Тибор Фишер

Как править миром

Моей крестной

Это предание зовется Джая. Его должен выслушать каждый, кто взыскует победы. Царь, выслушавший его, покорит целый мир и сокрушит всех врагов.

Махабхарата

Тутинг, Лондон

Сентябрь

– Ты меня помнишь? – спрашивает мужик, топчущийся на крыльце.

На вид – мой ровесник. Старые полинявшие джинсы, коричневая футболка. Может быть, нищий. Может быть, миллиардер. Это Лондон. Миллиардер может делать что хочет. Миллиардер всегда прав, а все остальные – или все остальные, у кого нет миллиарда, то есть, по сути, практически все – не правы. Миллиардеры спокойно расхаживают по городу в выцветших драных футболках. Потому что могут себе позволить.

Но вряд ли ко мне придет миллиардер. И что-то в его интонациях явно указывает на прощелыгу из Южного Лондона, разъезжающего на «порше». Не на шикарном винтажном «порше», а на старом, убитом, насквозь проржавевшем «порше» без страховки; и двое его детей сидят, скорчившись в три погибели, на заднем сиденье, и весь пол усыпан записками от кредиторов с последними предупреждениями, и бак всегда заливается только наполовину, потому что на полный бак нет денег. Этот вид лондонских прощелыг теперь почти вымер под натиском литовцев, ютящихся впятером в одной комнате, и одуревших от ката сомалийцев, принявших эстафету грабежей, воровства и злостных неплатежей на окраинах нашей многострадальной столицы.

Я говорю:

– Нет.

– Не помнишь?

Он улыбается, но как-то нехорошо, как будто я задолжал ему денег или не вернул взятую лет двадцать назад газонокосилку. Кто-то из школы? С работы? Танжер? Олдершот? «Три волхва»? Нет, бесполезно. Я не помню этого мужика и, главное, не хочу вспоминать. Оно мне зачем?

– Нет.

Я просто хотел в последний раз заглянуть домой, прежде чем отдать ключи. Забрать последнюю коробку с вещами. Попрощаться. На минутку предаться добротной жалости к себе. Я не знаю, кто этот мужик, но приди он на десять минут позже, меня бы здесь уже не было.

– Посмотри хорошенько, – говорит он. – Точно не помнишь?

– Нет. – Меня всегда бесит, когда люди не понимают «нет». Нет. Простое, короткое слово. Если я говорю «нет», это и значит «нет». Что здесь непонятного? Заставляю себя добавить: – Извини.

– Совсем не помнишь?

– Нет.

– Ну ладно, – говорит он и отправляет меня в нокаут.

Бангкок

Октябрь

Мне здесь не нравится.

Частые путешествия сужают кругозор. Хочется остановиться в знакомом отеле в Бангкоке (или в Бейруте, или в Багдаде), потому что там очень хороший бассейн, или оттуда удобно добираться в аэропорт, или у них в мини-баре неплохой апельсиновый сок, или ты уже разобрался, как включается душ. Не приходится тратить время на поиски ресторана, где подают завтрак, не нужно выяснять, как добыть кофе (ты охотишься на официанта, или, наоборот, официанты охотятся на тебя?), и какой выключатель действительно выключает лампочку у кровати.

Хочется понимать, как включается кондиционер, и знать все самые приличные блюда в меню обслуживания номеров. Все подобные мелочи, что делают путешествие максимально приятным. Очень не хочется тратить на них мыслительные ресурсы, которые пригодятся, если возникнут какие-то шероховатости. Я должен был сразу сообразить, что если мне не удалось поселиться в любимом бангкокском отеле, то без шероховатостей точно не обойдется.

Мне здесь не нравится. Уже два часа как не нравится, но меня заставляют ждать. Обычное дело. Все можно было решить еще два часа назад, но мне демонстрируют, кто тут главный, как будто и так непонятно. Я – обескураженный иностранец в полицейском участке, на неудобном стуле.

Тайцы – радушные, добрые люди, когда не пакостят. Когда не грабят, не врут в глаза и не усаживают тебя на неудобные стулья.

Я давал взятки полиции на четырех континентах и знаю, что главное – соблюсти этикет. Ошибиться легко: то даешь слишком мало, то слишком много (да, так тоже бывает); то даешь слишком открыто, то слишком робко; то слишком медлишь, то слишком спешишь. Почему бы не сделать памятку для туристов, чтобы человек не ломал себе голову? Хулахупы, сигареты, кожаная куртка (хорошая куртка) и, разумеется, наличные способны творить чудеса.

Входит начальник, шеф местного отделения. У него лицо человека, который запросто санкционирует массовую резню. Лицо человека, который ради забавы забивает щенков молотком.

– Называйте меня Майк, – говорит он.

Его зовут по-другому. Я вижу, на двери написано его имя. Длинное, как сколопендра. Он решил, и вполне обоснованно, что я, отсталый, невежественный фаранг, все равно не сумею произнести его имя правильно. Это вежливость. Или повод для драки. Выбирайте, что вам больше нравится.

– Ваш друг, он же ебанутый псих, – говорит Майк-Живодер, демонстрируя свои познания в ненормативном английском.

– Он не то чтобы мой друг…

– У всех нас есть психованный друг. Такова карма.

Майк явно задумался, стоит ли разъяснить, что такое карма, белому недоумку в моем лице.

– Вам нравится возиться с бумажками? – осведомляется он.

Я отвечаю «нет», рассудив, что такого ответа от меня и ждут.

– Мне тоже не нравится возиться с бумажками, но мне нравятся летние вечеринки в посольстве Великобритании. Вы сможете незамедлительно вывезти мистера Штерна из страны?

Мистер Штерн. Я уже и не помню, когда в последний раз слышал, чтобы его называли мистером Штерном. Вильгельм Штерн, Вилли – Бешеный Веган. Широко известный среди телевизионщиков как «этот псих», «псих бесноватый» или просто Семтекс. Наверное, самый скандальный в мире телеоператор. Сколько раз его увольняли с проектов, забирали в участок, депортировали и били по роже? Я давно потерял счет. Смогу ли я незамедлительно вывезти Семтекса из Таиланда?

– Да.

Я понимаю, что надо бы выпросить пару дней, чтобы закончить работу. Уладить дела. Это мой долг как продюсера и режиссера, как главной пробивной силы проекта: просить невозможного. Напирать. Выбивать. Прошибать стены лбом. Чудеса не случаются каждый день, но мое дело – просить. Раз за разом. Пока сам не забудешь, о чем просил. Если не будешь просить, то вообще ничего не получишь.

Но сейчас слишком жарко, и я слишком устал, чтобы о чем-то просить. Потому что такую стену не прошибешь, как ни бейся. Здесь мы имеем действительно невозможное. Не дозволенное творцом. Даже если бы я очень старался устроить столь грандиозный провал, то все равно не добился бы таких потрясающих результатов. Ибо возможности человека не безграничны.

К своему вящему ужасу, я понимаю, что не просто проигрываю битву, неся потери по всем фронтам. Я уже проиграл. Кто-нибудь, закопайте меня поглубже. Деньги и мед, слава и удовольствия суть стремления юности; с годами осознаешь, что тебе хочется только покоя. Хочется стать Отаном.

– И чтобы никаких безобразий по дороге в аэропорт, иначе вы оба отправитесь в тю-рь-му.

Мне не нравится, как он артикулирует «тюрьму». Все по-настоящему страшные люди, с которыми мне доводилось встречаться, были точно такими же, как этот Майк-Живодер: спокойные, безоружные, совершенно кошмарные. Небольшая поправка: самые страшные люди – на самой верхушке великого древа страха – они не спокойные, нет. Они вовсю веселятся. Это комедианты. Шуты. Главный чеченец, которого я так боялся, что чуть не хлопнулся в обморок при встрече с ним, был похож на деревенского дурачка и постоянно хихикал. Потому что это и вправду смешно. Очень смешно.

Все эти брутальные дядьки в шрамах, что угрюмо глядят исподлобья, изображая крутых мафиози, это так… мелкая сошка. Вроде близнецов Крэй, таких суровых на фото, а в тюрьме вмиг распустивших нюни.

– Спасибо, Майк.

Я старательно изображаю радушие на дружеских переговорах. Майк-Живодер как бы вскользь упоминает, что его кузен владеет лучшим в городе рестораном, специализирующимся на блюдах из морепродуктов. Я раздумываю, не сказать ли, что мой кузен – тоже большой человек в ресторанном бизнесе, причем тоже связанном с морепродуктами, но вроде бы все уже решено, и мне больше не нужно идти на сближение.

Он добавляет:

– Через месяц я буду в Лондоне. Я люблю дорогие рестораны.

Я даю ему свою визитку. Я давно понял, что если дать человеку визитку, он почти гарантированно исчезнет из твоей жизни уже навсегда, особенно если тебе очень нужно, чтобы он не исчезал. Но если Майк хочет, я отведу его в ресторан. Потому что я сделаю все, чтобы угодить этому человеку. Это разумная тактика. Вопрос выживания.

Мы пожимаем друг другу руки. Рука у Майка тяжелая, крупная. Рука человека, привычного к физическому труду. Копать неглубокие могилы, к примеру. Или глубокие. Моя рука – поникший одуванчик, прихлопнутый автомобильной дверцей.

И еще я почему-то уверен, что дело не только в Семтексе. Тут явно замешан каламбак. Он же райское дерево. Он же агару. Алойное дерево, если вам больше нравится.

При других обстоятельствах я бы не стал привлекать Семтекса к этой работе. Потому что себе дороже. И по сути бессмысленно. Не просто бессмысленно, а крайне неосмотрительно, как сказал бы Херби.

Нынче нам, продюсерам и режиссерам, приходится чуть ли не самолично брать камеру в руки, но мне как-то спокойнее, когда есть крепкий тыл. Особенно на вражеской территории. Как-то спокойнее, когда есть оператор, способный справиться с любой неожиданной ситуацией. Я это понял в тот вечер в Ричмонде, когда совершенно случайно увидел, как один из ведущих министров правительства домогается известного артиста эстрады прямо на автостоянке. Это было давно, за много лет до того, как у всех появились смартфоны с камерой. Со мной был вполне грамотный оператор, но пока он расчехлял камеру и возился с настройками, все интересное уже закончилось. В таких ситуациях нужен кто-то вроде Семтекса, который врубает камеру в мгновение ока и умеет снимать даже с завязанными глазами.

Однажды так и было. Мы с Семтексом снимали парад французского Иностранного легиона (единственного подразделения французской армии, которое действительно принимает участие в боевых действиях, потому что там служат сплошные немцы).

– Ты, наверное, хочешь меня оскорбить, – заявил мне Семтекс. – Зачем я здесь? Зачем так со мной поступать? Толпа пиздюков, марширующих строем? Тут оператор не нужен, тут нужен штатив. Ты надо мной издеваешься, да? Я могу это снять даже с завязанными глазами.

Он так и сделал. Это была не лучшая его работа, но все равно лучше многих.

Похоже, лимит моего везения был исчерпан, когда Джо’н поручил мне снимать эту клятую документалку о каламбаке. Везение не бесконечно, и только дурак этого не понимает. Никто не получит всего. Никто и никогда. Может, кому-то достанется чуть больше, чем остальным. Но всего не получит никто. Проблема в том, что заранее не угадаешь, сколько везения еще осталось.

И есть еще репутация. Меня почему-то всегда посылают в горячие точки, в глухие дыры, где мрак, и ад, и опасно для жизни. Организованная преступность в неорганизованных государствах. Какой-нибудь город, где малолетние бандиты бродят по улицам, размахивая автоматами. Мятежи, революции, беспорядки. Все, как мы любим.

В свою первую заграничную командировку я отправился в качестве помощника оператора: январские события в Вильнюсе в 1991 году, когда Литва отделилась от СССР. Мне было велено исчезнуть с отснятым материалом, чтобы его не забрали суровые вооруженные дядьки. Я засел в баре Союза писателей, где изрядно укушался.

Ненавижу историю. Если только она не творится прямо у нас на глазах, но тогда это еще не совсем история. Я ненавижу историю, но роскошная брюнетка, возможно, вторая самая красивая женщина из встреченных мною в жизни, пригласила меня к себе обсудить историю Прибалтики. Мы все знаем, что это значит.

Или, может быть, она и вправду хотела поговорить со мной о нарушении границ и конвенций. Всякое в жизни бывает. Случались и более странные вещи. Однако мой мочевой пузырь чуть ли не лопался от добротного литовского пива. Так что сначала я пулей метнулся в сортир. Поскользнулся на темной лестнице и сломал руку. Пока я корчился от боли, кто-то сказал:

– Тебе еще повезло. Эти ступеньки убили больше народу, чем советские оккупанты.

Оператора, при котором я состоял помощником, застрелили на следующий день, когда я летел домой.

Так что получается в общей сложности? Мне везет? Не везет? Я задал этот вопрос дяде Джо, и он рассмеялся, как смеялся над всеми моими царапинами и шишками, потому что считал (и вполне обоснованно), что раз ты живой, так и нечего жаловаться.

Всем знакомым я говорил чистую правду: сломал руку, когда упал с лестницы. И только потом до меня дошло, что никто мне не верит.

– Да, мы слышали. – Именно так они и отвечали.

НДС есть всегда. Даже если он не обозначен на чеке. Налоги надо платить, и ты платишь. Платишь всегда. Я снимал Афганистан. И только чудом вернулся живым (что хоть кто-то вернулся оттуда живым, это уже настоящее чудо). Я был ранен, причем тяжело. Не пулей, не шрапнелью. Нет, тупой американский баран-журналист пролил горячий – кипящий! – кофе прямо на мое фамильное достояние. Честное слово, я предпочел бы малокалиберную пулю в ногу. Потом можно было бы хвалиться по пьяни и демонстрировать шрам.

* * *

– Кто-то должен отснять каламбак, – сказал мне Джо’н по телефону. – Я хотел подрядить Эдисона, но он арестован. Джек тоже занят. Милли посеяла паспорт. Найти кого-то приличного в наше время практически нереально. Где таланты? Где одаренные режиссеры? Я не могу отправлять туда абы кого. У тебя есть кто-нибудь на примете, кто мог бы взяться за этот проект?

Давным-давно, в незапамятные времена, я бы, наверное, обиделся на такие слова, но с годами внутри все немеет. Отмирает чувствительность. А то я бы, конечно, обиделся, когда он позвонил, чтобы спросить у меня совета, а не предложить мне работу.

Давным-давно, в незапамятные времена, я бы обиделся, когда он рассмеялся на мое заявление, что я сам могу взяться за этот проект, но волей-неволей приходится развивать в себе невосприимчивость к смеху начальства. Это был ровно четвертый раз, когда я предложил свою кандидатуру и он согласился. Мой дар убеждения здесь ни при чем; просто была половина первого. Джо’н собирался обедать.

– Да, чуть не забыл. Бери, кого хочешь, но только не Семтекса, – добавил Джо’н. – Наши юристы категорически против.

– Я о нем даже не думал.

О каламбаке я слышал впервые. Но выбил себе работу: снять о нем документалку. Каламбак. Он же райское дерево, он же агару, он же алойное дерево, чья пропитанная смолой древесина ценится в определенных кругах дороже золота или чистейшего кокаина. В Азии ее применяют в качестве благовония и лекарственного сырья и употребляют в курительных смесях. Особой ценностью обладают участки ствола, пораженные грибком. Деревья заражают специально, чтобы они производили больше смолы. Добывать каламбак трудно, стоит он дорого, и торговцы им готовы на все: ложь, обман, воровство, даже убийство – лишь бы ни с кем не делиться.

Мы с Семтексом только-только вернулись из одного мутного пригорода Бангкока, где отсняли интервью с осведомителем, чьи доносы изрядно попортили нервы многим высокопоставленным тайским чиновникам и военным. Долгие месяцы подготовки, тщательные изыскания, деньги на организацию. Я не люблю интервью, в которых лица интервьюируемых размыты или затемнены, а голоса изменены маскиратором. С таким прикрытием можно сказать что угодно. Посади перед камерой соседа или даже родную мать, и пусть они представляются хоть Усамой бен Ладеном.

К подобным сюжетам я отношусь крайне скептически, потому что отлично знаю, какие обманщики и прохиндеи работают на телевидении. Я сам с ними работал. Нашему стукачу я поверил, потому что он был весь зеленый от страха и очень четко осознавал, что его могут крепко прижать за яйца. И зачем тогда было болтать языком перед камерой? Вот что меня поражает. Практически каждый готов вывернуться наизнанку, лишь бы попасть в телевизор, даже если его лицо будет размыто. Даже если потом его могут убить. Всем отчаянно хочется, чтобы их заметили.

Это было наше предпоследнее интервью; оставалось отснять еще только одно, ближе к вечеру. Так что у нас было время сходить пообедать. Если вы оскорбите Семтекса словесно или возьметесь его провоцировать традиционными способами, например выльете пиво ему на голову, он, скорее всего, лишь посмотрит на вас с тихой грустью, изобразив на лице благородную снисходительность. Но…

* * *

Я сердечно прощаюсь с Майком-Живодером и устраиваю себе большой морепродуктовый пир в ресторане его кузена, каковой ресторан по счастливой случайности располагается в двух шагах от полицейского участка. Кормят здесь, вопреки ожиданиям, очень прилично. Мне нравится. Может быть, потому, что это, скорее всего, мой последний приезд в Бангкок. Вряд ли стоит рассчитывать, что теперь у меня будет работа, и вряд ли я стану расходовать на путешествия собственные сбережения. Прежде всего потому, что у меня нет никаких сбережений. Но даже если бы были, я бы не тратил их на путешествия. Так что это практически тайная вечеря. Последний ужин.

В молодости я немало поездил по миру. Путешествовал с одним рюкзаком и получал удовольствие. Великобритания, вдоль и поперек. Почти вся Европа. Китай. Япония. США. Теперь мне не хочется путешествовать. Теперь мне хочется большой дом где-нибудь, где тепло и много солнца, чтобы спокойно сидеть, редактировать свой Magnum opus и выходить на прогулки минут на двадцать, не больше. Друзья могут приезжать в гости.

Покончив с мясистым склизким осьминогом (который, конечно, напомнил мне Джима), возвращаюсь в участок и забираю Семтекса. Судя по виду, совесть его явно не мучает. Он глядит на меня волком (восемьдесят процентов угрюмости, десять процентов злости, восемь процентов недоумения, два процента якобы искреннего раскаяния), как будто это я виноват, что он угодил в полицейский застенок.

В гробовом молчании мы собираем вещи (то, что осталось от них в отеле), вызываем такси, едем в аэропорт.

– Я все это учту, когда буду выставлять счет, – только и говорит Семтекс.

Мне уже все равно. Как понять разницу между апатией, полной бесчувственностью и дзеном? Или, может быть, дзен – это просто апатия класса люкс? Апатия с хорошим пиаром?

Честное слово, Семтекса трудно вывести из себя, если нарочно пытаться его разозлить. Но я лично и неоднократно оттаскивал рассвирепевшего Семтекса от таксистов и официантов, имевших неосторожность обратиться к нему с провокационными фразами вроде «Добрый вечер» или «Вам подсказать?». Эдисон задолжал ему гонорар за две недели работы (и насколько я знаю, не выплатил до сих пор), и мы все ждали, когда Семтекс психанет и сломает Эдисону нос. Ждали, но так и не дождались. Нет, вся бурлящая ярость Семтекса изливается на несчастных работников общепита, тем более в большинстве заведений категорически не понимают вегетарианцев, не говоря уже о веганах. Я помню, как в Сеуле Семтекс укусил официанта, когда тот предложил ему вареные яйца.

И чтобы уже окончательно стало ясно, как трепетно Семтекс относится к своим пищевым предпочтениям: у него есть привычка менять названия блюд в меню ресторанов, где подают мясо. Обычно он просто вписывает свой вариант от руки, но иногда заморачивается и заказывает в типографии мелкий тираж альтернативных меню, которые потом потихоньку подкидывает в ресторан.

Зверски замученный ягненок под сладким соусом. Медленно умерший от удушения лебедь с итальянскими травами. Свиные биточки из разбитых надежд по-моавски. Заживо сваренные котята с местной помойки.

Ему нравится наблюдать, как негодуют клиенты и как временно безработные актеры морщат лоб, тщась объяснить, что такое Моав.

Раньше Семтекс жил в Брайтоне, но когда его перестали пускать почти во все тамошние рестораны – за драки, скандалы и порчу меню, – переехал в Хитроу. Он говорит, что так даже удобнее: два шага до аэропорта, а шум ему не мешает. Если не надо тащить с собой гору аппаратуры, он за двадцать минут доходит пешком до главного терминала.

С его кулаками не понаслышке знакомы не только скромные официанты; Семтекс не признает никаких авторитетов.

– Да мне плевать, что ты начальник полиции всего Манчестера, я все равно тебе врежу, – объявил он и тут же исполнил свою угрозу. Перед камерой, в самом разгаре интервью.

Теперь вам понятно, почему нынче его не слишком охотно привлекают к работе и почему он частенько вообще недоступен для съемок в течение нескольких месяцев кряду.

До посадки в самолет еще два часа, которые надо как-то убить. Чтобы не тяготиться молчанием, Семтекс решает пройтись по магазинам в зоне вылета. Я уже купил подарки семейству: жене – дольки сушеного дуриана, сыну – баночку тайского лонганового меда. Люк любит на завтрак тосты с медом.

Делай покупки при первой возможности. В армии я прослужил недолго, но этот урок усвоил. Закупайся, когда есть возможность, потому что потом ее может не быть. У меня нет настроения читать газеты; я стою, тупо глядя в пространство, и пытаюсь решить, есть ли смысл напрягать мозг, измышляя, как можно поправить практически непоправимую ситуацию.

Шумная чисто мужская компания из четырех человек толчется поблизости, и как только я понимаю, что они англичане, потихонечку отхожу в другой конец зала. Разумеется, они идут следом. В каждой нации есть свои горлопаны, чьи мозги изначально не приспособлены к мыслительной деятельности, но нет ничего хуже англичан на мальчишнике. Разве что англичане на мальчишнике за границей. Я опять отхожу в другой конец зала, но все равно слышу их вопли. Когда-то мы привнесли в мир пунктуальность, инженерное дело и дипломатию канонерок, сейчас привносим оголенные задницы, силиконовые сиськи и громкий ор.

Один из этой четверки, в футболке с надписью: «Давайте не тратить жизнь на слова и чувства», держится за член. Это не быстрая проверка, все ли в порядке с хозяйством, не демонстративный почес мудей. Он вцепился в свой член, словно в выигрышный лотерейный билет. Ему под тридцать, он не пьян, он стоит посреди людного аэропорта и теребит писюн, как двухлетний ребенок. Зачем он здесь, в моем аэропорту? Зачем он здесь, на моей планете?

Чтобы убедиться, что я не слишком категоричен в суждениях, мысленно засекаю время. Может быть, я к нему несправедлив. Может быть, у человека в трусах неполадки, требующие экстренного вмешательства. Я считаю до двадцати, а он по-прежнему сжимает свое сокровище, словно сражаясь с упрямым тюбиком зубной пасты. Я достаточно пожил на свете и помню те благословенные времена, когда довольно высокие цены на пассажирские авиаперевозки служили надежным препятствием для перемещения идиотов по миру.

Наконец член оставлен в покое. Теперь его обладатель ковыряется в заднице, попутно обсуждая с друзьями покупку лосьона после бритья. Вызывает тревогу, что он хватает с витрины флакон той же марки, которой я сам постоянно пользуюсь. Если он его купит, я уже никогда не смогу пользоваться любимым лосьоном. К счастью, он ставит флакон на место. Мне нравится этот лосьон, моей жене нравится этот лосьон, хотя, конечно, жена не знает, почему я предпочитаю его всем другим. И хорошо, что не знает.

Дебил, ковыряющий в жопе, кажется мне знакомым. Сначала я думал, что это обычный обман восприятия: все недоумки на одно лицо, – но я его знаю.

Я узнаю эти брови домиком. Учитель Люка. В жизни нам постоянно встречаются люди, считающие своим долгом вешать лапшу нам на уши. Эту практически нескончаемую процессию возглавляют учителя. Сначала учителя, потом сослуживцы, врачи, продавцы-консультанты, инструкторы по парусному спорту, страховые агенты, тренеры по плаванию, сотрудники банков, сантехники, автомеханики, процедурные сестры в ЛОР-кабинете, почтальоны, работники службы озеленения и благоустройства, приемщицы в химчистке, которые вечно тебя отфутболивают, и под конец все опять возвращается к учителям. Тебе на уши вешают разваренную лапшу о твоем сыне, и ты понимаешь, как скептически хмыкали твои собственные родители, когда им так же рассказывали о тебе.

На каждом родительском собрании нам радостно сообщают, что у наших детей все прекрасно. Дешевый, но эффективный прием: говори людям то, что они хотят услышать.

Чему мы учим своих детей? Наверное, каждому хочется, чтобы его дети выросли честными, доброжелательными и отзывчивыми, хотя эти качества только мешают жить. Дозволитель, отец наш небесный, не благоволит к порядочным людям.

Лучшая тактика выживания: лгать, обманывать и идти по головам ближних. Если ты пунктуальный, ты ждешь опоздавших. Если верный, тебя предадут. Если щедрый, тебя облапошат. Помогаешь другим – тебе сядут на шею и отплатят черной неблагодарностью. Много работаешь – будешь вечно уставшим. Не воруешь – станешь прозябать в бедности. Но своим детям мы этого не пожелаем.

Каждому хочется, чтобы его сын вырос порядочным человеком, верным другом, защитником слабых, безотказным помощником для соседских старушек, но эти качества нынче не стоят и ломаного гроша. Чтобы нравиться людям, чтобы быть популярным, чтобы тебя уважали, они не нужны, а иногда и вовсе противопоказаны. Я думаю, что решение тут одно: относиться по-человечески к родным и друзьям (хотя с друзьями все сложно) и объявить войну всем остальным.

Каждому хочется, чтобы его сын был счастливым, но не был при этом изнеженным маменькиным сынком, который гладко скользит по жизни, не встречая препятствий. Трудности закаляют мужчину. Пусть он узрит тьму. Одного раза достаточно. В контролируемой ситуации и без лишней чернухи. Строго дозированная, разумная порция жизненных невзгод. Люди, не битые жизнью и не хлебнувшие дерьма большой ложкой, лично мне кажутся неинтересными.

Я окончательно выдохся. Силы иссякли, боевой пыл угас. Пытаюсь приободрить себя мыслью о Бонго Хермане, который всегда оставался бойцом, но как-то безуспешно. На соседнем сиденье валяется забытый кем-то El Pais. Я и раньше-то не особенно хорошо знал испанский, а теперь так и вовсе почти забыл, но я все равно забираю журнал. Я бы не удивился, если, открыв газету, увидел большой заголовок, сообщающий о сборе подписей под международной петицией с требованием моей публичной казни.

Проект с каламбаком накрылся, я сижу в аэропорту в окружении опасных для общества психов и прилюдно чешущих жопу дебилов, наставляющих наше юношество, и вдобавок ко всем прочим радостям Херби мертв. Хочется лечь на землю и свернуться калачиком.

В El Pais есть статья о древнем храмовом комплексе Гебекли-Тепе в Турции. Если я правильно понимаю, этот Гебекли-Тепе даже древнее Стоунхенджа, который, как я всегда думал, был построен еще в те времена, когда люди уже не дубасили всех и вся бедренными костями саблезубых тигров, но еще помнили, как это было. Однако Гебекли-Тепе намного древнее Стоунхенджа. Древнее всего, созданного человеком, за исключением наскальных рисунков пещерных людей.

В статье написано, что это самая важная археологическая находка за всю историю. Теперь придется вносить изменения в учебники.

Обожаю, когда на голову знатокам нахлобучивают дурацкий колпак. В Гебекли-Тепе обнаружены высоченные каменные колонны, мегамегалиты, не одну тысячу лет пролежавшие под землей, пока какой-то курдский пастух не наткнулся на странные камни, торчавшие из холма в чистом поле, и ушлый немец не начал раскопки. Возможно, это и есть Эдем, райский сад. Потому что, согласно Библии, райский сад располагался между Евфратом и Тигром.

Почему я об этом не знал? Почему о таких интересных вещах не пишут в британских газетах? Почему в наших газетах пишут только о задницах барышень из Эссекса или Лос-Анджелеса? И если Гебекли-Тепе – это действительно райский сад, то почему его погребли под землей? Потому что его не забросили в небрежении, он не ушел в землю сам, зарастая травой. Его закопали специально, а сверху еще аккуратненько притоптали. Вопрос: кто? И зачем?

Удивительно, что цивилизация вообще появилась. В ней же нет никакой исторической необходимости. Зачем нам было слезать с деревьев? Гориллы очень даже неплохо себя ощущают. А мы пашем, как проклятые, строя вот эту самую цивилизацию.

Гебекли-Тепе – действительно выдающееся сооружение, но, по-моему, не стоит придавать слишком большое значение камням. Почему мы так благоговеем перед древними цивилизациями, будто они что-то знали? Владели великой тайной бытия. Некоей высшей и всеобъемлющей истиной. Нет, ни хрена они не знали. Потому и исчезли. Если они были такие умные, то почему их больше нет? Если им были ведомы тайны Вселенной, то почему они – пыль под моим сапогом? Я замечаю, что произношу это вслух: «Ни хрена они не знали».

Смотрю фотографии Гебекли-Тепе. Надо сказать, я немного разочарован. Как это бывает, когда встречаешь своего кумира в обычной жизни. Т-образные каменные плиты попарно. Возможно, мужчина и женщина. Или нет. На этих плитах и на плитах, которые окружают их кольцом, присутствуют резные изображения животных, которые могут быть кем угодно. Кабаны? Лисы? Ящерицы? Грифы? Они могут быть кем угодно и значить практически все, что угодно. Что ты захочешь, то и будут значить.

Да, в Гебекли есть своя прелесть, потому что люди заворожены стариной, потому что считают, что существует некая древняя мудрость. Проблема в том, что лицезрение каменных плит – не лучшая развлекательная программа.

– Это все ты виноват. – Семтекс возвращается с двумя пакетами, набитыми какими-то кустарными изделиями горных племен. Изготовленными с высочайшего королевского одобрения. Король в Таиланде – реально большая шишка, а на втором месте стоят военные.

– Да, – говорю, – только я.

– Именно ты, – с нажимом произносит Семтекс, принимая мое смиренное согласие за сарказм.

Но моя вина и вправду есть. В профессии оператора – много минусов: приходится лазить по канализационным коллекторам, забиваться в какие-то мрачные щели, висеть, высунувшись по пояс из окна поезда на полном ходу, – но вся ответственность за съемочный процесс лежит на режиссере.

В ресторане я должен был сразу спросить официанта, какое блюдо у них готовится быстрее всего, чтобы мы молниеносно поели и вернулись к работе, и через двадцать минут ожидания именно я должен был строго осведомиться, где наш заказ. День не задался еще с утра. Наш первый интервьюируемый вообще не явился на встречу. Второй не говорил по-английски, хотя сам был уверен, что говорит вполне бегло. Люди есть люди, и тут ничего не поделаешь. Потом наш стукач по каламбаку переживал, что его лицо недостаточно затемнено, хотя сидел спиной к камере.

Чем хороши мой цинизм («Бакс, почему ты такой циничный?») и мой пессимизм («Бакс, зачем быть таким пессимистом?»): это отличное подспорье в организации съемочного процесса. Я заранее настраиваюсь на то, что не все пойдет гладко. Поэтому я подстилаю соломку, вбиваю скобы, креплю ремни и для верности обматываю изолентой. Я проверяю все трижды. Раздаю всем причастным подробные карты, предельно четкие указания и номера телефонов. Со своей стороны делаю все возможное. Но есть человеческий фактор. Он от тебя не зависит. Как ни бейся, его не обойти. Трындец поджидает тебя, попивая кофе.

Контент, сиречь содержательное наполнение – это только моя забота. Пришел интервьюируемый, не пришел – Семтексу все равно начислят гонорар. На съемках мы с Семтексом не раз просиживали в ресторанах по часу и больше, дожидаясь, когда принесут заказ, хотя очень доходчиво объясняли, что сильно торопимся, и обещали немалые чаевые.

Но в этот раз Семтекс сорвался уже через двадцать минут: влетел в кухню бешеным вихрем с воплем «Я заказывал простейшее овощное рагу», расколошматил какие-то антикварные глиняные кастрюльки, отпихнул двух возмутившихся официантов и еще одного укусил, что вообще вегану не подобает. После чего кто-то из поваров вырубил его ударом в челюсть.

В мире есть города, где в случае крайней необходимости еще можно затеять драку: Айова-Сити, Брауншвейг, любой город во Франции (французов так просто побить, что это наскучило даже немцам). Но Бангкок к ним не относится. Да и Семтекс уже не молод. Когда тебе сорок, рефлексы не те. В любой драке главное – скорость. Скорость, скорость и еще раз скорость. Неважно, насколько технично ты бьешь. И сколько раз ты способен отжаться, и настроен ли ты применить запрещенные приемы. Скорость решает всё.

Тайский повар уложил Семтекса без всяких усилий: его центр тяжести был расположен идеально. Сразу видно, что человек хорош в драке. Он даже не сдвинулся с места, просто дождался, когда Семтекс сам войдет в зону удара. Бац. Я даже не видел, как он ударил. Все случилось так быстро. И обратно к своей лапше, как ни в чем не бывало.

Семтекс отделался легким испугом: незначительное сотрясение мозга и ночь в кутузке. Но наш фильм накрылся тем самым местом, потому что пока я умасливал полицейских, у нас украли все рабочие материалы, оставшиеся в отеле. Все интервью, запись беседы с осведомителем, камеру. Очень удачная кража для барыг, промышляющих каламбаком. Удачнее и не придумаешь. Переснять не получилось бы при всем желании. Мы и так-то с трудом уложились в бюджет, да и наш бравый стукач наверняка уже прячется где-то в болотах в пограничном районе.

Это только моя вина, потому что я нанял Семтекса, несмотря на все доводы против. Проще, дешевле и лучше для дела было бы взять кого-то из местных. Я снова рискнул и опять проиграл. Небольшая поправка: риск – благородное дело, каковым занимаются дерзновенные авантюристы, солдаты удачи и те прекрасные люди, кому сам черт не брат. А я попросту облажался. В который раз.

– Если бы мы делали Роджера Краба, нас бы сейчас здесь не было, – сердито ворчит Семтекс.

– Нас бы здесь не было, да.

Он никогда не простит мне Отшельника из Аксбриджа: Роджера Краба, пожирателя щавеля, кумира веганов, возможно, самого неприятного человека за весь семнадцатый век. Отшельник, да. Главным образом потому, что его ненавидели домочадцы, соседи и вообще всякий, кто с ним контактировал. Он был приговорен к смертной казни во время Гражданской войны, и что характерно, приговор вынесла не враждующая сторона.

Тут дело такое. Как говорится, каждому свое. Семтекс – выдающийся оператор, но он совершенно не представляет себе, из чего получается хороший документальный фильм. К тому же у него напрочь отсутствуют навыки лизоблюдства и мухлежа, необходимые для выбивания денег под проект. Он годами выносит мне мозг, уговаривая сделать фильм о Роджере Крабе. Проблема в том, что в любом мало-мальски пристойном фильме должен быть хоть какой-то визуальный ряд, а панорамные виды главной улицы Аксбриджа и лубочная картинка с изображением Краба на визуальный ряд явно не тянут. Да и что, собственно, можно сказать о Крабе, кроме того, что он был свирепым, донельзя занудным веганом и все его ненавидели? Семтекс постоянно заводит о нем разговор, и каждый раз я отвечаю, что надо подумать.

– А ты правда их всех убил? – спрашивает Семтекс громким голосом, разносящимся по всему зданию аэропорта.

– Я не хочу об этом говорить.

Потому что действительно не хочу.

– Так что там у вас приключилось? – Голос Семтекса по-прежнему громыхает на полную мощность. – Когда ты их убил?

– Я не хочу об этом говорить. И не пытайся нарочно меня бесить. Ты меня и так бесишь.

– Я все учту, когда буду выставлять счет. Это в последний раз, Бакс. Отныне я больше с тобой не работаю. Ты – ходячая катастрофа, магнит для несчастий.

Больше мы не говорим друг другу ни слова, не считая прощального «пока» в Хитроу. Еще пять лет назад моя ярость могла бы испепелить гиппопотама средних размеров прямо в воде, но с возрастом понимаешь, что если твоя вспышка ярости не принесет никаких дивидендов, то какой смысл напрягаться? Стоишь, как дурак, наливаешься краской, и все равно ничего не меняется. Семтекс запорол весь проект, весь каламбак.

Но я его нанял. У Семтекса наметанный глаз. Когда он берется за камеру, им не надо руководить. Да и невозможно руководить, если честно. Семтекс совершенно неуправляем, но когда он снимает уличные беспорядки или любое внеплановое происшествие, впечатление такое, что это снято одновременно с четырех камер. Есть и другие отличные операторы, которые могут сравниться с Семтексом, но им надо все объяснять, надо разжевывать все заранее; им приходится попотеть, они будут возиться весь день. Вывернутся наизнанку, а потом им потребуется долгий отпуск, чтобы восстановить силы.

То, что Семтекс снял в Ираке, – лучшие документальные кадры из всех, что я видел. Кажется, будто пули летят прямо в камеру, грохот стрельбы такой громкий, что не слышно, как я тихонько икаю, стоя у него за плечом. То ли икаю, то ли давлюсь. В общем, издаю звуки, которые издает человек, когда думает, что пришла его смерть. Семтекс снимает такое играючи. И у него есть моральные убеждения, что вообще-то работникам телевидения не свойственно.

