение. – Он поднял ее руку. – Твоя рука холодная как лед.

– Это оттого, что ты перекрыл циркуляцию крови.

Смущенный Вир расслабил пальцы, сжимавшие ее запястье.

– Так лучше, – прошептала Лидия.

– Извини, – сказал Вир, поднимаясь со стула, чтобы уйти.

– Нет, не надо, – попросила она. – Твои ладони такие большие и теплые. Мне нравятся твои шаловливые руки, Эйнсвуд.

– Посмотрим, как сильно они тебе понравятся, когда я перегну тебя через колено и отшлепаю по заднему месту.

Лидия улыбнулась.

– Когда ты появился сегодня вечером, я была так рада, как, наверное, никогда ранее. Коралия знала множество грязных приемов, так же как и я. Но я не могла сосредоточиться, потому что беспокоилась. Волновало то, что, пока я занята с Коралией, я ничем не могу помочь им. Коралия дралась бешено. Она ведь в самом деле была не совсем нормальна. А у подобных людей в таких обстоятельствах появляется сверхчеловеческая сила. Я знала это. Потому и не хотела вступать с ней в ближний бой. Но выбора не оставалось. Я не могла позволить ей сбежать.

– Понимаю.

– Я послала за помощью мальчишку из «Колокольчика и бутылки», – продолжила Лидия. – Но я не могла рисковать, ожидая, когда эта помощь придет. Если бы…

– Лиззи и Эм погибли бы, промедли ты еще хоть чуть-чуть… – перебил Вир. – Коралия уже пришла их убивать, – сообщил он и рассказал о том, что девушки поймали крысу и бросили ее в лицо бандерши. – Эта хитрость позволила им выиграть несколько минут. К счастью, в эти минуты ты и появилась, – продолжил Вир. – Ты спасла им жизни, Гренвилл! Ты и твоя расхристанная армия.

Вир нагнулся и поцеловал Лидию.

– Не говори ерунды, – сказала она. – Мы не смогли бы ничего сделать, не подоспей вовремя подкрепление. Даже если бы мне удалось победить Коралию, а это, как я уже сказала, было весьма непросто, оставался еще Мик. Он тоже очень опасный противник. Но, главное, что пока я бы добралась до него, он успел бы сделать с твоими подопечными все что угодно.

– Я знаю. Том ударил его камнем по голове, а этот скот даже не почувствовал. Однако Сьюзен справилась с ним без особых проблем. – Вир помрачнел. – Это я сделал все не так, как надо. Оставил собаку заниматься Миком, а сам наблюдал, как ты дерешься с бандершей, будто это была спортивная схватка.

– А что, черт побери, ты мог сделать? – громко спросила Лидия, приподняв голову над подушкой. – Ни один человек, имеющий хоть каплю здравого смысла, не стал бы вмешиваться в нашу драку при тех обстоятельствах. Ты повел себя абсолютно правильно и представить себе не можешь, как обрадовал и воодушевил меня твой голос. К тому времени я начала чувствовать усталость, слегка приуныла и стала опасаться, что могу проиграть. И вдруг ты крикнул, чтобы я прекратила «играть» и покончила с ней. Это подействовало как глоток живой воды. В любом случае не могла опозориться, потерпев поражение у тебя на глазах. – Лидия переплела свои пальцы с пальцами Вира.

– Пойми, ты не можешь делать все собственными руками. Иногда достаточно оказать моральную поддержку. А мне совсем не нужно, чтобы со мной нянчились и укрывали от неприятностей. Я не хочу, чтобы в моих стычках вместо меня дрался кто-то другой. Больше всего мне нужно, чтобы в меня верили.

– Чтобы верили в тебя, – повторил Вир, покачав головой. – И это все, что тебе надо, правда?

– Это очень важно для меня, – сказала Лидия. – Ты веришь в меня, я знаю. А учитывая твое презрение к моему полу, это означает, что ты признаешь мой ум и мои способности более ценными, чем женские качества.

– Более ценными? – Вир высвободил руку, встал и подошел к окну. Несколько минут он молча смотрел в сад, затем вернулся назад, однако присаживаться не стал, а остановился у спинки кровати, опираясь о нее рукой. – А как насчет любви, Гренвилл? Ты решила, что можешь милостиво снизойти со своих высот и благосклонно отнестись к моей любви, раз уж так получилось? Или любовь, по-твоему, нужна только простым смертным? Подобные же богам Баллистеры нуждаются в ней не более, чем обитатели Олимпа нуждались в экипаже, для того чтобы добраться до Дельф, или в судне, чтобы перенестись в Трою.

Несколько секунд Лидия молча смотрела на него, затем тяжело вздохнула.

– Позволь мне дать тебе добрый совет, Эйнсвуд, – сказала она. – Если ты, наконец, решил объясниться в любви собственной жене, то лучше сделать это самым незамысловатом образом, просто сказав: «Я тебя люблю». Эта общепринятая форма полностью исключает насмешки или угрозы, свойственные твоей манере общаться со всеми, как с потенциальными противниками. Объяснение в любви очень нежный и интимный момент в жизни, а ты делаешь это так, что хочется запустить в тебя ведерком для угля.

Вир смотрел на нее, сузив глаза и сжав зубы.

– Я тебя люблю, – угрюмо произнес он.

Лидия прижала руки к груди и закрыла глаза.

– Кажется, я преодолела что-то. Сейчас со мной случится обморок.

Вир подошел к ней ближе, поднял ее руку и сжал в своих ладонях.

– Я люблю тебя, Гренвилл, – произнес он гораздо нежнее. – Я полюбил тебя еще тогда, когда ты дала мне хорошего пинка в Винегар-Ярд. Но я не понимал этого, вернее, не хотел понять до нашей первой брачной ночи. А когда понял, не мог заставить себя сказать тебе об этом, потому что ты меня не любишь. Как глупо все это! Тебя могли убить сегодня, и ты бы ушла навсегда, так и не услышав от меня, как ты мне дорога.

– Я слышала, – сказала Лидия. – Ты говорил мне об этом много раз разными способами. Необязательно произносить три заветных слова, чтобы сказать о любви, но я очень рада, что услышала их от тебя.

– Рада, – эхом повторил Вир. – Что ж, уже хорошо. Насколько я понимаю, радует тебя то, что ты завладела моим сердцем. – Он выпустил ее руку. – Надеюсь, когда ты будешь лучше себя чувствовать, ты проявишь больше энтузиазма. Впрочем, в любом случае, как только ты окончательно выздоровеешь, я возобновлю попытки завоевать тебя. Возможно, лет через десять или двадцать ты смягчишься настолько, что возвратишь мои чувства.

– Уверена, что не сделаю этого, – ответила Лидия, глядя на Вира, который отошел от кровати и начал раздеваться. Тот замер, устремив на нее ответный взгляд. – Какого черта я должна возвращать их? – Я намерена хранить их там, где положено. Где храню свое чувство к тебе. – Она показала на левую часть груди. – В моем сердце, в котором записано: «Я люблю тебя». Далее следуют все твои имена и титулы.

Вир почувствовал, как губы сами собой расплылись в широкой улыбке, а в груди что-то кольнуло и сладостно отозвалось в области сердца. Возможно, это был сигнал о том, что сердце его окончательно похищено лежащей перед ним женщиной.

– Ты, должно быть, ослеп, если не видел эту надпись в моем сердце, она уже давно там, – сообщила Лидия с улыбкой, быстро превратившейся в плутоватую ухмылку.

– Что ж, в таком случае, дорогая, я должен побыстрее раздеться, – серьезно заявил Вир. – Тогда я смогу забраться в кровать и взглянуть на нее с более близкого расстояния.

Обычно любой намек на бунт в Лондоне вызывает настоящий поток словесного негодования и массу панических комментариев, намекающих на возможность скорого иностранного вмешательства.

Однако возмущение толпы в Рэтклифе, о котором коротко сообщили утренние газеты, прошло практически незамеченным. Причиной тому было более катастрофическое событие, о котором стало известно практически одновременно.

Миранда, героиня «Фиванской розы», как и предсказывал Берти Трент, заточила ложку о камни подземной темницы. Между тем следующий ее шаг шокировал Берти, когда он узнал о нем в четверг утром, дочитав свежий номер «Аргуса». Миранда не стала копать туннель, а вонзила свое самодельное оружие в главного героя романа, Диабло, и скрылась.

В конце опубликованной главы Диабло «не отрываясь, смотрел в дверной проем, через который бежала его пленница, пока тень смерти ни превратила окружающее пространство в сплошной мрак. Но и после этого глаза его были устремлены ей вслед. Он лежал, прислушиваясь к тому, как кровь вытекает из его массивного тела и капает на холодные камни пола. Он чувствовал, как с каждой каплей из него медленно уходит жизнь… его жизнь, такая расточительная, непонятная и в общем-то бесполезная».

Лондон был ошеломлен и подавлен.

Вымышленное событие попало на первые страницы некоторых утренних газет. Только самые солидные, такие как «Таймс», не сочли его достойным упоминания. Однако и в таких газетах в уголках последних полос имелись заметки, сообщавшие об отмеченных ближе к вечеру среды нарушениях порядка у редакции «Аргуса». Нарушения эти были допущены читателями, собравшимися там в большом количестве. Некоторые из них призывали поджечь здание, другие требовали разорвать на куски редактора.

Макгоуэн, прибывший в дом Эйнсвудов рано утром в четверг, рассказал, что на Стрэнд сожгли чучело С. И. Сабеллтира.

Сам Макгоуэн был в полном восторге и на все лады превозносил гениальность герцогини Эйнсвуд.

Вир помог Лидии перебраться на стоявший в гардеробной диван, и она сидела на нем в окружении целой толпы. Помимо Макгоуэна здесь были Эмили, Элизабет, Джейнес, Берти и Тамсин. Это не считая стоявших в дверях слуг. Не обращая внимания на недовольный вид Лидии, редактор, не переставая, пел ей дифирамбы, в результате чего ни один из присутствующих уже не сомневался в том, кто такой С. И. Сабеллтир на самом деле.

Когда возбужденный Макгоуэн стал понемногу успокаиваться, до него начало доходить, что он натворил. Окончательно оценив размах бедствия, несчастный редактор покраснел до кончиков ушей, зажал рот ладонью и со страхом посмотрел на Лидию.

Но Лидия лишь пренебрежительно махнула рукой.

– Не переживайте, – успокоила она его. – Остальные мои секреты уже известны всему миру. Пусть узнают и об этом. – Лидия покачала головой. – Повесили чучело. Черт побери, люди относятся к романтическим легендам слишком серьезно. – Она обвела взглядом стоявших вокруг людей, лица которых выражали самые разные чувства: от недоверия к услышанному до испуга и от вежливого безразличия до явного сожаления. – Что ж, может, это и сентиментальная жвачка, но жвачка очень популярная, и придумана она мной.

– О, мне так жаль, что Диабло убит, – призналась Эмили. – Он был моим любимым персонажем.