Когда мы освещали массовые протесты в Сиэтле, Семтекс положил камеру на асфальт. Положил бережно и аккуратно, как сделал бы каждый истинный оператор. Он положил камеру, чтобы ударить полицейского, который избивал женщину, лежавшую на земле, и даже успел врезать ему пару раз, пока не подоспели другие полицейские и не побили его самого. На следующий день я его не узнал. Если вы видели человека, избитого в мясо, то должны знать, что он выглядит совершенно ненастоящим.

Он выглядит так, словно его обработали в графике со спецэффектами. Если бы я не знал, что передо мной Семтекс, то в этой багровой тыкве его не признал. Иногда я задумываюсь, что, возможно, именно побои в Сиэтле и повлияли на его психику, и без того не особо устойчивую. Семтекс – лучший телеоператор из всех, но, к несчастью, уже не осталось почти никого, кто способен оценить его талант. Или готов с ним работать.

Так почему же я его нанял? Если ты привлекаешь к работе опасного психа, стоит ли удивляться, что он ведет себя как опасный псих? Мистер Ги Брис. Позвольте представить вам мистера Ги Бриса, как сказал бы Херби. Несколько лет я был уверен, что это какой-то замысловатый рифмованный сленг – или, может, и вправду существовал некий мистер Брис, высокомерный, заносчивый долбоклюй, – пока не наткнулся на слово «гибрис» в словаре. Это все от гордыни. Я думал, что справлюсь лучше других режиссеров. Что с моим-то опытом и умом смогу укротить неукротимого Семтекса. Смогу им управлять.

* * *

Лондон – серый город и становится еще серее, когда возвращаешься из большинства других стран. Будь у нас солнечно, это был бы лучший город на свете, но тут почти не бывает солнца. Столько туч, сколько в Лондоне, я не видел больше нигде. Здешнее небо как тяжелая серая крышка, придавившая мир.

Возвращаюсь домой в час ночи. Вот он, мой дом. Небольшая поправка: дом не то чтобы мой. Я им не владею, просто я здесь живу. Стою перед дверью и размышляю, что там, за дверью – два человеческих существа, которым не все равно, приду ли я домой. Многие возвращаются в дом, где их никто не ждет. А меня все-таки ждут. Это не так уж и много на самом деле. Но, может быть, это единственное, на что может надеяться человек. Что где-то есть дверь, за которой его кто-то ждет. Необязательно с энтузиазмом. Эллен спит чутко и воспримет мое возвращение в столь поздний час как намеренное оскорбление.

А Херби мертв. Уже пять лет как мертв.

Я всегда восхищался Херби и смотрел на него снизу вверх. Ведь именно Херби устроил меня на мою первую работу. Но особенно мне запомнилось, как я смотрел на него снизу вверх у казино «Ритц». Я смотрел на него снизу вверх, потому что стоял на четвереньках на тротуаре. Это был примечательный вечер. Вечер после двух суток беспробудного пьянства, в результате чего мне пришлось выползать из казино на карачках.

Херби уселся за стол с рулеткой и поставил последние деньги на зеро. Двести фунтов.

– Оба-на, – сказал он, когда выпало зеро. – Может быть, это последний мой приступ везения.

Следующие двое суток мы провели в казино, забыв о времени и о мире. Пропивали наш выигрыш, изобретали новые коктейли и заводили знакомства: с американским баскетболистом-авантюристом, с уругвайским дизайнером солнечных часов, с самым успешным в Британии вооруженным грабителем, с бывшим коллегой Владимира Путина, который рассказывал, что Путин на самом деле тупой, и у него плохо пахнет изо рта, и он, по сути, марионетка в руках крупных сырьевых корпораций.

Там, на тротуаре у «Ритца», я смотрел на Херби снизу вверх, потому что он начинал на Флит-стрит и поэтому был почти трезв и умудрялся не только стоять на ногах, но и вполне убедительно ими передвигать.

– Наша задача: трансформировать время в историю, – возвестил он.

Понятия не имею, почему он так сказал.

Уже брезжил рассвет, и Херби выглядел героически и весомо, когда произнес эту фразу. Хотя в тот момент меня больше всего занимали отменные качества мостовой рядом с «Ритцем» – она была на удивление уютной и мягкой, – я ответил, памятуя о задуманной мною документалке о Жиле де Рэ:

– Нет, наша задача: вытащить из истории время.

После чего выполз на дорогу, чтобы поймать такси и поехать домой.

Эти мгновения у «Ритца» я вспоминал на похоронах Херби. Похороны предназначены для того, чтобы нами манипулировать. Гимны, музыка, проникновенные слова. Профессионалы, знающие свое дело, изливают на нас печаль вкупе со скорбными размышлениями о бренности бытия – на случай, если кому-то из нас недостаточно плохо и так.

Когда звучали надгробные речи, когда в динамиках гремел Бах, мне хотелось заплакать, но я держался. Я сломался, когда включили запись, как девятилетний сын Херби играет на флейте «Зеленые рукава». Он очень старался, но все равно играл плохо, и я сломался. Потому что девятилетний парнишка остался без отца. Вселенская несправедливость вонзилась мне в сердце, как нож, вместе с мыслью, что все человеческие старания ничего не изменят.

Естественно, эгоистичная жалость к себе тоже имела место. Я горевал о Херби, который лишился жизни, но ведь и я лишился Херби. Друга. Наставника. Поводыря.

– Не горюй слишком сильно, когда что-то теряешь, – частенько говаривал Херби. – Ведь что это значит? Это значит, оно у тебя было. Пусть недолго, но было.

В тот день его дельный совет не помог.

Когда я помогал разбираться в делах Херби, достаточно часто виделся с его сыном. Я навел порядок в крошечной квартирке Херби, освободил ее от вещей, которых там было всего ничего. К тому же в день похорон квартиру ограбили. Воры забрали сейф, лишний раз подтвердив (если кому-то нужны подтверждения) древнюю мудрость, что ничто в этом мире не гарантирует безопасности. Вряд ли в украденном сейфе были какие-то ценности, но мне, если честно, хотелось бы заглянуть за кулисы; в каком-то смысле, заглянуть Херби в голову. Херби, взгляд изнутри. И в сейфе могли быть какие-то симпатичные фамильные вещицы, на память сыну. Стильные запонки, например, или старинная перьевая ручка.

Да, я делал все, что положено. Пару раз водил сына Херби в кафе-мороженое и на футбол. И что с того?

Я думаю о Херби и иногда прихожу к мысли, что мне всегда везло больше, чем я заслуживал. Однажды в меня стреляли, я ломал себе пальцы, у меня был серьезный ожог гениталий, обширное пищевое отравление, малярия, амебная дизентерия. Но я живой и вполне дееспособный. У меня нет денег. Зато есть семья. Может, уже не следует просить о большем? Но это было бы слишком просто. А все простое кажется подозрительным.

Праздничный корпоратив

Ноябрь

Мне здесь не нравится.

И дело даже не в том, что мне совершенно не интересна эта корпоративная вечеринка, просто она проходит все в той же комнате, и люди все те же, и я стою в том же самом углу, седьмой год подряд. Жопа как она есть. Не просто жопа, а наихудший вид жопы: все то же, все те же.

Даже арахис и чипсы в тех же самых вазочках вполне могут быть те же самые. Не распускай сопли, сказал бы Семтекс. Если что-то тебе не нравится, предприми что-нибудь по этому поводу. Или заткнись. Восхищаюсь таким подходом. Аплодирую стоя. Я пытался что-нибудь сделать. Ежедневно. Из года в год. Я приложил массу усилий, и все впустую. Воз не только и ныне там, он уже врос колесами в землю.

Единственное, что можно сделать, когда волей-неволей приходится находиться в одном помещении с людьми, которые тебе неприятны: самоустраниться от умных бесед. Я молча стою рядом с чипсами и арахисом, тихо угощаюсь и размышляю о том, что когда-то на праздничных корпоративах были суши и прочие деликатесы, а теперь только арахис и чипсы, и плевать, если кто-то заметит, что я жру и молчу.

– С Рождеством, – говорит Джо’н, входя в комнату.

Произносится Джон, пишется Джо’н. Он добавил апостроф не просто так. На то есть причины. Причины важные, высокоинтеллектуальные, политические, экологические и духовные. Джо’н подробно расписывает у себя в блоге, почему он модифицировал свое имя. Ссылается на многочисленных рэперов, панк-музыкантов и андеграундных граффитчиков. Культурная вселенная Джо’на вмещает в себя примерно десять часов музыки и дюжину фильмов (которые явно не выдают в нем синефила с хорошим вкусом). Да, и еще парочку книжек для украшения журнального столика – книжек с картинками на весь разворот и почти без текста. Если Джо’н что-то читает, то исключительно татуировки на спинах юных прелестниц, когда пялит их раком.

Если его имя напишут неправильно, Джо’н будет рвать и метать, как будто он не единственный на всей планете Джон с апострофом. Я никогда не читал его блог и не буду читать, потому что боюсь, что сорвусь, не смогу обуздать ярость и все-таки его убью.

Джо’на встречает хор приветственных возгласов, в диапазоне от притворно сердечных до расчетливо прохладных, если кому-то не хочется подхалимничать слишком явно. Тем более в присутствии других подхалимов.

Если Дозволитель, отец наш Небесный, явится мне и скажет: «Бакстер, я много лет обходился с тобой по-свински, так что с меня причитается. Выбирай, что тебе больше хочется: гору чистого золота или лицензию на отстрел Джо’на на условиях полной и безоговорочной безнаказанности», – я знаю, что выберу. У меня есть семья. Но все равно задумаюсь лишь на минуту.

– Встретим Рождество в приятной компании, – продолжает Джо’н. Сейчас только ноябрь, но в декабре директора телеканалов в принципе не способны хоть что-то делать, даже устраивать вечеринки. – Вы мои любимые режиссеры.

Если он пытается завоевать наше расположение, то это заведомо дохлый номер. Как бы он ни старался, ничто не изменит того факта, что гости искренне желают ему сдохнуть. Циклон Энни и Эдисон прибили бы его в одну секунду, хотя Энни наверняка не преминула бы сначала помучить. Даже Джек-Список, так упоенно довольный собой, что он жертвует деньги приютам для бездомных животных и переводит старушек через дорогу, запросто облил бы Джо’на бензином и поднес огонек. Если бы знал, что ему ничего за это не будет.

– У меня хорошие новости, – объявляет Джо’н. Все присутствующие внутренне напрягаются. Новости Джо’на бывают двух видов: либо плохие, либо не новости. – У меня есть деньги. Большие деньги.

Это что, шутка? Откровенная ложь? Может быть, самообман? Даже если в его словах есть доля правды, то какие безумные испытания уготовил нам Джо’н прежде, чем нас допустят до… денег? Не слишком ли я разволновался? Я все боюсь, что не смогу скрыть отчаяние. Когда ты сломлен и загнан в угол, это не так страшно, пока о твоем состоянии не знают другие.

– Соответствующее уведомление будет разослано всем в надлежащее время, но я хочу, чтобы вы знали. Нам привалили большие деньги.

Деньги. Мы уже думали, что никогда больше их не увидим.

– Можешь прямо сейчас выписать мне чек, – говорит Эдисон.

Он вполне ожидаемо выступил первым. Вот и славно; пока Эдисон болтает, у меня будет время составить план. Может быть, даже сплести интригу. Но одно ясно наверняка: прямо сейчас Джо’н не будет раздавать слонов. Кроме того, что он в принципе не способен принимать самостоятельные решения, он просто из вредности будет мурыжить нас несколько месяцев, чтобы мы всласть настрадались.

Проблема в том, что пирога не хватает на всех. Потому что нас слишком много. Потому что технический прогресс подложил нам свинью. Потому что история нас бортанула. Потому что университеты выпускают новоиспеченных специалистов, которые вообще ни хрена не знают, но умеют включать камеру. Потому что теперь всякий двенадцатилетний оболтус с камерой в телефоне может сделать все то же, что делаем мы. Потому что в Сети все бесплатно.

Уже когда я начинал работать на телике, разбогатеть удавалось не всякому. Разве что считаным единицам. Но это было, как говорят в Аддис-Абебе, нев-jiben-но удобно и круто: халява и плюшки, контрамарки, бесплатная выпивка и закуска для работников эфира, готовые на все шикарные телки, песни, пляски и прочие радости жизни. У нас была страховочная сетка на случай, чтобы ты не разбился, если запорешь тройное сальто.

Девяностые. Большая часть нулевых. Ты имел почти все, что хотел. Ты был крут. Ты путешествовал по всему миру. У тебя в запасе всегда были истории, гарантированно привлекавшие юных прелестниц в твою постель и поражавшие воображение гостей на званых обедах: о камере смертников, или о ванной комнате какой-нибудь знаменитости, или о том, что ты видел в ящике письменного стола большой политической шишки, или как пил шампанское с кровавым диктатором (всего один бокал; они те еще скопидомы, эти диктаторы). Ты был нев-jiben-но востребован на любом светском рауте.

На прошлой неделе Циклон Энни видели в супермаркете в Виллесдене, где она расставляла товары по полкам. Это не журналистское расследование, не секретное задание под прикрытием – она действительно подрабатывает за гроши, расставляя по полкам зубную пасту. Единственное, что меня удивило, когда я об этом узнал, как ей вообще удалось устроиться на работу.

Давным-давно, в незапамятные времена, она была искренне убеждена, что ее документальные программы будут свергать правительства и приводить правительства к власти. Когда стало ясно, что реальность не соответствует ожиданиям, она принялась вразумлять народ. В свое время ее серьезные аналитические программы обращали на себя внимание людей образованных и просвещенных. Теперь она раскладывает товары по полкам, а я потерял дом.

Джо’н подходит угоститься арахисом. Смотрит в вазочку, хмурится.

– Джесс, можно тебя на минуточку?

Вбегает Джесс, его новая секретарша, сияя улыбкой из разряда «смотрите все, как я улыбаюсь». Безусловно, она самая светлая и жизнерадостная душа из всех собравшихся в этой комнате. Даже притом, что работает секретаршей у Джо’на. Ей чуть за двадцать, она приехала из какого-то крошечного городка в самой унылой части Мидлендса или Северной Англии.

Кто счастлив в Лондоне? Всякий, кто не из Лондона. Кто только что высадился с корабля, вышел из самолета, сошел с поезда дальнего следования. Всякий, кто вырос в сельской глуши во Фландрии, в придорожном поселке в Алгарви, в спальном районе Гданьска, в тихой деревне в Шропшире. Я родился и вырос в Лондоне. И как все знакомые мне уроженцы Лондона, мечтаю отсюда свалить.

– Джесс, посмотри.

Джо’н предъявляет ей вазочку. Джесс внимательно смотрит (сто процентов энтузиазма, потому что так надо: хочешь сделать карьеру – проявляй рвение). Она не понимает, что должна там увидеть. Орешек забавной формы на самом верху? Сообщение, выложенное из арахиса? Маленький, но приятный презент по случаю окончания года?

Она смотрит на Джо’на (сорок процентов недоумения, шестьдесят процентов энтузиазма).

– Это недопустимо, – говорит Джо’н.

Джесс опять утыкается носом в вазочку, потом поднимает глаза на Джо’на (пятьдесят процентов недоумения, пятьдесят процентов безмолвной мольбы). На всякий случай я тоже смотрю. В вазочке ничего нет. В смысле, ничего такого, чего ты вполне обоснованно не ожидаешь увидеть в вазе с арахисом. Никаких откровенно испорченных орешков, никаких дохлых членистоногих. Но разве Джо’ну нужны причины, чтобы отчитывать подчиненных? Он у нас главный выпускающий редактор. Ему не нужны никакие причины. Он сам себе и причина, и следствие.

– Джесс, пожалуйста, убери это отсюда. Они разложены совершенно не так. Я в тебе разочарован.

Такая придирчивость была бы неловкой в любой ситуации, но когда подобное происходит на наших глазах, возникает неловкость иного рода. Как будто ребенок пытается развлекать целую камеру матерых серийных убийц и тщится произвести впечатление, угрожая крошечному безобидному паучку. Меня подмывает спросить у Джо’на, в чем именно заключается искусство аранжировки арахиса в маленьких вазочках. Пересыпая орешки, Джет вскрыла пакет снизу, а надо сверху? Но это плохо кончится. Полетят щепки и головы.

Глядя на лицо Циклона Энни, я понимаю, что она истребила бы Джо’на за одно только это мелочное издевательство. Может быть, она выглядит как невзрачная шестидесятилетняя домохозяйка, одетая в старый мешок и огорченная нерадивостью приходящей уборщицы, но она убивала. Эта женщина отнимала чужие жизни.

Вместо дурацких бус из фальшивого жемчуга она могла бы украсить себя красочными татуировками наподобие тюремных наколок с подсчетом своих мокрых дел. Наш Циклон довел до самоубийства или вогнал в гроб людей покрепче и явно пожестче Джесс. Это не я дал ей прозвище. Теледокументалистика – ее работа, уничтожение человеческих жизней – ее призвание. Что касается Эдисона… чего стоит хотя бы история о съемках в Сибири. Пнешь какого-нибудь пакистанского мальца, и ООН призывает тебя к ответу. Убьешь дюжину статистов в Иркутске, никто и глазом не моргнет.

Джо’н совершенно не замечает презрения, которым его обдают в промышленных масштабах. Больше всего раздражает, что в этом смысле я ему жутко завидую.

Публике Джо’н неизвестен. Его имя практически не фигурирует в СМИ. Но как у главного выпускающего редактора, у него есть своя ниша. Ниша совсем небольшая. Он вряд ли когда-нибудь купит яхту, но мы с ним живем в разных мирах. Если ты президент крупной компании или даже владелец крошечного магазинчика, на тебе лежит определенная ответственность.

Пока Джо’н – наш начальник (а как мы мечтаем об автобусе с неисправными тормозами или о резистентном к лекарственным средствам вирусе!), он может делать что хочет. Он привлекает к работе, кого захочет, и сам выбирает темы. И неважно, что ты снимаешь крутые рейтинговые программы, может быть, самые успешные за всю историю телеканала. Если ему не понравится твоя рожа, ты не снимаешь уже ничего. Даже не остаешься в истории. Тебя нет, и не было никогда. Я лично знаю одного человека, когда-то известного и уважаемого продюсера, который теперь подвизается дневным сторожем в ночном клубе в Болгарии.

Неважно, и если ты занимаешься всякой мутью типа той, на которой специализируется Джек-Список. Если ты нравишься Джо’ну, ни одно преступление не останется без награды.

Пытаешься объяснить это людям, далеким от телевидения, и тебе просто не верят. У людей странные представления о нашей работе. Почему-то считается, что на телевидении трудятся исключительно профессионалы, знающие свое дело. Что существуют некие стандарты. Все механизмы отлажены и работают как часы. Но почти ничего не отлажено. Тот же Джо’н – он вообще непригоден к такой работе. Ему подошла бы работа кассира в крошечном провинциальном кинотеатре, где даже не требуются минимальные социальные навыки, необходимые официантам и продавцам, и где ему не придется прилагать физические усилия, например, расставляя товары по полкам.

Даже при четком регламенте и при наличии многочисленных проверяющих, отслеживающих ситуацию, невозможно проконтролировать все. Где-нибудь обязательно будет прокол. Ожидания не оправдываются никогда. Моя самая крупная ссора с женой? Из-за украинской стриптизерши, которую я повел на обед? Нет.

Жена застала нас в «Бриклейерс Армс». Никто не ходит в «Бриклейерс Армс» на Гресс-стрит. Поэтому, собственно, я туда и пошел. Никто не знает, что есть такой паб. Это самый центральный паб в Центральном Лондоне, но большинство лондонцев о нем не знает, потому что он расположен за углом совершенно невзрачного переулка. О нем не знают работники офисов в том же квартале. Чтобы знать такие места, нужно родиться и вырасти в городе. Нужно быть лондонцем до мозга костей.

Каковы шансы, что в городе с населением более десяти миллионов человек вы забежите в «Бриклейерс Армс», чтобы по-быстрому пообедать с украинской стриптизершей, и именно в эту минуту в паб войдет ваша жена, которая должна была быть на работе в пятнадцати милях отсюда? Стриптизерша, пусть и не при исполнении, была полуголой и представилась как стриптизерша. Казалось, что все шло к разводу, стремительно и неотвратимо, как астероид- убийца.

Разразился скандал? Сердито надутые губы? Приподнятая бровь? Нет. Я мог бы сидеть в этом баре с отцом и играть в «Толкай полпенни». По дороге домой Эллен попросила меня заглянуть в магазин и купить жидкость для снятия накипи. Ни капельки ревности, даже намека на ревность. И это было не притворство.

Вот что меня возмутило и даже обидело. Эллен и в голову не пришло, что у меня могут быть шашни с молоденькой стриптизершей. Я чуть не крикнул ей вслед: «Я сижу с двадцатилетней стриптизершей, расфуфыренной, как вавилонская блудница, а тебя это даже не насторожило?»

Разумеется, каждый мужчина – предмет насмешек в кругу семьи.

Мы, так называемые независимые продюсеры, сидим, как пудели, и безропотно слушаем. Мы такие же независимые, как рабы на галерах, у которых был выбор: либо греби, либо тебя бросят за борт. Нужно было назвать нас зависимыми продюсерами, потому что так и есть: мы зависим от настроения Джо’на бросить или не бросить нам кость – работу.

Есть много слухов о том, как Джо’н получил эту должность, и все очень нелестные. Он самый никчемный из всех в этой комнате – и в большинстве других комнат тоже. Ему повезло. Вот и все.

Лично мне нравится слух, что Большой Босс, нанявший Джо’на перед тем, как уволиться с телеканала и занять еще более высокую должность в другой компании, нанял человека, пришедшего на собеседование о вакансии вахтера и случайно вломившегося не в ту комнату, как раз потому, что ему сразу стало понятно: Джо’н все развалит. Сорвет всю работу. Он оставил нам Джо’на в качестве потешной бомбы замедленного действия.

Бывает полезная ненависть. Ненависть, придающая сил. Упрямая ненависть, что помогает добраться до финиша. А есть ненависть вредная, разрушительная. Я постоянно вожу в багажнике бензопилу. Пила маленькая, портативная, но она сделает свое дело. Я уверен, что смогу отпилить Джо’ну минимум пару конечностей, пока меня не оттащат. Когда знаешь, что у тебя есть пила, на душе как-то спокойнее. Пока есть запасной выход, все более-менее терпимо. Жить можно.

– И что, надо будет подать официальную заявку на участие в тендере? – хмурится Циклон Энни.

– Энни, мы празднуем Рождество, – отвечает Джо’н.

Лицо у Энни такое, словно ее уронили с двадцатого этажа. Все исключительно некрасивые женщины, которых я знал, неизменно впадали в крайности: становились либо полностью веселыми, либо полностью злобными. Энни заявляет, что она снимает радикальные политические документалки. Это говорит женщина, в которой, как и во всякой крикливой личности левых взглядов, тепла не больше, чем в гранитном надгробии. Женщина, чья социальная ответственность настолько мала, что, в отличие от других озлобленных пожилых теток, у нее даже нет кошки, потому что наличие кошки обязало бы ее сделать хоть что-то хорошее для другого живого существа. Хотя бы открыть банку с кошачьим кормом. Давным-давно, в незапамятные времена, когда я только пришел на студию, она проводила со мной собеседование. С тех пор я все жду, как бы с ней поквитаться.

На собеседованиях она блаженствует. Проводит их постоянно. Обычно, когда нет вакансий. Собеседование – это прекрасная возможность оскорблять человека в лицо и всячески его унижать, не опасаясь, что тебе дадут сдачи. Каждый год через мясорубку суровой Энни проходят дюжины выпускников журфаков.

Им задают вопросы, на которые невозможно ответить. Если ты говоришь, что тебя интересуют международные отношения, она заведет разговор о какой-нибудь крошечной, никому не известной африканской стране. То есть как, вы не знаете, как зовут министра образования Нигера? Вы же сказали, что интересуетесь международными отношениями. Или вас интересуют только белые страны? Вы расист? Или сноб? Или просто профан?

– Расскажи нам о деньгах, Джо’н. У тебя и вправду есть деньги? – спрашивает Эдисон.

Он сидит в нарочито расслабленной позе. Такой весь задумчивый и вальяжный. Широко расставленные ноги означают, что его выпяченные чресла радостно простираются навстречу миру, хотя в Лондоне вряд ли остался хоть кто-то, кто так или иначе не знаком с Эдисоновым половым органом.

– Да, деньги есть.

– Чьи деньги? – спрашивает Эдисон, с томной задумчивостью тряхнув длинными светлыми волосами. Он трясет волосами каждые пять-шесть минут, чтобы все видели, какой он задумчиво-томный и какая у него роскошная грива.

Недостаточно…

– Это неважно.

Джо’н прав. Совершенно неважно, чьи это деньги. Никому из нас не интересно, откуда они появились и чем они пахнут, ладаном или убийством. Джо’н мог бы сказать, но не скажет. Прелесть Лондона в том, что деньги, как и автобусы, когда-нибудь да появятся.

Возможно, придется ждать. Возможно, придется ждать долго. Но деньги появятся, потому что у нас стабильность. Ну, вроде как. Особенно если сравнить с большинством потешных государств и клептократий на нашей многострадальной планете. У нас есть законы – ну, вроде как есть, – и наши ночные клубы и проститутки лучше, чем в Цюрихе или во Франкфурте.

– Джо’н, ты уверен, что в этот раз деньги действительно есть? – не отстает Эдисон.

Это типа наглость, но больше хитрость. Эдисон разыгрывает карту «Мне не нужна никакая работа, а значит, можно и чуточку обнаглеть», чтобы получить работу и лишний раз дать понять, что возвышенный Эдисон считает документалки плебейской забавой, явно его недостойной.

– Да, деньги есть, – говорит Джо’н.

Я не единственный, кто сейчас вспоминает все те случаи, когда месяцы упорной исследовательской работы шли коту под хвост, потому что Джо’н притворялся, будто у него есть деньги, которых не было.

Может быть, это катарцы. Они срут деньгами, как при затяжной диарее. Раз в несколько лет Лондон захлестывает волна расточительных прожигателей жизни, чья национальная принадлежность определяется текущей геополитической ситуацией. Саудовцы, кувейтцы, русские, азербайджанцы, китайцы наряду с одинокими волками из криминального мира. Все наиболее успешное ворье рано или поздно сползается к Темзе. Лондон – город-убежище. Город-кошель. Всемогущая банковская ячейка.

Со мной в одном классе учился парнишка, который теперь контролирует все катарские деньги в Европе. Я единственный, кто пытался его утешить, когда весь класс скакал на его новом ранце, пока тот не порвался в клочья. Была мне от этого польза? Открылся ли мне доступ к большим нефтедолларам? Нет. Вот почему не надо никому помогать. Никогда. Нам всем срут на голову. Почти ежедневно. И намного обиднее, когда тебе на голову срет кто-то, кому ты когда-то помог.

– Прощу прощения, если это звучит эгоистично, но я заберу все и сразу, – говорит Эдисон.

Возможно, мое величайшее преступление заключается в том, что я привел Эдисона. Пятнадцать лет назад я взял его на работу младшим редактором. Прощелыга, бандит, похититель домашних животных, мародер, бабник, паразит, проходимец, альфонс, спекулянт, аферист, пародия на человека, никчемная личность, предатель, подлая тварь, интриган… вот что приходит на ум, когда я вижу Эдисона. Если ты можешь что-нибудь сделать для Эдисона, Эдисон сделает что-нибудь и для тебя. Эдисон сделает для тебя (или с тобой) все, что угодно. Не стесняйся.

Однажды в обеденный перерыв, вернувшись в студию с сэндвичем с копченой индейкой – на поджаренном хлебе с отрубями и с дополнительной порцией чатни из манго, – я застал там Эдисона, который сидел, вывалив из штанов свой вздымающийся к небесам по-бразильски неистовый член.

Я не знал, что сказать, и так и не съел сэндвич с индейкой, о котором мечтал все утро. С тех пор я вообще не ем сэндвичи с индейкой. На случай, если я вдруг не понял намека, Эдисон пояснил:

– Я всегда рад побыть девочкой.

Другие перлы от Эдисона, изреченные за две недели, пока я его не уволил: «Может быть, просто ограбим банк?», «Ты абсолютно уверен, что не хочешь купить мне машину?», «Жалко, что у нас нет машины времени, а то я вернулся бы в прошлое и заделал бы себе самому отличный минет» и «Я – величайший бразильский режиссер из всех ныне живущих» (говорил человек, не отснявший тогда ни единого кадра).

Когда я взял его на работу, он, бывало, не ел горячего по три дня кряду и спал в аэропорту Хитроу, куда прилетел из Манауса. В скором времени он обзавелся не только толпой воздыхателей, состоящей из женщин в глубоком климаксе и состоятельных геев (чей мышечный тонус уже не тот, что раньше), легкой добычи для обаятельных аферистов, желающих жить на широкую ногу, но и немалым числом молодых спонсоров, бесперебойно снабжавших его наличностью и горячими обедами.

Нельзя сказать, что Эдисон совершенно не хочет работать. Работать он хочет, но вальяжно, с ленцой. Главный его недостаток? В нем слишком много от Макиавелли, слишком много всего наворочено в голове. Если парадная дверь открыта, он все равно пойдет – этак вальяжно, с ленцой – к задней двери и взломает замок. Мы все заперты внутри себя.

Но он обставил нас всех. Он срежиссировал полнометражный художественный фильм. Я, когда узнал, чуть не умер от зависти. Кто бы что ни говорил о желании работать исключительно с дагерротипами или снимать настоящую хронику жизни в албанском колхозе в режиме реального времени, каждый, кто хоть однажды смотрел на мир сквозь объектив кинокамеры, хочет играть в высшей лиге.

Лично я никогда не стремился снимать художественное кино, потому что достаточно плотно работал с актерами и знаю, что они меня бесят. Актер – существо бесхарактерное, просто по определению. Делает то, что ему говорят. И готов сделать все, что угодно. Есть разница между готовностью упорно работать, чем-то жертвуя ради дела, и готовностью сделать все, что угодно.

Кроме того, есть еще странная потребность актрис раздеваться. Непрестанная битва за то, чтобы они не оголялись. Это какой-то безудержный эксгибиционизм. Только и думают, как бы сверкнуть своими прелестями перед камерой. И постоянный скулеж. Обеспокоенность нищетой, подпольной работорговлей, проблемами беженцев и глобального потепления. Узрите, как душа моя страданиями человечества уязвлена стала, и возрыдайте. Нет, нельзя разглагольствовать о духовном, когда вся страна исходит слюной на твой крупный план.

Большинство фильмов – полная чушь, но это игрушки для больших мальчиков. Как режиссер фильма, ты – властелин множественной Вселенной.

Страшно даже представить, что произошло, когда на съемках у Эдисона погибли люди. Статисты и члены съемочной группы замерзли до смерти, или на них рухнули декорации; такую рекламу не купишь за деньги. Но это был настоящий полнометражный фильм. Снятый в Сибири на кровавые деньги каких-то нефтяных магнатов с непроизносимыми именами. Голливудские звезды. Толпы массовки. Вертолеты. Целый штат ассистентов. Питание по высшему разряду. История о каких-то аварских братках, сбежавших из ГУЛАГа.

Фильм не дошел до экранов. Его не показали ни разу, даже на вшивом кинофестивале где-нибудь в Черногории. Моя радость по этому поводу была практически неописуемой. Нехорошо радоваться неудачам других, но, как говорится, бери, что дают.

Что-то явно пошло не так. Потому что всегда есть возможность выпустить фильм на экраны. Пусть даже всего на один экран, в крошечном провинциальном кинотеатре, где твой фильм увидят трое членов семьи. Но это реально. Всегда. Если фильм Эдисона не вышел в прокат, значит, что-то произошло. Какой-то крепкий раздор между его аварскими, чеченскими и даргинскими спонсорами.

Если и есть область деятельности, где риск неприемлем, где провал пламенеет печатью позора у тебя на челе, где при малейшем намеке на неполадки инвесторы прячутся по бункерам, то это художественный кинематограф. Фильм Эдисона пылится на полке где-то в Дагестане, и ему никогда не дадут снять еще один. С другой стороны, фильм Эдисона пылится на полке где-то в Дагестане, но Эдисон снял большое кино. С вертолетами, песнями, плясками и первоклассной организацией питания. Не всем так везет. Лучше снять фильм и кануть в забвение, чем не снять вообще никакого фильма.

– Мне нужно что-то особенное, – говорит Джо’н.

Кто бы сомневался. Стало быть, мы вернулись к обычной рутине.

Отличное слово «особенный», многозначное, очень полезное для идиотов. Обычное дело: Джо’н сам не знает, что ему нужно, а нам придется тратить время и деньги, чтобы помочь ему определиться.

– Мне нужно что-то неординарное, будь то искусство, политика или какой-нибудь выдающийся человек. У вас у каждого есть своя специализация. Мне видится мини-сериал или большая трехчасовая документалка. Такая, чтобы осталась в веках. Чтобы все охренели.

Мне надоело стоять у арахиса, да и ноги устали. Вижу свободный стул и сажусь. Спокойно сижу секунд пять, а потом стул ломается подо мной с громким треском. Я падаю на пол. В таких ситуациях надо сразу смириться с тем, что над тобой будут смеяться. Принять и смириться.

Естественно, все оборачиваются ко мне, но никто не говорит ни слова. Жду язвительных замечаний, может быть, комментария Джо’на «Я хотел бы добавить, что вовсе не обязательно ломать мебель, Бакс» или «У Бакса всегда наготове весомые аргументы». Но все молчат. Даже не знаю, хорошо это или плохо.

– Отличные новости, Джо’н, – говорит Миллисент.

От чистого сердца. Если бы так сказал кто-то другой, это было бы стопроцентное лицемерие или лицемерие с капелькой подхалимства. Но Мямля Милли говорит вполне искренне. Ее оптимизм столь заразителен, что рядом с ней как-то приободряешься.

Мямля Милли специализируется на искусстве. Когда вы заходите на какой-нибудь сомнительный грязный склад (все искусство теперь обретается либо на грязных сомнительных складах, либо в Мейфэре) и задаетесь привычным вопросом, как расценить кучу мусора в уголке: как кучу мусора или как яростное обвинение в адрес западного материализма, – это как раз по ее части.

Никто не скажет о Милли худого слова, но никто не скажет и доброго слова о ее работе. Она готовит отменную фаршированную курицу – такую курицу, как у Милли, я не пробовал больше нигде, – и поощряет искусство и деятелей искусства, совокупляясь с художниками, их друзьями, соседями и гостями. В конкурсе рейтингов популярности Милли побеждает с большим отрывом, и я, наверное, смогу с этим жить.

– Мне нужно что-нибудь радикальное, – размышляет Джо’н вслух, глядя в необозримую даль с таким видом, словно от него зависит судьба всего человечества. «Радикальный» – еще одно слово, которое почти ничего не значит, разве что позицию говорящего по отношению к слушателям: «Я лучше вас». Чаще всего это слово употребляют больные на голову фантазеры, считающие себя кем-то вроде Суперспартака, Иисуса Христа Че Гевары и всех, вместе взятых, отцов-основателей эгалитаризма. – Что-нибудь… пост-пост. Что-нибудь мега-мета. Мета-мета, – продолжает Джо’н.

– Мета-мета, – повторяет Милли.

Через час этот перл мудрости разнесется по всему Лондону. Что видят другие, глядя на меня? Аутсайдер. Хронический неудачник. Бакстер Стоун. Князь тьмы. Укротитель Семтекса. Меня никто не любит, но на телевидение это комплимент. Меня боятся. В самом деле, боятся. Человек не управляет своей репутацией. Я не знаю, откуда берутся все эти слухи. Они растут и меняются, точно дети.

Джек-Список заговорщически поглядывает на меня. С чего бы мы вдруг оказались союзниками? Вот что меня умиляет в людях: они не замечают тебя годами, а то и вгоняют в нищету, а потом им подрывает провести с тобой отпуск.

Рядом с Джеком сидит Флетчер, человек старой закалки, ветеран Центрального управления информации и нудист. Однажды, прежде чем я успел его остановить, он показал мне фотографии со своих голых каникул. Он показывал эти снимки всем и каждому. Видимо, чтобы общественность лишний раз убедилась, что он верен философии нудизма и поэтому потащил всю семью на Кап д’Агд, где вообще нечего делать, кроме как наблюдать за юнцами, ходящими без штанов. Флетчер много лет управляет агентством, представляющим интересы детей-актеров, но уже давно было замечено, что через это агентство не получил предложения о работе ни единый ребенок.

Недостаточно быть…

Ну и компания.

– А какой крайний срок для заявки? – говорю я, просто чтобы хоть что-то сказать.

– Бакс, не волнуйся. Вечно ты волнуешься, – говорит Джо’н. – Так нельзя.

Разумеется, нет никаких крайних сроков. Если ты сам не знаешь, что тебе нужно, то откуда бы взяться срокам?

Недостаточно быть двуличной, пакостной, вероломной и наглой шлюхой…

Ну и компания. С тех пор, как я пришел на телик, здесь действует заговор темных сил, имеющих целью уничтожить всякие проблески интеллекта, сжить со света любого, у кого есть характер или воображение, с кем действительно хочется разговаривать и общаться. Те немногие приличные люди, с которыми я познакомился в самом начале, теперь либо мертвы, либо уволены, либо сошли с ума.

Даже если бы здесь, в этой комнате, был представлен весь цвет лондонской теледокументалистики, среди нас все равно были бы проигравшие, потому что не каждому удается добиться успеха. Ошибка думать, что, сложись все иначе, каждому бы остался сочный кусок пирога. Будь у нас лучше поставлено образование. Лучше устроено правительство. Лучше то. Лучше это.

Пирога не хватает на всех. Кто-то должен мыть туалеты. Если есть первые, то должны быть и последние. Кто-то должен проигрывать. Госпожа Неудача действительно правит миром.

С другой стороны, кто-то должен выигрывать. Кому-то должно повезти. Это настолько несправедливо, что даже справедливо.

Выиграть может любой, даже самый тупой, даже самый ленивый, невежественный и никчемный. Бесполезные люди, некомпетентные, абсолютно безмозглые, необязательные, бестолковые, люди, грызущие ногти, не умеющие одеваться и правильно парковаться, самые что ни на есть отвратительные персонажи – они не подвергаются дискриминации. У них тоже есть шанс. И это верно не только для телевидения.

Но денег нет. И, наверное, уже не будет. Те деньги, которыми разжился Джо’н, – вероятно, последние представители своего вымирающего вида. Когда я начинал, телевидение было могучей силой. Теперь оно просто еще один бедный родственник, робко тянущий публику за рукав, чтобы обратить на себя внимание. Крушение империи – зрелище, безусловно, волнующее, но неуютное. Все-таки больно, когда тебе на голову валятся каменные колонны.

На бессмысленной чуши не сделаешь доброе имя. Чушь и бессмыслица были всегда, и в этом нет ничего плохого. Кто из нас не потакает своим маленьким слабостям? Проблема встает во весь рост, когда нет ничего, кроме бессмысленной чуши. Вот тогда уже надо задуматься.

Жизнь – тот же фильм-катастрофа. Кто доживет до счастливого финала? Большинство из нас точно не доживет. Мы уже знаем горечь разочарования, и к финалу эта горечь только усугубится. Горечь, разочарование и бедность. Я и не думал, что когда-нибудь употреблю это слово в приложении к себе самому. Может быть, не богатый. Может быть, не знаменитый. Может быть, не настолько счастливый, как мне мечталось. Но бедный?!

Недостаточно быть двуличной, пакостной, вероломной и наглой шлюхой. Чтобы чего-то добиться в жизни, надо быть везучей двуличной, пакостной, вероломной и наглой шлюхой. Так говорил Херби. Еще одно его любимое выражение: Безмозглая наглая шлюха. Ближе к концу Херби сильно печалился по поводу нашего постразумного общества. Когда ты мертвый, в этом есть свои плюсы. Например, тебе больше не надо присутствовать на всех этих кошмарных корпоративах.

– С нетерпением жду ваших заявок, – говорит Джо’н.

Может, это и правда, поскольку он так хорошо развлекается за наш счет, но я сомневаюсь, что он читает наши заявки. Разве что бегло просматривает первые две страницы.

В прошлом году я отправил ему сценарную заявку в два часа ночи, напившись в хлам и решив эмигрировать в Аргентину и устроиться там преподавателем английского языка. Где-то на середине сценария документальной программы о контрабанде оружейного плутония я написал: «Ты все равно ничего не поймешь, друг мой Джо’н, потому что ты тупой, как бревно, и слишком ленивый, чтобы дочитать до этого места, бестолочь и невежда с большими претензиями, феноменально везучее, самодовольное одноклеточное».

Я был уверен, что Джо’н не читает заявки, разве что титульный лист и первый абзац, и бегло просматривает иллюстрации (мы давным-давно выяснили, что в заявках для Джо’на должны быть большие, цветные картинки, и этих картинок должно быть много; в конце концов, писать умные письма глупому адресату так же бессмысленно, как писать глупые письма интеллектуалу). Как выяснилось, я был прав. Но я тогда дергался целый месяц и похудел на четырнадцать фунтов.

Джо’н выходит из комнаты с таким видом, словно его ждут великие дела. Боюсь, что мне все же придется предаться фальшиво-дружескому общению в этой обители зла, прежде чем удастся сбежать.

– Умеет он напустить на себя важный вид, – замечает Джек-Список. – Его даже можно принять за кого-то, кто… как бы лучше сказать?.. в поте лица зарабатывает свой хлеб.

Это уже интересно. Джек гордится своим бунтарским, строптивым нравом, но высказывать настолько явное неуважение к начальству в компании межгалактических стукачей и умелых манипуляторов совершенно бессмысленно. В этом нет никакой очевидной пользы.

– На прошлой неделе я с большим удовольствием посмотрел твою новую программу, – говорю я Джеку.

И это правда. Я получил от просмотра истинное удовольствие. Давно я так не смеялся. Джеку вовсе не обязательно знать, что его новая программа была совершенно кошмарной. Нев-jiben-но паршивой. Собственно, тем меня и порадовала. Но похвалить человека язык не отсохнет, и похвала как минимум собьет Джека с толку, и, может быть, принесет мне какую-то пользу. Некоторые слова проникают даже сквозь многоступенчатый фильтр скептицизма. У меня когда-то была подружка, которая называла меня своим «господином и повелителем». Естественно, это была ирония, но рептильный комочек в моем мозгу на тот момент ее не уловил.

Джек-Список снимает документалки по списку «Форбс». Его программы неотличимы одна от другой. «Богатейшие люди Великобритании». «Богатейшие люди мира». «Встречайте богатых». «Встречайте самых богатых». «Новые богачи». «Богаче всех». «Думаете, вы богач?» «Жизнь богачей». «Как живут богачи». «Правда о богачах».

Разумеется, стоит снять пару подобных программ, и ты становишься признанным мастером проникновения на королевскую трибуну в Аскоте, топчешь палубы яхт на регате в Каннах и можешь с ходу сказать, сколько бронированных пластин выдерживает «роллс-ройс». Вот почему каждый раз, когда на каком-нибудь вялом канале нужна простая, дешевая программа, чтобы заткнуть дырку в эфире, что-то из серии «Новые новые богачи» или «Богатые против супербогатых», они звонят Джеку, который имеет знакомства и знает, где в Хенли поставить штатив.

Но недостаточно просто быть супербогатым. Какой смысл в богатстве, если о нем неизвестно миру? Они все с восторгом снимаются в программах Джека. И Джек тоже снимается в своих программах. Можно сказать, он и есть гвоздь программы. Почти в каждом кадре Джек пьет шампанское, угощается трюфелями, поглощает дизайнерский шоколад, поправляет цилиндры на голове, выходит из частных самолетов. И все это с фирменной Джековой мрачной ухмылкой. В реальной жизни трудно понять, что означают эти надутые, чуть искривленные губы (двадцать пять процентов усмешки, двадцать пять процентов улыбки, двадцать пять процентов гримасы, двадцать пять процентов недоумения).

Стоя с ним рядом, супербогатые могут подумать, что ему в нос ударили пузырьки шампанского, или в пралине попалась особенно твердая частичка пищевого золота. Вблизи эта ухмылка вполне безобидна, но если на монтаже включить закадровый звук, сразу станет понятно, что Джек насмехается.

Потому что он спрашивает: «Это полностью платиновый унитаз?» или «Зачем вы построили точную копию Лас-Вегаса посреди монгольской тундры?» – не просто так. Он бичует неправедно нажитое богатство и смеется над дурным вкусом финансовых воротил. Джек не забывает о своих марксистских корнях, когда восхищается очередным состоятельным мудаком, покупающим собачью миску, инкрустированную бриллиантами.

Неужели я был единственным, кто понимал, что Джек живет сказочной жизнью (не забудем упомянуть неограниченный кокаин и отзывчивых балерин за кадром), сажая перед камерой денежные мешки, чтобы они объясняли, почему им так нравится пить коньяк по цене дома в Лондоне за бутылку?

Можно было подумать, что супербогатые все-таки сообразят, что Джек смеется над их платиновыми сортирами, искренне огорчатся и наймут в складчину скромного профессионального киллера (они легки на подъем и берут за работу намного меньше, чем вам представляется). Но нет. Неважно, контролируешь ты около четверти всего мирового производства алюминия или лежишь под забором, распространяя амбре месяцами немытого тела, почти каждый хочет попасть в телевизор.

Однако в какой-то момент до Джека все же дошли пересуды, что он не крутой журналист, а виртуозный халявщик и дармоед. Он объявил, что мировая общественность должна знать о слабо освещаемых аспектах повседневной жизни в зонах конфликтов, и снял серию программ о незаслуженно обделенных вниманием конкурсах красоты вроде «Мисс Сараево» и «Мисс Багдад». Зрители снова имели возможность наблюдать, как Джек кривит губы, проводя мастер-класс в технике двойных стандартов. Если ты, проницательный зритель, видишь, как это постыдно и жалко, я, Джек, полностью с тобой согласен.

* * *

Циклон Энни уже прижимает к уху мобильный телефон, очевидно, чтобы был предлог не разговаривать с нами и не заходить со мной в лифт. Но смотрит на Джека. Конечно, она обратила внимание, как нелестно он отозвался о Джо’не. Джек совсем спятил? Один из соперников выбывает из гонки? Или он делает вид, что спятил? Может быть, это ловушка? Я прямо вижу, как у нее в голове крутятся шестеренки, просчитывая все возможные варианты.

– Что мы здесь делаем? На хрена нам это надо? – говорит Джек.

Я никогда бы не подумал, что соглашусь с человеком, явившим миру столь глубокий и содержательный часовой фильм о «Мисс Сирии» и являющимся ведущим специалистом в вопросе выбора дворецкого, но эти слова он прямо-таки снял у меня с языка.

Его единственная беда: зря он вышел из райского сада. Ему прекрасно жилось на уютном участке, где он плясал бугалу с супербогатыми, продвигал никому не известные малодоходные конкурсы красоты и тестировал клюшки для поло. Да, над ним потешались, но ему следовало бы учесть, что большинство потешавшихся – и я в том числе – если пока и не роется по помойкам и не ищет картонки, чтобы прилечь под забором, то уже очень к тому близко.

Он замечательно провел время в Дамаске с мисс Сирией и ее подругами. Он прекрасно освоился и, проработав на телевидении двадцать лет, вдруг поклялся себе, что на этот раз снимет правильный фильм. Правдивую, серьезную аналитическую программу. Которую будут показывать на настоящих кинофестивалях. Настоящую документальную хронику. О реальных событиях. О реальных людях. Без Джека, ухмыляющегося в каждом втором кадре.

Бесплатный совет начинающим журналистам. Если ты приезжаешь в чужую страну и повсюду видишь портреты одного и того же вождя и учителя: в каждом кабинете, в каждой школе, в каждой больнице, в каждом гараже, в каждой конторе и каждом общественном месте – то неважно, какими довольными выглядят люди. Неважно, как чисто на улицах городов. Здесь явно что-то не так.

Джек снял фильм об Асаде. Как Асад поднял Сирию с колен. Как хорошо он образован. Какой он дальновидный. Какая у него замечательная жена. Как его любят в стране. Как каждый школьник мечтает быть на него похожим. Какой шикарный в Дамаске зоопарк. Все были счастливы.

Фильм вышел в эфир за пару месяцев до того, как Асад принялся травить газом и морить голодом собственных граждан и бомбить больницы, добивая выживших. Лев в зоопарке был съеден.

Можно было предположить, что после такого документального фильма – после такого стыда и позора, после такого чудовищного заблуждения, после того, как ты всячески восхвалял массового убийцу, – тебе вообще запретят снимать документальное кино. Что твое журналистское удостоверение разорвут в клочья у тебя на глазах. Что тебя больше не пустят на порог телецентра. Разумеется, нет. Это телик. Хотя Джек так и остался всеобщим посмешищем.

У меня есть дела поважнее, чем анализировать намерения Джека. Я мчусь к лифту и уже мысленно поздравляю себя, что отделался от этой шайки, но следом за мной в лифт проскальзывает Эдисон. Интересно, зачем?

– Бакс, Бакс… – Эдисон делает паузу. Он, как мы помним, задумчив, вальяжен и нетороплив. – Бакстер, – говорит он, чтобы показать, что помнит мое полное имя (что даже как-то умиляет после того, как он предлагал мне интим и совместное ограбление банка), и используя хитрый прием всех мошенников и перекупщиков старых машин в надежде, что если он несколько раз повторит мое имя, меня будет проще одурачить. – Бакстер, как у тебя дела?

К чему вся эта дипломатия? Например, русские знают, что за ними шпионят американцы, а американцы знают, что за ними шпионят русские. Все та же заносчивость и гордыня, все тот же знакомый нам мистер Ги Брис: да пусть шпионят, мы все равно шпионим лучше. Эдисон знает, что у нас с ним борьба не на жизнь, а на смерть, знает, что я не поддамся на эти уловки, и все равно почему-то считает, что может меня обхитрить.

– У меня все хорошо. Как у тебя, Эдисон?

Отбиваю подачу, называя его по имени. Полезная вещь – этикет, позволяет говорить ни о чем и помогает скоротать время, когда ты застреваешь один на один с Эдисоном в лифте. Удивительно, что он вообще со мной заговорил. Потому что формально и неоспоримо он стоит выше меня в нашей иерархической пирамиде благодаря своему полнометражному фильму, пусть и не вышедшему на экраны. Он у нас дерзновенный и высокобюджетный. Или он тоже теряет позиции?

– У тебя все хорошо? Правда, все хорошо? – Эдисон одаряет меня томным взглядом.

Примитивная хитрость. Ты повторяешь вопрос, чтобы подчеркнуть, что это не просто дежурная вежливость, а искренняя озабоченность благополучием собеседника. Потому что тебе действительно не все равно. Разумеется, большинство из нас тут же схватится за возможность пожаловаться на жизнь и выложить все, что давно накипело.

– Правда. – В разговорах с подобными Эдисону – только имя, звание и личный номер. Может быть, что-то про погоду. Не выдавай информацию: ее потом могут использовать против тебя. Думаю, не завести ли разговор о фильмах, так и не вышедших в прокат, но это заведомо проигрышный вариант. – Я слышал, ты был в Сирии.

– Да. – Вальяжная пауза. – Неплохая война, перспективная. Если найдется время. Много секса. – Очередная вальяжная пауза. – Ты нашел сейф Херби?

Он все же не устоял и спросил. Вполне логично. Бей лежачего, и тогда он, может быть, не поднимется вовсе.

– Нет, – говорю я с напускным безразличием, но стараюсь не переигрывать.

Лифт, похоже, застрял на первом этаже. И что, мне теперь сидеть тут с Эдисоном весь день? Мое «нет» вроде бы сработало.

– Слышал про Джима? – спрашивает Эдисон после целой минуты молчания.

Киваю. Я слышал про Джима. Его обнаружили в гостиничном номере в Найроби, где он повесился на собственном галстуке под японскую порнуху с участием осьминогов, включенную на огромном плазменном экране. Что происходит с нынешними мужиками? Ни на минуту не могут оставить в покое свои причиндалы. Единственное, что меня удивило: что у Джима был галстук.

Никто не знает, что это было: самоубийство или несчастный случай. Мой опыт подсказывает, что настоящие самоубийцы – это не наркоманы, не люди в глубокой депрессии и не любители полосовать себя бритвой. Настоящие самоубийцы не проявляют своих намерений, подходят к делу серьезно и вдумчиво, и у них все получается с первого раза.

Полгода назад мы с Джимом обедали. Разумеется, я не хотел с ним обедать. Это была чистой воды дипломатия. Он мог бы выдать какую-то полезную информацию или же оказать мне услугу, ошибочно полагая, что когда-нибудь я отплачу ответной услугой.

Джим опоздал почти на час, пришел какой-то перевозбужденный, а как только мы заказали еду, прошептал: «Я боюсь темноты», свернулся калачиком на полу и принялся рыдать в голос. Он тогда плотно сидел на коксе и заправлялся по несколько раз на дню.

Вызвали «скорую». Сколько я ни объяснял, что он мне не друг и что мне хотелось бы спокойно сесть и отведать цесарку под соусом из чернослива и фенхеля, которую только что принесли, врачи заставили меня ехать с ними в больницу. Меня самого беспокоит, какой я безжалостный и толстокожий, потому что мне до сих пор жаль той не съеденной мной цесарки.

А вот Джима не жаль совершенно. Моя реакция: одним соперником меньше. Что, конечно, характеризует меня не с лучшей стороны. Никто не рождается с желанием радоваться тому, что его ближний умер от удушья за просмотром порнухи, в которой несчастный головоногий обретает бесславный конец в японской йони. Это приобретенное качество.

– По крайней мере, он умер, занимаясь любимым делом, – говорю я.

Лифт наконец-то доехал, и двери открылись. Эдисону понравилось мое замечание, и пока он вальяжно хихикает, я быстренько с ним прощаюсь и скрываюсь в уборной. Надеюсь, Эдисон не увяжется следом за мной, а если увяжется, закроюсь в кабинке.

Выходя из телецентра (читай: сумасшедшего дома), с удовольствием смотрю по сторонам. Приятно видеть, что на улице нет никого, так или иначе связанного с телевидением. На фонарном столбе висит объявление с фотографией важного черного кота. «Это ваш кот?» – написано над фотографией, типичной для многочисленных объявлений о пропавших и найденных домашних животных. Ниже – текст: «Я его съел. Под грибным соусом с белым вином. Было вкусно».

У входа в метро сидит бомж, закутанный в одеяло. Типичный попрошайка с непременной картонной подстилкой и собакой на поводке. Я его часто здесь вижу. Даже в разгаре лета, когда солнце жарит вовсю, город изнемогает от зноя и хочется раздеться до пояса, он все равно кутается в одеяло. Это часть представления. Мне вдруг приходит на ум, что единственное различие между нами – по мне еще не заметно, что жизнь явно не удалась.

Небольшая поправка: в пересчете на ежедневную выручку он зарабатывает всяко больше меня.

Сколько нас таких, рыдающих дома в подушку? Легко храбриться при посторонних, пару часиков на совещании или в офисе, но что происходит, когда ты приходишь домой и остаешься один за закрытой дверью? Ведь это и есть настоящая жизнь? Когда ты один? Может, поэтому мы и не любим находиться в одиночестве?

Статуи

Февраль

Сегодня утром все припорошено снегом. Прощальный привет от зимы. Взглянув на меня с какой-то особенной горечью, Эллен идет на работу. Разумеется, это я виноват, что ей надо мчаться на встречу в такую рань, что сегодня на улице снег, что ей вообще нужно работать. Это я виноват, что она стала моей женой и что я, расслабленный и никуда не спешащий, пью кофе на теплой кухне, пока жена собирается на работу.

– Хотя бы один из нас должен работать.

Она вкладывает в эту фразу всю свою злость. Можно возразить, но я знаю, что это бессмысленно: Эллен нравится изображать великомученицу, и поскольку я действительно никуда не спешу и пью кофе на кухне, сидя в старой домашней футболке, мои возражения, что я тоже работаю, прозвучат не особенно убедительно. К тому же моя так называемая работа не принесла никаких результатов и, что самое главное, никаких денег. Я ломал голову несколько месяцев, но у меня так и нет грандиозной идеи под большие деньги Джо’на. Есть куча мелких идеек, и весьма неплохих, но они точно не тянут на мегапрограмму, которая потрясет мир и сразит всех наповал.

Юи смотрит в окно, открыв рот.

– Снег беспомощный, – говорит Юи. – Снег беспомощный.

– Ага.

Понятия не имею, что она хочет сказать, и мне совершенно не хочется полчаса выяснять смысл этой туманной фразы, поэтому я прошу Юи проводить Люка в школу.

Юи, наша помощница по хозяйству, невероятно ленива. Дай ей волю, она бы только и делала, что предавалась безделью, но если ее попросить, она великодушно исполнит свои обязанности. Каждую просьбу я повторяю дважды, просто чтобы быть уверенным, что меня поняли правильно. Вероятно, такая же практика существует и во французском Иностранном легионе: все команды повторяются дважды во избежание недоразумений. Когда я так делаю, Юи всегда недовольно хмурится, но я уже пару раз накололся, доверившись ее знанию английского, и теперь строго придерживаюсь системы контрольных повторов.

Она осталась с нами, когда мы потеряли дом. Не из верности добрым хозяевам, а по той простой причине, что ей больше некуда было податься. Юи обожает Люка, в этом смысле она образцовая au pair[1], а поскольку она плоская, как доска, и вообще напоминает чудом выжившую узницу Освенцима, ее присутствие в доме не представляет угрозы семейному благополучию. Однако Юи не говорит ни на каком языке, и это, конечно, огромный минус.

Ее родители были японцами, но детство она провела в Бразилии, потом какое-то время жила в Испании, Иордании, Южной Корее, Германии, а затем переехала в Лондон. Из верных источников я знаю, что она говорит по-японски на уровне двухлетнего ребенка, и это, возможно, ее сильнейший язык.

Юи пишет картины. Изображает свое влагалище на огромных холстах. Однажды мы с ней застряли в пробке, и за час ей почти удалось объяснять мне, в чем смысл. Я отнюдь не знаток изобразительного искусства, но даже мне ясно, что у нее нет способностей к живописи и рисунку. Одно время я думал свести ее с Милли, однако Милли считает, что живопись безнадежно устарела еще в позапрошлом веке, да и в Юи есть что-то такое, что буквально притягивает невезение, она просто ходячее несчастье.

Да, бывало, что мне не везло. Но иногда и везло. Эллен. Без жены я бы пропал. В один прекрасный субботний день я выходил из метро на станции «Виктория» и увидел на лестнице хорошенькую блондинку, пытавшуюся тащить по ступенькам тяжелый чемодан. Я был молод и рьян, я буквально взлетел вверх по лестнице с ее чемоданом. Я чуть не крутил его над головой, распевая йодлем, хотя примерно на середине пути мне пришло в голову, что надо бы чуть притормозить и придумать какую-нибудь остроумную фразу для начала знакомства. Я ничего не придумал. Я был сражен ее красотой.

– Спасибо. Может, вам стоит спросить у меня номер телефона? – Вот что сказала Эллен.

С ужасом думаю, что, окажись я на лестнице минутой раньше или минутой позже, не встретил бы будущую жену. Таких, как она, больше нет. Во всяком случае, я не встречал. Эта женщина знает меня, как облупленного, и все равно любит. Без нее я бы умер.

Это лучшее, что со мной произошло за всю жизнь. И оно совершенно никак от меня не зависело. Оно просто случилось. Словно птичка свернула тебе на голову. Небольшая поправка: словно бабочка села к тебе на рукав.

На втором свидании с Эллен я сказал себе: «Эта женщина станет моей женой». Потом я приметил весьма привлекательную брюнетку на другом конце бара и подумал: «Знаете что? Я мог бы выебать эту брюнетку, поставив раком на столе, а потом все равно бы женился на Эллен». Что позволено человеку? Что он сам себе позволяет?

Надо добавить, что на нашем третьем свидании Эллен встретила в баре какого-то шапочного знакомого и довольно сердечно с ним заговорила. Мне хотелось его убить. В прямом смысле слова. Мне хотелось кровавой бойни, упоительного насилия. Хотелось взять тяжеленный мачете и изрубить этого дятла в капусту. Если тебе не хочется убивать, это не настоящая любовь.

* * *

Я записался к врачу. Вот что меня поражает в нынешних медицинских учреждениях: администраторы, едва говорящие по-английски при полном отсутствии какой бы то ни было квалификации и получающие зарплату меньше, чем у кассиров в закусочных, обращаются с тобой по-хамски, а врачи, у которых есть высшее образование и высокооплачиваемая работа, притворяются вежливыми и любезными. По крайней мере, они ощутимо любезнее администраторов.

Администратор за стойкой в приемной не замечает меня минут пять, после чего все-таки удостаивает вопросительным взглядом. Какой-то латинос в синем костюме. Накинем юноше балл за старание (обычно администраторы в клиниках ходят либо в рекламных футболках, либо в растянутых кофтах из секонд-хенда), хотя костюм явно справлен для младшего брата, и парень носит его, не снимая, лет пять минимум. Даже, наверное, в нем спит.

– Я по записи.

Администратор молча показывает на компьютерный экран на стене, где нужно найти свою запись и взять талончик. В чем-то я даже сочувствую администраторам: им постоянно приходится сталкиваться с непроходимо тупыми или агрессивными гражданами.

Я говорю:

– Экран не работает.

Этот экран на стене отражает всю сущность нашего здравоохранения. Компьютерная регистрация, которая не работает. Я уж молчу о сенсорном экране. У меня нет медицинского образования, но даже мне ясно, что сенсорный экран в приемной врача – это плохая идея: задумайтесь о больных гриппом, о прокаженных, о ВИЧ-инфицированных, о носителях Helicobacter pylori, кишечной палочки, стрептококка и лекарственно-устойчивого туберкулеза. Они все отмечаются на экране. Плюс к тому, старикам и больным затруднительно читать инструкции, набранные микроскопическим шрифтом.

Мне здесь не нравится. Я уверен, что зря трачу время. Терапевтам не хочется с нами возиться. Если тебе меньше тридцатника – у тебя какой-то загадочный вирус, если больше тридцатника – возраст. Организм потихоньку изнашивается, а что вы хотите? Мне всегда приходилось ходить к врачу раза четыре, чтобы он убедился, что я действительно болен. Опять же напрасная трата времени: и их времени, и моего. Хотя я записался на этот прием три недели назад и мне было назначено точное время, меня маринуют в приемной еще минут сорок, и передо мной успевают пройти толпы каких-то суданцев и иракцев.

И вот меня все-таки вызывают. Свершилось.

Доктор мне незнаком. Давным-давно, в незапамятные времена, ты годами ходил к «своему» терапевту, который имел хоть какое-то представление о тебе и твоих болячках. В этой клинике, как ни придешь, каждый раз новый доктор. Лондон.

Доктор брызгает стул, предназначенный для пациентов, каким-то дезинфицирующим аэрозолем. Сразу ясно, что человек только что выпустился из медицинского колледжа. Вид у него удрученный, словно ему самому здесь не нравится. Добро пожаловать в жизнь, малыш.

– Как самочувствие? – интересуется он.

Каждый раз, когда я слышу этот вопрос от врачей, меня подмывает ответить: «Самочувствие хреновое. Иначе с чего бы я к вам приперся?»

– Нормально, спасибо.

– На что жалуетесь?

Я ничего не рассказывал жене, потому что она не поверит, решит, что я все выдумываю, и опять будет злиться. Друзья не раз мне говорили, что так поступают все жены: они никогда не поддержат тебя, и в этом, собственно, и заключается их поддержка. Если я буду лежать на земле в луже крови, Эллен посмотрит и скажет: «Хватит себя жалеть». Небольшая поправка, она скажет так: «Я тебе сообщу, когда ты заболеешь».

Недостаток сочувствия в Эллен усугубляется ее железным здоровьем. За последние десять лет она не болела ничем, кроме одной-единственной легкой простуды, за которую не извела даже пачки бумажных платков. Эллен не верит в болезни. Я видел суровых премьер-министров и афганских полевых командиров, сбегавших и прятавшихся от жен, потому что чем бы ты ни занимался весь день: поднимал экономику, продавал трости, добывал платину, воспевал красоту мира, правил мудро и справедливо, – в конце концов ты приходишь с работы домой, где ждет жена, которая знает, как побольнее тебя уязвить.

Хотя, если честно, в каком-то смысле нам даже нравятся эти придирки. Что за радость все утро валяться в постели, предаваясь блаженному безделью, если жена не начнет возмущаться, обзывая тебя ленивой свиньей? «В таком виде ты никуда не пойдешь». Чем не голос матери (для тех из нас, у кого была мать)? Придирки жены – они словно треск домашнего очага. Ласкают слух и дают утешение. До определенных пределов. Как и все остальное.

– Мне мерещится всякое, чего нет, – говорю я врачу.

Кажется, он недоволен.

– Мерещится всякое?

– Очень быстро, буквально на пару секунд, когда я просыпаюсь и открываю глаза, мне видятся вещи, которых нет.

– В смысле, тени в темноте?

Нет, придурок, не тени и не в темноте. Вещи как части материального мира, при свете дня. Прямо передо мной.

– Нет, я вижу их как наяву. Обычные вещи. Предметы домашнего обихода, – поясняю я, чтобы он не подумал, что мне видятся небесные города, семиглавые киты и другие безумные галлюцинации.

Теперь врач внимательно изучает мою медицинскую карту, нет ли там записей, что я симулянт и притворщик. Он беспокоится, что ему, вероятно, придется заняться делом. Исполнить свои прямые обязанности. Жаль, мне негде взять справку для подтверждения, что я вовсе не ипохондрик, что мне не нужен больничный и что мне есть чем заняться, кроме хождения по врачам. Нет, я пришел потому, что со мной происходит какая-то странность.

– Предметы домашнего обихода?

– Да. Мусорная корзина. Или стул. Они возникают посреди комнаты и сразу же исчезают.

Про стул я соврал. Всегда появляется только мусорная корзина. Но если тебе постоянно мерещится только корзина для мусора и ничего больше, это как-то уже совсем странно. Я моргаю или пытаюсь к ней прикоснуться, и она исчезает. На самом деле все это уныло и безотрадно. Если уж ты сподобился узреть галлюцинации, то почему не космические корабли или жирафов на парашютах?

Врач неохотно проводит осмотр. Как хороший шаман, потрясающий мешком с костями, он берет медицинский фонарик, чтобы проверить глазное дно. У всякого доктора есть стетоскоп или фонарик, чтобы сразу было понятно: перед тобой настоящий врач, с настоящим медицинскими инструментами, и он действительно что-то делает, а не просто сидит на жопе.

– У вас вроде бы все в порядке. – Он снова садится за стол и выносит авторитетное заключение: – Ваши видения – это обычные гипнагогические галлюцинации. Вам кажется, что вы проснулись, но вы еще спите и видите сны.

Все понятно, обычные отговорки. Лишь бы скорее избавиться от докучливого пациента. Почему врачи никогда не слушают, что им говорят? Я точно знаю, что это не сны. Я еще в состоянии отличить сон от яви. Да, иногда снятся такие сны, в которых все происходит словно наяву, ты драишь ванну, пытаясь оттереть намертво въевшееся пятно, но потом просыпаешься. Собственно, так и становится ясно, что это был сон.

Он пишет мне на бумажке: «Гипнагогические галлюцинации». Похоже, сегодня я не получу свои два аспирина.

– Можете посмотреть в интернете, что это такое.

Я думал, врачи недолюбливают интернет: пациенты выискивают симптомы, изучают лекарства и побочные действия, а потом еще имеют наглость задавать вопросы.

Я говорю:

– Спасибо.

Нет смысла высказывать все, что я думаю. Если видения будут продолжаться, я приду сюда снова. У меня нет денег на частную клинику.

Дома я первым делом ищу в интернете «гипнагогические галлюцинации» и, перепрыгивая по ссылкам с одного медицинского сайта на другой, наконец набредаю на то, что нужно.

Синдром Шарля Бонне. Расстройство зрения, при котором человеку видятся галлюцинации. Как правило, совершенно обычные, повседневные вещи или люди, причем что интересно: люди всегда незнакомые. Кто-то считает, что именно этим синдромом объясняется явление призраков. А поскольку фигуры в видениях часто бывают миниатюрными, то еще и лепреконов, эльфов, фей, пикси и других мифических коротышек.

Этот синдром обычно встречается у людей, теряющих зрение (мозгу приходится импровизировать, чтобы заполнить пробелы). Но не только у них. Разумеется, многие страдающие этим недугом не сообщают врачам о своих странных видениях, опасаясь, что их сочтут сумасшедшими или отправят на дополнительное обследование, которое выявит опухоль мозга. Я и сам в первые несколько раз игнорировал мусорную корзину.

Уже вечереет, день пролетел незаметно. С изобретением интернета у нас появился практически неограниченный доступ к информации, знаниям и всякому хламу. Безусловно, он изрядно облегчил мне работу, но, что характерно, никто не стремится за эту работу платить.

В детстве я фантазировал, как захожу в большой магазин грампластинок на Оксфорд-стрит, набираю целую тележку нужных мне записей и удираю, не заплатив. И, по сути, теперь у меня есть такая возможность. Я могу накачать себе дюжину записей Бетховена, и это займет меньше времени, чем прогулка до ближайшего магазина; могу, сидя дома, смотреть свой любимый фильм в арабском дубляже. Но то же самое могут и все остальные. Абсолютно бесплатно. Это к вопросу о «надо быть осторожнее со своими желаниями». В интернете есть все и задаром, что не может не радовать творческого человека, но творческому человеку приходится попотеть, чтобы честным трудом заработать хоть что-то.

Может быть, предложить Джо’ну документалку о синдроме Бонне? Насколько ему приглянется такая тема? Без спецэффектов, наверное, не прокатит. Очень интересно, но зритель вряд ли сочтет увлекательным путаные объяснения старых пердунов, как они наблюдают у себя в гостиной племя охотников за головами, жарящих на кострах сэндвичи с сыром. Для архива сойдет, но не для безотлагательного эфира, если только мы не затеем сериал о пожилых людях и их проблемах.

Сегодня солнечно и довольно тепло, я решаю устроить пробежку вдоль Темзы. Лондон: здесь грабят и убивают людей с пятидесятого года до нашей эры.

В этой части Воксхолла почти безлюдно, туристы только еще начинают роиться на площади у Вестминстерского дворца. С удивлением понимаю, что чувствую себя хорошо. Небольшая поправка: я себя чувствую великолепно, и умри все живое.

В детстве я был убежден, что, когда вырасту и добьюсь оглушительного успеха, я стану выходить на пробежки вдоль Темзы исключительно по той причине, что буду жить в собственном особняке в центре города. Хотя в мечтах мне всегда представлялось, что я буду бегать на северном берегу. Как уроженцу Южного Лондона, мне не очень приятно это признавать, но все деньги и плюшки сосредоточены уж никак не на нашей стороне реки. Мы жестче характером, и наши преступники всяко поинтереснее – а ведь стольких еще не поймали, – но настоящие деньги всегда крутились на другом берегу. Если уж красть, то с размахом.

Хотя все меняется. Еще лет двадцать назад Воксхолл обладал очарованием заброшенной автостоянки, где работали единственный индийский ресторан – кстати, паршивый – и одинокий бар для транссексуалов. Теперь здесь находится штаб-квартира МИ-6[2], открылись гей-сауны и элитные клубы для любителей садомазо, а также несколько очень приличных дешевых едален. Американцы строят у нас новое здание посольства. Воксхолл всегда будет дырой, странной помесью автострады с железнодорожным вокзалом, но он потихоньку становится модной дырой.

Изредка ты получаешь, что хочешь, но это всегда происходит не так, как тебе представлялось, потому что ты не учел всех деталей, когда формулировал свое желание, или просто потому, что Дозволитель такого не дозволяет.

Я совершаю пробежку вдоль Темзы вовсе не потому, что вдруг сделался большим боссом, а потому, что живу в чужом доме в пяти минутах ходьбы от набережной. Я телережиссер, но я стал режиссером в такое время, когда быть режиссером на телевидении с точки зрения оплаты труда столь же заманчиво и перспективно, как расставлять товары на полках в супермаркете. «В молодости ты стремишься покорить мир. И это правильно. Так и должно быть, – частенько говаривал Херби. – Но мир тебе не покорится, а если даже и покорится… Ну, правишь ты миром, и что с того?»

Я начинаю понимать, что он имел в виду; но если ты не правишь миром, это не значит, что ты должен окончить свой земной путь разведенным, сломленным и одиноким, прозябающим в тесной малогабаритной квартирке. Меня беспокоит, что Херби был умнее меня, дружелюбнее, душевнее, образованнее и опытнее, но ему это не помогло. Жизнь раздавила его и размазала по асфальту.

И, конечно, я злюсь, что его сейф украли раньше, чем я до него добрался. Да, наверное, я эгоист. Потому что надеялся, что там, может быть, будет какой-то прощальный подарок. Какой-то последний совет. Херби был последним из моих мудрых наставников.

Бегу в своем темпе, в свое удовольствие. Вот одно из преимуществ взросления: тебе все равно, что подумают люди, хотя равнодушие к мнению окружающих тоже штука опасная – прямая дорога к разнузданному онанизму в общественном транспорте. Меня влегкую обгоняют два черных парня. Ямайцы? Обоим лет по восемнадцать, может, девятнадцать. Их спортивная экипировка словно только что из магазина, прически – только что от парикмахера. Они такие фактурные и уверенные в себе, что сразу ясно: это явно не просто ребята с улицы. Фотомодели? Спортсмены? Танцоры?

В юности я не терпел, когда меня обгоняли. Любое соперничество было боем, который я принимал и сражался, как лев, пусть даже и не всегда побеждал. Теперь мне все равно, даже если мимо меня просвистит какая-нибудь шарообразная домохозяйка с огромной бутылкой воды в руках. А уж с этими двумя красавцами мне и тягаться не стоит.

Однако когда они опережают меня уже футов на двадцать, у меня открывается второе дыхание. Я как будто ловлю волну их энергии. Полная перезагрузка, прилив сил. Я знаю: мне их не догнать, – но пусть их энергия хоть немного протащит меня вперед. Я ускоряюсь. Беру темп погони. Мое последнее «ура!».

С восторгом вижу, что сокращаю разрыв. Я разогрелся, меня взял азарт. Темп нарастает. Я не преследую, я атакую, чего за мной не наблюдалось уже лет десять. Разрыв сокращается еще больше. Парни не ускоряются, не принимают мой вызов, но и не сбавляют темп. И вот я уже впереди, вот я от них оторвался на несколько ярдов. Я сам не понял, как это вышло. Но я их сделал. По полной программе.