– И моим тоже, – сказала ее сестра.

– И моим, – эхом отозвался Берти.

Тамсин промолчала. Но только потому, что верила: Лидия всегда поступает правильно.

Эйнсвуд стоял в углу комнаты у окна, наблюдая за гостями. Это его лицо выражало вежливое безразличие, однако в глазах мелькали дьяволькие искорки.

– Думаю, именно выбор оружия так затронул чувства почитателей твоего героя, Гренвилл, – сказал Вир. – Я бы не додумался до такого и мог бы предложить несколько вариантов окончания более страшных, но менее позорных для мужчины, чем быть проткнутым ложкой.

Лидия ответила на этот сомнительный комплимент грациозным кивком.

– Но самое важное то, – продолжил Вир, – что тебе удалось сделать нечто необычное, вызвать реальный скандал. Образы, придуманные автором, отделились от него, начали жить собственной жизнью и оказались способными вызвать протест против своего создателя. Их почитатели ощутили некое сиротство, оставшись без любимых героев и их приключений. На вашем месте, – обратился Вир к Макгоуэну, – я бы начал выпускать это произведение отдельными книгами, по нескольку глав в каждой, причем в двух видах изданий: одно – дешевое, доступное всем желающим, второе – на хорошей бумаге, в кожаном переплете, в общем, подарочное, которое не стыдно будет приобрести представителям знати. Таким образом, нынешнее возбуждение может принести неплохой доход. Только надо не упустить момент. Куй железо, пока горячо.

Лидия с трудом скрыла свое удивление. Уж от кого, а от Эйнсвуда она никак не ожидала такого проявления заботы о Макгоуэне и уж тем более такого коммерческого подхода к ее «писанине». Впрочем, он любит скандалы и интриги.

– Я думала о чем-то подобном, – сказала Лидия. – Однако до выпуска отдельных томов и издания в двух видах не додумалась. Это блестящая идея. Но в первую очередь следует позаботиться о том, чтобы наши читатели не потеряли интерес к следующим главам, коль скоро их любимый герой бредет по дороге в ад. Завтра утром ты должен разместить объявление, – обратилась она к Макгоуэну. – В следующую среду, мол, выйдет специальный выпуск «Аргуса», куда войдут четыре заключительные главы «Фиванской розы». Если Парвис начнет канючить, что не успеет подготовить иллюстрации, найми кого-нибудь еще.

Две очередные главы Макгоуэн уже получил. Лидия послала Тамсин за двумя заключительными, которые были заперты в ее письменном столе. Взяв их, редактор покинул дом Эйнсвудов. Пребывал Макгоуэн при этом еще в более возбужденном состоянии, окрыленный надеждами на сверхприбыль.

Затем Вир выпроводил из комнаты остальных и подошел к кровати.

Он поправил подушку, на которой лежала Лидия, и плотнее укрыл ее пледом, затем пододвинул оттоманку и сел на нее рядом с женой. Опустив локти ей на колени, а подбородок – на составленную из ладоней чашу, он укоризненно посмотрел ей в глаза.

– Ты, оказывается, очень вредная, – сказал Вир.

– Только потому, что ты заслужил это, – парировала Лидия.

– Но так нечестно!

Лидия придала своему лицу совершенно невинное выражение.

– О чем ты?

– Я не знаю точно, что ты задумала, – ответил Вир, – но я четко вижу: ты собралась всех одурачить. Ведь я знаю тебя лучше других. Никто не может разглядеть сидящего в тебе чертенка, а я могу.

– Полагаю, не столько ты сам, сколько сидящий в тебе чертенок сумел узреть своего собрата.

Губы Вира расплылись в его знаменитой убийственной улыбке.

Солнце за окном лишь в некоторых местах пробивалось сквозь обложившие небо тяжелые серые тучи. Однако там, где лежала Лидия, было светло, и солнечные зайчики весело бегали по потолку и кровати. Свет и тепло мешали думать о чем-то серьезном, превращая мысли в сладкий тягучий сироп.

– Не пойдет! – заявила она, наслаждаясь блаженным состоянием и не сдерживая глуповатой ответной улыбки. – Я не раскрою тебе окончание истории Миранды. Твои штучки возбуждают во мне тягу к тебе, это правда. Но не более того.

Вир медленно обвел ее взглядом от короны золотистых волос до пальцев ног.

– О, если бы я мог заставить тебя задохнуться от вожделения, ты бы мне все выложила, – проворчал он. – Но к сожалению, это нарушило бы распоряжения доктора.

– Доктор сказал, чтобы я избегала физических нагрузок и не тревожила рану, – напомнила Лидия, искоса взглянув на мужа. – Прояви свою изобретательность.

Вир поднялся с оттоманки и направился к выходу.

– Кажется, у тебя ее нет, – сказала она вслед.

– Не торопись с выводами, – ответил он, не оборачиваясь. – Я отошел только для того, чтобы обезопасить нас от вторжения посторонних.

Предосторожность оказалась отнюдь не лишней. Не успел Вир после короткой прелюдии приступить к освобождению Лидии от одежды, как угроза вторжения возникла. Источником ее оказались Элизабет и Эмили, которые, как выяснилось, имели очень слабое представление о том, чем могут заниматься оставшиеся наедине супруги. В самый ответственный момент, когда Вир уже практически начал интимный допрос жены относительно судьбы Миранды, они со всей силы забарабанили в дверь.

– Уходите прочь! – крикнул Вир.

– Что вы там делаете? – раздалось в ответ. – С тетей Лидией все в порядке?

– Гав! – добавила к этому Сьюзен.

В голосах девушек Вир уловил панические нотки, напомнившие ему их испуганные крики возле комнаты, где лежал их смертельно больной брат.

Он подошел к двери и, убрав подпиравший ручку стул, открыл ее. К нему обратились два худеньких встревоженных личика.

– Я просто бил мою жену, – сказал Вир. – По-дружески.

Взгляды двух пар зеленых, как море, испуганных глаз устремились на величественно полулежавшую на кровати Лидию, Она приветливо улыбнулась.

– Как вы могли… – начала Эмили. – Ой! – вскрикнула она, получив от сестры удар локтем под ребра.

– Он имел в виду это, сама знаешь что, – прошептала, склонившись к ней, Элизабет.

– О!

Сьюзен подозрительно обнюхала Вира, затем отправилась к хозяйке. Тщательно обнюхав ее ноги, она вдруг отвернулась, проворчала что-то себе под нос и хлопнулась на пол у ножки дивана.

Ободренные ее примером девушки также подошли к герцогине и присели на ковер рядом с собакой.

– Простите нас, – сказала Элизабет. – Мы впервые оказались в такой ситуации. Тетя Доротея и дядя Джон никогда не запирались в гардеробной для… для этого.

– И в других комнатах тоже, – добавила Эмили. – По крайней мере, я этого никогда за ними не замечала.

– Если не считать спальни, – сказала Элизабет. – Там они это иногда делают. У них же девять с половиной детей, если считать за половину того, кто скоро должен появиться.

– Да, уж. Думаю, что когда у тебя девять с половиной детей, – сказал, подходя к ним Вир, – спальня остается единственным местом, где можно заняться личными делами… если припереть дверь стулом.

– Вы можете заниматься этим, где вам хочется – великодушно заявила Элизабет, – мы вам больше никогда не помешаем. Мы просто не знали…

– А теперь знаем и будем остерегаться, – поддержала ее Эмили. – Мы будем сидеть в какой-нибудь другой комнате и представлять, как это происходит, – добавила она и захихикала.

– Она еще маленькая, – вмешалась старшая сестра. – Не обращайте на нее внимания.

– Нам так нравится Сьюзен, – сказала Эмили, подвигаясь поближе к Лидии.

Как бы в подтверждение своих слов девочка принялась почесывать собаку за ухом. Сьюзен мгновенно ответила на ласку, положив огромную голову на колени Эмили. Через пару секунд она закрыла глаза и полностью погрузилась в свое собачье блаженство.

– Когда Сьюзен не охотится на негодяев, она очень милая и ласковая, – подключилась к разговору Элизабет. – У нас в Лонглендзе было полдюжины мастифов.

– Я так скучала по ним, – сказала Эмили. – Но мы не могли взять хотя бы одного в Блэкслей. Тетя Доротея говорила, что они очень слюнявые и имеют привычку совать нос куда не положено. Она предпочитала собак, у которых не текут слюни. Они, по ее словам, более отвечают требованиям санитарии.

– Тетя Доротея считает, что и Робин подцепил дифтерию от одной из собак, – сообщила Элизабет. – Мальчики перед этим ходили ловить кроликов, и собаки, конечно, сопровождали их. Какие именно, никто не знает, но все помнят, что Рольф, он тогда еще был щенком, вернулся весь перемазанный в навозе и от него ужасно пахло. Тогда дифтерией заболели также две женщины в деревне, но они не могли общаться с нашими собаками.

– И ни один из мальчиков, которые были с Робином, не заболел, – добавила Эмили. – Так что собаки здесь ни при чем.

– Никто точно не знает, как распространяется болезнь, – сказала Лидия. – Совершенно непонятно, почему в одном случае одна и та же болезнь поражает целый город, а в другом заражаются всего несколько человек. И когда человек заболевает, никто не может предсказать, идет ли речь о случае средней тяжести или неизбежен смертельный исход. Все это ужасно несправедливо, – мягко добавила она.

– По крайней мере, Робин ушел быстро, не мучаясь, – сказала Элизабет. – Все закончилось в течение двух дней. И он почти все время был без сознания. Сиделка сказала, что ему не было больно, потому что Робин вообще ничего не чувствовал. Он был настолько слаб, что даже не мог ощутить испуг.

Вир отвернулся и подошел к окну. Солнце уже практически закатилось, и его последние сполохи были единственным, что он смог разглядеть сквозь темные сгустки тумана.

– Я точно знаю, что ему не было страшно в самом конце, – услышал он за спиной девичий голос. – Потому что дядя Вир был с ним.

– Все были напуганы, – сказала Эмили. – Доктор сказал тете Доротее, чтобы она держалась подальше от Робина, поскольку сама может заболеть. А в этом случае, даже если тетя Доротея сама выздоровеет, может заразиться и умереть малыш, которого она тогда кормила. И дяде доктор не велел входить к Робину. А нам они сами не разрешили…

– Они хотели защитить вас от болезни точно так же, как своих детей, – попыталась успокоить ее Лидия.

– Я знаю, но нам было ужасно тяжело, – ответила Элизабет.

– Но потом приехал дядя Вир, – вмешалась младшая сестра, – и он ничего не побоялся. Никто не смог его удержать, как ни пытались. Дядя Вир вошел в комнату и остался с Робином, так же как раньше с папой. Он все время держал папину руку. Не отходил от него ни на минуту. И от Робина тоже.

– Дядя Вир сам не расскажет вам об этом, – сказала Элизабет. – Он притворяется, что не слышит. Он и раньше так делал, когда мы пытались поблагодарить его.