Это как-то неправильно и неловко. Я чуть было не поворачиваю назад, чтобы высказать этим ребятам свое возмущение: так не должно быть, чтобы рыхлый и тучный дядька, которому скоро стукнет полтинник, обгонял молодых ребят в отличной спортивной форме. В свои девятнадцать я не был таким накачанным, да и вообще никогда не был.

Может быть, это послание свыше? Назидание от Дозволителя? Инструкция, как достичь невозможного, застигнув его врасплох? Если так, то она мне без надобности. Мне уже поздно, мое сердце замариновано в пессимизме. Время от времени ты получаешь такие сюрпризы. Если бы я хотел их догнать, я бы их не догнал. Когда тебе что-то не нужно, ты это получишь. Не желай, и обрящешь. Это чудо – не меньше, но мне от него мало пользы.

Приближаюсь к Вестминстерскому дворцу и перехожу с бега на шаг, сдавшись на милость одышке. Когда видишь эти дворцы и мосты, этот мутный поток сточных вод, именуемый Темзой, сразу хочется размышлять об истории.

Юлий Цезарь. Царица Боудикка. Генрих VIII. Шекспир. Фрэнсис Дрейк. Томас Бекет. Ньютон. Моцарт. Дюжины Ротшильдов. Кромвель. Чарлз Дарвин. Ленин. Сталин. Черчилль. Шерлок Холмс. Флоренс Найтингейл. Фрейд. Эйнштейн. Пикассо. Первый герцог Веллингтон. Джек Потрошитель. Гайдн. Мария Каллас. Джими Хендрикс. Хо Ши, блядь, Мин. Большие люди, громкие имена. Все они отдавали свою воду Лондону.

Имена. Даты. Имена. Даты. Но истории нет. Все исчезает бесследно. Истории не существует. Нет никакой Темзы. Темза – просто название. Бурый мутный поток, на который ты смотришь в эти мгновения, через пару часов вольется в Ла-Манш. Воде все равно, где ей течь: здесь или в Улан-Баторе.

У Вестминстерского моста поворачиваю обратно. Нет смысла пытаться продраться сквозь эти толпы. Думаю, большинство лондонцев меня поддержат, если я скажу за всех нас, обращаясь к туристам: валите отсюда на хер.

Валите на хер вприпрыжку и больше не возвращайтесь. Смотреть тут не на что. Поэтому они и глазеют по сторонам, открыв рот, тянут шеи и сверяются с картами. Они искренне не понимают, зачем они здесь и на что тут смотреть. Смотреть не на что. Может быть, парочка больших зданий. У вас дома их нет? Вы живете в юрте? Валите на хер. И больше не возвращайтесь.

Если смотреть с определенного расстояния, у меня есть все, что нужно для счастья: дом, жена, сын, домработница.

Конечно, я почти не вижусь с женой и сыном (в наше время это считается нормой), моя домработница не говорит по-английски и вообще ни по-каковски, и дом, в котором я сейчас живу, – не мой дом. Трудно хоть что-нибудь разглядеть. Издалека ничего не видно. Вблизи тоже не видно.

Чтобы не заниматься работой, брожу по страницам всяких околотелевизионных чатов, смотрю, нет ли где свежих забавных сплетен – или пусть не забавных. Или очередных оскорблений в мой адрес. Я знаю, что этого делать не надо, но когда тебя оскорбляют, это даже как-то обнадеживает. Это значит, что ты еще жив.

Пишет Обаятельный Психопат: Давеча вновь наблюдал в телецентре, как подхалимствует Толстомясая тушка, ранее известная под именем Князя тьмы. Мы знаем, кто сожрал все пирожки.

Откуда у них столько времени, чтобы заниматься такой ерундой? И я уже тысячу лет не ел пирожков. Этот Обаятельный Психопат наверняка какой-нибудь задрот из вахтеров в приемной. Это закон: чем громче товарищ орет в интернете, тем он тише в реальной жизни. Однажды я выследил одного из своих ярых хейтеров. Он оказался сутулым зачуханным коротышкой, похожим на изможденного кролика, стриженного «под горшок», – таким жалким заморышем, что я даже не стал его бить. Мало чести обидеть убогого, и без того обиженного судьбой.

Толстомясая тушка? Да, я набрал пару фунтов, но все не так плохо. У меня до сих пор видны кубики на животе, хотя, конечно, приходится присмотреться, чтобы разглядеть их под слоем жира. Иду на кухню, собираясь поджарить тост и сварить пару-тройку яиц, но нахожу в дальнем углу холодильника остатки копченой курицы и картофельного салата. Их обязательно надо доесть, пока не испортились.

– Это как называется? – спрашивает Эллен.

Она внезапно вернулась домой, потому что забыла билет на какой-то кошмарный концерт, куда я категорически отказался пойти вместе с ней. Это очень некстати, потому что когда тебя застают за столом, где ты вкушаешь пусть даже скромную пищу, дальше все произойдет по сценарию «мой муж – безвольный, никчемный лодырь, тунеядец и дармоед». Эллен любит отыгрывать этот сценарий, не исключающий и другого, прямо противоположного: я – холодный, бездушный и черствый трудоголик и карьерист, которого никогда не бывает дома.

– Поздний завтрак? Ранний обед? Перекус? – Эллен сегодня в ударе. – Бранч? Полдник? Запоздалый ужин? Amuse-bouche? Диета по Бакстеру?

У моей жены совершенно ужасные музыкальные вкусы. В мире нет совершенства. Я плачу непомерно высокую цену за отказ идти на какой-то попсовый концерт. Эллен, как и большинство женщин, спокойно живет на одном яблоке и одном йогурте в день. Что, конечно, не может не радовать. И так-то все деньги тратятся на продукты. Если я перестану питаться, мы сразу разбогатеем.

– Я бы назвал это так: человек ест копченую курицу и салат. – Я не собираюсь так просто сдавать позиции.

– Я на днях показала подругам наши фотографии. Они тебя не узнали и спрашивали: «А где Бакс? Ты нашла себе нового мужика? А чего он такой толстый?»

Вот великое благо семейной жизни: ты подвергаешься постоянным нападкам. Очень, знаете ли, помогает держать себя в тонусе. Но я пойман с поличным, ем копченую курицу в 11.20, сидя на кухне в старых трусах, которые моя жена порывалась выкинуть на помойку еще в прошлом месяце. Остается одно: изображать невозмутимость. Эллен видит на столе видоискатель Херби в окружении кусочков картофельного салата.

– Опять Херби? Сколько уже прошло времени?

– Я не знаю.

Конечно, знаю. Пять лет и четыре месяца.

– Если тебе нужен совет, ты всегда можешь обратиться ко мне.

Нет, не могу. Эллен всегда ошибается. Я давно перестал спорить с ней о чем бы то ни было – о результатах футбольных матчей и выборов; о том, какая будет погода, надолго ли опоздает поезд, в какую сторону повернуть на перекрестке, – потому что какой интерес спорить, если твой оппонент вечно проигрывает и никогда не выплачивает свой проигрыш? Но если Эллен всегда не права, это не значит, что ты обязательно будешь прав, когда сделаешь наоборот (если речь идет не о том, в какую сторону повернуть).

Когда умирает кто-то из близких людей, ты ощущаешь себя покинутым. Тебя бросили. Подвели. Наверное, я скучаю по Херби больше из эгоизма, потому что лишился прекрасного собеседника. Хорошая, вдумчивая беседа – это почти самое лучшее, что есть на свете.

Хороший обед, хороший автомобиль, хороший пентхаус, хороший минет – все это можно найти без труда, особенно если есть деньги. Но хорошая беседа? Это великая редкость. Я всегда мог обратиться к Херби за дельным советом. За разъяснением. За подсказкой, как разглядеть, что скрывается в темном углу, за углом, хотя иногда этого лучше не видеть. Каждый раз в разговорах с Херби я чему-то учился.

Когда он отдал мне свой видоискатель, это был страшный миг. Я уже тогда понял, что он сдается, просто еще не осознал, что он сдается совсем. Несколькими неделями позже его не стало. Я храню его видоискатель, потому что, хоть это и каменный век с точки зрения технологий, для меня это память о друге. А также угрюмое memento mori[3] (еще одна фраза, которую я узнал от Херби).

– Ты все еще ищешь тот сейф?

– Нет.

Это чистая правда. Я уже смирился с тем, что сейф Херби потерян для меня навсегда. Я потратил на поиски не один месяц: выслеживал грабителей, наводил справки, покупал выпивку полицейским, размещал объявления, обещал вознаграждение (никто не откликнулся, ни один завалящий псих или жулик). Я просто не знаю, что еще можно сделать. Я сдался. В общем и целом. Эллен смотрит весьма выразительно. Взгляд означает: «Не верю ни единому слову». Один из лучших в ее арсенале.

– Все, я бегу на работу. Хотя бы один из нас должен работать, – объявляет она.

На этом месте многие женщины непременно добавили бы: «А ведь мама предупреждала, чтобы я с тобою не связывалась». Но Эллен не добавит. С тещей у меня отношения лучше, чем с женой. Мы не сказали друг другу ни единого плохого слова, в то время как с Эллен бывали случаи, когда я надеялся, что она попадет под автобус, а я останусь безутешным вдовцом и заведу себе русскую балерину, которые нынче изрядно подешевели. Моя теща – просто золото. Печет мне торты и всегда кормит чем-нибудь вкусным, потому что считает, что я худой. Недокормленный.

* * *

Звонит Джо’н.

– У меня есть для тебя работенка.

Так не бывает. Джо’н никогда не звонит с предложением работы. Не верю своим ушам, но все-таки ухитряюсь поверить, потому что в глубине души мы все убеждены, что когда-нибудь нам воздастся за наши труды, что когда-нибудь и мы тоже выиграем в лотерею.

– Не знаю, слышал ты или нет, но Флетчер дал дуба, – говорит он.

Нет, я не слышал. Притвориться, что я скорблю? Но, честное слово… кто станет скорбеть о старом педофиле?

– Он должен был снять для меня серию короткометражек.

Меня злит, что Джо’н предлагает работу кому-то другому, и удивляет, что Флетчеру. Флетчер стоял у истоков телевещания. Он создавал телевидение. Он был таким старым, и буржуазным, и – при всей своей склонности к педофилии – обходительным, вежливым и элегантным. Иными словами, обладал всеми качествами, которые Джо’н ненавидит. Этот дядька носил запонки и накрахмаленные рубашки, чего среди телевизионщиков не наблюдалось с конца 1960-х. Что он мог предложить Джо’ну? У него был какой-то компромат на Джо’на?

– Это серия сюжетов о лондонских памятниках. По пять минут на одну малоизвестную личность британской истории. Там будет ведущий, профессор Хедли. Он во всем этом разбирается. Тебе нужно только направлять камеру.

– Спасибо, что вспомнил обо мне.

– Вообще я хотел Эдисона, это как раз по его части. У него уникальное видение, метавидение, но в последний момент все сорвалось. Не всегда получается заполучить по-настоящему талантливого режиссера. Это очень досадно.

– Вроде бы интересный проект, – говорю я, потому что именно так и надо говорить, к тому же это все-таки работа, пусть и предложенная в оскорбительной форме. Но опасаюсь, что это только начало. Все невзгоды еще впереди, потому что Джо’н, прямо скажем, не лучший вершитель великих дел.

– Профессор – человек занятой, и я тут подумал, что, может, ты сам подберешь для него с полдюжины памятников?

– Хорошо.

– И, может, еще набросаешь короткий сценарий? Особенно ничего не расписывай, только самое основное по каждой фигуре. Какие-нибудь интересные факты. Ну, знаешь, пять фактов о… Чтобы и познавательно, и занимательно.

– Хорошо.

То есть он хочет, чтобы я нарыл информацию, составил сценарий для каждой серии, спродюсировал и срежиссировал всю программу.

– Но сначала хочу тебя кое о чем попросить.

О чем, интересно? Чтобы я внес залог?

* * *

Отправляюсь на прогулку, чтобы проверить, нет ли поблизости малоизвестного телегеничного памятника, с которым связаны забавные анекдоты и глубокие размышления о судьбах человечества. Ну, чтобы было возвышенно, познавательно и занимательно.

У парадного плаца Конной гвардии набредаю на конную же статую. Это Фредерик Робертс на своем боевом скакуне. Очевидно, какой-то важный армейский чин. Он у нас малоизвестный? Лично мне никогда раньше не попадался. Джо’н о нем точно не знает. Впрочем, я могу быть спокоен. Джо’н не знает практически ничего, будь то история, география, культура, точные науки и далее по списку.

Как у этого Робертса с показателями познавательности/занимательности? Лезу в сеть за информацией. Фредерик Слей Робертс, первый граф Робертс Кандагарский, 1832–1914. Кого он убил? Да почти всех. Выдающийся британский военачальник, фельдмаршал, имперский каратель, подавлявший сопротивление колоний во многих кампаниях от восстания сипаев до Англо-бурской войны (печально известной своими концентрационными лагерями) и умерший в 1914 году, в бешенстве брызжа слюной, потому что никто не слушал его предостережений относительно немцев.

В общем, понятно, почему в наше время о нем стараются лишний раз не вспоминать, хотя он был самым лучшим и самым же титулованным – после Веллингтона – командиром британской армии. Я сам собирался пойти в армию, когда познакомился с Херби в поезде. Я из семьи военных, но быстро сообразил, что это не для меня. С другой стороны, мне непонятно: если у человека есть явная склонность к тому, чтобы стать серийным убийцей, зачем тратить время на расчленение проституток, если можно вступить в армию, убивать там сколько душе угодно и получать за это медали, а потом и приличную пенсию? Всегда найдется какая-нибудь война, на которой нужны добровольцы.

Робертс участвовал и в абиссинской кампании 1867 года, ставшей хрестоматийным примером успешной силовой дипломатии. Бесноватый абиссинский деспот взял в заложники двух британских миссионеров, и мы отправили целую армию, целую армию, чтобы их освободить и разгромить всю страну. Вот это я понимаю. Сегодня МИД не пошлет даже записочку с соболезнованиями. Разумеется, Робертс отметился и во второй Англо-афганской войне. Пока армия не побывает в Кабуле, ее и за армию-то не считают.

Завершив карьеру помощника оператора, я устроился редактором по информации. Мы тогда освещали советско-афганскую войну, уже шедшую на убыль. В полузаброшенном доме в Нисдене я разыскал двух моджахедов. Они сидели прямо на полу, потому что в доме не было мебели.

– Мы солдаты, – так они мне сказали.

Их отправили в Лондон с секретным заданием, но они так и не получили дальнейших инструкций. Два года они просидели в этом полузаброшенном доме, а затем устроились на работу, один – в кошачий приют, второй – в бюро ритуальных услуг, специализирующееся на тематических похоронах из разряда «хороним весело»: в последний путь под рок-н-ролл, ведьмины поминки, прощание по-пиратски и все в таком духе. Иногда я встречал их в городе, и они каждый раз меня благодарили, потому что пока они ждали, сидя на полу, я приносил им чай в пакетиках и печенье. Чем скромнее дары, тем сильнее благодарность.

В 2001-м мне позвонил Ахмед.

– Знаешь этого арабского мудозвона, бен Ладена? Он говорит, ему есть что рассказать. Что-то важное. Он хочет дать интервью. Могу тебя с ним свести, если хочешь.

Вообще-то я не хотел. Я бывал в Кандагаре и по ряду причин чуть не умер. В моем списке стран, куда мне не хочется возвращаться, Афганистан стоит первым пунктом. Но я все равно пошел к Джо’ну, который тогда возглавлял отдел новостей.

Я рассказал ему о предложении Усамы бен Ладена. Сперва Джо’н подумал, что бен Ладен – какой-то пакистанский крикетист, но когда я его просветил, сказал «нет». Через неделю я попробовал снова, памятуя о крайней тупости Джо’на, который к тому же переменчив, как лондонская погода, но он опять сказал «нет».

– Это банально, Бакс, и никому не интересно. Больше не подходи ко мне с этой убогой заявкой. Не трать мое время. Надо сказать, ты не создан для этой работы. Кому-то дано, а тебе не дано. Кстати, еще не поздно сменить профессию.

Через месяц угнанные террористами самолеты врезались в башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке.

Возможно, Робертс и подойдет. Как образцовый военный преступник. Но даже если мы раскритикуем его в пух и прах как военного преступника, все равно кто-то скажет, что мы его обеляем. С другой стороны, его можно представить блестящим, но недооцененным администратором, который воспитывал в гражданах уважение к закону и порядку и умел добиваться, чтобы поезда ходили по расписанию. Это будет забавно, но ознаменует конец моей скромной телекарьеры. Лучше поищем кого-то другого, не такого проблемного, как Робертс. Продолжаем охоту на познавательно-занимательное.

Пока безуспешно. Букингемский дворец я обхожу стороной. Там всегда толпы народу. Сплошные туристы и одинокие англичане в поисках личного счастья. Тебе не везет, молодой человек? Тебе никто не дает? Иди к резиденции Ее Величества, и тебе не придется платить за вход в пафосный клуб, покупать дорогущую выпивку и надевать свои лучшие воскресные штаны, потому что у Букингемского дворца ты обязательно встретишь какую-нибудь симпатичную девчонку из далекой-далекой страны, которой хочется попрактиковаться в английском, и чтобы ей показали места, неизвестные туристам (даже занюханный паб в твоем спальном районе будет сочтен восхитительно аутентичным), и чтобы было о чем рассказать подружкам по возвращении. Если ты никого не подцепишь здесь, значит, дело действительно плохо.

Решаю проверить, нет ли чего подходящего на Пикадилли, и на полпути через Грин-парк вижу знакомую фигуру, совершающую пробежку.

Это премьер-министр в сопровождении двух дюжих мордоворотов. Он еле плетется, эта пробежка явно не доставляет ему удовольствия. Телохранители вроде бы не вооружены, но, как я понимаю, это пятиминутный спонтанный забег с Даунинг-стрит, и вряд ли какой-нибудь террорист будет дежурить в Грин-парке на случай, если премьер-министр Великобритании вдруг решит пробежаться единожды в год. Хотя вон та старушка на лавочке, возможно, прячет в ридикюле «узи» и готова уложить на месте всякого недовольного избирателя.

Разумеется, у премьер-министра есть уважительные причины, чтобы быть не в форме. Столько забот. Вся страна. Мир, который следует привести в божеский вид. Нас разделяет уже шагов двадцать, он замечает меня, отводит взгляд, вновь замечает меня, и я прямо вижу, как у него в голове вертится мысль: «И что теперь?» Наши взгляды встречаются.

Он не может остановиться, потому что во время пробежки нельзя останавливаться, особенно если ты – премьер-министр.

– Все хорошо? – выдыхает он на бегу и по-дружески мне кивает.

Придыхание в голосе призвано подчеркнуть, что он не просто так ходит по парку, а совершает пробежку, если я вдруг не заметил, и поэтому не может остановиться, как бы ему ни хотелось со мной поболтать. А кивок означает, что мы все равно с ним друзья.

Высокопоставленные политики стараются лишний раз не останавливаться в общественном месте, потому что тут же набегут граждане, будут жаловаться на проблемы, чего-то просить или учить тебя делать твою работу. Он видит меня и боится, что я буду выпрашивать подачки или докучать ему жалобами на плохую уборку мусора в нашем районе.

Я киваю и улыбаюсь. Может быть, я почти нищий, но я знаю премьер-министра достаточно близко, чтобы он кивал мне на публике. И у меня есть на него материалы, которых хватит на большую и весьма занимательную статью в толстом журнале.

– Рад был повидаться. Как Эллен? – интересуется он, обернувшись через плечо.

– Отлично, спасибо, – кричу я ему вслед.

Умение запоминать имена – отличительный знак опытного политика. Как и непрестанная готовность все время лгать. Это впечатляет. Я смотрю, как он бежит прочь, словно моя последняя надежда.

Двое туристов (это точно туристы, судя по загару) наблюдают за нами.

– Это же?.. – спрашивают они.

– Да.

На площади Гайд-парка я примечаю памятник пулеметному корпусу, установленный в память о погибших в Первой мировой войне. Это уж точно малоизвестная статуя, и, наверное, пусть таковой и остается.

Во-первых, зачем там голый Давид? Нет, правда, зачем? Почему он стоит, опираясь рукой на бедро и выставив напоказ хозяйство? Разве Библия славит его за то, что он вывалил из штанов причиндалы? Кажется, там нигде не написано, что он сразил Голиафа видом своих гениталий. Какой-то он педиковатый, честное слово. Даже будь там вторая обнаженная мужская фигура, пристроившаяся к нему сзади, хуже бы точно не стало. Возможно, когда закончилась война, у скульптора из готовых вещей был только этот фигуристый Давид, которого он быстренько приспособил под памятник на волне мемориального бума.

К тому же это копия. (Я знаю, потому что Люк срисовывал из альбома скульптуру «Давида» работы Донателло.) В зависимости от настроения, тут у нас либо дань уважения великому мастеру, либо плагиат донателловского «Давида», который может быть Давидом. А может и не быть. Возможно, это какой-нибудь флорентийский мальчик по вызову, вскруживший голову Донателло. Или возвышенная аллегория политической мудрости. Или и то и другое. Кстати, тоже копия с древнеримской скульптуры. Хоть кто-нибудь создает что-то новое?

У пулеметного Дэйва нет сандалий и шляпы, как у донателловского «Давида». Всякий хороший порнограф знает, что голое тело представляется более голым, если оно не совсем голое.

В прославлении пулемета есть что-то странное и зловещее. Большинство обычных солдат в большинстве войн не слишком-то рвется сражаться, все хотят уцелеть и вернуться домой, и почти никогда никого не убивают (за исключением моего дяди Джо), и могут жить с мыслью, что убийство врага было ценой за их собственное выживание. Но когда ты строчишь из пулемета, убивая по несколько сотен людей ежедневно – в одиночку и собственноручно, с краткими перерывами на чашку чая, – как потом с этим жить? Хотя, может, поэтому им и поставили памятник.

Иду в сторону Сент-Джонс-Вуд. Что-то я и вправду не в форме. Мне надо больше ходить пешком. Лондон, как выясняется, не такой уж огромный, если ты не чураешься пеших прогулок и знаешь улочки на задворках, где относительно тихо. И даже приятно. Все более-менее стоящие места можно обойти всего за час.

Трудно понять, когда лучше идти к человеку с такими известиями. Я очень хочу поскорее разделаться с этим делом. По дороге еще раз звоню Джо’ну: вдруг он передумал? Я никогда бы не взялся за подобное поручение, если бы не оказался в отчаянном положении. Я пытался отнекиваться, но Джо’н, не владеющий тонкостями элегантного шантажа, заявил мне открытым текстом, что я не получу проект со статуями, если не выполню его просьбу. Будь я один, без семьи, послал бы его куда подальше. Будь я один, лучше бы умер от голода, честное слово. Думается, большинство преступлений совершается ради детей.

Везение. Странная штука. Например, мне не везет с ресторанами. Каждый раз, когда у меня появляются деньги, чтобы сходить в ресторан, каждый раз, когда я собираюсь в какое-то новое модное заведение, грозящее вырваться в десятку лучших, ресторан будет закрыт. Потому что сработала пожарная сигнализация. Или у них был пожар. Или там кого-то убили буквально десять минут назад, или они обанкротились, или вообще не работают во вторник вечером или в среду в обед. Или там снимают кино. Мироздание явно пытается мне что-то сказать. Но я еще не разобрался, что именно.

Так же мне не везет с работой. Небольшая поправка: однажды все-таки повезло. Мне было девятнадцать, я путешествовал по Эквадору и внезапно устроился на должность куратора по текстильным изделиям в одном музее в пригороде Кито. Я ехал в поезде и разговорился с Рафой, директором музея. Он пригласил меня посмотреть экспозицию. А потом предложил работу. У меня почти кончились деньги, и я с радостью согласился. Я думал, меня возьмут подметать залы или сидеть-охранять особенно ценные экспонаты.

– Будешь куратором по текстильным изделиям, – сказал Рафа.

Я рассмеялся. Но он не шутил. Я объяснил, что слабо себе представляю, что такое текстильные изделия, совершенно не интересуюсь текстильными изделиями и работал до этого только кассиром в супермаркете. И еще ставил штативы.

– Это неважно. Главное, чтобы ты понимал разницу между семьюдесятью и тридцатью. Так мы поделим твою зарплату: семьдесят процентов – мне, тридцать процентов – тебе.

Он объяснил, что мог бы устроить на эту должность кого-нибудь из своих родственников или друзей, но Кито – маленький городок, и со временем станет известно, что это именно родственник или друг, чьи познания в текстильных изделиях не идут дальше умения застегивать пуговицы на рубашке. Другое дело – молодой специалист, англичанин, выпускник всемирно известного университета.

– Я не учился в университете.

– Ты не понимаешь правил игры, – сказал Рафа. – В этой игре ты можешь окончить любой, какой хочешь, университет. Даже не выходя из кабинета. Даже не прочитав ни одной книжки.

– Я почти не говорю по-испански. Знаю всего сотню слов.

– Ты здесь не для того, чтобы говорить по-испански. Ты здесь для того, чтобы… курировать текстильные изделия.

– Но когда-нибудь все раскроется…

– Когда-нибудь – да, – сказал Рафа. – И тогда я скажу, что ты – международный мошенник, обманувший меня, простого, доверчивого директора скромного краеведческого музея, и буду в ярости рвать на себе волосы. Рвать и метать.

Пожалуй, это был лучший год в моей жизни. Я был не просто куратором по текстильным изделиям, возглавлявшим отдел текстиля, я был единственным человеком во всем отделе. Поскольку средства на экспонаты мне не выделяли, я решил, что текстильные изделия прекрасно курируют себя сами, ходил на работу два раза в неделю, чтобы пропустить по стаканчику с Рафой, и подрабатывал частными уроками английского.

Даже не знаю, почему я уехал. Я частенько жалею, что не остался курировать текстильные изделия. Перед самым отъездом Рафа надоумил меня украсть несколько не особенно дорогих экспонатов и продать их перекупщикам. Какие-то изделия народных промыслов. Иногда я задаюсь вопросом, не исчерпал ли я одним махом все отпущенное мне везение на трудоустройство; или, может быть, продал что-то такое, чего не следовало продавать.

* * *

Звоню в дверь к Хлое.

– Это я, Бакстер. Может быть, ты меня помнишь? Мы пару раз встречались у Джо’на. Прошу прощения за беспокойство. Уделишь мне минутку?

Я не знаю, как лучше сделать. Может быть, просто выпалить все с порога и бежать без оглядки?

Хлоя растерянно хмурится.

– А, да. Входи, Бакстер.

Она впускает меня в квартиру. И я вхожу. Вместо того чтобы выпалить все и бежать. В квартире Хлои есть то, чего нет в моем доме: чистота и порядок, много света и воздуха, дорогая, со вкусом подобранная обстановка. Хотя насчет вкуса, наверное, можно поспорить.

– Как-то неожиданно, – говорит Хлоя.

– Да. Извини. Это все странно… но Джо’н вообще странный, да? Он попросил передать… Джо’н попросил передать… что у вас с ним… э… у вас с ним все кончено.

Она, кажется, не удивилась. И не особенно огорчилась. Может быть, мне и удастся убраться отсюда, не сгорев со стыда. Я мало что знаю о Хлое. Кажется, она то ли дизайнер интерьерных подушек, то ли охотник за антиквариатом для богатых коллекционеров. Вхожа в дома некоторых плутократов, что, вероятно, и привлекло Джо’на в первую очередь.

– Вот же гад, – говорит Хлоя.

Я с ней согласен, но никак этого не проявляю. Стоит только начать, я уже не смогу остановиться, и если это потом всплывет, у меня не получится убедительно все отрицать. Я спрашивал Джо’на, может быть, есть какая-то уважительная причина… какой-то смягчающий фактор. Может быть, у них с Хлоей возникли непреодолимые разногласия по поводу ранних фильмов Трюффо, например.

– Нет, – сказал он. – У меня появился лучший вариант, вот и все.

Его новая пассия – совсем молоденькая китаянка. У нас всегда работали ребята из Гонконга, неимоверно крутые ребята – жесткие, лютые и упорные, – но континентальные китайцы это вообще жесть. Мой сын точно будет учить китайский.

– Но будет лучше, гуманнее, если ты скажешь ей лично, Бакстер. Именно ты, – уговаривал меня Джо’н. – Ты у нас прирожденный дипломат. Душа компании.

– Как я понимаю, у него появилась другая, – задумчиво произносит Хлоя.

Наверное, не стоит ей говорить, что эта другая намного моложе и выглядит как порнозвезда? Мне даже немного жаль Хлою, хотя, конечно, она сама виновата, что связалась с Джо’ном. Впрочем, мы все совершаем ошибки. Мне в этом смысле всегда везло. У меня никогда не было отношений, которых я бы стыдился. Я никогда не спал с женщиной, от которой меня бы тошнило.

– Тебе не противно быть мальчиком на побегушках?

– Противно.

– И часто он тебя подряжает?

Я киваю.

– Бывали поручения и похуже, да?

Сложный вопрос. Как вообще оценить эти труды?

– Не знаю. Наверное.

– Мне очень жаль, что тебя в это втянули, Бакстер. Наверняка Джо’н тебя шантажировал. Хочешь чего-нибудь выпить? Знаешь, я даже польщена. Хуже, когда тебя бросают и сообщают об этом по электронной почте.

Видимо, это одна из причин, по которой Джо’н и отправил к Хлое меня. Никаких следов. Никаких письменных подтверждений. Никаких документов, которые можно будет использовать против него. Он феерически глупый. Но хитрый.

– Спасибо, но мне надо идти.

– Да, у тебя наверняка есть другие дела, кроме как бегать по поручениям Джо’на. Кстати, надо ему написать. Он остался мне должен за поездку.

Я воздерживаюсь от комментариев, но смотрю с сочувствием.

– Он такая скотина, обо всех говорит только гадости. Знаешь, как он тебя называет? Толстомясая тушка.

Нет, я не знал. Теперь знаю. Я думал, нельзя ненавидеть его еще больше, но оказалось, что можно.

– Ты был другом Херби, да?

Такого я не ожидал. Хлоя знала Херби? Хотя чему удивляться? Херби был человеком общительным и компанейским. Люди к нему тянулись. Всегда приятно общаться с образованным человеком. Именно от Херби (помимо «гибриса» и других умных слов) я узнал, что эпоха Возрождения началась в Италии, а не во Франции, как я всегда думал. Кстати, для меня самого остается загадкой, почему я так думал. Возрождение. Ренессанс. Слово вроде французское. И что-то там было про виноделие, я точно не помню.

Если я в чем-то не прав, то не боюсь в этом признаться, хотя многие почему-то боятся. Никто не знает всего, никто не может быть прав всегда и во всем. Казалось бы, в чем проблема сказать: «Я был не прав. Эпоха Возрождения началась не во Франции»? Но такое встречается крайне редко. Произнести пару слов – проще простого, однако признать свою неправоту для многих сложнее, чем обкусать ноготь на пальце ноги.

Херби дружил с Хлоей? Вот сюрприз. Херби был скромником и неряхой. Стригся, может быть, два раза в год. Однажды вышел на улицу покурить, и какая-то проходившая мимо сердобольная старушка дала ему пять фунтов. К тому же он презирал высший свет. Трудно представить, как они с Хлоей – которая, вероятно, сметает пыль со своих ароматических сухоцветов и чей комплект нижнего белья наверняка стоит больше, чем весь гардероб Херби, – обсуждают наиболее выигрышное цветовое решение ламбрекена.

Может быть, Херби и не был истинным аристократом от телевидения, но он был последним из старой гвардии с Флит-стрит. Из тех запойных пьяниц, не выпускающих изо рта сигарету, которые знали, как добывать информацию. Чтобы узнать что угодно о ком угодно, им было достаточно просто отправиться в ближайший паб. Нынешние молодые продюсеры и редакторы по информации, если им отключить интернет, не найдут и дорогу в сортир.

Херби начинал в газетах, и уже тогда перед ним были открыты любые двери. Для этого не обязательно быть агрессивным и наглым. Просто нужно уметь завоевывать доверие. Херби брал дружелюбием и искренним вниманием к людям. У него были сотни знакомств по всему Лондону, и он со всеми поддерживал добрые отношения. Поэтому он так преуспел в нашем деле; если вдруг возникала необходимость снять интервью, например, с кузнецом или каким-нибудь звонарем, у него всегда находилась подходящая кандидатура, если не целый список кандидатур.

– Мне очень нравился Херби. Если бы не развод, может, все было бы по-другому. – Хлоя наливает мне рюмку «Буффало Трейс», любимого виски Херби. – Но развод его, бедного, и добил.

– Спасибо. Да.

Это правда. Развод его полностью сокрушил. Есть мужчины, которым развестись – раз плюнуть. Тот же Джек-Список: сначала он был женат на перуанке из радикальных маоистов, потом бросил ее ради директора независимой телекомпании, очаровательной барышни, чей папа владел двумя яхтами (по одной на каждое полушарие) и настоящим старинным замком. Меня восхитила та легкость, с какой он расстался – без всякого чувства вины – со своей первой женой, которая хоть и была маоисткой, два года работала в винной лавке, чтобы поддерживать Джека, тогда не имевшего ни гроша.

Большинство из нас наверняка потрудились бы придумать какое-то оправдание, чтобы хоть как-то сохранить лицо, когда уходишь от бородавчатой революционерки, сбегаешь из пригородной дыры, пропахшей аммиачно-нитратными удобрениями, и поселяешься в пентхаусе на речном берегу. Но только не Джек. Он просто бросил свою перуанку, отшвырнул, как раскаленную наковальню. Небольшая поправка: ты бы запомнил, как швырялся раскаленными наковальнями. Такое не забывается. Но для Джека никакой первой жены нет и не было никогда.

Херби был как птицы, выбирающие себе пару раз и навсегда, на всю жизнь. Развод разорвал его в клочья. Выпотрошил живьем. Удивительно, что он вообще был женат. Таким людям, как Херби, обычно не нужны жены. Они с головой уходят в работу. Да, любовь – сложная штука, посложнее квантовой физики.

– И развод, и все остальное, – соглашаюсь я с Хлоей. – Столько всего навалилось в конце, столько горестей и невзгод.

Если ты постоянно слушаешь рутс-регги, слова «горести» и «невзгоды» возникают в твоей речи чаще по сравнению с речью среднего лондонца.

– Херби всегда хорошо о тебе отзывался. Он говорил, у тебя зоркий глаз. Ты умеешь не только смотреть, но и видеть. – Лучше бы Хлоя этого не говорила. Теперь я чувствую, что подвел Херби. Не оправдал надежд. – Он показал мне твой фильм о надувных замках. Мне очень понравилось. Отличный фильм. – Она смеется, подтверждая свое заявление.

Выпивка. Похвала. Небольшая поправка: незаслуженная похвала. Это все неспроста. Тут какой-то подвох. Джо’н предложил мне снять документалку о надувных замках-батутах в надежде, что я запорю проект. Это известный прием: если хочешь кого-то уволить, предложи ему сделать работу, которая в принципе невыполнима – или работу, за которую он сам никогда не возьмется, – чтобы он психанул и уволился сам.

Скажу без ложной скромности: справился я очень даже неплохо. Фильм получился с подтекстом. Один сплошной толстый намек, что все телевидение – это надутая оболочка, красивая форма без всякого содержания. Воздушный замок. В основном работа представляла собой документальный рассказ о Джоне Скарлоке, инженере-изобретателе надувных аттракционов из Луизианы. Мне казалось, я снял серьезный, по-настоящему зрелый фильм, однако никто этого не заметил. Хотя это был не худший из моих проектов. Но одно я усвоил: никогда не работай с детьми, если ты не готов обижать маленьких.

Сначала Джо’н заявил, что фильм нельзя выпускать в эфир.

– Нет, Бакс, это совсем никуда не годится. Я не могу выпустить это в эфир. Ты меня очень разочаровал.

– А что не так с моим фильмом?

– Все довольны и счастливы.

– Все довольны и счастливы?

– Да, все довольны и счастливы. Прыгают и смеются. Смеются и прыгают. Документальные фильмы снимаются не для этого.

В конце года у Джо’на в бюджете образовалась изрядная дыра, и ему пришлось ставить в эфир мои замки. Этот выпуск получил самый высокий рейтинг из всех серий программы.

* * *

Хлоя наливает немного виски и себе.

– Наверное, все началось с гибели его сына.

Старший сын Херби разбился на мотоцикле. Да, именно с этого и началось. А потом навалилось все разом, одно к одному. Херби был человеком стойким – уж точно покрепче меня, – но когда удар следует за ударом, беда за бедой, тут кто угодно сломается.

– Как я понимаю, они поэтому и развелись. Такое сильное горе, так много взаимных упреков, – говорю я. – А потом еще и на работе случилась черная полоса. Джо’н…

– Можешь мне не рассказывать. Он его растоптал.

Да. Джо’н перекрыл ему кислород. Херби был человеком беззлобным и добрым, даже когда Джо’н в прямом смысле слова его убивал, не давая вообще никакой работы. Херби не был святым, но задатки святого в нем явно имелись. Естественно, он не любил Джо’на, но он единственный из всех нас не питал к нему ненависти.

Однажды вечером, на темной и тихой зеленой улочке в Хампстеде мы с Эдисоном ушли с вечеринки и во дворе перед домом увидели Джо’на, топтавшегося на подъездной дорожке. Он еле-еле стоял на ногах, то ли обдолбанный, то ли пьяный в дугу. Эдисон поднял с земли камень, нарушив дзен-композицию какого-то псевдояпонского садика, и сказал: «А давай его грохнем». Поскольку предложение исходило от Эдисона, оно было сделано на полном серьезе. Это было давно, когда я еще не совсем ожесточился, но даже тогда я задумался: может, и вправду подойти к нему со спины и как следует стукнуть? Меня остановило лишь то обстоятельство, что народ видел, как мы ушли с вечеринки одновременно с Джо’ном. Я трезво оценивал свои силы и понимал, что не смогу убедительно врать на суде. Моя довольная рожа выдаст меня с головой.

– Да, есть у Джо’на такая привычка.

– Он мне говорил, что ты ищешь сейф Херби.

Вот он. Значит, сейф Херби.

– Ты знаешь, что Херби родом из Уэст-Кантри? Уроженцы Уэст-Кантри, они отличаются от всех остальных. Ньюкасл, Шотландия, Бирмингем, Ливерпуль, Ольстер, прямодушный Йоркшир, все десять жителей Камбрии – они все кричат, что им плевать на Лондон, что Лондон – помойная яма, что у них есть свои ценности и традиции и чихать они хотели на Лондон. Они врут. А Уэст-Кантри? Им и вправду плевать. Абсолютно. Существует легенда, что задолго до викингов, задолго до Христофора Колумба какие-то рыбаки из Бристоля открыли Америку. И никому ничего не сказали.

– Херби рассказывал столько всего интересного. Однажды он сказал, что ему точно известно, где похоронен король Артур.

Хлоя смеется, и этот смех дает все основания предположить, что она уже и думать забыла о Джо’не.

Но я не уверен насчет короля Артура.

– Он говорил мне, что знает, кто убил Джона Кеннеди.

Может быть.

– Да, и еще он рассказывал, что за два дня до конца войны нацисты открыли секрет антигравитации, но уничтожили все материалы исследований. Потому что они не умели достойно проигрывать.

В это я бы поверил.

– Думаешь, он хранил в сейфе что-то, связанное с этими тайнами? – спрашивает Хлоя.

– Не знаю. Логично было бы предположить – с учетом того, в каком он оказался отчаянном положении, – что если бы у него на руках были хорошие карты, он бы, наверное, их разыграл. Но Херби был человеком слова. Если кто-то отдал ему на хранение важные документы или видеозаписи и сказал, что их можно обнародовать не раньше, чем через тридцать лет, или в случае смерти прежнего владельца, Херби не стал бы обманывать его доверие. Или, может быть, он ничего не предпринял, потому что он родом из Тонтона. В этом случае логика не работает. Или…

– Или?

– Или там ничего нет, потому что он был тем еще шутником. Однажды он отправил меня в Букингемский дворец. Сказал, что меня ждет королева. Что я буду брать у нее интервью. Я даже сумел уболтать охрану, чтобы меня пропустили внутрь. Настолько я был уверен, что это правда. Херби так ржал, что ему пришлось покупать новые брюки.

– И ты все эти годы искал его сейф?

– Сейф пропал сразу после того, как он умер. Его украли.

– Тайные агенты?

– Или местные наркоманы. Это был мини-сейф. Маленький, но тяжелый. В руках его далеко не утащишь, но до машины доволочь можно. Херби частенько дразнился: «Сейф Херби будет покруче ящика Пандоры». Мне пришлось посмотреть в словаре, что за ящик. Я думал, «ящик Пандоры» – это такой ресторан. Мне очень хотелось найти его сейф. Там могли быть какие-то записи, важные мысли… В каком-то смысле Херби был гением.

– В каком именно смысле?

– Он видел то, чего не видят другие. Что именно? Еще лет тридцать назад он мне сказал, что исламский терроризм станет всемирной проблемой. Я тогда посмеялся. Я думал, он снова меня дурачит. С тем же успехом он мог бы сказать, что норвежские вина захватят весь мировой рынок.

Херби многое знал наперед, на полгода раньше, чем новость становилась известна самым ушлым охотникам за сенсациями: кто из политиков погорит на порочащих связях с актрисами, кто из магнатов объявит себя банкротом.

Хлоя пристально на меня смотрит. Похоже, сейчас что-то будет. Наверняка что-то неловкое.

– Бакстер, ты обязательно продолжай искать сейф.

– Почему?

– Потому что Джо’н тоже его ищет.

А вот это уже интересно. У Херби был компромат на Джо’на? Херби на чем-то его прищучил? Джо’н расхищает казенные средства? Зажимает часть денег из общего бюджета? Мухлюет с выплатами? Вообще-то Джо’н слишком тупой, чтобы проворачивать финансовые махинации, но кто знает? Так-так.

– Ты крепкий парень, да, Бакстер? – говорит Хлоя. – Чуть-чуть дрябловатый, но все равно сильный и мускулистый. У меня есть для тебя небольшая работа. Разумеется, я заплачу. Как ты посмотришь на то, чтобы надеть балаклаву и переломать Джо’ну ноги? Без угрозы для жизни. Просто чтобы ему было больно. Даже, наверное, очень больно. За сколько возьмешься?

* * *

Я возвращаюсь домой, по пути изучив еще несколько статуй и пару исторических периодов, о которых не знал ровным счетом ничего; мне звонит Джо’н.

– Ты сделал, о чем я тебя просил?

– Да.

– Как все прошло? Что тебе сказали?

Я размышляю. Велико искушение выдумать пламенный монолог о пиздюках с исчезающе малым членом, но я не могу рисковать. Совсем не могу.

– Она расстроилась.

– Нам всем надо идти вперед. Ей нужен кто-то, чуть более… э… – Джо’н не может подобрать подходящее слово. Трудно, наверное, жить без мозгов и со скудным словарным запасом. Он отлично вписался в постмыслящий мир. Снова сдерживаю себя. – Слушай, Бакстер, Эдисон все же возьмется за статуи. Он был свободен сегодня утром и смог вплотную заняться проектом, пока ты… э… был занят.

Я просто не знаю, как реагировать.

– Но у меня для тебя есть другая работа. Мне говорили, ты был вышибалой. Это правда?

– Да.

Это правда. Один мой приятель открыл клуб в Саутенде. Пять вечеров я стоял на дверях, потому что он не сумел найти годных громил. Вероятно, приятель счел меня подходящей кандидатурой благодаря боксерскому прошлому. И неважно, что боксом я занимался недолго и что боксер из меня никакой. Раз я был боксером, меня можно брать в вышибалы. А когда люди видят, как ты стоишь на дверях, они априори считают, что ты крут и свиреп, иначе ты бы тут не стоял, правильно? А если ты тут стоишь, значит, ты точно бывший боксер или даже кикбоксер с отбитым мозгом и неустойчивой психикой, но зато с крепкими кулаками.

– Тебе приходилось усмирять нарушителей порядка? Ты кого-нибудь покалечил в процессе?

Удивительно все же, как насилие завораживает людей, особенно тех, кто никогда с ним не сталкивался.

– При мне никто не нарушал порядок.

Это звучит… весомо. И наводит на мысли. Приятно хоть иногда сказать правду. Если бы мне пришлось усмирять нарушителей порядка, мне бы, наверное, не поздоровилось. Но в те пять вечеров, когда я стоял на дверях, все было тихо. Кстати, еще одна замечательная работа. Моя последняя замечательная работа. Единственное беспокойство мне причинил живший неподалеку пенсионер, который случайно захлопнул дверь, забыв дома ключи, и почему-то позвал на помощь меня.

– Ты же у нас крупный парень, да? Пироги, пиво, обеды из трех блюд. Мне нужно, чтобы завтра ты меня кое-куда проводил. Мне понадобится подкрепление.

– Куда проводил?

– Завтра все расскажу.

– Ты серьезно?

– В общем, Бакс, я тебя жду.

Он что, приторговывает наркотой? Развел на деньги каких-то мутных иностранцев, и теперь они жаждут кровавой мести? Он хочет, чтобы я кого-нибудь отдубасил? Ложусь спать с мыслью, что шел бы он лесом, но наутро просыпаюсь и решаю, что можно, наверное, и составить ему компанию, все равно у меня нет других дел, а если возникнет какая опасность, то всегда можно сбежать, и пусть возмущенные иноземцы запинают его до смерти.

Я дрался всего один раз. Разумеется, на любительском ринге. В семнадцать лет я всерьез увлекался боксом. Несколько месяцев ходил в секцию. Мне нравилось, как звучит «боксер Бакстер». Мой папа и дядя Джо, старшее поколение мужчин в семье, одобрительно улыбались. Я занимался в одном пекхэмском клубе, который в то время считался самым крутым в Лондоне. Не самым успешным, не самым именитым, просто самым крутым. Я каждый день бегал, ходил в бассейн. Как маньяк, прыгал со скакалкой, колотил грушу. Я изучал странные восточные техники для укрепления костяшек. Меня избивали и дюжие чернокожие парни, и тщедушные чернокожие парни. Я быстро понял, что у меня нет врожденных способностей к боксу, но надеялся взять упорством. Тогда я еще верил в упорство и труд.

Мы поехали на турнир в Бирмингем. Настроение в автобусе было приподнятым и смертоносным. Мы распевали непристойные песни и пугали водителей на шоссе. У меня не было секса уже много недель. Я не помню, как звали парнишку, с которым я дрался. Помню только, что он был из Солфорда. Когда я вышел на ринг, тренер шепнул мне: «Убей его».

В тот день я усвоил один очень важный урок. Для меня бокс был занятием, спортом. Времяпрепровождением. Для того парня из Солфорда бокс был всем. Его единственной надеждой, смыслом всей жизни. Я словно дрался с черной дырой – столько в нем было голода, ненасытного и беспощадного. Ради победы он отдал бы глаз, все тридцать два зуба, двигательные навыки. Он был готов умереть ради победы. Боксировал он немногим лучше меня, потому что после того турнира я о нем больше не слышал, но он меня уложил в первом же раунде. На обратном пути было уже не так весело.

Мы с Джо’ном встречаемся на углу Нью-Кэвендиш и Уимпол-стрит. Выглядит он ужасно, словно у него случился приступ малярии (а вдруг с ним действительно что-то серьезное?). Он вручает мне карточку с адресом.

– Затащишь меня туда.

– Что?

– Тебе придется тащить меня силой, Бакс, – говорит он. – Представь, что тебе надо вышвырнуть меня на улицу, только наоборот. Зашвырнуть внутрь.

Он такой жалкий, тощий и мелкий. Я хватаю его под локоть и пытаюсь втащить в частный стоматологический кабинет доктора Кемаля Хана. Даже такие мелкие дрищи могут весьма эффективно использовать собственную массу тела, если они не хотят, чтобы их куда-то вели. Он тихо хнычет. Но у меня есть младший брат, я знаю, что надо делать. Я беру его за ухо, и дело сразу идет на лад. К тому же это совсем уже унизительно для Джо’на.

– Ты лучше останься, а то вдруг я сбегу, – хрипит он.

Я жду в приемной. Может быть, это последнее и единственное место в мире, где люди читают журнал под названием «Сельская жизнь». Слушаю крики боли, доносящиеся из кабинета, но никто никуда не сбегает. С большим опозданием появляется мысль, что можно было бы попытаться дать стоматологу взятку, чтобы тот не заметил, как сверло задевает нерв. Денежки из рук в руки. Никто ничего не узнает. Но, как обычно, хорошая мысля приходит опосля.

Я понимаю, что моя деятельность в роли вшибалы, то есть вышибалы наоборот, провожатого, конвоира, группы поддержки, шестерки – называйте, как вам больше нравится – не гарантирует мне ничего. Я не настолько наивен, чтобы верить в человеческую благодарность и справедливое распределение благ. Единственное преимущество, которое я получаю, держась за Джо’на, заключается в том, что тем самым я как бы держу место в очереди, не давая какому-нибудь молодому и рьяному выпускнику пафосного факультета радио- и телевещания приблизиться к шефу. Это чистой воды блокировка.

Джо’н выходит из кабинета и говорит:

– Я придумаю что-нибудь для тебя, Бакс.

Он вызывает себе такси и не предлагает подбросить меня до дома. Собственно, я бы и сам не поехал.

Я терпеливо ждал. Сейчас он измотан, его бдительность снижена. Это азы журналистской работы: хочешь добыть информацию, попытайся застать человека врасплох. Когда он садится в такси, я говорю:

– Я слышал, ты ищешь сейф Херби.

Джо’н подпрыгивает, как бабуин, которому засунули в задницу раскаленную кочергу. Стало быть, это правда. Очень интересно.

В тот же вечер в сети: Человек Икс был замечен в сопровождении телохранителя – непревзойденного пожирателя пирожков, также известного как Толстомясая тушка. Последний смотрелся, по обыкновению, толстомясо.

Вношу в мысленный список ближайших дел «сбросить вес».

* * *

Я просыпаюсь от собственного крика.

– Кошмар? – спрашивает Эллен с полным отсутствием сострадания, как умеют только любящие жены.

– Да, кошмар.

Не хочу объяснять, что никакого кошмара не было. Кошмар – это было бы замечательно. От кошмара можно проснуться. От собственной жизни проснуться нельзя. Жена идет варить кофе, на ее лице явно читается: «Я точно знаю, где именно моя жизнь свернула не туда». На станции «Виктория».

Она достойно меня похоронит и, когда наш сын подрастет, расскажет ему несколько теплых, проникновенных историй обо мне, безвременно ушедшем. О чем еще можно просить?

Похоже, я скоро сломаюсь. Когда понимаешь, что скоро сорвешься, это ничуть не способствует избеганию срыва. Утренний свет льется в спальню и чуть-чуть помогает. Свет всегда помогает. Ванную оккупировала жена. Я ее не тороплю. Не торопить женщин, закрывшихся в ванной, это всегда выигрышная стратегия. Я лежу, размышляю, какие у меня варианты, и коплю здоровую злость. Агрессивный напор – наше все.

Херби любил повторять, что у мужчины должно быть четыре женщины: к двум ты присматриваешься на будущее, с одной ты сейчас и с одной расстаешься. Самое смешное, что Херби был однолюбом, никогда не заигрывал с женщинами и им не нравился. Но он высказал умную мысль: всегда надо иметь запасной вариант. Для подстраховки. И чем больше есть вариантов, тем лучше.

Как-то раз мне пришлось добираться морем с одного острова в Микронезии на другой. Четыре часа в утлой лодчонке размером чуть больше консервной банки. У меня не было выбора, честное слово. Либо так, либо лететь самолетом через все полушарие, потратив на билет целое состояние. Меня не радовал ни бескрайний простор Тихого океана, ни убогая моторная лодка, ни бестолковый мужик, управлявший этой консервной банкой.

– У тебя же есть рация, да? – спросил я.

– Да, конечно. – Он ткнул пальцем в приемник с трубкой.

Два часа в открытом море, и мотор глохнет. Лодочник возится с ним минут пять и объявляет:

– Похоже, сдох.

Мы посреди Тихого океана, с одной бутылкой воды на двоих и пакетиком кураги, который я захватил, чтобы перекусить по дороге.

Я указываю на приемник:

– Ну, у нас же есть рация.

– Я не говорил, что она работает.

Больше я никогда не бывал в Микронезии.

Я ненавижу названивать людям и выпрашивать милости, но, похоже, придется. Альберт Эйнштейн вроде бы говорил, что самая большая глупость – это из раза в раз делать все то же самое и надеяться на другой результат. Может быть. Но все именно так и делают. Приглашаешь красивую девчонку на танец и получаешь отказ сорок девять раз подряд, но на пятидесятый она соглашается. Может быть, ей тебя жалко. Может быть, ей уже проще с тобой станцевать, чтобы ты наконец отвязался. Может быть, ты сегодня оделся чуть-чуть поприличнее.

Сколько везения выпало на мою долю? Сколько-то выпало, да. Однажды я получил «Оскар» за лучшую режиссуру. Я совершенно случайно оказался в Лос-Анджелесе за день до церемонии. Режиссером трансляции был мой приятель, и он пригласил меня на генеральный прогон. Меня попросили изобразить лауреата и взять статуэтку. Под жидкие аплодисменты (в зале сидели шесть человек из съемочной группы) я поднялся на сцену и произнес краткую речь.

– Никого благодарить я не буду, потому что я все сделал сам. Но хочу обратиться ко всей индустрии в целом: подавись собственным дерьмом и сдохни.

Шутка вызвала смех, но, как почти в каждой шутке, в ней содержалась доля правды. Я становился желчным и злым. Это нехорошо. Никаких преимуществ эти качества не дают, а только терзают тебя изнутри. И непонятно, как с этим бороться.

Так что я знаю, что значит держать в руках «Оскар», награду, о которой мечтает каждый, кто хоть как-то причастен к искусству кино. У меня довольно богатое воображение, чтобы домыслить все остальное. В каком-то смысле я испытал это переживание. И у меня были награды. Если ты постоянно снимаешь документальные программы, невозможно не получить хоть одну завалящую бронзовую медальку на фестивале в каком-нибудь городе, о котором ты даже не слышал, зачастую в стране, о которой ты даже не слышал. И, конечно, успех – неприятная штука. За исключением сопряженных с ним денег. Деньги – это всегда приятно. Процитирую Херби: «Успех? В лучшем случае это когда результаты твоих трудов нравятся идиотам. В других случаях это когда идиоты старательно делают вид, будто им нравятся результаты твоих трудов».

* * *

Эллен велела зайти в супермаркет и купить на ужин пикши. Совершенно дурацкая ситуация: тащиться в большой магазин, где всегда толпы народу, ради одной-единственной рыбины.

Встаю в очередь к кассе. Передо мной два человека, женщина и впереди еще одна женщина, невзрачная тетка в камуфляжной куртке, которая ей явно велика. Миссис Камуфляж наблюдает, как кассирша пробивает товар, и не спешит упаковывать уже пробитое. А покупок у нее много. Миссис Камуфляж наблюдает за ними так безучастно и отрешенно, словно это чьи-то чужие покупки. Она не ждет, когда ей пробьют самый тяжелый предмет, чтобы положить его на дно пакета. Ее руки расслабленно висят по бокам. Она взирает на происходящее с невозмутимостью завоевателя. Женщина, стоящая передо мной, видит, что миссис Камуфляж не упаковывает покупки. Кассирша видит, что миссис Камуфляж не упаковывает покупки.

Заметно, что им очень хочется высказаться по этому поводу, но ведь нигде не написано, что покупки следует упаковывать сразу, как только их проведут через кассу. Мы никуда не торопимся. Вроде как нет. Я старательно сдерживаю раздражение, чтобы не сыграть на руку миссис Камуфляж. Я стою и молчу.

Когда за кассой накапливается уже тридцать с чем-то предметов, миссис Камуфляж наконец выходит из ступора, медленно лезет в сумку, вынимает несколько пластиковых пакетов и так же медленно – очень медленно – начинает раскладывать продукты по пакетам, задумчиво разглядывая каждый предмет, словно впервые в жизни видит сыр чеддер или нарезку бекона.

За мной стоят уже три человека. Переходить на другую кассу бессмысленно, потому что там тоже очереди. Призвав всю свою сдержанность, я морально готовлюсь к тому, что будет дальше. Потому что я знаю, что будет дальше. Еще одна долгая неспешная сага, когда миссис Камуфляж возьмется платить.

Это будет виртуозное представление. Поиски кошелька во всех карманах и всех отделениях сумки. Сосредоточенное созерцание кошелька. Сосредоточенное созерцание всех отделений кошелька. Мучительный выбор между наличными и банковской картой. Карта не будет читаться. Из раза в раз. Потом миссис Камуфляж вдруг вспомнит, что у нее есть купон на скидку. Купон найдется не сразу, очень не сразу. Купон на какие-то десять пенсов. Купон окажется недействительным, но это даст миссис Камуфляж повод развернуть продолжительную дискуссию о сроках действия купонов и о том, что население следует информировать.

Наконец она отсчитает деньги, очень медленно и печально. Мелкими монетами. Сосредоточенно размышляя над каждой. Мы все заложники – все покупатели у этой кассы, – нас здесь держат насильно. Миссис Камуфляж захватила эту кассу и полностью себе подчинила.

Да, в этом супермаркете часто встречаются странные личности, потерявшиеся в пространстве. Старые люди, больные люди. Люди, укуренные настолько, что они вообще не осознают окружающую реальность. Но тут другой случай. Тут все нарочно.

Миссис Камуфляж чуть за сорок, но она уже выдохлась. Ей уже явно ничего не светит. Она никогда не была красавицей, даже в лучшие годы. И она наверняка безработная. Трудоустроенный человек просто не может постоянно передвигаться так медленно, словно усталый ленивец… ну, не считая сотрудников администрации Ламбета. Ее жизнь явно не удалась. Игра окончена, и единственное, в чем она еще может себя проявить, – стать препятствием для других. Непреодолимым препятствием. Как те люди, которые заводят собак или гекконов, чтобы у них было кем помыкать, она наслаждается своей властью над нами. Она всех задерживает, заставляет нас ждать. Я не знаю ее истории, но эта история закончилась полным списанием в утиль. От этой мысли мне становится легче.

Когда я со своей пикшей все-таки добираюсь до кассы, уже держа наготове пакет и деньги, весь процесс покупки занимает меньше минуты. Но меня это не утешает.

* * *

Иду к Верли, еще одному выпускающему редактору, известному также как МВР, то есть малый выпускающий редактор. Я знаю, что это бессмысленно и бесполезно: бюджет у него ограничен, и по каким-то причинам, известным только ему самому, Верли никогда не дает мне работу. Но у меня нет других дел, а так я буду знать, что честно пытался что-нибудь предпринять, и это придаст мне хоть каплю самоуважения.

По дороге заруливаю в клуб «Гаучо». Я не член клуба, но поскольку регулярно бываю здесь уже двадцать лет, все считают меня своим. «Гаучо» известен тем, что сюда ходят большие телешишки, и как раз по этой причине они сюда почти и не ходят. Редкие вечеринки или какой-нибудь предпремьерный показ. Нет, завсегдатаи здешнего бара – риелторы из Белфаста, скучные и скучающие адвокаты из контрактных агентств и начинающие проститутки со свеженькими журналистскими дипломами. Почти каждый раз, когда я сюда прихожу, ко мне прицепляется какой-нибудь ушлый хрен только что из Шотландии, взыскующий полезных знакомств. Да, я бы тоже не отказался завести полезные знакомства.

Это крайняя степень отчаяния. Я беру кофе в надежде, что, может быть, мне подвернется удача. Но нет.

Эдисон блистает у барной стойки, обращаясь к компании восторженных почитателей:

– Я умнее вас всех, вместе взятых, и если не получается у меня, то у вас не получится и подавно.

Ему с почтением внимают. Что он здесь делает? Разве он не должен снимать статуи? Может, спросить? Нет, общения с Эдисоном я точно не выдержу.

Выхожу на улицу, и ко мне подлетает какой-то бомж, соорудивший из пустых пластиковых бутылок подобие фотокамеры. Весь его вид выражает восторг от моего появления.

– Кого я вижу?! Глазам не верю! Это же… это же… Вот это да!

Он делает вид, что фотографирует меня, изображая взволнованного папарацци. Это даже приятно. Немножко. Как мое получение «Оскара». Две секунды поддельной славы. Мелькает мысль, не дать ли ему пару монет за доставленное удовольствие, но я гоню ее прочь.

Верли никогда не станет Большим Боссом, потому что у него есть один существенный недостаток. Он не законченный мерзавец. Есть в нем что-то такое… то ли остатки порядочности, то ли какая-то слабина – выбирайте, что вам больше нравится. Если ты не способен забить щенка молотком, тебе не подняться на самый верх. Это я привел его на телевидение. Взял редактором по информации еще в ту пору, когда он был таким робким, что даже не мог никому позвонить. Мне приходилось стоять рядом с ним, держать трубку у его уха и диктовать, что говорить. Можно было предположить, что такая забота окупится сторицей; но нет.

Однако в отличие от Эдисона Верли все-таки не забыл, что я открыл ему путь на телик. Так что я с удовольствием прихожу его мучить. Во-первых, мне больше нечем заняться. Во-вторых, он действительно чувствует себя неловко. Не то чтобы сильно, но все же. Мучить других – в смысле, мучить морально – развлечение бесплатное и не требующее никаких физических усилий. В каком-то смысле мне уже незачем добиваться оглушительного успеха. Мне сорок девять, я не могу заниматься любовью всю ночь напролет.

Не считая того, что у меня есть жена, мое представление об успехе всегда предполагало, помимо прочего, собственный дом на Ибице, где ты отдыхаешь в компании талантливых балерин. Балерины нужны, когда тебе нет тридцати и ты вправду способен оприходовать двух или трех в один заход. В молодости я бы оценил их гибкость.

Опять же мне совершенно без надобности дом на Ибице, потому что зачем мне загар? Загар нужен мужчине, когда он молод и рьян и хочет завлечь к себе в постель побольше женщин. Я не считаю себя слишком тучным, для моего возраста я нормальный. Но во время пробежек по Воксхоллу в те два-три солнечных дня в году, когда погода позволяет раздеться до пояса, я замечаю, как все прохожие младше тридцати лет отводят глаза, и слышу звонкие детские голоса: «Мама, а почему этот дяденька такой толстый?»

Мне нужны стабильность, тишина и покой, а вовсе не балерины, которые ноют, что им надо сходить к ортопеду или что у них резко закончился жизненно необходимый лак для ногтей. Хочется, чтобы никто меня не беспокоил и я мог спокойно заняться своим Magnum opus.

– Привет, Бакс.

Верли встречает меня улыбкой. Искренняя дружеская улыбка станет моей наградой за визит. Я получу человеческую теплоту, но не работу. Я вспоминаю, каким был Верли, когда я привел его на телевидение. Я не то чтобы очень страдал – в смысле, мне никогда не грозила голодная смерть, – но я не продвинулся ни на йоту, в то время как Верли стремительно поднялся вверх. Он приехал откуда-то с севера. Когда я взял его на работу, он только-только окончил какой-то невнятный университет: бледное застенчивое создание, которое выползло из-под замшелого камня и мгновенно о том пожалело. Я рад, что не стал поступать в универ. Все хорошие люди, которых я знаю, в университетах не обучались.

Я мог бы его раздавить еще в самом начале, как Циклон Энни давит своих новичков. Я мог бы прихлопнуть его как букашку. Люди – они как воздушные шары: надуваются или сдуваются в зависимости от меры успеха. Когда я познакомился с Верли, он был словно крошечный сдувшийся шарик, выпавший из пакета. Теперь он раздулся до размеров дирижабля, потому что имеет хорошую должность, регулярную зарплату и власть над несколькими десятками таких, как я. И так происходит со всеми.

Именно потому, что ему совершенно не хочется это услышать, я говорю:

– Ну что? Есть для меня работа?

Верли морщится. Он не делает каменное лицо.

– Если бы ты пришел две недели назад… – говорит он.

Я точно знаю, что точно такой же ответ получил бы и две недели назад. Звонишь раз в неделю – ты слишком навязчив. Звонишь раз в две недели – ты уже опоздал. И что самое поганое в положении фрилансера: полгода может не быть никакой работы, а потом в один день поступает аж три предложения, и надо ломать голову и пытаться понять, какая работа из трех приведет тебя к славе.

Мы говорим о Джиме. Верли настойчиво утверждает, что из достоверных источников знает, что по телевизору шло не порно с осьминогами, а сборник сюжетов о казнях. Мы говорим о Флетчере. Верли настойчиво утверждает, что это был не ананас, а дуриан – король фруктов, как его называют. В общем, несложно представить, как сноб и гурман Флетчер едет за дурианом на Новый рынок Ковент-Гарден вместо того, чтобы купить ананас в ближайшем супермаркете. Когда-нибудь досужие бездельники будут судачить и о моей смерти.

Из кабинета Верли открывается потрясающий вид на город и реку, сверкающую в золотом солнечном свете. Даже я, человек, не особенно восприимчивый к красоте, проникаюсь этим блистательным великолепием. Даже просто сидя в таком кабинете, уже чувствуешь себя большим человеком. Именно так и должно быть: свой кабинет, потрясающий вид из окна. Но я и представить себе не мог, что когда-нибудь мне доведется вести беседу о тонкостях смерти старого педофила, сидя в роскошном кабинете с видом на реку.

Мы говорим о Семтексе. Он приходил к Верли со своей идеей о Роджере Крабе.

– Я не могу взять его на работу, – говорит Верли. – Ты же знаешь, какой он психованный. Но я пригласил его на обед. – Я уже знаю, что сейчас будет. – Он написал прямо в книжке меню: «Дважды убитый морской черт в неизбывном унынии». Что-то типа того. Полный бред. Нас попросили уйти. Даже сходить пообедать уже опасно.

Я говорю:

– Я удивлен, Верли. У меня никогда не было с ним проблем. Нигде, тем более в ресторанах. Он человек тихий, непритязательный. У него было трудное детство. По-настоящему трудное: жестокое обращение, нищета, унижения. Но он преодолел все лишения и невзгоды, и это достойно всяческого уважения. На такое способны немногие. Вот почему мы все стремимся его поддержать. И его задумка о Роджере Крабе – это беспроигрышный вариант. Ты его огорчил?

Я замечаю, как Верли мрачнеет при мысли, что он недостаточно поддерживает человека из малоимущих слоев населения, в прошлом – несчастную жертву домашнего насилия. Я доволен, что зашел с ним поболтать. У меня нет других дел, и я знаю, что раздражаю Верли. Я предаюсь ностальгическим воспоминаниям, как привел его на телевидение. Он смущенно ерзает в кресле, и тут входит секретарша и говорит, что у них проблема. Мямля Милли не сможет взяться за порученную ей работу.

– Я могу, – говорю я, не имея понятия, что это за работа.

– Нет, эта работа не для тебя, – говорит Верли.

Меня это бесит. Типичные слова человека, ни разу не битого жизнью, не хлебнувшего дерьма, не познавшего глубин отчаяния. Вот почему мне не нравится Верли. У людей, не хлебнувших лиха, редко когда есть характер.

– Бакс, эта работа тебя недостойна. Она ниже твоего достоинства.

Ниже моего достоинства? Единственное, что ниже моего достоинства, это мантия под земной корой. Мне вдруг приходит в голову, что можно просто сидеть у него в кабинете, пока он не даст мне работу. Сидеть и сидеть. Верли не хватит духу позвать охрану. Наконец он поднимается из-за стола.

– У меня важная встреча, Бакс, – говорит он и уходит.

Времени у меня много, я могу тут сидеть хоть до вечера, но я знаю, что Верли сегодня уже не рискнет вернуться к себе в кабинет. На всякий случай. А то вдруг я еще здесь.

Только когда ты сдаешься – окончательно и бесповоротно, – тебе удается добиться успеха. Лежу в кровати в глубокой депрессии. Настолько глубокой, что когда Джо’н звонит, чтобы предложить мне работу, я даже злюсь, что меня потревожили.

– Статуи снова твои. Не говори, что я о тебе не забочусь, Бакс. Зайди за Полу-Семтексом. Он сейчас дома и ждет тебя.

Полу-Семтекс живет рядом, и я решаю пройтись пешком. Он хороший оператор, но, как явствует из его прозвища, до Семтекса ему далеко. Кто-то однажды заметил: «Ты хорош, да. Но лишь вполовину от Семтекса». И все как-то сразу забыли его настоящее имя и стали звать его Полу-Семтексом. Даже те, кто не знает Семтекса. Даже его мама.

Как я и предполагал, дома он не один. На его грязной кухне моет посуду девица супермодельной внешности. Действительно моет, старательно и с огоньком. Когда я в первый раз оказался в гостях у Полу-Семтекса, там была нереально красивая блондинка в фартуке, вытиравшая пыль большой перьевой метелкой. Полу-Семтекс, конечно – мужчина видный, но все равно казалось странным, что такая красивая женщина убирает у него в доме, да еще с таким неподдельным энтузиазмом. Может быть, он извращенец? Может быть, это такая перверсия: нанимать супермоделей, чтобы они драили твою квартиру?

Он не знакомит меня с прелестной посудомойкой. Возможно, просто не помнит, как ее зовут. Я нечасто бываю у Полу-Семтекса, но каждый раз у него дома непременно хлопочет очередная красотка: красит стены, печет пироги, предается домашним трудам.

Может, Полу-Семтекс – известный лондонский дегенерат, нанимающий для уборки квартиры супермоделей? А если нет, тогда в чем его секрет? Мне пришлось поразмыслить, чтобы сообразить. Он хорошо сложен, всегда элегантен, что нравится женщинам, он мастерски скручивает косяки, бесплатно проходит во все лучшие клубы города, у него есть деньги, но это не главное. Его самое грозное оружие, его убойная мощь заключается в том, что… ему наплевать.

Никто из супермоделей не подвергается грубому обращению. В поведении Полу-Семтекса нет ничего неприятного. Просто ему наплевать, и это непробиваемое безразличие сводит женщин с ума. Если высокая блондинка, моющая посуду, уйдет навсегда, Полу-Семтекс это заметит, но не особо расстроится, потому что знает: рано или поздно брошенные тарелки домоет очередная длинноногая блондинка. Безусловно, все эти красотки ублажают его ураганным минетом в постели, но, добившись от Полу-Семтекса лишь легкой ухмылки, ищут способы, как еще можно его завлечь. Показать, насколько серьезно они настроены. Но он все равно им не достанется.

Когда тебе что-то не нужно, ты это получишь. Только надо, чтобы было по-честному. Если ты утверждаешь, что тебе и не хочется, чтобы супермодель мыла окна у тебя дома, но втайне надеешься, что это может произойти, ничего никогда не произойдет. С другой стороны, получается, что супермодели моют Полу-Семтексу посуду лишь потому, что ему совершенно не нужно, чтобы супермодели мыли ему посуду, а значит, по сути, нет никаких супермоделей, моющих ему посуду, – и в этом смысле он точно такой же, как все остальные, разве что ему не приходится самому мыть посуду.

Мы садимся в машину Полу-Семтекса, и тут у него звонит телефон. Его маму забрали в больницу. Разумеется, Полу-Семтекс хочет немедленно ехать к ней. Невольно завидую его олимпийскому спокойствию. Он высаживает меня и спокойно едет по своим делам. Единственный минус: при таком отношении далеко не продвинешься. Но, разумеется, вовсе не каждому хочется продвигаться куда бы то ни было.

На телевидении все непросто, но этот проект со статуями словно проклят. Я возвращаюсь домой – тут пешком десять минут, – и сажусь ждать, когда агентство Полу-Семтекса раздобудет мне нового оператора.

Люк показывает мне свой новый рисунок. Как всякий отец, я пристрастен, но рисунок и вправду блестящий. Даже не знаю, от кого сын унаследовал талант к рисованию. Жена говорит, у нее была тетя-художница, даже не тетя, а двоюродная бабка, но никаких доказательств не предоставляет. Лично я не смог бы нарисовать даже более-менее убедительный хуй на стене. Люк рисует, как Рембрандт, а ему только десять. Проблема в том, что Рембрандт уже был.

У Люка потрясающие рисунки. Когда мы их показываем посторонним, никто не верит, что он сам это нарисовал. О нем можно было бы снять целую передачу, но я не хочу, чтобы телик касался кого-то из членов моей семьи. У нас есть огромный альбом по истории искусства – тяжеленный, размером с небольшой чемодан, – каким-то чудом сохранившийся после всех наших горестей и невзгод, и Люк копирует оттуда картины. В основном пытки и казни, но такова европейская культура. Сплошные распятия и мученичество святого Валентина. Хотя Люк возмущается, что распятия выглядят неправдоподобно.

– Гвозди так не удержатся, – говорит он.

Надо, наверное, куда-нибудь его сводить. Сам я начал ходить в Британский музей в одиннадцать лет. Просил у отца средства на субботние посещения музея, и волшебное слово «музей» действовало безотказно. Я просаживал эти деньги в игровых автоматах на Олд-Комптон-стрит, но пару раз честно сходил в музей. Когда мне приспичивало в туалет. Сейчас все по-другому. Волны туристов. Цунами туристов сметают все на своем пути. Раньше было спокойнее.

Таково незавидное положение всех отцов: если все делать правильно, то никто этого не замечает, если все делать неправильно, ты превращаешься во всеобщее посмешище.

Звонят из агентства, говорят, что оператор уже на месте. Никогда раньше о нем не слышал, но сейчас не время привередничать. К счастью, ведущий еще даже не вышел из дома, а значит, не дожидается нас, закипая от ярости и чертыхаясь. Однако уже далеко за полдень. Почти весь день потерян.

Пытаюсь дозвониться до нового оператора, но связь очень плохая. Это все долбоклюи из МИ-6 с их огромными спутниковыми тарелками, настроенными на перехват жесткой порнухи из Стамбула.

* * *

Приезжаю в Камден, выхожу из метро, и у бара «Конец света» ко мне цепляется какой-то мужик. Сразу видно, приезжий. Они жизнерадостные.

– Прошу прощения, сэр, – говорит он.

Смуглый, чернявый. Пузатый. Костюм. Неумелый английский.

Когда к тебе обращаются «сэр», это плохо. Вежливость на улицах Лондона в нынешние времена применяется исключительно в целях манипуляции. Чтобы выпросить у тебя деньги. Лучшее, что можно сделать в такой ситуации, пройти мимо. Не глядя. Если же обратившийся хлипок и неопасен на вид, можно послать его лесом. Для подстраховки.