– Я слышу вас, – вмешался Вир, с трудом выталкивая слова через пересохшее горло. Он повернулся к ним лицом и увидел три пары глаз, глядящих на него с осуждением и восторгом одновременно. – Вам не о чем было беспокоиться, черт побери. Я любил этого парня. Что я еще мог сделать, когда он умирал, кроме как оставаться у его постели? Что мне было терять? – Вир прошел вперед и склонился к девушкам, вглядываясь в их юные лица. – С какой стати вы сделали из меня героя? Это просто досадное недоразумение, вот это что. Кого вам следовало оценить по заслугам, так это Гренвилл, – добавил он после небольшой паузу, кивая в сторону Лидии. – Вот кто настоящая героиня. Она бросилась вас спасать, совершенно вас не зная и имея все, что нужно человеку для счастливой жизни. По сути, Гренвилл рисковала жизнью только из-за того, что ее угораздило выйти замуж за меня. А когда она спасла ваши дурацкие ничего не значащие жизни, вы, вместо того чтобы благодарить ее и обещать, что отныне будете хорошими девочками, болтаете о моих поступках столетней давности.

Эта гневная отповедь мгновенно вызвала ожидаемую реакцию. Элизабет и Эмили принялись вытирать закапавшие из глаз слезы, на их лицах появилось выражение раскаяния, и они наклонились к Лидия, лепеча слова благодарности и обещая хорошо вести себя в будущем.

– Никогда не занимайтесь такой ерундой, – твердо сказала Лидия. – Изображать мисс Невинность перед лордом и леди Марсами, может, и имеет смысл, но меня вы этим не одурачите. – Ангельское выражение на лицах Элизабет и Эмили, по мере того как говорила Лидия, сменялось настороженностью. – Порядочные девушки не суют свои носы в чужую переписку и не читают того, что не предназначено для их глаз. Вы же вели себя нечестно и поэтому решились на более серьезный проступок. Послушные молодые леди ни за что не придумали бы, как обмануть бдительность домочадцев и бежать из дома, да еще ночью, да еще так, чтобы побег обнаружили не сразу, а их самих не могли найти более недели. Честно сказать, меня восхищает ваша изобретательность, и я понимаю ваше безрассудное желание, вызванное слепым почитанием вашего порочного дяди. – В глазах девушек сверкнула надежда. – Но мне также очевидно, что присматривали за вами последние два года из рук вон плохо. Можете мне поверить, с таким положением дел отныне покончено.

Суровый тон Лидии даже Сьюзен заставил сидеть неподвижно и внимательно слушать. Надежда исчезла с ангельски невинных лиц девушек. Их наполненные мольбой о прощении глаза обратились к Виру.

– Мы не думали, что это может быть связано с такими неприятностями, – повинилась Элизабет.

– Мы только хотели быть с тобой, – добавила Эмили.

– Понимаю. Но мы теперь живем вместе, я и Гренвилл, – заметил Вир, – и думаем одинаково. Хотя в житейских делах ее ум главный, потому что я мужчина и плохо в этом разбираюсь.

Подопечные обменялись встревоженными взглядами.

– Это не меняет дела, – сказала после паузы Эмили. – Мы хотим жить с вами, и то, что тетя Лидия так строга, нас не огорчает. По крайней мере, она не пугливая и не нудная.

– К тому же она может научить нас драться, – поддержала ее сияющая Эмили.

– Ну уж этого она, скорее всего, делать не станет, – заверил Вир.

– А как насчет сигар? Может ли она научить курить их так, чтобы потом не чувствовать себя плохо? – поинтересовалась Элизабет.

– Это вообще абсолютно исключено, – заявил Вир непреклонно. – Мне известно крайне мало более отвратительных зрелищ, чем курящая женщина.

– Почему же тогда ты дал ей одну из своих сигар? – спросила невинным тоном Элизабет.

– Потому… Потому что она не такая, как другие женщины. Она ненормальная. И… – Вир немного удивленно посмотрел на девушку, – и мне хотелось бы знать, откуда вам об этом известно.

– Из «Сплетника», – чистосердечно призналась Эмили.

– Бульварная газетенка, – объяснила Лидия вопросительно взглянувшему на нее Виру. – Ты не сходил с ее страниц. Но надо признать, на нее работают отличные репортеры. И информация в ней достаточно правдивая. Я сама ею пользовалась время от времени. – Она внимательно посмотрела на девушек. – Я не верю в пользу ограждения молодых женщин от реалий окружающего мира. То, что я читаю, могут читать и они. Но делать это надо вместе с другими членами семьи, обсуждая прочитанное. Что касается умения драться…

– Гренвилл, черт тебя подери!

– Я считаю, что молодые леди должны иметь хотя бы элементарные навыки самообороны, – продолжила Лидия, не обращая внимания на мужа. – Пока их сопровождают, эти знания им не потребуются. И лучшее, бы, чтобы так всегда и было. Но мир непредсказуем, и в жизни всякое случается.

Элизабет и Эмили буквально подпрыгнули от радости, бросились к герцогине, обняли ее и принялись целовать.

Вир с удовольствием наблюдал, каким теплым светом засияли глаза Лидии. Она знала, что с этими девушками будет еще немало хлопот, но это только усиливало ощущение счастья, которое она сейчас испытывала.

Смерть поступила с ней нечестно, лишив любви сестры и матери, но ее сердце не ожесточилось, а осталось открытым. Ее семьей стали нуждающиеся в ней женщины, молодые и пожилые. Лидия примет в свою семью Элизабет и Эмили и будет безмерно любить их, так же как любит его.

У него этой мудрости не было. Теряя тех, кого любил, Вир стремился держаться подальше от живых, от тех, кого он мог бы полюбить. Более того, он злился на тех, кто ушел. Именно так. Вир понял это недавно, после кошмарного сна, в котором он бежал к Робину. В глубине его сознания жила мысль: этот мальчик предал его и Чарльз тоже предал. Поэтому столь болезненна была память о них.

Но помимо этой похожей на бред сумасшедшего злости на ушедших была и другая еще более обидная причина. Вир понял, что он трус. В отличие от своей жены, Вир боялся рискнуть еще раз, боялся полюбить.

Это чувство могло настигнуть его только неожиданно, застигнув врасплох. Так, как снова и снова происходило во время их встреч с Лидией.

Нечестно, окольными путями, без соблюдения спортивных правил. Вот как накрыла его любовь.

И Вир был ужасно рад этому, черт побери!

Вир придал лицу обиженный вид и подошел ближе к кровати.

– Похоже на то, Гренвилл, что все симпатии достались тебе. А как же я? – жалобно произнес он. – Мне хоть чуть-чуть перепадет?

– Иди к нам, – позвала Лидия. – Мы всем с тобой поделимся.

Глава 19

В среду следующей недели читатели нашли на страницах «Аргуса» Диабло, все еще истекающего кровью от нанесенной Мирандой раны.

Его слуга Пабло, увидевший это, бросился к хозяину, но поскользнулся в луже крови, упал прямо на тело и разразился рыданьями.

«У-ух… Убирайся прочь, ты, вонючка!»

Эти слова, к ужасу и восторгу Пабло, произнес умирающий.

Оказалось, что ужасный запах, исходящий от слуги, подействовал, как лучшая нюхательная соль, выведя хозяина из забытья. А скоро выяснилось, что злополучная ложка прошла чуть-чуть ниже сердца. В результате хоть кровь из Диабло и брызнула, как из резаной свиньи, но ранение оказалось несмертельным. К тому же и крови, как выяснилось, он потерял не так много. Капли, звук падения которых он слышал, сочились не из него, а из бутылки вина, которую, убегая, опрокинула Миранда.

Если бы, вонзая в Диабло ложку, она не ударила его коленом в пах, он бы не потерял равновесия и успел бы схватить ее. Однако Диабло упал и на какое-то время потерял сознание. При падении он ухитрился выбить челюсть, в левом боку кровоточила рана, имелись повреждения и в нижней части тела. Но Диабло был жив. И он был взбешен до беспамятства.

Лондонцы возрадовались и с жадностью продолжили чтение, а дойдя до конца, единодушно издали вздох облегчения.

Орландо подтвердил, что именно он является главным злодеем. Диабло, как и положено главному герою, спас Миранду, вернувшую себе «Фиванскую розу», и убил негодяя. И всем было ясно, что герой и героиня будут жить долго и счастливо…

В доме Эйнсвудов заключительные главы романа читали в библиотеке вслух.

С помощью своего кузена маркиза Дейна ее светлость исполняла обязанности хозяйки литературного салона, на котором присутствовали ее муж, жена и сын Дейна, Элизабет, Эмили, Берти и Джейнес. Кроме того, чтение слушали те слуги, которым посчастливилось занять места у дверей комнаты.

Приехавший в Лондон Дейн добрался до дома Эйнсвудов как раз в тот момент, когда туда вносили безжизненное тело его кузины. Пока доктор колдовал над Лидией, он стоял рядом с Эйнсвудом в углу спальни, удерживая его от лишних движений. Когда доктор закончил, Дейн выскользнул вслед за ним, оставив друга ссориться с женой.

Вечер того дня он провел со своей супругой, которая вопреки его распоряжениям уехала из Афкорта и со способной убить ее скоростью примчалась в их лондонский дом. С собой она привезла и его незаконнорожденного сына Доминика, потому что, как сказала Джессика, он очень беспокоился о папе и истошно завопил на весь дом, когда она собралась ехать без него.

Однако сейчас Доминик вел себя просто прекрасно. Он молча сидел на ковре между Эмили и Элизабет и сосредоточенно слушал. Даже во время получасового перерыва, устроенного перед прочтением двух последних глав, Доминик спокойно играл с Сьюзен и благосклонно позволял Эмили и Элизабет набивать себя сластями в явно превышающем оптимальные потребности количестве.

Вир не смог бы точно сказать, действительно ли ребенок так заинтересовался содержанием романа или его завораживает сам процесс чтения. Доминик боготворил отца и вполне мог считать естественным, что все обязаны сидеть тихо и внимательно слушать, когда читает Дейн. Но если бы причина была только в этом, то резонно было бы предположить, что, когда его обожаемого папу сменит кто-то другой, Доминик позволит себе расслабиться.

Сменила Дейна, естественно, Гренвилл. Впрочем в данном случае речь шла не просто о чтении. Лидия представляла действующих лиц романа персонально, читая реплики каждого из них особым голосом, в особой манере и даже каждый раз по-особому двигаясь. Короче говоря, она исполняла роли каждого, вживаясь в образы, хотя твердо обещала Виру, что не поднимется с дивана.

Доминик на протяжении всего чтения следил за Лидией как завороженный и в числе первых захлопал в ладоши, когда она дочитала до конца. Когда же аплодисменты переросли в овации, он начал даже подпрыгивать от избытка чувств.

Гренвилл поблагодарила слушателей глубоким плавным поклоном. Поклон был точно таким же, каким она удостоила герцога Эйнсвуда после своего представления в «Голубой сове». Но только сейчас, после того как она сняла воображаемую шляпу, Вир понял, почему этот поклон врезался в память и периодически беспокоил его, напоминая о чем-то неуловимом. Теперь он вспомнил. Он видел это театральное движение раньше, задолго до того, как хлопал глазами, глядя на то, как его копирует Гренвилл. Первый раз Вир увидел этот поклон, когда учился в Итоне.

Он повернулся к Дейну, который тоже смотрел на кузину с явным удивлением.

– Знакомый жест, не так ли? – спросил Вир.

– Ты говорил, что Лидия обладает поразительной способностью копировать чужие движения, – сказал Дейн. – Но я не могу понять, когда она могла видеть, как я делаю это.

– Что делаешь? – поинтересовалась, наконец, вернувшаяся на свой диван Лидия.

Вир, нахмурившись, проследил за тем, как она уселась и укуталась в плед, и только потом ответил.

– Поклон, – сказал он. – Этот театральный поклон.

– Мой отец был актером, – сказала она.

– Отец Дейна актером не был, – заметил Вир, – однако парень кланялся точно так же, еще тогда, когда ему было десять лет. Первый раз я увидел это после того как он одержал победу в битве с Уорделлом, парнем, который был на два года старше его и в два раза больше по размерам. Это было еще в Итоне.

– А я впервые увидела такой поклон во дворе гостиницы в Эймсбери, после того как Дейн и Эйнсвуд поколотили друг друга. Улавливаете разницу? У Дейна есть актерская жилка. Баллистеры всегда любили устраивать представления. Мне представляется, что им присущ хороший вкус к драмам с несколькими центральными героями и они и в жизни их разыгрывают, не стесняясь, правда, менять содержание на свой лад.

– Известно, что первый граф Блэкмур развлекал короля пародиями на других придворных, – сказал Дейн, повернувшись к Лидии. – Дедушка твоей матери и его брат были большими любителями театра в молодости, ну и актрис конечно. До того как маркизом стал мой отец, в Афкорт часто приглашали актерские труппы, и они подолгу там гостили.

– Получается, Гренвилл, что свой талант ты унаследовала не от кого-нибудь, а исключительно от Баллистеров, – глубокомысленно заявил Вир. – От этих предков тебе достались красота, ум и добродетель.

– Только не добродетель, – возразил Дейн. – Это свойство человеческой души не относится к сильным чертам нашего рода. Среди нас встречаются лицемеры, носящие маску добродетели, как мой отец, например, или дед Лидии, но не более того. К тому же в каждом поколении Баллистеров непременно воспроизводится хотя бы один настоящий дьявол.

К этому моменту дьяволенок, которого произвел сам Дейн, начал проявлять признаки нетерпимости к слишком спокойной обстановке, и Элизабет и Эмили позвали его поиграть с ними и Сьюзен в саду. Тамсин пошла туда же, чтобы присмотреть за ними, а как только ушла она, подышать свежим воздухом захотелось и Берти.

– Я поражен, – сказал Дейн, когда более молодая часть компании покинула библиотеку. – Никогда еще не видел, чтобы мой бастард вел себя смирно на протяжении столь долгого времени.

– Он попал под очарование нашей мастерицы рассказывать истории, – пояснил Вир. – Не существует ни мужчины, ни женщины, ни ребенка, способного противостоять ее обаянию.

– Тебе действительно достался божественный дар, кузина, – обратился Дейн к Лидии. – Я не слышал, чтобы кто-то из представителей нашей семьи обладал подобными способностями. В нашем архиве имеется несколько прекрасно написанных писем и отличных политических речей, но что касается художественных опусов, то все они никуда не годятся. Я не видел написанных кем-то из Баллистеров историй, которые были бы так тонко и интересно закручены.

– А моя жена считает свой талант пустяковым, – сказал Вир. – «Фиванская роза», по ее мнению, не более чем сентиментальная жвачка. Причем это самый мягкий эпитет. Не проболтайся Макгоуэн, она бы ни за что не признала свое авторство.

– Роман не несет никакой полезной нагрузки, – вмешалась Лидия. – Просто развлекательное чтение. Мораль примитивна. Хороший конец и все счастливы, плохой никому не нужен. Сюжет не имеет никакого отношения к реальной жизни.

– Наша жизнь вполне реальна, хочешь ты того или нет, – сказал Вир. – И ты прекрасно знаешь, что живем мы гораздо лучше, чем подавляющее большинство людей. Несколько часов отдыха от повседневных забот уже неплохой подарок.

– Я так не думаю, – возразила Лидия. – Мне все больше кажется, что писать такие вещи с социальной точки зрения безответственно. Из-за таких дрянных историй в головах девушек может появиться желание поискать что-то более интересное, чем то, что они могут получить дома. Они начинают воображать, что могут справиться с любым злодеем с помощью заточенной ложки. Они…

– Ты пытаешься мне рассказать, что представительницы твоего пола настолько слабоумны, что не могут отличить реальный факт от вымысла, – перебил ее Вир. – Девушка, которая глупа настолько, чтобы искать случая самой применить трюки Миранды, либо бесшабашна от природы, либо начисто лишена здравого смысла. И в том и в другом случае она и без твоей подсказки непременно совершит какую-нибудь глупость. Мои подопечные тому наглядный пример.

– Наоборот. Твои подопечные подтверждают мою точку зрения.

– Ты назвала их противными девчонками еще до того, как увидела их, вспомни, – сказал Вир, повысив голос. – Они – Мэллори, Лидия, в этом все дело. Мэллори куролесят с рождения. Ты не исправишь Лиззи и Эм, если прекратишь писать чудесные истории, которые ты называешь романтической ахинеей и ерундой. Ты талантливая писательница, умеющая найти общий язык с читателями обоих полов, любого возраста и происхождения. И я не позволю тебе закопать твой талант. Как только выздоровеешь, сразу начнешь новый роман, черт тебя побери. Иначе я закрою тебя здесь на замок и силой заставлю сделать это.

Какое-то время Лидия смотрела на него, удивленно моргая глазами.

– Что ты так разошелся, парень? – вымолвила она наконец. – Я даже не подозревала, что тебя это так сильно волнует.

– Волнует. – Вир встал со стула, подошел к камину и вернулся назад. – Я не выучил бы грамоту, попадись мне такая романтическая ахинея, сентиментальная жвачка и неправдоподобные легенды. Я начал знакомство с литературой с «Тысячи и одной ночи» и «Сказаний о Женю». Мой отец познакомил меня с ними, и мне ужасно захотелось заполучить другие книги. И я читал и читал, даже книжки без картинок.

– А мне мама давала книги с интересными историями, – сказал Дейн, необычно тихим для него голосом. – Их чтение вспоминается в числе самых счастливых моментов моей жизни.

– Теперь мы их читаем Доминику, – сказала леди Дейн.

– Ты видела, как этот паренек слушал? – спросил Вир. – Когда ты читала, для него ничего не существовало в этом мире, кроме твоей истории. Он ни единого звука не проронил за целых полчаса. Так же было и с Робином, когда я ему читал. Ему бы понравилась твоя история, Гренвилл.

Все вдруг замолчали, и в комнате повисла напряженная тишина.

Нарушил ее четкий голос Лидии.

– Значит, следующую книгу я напишу для него, – произнесла Лидия. – И она будет в десять раз лучше, чем «Тысяча и одна ночь».

– Как минимум в десять раз, – мягко сказал Дейн. – Ведь ее будет писать представительница семейства Баллистеров.

Вир не знал, чем его так привлекли эти фразы, но они снова и снова всплывали в памяти в этом сне.

«…дедушка и его брат были большими любителями театра… и актрис».

«…добродетель… не относится к сильным чертам нашего рода… в каждом поколении дьявол».

«…будет писать представительница семейства Баллистеров».

Снился герцогу Эйнсвуду этой ночью Карл II. Гренвилл развлекала его величество, представляя перед ним третьего маркиза Дейна. Сам маркиз стоял среди придворных рядом с опирающейся на его руку актрисой Нелл Гвин[13], и из одежды на нем была только украшенная перьями шляпа.

Проснулся Вир, когда едва начало светать. Лежащая рядом жена ровно дышала во сне. Он встал с кровати, стараясь не шуметь, обошел вокруг, взял дневник ее матери и подошел к окну, где было достаточно светло, чтобы читать.

Чтение не заняло много времени, и, перевернув вскоре последнюю станицу, он вновь, как и в первый раз, когда познакомился с содержанием дневника, ощутил смутное чувство неудовлетворенности.

Большие временны́е провалы между записями… Ощущение недосказанности… Не позволяющая жаловаться гордость. Самое большее, что она позволила себе в первой части, это презрительное описание мужа и почти нескрываемая горечь, которая явно ощущается в словах, обращенных к отцу.

«…память не подчиняется ничьей воле, даже воле Баллистера. Она долго хранит имя и образ человека и после его смерти».

Интересно, чьи имена и образы хранила ее память?

«Послушные молодые леди ни за что не придумали бы, как обмануть бдительность домочадцев и бежать из дома». Так сказала Гренвилл.

Энн Баллистер защищали и оберегали в ее родном доме. Как в таких условиях вообще могли пересечься жизненные пути ее и третьеразрядного актеришки? Как он ухитрился встретиться с ней, соблазнить ее и уговорить бежать с ним в Шотландию? Ее отец был «лицемером, притворяющимся добродетельным человеком», как охарактеризовал его Дейн. Он сказал, что актерские труппы не приглашались в Афкор, когда маркизом стал его отец. Но это не значит, что актеров в свой дом не приглашал отец Энн.

Сейчас, зная окончание «Фиванской розы», Вир точно мог сказать, что разгадал взаимосвязи событий, которые Гренвилл с большим умением разбросала по всему сюжету. Увлеченные приключениями героев читатели следили и за тем, как одно их действие порождает другое, а затем следующее. Некоторым исключением было открывшееся только в самом конце вероломство Орландо. Его признаки тоже можно было уловить в предыдущих главах романа, но Гренвилл тщательно спрятала их за хитросплетениями сюжета.

Причины и взаимосвязи многих событий, описанных в небольшом дневнике, были от него по-прежнему скрыты. А коль скоро эти взаимосвязи имелись, в чем Вир не сомневался, получалось, что ключ к их пониманию был очень хитро спрятан.

Он положил дневник на прикроватный столик, с которого он ее взял, и пошел в свою гардеробную.

По словам Вельзевула, представленные в названии юридической конторы господа Картон, Брейз и Картон давно выжили из ума и ни в чем не разбирались, поэтому он и старался обходиться без их услуг с тех пор, как вступил в наследство. Видимо, Вельз, вопреки своему обыкновению, в данном случае не очень переборщил с оценкой, поскольку за девять лет, прошедших с того момента, когда Вир побывал с ним здесь, в конторе ничего не изменилось, в том числе и толщина слоя лежащей повсюду пыли.