Но иногда попадаются туристы или растерянные прохожие, которым нужно всего лишь спросить дорогу, и это так здорово и приятно – после стольких настойчивых просьб о деньгах, сигаретах или оральном сексе, – что ты испытываешь к этим людям искреннюю благодарность. Я останавливаюсь.

– Меня зовут Масуд, – продолжает он.

Это плохо. Очень плохо. Никто не будет называть свое имя, если он хочет просто спросить дорогу до Букингемского дворца. Масуд вполне бодр и упитан. Он что, собирается просить денег на пропитание? Меня поражает, сколько в городе нищих, одетых лучше меня, и с такими отъетыми ряхами, как мне и не снилось. Как это характеризует общество в целом, когда даже нищие не утруждаются никакими усилиями?

Ноги рвутся идти дальше, но сердце еще не совсем очерствело. Может быть, этот Масуд приехал из какой-то глухой ближневосточной провинции, где принято представляться и говорить о погоде, прежде чем задать незнакомцу вопрос.

– Я школьный учитель, – добавляет Масуд.

Все ясно. Это ограбление. В той глухомани, откуда он прибыл, учителя еще пользуются уважением. Масуд убежден, что расположит меня к себе, упомянув о своей профессии; он пробыл в Лондоне очень недолго и еще не усвоил, что в наших школах работают законченные неудачники, потенциальные преступники и недоумки.

Ноги зудят, им не стоится на месте, но мне любопытно, что он будет делать. Когда живешь в Лондоне, поневоле становишься тонким ценителем нищенства. Раздвинет ли Масуд границы банального попрошайничества? Сможет ли удивить? Применит ли новый подход?

– Мне хотелось бы поговорить о правах человека в Иране…

Пока он договаривал название страны, я отошел на три шага. Права человека? Это практически повсеместное явление: все ждут, что придет добрый дядя и решит их проблемы.

Нет у нас никаких прав. Если тебя так волнуют права человека в Иране, давай дуй туда, а не топчись по моим мостовым. Иранцы меня раздражают, потому что они вечно колотят себя пяткой в грудь и кричат, какая богатая у них культура. Была. В древности они шедеврально готовили баклажаны. И что с того?

Что вы дали миру за последнюю тысячу лет? Скейтборд? Хип-хоп? Слинки? Вибратор? Компьютер? Моторный полет? Антибиотики? Мобильный телефон? Реалити-шоу? Фрисби? Оперу? Электрогитару? Спутниковую навигацию? Застежку-липучку? Иранцы только и делают, что продают нефть и икру. Единственные иранцы, к кому я питаю симпатию, – это Отан и Юсуф. Отан не хотел никем править и не хотел никому подчиняться; к этому в итоге приходит любой зрелый муж, но в самом начале ты восстаешь против мира. Ты вызываешь его на бой. Тебе хочется покорить мир. Хочется править миром. А Юсуф держал замечательное кафе в Примроуз Хилл, с потрясающими баклажанами, и ненавидел своих соотечественников.

– Я мог бы соврать, будто я не иранец, – говорил он, – но больше всего я ненавижу в иранцах их лживость.

И что самое забавное: все эти нищие, сборщики разнообразных пожертвований и прочих надоедалы, пристающие к тебе на улице, злятся, если ты посылаешь их на хрен. Я сам с таким не раз сталкивался. Они тебя отвлекают, мешают пройти, ты им вежливо говоришь «нет», но они не отстают, а потом обижаются, когда ты убедительно обозначаешь свою позицию крепким словцом.

У статуи Кобдена с удивлением вижу Семтекса, который устанавливает оборудование. Но и он при виде меня удивился не меньше.

– Я думал, я буду работать с каким-то Дэвидом Смитом, – говорю я.

– Это я, дружище, – говорит он. – Я изменил имя. Официально. По всем документам. Так что никто не обвинит меня в обмане. Мне сказали, я буду работать с Эдисоном.

– Ну, до сегодняшнего утра так и было, но он получил более выгодное предложение. А почему Дэвид Смит? Нельзя было придумать что-то пооригинальнее?

– Ни в коем разе, – отвечает Семтекс. – Как проверишь биографию Дэвида Смита? Я теперь – человек-невидимка. Кстати, как я уже говорил, я ни слова тебе не скажу о… ну… о пожаре. Это было бы несправедливо. Так что я буду молчать. О пожаре. Но по поводу всего остального я буду глумиться по полной программе, потому что ничего другого ты не заслужил, и тут такое обширное поле для деятельности… – Семтекс делает паузу, размышляя, как еще можно меня уязвить. – А что ж тебя сразу не взяли на эту съемку? Это уж точно не гонки на колесницах из «Бен-Гура». Я оскорблен в лучших чувствах.

– А что же ты не искалечишь Джо’на, раз он тебя унижает, давая работу?

Не первый год я пытаюсь добиться, чтобы Семтекс сорвался на Джо’на, но, как известно, наши желания никогда не сбываются.

Семтекс продолжает бубнить, жизнерадостный, как гробовщик, но я даже не слушаю, что он бубнит. Мне все равно. Какой смысл сердиться, если всем наплевать?

Прибывает ведущий. У меня уже выработалась привычка: знакомясь с кем-то впервые, прикидываю про себя, как именно и когда он меня разочарует или подставит. Сразу ясно, что профессор Хедли меня не разочарует, потому что презумпция невиновности в данном случае вообще не действует. Я не знаю, что происходит в наших университетах, но мне встречались более импозантные стажеры-сантехники. С виду Хедли – вылитый педофил с бегающими глазками и суетливыми манерами человека, который знает, что занимает чужое место.

Почему Джо’н выбрал его ведущим? Какое влияние он имеет? Какую чушь, поразившую бедное воображение Джо’на, нес профессор на званом обеде, или где они там познакомились? Может, он просто дал Джо’ну денег, чтобы попасть в телевизор? Мне все равно. С возрастом понимаешь, почему совершается столько чудовищных злодеяний, и почему иногда нужно просто выполнять приказы.

У нас небольшая накладка: у меня нет сценария. Эдисон, очевидно, не подготовил никаких материалов, а если и подготовил, он не такой идиот, чтобы делиться со мной информацией и облегчать мне работу. А у меня не было времени подготовиться. Какой-то таинственный незнакомец, наверное, юный стажер-редактор, переслал мне список статуй. Скорее всего, выбранных наугад.

– Где мой сценарий? – вопрошает профессор.

Резонный вопрос. Есть ряд причин, по которым я не могу предоставить ему сценарий. Прежде всего потому, что сценария нет. Меня подмывает сказать, что поскольку он у нас главный знаток исторических памятников, то наверняка разбирается в теме без всяких сценариев. Но я так не говорю.

– Я думал об этом, – говорю я своим лучшим начальственным тоном маститого режиссера. – Сценарий задает слишком тесные рамки. Мне хотелось попробовать… импровизацию. Без подготовки, прямо из головы. Пиршество интеллекта, если угодно. Просто рассказывать о статуях банально. Выпустим подсознание на волю. Пустимся, так сказать, во все тяжкие.

Семтекс реагирует, не реагируя вовсе. Оператора не обманешь. Он изучает камеру, словно та требует пристального изучения. Я удивлен, что у нас есть бюджет на оператора и режиссера. Когда я начинал, в стародавние, доисторические времена, на съемку каждого выпуска каждой программы подряжали целую команду. От четырех до шести человек. Помощник оператора. Звукорежиссер. Пара продюсеров. Помощник продюсера.

Профессору явно не хочется напрягаться и выдумывать из головы, но ему нравится мысль о пиршестве интеллекта, и поскольку он никогда не работал на телевидении, он не понимает, что я нагло блефую.

Хедли исходит из предпосылки, будто я знаю, что делаю. Во всяком случае, он не сумел раскусить мой экспромт. Не стоит надеяться, что это надолго. В пленочные времена приходилось следить за хронометражем, но с появлением цифровых камер уже незачем экономить секунды: ведущий или интервьюируемый может нести любой бред сколь угодно долго, и тебе это не стоит почти ничего. Я еще застал времена, когда ветераны пленочной съемки смеялись над цифрой. Катастрофы всегда начинаются со смеха. Мне все равно, если получится полный отстой, потому что это не мой проект, не мое детище и я явно не сделаю себе имя на пафосных пятиминутных сюжетах о лондонских статуях, пусть даже ведущему есть что сказать по существу.

– Эти статуи суть экскременты империалистического общества. Это не лица, а кучки фекалий, увековеченное дерьмо, – изрекает профессор. Видимо, эти фразы – «домашняя заготовка». – Это окаменевшие испражнения бесчеловечного общества.

Семтекс отступает от камеры, и пролетающий мимо голубь срет ему прямо на голову. Это смешно, но профессор не так хорошо знает Семтекса, чтобы над ним смеяться, а я не хочу говорить ничего такого, что может вывести Семтекса из себя.

Делаю вид, что ничего не случилось, и продолжаю внимать профессору, который размахивает руками, как разъяренный итальянский официант. Сейчас это модно. Политики, телеведущие – они только и делают, что скачут, как возбужденные рэперы, и размахивают руками. Маши руками, словно тебе и вправду не все равно.

Мы расположились напротив клуба «Коко», который раньше был «Дворцом Камдена», а еще раньше – чем-то другим. Лондона не существует. Вернее, количество Лондонов неисчислимо и бесконечно, и поэтому какого-то одного Лондона быть не может. Это какая-то странная физика. Того Лондона, в котором я вырос, уже давно нет.

– В эпицентре моего эпифеномена стоит мой собственный член, – продолжает профессор.

Как мы до этого докатились? Впрочем, мне все равно. Пусть помашет руками еще минут пять. При такой жестикуляции он выглядит еще хуже, но я подчиняюсь приказам. В конце съемки профессор вручает мне тоненькую брошюрку с надписью на обложке: «Мой член: Поэма».

– Это поэма о моем члене, – поясняет он.

Сзади на обложке красуется фотография пениса. Снимок зернистый, нечеткий. Как фотокопия с плохой фотографии деформированной редьки. Будь у меня такой член, я бы постеснялся являть его миру. Поскольку нам еще предстоит вместе работать, решаю дождаться, когда профессор уйдет, а потом уже выкинуть брошюрку в ближайшую урну.

– Бакстер, коллеги мне говорили… – профессор нерешительно мнется. – Мне говорили, что вы снимали документальный фильм о…

– О де Ре, – подсказывает Семтекс, все еще пытаясь вычистить из волос голубиный помет.

– Да, – говорю я.

– А он когда-нибудь?..

– Нет. Я его не закончил.

Семтекс держит слово и молчит о пожаре. И о моих крупных финансовых потерях.

Слухи распространяются быстро, да? Все любят судачить о чужих бедах. Почему я решил снимать документалку о Жиле де Ре? Честно сказать, не знаю. Может, поэтому я и хотел снять о нем фильм: чтобы понять, чем он меня зацепил. Я потратил на этот фильм все свои сбережения, потому что масштабное воссоздание сцен из жизни французской аристократии пятнадцатого века стоит немало: реквизит, декорации, костюмы. Хотя актриса, игравшая жену де Ре, сама предложила сниматься голой, чтобы сэкономить на гардеробе.

– Кому нужны эти памятники? – говорит профессор. – Мы же не знаем, кто по-настоящему ценен для человечества. Может быть, самый важный в истории человек – это водитель автобуса где-нибудь в Стокпорте.

Я бы не доверил ему даже сковороду, чтобы разогреть гамбургер, но сейчас, когда камера выключена, он сказал что-то понятное и содержательное. Неправильно и трагично, что даже такие бараны бывают правы. Так не должно быть. Это недопустимо.

Профессор уходит, и, как только он заворачивает за угол, выкидываю его стихотворчество в урну у входа в «Коко», который раньше был «Дворцом Камдена», а еще раньше – чем-то другим.

Однажды я загудел на всю ночь во «Дворце Камдена», когда он был самым модным лондонским клубом. Это мне что-то дало по сравнению с тем, что я бы провел ту же ночь, скажем, в клубе, двенадцатом по рейтингу популярности? Нет, не дало. И сейчас это кому-то интересно? Вообще никому. Это история. Дела давно минувших дней.

Я был там с приятелем, который встречался с одним мужиком, распространителем «продукции» наркокартеля Кали в Барселоне. Образцы товара? Можете не сомневаться. Он притащил с собой пакет кокаина размером с толковый словарь, который провез через все таможни, держа в руках, что дает представление о состоянии его психики. Мужик умер месяца три спустя от передозировки, и вскрытие показало практически полное отсутствие внутренних органов.

Всю ночь я отплясывал с тремя высокими блондинками из Швеции; можно было предположить, что вдали от дома, после гулянки в крутом модном клубе, после дармовой выпивки и белых дорожек (все за счет Бакса) хотя бы одна из них непременно окажется в моей постели. Нет. Все три сразу. Это было так несправедливо… Мне даже не подрочили на пожарной лестнице.

Прошло уже двадцать лет, но обида за эту несправедливость терзает меня до сих пор. Я отплясывал с ними часами. Под какую-то тухлую музыку. Такие мелкие обиды – самые горькие. Хотя это было сто лет назад. Ну ладно. Не сто, а, допустим, пятнадцать. Как в тот раз в Нью-Йорке, когда приятель пригласил меня на обед. Сказал, что угощает. Но он опоздал, и все столики в ресторане уже были заняты, и мы ушли восвояси, и я так и не получил обед на халяву. Всего лишь обед. Какие-то жалкие несколько долларов. Но мне все равно жутко обидно. Как будто, если бы тот несчастный обед состоялся, вся моя жизнь сложилась бы по-другому. Такие мелочи почему-то не забываются.

Семтекс снимает общие планы для перебивок. Операторы рискуют жизнью не только ради правды и справедливости, но и ради собственной репутации. Невольно проникнешься уважением к человеку, который несколько дней просидел в палатке на склоне вулкана, как Семтекс в Исландии, и молился об извержении. Как и меня самого, его совершенно не радует перспектива снимать неподвижные, неживые и непривлекательные объекты, но снимет он их мастерски. Я никогда не скажу это вслух, но Семтекс – именно тот оператор, который мне нужен.

Мне нисколько не интересен Кобден. Я ничего не знаю о Кобдене, кроме того, что он выступал против Хлебных законов. Мне нисколько не интересны Хлебные законы. Я даже не представляю, что это такое. Хоть кто-нибудь представляет? При жизни он был никому не интересен. Одно то, что памятник поставлен на деньги французов, уже говорит о многом. Как и то, что он стоит в Камдене. Еще в девятнадцатом веке здесь паслись коровы и гуси. Это был такой же Лондон, как какой-нибудь Эдинбург.

Программа выйдет убогой, но Джо’ну грех жаловаться. У меня не было времени на подготовку. На монтаже на особенно бредовые пассажи профессора можно будет наложить закадровый голос. И если мы не соблюдем историческую достоверность, а кто-то это заметит и накатает жалобу Джо’ну, тот даже не станет ее читать. Историческая достоверность, факты, истина, обратная связь с общественностью – это все не для Джо’на. Ответственность это ни разу не мета-мета.

За статуей Кобдена расположен крошечный мемориал в память о британских военнопленных, погибших на строительстве Тайско-Бирманской железной дороги. Сразу видно, что памятник сооружали на скорую руку. Никому, в общем, нет дела до павших военнопленных, и меня это по-настоящему удручает. Потому что мой дядя Джо тоже был там. Потому что во Второй мировой войне ему, возможно, пришлось тяжелее всех. Потому что его уже нет. Дядя Джо. Один из трех человек в целом мире – не считая родителей, – кто относился ко мне по-доброму. Но его больше нет, и я ничего не могу изменить.

Я перестал ходить в бар «Слепой нищий», потому что именно там дядя Джо купил мне мою первую (на самом деле не первую) пинту пива в мой восемнадцатый день рождения. Как-то в августе я зашел туда, мучимый жаждой, и сразу вышел обратно, придавленный горем.

Дядя Джо был невысоким, пять футов четыре дюйма, и невероятно худым. Носил очки в черной оправе. Говорил тихим голосом. Я ни разу не видел его разъяренным или даже взволнованным. Но многие люди, встречавшиеся с ним впервые, боялись его, как огня. В присутствии дяди Джо все ходили по струнке и обращались к нему подчеркнуто вежливо и почтительно. Британская армия наворотила на Дальнем Востоке немало такого, о чем предпочитают умалчивать, и основным воротилой был мой дядя Джо. Даже гражданские способны почувствовать, когда рядом проходит убийца. Он обладал сверхмощным притяжением, куда там какой-нибудь черной дыре.

Кому из солдат тяжелее всего на войне? Не тем, кто воюет. А тем, кто попал в плен. Дядя Джо провел в японском плену четыре года.

– Первыми умирали крупные парни, – рассказывал он. – Меня спасло то, что я мелкий.

Он никогда не ходил в кино, потому что не любил любовные драмы; к комедиям он относился нормально, но считал их пустой тратой времени; он не смотрел фильмы о войне, потому что они были глупыми и совершенно нереалистичными, а те немногие военные фильмы, которые реалистичные и неглупые, он не смотрел по вполне очевидным причинам; он не смотрел фильмы о гангстерах, потому что когда-то заведовал бухгалтерией близнецов Крэй («Пацанов», как он их называл).

Мне всегда хотелось снять документалку о дяде Джо, но он умер раньше, чем я добился хотя бы какого-то положения в студии. И он был молчуном. Когда я однажды спросил, что значит быть настоящим солдатом, он ответил: «Успевать стрелять первым». Так он суммировал все двадцать с лишним лет службы в армии. Я не уверен, что кто-то поверит в его историю. Почти все, кого взяли в плен вместе с ним, умерли от голода или болезней. Ему дважды устроили инсценировку смертной казни. Один раз он сбежал. В джунглях было страшнее, чем в лагере. «В джунглях ты – пища». Он чуть не умер, но его спасла собака, которая принесла дуриан. Он не мог двигаться от истощения. Больной, голодный, весь в язвах. Посреди диких джунглей. Он уже мысленно прощался с жизнью, как вдруг непонятно откуда приходит собака, кладет перед ним дуриан и идет восвояси. Так ему удалось выжить, пока его не нашли и не вернули в лагерь.

Его заставили копать себе могилу, но буквально в последний момент расстрельная команда получила какой-то другой приказ. Потом, уже ближе к концу войны, его переправили в Японию на корабле. Корабль потопили американцы. Почти все утонули, многих съели акулы. Акула набросилась и на дядю Джо. Он врезал ей по носу кулаком. Он добрался до Японии. Когда на город сбросили атомную бомбу, он оказался неподалеку от Нагасаки. И только когда ему было уже за семьдесят, врачи обнаружили, что он всю жизнь живет с одной почкой. Это была врожденная патология, и он мог бы запросто откосить от армии.

– Есть единственный по-настоящему важный вопрос, – сказал мне дядя Джо. – Когда тебя заставляют копать для себя могилу, возьмешься ли ты за лопату?

Я сажусь на скамейку и ем сэндвич. Да, в мире есть люди, для которых любая еда – это роскошь, но здесь, в Лондоне, разделение проходит по сэндвичам. Кто-то может в обеденный перерыв купить себе сэндвич, а кому-то приходится делать сэндвичи дома. Когда-то я мог позволить себе полноценный обед из трех блюд, со спиртным на десерт. Потом мог позволить себе сэндвич с кофе. Теперь не могу.

Я спрашиваю у Семтекса:

– Ты слышал о Гебекли-Тепе?

– Нет.

Семтекс сооружает ловушку для голубей из кофра от камеры. Занятие, неподобающее для вегана, но сделаем скидку на то, что он вырос на пустошах Уэльса, где наверняка больше нечем заняться, кроме как мучить диких животных и учиться играть на диджериду. Быстро протянув руку, он отрывает кусочек хлеба от моего сэндвича и кладет для приманки в свою ловушку. Делаю вид, будто так и надо.

– Кто такой Гебекли Тепе?

– Это памятник древности в Турции. Археологические раскопки. Возможно, тот самый Эдем, райский сад. Сады там были точно. Умные дяденьки в белых халатах установили, что именно там впервые начали выращивать пшеницу.

Я не знаю, имеет ли смысл спрашивать Семтекса о Гебекли-Тепе. Какой вообще смысл задавать людям вопросы?

– Как дела у Эллен? – интересуется Семтекс.

– У нее все в порядке, спасибо.

– Хорошо быть неудачником, Бакс.

– Что?

У него в волосах так и осталось птичье говно, но этого я ему не говорю.

– Можно быть точно уверенным, что тебя любят таким, как есть. Человек остается с тобой, потому что ты это ты. Не потому, что ты невероятно богат и успешен. Не потому, что с тебя можно что-нибудь поиметь.

С чего бы он такой злой? Из-за голубя или из-за сэндвича? Может быть, расценил сэндвич как провокацию? Может, считает, что я ем сэндвич исключительно с целью ему досадить? Что этим сэндвичем я плюю ему в душу, тогда как я просто присел пообедать? Я знаю Семтекса уже много лет, но так и не понял, почему он питает такое болезненное отвращение к сэндвичам. Вплоть до того, что переходит на другую сторону улицы, лишь бы не проходить мимо сэндвич-бара. Может быть, у него фобия? Должен признаться, раньше я частенько над ним издевался по этому поводу и доводил до истерик сэндвичами с яйцом и двойной порцией майонеза.

– Но я хотя бы называюсь своим настоящим именем.

– Ты еще не нашел сейф Херби? – спрашивает Семтекс. Он знает, чем меня можно задеть.

– Нет.

К моему удивлению, его ловушка сработала, и голубь, польстившийся на приманку, попался.

– Зачем он тебе?

– Ничего страшного я с ним не сделаю, – говорит Семтекс. – Отнесу его домой, дождусь, когда мне приспичит, насру на него и отпущу. Чтобы сравнять счет.

Наверное, стоит промолчать, но я не могу удержаться:

– Сомневаюсь, что это тот голубь, который тебя обосрал.

– Дело в принципе.

Да, не поспоришь. Мы все боремся за справедливость, каждый по-своему.

Мы расходимся в разные стороны. Я иду по Камден-Хай-стрит. На фонарном столбе висит объявление с фотографией кота, развалившегося на диване. Над фотографией написано: «Найден полосатый домашний кот». Под фотографией: «Джиффи (как было указано на ошейнике) обрел новый дом у меня в животе. Виндалу из кошатины – не лучший выбор. Маринад забивает тонкий вкус мяса». Если ты ешь, то не жалуйся, что тебя тоже съедят.

Вижу через дорогу маленький букинистический и решаю зайти покопаться в книгах. Может, там найдется что-то, что подаст мне идею для мегафильма, который произведет впечатление на Джо’на. Лично мне нравится Гебекли-Тепе, «Пузатый холм» в переводе с турецкого, но здесь нужно что-то другое. Джо’н не оценит Гебекли-Тепе. С точки зрения Джо’на, идеальная тема для документального фильма – это история одноногого чернокожего транссексуала, бывшего раба на плантациях, чьи новаторские алгоритмы для вычисления силы тяжести были украдены Исааком Ньютоном, а видеоряд обязательно должен включать гравюры, сделанные лесбиянкой-луддиткой в Бедламе. Интернет-поиск – великое изобретение человечества, но проблема в том, что этим поиском (я еще помню времена, когда приходилось звонить добрым людям и вытягивать из них информацию, буквально по слову зараз, или тащиться в библиотеку под проливным дождем) пользуются абсолютно все.

Информацию в сети может найти каждый. Мне нужно что-то другое. История из никому не известной книжки, выпущенной тиражом в пару сотен экземпляров. Какой-то дремучий винтаж. Какой-нибудь выдающийся преступник. Отважный первооткрыватель. Дерзкий авантюрист. Первостатейный оригинал.

Книги разочаровали: сплошная эротика и сентиментальные сопли. Уже на пути к выходу я замечаю небольшую стопку виниловых сорокапяток в потертых конвертах. Даже не знаю, зачем я взялся их перебирать. Приступ ностальгии? Это осколки ушедшей эпохи. Привет из далеких времен, когда музыку покупали не терабайтами, а поштучно. По одной песне. Я быстро просматриваю всю стопку и натыкаюсь на настоящее сокровище. Неотцентрованная пластинка. Блеклая, плохо пропечатанная этикетка. Подлинный раритет.

Раньше мы ездили за пиратскими записями в Камден. Теперь, с появлением интернета, этот бизнес зачах. Теперь мы выкачиваем из Сети всю дискографию Боба Дилана за те три минуты, пока чистим зубы, причем совершенно бесплатно. Я уже и не чаял, что в наши дни еще можно найти что-то ценное в плане музыки.

Подходя к дому, прячу пластинку, запихнув в штаны сзади и прикрыв пиджаком.

Мне не хотелось ее покупать так же сильно, как мне хотелось ее купить. Покупать ее было не нужно по ряду причин. Во-первых, у меня нет проигрывателя. Я был вынужден его продать и снова усвоить жестокий урок: покупаешь задорого, а продаешь по дешевке, причем за такие гроши, что ты бы не стал заморачиваться с продажей, если бы так отчаянно не нуждался в деньгах. И в нашем нынешнем обиталище просто нет места для проигрывателя. Я сам-то с трудом помещаюсь среди нагромождения всех этих коробок, хотя если бы у меня были деньги на новый проигрыватель, то, наверное, были бы деньги и на жилплощадь, где будет место его поставить.

К тому же я совершенно не представляю, что это за запись: хорошая или нет. Я ее раньше не слышал. Но этот сингл настолько редкий, что мне самому с трудом верится, что он попал ко мне в руки. Такое сокровище даже не обязательно слушать. Достаточно знать, что оно у меня есть.

«Мятеж Бонго» Бонго Хермана надежно спрятан в штанах, потому что я не хочу, чтобы его обнаружила жена. Даже страшно представить, что она мне устроит. Сам по себе «Мятеж Бонго» неважен. Он мне обошелся в какую-то пару фунтов. Эта покупка нисколько не усугубила наше тяжелое материальное положение.

Но семейная жизнь – это не про реальность и правду. Это про боеприпасы и тактику военных действий. Вот почему Бонго Херман, сам по себе маловажный, может стать смертоносным оружием. Пресловутой соломинкой, сломавшей спину верблюду. Опасность кроется в том, что собой символизирует Бонго Херман: мы по уши в долгах, а я швыряюсь деньгами. Как олимпийский метатель копья.

И бесполезно доказывать, что долгов у нас мало и что я не швыряюсь деньгами. Хуже того: станешь что-то доказывать, жена сделает трагическое лицо и громогласно объявит, что я не только лишаю домашних последнего куска хлеба, но еще и имею желание, время, а главное, наглость – да, откровенную, бесстыжую и беспардонную наглость, оскорбительную для ближних, – размышлять о покупке пластинки, охотиться за пластинкой, беззаботно болтать с продавщицами в магазине, рыться в стопках пластинок, потакая своим легкомысленным прихотям, вместо того чтобы вкалывать в поте лица и стараться спасти семью от нищеты.

Если меня поймают с поличным, сиречь с Бонго Херманом, я потом до конца своих дней буду выслушивать жалобы, как я растратил последние деньги, отложенные на еду, и морил голодом родного сына ради какого-то никому не известного ямайца, неинтересного даже самим ямайцам.

Скажу честно: я сделал бы то же самое. В браке нельзя отступать ни на дюйм. Это война. Нескончаемый поединок, бессмысленный и беспощадный. У меня тоже есть список оплошностей, на которые я непрестанно ссылаюсь. Однажды Эллен пекла пирог с мясом и почками, и он у нее подгорел, самую капельку, лет пятнадцать назад, но этот случай я припоминаю ей до сих пор. Когда надо выстрелить на поражение.

Я купил этот сингл, потому что отказ от покупки был равнозначен признанию поражения. Не купить сингл означало признать, что у меня никогда больше не будет просторного дома, где хватит места поставить проигрыватель, и денег на новый проигрыватель тоже не будет, и вообще ничего не будет, и моя коллекция грампластинок так и сгниет в гараже у приятеля в Хаммерсмите. Не купить сингл означало признать, что все кончено и надеяться не на что. Склады и парковки. Склады и парковки – вот нынешний Лондон.

К тому же Бонго Херман – мой герой. Чтобы отыскать его имя, надо еще постараться добыть самую толстую книгу о регги. Но он стоял у истоков, он играл и в период расцвета жанра, и в период упадка, и продолжает играть до сих пор. С кем он только не играл! Да буквально со всеми. Хотя вы, наверное, об этом не знали, потому что его далеко не всегда упоминают в составе группы на обложках альбомов, да и бонго – не самый внушительный инструмент. Вся беда в том, что за ревом электрогитар и баса его просто не слышно.

Я восхищаюсь Херманом прежде всего потому, что он настоящий боец, которому не суждено победить. Он сражается в заведомо проигрышной войне, единственный воин в партизанской борьбе против превосходящих сил звука. Он теряет позиции, но не сдается. Он продолжает сражаться. Всегда. Хотя знает, что не победит. Еще одна неразрешимая проблема Хермана: игра лучшего на сегодняшний день барабанщика-бонго практически неотличима на слух от игры дилетанта, впервые севшего за инструмент. Мастерство в мире бонго не стоит почти ничего.

Невозможно заранее предугадать, как жена отреагирует на то или иное известие. Помню, как сообщил Эллен, что все пропало. Мы прогорели в прямом смысле слова. Собственно говоря, я в этом не виноват. Пожар может случиться когда угодно и где угодно. Я виноват только в том, что вбухал все деньги в документалку о Жиле де Ре, которая должна была стать моим Magnum opus. Будь это светлая, духоподъемная история о бедном африканском селении, где выкопали колодец и жизнь селян полностью преобразилась, наверное, было бы не так обидно. Но я-то вложился в кино о де Ре, о человеке, которому были предъявлены обвинения, что он похищал мальчиков со всей округи, убивал их, насиловал противоестественным способом, а потом расчленял и жонглировал еще не остывшей плотью.

Я откладывал разговор, сколько мог. Пока не понял, что больше не выдержу этот груз. Я был абсолютно уверен, что это будет худший день в моей жизни. Я морально готовился к тому, что жена меня бросит и я буду видеться с сыном только по выходным на нечетных неделях. Я заранее содрогался, предчувствуя слезы, истерики и упреки.

Эллен сидела так тихо, что я даже слегка растерялся. Она вообще слышала, что я сказал? Или, может, онемела от шока? И я принялся объяснять по второму кругу, что все пропало. Нам придется продать дом. Мы лишились всего, что имели. Она кивнула и сказала:

– Ты что-нибудь придумаешь. Ты всегда что-то придумываешь.

И уселась смотреть свою мыльную оперу. Это я был в истерике и в слезах.

Тут надо учесть, что Эллен категорически не желает вникать ни во что, так или иначе связанное с финансами. При слове «банк» или «вклад» моя жена впадает в ступор. Мгновенно. Я распоряжаюсь семейным бюджетом не потому, что меня признают компетентным, а потому, что Эллен претит заниматься такими вещами. Она может нехотя воспользоваться банкоматом, но не более того.

А теперь вспомним тот раз, когда я распаковал ее вещи. Мы только что переехали в нашу первую совместную квартиру, и пока Эллен была на работе, я решил распаковать пару-тройку ее коробок, разобрать все ее безделушки и составить на полку, чтобы она знала, что у нее есть. Мне это виделось маленьким одолжением, приятным сюрпризом любимой жене. Я распаковал ее вещи, чтобы облегчить ей труд и сберечь время. Может быть, заслужить благодарность. Она психанула. Она разрыдалась. Если бы я разорвал в клочья все ее наряды или предался разврату с ее лучшей подругой прямо у нее на глазах, она бы, наверное, расстроилась меньше. Это было ненормально, неправильно. Я предложил запаковать все обратно. Но нет, так не пойдет. Это будет уже не то. Она с таким нетерпением ждала, что сама распакует свои коробки. Сам удивляюсь, как пережил ту неделю.

Желтый «ламборгини» так и стоит на нашей подъездной дорожке, загородив выезд со двора. Да, в городе не хватает парковочных мест. Мы все так или иначе нарушаем правила парковки. Но странно, что к нам в Воксхолл занесло желтый «ламбо». Обычно на «ламборгини» и «феррари» разъезжают арабы-плейбои, где-нибудь в Кенсингтоне или Найтсбридже, нарезая круги вокруг «Хэрродса» и периодически разгоняясь до беспардонных тридцати миль в час в плотном потоке машин.

Возможно, владелец этого «ламбо» годами недоедал, вкалывал на трех работах, а по ночам подрабатывал мойщиком окон, чтобы скопить деньги на тачку мечты, но что-то я сомневаюсь. К тому же это кабриолет с откидным верхом, вот что бесит сильнее всего.

Он не мешает мне выехать. Моя машина стоит в другом месте. Это такое прекрасное место в Сохо, и мне так не хочется его потерять, что я уже четыре месяца не убираю оттуда машину. Если бы этот желтый «ламборгини» поставили тут на полчасика, я бы не стал возмущаться. Но он стоит тут с утра.

Это Лондон. Здесь не бросают кабриолеты с опущенной крышей. Ты не просто напрашиваешься, приятель. Ты умоляешь, чтобы тебе оросили машину. Это Лондон. И высота как раз подходящая, чтобы человек моего роста мог спокойно поссать в салон длинной прицельной струей. Мне не хочется ссать в желтый «ламборгини», но выбора у меня нет. Владелец «ламбо» умоляет об этом, ползая на коленях. Как человек добросовестный и отзывчивый, я не могу пройти мимо.

Дома все тихо. Люк лежит на полу и играет в солдатиков. Крошечные пластиковые фигурки свалены в одну кучу. Не узнаю форму. Возможно, так и задумано. Просто солдаты. Обобщенное, вечное войско.

– Это какая война?

– Никакая. Это вообще не война. Это оргия.

Это совсем другой мир. В прошлом году, в декабре, какой-то псих с мегафоном подошел к школе Люка и начал орать «Санта-Клауса не существует» детишкам на школьной площадке. Один парнишка восьми лет от роду спокойно ответил: «Мы знаем, придурок». И запустил психу в рожу вареным вкрутую яйцом.

Эллен возится в кухне. Непринужденной походкой бесхитростного человека, который не прячет в штанах редкую ямайскую сорокапятку, подхожу к одной из коробок с моими вещами и кладу туда Бонго Хермана. Вот и все. Теперь это просто старое барахло, а не тисненый золотом сертификат моего наплевательского отношения к ближним. Миссия выполнена. Чтобы отвлечься и снять напряжение, иду читать форумы в интернете.

Обаятельный Психопат пишет: Возможно, еще не все знают, что Толстомясая тушка имеет в анамнезе склонность к насилию и экстремизму. Когда он работал на викторине по естествознанию и директор программы ему не заплатил, он ежедневно ходил к должнику в офис и палил в дверь из обреза, позаимствованного у дружков из Южного Лондона, пока не получил все причитавшееся бабло.

Все было не так. Да, я работал на викторине по естествознанию. И мне действительно не заплатили. Известная сволочь Харви зажал мой гонорар. Я не ходил к нему в офис с обрезом. Я так и не получил свои деньги. Наш второй режиссер, из мелких аристократов, которому тоже не заплатили, – вот он пошел к Харви с обрезом. Принадлежность к высшему классу дает ряд преимуществ, в частности ты без проблем получаешь лицензию на огнестрельное оружие, стоит только сказать, что в поместье завелся крот, который изрядно тебе докучает. Соумс ни в кого не стрелял. Даже не целился. Обрез не был заряжен. В этом не было необходимости.

Взгляд цепляется за пост Тайного Диктатора: Всеми любимый телеведущий и педераст-педофил Кевин Флетчер склеил ласты. Отпирайте замки, выпускайте сыновей. По заявлению семьи, Флетчер скончался от септического шока после инфекции, которую подхватил, копаясь на овощных грядках у себя в огороде. Хотя плодоовощной фактор имеет место, наши источники утверждают, что это был ананас, очень маленький, экологически чистый и застрявший глубоко в его прямой кишке. Под постом развернулась жаркая дискуссия. Обсуждается вопрос о педофилических склонностях Флетчера. Тайный Диктатор утверждает, что Флетчер проявлял интерес не только к мальчикам, но и к девочкам: он был педофилом равных возможностей, не разделявшим людей по полам и социально-этническому происхождению. Он был героем-антифашистом, всю жизнь боровшимся с дискриминацией. Вижу еще один пост: Настораживает, что покойный Флетчер был замечен обедающим с Его Толстомясостью за день до того, как угодил в больницу. Совпадение? Еще одно безосновательное обвинение в убийстве – в мою коллекцию.

Когда мы говорим о преимуществах трудоустроенности, то зачастую упускаем из виду один важный аспект: когда человек занят делом, ему недосуг предаваться праздным размышлениям. У безработного много свободного времени, и поэтому он много думает. Много думать вредно. Всего должно быть в меру.

После съемки Кобдена я устал, но устал не так сильно, чтобы сразу заснуть. Опять размышляю о том, какой я, по сути, никчемный человек. Даже те вещи, которые по идее должны искупать все грехи – любовь к жене, любовь к сыну, – отчасти проистекают из эгоистических устремлений. Жену я люблю потому, что хочу быть любимым. Конечно, не только поэтому, но и поэтому тоже. Мой сын – это мой сын, мое продолжение, в котором есть многое от меня самого, мой след, моя кровь. Я безнадежно никчемен, а ведь я чуть ли не лучший из всех людей, кого знаю лично.

* * *

Проснувшись на следующий день, вижу посреди комнаты мусорную корзину. Мне уже все равно.

Хорошо, когда день начинается поздно. Можно подольше поспать. Я встречаюсь с Семтексом у фонтана Умеренности в Клэпхеме. Профессор еще не явился. Зато внезапно явился Эдисон.

– Я снова на этом проекте, Бакс. Извини, если тебе не сообщили, – говорит Эдисон.

– Джо’н дал добро?

– Да.

Он говорит это «да» как-то уж слишком поспешно. Естественно, я ему не верю. Если бы он мне сказал, что меня зовут Бакстер, я бы сверился с паспортом. Я звоню Джо’ну.

– Я тут с Эдисоном. В Клэпхеме. Он утверждает, что снова работает на статуях.

– Э-э-э… – говорит Джо’н.

– С чего бы он это взял?

– Э-э-э… – говорит Джо’н.

Тем временем Эдисон тоже позвонил Джо’ну, и теперь у нас вроде как телефонная конференция.

– У нас была договоренность, Джо’н, – заявляет Эдисон.

– Ты говорил, у тебя съемки во Франции.

– Там все отменилось, и всю работу над этим проектом проделал я.

За работу над этим проектом никто даже не брался.

– Э-э-э… – говорит Джо’н.

– Скажи Баксу, пусть он спокойно идет домой, – говорит Эдисон.

– Э-э-э… – говорит Джо’н.

Повисает неловкая пауза. Я так взбешен, что всерьез размышляю о том, чтобы раздобыть бензопилу и удовлетворить жажду крови.

– Вам надо сразиться за этот проект, – вдруг изрекает Джо’н.

Я говорю:

– Что?

– Нынче мы все такие культурные и утонченные. Мы забыли, что значит быть настоящими мужиками, – размышляет Джо’н вслух. Говори за себя, чучело. – Давайте-ка вы с Эдисоном решите вопрос по-мужски. В старой доброй традиции кулачного боя. И пусть победит сильнейший.

– Ты предлагаешь нам драться?! – встревает Эдисон.

Семтекс весь сияет.

– Я подержу твой пиджак.

Я так зол, что мне уже все равно, что Эдисон крупнее меня – во всяком случае, выше ростом – и на пятнадцать лет моложе. Я временно отбываю из царства разума. Почему нет? Зачем притворяться, что мы цивилизованные существа? Давайте бить друг другу морды.

– Я не ослышался? Ты действительно предлагаешь нам драться? – переспрашивает Эдисон. – Не ожидал от тебя такой дикости, Джо’н. Все, с меня хватит. Не хочу иметь с этим проектом ничего общего.

Он качает головой и идет восвояси. Я слегка удивлен, но по-прежнему зол. Чтобы дать выход ярости, приходится пнуть парковую скамейку. Скамейке-то все равно, а ноге больно.

Как-то раз, в первую неделю в детском саду, какой-то мальчишка хотел сесть на мой стульчик. Я возмутился, стал отбирать стульчик. Воспитательница увидела, как мы его тянем туда-сюда, и вместо того, чтобы провести нравоучительную беседу о том, что надо делиться и что грубая сила не аргумент, сказала нам: «Вы еще подеритесь». Я победил, но мне это совсем не понравилось.

Я говорю:

– Я даже не думал, что Эдисон так легко сдастся.

– Наверное, он слышал историю об этом… как его… я не помню, – отвечает Семтекс.

– Он упал с лестницы.

– Да, я всегда так говорю в суде.

– Он был вусмерть пьян.

– И, наверное, он слышал, как ты убил тех каскадеров, которым задолжал денег.

– Я никого не убивал.

– У тебя неуемная тяга к насилию.

– Чья бы корова мычала…

– Что конкретно произошло с каскадерами?

– Я не собираюсь выслушивать претензии от человека, который так остро реагирует на оскорбления, что даже не дожидается, когда его оскорбят.

– Зачем ждать? Я работаю на опережение.

– В Бангкоке тоже?

– Ну вот, опять эта тайская херня. Острая реакция на оскорбления – признак высокого интеллекта, Бакс. Зачем ждать, когда тебя обоссут? Я бью сразу, как только они хватаются за «молнию» на ширинке.

Мы ждем еще полтора часа. Профессора нет и в помине. Этот предположительно интеллектуальный Годзилла не в состоянии разыскать обозначенную на всех картах улицу в Центральном Лондоне.

Наконец он появляется в поле зрения. Вид у него обалдевший и немного испуганный, будем считать, что виноватый. Ему надо бы чистить клетки в зоомагазине – в маленьком провинциальном зоомагазине, – а не наставлять юношество. Врубаем камеру. Он балаболит без остановки, и я не прерываю его пламенный бред. Пусть человек тешит себя мыслью, что его тонкий анализ движения за трезвость поистине гениален и интересен широким массам.

Меня поражает, что многие люди не способны производить простейшие действия. Я ненавижу летать самолетами, потому что меня бесят тупые бараны, которые не в состоянии просто войти в салон, положить вещи на полку для ручной клади и сесть на место. Это дело одной минуты. Нет, они будут топтаться в проходе, сосредоточенно хмуриться, вертеть головой, распаковывать сумки, перекладывать вещи, отвлекаться на разговоры с попутчиками, размышлять о тайнах бытия, мешая другим пассажирам пройти. Ты знал, что тебе предстоит лететь, у тебя было время мысленно отрепетировать два простых действия: положить сумку на полку и сесть на место. Что в этом сложного? Не понимаю.

Перед тем как уйти, профессор интересуется моим мнением о его поэме. Я говорю, что поэма прекрасна. Ложь движет миром. Он вручает мне очередную брошюрку: «Член моего брата». На этот раз без иллюстраций. Я пробую бумагу на ощупь в надежде, что ее можно будет концептуально использовать по назначению и подтереть задницу, но она слишком глянцевая и плотная. Брошюрка отправляется в урну.

* * *

Вечером сажусь читать форумы. Бесноватые Пассатижи пишет: Ты безработный? Воспользуйся способом Толстомясого: отбери работу у ближнего. Князь жировых отложений заявился на съемку к нашему обожаемому бразильцу и раскромсал лавочку бензопилой, недвусмысленно давая понять, что так будет с каждым, кто не уступит ему режиссерство. Клэпхемская резня бензопилой навечно останется в нашей памяти.

Клуб Живодеров комментирует: Он еще легко отделался. Вспомните, что случилось с теми каскадерами. Утомленный+Чуткий с ним соглашается. Как и СексБомбаПротивНесправедливости.

* * *

Я звоню брату. Судя по голосу, у него все нормально. Он давно распродал все имущество и со своей американской подругой переехал в Аризону. Купил сто акров земли в жопе мира. В такой жопе мира, на которую все остальные седалища взирают с презрением. Как я понимаю, это что-то экологическое. Его подруга работает модератором интернет-сайтов, банит слишком явных нацистов и педофилов. Волнуюсь за брата: как бы он не затеял выращивать марихуану или что-нибудь в этом роде. Потому что обязательно попадется.

Он преступал закон только три раза в жизни – и то лишь затем, чтобы его не сочли скучным занудой, – и каждый раз попадался.

Накануне дня рождения, за день до начала действия водительских прав, ему доставили мотоцикл «Кавасаки». Брат копил на него несколько лет, брался за любую работу, самую паршивую. Мотоцикл стоял в гараже, сверкая хромом, как пришелец из будущего, как посланник высокоразвитой, наикрутейшей цивилизации. Вечером накануне дня рождения, за пять часов до дня рождения, брат не выдержал и решил прокатиться. Три минуты вокруг квартала. Мы жили в тишайшем сонном предместье, где никогда ничего не случается. Никогда. Величайшей трагедией за много лет было явление бродячего пса, милого и дружелюбного.

Винс был в полной мотоциклетной экипировке. Трезвый как стеклышко. Он самый осторожный водитель из всех, кого я знаю лично. Он не лихачил, не превышал скорость, не разъезжал на заднем колесе. Его остановила полиция. У них не было никаких оснований его останавливать. Это был первый и единственный раз, когда в нашем квартале видели полицейский патруль. И надо же было такому случиться, что они появились как раз в тот момент, когда братец выехал прокатиться.

Ни прав, ни страховки. Судья попался на удивление неотзывчивый. Брат получил по всей строгости. Когда происходит что-то подобное, это отнюдь не случайность. Это намек.

Я люблю брата, но он слишком правильный, слишком скучный. И всегда был таким, с самого детства (собственно, он для того и купил мотоцикл, чтобы создать себе имидж плохого парня). Его можно было спокойно оставить одного дома и быть на сто процентов уверенным, что он не устроит пожар или неподобающую вечеринку. Это лучше, чем иметь брата, который способен спалить дом. Но не так круто, как иметь брата, который при случае может и спалить дом. Он всегда слушал старших, всегда соблюдал правила. Именно этот случай, наряду с некоторыми другими, окончательно убедил меня в том, что Дозволитель, Отец наш Небесный, не слишком-то жалует добропорядочных граждан. Иногда надо грешить: смеяться над увечными или что-нибудь красть, хотя бы раз в год – для подстраховки.

Я спросил у Винса:

– И что там на твоих ста акрах?

– Да, в общем-то, ничего интересного.

– Там красиво?

– Да нет, не особенно.

– Ты как-то используешь землю?

– Нет.

– Тогда зачем тебе столько земли?

– Это для… ну, ты знаешь.

– Для чего?

– Ты же знаешь. Я жду… в общем, ты знаешь.

Он всегда фанател от научной фантастики. Это психическое расстройство. Оно может быть выражено очень слабо, и, как в случае с раком, его трудно диагностировать, пока не становится слишком поздно. В Аризоне Винс построил посадочную площадку для пришельцев из космоса. Я могу что-нибудь с этим сделать? Нет. Он купил участок земли в Аризоне, предположительно в часе езды до ближайшего магазина, за собственные деньги. Это его дело. На рождественской фотографии он был полностью лысым. Он сбрил даже брови, потому что инопланетяне, очевидно, не любят волос.

Винс ждет, что пришельцы приземлятся на его площадке. К его величайшей досаде, еще один почитатель внеземного разума купил соседний участок земли площадью в двести акров и тоже построил посадочную площадку, раза в два больше. Теперь братец переживает, что пришельцы отвергнут его площадку в пользу соседской. Ни в чем нельзя быть уверенным в этой жизни. Я подумывал слетать к нему в Аризону и провести воспитательную беседу, но даже душевно здоровых людей в принципе невозможно отговорить от бредовых прожектов. Судя по голосу, Винс доволен и счастлив.

Мне потребовалось много времени, чтобы сообразить, что я не особенно-то и отличаюсь от брата, пусть даже и не подметаю посадочную площадку для инопланетных пришельцев в аризонской глуши. Древние цивилизации, инопланетяне, ангелы: мы все хотим раздобыть шпаргалку, ответы, доставленные в элегантном конверте. Руку помощи. Сейф Херби. Счастливый билет. Deus ex machina.

Я тоже жду появления пришельцев. В каком-то смысле мы все ждем пришельцев.

* * *

Следующим утром приходит электронное письмо от Джо’на. Статуи временно заморожены. Все отменяется до следующих распоряжений.

Я даже не пытаюсь понять его логику. Это будет напрасная трата времени. Я уверен, что «до следующих распоряжений» означает «никогда». Не сказать, что мне дорог этот проект, но я надеялся заработать. Мне бы следовало догадаться, что так легко ничего не дается. Да, я страдал, но страдал недостаточно. Не было необходимого затяжного периода безысходности.

Что нужно сделать: забыть эти статуи, как страшный сон, и идти дальше. Не оглядываясь назад. Приступить к реализации новых идей. Думать о Бонго Хермане и его битве в войне за звук. Пару минут так и делаю, но поскольку я дома один, забираюсь обратно в постель, укрываюсь с головой и лежу, тихонько поскуливая. Я даже не знал, что можно так долго скулить на одном вдохе.

Иерусалим

Апрель

Мы плетемся к дорожному знаку с надписью «Иерусалим». Жара просто убийственная. Я уже жалею, что решил идти пешком, но здесь в принципе невозможно припарковаться. Нигде. Служба безопасности не дремлет. Остановишься на углу на минутку, и к тебе тут же подходит солдат. Интересуется, что ты тут делаешь, даже не столько из профессионального интереса, сколько от скуки.

Лилиан на фоне знака «Иерусалим» – это, конечно, банально, но почему нет? Мой нищенский гонорар не предполагает, чтобы я заново изобретал колесо.

Если кого-то интересует вопрос о конце света, спросите меня. Я режиссирую трехчасовую документалку о конце света – три серии по шестьдесят минут, – снимаемую на деньги норвежцев и финнов, которых по идее должны заботить только проблемы лесозаготовок, но они по каким-то неведомым мне причинам вышли на Джо’на. Достаточно заиметь офис в Лондоне, и тебя непременно сочтут большой шишкой. Кто-нибудь, где-нибудь.

Разумеется, я был не первой кандидатурой на этот проект. Хитовый режиссер года ушел с телевидения, разговорившись с одним из ведущих модельеров мира в поезде до Милана: сказал, что всю жизнь мечтал заниматься дизайном бюстгальтеров, что-то там накалякал на бумажной салфетке и тут же был нанят для запуска новой линейки. Никто не предвидел такого исхода. Однако когда в боливийском отеле Эдисон все-таки получил свою автоматную очередь, это было вполне ожидаемо. В него попало четыре пули, но он выжил. Видимо, на одном самомнении, которого у него хватит на десятерых. Не поверите, по ошибке. Недотепа киллер перепутал его с кем-то другим. Но ему в тюрьму все равно приходили письма поддержки от благодарных фанатов и посылки с гостинцами.

Четыре или пять других режиссеров отказались от предложения, сославшись на занятость. Ни один успешный профессионал не хочет работать с Джо’ном. Я далек от успеха, насколько это вообще возможно, и тоже не горю желанием работать с Джо’ном, особенно за те деньги, которые он мне заплатит, но я не в том положении, чтобы перебирать. Я по-прежнему не родил никакой гениальной идеи для мегакартины, призванной поразить воображение Джо’на. Впрочем, и остальные – тоже. Хорошо, когда ты не один.

* * *

Все уверены, что конец света когда-нибудь грянет. На этот случай предусмотрен детально расписанный протокол, словно для важного светского мероприятия. Всем нравится завершенность. Конец – делу венец. Все хотят получить приглашение на вечеринку. Хотя некоторые культуры прибегают к цикличности. Мир, каким мы его знаем, закончится, но из него прорастет новый мир, и жизнь продолжится, только без нас. Так что, может быть, это еще не конец.

Начинаем. Лилиан начитывает текст на камеру. Ее тоже достала жара. Она сердито выплевывает фразы. Заставляю ее начать снова. И поактивнее жестикулировать. Джо’н особо на этом настаивал:

– Больше жестов в минуту – вот залог хорошего сюжета. Контакт со зрителем, все дела.

– Все стремятся в Иерусалим, – говорит Лилиан. – Так было всегда. История не знает другого города, за который велось столько сражений.

– Почему же не знает? – говорит Семтекс. – А Византия? А Вавилон? Все армии мира прошлись по их улицам. И не забудем Багдад.

Оператора не обманешь. Можно обмануть редактора, можно обмануть политика, знатока-консультанта, заводчика мадагаскарских руконожек, старшего администратора, но оператора не обманешь. Они видели все в этой жизни. Их можно заставить страдать, можно загнать в ледяную радиоактивную воду или под перекрестный огонь, но обмануть оператора не получится. Может быть, им не хватает энциклопедических знаний, может, они не смогут назвать по памяти даты жизни королевских особ или объяснить значение слова «эпифеномен», но их не обманешь. Они все понимают. Они все видят.

– Всем известно, что ты был в Багдаде, Семтекс, – огрызается Лилиан. – Не надо нам напоминать о своих похождениях. Ты крутой перец, да. Только история с бомбой в машине уже давно всем надоела.

Я тогда был с Семтексом. В Багдаде. В самое неподходящее время. Мы сидели в кафе в злачном квартале, куда явно не стоило забираться. Какой-то пафосный американец, который сам толком не знал, что у него есть из альбомов Доктора Алимантадо[4], сказал нам, что это опасный район и не надо туда ходить, так что мы были просто обязаны туда отправиться. У меня брезжило смутное подозрение, что американец прав, но он был таким феерическим мудаком и настолько поверхностным знатоком регги, что если бы я прислушался к его совету, то перестал бы себя уважать. Мы пили чай, грелись на солнышке и вяло отбивались от официанта, который пытался уговорить меня – на немецком, которого мы оба не знали, – заказать масгуф, знаменитое рыбное блюдо иракской кухни с якобы божественным вкусом подсоленной грязи.

«Тойота королла» остановилась прямо напротив нашей веранды. Я запомнил марку автомобиля, потому что когда-то сам на таком ездил. Это была моя первая машина. Водитель вышел и посмотрел на меня. Характерный был у него взгляд: спокойный, самоуверенный взгляд, присущий крупным банкирам, владельцам больших киностудий и Эдисону. Взгляд человека, убежденного, что Вселенная создана для него.

У меня жутко чесалась промежность. Я даже подумывал, не отменить ли всю съемку. Конечно, отмена выглядела бы трусостью, непростительным пораженчеством, а признавать поражение совсем не хотелось, однако мошонка чесалась так сильно, что я уже тихо прикидывал, где раздобыть героин. Я уговаривал себя, что смогу потерпеть зуд еще пару дней, а уж дома я знаю, что делать, и тут подо мной рухнул стул. Его выбил из-под меня обломок выхлопной трубы, которому придало ускорение, я даже не знаю, сколько килограммов взрывчатки.

Есть народы крикливые, есть народы спокойные. В Ираке любят кричать. Поднялся такой ор, что у меня заложило уши. Если бы начиненная взрывчаткой машина рванула где-нибудь в Токио, японцы отнеслись бы к такому событию хладнокровно, по-сегунски спокойно и невозмутимо. Я посмотрел на тела, лежавшие на тротуаре, понял, что толку от нас никакого, и мы с Семтексом ушли восвояси. Слава богу, у нас не было камеры, и нам не пришлось делать трудный моральный выбор, стоит ли пожинать плоды чужого несчастья.

Нас с Семтексом разнесло бы в клочья, если бы «короллу» не угнали за три секунды до взрыва и она не рванула бы в двухстах метрах дальше по улице.

Я был спокоен, как слон. Сам поражался своему спокойствию. В ушах звенело, я был весь в пыли и в каких-то ошметках, видимо, оставшихся от прохожих, но я дошел до отеля твердой, степенной походкой. Крутой перец. И только когда я закрылся в номере, у меня подкосились ноги и меня вырвало на ковер. Я не мог встать еще пару часов. Я всерьез опасался, что мне повредило спину. Лежа в номере на полу, я размышлял, что получилась бы классная шутка: Семтекса чуть не размазало по асфальту семтексом, – но есть вещи, о которых не шутят. По прошествии времени многое представляется нам смешным. Многое, но не все. Особенно для участников событий. Пользу из этого материала извлечет уже следующее поколение иракских комиков.

Суть в том, что если люди не знают о твоей слабости, то ты вроде как и не слабак. Интересно, что происходит с другими за закрытыми дверьми, когда завершается представление. Интересно, как много крутых парней рыдает в подушку, когда их никто не видит.

В тот день я, наверное, израсходовал изрядную долю отпущенной мне удачи.

* * *

Прямо не верится, что я снова работаю с Семтексом, в Иерусалиме. Если бы все зависело от меня, я бы категорически отказался. Но ради детей мы готовы на все. Ради детей мы делаем то, чего никогда бы не сделали только ради себя. Даже если бы отказ означал полный крах моей телевизионной карьеры, я все равно бы отказался, не задумываясь. Но ради сына…

У Семтекса нет близких друзей – что, в общем, понятно, учитывая его характер, – но есть один старый приятель, с которым он был знаком еще в юности и до сих пор поддерживает связь. Этот приятель – директор гимназии. Лучшей гимназии в нашей округе, куда надо записываться заранее, причем очереди можно и не дождаться. Куда мой сын переходит на следующий год, к вящей радости его матери. Мне не за что извиняться. С чего бы мне становиться светочем принципиальности и безукоризненной честности, единственным во всей Британии? Как и везде, в лондонском образовании все решают знакомства и связи. К тому же мы с Семтексом вроде как помирились. Почти.

Хотите навести порядок на Ближнем Востоке? Я знаю, как это сделать. Легко. Пусть Ближний Восток оккупируют китайцы. И уже очень скоро все моджахеды и хасиды будут дружно взрывать узкоглазых едоков риса. На самом деле враг моего врага – по-прежнему мой враг, если с ним или с ней мы враждуем сильнее, особенно на моей территории. Лилиан снова свела нас с Семтексом, как в старые добрые времена.

– Сегодня ты еще не выступал с историей о бомбе в машине. Думаешь, уже пора?

Лилиан чуть подается вперед, почти незаметно, но в той манере, которую каждое высшее позвоночное безошибочно примет за проявление агрессии. Многие женщины такие смелые и дерзкие на язык исключительно потому, что ни разу не получали кулаком в репу.

Нельзя также не отметить, что Лилиан по-прежнему носит глубокое декольте, хотя ей уже хорошо за полтинник. У нее шикарная грудь для ее возраста; в этом смысле француженки дадут фору любому. Они изобрели дамочек средних лет, имеющих целый штат молодых любовников. Разглядываю ее ожерелье и прикидываю про себя, сколько оно может стоить. Забавно: ожерелье стоимостью в миллион с виду не отличается от дешевых стекляшек за пятнадцать фунтов. Чтобы понять разницу, надо их тщательно изучить, привлечь ювелира для экспертизы, а какой в этом смысл? По сути, бриллианты – это лишь имитация кварца.

– Я не крутой перец, Лилиан, – говорит Семтекс. – Если тебе хочется остренького, то это к Баксу. Он у нас всем перцам перец. У него на ухе повис чей-то аппендикс, и Бакс сказал только: «Не пора ли обедать?»

Лучше бы он помолчал. Всякий раз, когда я слышу слово «Багдад», с моим желудком что-то творится. У меня кружится голова. Глупо хлопаться в обморок, когда тебя только что нарекли крутым перцем, но всегда можно сослаться на малярию. Если ты переболел малярией или тебя подстрелили, в этом есть свои плюсы: можно хлопнуться в обморок или рухнуть на стул и заявить, что это последствия малярии или что-нибудь вроде «После той шальной пули я уже никогда не был прежним».

Странно, что Семтекс так скромничает. Хотя, может, и нет. Я сидел спиной к взрыву. А он видел взрыв. Видел, как разнесло в клочья ни в чем не повинных прохожих. Это был чуть ли не единственный раз, когда я помню его без камеры. Как большинство операторов, он буквально приклеен к своей камере, и там, в Багдаде, он снимал постоянно. Но наступает момент, когда хочется сделать маленький перерыв. Выпить чашечку чая без вездесущей камеры. Эта бомба была, возможно, самым зрелищным событием из всех, при которых ему доводилось присутствовать. Кадром всей его жизни. Максимальным приближением к черте, когда ты столкнулся со смертью лицом к лицу и отделался легким испугом. И он держал руки в карманах. У Дозволителя извращенное чувство юмора, и он никогда не преминет напомнить тебе, кто тут главный.

– Не пора ли работать, коллеги? – Обожаю разыгрывать эту карту.

Жара и замечания Семтекса выматывают Лилиан. Если речь не идет об установке света, операторов на съемках обычно не слышно. Понятно, что интеллектуалку-француженку, говорящую на трех языках и читающую на трех мертвых языках (потому что папенька не пожалел денег на лучшую школу в Париже), получающую баснословные деньги в лучшем парижском университете, где она числится лектором и бывает от случая к случаю, бесит, что ее перебивает какой-то хрен, который не только не стыдится признаться, что он бросил школу в пятнадцать лет, но и сообщает об этом чуть ли не в каждом своем комментарии, тем более если означенный хрен одет, как бомж.

Справедливости ради надо сказать, что Семтекс надел новую футболку с надписью «Хвала Баалу» угаритской клинописью. Он уверяет меня, что это малоизвестная клинопись, которую Лилиан либо знает, либо не знает. А если не знает, то гордость ей не позволит спросить. Футболка достаточно стильная. Но я уверен, что его оранжевые армейские штаны – те же самые, в которых он ходит уже лет пятнадцать (для засекреченных съемок и конспирации у него есть черные джинсы).

Моя жена просто впадает в ярость – в священную ярость, соизмеримую с гневом по поводу голода или пыток в странах третьего мира, – при одной только мысли, что человек носит одни и те же штаны десятилетиями. «Он был в тех же брюках, что и лет десять назад». Эллен может забыть о моем дне рождения, но штаны Семтекса она помнит.

Как большинство самоучек, Семтекс раздражает прежде всего тем, что, как большинство самоучек, он почти ничего не знает. Но он открыл для себя главную ценность знаний: их можно использовать для того, чтобы досаждать людям. Милое дело – кого-нибудь выбесить.

Лилиан все-таки сообразила, что Семтекс нарочно старается ее задеть, и начинает начитывать свой текст заново, с преувеличенной бодростью. Я размахиваю руками, побуждая ее энергичней размахивать руками. Тем временем Циклон Энни сидит в баре отеля, под кондиционером. В общем, это и хорошо, что она не стоит у меня над душой, но меня возмущает неравное распределение труда.

Я стараюсь не злиться на Лилиан, Энни и жару. Злость – штука неконструктивная. Иногда можно добиться желаемых результатов, если как следует наорать на человека, особенно если он мельче тебя (то есть относится к подавляющему большинству, как сказала бы моя жена). Но чаще злость только мешает. Я сохраняю спокойствие. Думаю о Бонго Хермане и его битве с мощной армией звука. Ничего никогда не получится так, как ты хочешь; не то чтобы в каждом бочонке меда обязательно есть ложка дегтя, просто бочонок мог бы быть и побольше.

– Иерусалим – священный город для трех крупнейших мировых религий, – продолжает Лилиан.

Я поправляю:

– Как минимум для четырех. Растафарианство? – Я знаю, что Бонго Херман меня бы одобрил.

Если ты утонченная, интеллектуально развитая женщина, у тебя должно быть чувство юмора, поэтому Лилиан делает вид, что оно у нее есть.

– Не понимаю, чем ислам так уж сильно отличается от иудаизма. Евреи, арабы… Какая разница? Семиты, они и в Африке семиты.

Она не скажет такое на камеру, поскольку не хочет, чтобы ее зарезал какой-нибудь незадачливый официант в ресторане арабской кухни в Лилле. Однако она не знает, что камера продолжает работать, и ее размышления в любой момент могут стать достоянием широкой общественности. Ей приходится начинать снова.

– Пять, – говорит Семтекс.

– Что?

– Пять религий. Еще ханаанеяне. Древние жители Ханаана, которые основали Иерусалим до того, как его захватили иудеи, и назвали в честь Шалема, бога вечерней звезды. Иеру-Шалем. Обожаю религии, практикующие человеческие жертвоприношения. Этот город построен на костях заживо поджаренных детишек.

– Иерусалим – один из древнейших городов мира. – Лилиан упорно начитывает свой текст, невзирая на человеческие потери.

– Я бросил школу в пятнадцать лет, но даже я знаю, что есть города намного древнее, – говорит Семтекс. – Дамаск, Вавилон.

– У каждой религии есть свои представления о конце света, – частит Лилиан.

– Нет, – снова перебивает ее Семтекс. – Армагеддон, Рагнарек – это еще не конец света. Просто конец очередного этапа. Армагеддон – это не настоящий Армагеддон, а просто конец ожидания в приемной. Рагнарек – хлопотный переход к тому же самому, что было раньше, через кровавые битвы и скорбные вопли, но на севере все депрессивные.

– Если ты такой умный, вставай на мое место. Вы меня выжали, вы меня выжали, как лимон, – стонет Лилиан.

Пылая праведным гневом, она идет прочь, хотя в условиях жаркого климата и когда надо карабкаться в гору на высоченных каблуках, подобная демонстрация получается не особо эффектной. Лилиан быстро соображает, что зря не пошла вниз по склону, пусть и в другую сторону от отеля, но теперь уже поздно менять направление.

– Никто не хочет, чтобы все закончилось по-настоящему. Никто не хочет, чтобы все закончилось окончательно, – комментирует Семтекс, снимая спину удаляющейся Лилиан.

– Никто, кроме ученых, – говорю я. – Наука предсказывает энергетическую смерть Вселенной. Мы все умрем без единого стона, в глухой тишине, потому что вселенская усталость возьмет свое.

– Неудивительно, что ученых никто не любит.

Стоит ли утихомирить обильно потеющую Лилиан, которая старательно делает вид, что подъем в гору ее не парит? Нет. Сегодня мы отсняли три довольно объемных куска, что уже превышает среднесуточную норму трудов для Лилиан: два включения на час работы.

Французы не умеют работать. Если бы не орды туристов, приезжающих во Францию ради сыра, вина и нудистских пляжей, они бы давно обанкротились как страна. И я искренне не понимаю, почему американцы считают Париж романтическим городом. Лично я, пока дожидался, когда мрачный алжирец все-таки снизойдет до того, чтобы подать мне несвежую пиццу, ничего романтического в этом вашем хваленом Париже не обнаружил.

Камера продолжает снимать. Семтекс собирает сюжеты для своего фильма «Приступы бешенства у Лилиан». Пока что лучшая вспышка гнева была в тот раз, когда мы подкупили администратора в отеле, чтобы он поселил Лилиан в комнату для прислуги и к тому же неубранную. Она буквально взвилась от ярости. Мы сохранили это для потомков. Еще один замечательный приступ ярости: когда с нашей подачи Лилиан арестовали за проституцию в берлинском отеле. Правда, это и нам аукнулось. У нас ушел целый день, чтобы вытащить Лилиан из участка.

– Нет лучше шутки, чем старая шутка, – говорит Семтекс.

Это правда. Хорошие шутки никогда не надоедают.

Отдаю Семтексу деньги. Ненавижу проигрывать в споре. Я был уверен, что сегодня Лилиан воспользуется какой-то другой из своих фразочек. Выжатой, как лимон, она была вчера.

По всему миру в честь Лилиан съемочные группы используют кодовый французский акцент и тянут слова: «Вы меня выжааали, как лимооон». Или: «Я разбита, как стееклооо». Или коронное: «Это рабство как оно есть». Можно бы посочувствовать Лилиан, но я заполняю зарплатные ведомости и знаю, сколько она получает.

Я спрашиваю у Семтекса:

– Откуда ты все это знаешь?

– Прочел в путеводителе. Сегодня утром.

– Давай, что ли, снимать перебивки. Кстати, а почему Баал?

– Он был изначальным Князем тьмы, – говорит Семтекс. – Это моя дань уважения лично тебе. В честь Баала сжигали детей. Он был франшизой. Покупаешь имя Баала и добавляешь к нему любое, какое хочешь. Когда карфагеняне проигрывали войну грекам, они стали жечь заживо еще больше детей. Они были уверены, что проигрывают войну, потому что жгут мало детишек.

– Если сжигаешь мало детишек, значит, ты просто сжигаешь мало детишек.

Не понимаю, почему карфагенян судят так строго за человеческие жертвоприношения. Человек, познавший глубины отчаяния, может им лишь посочувствовать. Когда все плохо, надо делать хоть что-нибудь. «Хоть что-нибудь» почти всегда лучше, чем «ничего». Если бы только Семтекс не был таким замечательным оператором! Но его операторское чутье, его объектив – всегда в самую точку. Когда у тебя было самое лучшее, все остальное уже не катит.

Я ненавижу историю. Я присутствовал при ее зарождении. Геродот. Сериал о его книге, с которой и началась вся история.

Это была моя первая работа на телевидении. Херби устроил меня помощником оператора после того, как мы познакомились в поезде, когда я ехал в армейский лагерь базовой подготовки.

Поначалу работа помощника оператора казалась подарком судьбы. Как будто ты в отпуске в солнечной Греции, и тебе еще за это платят. И работать на телевидении! Все мечтают работать на телевидении. Почему-то считается, что это круто. К тому же мне надо было всего лишь таскать штатив, делать разметку и по возможности получать удовольствие от жизни. Я никогда не жалел, что не пошел по армейской стезе (я даже не мог довести сапоги до положенного блеска), хотя моего дядю Джо это всегда удручало.

Разумеется, уже на четвертый день съемок я выл от скуки, а очарование телевидения изрядно поблекло. Особенно в Фермопилах, где триста спартанцев противостояли миллионной армии персов.

Битва при Фермопилах, возможно – самое знаменитое сражение всех времен, вдохновившее неучей-подростков по всему миру расхаживать со спартанскими лозунгами на одежде, но сражение, как это ни парадоксально, проигранное. Проигравших обычно не чествуют, чествуют победителей. Представьте, как эти спартанцы бесили успешных военачальников – спартанцы, которых передавили, как муравьев, но почему-то прославили на века, объявив образцом воинской доблести. Они проиграли, их всех перебили, изрубили в капусту, превратили в кровавую кашу под подошвами персов. Да, убить могут любого. Жаль, что меня так не чествуют за поражения. В этом деле я мастер.

Это было и первое выступление Лилиан в роли телеведущей. На каком званом обеде она получила этот ангажемент? Потому что устроиться на работу можно только двумя путями: познакомившись с кем-нибудь в поезде или обаяв собеседника на званом обеде. Хоть кто-нибудь в этой жизни сумел устроиться на работу благодаря своим знаниям, умениям и таланту? Лилиан была молода, и, как всякий восемнадцатилетний юнец, я питал смутную надежду на секс. Разумеется, Лилиан совершенно не интересовал долговязый нескладный помощник оператора, вот почему я гоняю ее вверх-вниз по лестницам Иерусалима, прекрасно зная, что не буду использовать эти кадры. Вчера она психанула после четвертого подъема.

Сейчас в Фермопилах проходит автомагистраль. В память накрепко врезалось, как я вдыхаю свинец, обильно потею и рискую получить пищевое отравление в тамошнем придорожном кафе. Но мне запомнился и монолог Лилиан. Она говорила о трехстах мускулистых педрилах, как они прихорашивались перед битвой. Это избитая тема. Почему-то все забывают о других участниках битвы. Там были не только спартанцы. Там много кто был.

После съемок я позвонил Херби, чтобы еще раз поблагодарить за то, что тот устроил меня на работу. Это один из уроков, который я получил от дяди: людей надо благодарить. Вот я и благодарил. За тридцать лет благодарность окупилась всего однажды. Но, может быть, и не стоило ждать ничего другого. Может быть, так и действует любая система азартных игр: раз в тридцать лет ты выигрываешь.

– Феспийцы, – сказал Херби. – Спроси о феспийцах.

Феспийцы. Они умерли без фанфар, в арьергарде. У них был убогий пиар. Они не были статными мускулистыми красавцами, их никто не прославил в веках, никто не пел им хвалу на афинской сцене. Афиняне сделали себе имя на воровстве чужих идей (и вообще всего, что не прибито гвоздями; великие цивилизации суть великие воры), спартанцы – проводя все свое время в спортзалах. Вот тогда я и начал подозревать, что в мире нет справедливости. Твои поступки и действия ничего не решают. Совсем ничего.

* * *

Вся эта апокалиптическая эпопея напоминает великолепный собор, который выстроен из гранитных обид и крепкой вражды, вытесанной из самых твердых пород дерева. Я не думаю, что Джо’н в состоянии оценить все величие механизма, который он привел в действие.

Во-первых, никто не хочет работать с Циклоном Энни. Никто. В качестве исполнительного продюсера она бесит всех, потому что вообще ничего не делает и в то же время мешает работать всем остальным. Не говоря уже о том, что, кроме внутренней британской политики, она не разбирается больше ни в чем и до этой иерусалимской кампании выезжала за границу всего два раза в жизни.

Во-вторых, на проекте продюсером числится Джек-Список. С самого начала было понятно, что он будет бездельничать, лежа в шезлонге у бассейна в иерусалимском отеле, но его пригласили на яхту какого-то олигарха, так что теперь Джек бездельничает в шезлонге в открытом море, где его потчуют трюфелями и дорогущим шампанским многолетней выдержки. Однако знаю, что он непременно притащится в монтажную аппаратную исключительно для того, чтобы отравлять мне жизнь.

По поводу его отсутствия на съемках у меня смешанные чувства. С одной стороны, если бы передо мной постоянно маячила рожа Списка, я мог бы не выдержать и оскорбить его действием; с другой стороны, он наслаждается жизнью на яхте, а я тут за него вкалываю. На самом деле я один вкалываю за всех и получаю за это гроши, причем гроши оскорбительно малые, за которые будет работать только совсем уж отчаявшийся человек.

Я в одиночку мог снять весь сериал за те же гроши и с меньшей нервотрепкой, так зачем было брать на проект еще два рта? Джо’н не делает одолжений, и мне непонятно, с чего вдруг он устроил такую халяву для Энни и Джека. Хотя с Джеком все более-менее ясно: он бисексуал, и одна из его бабушек была цыганкой, так что он любит вставлять в разговор всякие хитровывернутые словечки типа «гаджо» и, когда бывает на скачках, притворяться, как круто разбирается в лошадях.

Я знаю, что Лилиан не хотела со мной работать, но она совершила ошибку, сказав об этом Джо’ну. Джо’н, конечно же, не преминул сообщить мне, сияя, как медный грош: «Она считает, что ты бездарный мудила, Бакс».