Мистера Картона-старшего в офисе не было, потому что, как сообщил Виру клерк, он давно спятил. Мистер Картон-младший поехал в суд лорда-канцлера и сам, по словам того же клерка, был на пути к помешательству. Мистер Брейз сейчас свободен, но наверняка пьян, поскольку это его обычное состояние в такое время суток.

– Таково печальное состояние дел, но что есть, то есть, ваша светлость. В данный момент в этом месте вы можете располагать только мной. Но я готов сделать для вас все, что могу.

Клерк, которого звали Мигс, выглядел почти мальчиком. Он был долговязым, длинноногим и худым. Верхнюю губу его украшала тоненькая ниточка усов, а щеки и лоб – множество веснушек.

– Но если вы сделаете что-то для меня без одобрения начальства, то можете потерять это место, – сказал Вир.

– Ничего подобного, – не задумавшись ни на секунду, ответил Мигс. – Без меня они ничего не смогут сделать. Они сами даже не могут найти то, что им нужно. А когда я им нахожу, то не могут понять, что это такое, пока я им не объясню. Если я уйду, они потеряют последних клиентов. Их не так много, и большинство нашел для них я.

– Вир объяснил, что он ищет.

– Я посмотрю, – ответил Мигс.

Он ушел в расположенную позади приемной комнату и пробыл там не менее получаса.

– Не смог найти никаких записей, сэр, – сказала он, вернувшись. – Но это ничего не значит. Старик предпочитал все хранить в своей голове. Поэтому и свихнулся. Придется мне покопаться в катакомбах, сэр. Но это может занять несколько дней.

Вир решил идти с ним и, как скоро выяснилось, поступил правильно. Катакомбами оказалось нечто среднее между расположенным в подвале чуланом и архивом «Картон, Брейз и Картон», где хранилось множество заполненных документами ящиков. Громоздящиеся до самого потолка ящики были поставлены один на другой без какой бы то ни было системы или логики.

Мигс и Вир провозились там целый день, сделав лишь два коротких перерыва в полдень и ближе к вечеру, чтобы подкрепиться элем с пирогами.

Вир бросал клерку ящик, а тот быстро просматривал его содержимое. Снова и снова, час за часом, на сыром полу, не обращая внимания на разнообразных насекомых, крыс и мышей, выскакивающих из щелей между ящиками и шмыгающих вокруг, в поисках убежища.

Было уже больше семи вечера, когда утомленный Вир, еле волоча ноги, поднялся по ступенькам к двери подвала и вышел на улицу. Сделавшийся от пыли серым платок сырой тряпкой свисал с его шеи. Сюртук был покрыт паутиной, грязью и крошками какого-то мусора. Струйки пота стекали по перемазанному лицу, создавая на нем замысловатый узор. Руки были совершенно черными.

Но зато в этих грязных руках Вир нес плоды своих мучительных поисков. Подходя к дому, он весело насвистывал.

Чтобы о нем не волновались, он перед уходом строго приказал всем присматривать за Лидией. Сама она незадолго до этого сказала, что собирается немного подремать перед обедом.

С собой в спальню Лидия взяла целую кипу книг и дремать на самом деле не собиралась. Однако слабость взяла верх, и, читая, она не заметила, как уснула.

Разбудил ее раздавшийся у окна шум. Подняв голову, Лидия увидела влезавшего в комнату мужа. Спрашивать, почему он не вошел, как все нормальные люди через дверь, она не стала. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, почему он отказался от общепринятого способа войти в дом.

Утром Вир сказал ей, что собирается встретиться с мистером Херриардом, чтобы обсудить часть брачного договора, касающуюся передачи ей имущества, и это может занять несколько часов. Эта встреча должна была состояться уже давно, но откладывалась из-за поисков подопечных его светлости. Об этом вчера перед отъездом напомнил своему другу Дейн.

– Как я понимаю, одно из условий договора обязывало тебя обследовать печную трубу мистера Херриарда? – спросила Лидия, оглядывая с головы до ног человеческую фигуру шести с четвертью футов высотой, весьма напоминающую огородное пугало.

– М-м, не совсем так, – пробормотал Эйнсвуд, глядя на небольшой ящик, который держал в руках.

– Ты упал в сточную канаву?

– Нет. М-м… – Вир нахмурился. – Мне надо почиститься.

– Я позову Джейнеса, – сказала Лидия, протягивая руку к звонку.

Вир протестующе замотал головой.

Лидия встала с кровати.

– Вир, что с тобой? – мягко спросила она. – Тебя ударили по голове?

– Нет. Позволь мне хотя бы умыться. Ванну я могу принять позже. – Он быстро прошел в гардеробную, не выпуская из рук свой трофей.

Лидия, полагавшая, что в ящике находится брачный договор, начала подозревать, что в этом документе имеется что-то, что ей не понравится. Однако она сдержала любопытство и стала терпеливо ждать, расхаживая по спальне.

Ждать пришлось недолго. Вир вернулся через несколько минут. Из одежды на нем был только халат, зато свой ящик он по-прежнему не выпускал из рук. Вир подвинул стул поближе к камину и указал на него Лидии. Она села.

Он устроился на ковре возле ее ног, открыл ящик, извлек из него какой-то овальный предмет и положил на ее колени.

Это был миниатюрный портрет светловолосого голубоглазого молодого человека с легкой улыбкой на устах. На какой-то миг Лидии показалось, что она смотрится в зеркало.

– Он похож… По внешности он будто мой брат, – сказала она, слыша, как непривычно тонко звучит ее голос. Сердце в груди колотилось, будто большой колокол.

– Его зовут Эдвард Грей, – спокойно сказала Эйнсвуд. – Он был весьма многообещающим актером и драматургом. Его мать – очень известная актриса Серафина Грей, а отец – Ричард Баллистер, двоюродный дедушка твоей матери. Эдвард Грей был тем дьяволом, которого Ричард Баллистер произвел вне брака. Сам Ричард был рожден во втором браке его отца, которому тогда было уже шестьдесят.

Вир достал из ящика лист желтой бумаги. На нем был изображен фрагмент родового древа Баллистеров, именно та ветвь, к которой относилась семья Энн Баллистер. Судя по почерку, которым были выведены имена и даты, Энн изобразила его сама. Заключенный в преклонном возрасте второй брак отца Ричарда объяснял тот странный факт, что этот двоюродный дедушка Энн Баллистер был всего на три года старше ее отца.

Однако взгляд Лидии уже опустился ниже, туда, где было написано ее имя, написано между кружками, обозначающими ее маму и Эдварда Грея.

Она посмотрела на миниатюру, затем на семейное древо, аккуратно нарисованное мамой, потом опять на портрет.

– Это мой папа, – не то спрашивая, не то утверждая, произнесла она мягко.

– Да.

– Не Джон Гренвилл.

– Это совершенно очевидно из того, что оставила твоя мама, – сказал Вир. – Как истинная Баллистер она пыталась сохранить документальные доказательства. Я думаю, она намеревалась вручить их тебе, когда ты станешь достаточно взрослой. Но все пошло не так, и в конце концов Джон Гренвилл продал их третьему маркизу Дейна через его стряпчих. Имеется запись об этой транзакции, датированная августом 1813 года.

– Это объясняет, откуда у Джона Гренвилла появились деньги на переезд в Америку, – сказала Лидия, глядя мужу в глаза. – Ясным становится и многое другое.

Очевидно, было, что и в Шотландию ее мать бежала не с тем человеком, которого Лидия называла своим отцом, а с Эдвардом.

– В ящике имеются его любовные письма, которые он ей писал, – сказал Вир. – Не менее дюжины. У меня не было времени, как следует просмотреть и разобрать содержимое. – Взгляд его зеленых глаз сделался удивительно мягким, а на губах появилась почти мальчишеская смущенная улыбка. – Но и из того, что я успел прочитать, ясно: он обожал твою маму. Он был незаконнорожденным, но это не мешало им искренне любить друг друга, и их ребенок был зачат в любви.

– Я люблю тебя, – сказала Лидия, проглотив подступивший к горлу комок. – Не знаю, как это пришло тебе в голову, что подтолкнуло тебя искать то, что все считали несуществующим, и найти. Но я точно знаю: ты сделал это из любви ко мне, и… И, честно сказать, я очень волновалась за тебя. Я никогда так не переживала за тебя со времени нашей встречи. – Глаза Лидии заполнились слезами. Она не стала пытаться сказать что-то еще, а соскользнула со стула в объятия Вира.

Несмотря на то что Эдвард Грей родился вне брака, он был очень близок к отцу, который позаботился о его воспитании и образовании. Для Баллистеров он был одним из бесчисленных представителей рода, которые неукоснительно приглашались на общесемейные торжества и приемы. На одном из таких собраний Эдвард и познакомился с Энн. Ей его представили, как дальнего родственника.

Затем он приехал навестить ее, когда поссорился с отцом, категорически возражавшим против избрания Эдвардом актерской карьеры. Ссора закончилась изгнанием молодого человека из дома. Разрыв был окончательным. Когда Энн узнала об этом, она решила уехать с ним. Эдвард хотел, чтобы Энн подождала до тех пор, пока он устроится и у него появятся средства, чтобы обеспечить семью. Но Энн отказалась ждать. Она понимала: в сложившихся условиях ее отец ни за что не согласится на их брак и выберет жениха по своему усмотрению. Учитывая характер отца, это было неизбежно и могло произойти очень быстро.

Бежать с Эдвардом в Шотландию решила окончательно и бесповоротно.

Там они заключили гражданский брак. В Шотландии для этого не требовались ни священник, ни церковь, ни венчание, ни согласие родителей. Юридически их брак считался законным, но для родственников это не имело никакого значения.

Баллистеры считали шотландцев почти дикарями, и относились к их «причудливым» законам и традициям примерно так же, как к обычаям папуасов или готтентотов. В их глазах Энн превратилась в шлюху, живущую с любовником-бастардом. В ящике хранились письма от юристов, извещающих ее о том, что родители более не признают ее свой дочерью, что она лишается прав члена семьи и ей под угрозой судебного преследования запрещено выдвигать финансовые или любые иные требования как представительнице семьи, а также настаивать на любых формах общения.

Энн и Эдвард представляли, что будет именно так, когда принимали решение бежать. Они хорошо знали своих родственников и понимали: после побега двери родных домов будут для них навсегда закрыты.

Однако они не могли предвидеть, что через три месяца во время репетиции на Эдварда упадет тяжелый кусок декорации и убьет его. Скопить хоть какую-то сумму, чтобы оставить жене и ребенку, которого она уже носила, он, естественно, не успел.

Через месяц на ней женился Джон Гренвилл. Как Энн подчеркивает в своем дневнике, он клялся в искренней любви. Ей едва исполнилось семнадцать, она ждала ребенка, и рядом не оказалось ни одного человека, к которому можно было бы обратиться. Энн думала, что Джон благородный человек и сможет принять ребенка другого мужчины. Свою ошибку она поняла позже, после неудачной попытки растопить сердце Баллистеров сообщением о рождении дочери и вернуться вместе с малюткой в родовое гнездо.

У Энн не было иного выбора, кроме как остаться с Джоном, особенно сразу после рождения Лидии. Точнее, у нее было два варианта: либо Джон Гренвилл, либо улица, – поскольку по-другому заработать на жизнь Энн не могла. Затем родилась Сара. Энн долго болела после родов и полностью восстановить силы так и не смогла. Если бы не болезнь, она бы ушла от Джона Гренвилла. По крайней мере, Лидия была в этом уверена.

Энн определенно старалась делать так, чтобы он не мог использовать в своих интересах происхождение Лидии. Именно поэтому в дневнике несчастной имеется так мало информации о скандальных обстоятельствах ее жизни с ним по сравнению с настоящей трагедией, которую раскрывают документы, собранные в принесенном Виром ящике. Любой издатель в Лондоне ухватился бы за эти бумаги обеими руками. Нет ничего удивительного, что Картон, Брейз и Картон щедро заплатили за эти материалы. И нет ничего удивительного, что они сохранили их полностью.

Очевидно, содержимое ящика было просмотрено, когда нынешний маркиз Дейн сменил юридическую контору. Дневник вместе с другими записями и документами личного характера, видимо, был передан другим стряпчим, которые тщательно отсортировали эти материалы и те из них, которые представляли наибольший интерес, отослали своему новому клиенту в Афкорт. А поскольку Дейн до весны был скорее жителем Парижа, чем Девоншира, в Афкорте дневник просто положили в шкаф на первую попавшуюся полку, где хранились другие архивные материалы. И это была большая удача, что его нашла леди Дейн.

Значение находки Эйнсвуда, конечно же, было несравнимо выше. Однако он, по своему обыкновению, не соглашался с тем, что сделал что-то экстраординарное, когда рассказывал об открытии Дейну и Джессике.

Вчетвером они собрались следующим утром, когда молодежь ушла посмотреть парад, устраиваемый в честь королевы Португалии.

Дейн, лучше других знающий Баллистеров, не поверил бы тому, о чем рассказал его друг, если бы перед ним на большом столе в библиотеке не лежали найденные документы. Не мог он поверить в то, что докопался до всего этого сам герцог Эйнсвуд.

– С каким дьяволом ты шептался, чтобы понять то, чего все остальные даже вообразить не могли? – обратился Дейн к Виру. – И какой ангел-хранитель пихнул тебя в контору «Картон, Брейз и Картон», а не в какое-нибудь другое место?

– Не кто иной, как ты утверждал, что доверчивость не в натуре Баллистеров, – парировал Вир. – Ты же болтал о способности твоих родственников к подражанию и их слабости к театру. И опять же ты обратил мое внимание на то, что никогда не слышал, чтобы той родинкой, так сказать, священным знаком Баллистеров, могли быть отмечены и женщины вашего семейства. Энн не была настолько доверчива, чтобы написать об этом чуде. Но именно это, учитывая обстоятельства, в которых она оказалась, и было удивительно. Все что осталось мне, это сложить два и два. А поскольку их побег состоялся, когда маркизом был твой отец, я посчитал, что логично начать поиски с архива его стряпчих. Я, безусловно, не рассчитывал найти там все ответы. Я надеялся только обнаружить какую-то подсказку, где их искать. – Вир обвел собравшихся притворно сердитым взглядом. – Теперь надеюсь, мы окончательно разобрались с происхождением Лидии, и она может не беспокоиться о наличии у нее дурной крови Джона Гренвилла. Не кажется ли вам, что пора как следует отметить это? Не знаю, как вы, а я бы с удовольствием выпил.

Утро понедельника застало Берти Трента и его невесту Тамсин в примыкающей к кухне малой столовой дома Эйнсвудов, и они занимались там совсем не тем, чем обычно занимаются влюбленные, улучив минуту уединения.

Берта и Тамсин думали над тем, как избежать войны.

Все остальные находились в библиотеке и спорили о их будущем. В начавшейся сразу после завтрака дискуссии участвовали Дейн и Эйнсвуд со своими супругами, а посильную помощь с большим энтузиазмом пытались оказать Элизабет с Эмили и даже Доминик.

Спорящие никак не могли договориться о том, где должна состояться свадьба: в Лонглендзе, Афкорте или Лондоне. При этом возникал вопрос и о том, будут ли молодые венчаться в церкви или можно провести церемонию бракосочетания в одном из их городских домов. Не менее серьезные разногласия возникли относительно того, кто обеспечит Тамсин приданным, где поселятся новобрачные и кто будет финансировать содержание их обиталища на первом этапе.

Поскольку ключевую роль в споре играли Дейн и Эйнсвуд, то о достижении компромисса не могло идти и речи. Их жены, если бы им не мешали, наверное, нашли взаимоприемлемое решение, но мужчины не могли доверить им столь серьезное дело именно потому, что это бы и стало компромиссом.

Тамсин была растеряна и ужасно расстроена. Она не хотела, чтобы кто-либо давал за ней приданное, но не хотела и огорчать благодетелей. Берти был расстроен из-за того, что была расстроена Тасмин, к тому же имелся и собственный повод для огорчения. Он не мог высказать своего мнения о их с Тамсин будущем, поскольку любое произнесенное им слово мгновенно превратило бы его в еще одну сторону противостояния.

– Если они и дальше будут обсуждать в том же духе, – сказал Берти, – то не смогут найти решение и до Судного дня. А между тем моя бабушка и Абонвиль возвращаются из Франции и предлагают нам пожить там.

– Я понимаю, что это звучит крайне неблагодарно, – повысила голос Тамсин, – но меня все больше тянет совершить побег в Шотландию.

– Нам незачем бежать туда, – тихо произнес Берти. – Когда гуляешь по Лондону, то каждые десять минут наталкиваешься на церкви. А где церковь, там и священник.

Тамсин подняла на него огромные карие глаза.

– А им мы скажем, что пойдем немного прогуляться, – понимающе сказала она.

– Лицензия со мной, – похлопал себя по груди Берти.

Брачную лицензию вручил ему несколько дней назад Дейн, и с тех пор Берти с ней не расставался. Убедившись, что важные документы имеют тенденцию оказываться совсем не там, где следует, и пропадать на целые десятилетия, как это случается в некоторых семьях, он счел за лучшее хранить пропуск к счастью с Тамсин при себе.

– Я схожу за шляпкой, – предупредила она.

Вернулась Тасман почти мгновенно, а еще через несколько минут они были на Пиккадилли, неподалеку от собора Святого Джеймса. Чтобы оказаться внутри него, им осталось только пересечь улицу и пройти несколько шагов по Йорк-стрит, в конце которой возвышался собор.

Когда Берти и Тамсин вступили на Йорк-стрит, одновременно с ними туда же свернул подошедший с другой стороны площади хорошо одетый мужчина средних лет, в очках. Увидев их, он остановился. Тамсин тоже.

– Папа! – закричала она.

– Там! – Мужчина повернулся, раскрывая объятия.

Тамсин оставила Берти и бросилась к отцу.

– Вот это да! – воскликнул Берти. – Слава Юпитеру!

Как только бурные выражения радости слегка утихли, Берти подтолкнул дочь и отца в направлении Йорк-стрит, где их всех не могли бы увидеть из дома Эйнсвудов.

– Мы пытаемся как можно быстрее соединить наши судьбы, – объяснил Берти мистеру Придоксу, – пока нас не хватились. – Мы не хотим бежать или делать что-то неправильное, – поспешно добавил он, предъявляя в качестве доказательства своих слов брачную лицензию. – Вам не о чем беспокоиться, – продолжил Берти, когда мистер Придокс взял в руки документ. – Все получилось так, как я писал вам. Ваша дочь здорова и находится в полной безопасности. Я смогу позаботиться о ней. Нам ничего не нужно, если не считать вашего благословения. Будет совсем хорошо, если вы его нам дадите. Но, если не можете… Мы все равно поженимся.

Тамсин отошла от отца и взяла под руку Берти.

– Ты его не переубедишь, папа, и меня тоже. К маме я не хочу возвращаться.

– Я тоже, – сказал мистер Придокс, протягивая лицензию Берти. – Твоя мать не сказала мне ни словечка, когда ты убежала. Я узнал об этом только через неделю. Я находился в Плимуте и уже готов был отправиться на твои поиски в Америку, когда пришло письмо от сэра Бертрама. Она ждала знака свыше, прежде чем передать письмо моему секретарю. – Он снял очки, протер их носовым платком и снова водрузил на нос. – Что ж, я уделял тебе мало внимания, Там, очень мало, признаю. Надеюсь, этот молодой человек позаботится о тебе лучше.

– О, ни к чему посыпать свою голову пеплом, папа, – постаралась успокоить его Тамсин. – Я не имею никакого права винить тебя за то, что ты покинул маму, коль скоро я сама от нее убежала. Если бы мне там нашлась работа, чтобы не зависеть от нее, я бы трудилась день и ночь. – Тамсин протянула ему руку. – Идем с нами. Нам нужен близкий человек, который передаст невесту жениху.

Тамсин взяла за руки отца, Берти, и они все вместе направились к собору.

Шли они совсем недолго, но Берти за это время успел о многом подумать.

– Знаете, что пришло мне в голову? – сказал он. – Никто не решится спорить с отцом невесты по поводу того, в какой церкви венчаться, где праздновать свадьбу и как одеваться молодым. Его слово в данном случае решающее. Так вот, не позвать ли всех, я имею в виду, всех, кто сейчас спорит из-за нас в доме Эйнсвудов, пойти вместе с нам? Тебе же хочется, чтобы на нашей свадьбе присутствовала герцогиня. Я знаю, Тамсин, очень хочется. А подумай о Лиззи и Эм. Они так мечтали побывать на свадьбе Эйнсвуда и не смогли. И на нашу не попадут. – Его лицо исказила болезненная гримаса. – Боюсь, это их очень огорчит.

Тамсин посмотрела на него снизу вверх. Ее большие глаза буквально светились.

– Ты самый милый, самый добрый человек на всем белом свете, Берти Трент, – произнесла она. – Ты успеваешь подумать обо всех. – Тасмин повернулась к отцу. – Теперь понимаешь, папа? Видишь, как мне повезло?

– Конечно, вижу, – ответил мистер Придокс, глядя на сделавшегося пунцовым Берти. – И надеюсь, твой жених окажет мне честь, позволив написать приглашение вашим друзьям.

Вскоре было написано составленное по всем правилам приглашение, и один из церковных служителей понес его в дом Эйнсвудов. А еще через четверть часа гости входили в собор Святого Джеймса. Спорящих между собой среди них не было, зато кое у кого из женщин в глазах блестели счастливые слезы. К пришедшей со всеми Сьюзен это, естественно, не относилось. Она выражала свои чувства другим способом: виляла хвостом, лизала руки жениху и невесте и время от времени подбадривала всех громким «Гав!».

Привыкший к странностям аристократов священник отнесся ко всей этой суете со здоровым чувством юмора. В итоге свадебная церемония, хоть и слишком короткая и не столь грандиозная, если исходить из высших стандартов, завершилась, к всеобщей радости всех участников, более чем благополучно. Счастливы были все, а больше других – виновники торжества, которые, помимо всего прочего, испытывали гордость за то, что сумели так здорово все устроить.

По завершении церемонии мистер Придокс пригласил всю компанию в отель «Пултни», в котором он остановился.

Вскоре всем стало ясно, в кого Тамсин уродилась такой расторопной. Организованный практически на ходу обильный завтрак был великолепен как по подбору блюд, так и по сервировке.

А еще чуть позже Берти получил возможность убедиться, что расторопность была далеко не единственным достоинством его избранницы. Мистер Придокс сделал им небольшой подарок в виде пары комнат, заказанных специально для новобрачных, предупредив тем самым возможные споры о том, где им проводить первую брачную ночь.

«Пултни» был первоклассным дорогим отелем. «Пара комнат» оказалась шикарными апартаментами, которые обычно резервировались для посещающих Лондон особ королевской крови.

Даже Берти, у которого пересчет фунтов, шиллингов и пенсов всегда вызывал острую головную боль, без труда определил: его тесть должен был обладать хорошо набитыми карманами, чтобы заплатить за такой номер.

После того как слуги кончили возиться с тем, с чем им положено было возиться, и ушли, Берти повернулся к жене.

– Послушай, дорогая, – сказал он, – кажется, ты забыла сказать, что твой отец богат, как Крез.

Порозовевшая Тамсин прикусила нижнюю губу.

– О, не волнуйся, – поспешил успокоить ее Берти. – Ты же не сказала об этом, не потому что не доверяла мне, а из лучших соображений, да? Я вовсе не думаю, что ты приняла меня за охотника за богатыми наследницами. Если бы я решил таким образом разбогатеть, у меня не хватило бы на это ни ума, ни умения. Я не знаю, что сказать девушке, которая мне нравится, а уж притворяться, доказывая, что она мне нравится, думая при этом только о ее деньгах, вообще, выше моего понимания. Я всегда говорю то, что думаю, и ты, слушая, что я говорю, знаешь, о чем я думаю. Ведь так?

– Да, конечно. Я знаю, – ответила Тамсин. Она отошла чуть в сторону, сняла очки, протерла их о рукав платья и снова надела. – В Афкорте, когда ты сделал мне предложение, я хотела рассказать тебе об отце. Но ты начал говорить мне о том, как сбежал от богатой наследницы, с которой уговаривала тебя встречаться твоя тетя, и я испугалась. Понимаю, что это глупо, но я не могла ничего с собой поделать. Меня беспокоило, что ты будешь видеть во мне богатую наследницу, а не меня саму как человека. Я боялась, что из-за этого тебе будет труднее общаться со мной, и твоя гордость может не вынести этого. Прости меня, Берти. – Тамсин подняла голову и заглянула ему в глаза. – Я совсем не жестокая и не обманщица, но… но, наверное, я поступила слишком по-женски. Я боялась тебя потерять и не могла рисковать.

– Не могла рисковать этим, говоришь? Так-так, – кивнул Берти. – Что ж, послушайте, что я вам скажу, леди Трент. Ты все сделала великолепно. Я же никуда не делся, не так ли? И впредь никуда не денусь. Значит, все правильно. – Берти рассмеялся. Он не мог сдерживать смех. Настолько нелепым ему казалось то, что кто-то может считать Тамсин жестокой обманщицей. То, что он мог расстаться с ней из-за какой-то ерунды, было еще смешнее.

Все еще вздрагивая от смеха, Берти подошел к ней и крепко обнял.

– Я никуда не собираюсь уходить, – пообещал он, нежно целуя Тамсин симпатичный носик. – Разве что в эту фантастическую постель с моей дорогой женушкой. – Берти посмотрел на кровать. – Мы же должны выяснить, насколько в ней удобно, раз уже так получилось.

Глава 20

Лонглендз, Нортхэмтоншир

Неделя спустя

Благодаря регулярной переписке со своими коллегами из дома Эйнсвудов, слуги в Лонглендзе были хорошо осведомлены о требованиях, предъявляемых их новой хозяйкой к порядку в доме. Поэтому, несмотря на то что известие о приезде молодой семьи поступило всего за двадцать четыре часа до прибытия, обслуживающий персонал усадьбы встречал их в полном соответствии с предусмотренными для подобной церемонии правилами. Одежда всех представителей домашнего войска была безукоризненно чиста, накрахмалена, выглажена, а пуговицы отполированы до солнечного блеска не хуже, чем у настоящих солдат. По-военному четким было и их торжественное построение.

Однако этот порядок начал постепенно нарушаться, как только к крыльцу подъехала карета. А когда герцог Эйнсвуд взял жену на руки и понес в свое родовое гнездо, дисциплинированное молчание сменилось радостными возгласами, одобрительным свистом и аплодисментами.

Добродушное полное лицо экономки стало мокрым от слез, когда юные леди, по которым она так скучала, бросились к ней и чуть не сбили с ног, обнимая. Она, в свою очередь, обхватила обеих своими мягкими руками.

Даже суровый старший стюарт Мортон, как позже утверждали некоторые, украдкой смахнул слезу, когда хозяин поставил молодую жену перед сидящими полукругом мастифами. Те приветствовали ее радостным лаем, от которого задрожали старинные статуэтки.

Впрочем уже через мгновение собаки резко притихли, уставившись на прибывшую Сьюзен, которую вел на поводке Джейнес.

– Грр-рр, – зарычала Сьюзен.

Уши ее были прижаты, хвост напряжен и приподнят – типичный признак готовности отразить нападение или атаковать. Сьюзен попала в незнакомое место, встретившие ее собаки были кобелями, в количестве четырех. Тем не менее, Сьюзен всем своим видом демонстрировала готовность разорвать любого из них на куски.

Потенциальных противников такая решимость озадачила.

– Гав, – неуверенно заявил о своих правах один из Лонглендзких мастифов.

– Гав! – более решительно поддержал его второй.

Еще один гавкнул несколько раз, затем подбежал к двери и вернулся.

Оставшаяся неподвижной Сьюзен оскалила зубы и зарычала.

– Ну что ты, не надо сердиться, – обратился к ней Вир. – Неужели не понимаешь? Они просто хотят поиграть с тобой. Разве тебе самой не хочется поиграть, красавица ты наша?

Сьюзен, не сводя взгляда с логлэндских собак, глухо заворчала, однако ее поза стала чуть менее враждебной.

Неожиданно один из кобелей выскочил вперед, держа в челюстях мячик, и, остановившись на безопасном расстоянии, бросил его Сьюзен.

– Гав, – подал он при этом голос.

Сьюзен с опаской сдвинулась вперед и обнюхала мячик. Затем она что-то проворчала себе под нос, взяла мячик в пасть и побежала к двери. Остальные собаки последовали за ней.

Вир и Лидия посмотрели друг на друга.

– Эти ребята займутся с ней сама-знаешь-чем, – сказал он. – Не удивлюсь, если они уже ползают перед ней на животах.

Вир подал жене руку, и они пошли вверх по лестнице.

– Они не станут заниматься с ней сам-знаешь-чем, – сказала Лидия. – По крайней мере, сегодня. Ей сейчас не время.

– Что ж, зато у них будет время, чтобы смягчить ее сердце, – заявил Вир.

– Кстати, у нее имеются серьезные отклонения от классической линии породы, как ты, наверное, заметил, – напомнила Лидия. – Она слишком большая и окрас нарушен. Благодаря этому Сьюзен и досталась мне почти даром. Похоже, одна из ее прародительниц согрешила с представителем другой породы. Так что, возможно, ты не захочешь, чтобы Сьюзен принесла помет от кого-то из твоих чистокровных парней.

– Мэллори не столь щепетильны в этом вопросе, как Баллистеры, – сказал Вир. – С нашей точки зрения, ты вполне могла бы иметь незаконорожденного сына, хотя твой отец и был таковым, и его бы признали, потому что бастард он или нет, главное, чтобы в его жилах текла аристократическая кровь.

– Я бы совершенно не переживала, будь мой отец рожден хоть от трубочиста, – сказала Лидия. – Значение имеет лишь то, что он любил мою маму, сделал ее счастливой и работал так, чтобы быть первым в том деле, которым занимался. Благородный характер и целеустремленность – вот что, на мой взгляд, ценится в людях, а не кровь, которая в них течет.

Вир готов был поспорить с этим утверждением, точнее, напомнить, что Баллистеры известны всем, как самые большие снобы в вопросах чистоты крови. Однако они уже поднялись на второй этаж и свернули в хозяйское крыло, отчего его сердце болезненно защемило.

Стены здесь были сплошь увешаны картинами. Это не были портреты и пейзажи больших мастеров, как в помещениях, предназначенных для гостей. В этом крыле дома висели акварели и написанные маслом картины неформального характера, авторы которых запечатлели сценки из жизни Мэллори разных поколений.

На полпути к хозяйским апартаментам Вир остановился, зная, что здесь должна висеть картина, о которой он часто вспоминал. Вир не видел ее восемнадцать месяцев, а когда увидел сейчас, сердце в груди сжалось и в горле запершило.

– Это Робин, – отрекомендовал он. Виру было трудно говорить, но он предвидел это и подготовился заранее. – Я рассказывал тебе о нем, – продолжил Вир. – И Лиззи с Эм тебе о нем много говорили. Теперь ты можешь его увидеть.

– Красивый ребенок, – сказала Лидия.

– Да. У нас есть другие его портреты, но этот лучший. – Мешавшее Виру напряжение немного ослабло. – Робин здесь больше всего похож на себя. Художник сумел передать его оригинальную улыбку. Видишь, Робин улыбается как бы себе самому, будто думает о чем-то смешном, известном только ему одному. У Чарли была такая же улыбка. О боже, каким же идиотом я был! Я должен был взять его с собой. Разве можно смотреть на лицо этого мальчика и не испытывать ощущение счастья, которое он излучает? Один Господь знает, как мне нужно это ощущение.

– И ты уже не рассчитывал, что сможешь почувствовать это.

Вир заглянул в голубую глубину ее глаз. Они излучали понимание.

– Я был бы уверен, что не почувствую, если бы ты не научила меня, как это сделать. – Я рассказывал о нем, слушал, что говорят о нем Лиззи и Эм, – продолжил Вир более уверенным и ровным голосом. – Со временем мне становилось легче. Но все равно, я не был уверен, что смогу сегодня посмотреть ему в глаза. Я совершенно неправильно обошелся с памятью о нем. Бедный мальчик! Я помнил о том, что он умер и тлеет теперь в могиле. Это вызывало во мне злость, которую я носил в себе и которая делала черным мое сердце. Это несправедливо по отношению к нему. Ведь Робин подарил мне шесть полных месяцев счастья. Вот о чем надо помнить. – Вир вновь посмотрел на портрет. – Конечно, мне всегда будет не хватать его. Безусловно, иной раз я взгрустну о нем. Но вспоминать я буду, прежде всего, о том счастье, которое Робин дал мне. Это очень большой подарок, благословение судьбы. И теперь у меня есть семья, с которой я могу поделиться этим подарком. Это тоже большое счастье, тоже благословление судьбы.

Вир мог бы еще долго стоять с ней у портрета, и у него еще было много слов. Но Робин был уверен: теперь у него будет достаточно времени на то, чтобы постоять с ней здесь, на то, чтобы поделиться воспоминаниями, и он успеет сказать все. Сейчас надо было исполнить еще один важный пункт намеченного им плана.

Вир открыл дверь герцогских апартаментов и провел ее через небольшой холл в спальню.

Это была огромная комната, под стать главе клана Мэллори, однако в ней было довольно тепло. Октябрьское солнце освещало золотистые панели стенной обивки из отполированного дуба и играло бликами на расшитых золотом голубых портьерах, висящих на окнах и над кроватью. Сама кровать была громадной, с массивными, покрытыми замысловатой резьбой спинками. Как сообщил Вир, изготовили ее несколько веков назад, готовясь к визиту короля Джеймса Первого.

– Последний раз я был здесь, когда наблюдал, как уходит в лучший мир Робин, – сказал Вир. – Последние связанные с этой кроватью воспоминания: умирающий на ней Робин. Но это воспоминание, как и многие другие, теперь может оставаться в моем сердце, не разрушая его. Теперь я знаю, что не опоздал тогда. Я приехал именно тогда, когда больше всего был нужен. Это горькое воспоминание, но не непереносимое.

– Я понимаю. У меня тоже есть такие, – отозвалась Лидия.

Да, и ей приходилось сидеть у постели умиравших дорогих ей людей. Приходилось держать в своей ладони руку, ощущая, как слабеет пульс и жизнь постепенно покидает неподвижное тело.

– Знаю. Твоя сестра, твоя мама, – произнес Вир.

Лидия кивнула.

Он подошел к ней вплотную.

– Все это будет нашим первым общим воспоминанием в этой комнате, – сказал Вир. – Я хочу, чтобы было так. Это должно задать тон всей нашей совместной жизни. Потому что это наш с тобой дом.

Лидия посмотрела на кровать, затем на него. Уголки ее губ чуть-чуть дрогнули.

Она все поняла.

Вир внимательно осмотрел жену сверху донизу.

На Лидии было одно из ее новых платьев: бледно лилового цвета, украшенное мехом вдоль длинного ряда пуговиц, тянувшегося от подбородка до подола.

– Ого, как много пуговиц, – пробормотал он, берясь пальцами за верхнюю и прикасаясь губами к ее губам.

Поцелуй был нежным, глубоким и долгим. Он еще продолжался, когда платье было расстегнуто до пояса. Прервать его пришлось для того, чтобы опуститься на колени и расстегнуть остальные пуговицы. Это Вир проделал очень быстро и посмотрел на нее снизу вверх.

Лидия высвободила руки из рукавов, и платье соскользнуло на пол.

Она направилась к кровати, двигаясь довольно быстро, но постоянно оглядываясь назад. Подойдя, Лидия, оперлась о спинку кровати, чтобы сохранить равновесие, и стала стягивать нижнюю рубашку.

Вир, оставаясь на коленях, завороженно наблюдал, как легкая ткань волнами сползла на пол. Между тем Лидия ослабила бретельки лифчика, и он опустился на срезе корсета, обнажив верх грудей так, что стали видны соски.

Она медленно повернулась и оперлась руками о спинку кровати.

Вир поднялся на ноги и быстро сбросил с себя одежду. Лидия наблюдала за ним через плечо с дьявольской полуулыбкой на устах.

Он подошел вплотную, коснувшись грудью ее спины.

– Шалите, ваша светлость. Вы, оказывается, стали соблазнительницей и шалуньей.

– У меня был хороший учитель, – тихо ответила она.

Вир взял ее груди в свои ладони и начал покрывать поцелуями ее плечи и спину, чувствуя, как Лидия все чаще и чаше подрагивает от удовольствия. У него тоже все трепетало внутри от разгорающегося нетерпения.

– Я люблю тебя. Возьми меня прямо вот так, – прошептала она, прижимаясь ягодицами к его тазу.

Муслин нижней юбки защекотал его возбужденную плоть. Мучительное нетерпение в сочетании с неожиданной просьбой Лидии сводило с ума. На публике эта женщина одним ледяным взглядом голубых глаз могла остудить напор самого горячего мужчины. Но наедине с ним она превратилась в огонь, способный зажечь любого.

Вир задрал нижнюю юбку.

– Так, герцогиня? Ты хочешь, чтобы я взял тебя так?

– Да, так. Прямо сейчас.

Вир запустил пальцы в ее шелковистые волосы, ощутив горячую влажность кожи, и слегка наклонил ее. К этому моменту ее желание было столь же сильным, сколь и у него.

Он вошел в нее. Он взял ее именно так, как она хотела, потому что он тоже желал взять именно так. Она поняла это.

Ему хотелось, чтобы эта комната наполнились криками и стонами страсти, и они эхом отскакивали от стен: чтобы эти стоны чередовались с радостным смехом и словами любви. И именно так все и произошло. Они оба не были выдрессированными обществом, думающими о правилах приличия людьми. Они были дерзкими, ничего не страшившимися созданиями с горячей кровью в жилах. Они больше не были полностью цивилизованными людьми в общепринятом понятии этого слова и не собирались становиться таковыми снова.

Они занимались любовью самозабвенно, стряхнув с себя все наносное и всецело отдаваясь страсти. Поэтому, свалившись с кровати, они, не раздумывая ни секунды, начали заниматься любовью снова. И еще, и еще… Неистово, радостно, шумно, бесстыдно.

А когда, наконец, они, полностью истощенные, уже почти не могли двигаться, их влажные обнаженные тела остались сплетенными. Воздух был заполнен ароматами их близости, а звуки страсти еще, казалось, отдавались эхом от стен, освещенных золотисто-багряным светом заходящего солнца.

– Теперь у меня есть, что вспомнить под старость лет, – сказал Вир, – и ради чего имеет смысл прожить как можно дольше.

– Уж доживи, – отозвалась Лидия. – Иначе мне придется искать кого-то еще.

– Если попытаешься найти мне замену, тебя ожидает жестокое разочарование, – сказал Вир. – Меня нельзя заменить. Я единственный мужчина на свете, обладающий полным набором необходимых тебе качеств. – Он лениво погладил ее грудь. – Ты можешь сколько угодно смотреть на меня убийственным взглядом Баллистеров, и я не окаменею. Можешь колотить меня так, как посчитаешь нужным, и не беспокоиться о моем здоровье. Ты можешь творить любые безрассудства, какие придут тебе в голову, и я с готовностью присоединюсь к тебе. Ты из тех, кто создает проблемы, Лидия. В тебе сидит дьявол, передаваемый по наследству в семействе Баллистеров. Поэтому подойти тебе может только потомственный повеса и искатель приключений из рода Мэллори.

– В таком случае ты должен оставаться со мной как можно дольше, – заявила Лидия. – Иначе мне придется отправиться за тобой на тот свет.

– С тебя станется, – засмеялся Вир. – Ты не спасуешь перед вратами ада с его всепожирающим пламенем и воплями демонов. Но я сделаю все от меня зависящее, чтобы оставаться с тобой как можно дольше на этом свете.

– Раз ты сделаешь все от тебя зависящее, то я могу не волноваться.

– Да. Можешь быть уверена: я предприму чрезвычайные усилия, чтобы прожить дольше всех посетивших этот мир Мэллори. Это необходимо хотя бы для того, – Вир погладил ладонью ее живот, – чтобы посмотреть, каких непосед произведет это чрево.

Лидия положила на его ладонь свою руку.

– Я тоже хочу это узнать. И будет очень здорово, – тихо сказала она, – если наш первенец будет зачат в этот первый день нашей жизни в этом доме, в этой постели. Ребенок, зачатый в такой любви, при свете солнца… – Лидия озорно улыбнулась. – И безо всякого стеснения.

– Да, ребенок был бы хорошим подарком на память об этом дне, – произнес Вир слегка хрипловатым голосом.

– Самым лучшим, – уточнила Лидия, запуская пальцы в его волосы. Она притянула его лицо вплотную к своему, и Вир увидел двух чертенят-близнецов, пляшущих в ее холодных голубых глазах. – Может, быть, – прошептала Лидия, – еще один раз. Я знаю, что в этом невозможно иметь полную уверенность, но…

Вир запечатал ее рот поцелуем.

– Можете быть уверены, мадам, я сделаю это так хорошо, как только возможно.

И он сделал.

Эпилог

В томе «Ежегодного регистратора» за 1829 год в разделе «Рождения» среди информации за июль появилась следующая заметка: «20. Лонглендз, Нортхэмтоншир. Герцогиня Эйнсвуд произвела на свет сына и наследника».

Будущий герцог Эйнсвуд, получивший при крещении имя Эдвард Роберт, был первым из семи детей обоего пола, которые родились у Вира и Лидии. Одни из них были рыжеволосые и голубоглазые, волосы других были каштановые, а глаза зеленые. Но все они вместе и каждый в отдельности уродились ужасными озорниками.

Сноски

1

Коллект – краткая молитва во время обедни, принятая в англиканской церкви. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Аргус – в древнегреческой мифологии страж-великан.

3

Грендель – чудовище из англосакской эпической поэмы «Беовульф».

4

Харриет Уилсон (1786–1845) – знаменитая куртизанка, в число ее клиентов входили принц Уэльский, лорд-канцлер и четверо будущих премьер-министров. Писала мемуары, которыми шантажировала своих любовников.

5

Пиль Роберт (1788–1850) – английский государственный деятель, автор идеи создания лондонской муниципальной полиции и с 1829 года первый ее руководитель.

6

Джон Булль – собирательный образ типичного англичанина.

7

Боудика – вдова главы союза племен бриттов, живших на территории современного графства Норфолк, возглавившая в начале 60-х годов н. э. восстание против Рима.

8

Сара Сиддонс (1755–1831; настоящее имя – Сара Кембл) – сценическое имя известной британской актрисы.

9

Крукшанк Джордж (1792–1878) – английский иллюстратор и карикатурист.

10

Хогарт Уильям (1697–1764) – английский художник, основатель национальной школы живописи, иллюстратор, автор сатирических гравюр.

11

Тильбюри – легкая открытая двухколесная карета.

12

Красавчик Браммел (Джордж Брайан Браммел; 1778–1840) – знаменитый английский денди, законодатель моды в период Регентства.

13

Элинор (Нелл) Гвин (1650–1687) – английская актриса, фаворитка короля Англии Карла II.

Content

Лоретта Чейз
Недоступная и желанная

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Сноски