Сомневаюсь, что Лилиан употребила именно эти слова, но смысл высказывания был понятен, и Джо’н воспользовался шансом назвать меня в лицо бездарным мудилой. Хотя Джо’н по каким-то известным ему одному причинам относится к Лилиан чуть ли не с благоговением, он просто не мог упустить возможность причинить подчиненным побольше мучений.

Но вот главный прикол: при всей неприязни друг к другу мы могли бы неплохо сработаться. Пусть Джек прохлаждается на яхте. Пусть Циклон Энни отшелушивается в спа-салоне, списывая дорогущие процедуры на представительские расходы и периодически делая «ценные» замечания для проформы. Но знаете что? Всегда полезно иметь рядом кого-то, кто может вставить свои два пенса. У нас у каждого есть слепые пятна.

Лилиан могла бы сказать что-то такое, что еще не было тысячу раз сказано другими ведущими в кадре. Семтекс мог бы снимать потрясающие видеозарисовки вместо того, чтобы искать приключения с мордобоем. Все могло бы сложиться как нельзя лучше. Лев и агнец могли бы скооперироваться и открыть модный ночной клуб для единорогов. Мы все получили бы по куску пирога. Мы все пережили бы свой звездный час. Но нет.

На монтаже Энни тоже будет придираться, но это неважно. Вся фишка в том, чтобы отобрать лучшие сюжеты. Лакомые кусочки. Фрагменты, которые сразу цепляют. Проникновенные кадры. Остроумные шутки. Когда просматриваешь отснятый материал, у тебя нет сомнений, какие куски пойдут в дело. Разногласия вызывает вопрос очередности.

В художественном кино, если ты понимаешь, что получается полная муть, ты ставишь лучшие сцены в конце, чтобы зритель ушел с положительным впечатлением, которое, возможно, перекроет первый час откровенной тоски. В документальном кино все по-другому: зритель, как правило, не сидит в кинозале, словно в ловушке, заплатив за билет свои кровные в надежде получить что-то стоящее.

Чтобы удержать зрителя у экрана, надо сверкнуть сиськами в самом начале. Вы провели скрытую съемку на месте тайного массового захоронения или на засекреченной военной базе. Ваш гость признается в чудовищном злодеянии. Уникальные кадры. Только для нашей программы. Я уже с первой минуты могу сказать, стоит ли смотреть ту или иную документалку, потому что если там будет что-то интересное, они сразу откроют все карты. Смотрите, что у нас есть. Не переключайте канал. Оставайтесь с нами.

Совершенно неважно, как ты расположишь четыре выпуска в черновом монтаже: скажем, Фрашо-керети, Дабик, Рагнарек, Армагеддон, – потому что Энни обязательно скажет: нет, пусть будет Армагеддон, Рагнарек, Дабик, Фрашо-керети. Но это тоже неважно, потому что потом придет Джо’н и заявит: Дабик, Рагнарек, Фрашо-керети, Армагеддон. И даже это неважно, потому что на следующем просмотре он, может быть, скажет, что надо вернуться к твоему изначальному варианту, поскольку так лучше всего. Забей на все, что тебе говорят. Пока не завершился финальный монтаж, пока программа не вышла в эфир, это неважно.

Интересно, что всякий апокалипсис непременно случается где-то поблизости. Светопреставление всегда локально. Ни одна из семитских религий не предполагает, что конец света грянет где-нибудь в Антарктиде или в Монтевидео.

* * *

В баре отеля Циклон Энни мило беседует с молоденьким парнем. Видимо, заманивает в Лондон на собеседование, чтобы разорвать его в клочья и испить его слез.

Но все мы – пешки в игре, затеянной Джо’ном с целью создать мини-ад для всех участников. Да, мне очень не хочется работать с Энни, но меня утешает, что ей тоже не хочется работать со мной, поскольку она понимает, что я вижу ее насквозь, и то, что я вижу, ее явно не красит. И речь не о ее достижениях на поприще извращенного психологического садизма.

На съемках, обычно ближе к концу, всегда наступает момент, когда все прекращают любезничать, хватаются за клинки и говорят именно то, что думают. Иногда этот момент наступает чуть раньше.

– Как там Лилиан? – интересуется Энни.

– Сегодня как-то не очень. Ну, знаешь, бабские штучки.

Решаю бить на опережение. Лучшая защита – это нападение. Энни все равно бы взъярилась, даже если бы я пожелал ей хорошего вечера.

– Бакстер, только не обижайся, но ты не годишься для работы продюсера. Ты не умеешь… работать с людьми. Тебе не хватает… – Энни болезненно морщится, потому что пытается подобрать единственно верное слово, которое сразит меня наповал. Чего бы ей это ни стоило.

– Ты… ты еще как-то пригоден… для натурных работ… определенного уровня. Элементарного уровня.

Она снова морщится, словно ей неприятно открывать горькую правду.

– Но в том, что касается работы с людьми… Может быть, тебе надо чаще… смотреть телевизор. Ты вообще что-нибудь смотришь, кроме собственных программ?

Ого! Это уже высший класс. Я давно понял, что мы пришли в этот мир не для радости и удовольствий. Это не значит, что ты ежедневно хлебаешь дерьмо большой ложкой, но чаще все-таки да, чем нет. Меня бесят люди, убежденные, будто над ними глумятся за то, что они чернокожие, или геи, или транссексуалы, или приехали из какой-то глухой деревни, или говорят с явным северным, южным, западным или восточным акцентом. Они видят частности, но не видят общей картины: почти все время мы жрем дерьмо.

Однажды я собрался заказать в типографии красочный календарь с фотографиями копрофагов, сиречь существ, поедающих экскременты, как те животные, которых я изучал, когда работал на викторине по естествознанию: гориллы, кролики, большие панды, гиппопотамы, вполне очевидно – навозные жуки (которые, благодаря потрясающему чувству юмора Дозволителя, собирают навоз, ориентируясь по звездам) и мы, люди. Homo, так сказать, sapiens.

Таким образом я мог бы распространять свою жизненную философию в виде шуточного подарка. Но, подумав как следует, решил, что это будет напрасная трата денег. Кому интересна моя философия? Я не совсем понимаю, почему людям так хочется, чтобы их слушали. Каждый стремится высказать свое мнение, протолкнуть свои взгляды в народ, внести свои жалкие несколько пенсов. Но что это меняет? Да, я согласен с твоей пламенной критикой четверки защитников в субботнем матче. Или не согласен. И что?

Энни любит выдерживать паузы, словно тщательно подбирая слова. Но даже не сомневаюсь, что она подготовила речь заранее. Ее называют не только Циклоном Энни, но еще и Бомжихой. Из-за удручающего неумения одеваться и из-за привычки ходить с пластиковыми пакетами, набитыми всевозможными документами.

Вот и сейчас она перебирает бумаги, лежащие у нее на коленях. Еще одна идиотская привычка. Отчеты, журналы, просто белые листы – она постоянно таскает с собой целую гору бумаг, чтобы с ними сверяться и перекладывать с места на место. Она редко когда их читает. Как люди, которые носят очки без диоптрией, потому что считают, что в очках у них умный вид. Не знаю, зачем она это делает; она должна понимать, что я давно раскусил все ее хитрые приемы. Эта пантомима может произвести впечатление разве что на вчерашних студентов-троечников, но уж никак не на старину Бакса. – Жалко, что ты не умеешь работать с людьми… что у тебя еще нет чувства такта, какое было… у того же Херби. Я как раз вспоминала Херби, кто-то сегодня о нем написал в своем блоге. Жаль, что все так получилось. Ты, наверное, коришь себя за то, что покинул его в беде.

Она ударила по самому уязвимому месту. Полоснула мне прямо по горлу, метя в яремную вену, в самом разгаре съемок, в баре в иерусалимском отеле. Это Перл-Харбор. Вероломное нападение без объявления войны. Классический терроризм. Взрываешь бомбу, и пока уцелевшие приходят в себя, взрываешь еще одну.

Я знал, что так будет. Я еще в самом начале решил пропускать мимо ушей все, что скажет Энни, даже если она обвинит меня в зверском детоубийстве или изобретении рабства. Но она явно готовилась и размышляла, чем меня можно задеть. Это тщательно разработанная провокация, и я чувствую, как закипаю внутри. Женщина, которая не умеет снять крышку с объектива и не знает, как включить камеру, женщина, которая не может прицельно поссать в ведро тугой жаркой струей, женщина, чье умение общаться с людьми ограничивается отточенным навыком доводить их до отчаяния, – эта женщина говорит, что мне надо больше смотреть телевизор и что я бросил Херби в беде…

К счастью, я уже взял себе виски со льдом и могу сделать долгий глоток. Этой хитрости я научился у Херби: когда на тебя нападают, откройся атаке. Когда атакующий берет разбег, чтобы посильнее тебя пнуть, распахни перед ним дверь. Используй ускорение против него самого. Скажи ему сердечное «спасибо». И пока он морщит лоб в недоумении, вздрючь по полной программе.

– Да, наверное, я сделал не все, что мог. Можно было бы сделать больше.

Это чистая правда. С другой стороны, есть немало других людей, которые могли бы сделать для Херби еще больше меня, но не сделали. Его бывшая жена. Его брат. Джо’н, Джек-Список и все остальные, кого он привел на телевидение и кто там прекрасно устроился.

– Ты совсем не давала ему работы, да, Энни?

Как всякий ушлый политик, она делает вид, что не слышит вопроса.

– Это же было самоубийство? – спрашивает она.

– Нет.

Потому что действительно нет. Это было не самоубийство. Скорее разбитое сердце. Зачем мы вообще говорим о покойниках? В нашем бизнесе – это плохая примета. Делаю еще один продолжительный глоток.

Она вытягивает шею.

– Кажется, твой стул шатается.

– Нет, Энни, он не шатается. У тебя как со зрением?

Я встаю. Она ждет, когда я сделаю два-три шага.

– Бакстер, я чуть не забыла…

Она никогда ничего не забывает. Это война. Война на уничтожение.

– Ты слышал, что Гэвин Херрон скончался?

Нет, я не слышал. Энни говорит, что он умер от лейкемии, без гроша в кармане, в одиночестве, в каком-то хосписе для бедствующих пенсионеров их бывшего телевизионного начальства (интересно, кто финансирует этот хоспис?), хотя я не совсем понимаю, почему он считается телевизионным начальством. Он был еще более непригодным, чем Джо’н.

– Он распорядился, чтобы не было никаких похорон, – продолжает Энни.

Выходит, он был не такой уж дурак, этот Херрон по прозвищу Цапель. Он знал, что никто не придет на его похороны. Так бывает со всяким мелким провинциальным заморышем. Всем наплевать.

У больших толстых мерзавцев есть своя притягательность. Сила тяжести. Зловещее очарование. Будь большим и весомым. Превышай бюджет. Если Джо’н все-таки попадет под автобус, на его похоронах соберется весь телецентр, хотя бы лишь для того, чтобы от души посмеяться и, может быть, по окончании церемонии втихаря обоссать его могилу. Я бы тоже встал в очередь.

– Он же был твоим другом, да?

Ясно. Энни рассчитывала получить удовольствие, сообщив мне печальную новость. Но тут она прокололась. Он совершенно не был мне другом.

– Нет.

Энни видит, что я не вру.

Выдержав массированный обстрел, я чувствую, что заслужил небольшой отдых. Мчусь к себе в номер, пока Семтекс не втянул меня в очередное дурацкое предприятие, но по дороге к лифту вижу Лилиан. Она сидит в маленьком баре с каким-то немцем. Я даже знаю его в лицо. Большой Босс с одного из их телеканалов. Стоит ли по пути в номер задержаться для светской беседы с весомым тевтонцем? В жизни мы сталкиваемся с потрясающим количеством мудаков, и мне что-то не хочется умножать их число по собственной инициативе.

– Эоны подбирают себе партнеров, – изрекает Лилиан.

Что?! Лилиан любит цитировать глубокомысленные изречения гигантов мысли, особенно малоизвестных. Но с малоизвестностью надо быть осторожнее, иначе твои сотрапезники на званом обеде не опознают цитату и никто не поймет, что ты получил первоклассное образование.

Разумеется, всегда есть люди вроде меня, которые не опознают цитату исключительно по той причине, что им совершенно по барабану какой-то умерший в безвестности замшелый мыслитель, чьи труды не растащили на афоризмы лет двести назад. Властитель дум, не сумевший удержать власть. Или Лилиан сказала «ионы»? Я ужасно устал. Это беда всякого жителя промозглой пещеры под названием Лондон: когда попадаешь в солнечный климат, у тебя плавится мозг. И ты плавишься вместе с ним. Полдня на солнце – и я полутруп. А квантовая физика – это новая мистика для всех, кто устал от Атлантиды.

Я отвечаю:

– Клипеус черный.

Всегда нужно иметь в запасе несколько общих фраз. На случай, когда у тебя отключается мозг, потому что ты слишком устал или слишком напуган. К примеру, когда тебя ловят на чем-то таком, что ты не должен был делать, в чужой стране.

Это я понял после того, как шиит с автоматом на дорожной заставе в Басре почему-то распсиховался, когда я попытался с ним договориться. Он орал дурным голосом и размахивал автоматом. Я стоял в полной растерянности вместе с нашим никчемным гидом-переводчиком, а остальная съемочная группа сидела в машине. Целых десять минут. Из машины это смотрелось так, будто я давил на него психологически, стараясь смутить взглядом. «Произвело впечатление», – сказал потом Семтекс. Но я-то знаю, как было на самом деле. Я просто оцепенел. Я не знал, что говорить и что делать, но чуть погодя бесноватый шиит выдохся сам и дал нам проехать, потому что наступило время ужина.

Разумеется, когда тебя ловят на чем-то таком, чего ты не должен был делать на военном объекте или рядом с бассейном в резиденции президента в чужой стране, обычно это означает стопроцентный кабздец котенку, но существует непреложное правило: если тебя обнаружат, сострой довольную рожу, потому что ты как раз и хотел поговорить именно с этими отморозками с прожекторами и стволами. Сделай вид, что ты сам ищешь тех, кто ищет тебя.

Вот тут как раз и пригодится запас общих фраз, потому что когда в тебя целятся из огнестрельного оружия, трудно сообразить что-то на месте. Разве что у тебя есть убедительная легенда получше, чем: «Я услышал, как кричит ребенок. Он звал на помощь и просил принести телекамеру, вот я и перелез через стену высотой в дюжину футов, чтобы помочь малышу». Простая фраза вроде «У меня в саду расцвели нарциссы» может быть очень действенной.

Если ты повторишь свою фразу несколько раз, с уверенным видом и тихим смешком, это может помочь разрядить напряжение и предотвратить катастрофу. Проблема в том, что сейчас многие знают английский, и достаточно хорошо, чтобы понять, что ты несешь бред. И тогда собеседник рассердится, что будет очень некстати.

Преимущество фразы «клипеус черный» над фразой «у меня в саду расцвели нарциссы» заключается в том, что она звучит просто. Любой, кто более-менее знает английский, поймет слово «черный», и ему станет ясно, что ты стремишься к сотрудничеству и изо всех сил стараешься объяснить, почему ты посреди ночи проник на охраняемый объект, перерезав колючую проволоку. Но кто знает, что такое клипеус? Судя по моему опыту, охранники совершенно не разбираются в анатомии насекомых и пауков.

Я улыбаюсь и нажимаю на кнопку вызова лифта.

– Что такое эоны, Бакс? – спрашивает Лилиан.

– Без понятия.

– Но ты же носитель английского языка. Ты должен знать. Я хочу улучшить свой английский. Я прошу помощи.

– Все, Лилиан. Слишком поздно.

Видимо, потому, что я так явно стремлюсь сбежать, она представляет меня Большому Боссу. Разумеется, вы полагаете, что я с радостью ухвачусь за возможность выпить с Бароном фон Дармоедом. Но нет. Я выбираю прямо противоположную тактику. Скользнув по нему рассеянным взглядом, иду прочь, настолько сосредоточенный на высоком искусстве и погруженный в свои гениальные замыслы так глубоко, что даже не замечаю богатеньких немцев, готовых сорить деньгами.

У немцев есть деньги, и они всегда рады затеять совместное производство, потому что теперь, спустя семьдесят лет после того, как они разрушили всю Европу и сожгли в газовых камерах миллионы людей, им хочется нравиться всем и каждому и поехать с тобой в отпуск. Нет ничего эффективнее, чем игнорировать человека, при условии, что человек замечает, что его игнорируют.

Я уже вхожу в лифт, когда Барон говорит:

– Да, я вспомнил! Вы сняли тот фильм про мужика с ложкой. Отличный фильм, великолепный.

Мне нравится думать, что я умею владеть собой, но тут устоять невозможно. Кто-то, кто видел один из моих фильмов, не последний на телевидении человек, с виду вроде бы не психбольной, кто-то, кому понравилось мое творение и кому нет корысти говорить мне об этом, говорит мне, что я снял великолепный фильм.

Стало быть, вот он, момент, которого я ждал всю жизнь: переломный момент. Потный, усталый, в холле не самого дорогого отеля в Иерусалиме, я все-таки вытащил свой счастливый билет. Сейчас все изменится. Барон фон Дармоед осыплет меня деньгами, и жизнь сразу станет малиной. Прямо здесь, в холле не столь дорогого отеля, как мне бы хотелось, в жарком Иерусалиме.

Мужика с ложкой звали Ли. Ему нравилось запихивать ложку себе в ухо. Он только этим и занимался, в ущерб всей остальной осмысленной деятельности, которая обычно ассоциируется с человеческим бытием.

– Это лучшее, что есть в жизни, – говорил он.

С этим было трудно спорить.

Однажды у Ли жутко чесалось правое ухо, и он в отчаянии запихал туда черенок чайной ложки, пытаясь унять зуд. Но как только ложка вошла в наружное слуховое отверстие, он почувствовал не только мгновенное облегчение, но и безостановочное блаженство. Он ограничил себя несколькими ложко-часами в день – вечером, после работы, – но все закончилось тем, что он целыми днями сидел с ложкой в ухе. Не ходил на работу, не выбирался из дома, не встречался с друзьями, не делал вообще ничего. Ли объяснял, что удовольствие не такое пронзительное, как оргазм, но гораздо приятнее, потому что оно не кончается до тех пор, пока ложка остается на месте.

– Меня все жалеют, но меня не надо жалеть, – говорил он. – Если бы они знали, как мне хорошо. Если бы они знали!

Светила медицины так и не пришли к единому мнению, что это было: неврологическая патология, нарушение нейронных связей, самовнушение или самое настоящее сумасшествие. Кстати, Ли жил в Йоркшире. Спустя десять лет после выхода фильма в эфир, я оказался проездом в Илкли и решил заглянуть к нему в гости. Я постучал к нему в дверь – именно постучал, потому что звонок не работал, – и он по-прежнему сидел с ложкой в ухе. Мы поговорили, и мне стало ясно, что это уже не лечится. Так легко выпасть из жизни. Ложка в ухе свела на нет все остальные потребности, свойственные человеку. Но с другой стороны, почти все наши усилия направлены на достижение счастья или положения, при котором счастье становится достижимым посредством денег и уважения окружающих, но если ты обретаешь счастье по цене чайной ложки, то почему нет?

Я чуть не прослезился от этой внезапно свалившейся на меня похвалы, и мой голос едва заметно дрожит, когда я говорю:

– Спасибо.

Барон фон Дармоед – мой новый лучший друг.

– Наверное, вы мой любимый режиссер документального кино, – добавляет Барон.

Вот он, мой звездный час. Когда меньше всего этого ожидаешь. В холле какого-то паршивого трехзвездочного отеля. Все десятилетия тяжких трудов, все испорченные выходные, все пропущенные отпуска, острая нехватка обедов в дорогих ресторанах – кажется, все-таки окупились. У меня слезятся глаза, но, надеюсь, не слишком заметно.

– Да, – продолжает Барон. – Вы и еще старина Джек-Список. Я восхищаюсь его умением представить все так, словно он превозносит богатых. Он такой диверсант.

Он смеется, давая понять, что мы все друзья-приятели по клубу великих талантов. Налог. Теперь я уже не удивляюсь. Нельзя получить столь высокую похвалу без налога. Причем, на мой скромный взгляд, налог получается таким высоким, что лучше было бы обойтись и вовсе без похвалы.

– Бакс – гонфалоньер ревизионизма, – говорит Лилиан.

Мне лень самому выяснять, что это значит, поэтому я не стесняюсь спросить:

– Кто такой гонфалоньер?

– Посмотри в словаре, Бакс.

– Ой, да, – говорит Барон. – До меня доходили слухи, что вы работали над каким-то грандиозным проектом. Исторический фильм о Франции, если я ничего не путаю.

– Да, было дело.

– И когда мы сможем его увидеть?

– Теперь, наверное, очень нескоро. У нас был пожар. Все материалы сгорели.

– В адском пламени, – говорит Лилиан.

– Очень жаль. Но у вас же была страховка? – сочувствует мне Барон.

– Была.

Я хочу сменить тему. У него за спиной, на большом телеэкране, «Барселона» играет с мадридским «Реалом». Барселонцы только что открыли счет. Решаю исполнить свой коронный номер и говорю:

– «Реал» победит два-один.

– Было очень приятно с вами пообщаться, Бакстер. Мне бы хотелось остаться, но надо ехать в аэропорт, – говорит Барон, встает и уходит.

По-настоящему встает и уходит. Вот тебе и совместное производство. У меня нет визитной карточки, чтобы ему вручить. Можно было бы предположить, что если ты познакомился с одним из своих любимых режиссеров документального кино, и у тебя есть деньги на производство документального кино, то ты либо сразу предложишь взаимовыгодное сотрудничество, либо проявишь желание поддерживать связь, – но нет, в жизни так не бывает. Дозволитель этого не дозволяет.

* * *

Сижу у себя в номере, осмысляю произошедшее. Неужели я только что стал свидетелем редчайшей вещи на свете: сладостной мести? Той самой мести, что будоражит воображение почище любых эротических фантазий. Той самой мести, что породила больше драматических переживаний, чем что бы то ни было, со времен изобретения драмы в Афинах 16 марта 666 года до Рождества Христова.

Гэвин Херрон мертв. В свое время он изрядно надо мной поиздевался. Его офис располагался в Лидсе, и он каждый раз приглашал меня на совещания к девяти утра, так что мне приходилось выезжать из дома в пять, чтобы не опоздать. Хотелось ли мне туда ездить? Конечно нет. Но когда тебе назначает встречу человек, от которого может зависеть твоя карьера, ты бросаешь все и бежишь. Даже если приходится выезжать в пять утра.

Эти поездки обошлись мне в изрядную сумму, не считая затраченных мыслительных ресурсов и потраченного зря времени. Результат был нулевым. Но я все равно продолжал ездить в Лидс. Классический синдром ожидания автобуса: прождав на остановке пятнадцать минут, ты говоришь себе, что уже нет смысла идти пешком. Наверняка автобус вот-вот подъедет. И ты целый час топчешься на остановке, хотя давно бы уже был на месте, если бы тебе сказали, что автобус придет через час и пятнадцать минут. Я даже снял одну документалку по собственному сценарию и отправил ее Херрону. Этому человеку платили за то, чтобы он смотрел документальные фильмы. Это была его работа. За полгода он не нашел время посмотреть получасовую документалку.

Цапель оставил свое теплое, пусть и провинциальное местечко и ушел на фриланс, что его и сгубило. Ему не было и пятидесяти. Умереть в одиночестве – это печально. Ищу информацию в Сети и читаю, что он хотел, чтобы его помнили как человека, который «старался, как мог». Может быть, он и вправду старался, как мог, если учесть, что он был совершенно никчемной, бездарной бестолочью. Мне хотелось бы хлопнуть стаканчик и насладиться моментом, но я не могу.

Да, мне хотелось увидеть его униженным и оскорбленным, сломленным, обнищавшим и ввергнутым в бездну отчаяния. И все-таки наказание должно быть соразмерно преступлению. Мне совершенно его не жалко, он изрядно попортил мне жизнь, но я не хотел, чтобы он двинул кони. Пусть не око за око, а, скажем, око и передний зуб за мое око. Небольшой процент за беспокойство. Низкооплачиваемая работа лектором на подменах в каком-нибудь заштатном университете, но уж никак не полное уничтожение. Мне даже досадно, что у меня нет желания злорадствовать. Откуда эта потребность в справедливости? Еще один ушел навсегда, а нас по-прежнему слишком много.

Звоню портье, заказываю будильник для Энни и Лилиан на четыре утра и отключаю свой телефон, чтобы обезопасить себя от ответного удара. Впрочем, при заселении они там что-то напутали с моим номером, и когда я расписывался в регистрационной книге, я специально написал свое имя с ошибками. Да, это ребяческие проделки, но, как говорится, бери, что дают.

Мой номер на втором этаже. Я не люблю селиться в отелях выше второго этажа, потому что если придется эвакуироваться через окно, то, сиганув со второго, ты скорее всего выживешь. Может, ты что-то себе сломаешь, может быть, перелом будет серьезным – все зависит от того, как архитекторы здания представляли себе концепцию этажей, – но ты выживешь. На всякий случай еще раз внимательно изучаю план эвакуации при пожаре, потому что с Циклона Энни запросто станется включить пожарную сигнализацию, чтобы разбудить меня вместе со всеми остальными, а то и устроить настоящий пожар.

Однажды я застал Энни со спичками на задах здания телецентра, прямо под окном кабинета Джо’на. Застал за весьма интересным занятием, которое можно было охарактеризовать как попытку поджога.

– Ты это зачем? – спросил я.

– Просто ради интереса, – сказала она, собирая сгоревшие спички. Я бы с радостью на нее настучал, но вообще-то я одобрил ее начинание и пожелал ей удачи. Вот что делает с человеком работа на телике. Напрочь стираются все моральные ориентиры.

* * *

Следующим утром приезжает какой-то удод из «Иерусалим-Фильм» и желает общаться: поболтать с нами о съемках, по-дружески нас расспросить, что и как, и обсудить штативы. Разумеется, он вовсе не из «Иерусалим-Фильм». Небольшая поправка: по документам-то да, но на деле он тайный агент, который пытается выяснить, не готовим ли мы какой-то опасный заговор. Может быть, мы и готовим, но не в том смысле, который может касаться его интересов. Сотрудники службы разведки, они все одинаковые, я распознаю их за милю.

Я чуть было не устроился на работу в МИ-6. Я обихаживал дочку одного из их боссов. Даю подсказку: если человек никогда не рассказывает о своей работе, если он никогда не ноет, какой у него маленький офис, как долго ему добираться до места работы, какой идиот у него начальник, то человек либо служит в разведке, либо служит бухгалтером. Однажды он посмотрел на меня со значением и спросил: «Тебе было бы интересно устроиться на работу?» Я сказал «да». Больше он к этому разговору не возвращался. Может быть, я не прошел какую-то скрытую проверку. Или, может быть, все дело в том, что я попробовал обиходить вторую дочку большого босса. Эх, молодость, молодость…

Я чуть было не устроился на работу в ЦРУ. Или я думаю, что в ЦРУ. Я познакомился в поезде со старым американским пилотом, который участвовал во Второй мировой и был сбит над Тихим океаном. Потом он летал на U-2, когда их еще официально не существовало.

– Вот по ним я скучаю, – сказал он. – Если ты хоть разок полетал на U-2, тебе всегда будет их не хватать. Всегда. Это лучше всего на свете. То есть в прямом смысле слова: всего.

Мы поговорили о войне, поскольку я снимал документалку о Перл-Харбор. Я показал ему Ист-Энд, рассказал о похождениях моего дяди. Мы крепко выпили, он сказал, что работает курьером, посещает посольства США по всему миру. Как я понял, развозит шифровки или ключи шифрования. В конце вечера он предложил мне работу.

– Мы всегда ищем талантливую молодежь. Это опасная работа, но не такая опасная, и если бы она не была опасной, то и не было бы никакого веселья, – сказал он. Я сказал «да» и с тех пор больше его не видел.

Я чуть было не устроился много куда и чуть было не получил много чего.

* * *

Я иду к себе в номер и звоню жене. Я много езжу по миру и знаю, что есть семейные пары, которые не расстаются ни на минуту, потому что не только живут под одной крышей, но и вместе работают. Лично мне кажется, что время от времени следует отдыхать друг от друга. У Эллен нормальная, постоянная работа. Она руководит телефонной справочной службой в небольшой страховой компании. Я бы не выдержал на такой работе. Меня пугает сама мысль о том, чтобы работать в одном и том же офисе, день за днем, от звонка до звонка, выполняя одни и те же манипуляции, изо дня в день. Может быть, я продержался бы месяца два или три, но не больше. Единственное, что меня утешает в моем бедламе: я живу той единственной жизнью, которая мне подходит. Жизнью на телике.

– Ты мне приснился сегодня ночью и выбесил меня во сне, – говорит Эллен. В этой борьбе ты всегда проигравший. – Люк не может с тобой разговаривать, он сейчас занят.

Проверяю результаты футбольных матчей. Как я и предсказывал, «Реал Мадрид» выиграл со счетом 2:1. Я совершенно не разбираюсь в футболе. Но попросите меня предсказать результат матча двух руандийских команд, о которых я в жизни не слышал, и я дам верный прогноз. При условии, что я не делаю ставки. И не прошу никого из знакомых сделать ставку от моего имени. Этого не разрешается. Я пытался.

Дозволитель дал мне эту единственную суперспособность, но я не могу ей воспользоваться. Разве что лишь для того, чтобы произвести впечатление. Я пытался устроиться футбольным комментатором, но, разумеется, эта работа всегда достается знаменитым спортсменам и тренерам. Я потом получил очень милую открытку с Карибских островов, от бывшего руководителя спортивной редакции, которому я отсылал свои предсказания, чтобы подтвердить свою профпригодность, и который внезапно уволился с телевидения. Он писал, что ему очень жаль, что он не смог «найти для меня местечко».

Я давно не был на форумах, пора зайти посмотреть, что там нового. Меня умиляет, что телевидение на самом деле это не о производстве программ и фильмов, это о злословии за глаза, о ренегатстве, интригах и подлых ударах в спину.

Бесноватая Букашка пишет: Нынче Князь тьмы обретается в славном городе Иерусалиме, где его наблюдали в компании Fifi la Folle[5]. Значит ли это, что Апокалипсис близок, когда сокрушающий стулья зверь прибывает в Священный град? Я в трудах и заботах, вовсю поливаю свои помидорчики.

Я не злюсь на Бесноватую Букашку. Если человек способен смеяться над собственной незначительностью, это достойно всяческого уважения. Приятно, что на тебя обращают внимание. Лучше пусть поливают помоями, чем игнорируют. Но, если честно, зачем вообще напрягаться? Как говорится, чем меньше мозгов, тем больше ора…

На протяжении многих лет до меня постоянно докапывался некий Я-купил-Закон-Божий. Я выяснил, кто это был: низкопробный телевизионный критик и несостоявшийся драматург Гарри Грант. И вот однажды случилась невероятная встреча. Из тех встреч, которые не устроишь нарочно. Я пришел сдавать кровь в клинику на Харли-стрит и когда, запыхавшись, поднялся на четвертый этаж, мне навстречу на лестницу вышел Грант.

Я не верю в телепатию, но в то мгновение мы оба подумали об одном и том же.

Мы на четвертом этаже. Только вдвоем на пустынной лестнице. На лестнице с очень высокими пролетами и очень низенькими перилами. До низа далеко, внизу – твердый каменный пол, на котором нет даже ковра, чтобы смягчить падение. Грант – низкорослый, тщедушный, с тонкими ручками, похожими на две недоваренные макаронины. Удивительно, как ему вообще хватает сил нажимать на клавиши на клавиатуре. Я, как все отмечают, достаточно крупный мужчина. Ничто не мешает мне поднять Гранта за шкирку и сбросить вниз. В лучшем случае он на всю жизнь останется калекой.

Я мог бы сказать что-то вроде «Далеко падать, да?» или «Ты умеешь летать?». Но в этом не было необходимости. Ситуация была предельно ясна. В этом-то и заключалась вся прелесть момента. И что самое забавное: помимо критики моих фильмов, которые Грант называл полным дерьмом, он постоянно писал о том, какой я жестокий и агрессивный мерзавец, и как я избил двух официантов в ресторане, где я не был ни разу в жизни. Если ты называешь кого-то жестокий и агрессивный скотиной, то не жалуйся, что этот кто-то поступает с тобой по-скотски.

Мне хватило одного взгляда на его лицо. Преклонись предо мною, и этого будет достаточно. Я выждал пару секунд, чтобы еще немного его помучить, и пошел забирать свои результаты.

* * *

Князь тьмы? Это прозвище я получил давным-давно. Я тогда работал на Фуада, получившего руководящую должность по этнической квоте, хотя он происходил из очень богатой пакистанской семьи. Настолько богатой, что он не мог даже примерно назвать число слуг у них в доме с точностью до десятка. Меня бесит, когда Пакистан представляют бедной страной. Это богатая страна, просто все ее богатства сосредоточены в руках нескольких особенно жадных жлобов.

Фуад затеял какой-то совместный проект с Циклоном Энни, и они постоянно ругались из-за бюджета: кому достанутся самые лакомые кусочки. Фуаду хватило бы хладнокровия устранить Энни физически, если бы существовала такая кнопка, которую можно нажать и сбросить Энни в бассейн с акулами. Целыми днями он размышлял, где добыть такую кнопку, но у него имелся один недостаток, совершенно убийственный на телевидении: он был категорически не способен вступать в рукопашную схватку. В одной комнате с Циклоном Энни он мгновенно терялся.

Я не знаю, почему он выбрал меня. Наверное, потому, что я случился поблизости, когда Фуад договорил с Энни по телефону и в сердцах грохнул трубкой об аппарат. Он велел мне пойти к ней и заставить ее передумать.

– И что мне ей сказать?

– Я не знаю. Ты у нас парень талантливый, перспективный. Постарайся ее убедить. И не возвращайся, пока не добьешься того, чтобы она вняла голосу разума.

Это было очень странно: я был самым младшим на студии, а Энни тогда пребывала на пике своего могущества. Хотя, может, поэтому меня и выбрали. Потому что меня не жалко. Расходный материал. Корм для Циклона. Или, может быть, у Фуада была сумасшедшая идея, что поскольку я молод и рьян, я сумею разжечь в Бомжихе огонь пламенной страсти и сотворить некое генитальное волшебство.

Я тогда только начал работать на телике, но уже знал, что Энни печально известна не только скверным характером, но и непробиваемым упрямством. Теперь, когда я стал старше, хитрее и беспринципнее, я, может быть, и нашел бы какой-то рычаг воздействия, но тогда я заранее чувствовал себя побежденным.

Раньше на Шарлотт-стрит был итальянский ресторанчик, где подавали изумительную лазанью. Лазанья, она как поэзия: многие ее не любят, и каждый уверен, что запросто сможет ее приготовить. Ее часто готовят с дешевой томатной пастой, утратившей волю к жизни, но вопреки общепринятым принципам общепита, направленным на получение прибыли, в том ресторане делали потрясающую лазанью за какие-то смешные деньги.

Я ел с удовольствием и аппетитом и размышлял, не податься ли мне во французский Иностранный легион, если они еще на закрыли набор новобранцев. Я решил, что не буду тратить зря время, рискуя быть растерзанным Циклоном Энни, а просто тихонечко вернусь в студию, соберу свои вещи и пойду искать счастья где-нибудь в другом месте.

Вот важный урок: успех настигает тебя тогда, когда ты окончательно сдался; но сдаться надо по-честному, притворство здесь не прокатит.

Когда я пришел в студию, Фуад сиял, как медный таз.

– Отлично сработано, Бакс, – сказал он.

Пока я в унынии вкушал лазанью, Циклон Энни позвонила Фуаду, чтобы заключить мир. Я не знаю, что заставило ее смягчиться: явно что-то такое, что можно было бы повернуть к ее выгоде. Как бы там ни было, Фуад связал это чудо с моим отсутствием.

Где-то через неделю Фуад застал меня одного в аппаратной.

– Элла, – сказал он. – Элле надо уйти.

Элла тогда режиссировала большой документальный сериал о Гражданской войне в США, в котором Фуад выступал исполнительным продюсером. По общему мнению, Элла была совершенно не приспособлена к режиссерской работе, но на телике таких полно – в этом смысле она не была исключением, – и непонятно, с чего бы Фуад так напрягся.

– Она растрачивает бюджет. Сделай что-нибудь, Бакс. От нее надо избавиться.

Опять же странная просьба. Если учесть, что на студии со мной считались примерно так же, как с приходящей уборщицей.

– Как?

При наличии четких инструкций я был готов сделать практически все, что угодно. Эх, молодость, молодость…

– Я не знаю. Включи фантазию. И не возвращайся, пока все не сделаешь.

– И все-таки: как?

– Если хочешь, чтобы тебе продлили контракт, ты найдешь способ. Мне все равно, что ты сделаешь. Делай что хочешь. Главное, чтобы был результат.

К тому моменту я уже и не знал, хочу ли я, чтобы мне продлевали контракт. Мы с Фуадом ездили на Эдинбургский телефестиваль, и там я наблюдал, как он ест омара. Это позволило мне заглянуть в такие глубины его души, что с тех пор мне было стремно находиться с ним в одном здании. Я был молод, полон оптимизма и ни капельки не сомневался, что найду себе другую работу. А если не найду сам, то Херби мне поможет.

И что я мог сделать, чтобы избавиться от Эллы? Как убедить человека уйти с козырного проекта, с большого многосерийного фильма, который, даже если получится полным дерьмом (а таковым он и был), все равно не пройдет незамеченным? Уговорить ее презреть все блага мирские и устроиться волонтером в лепрозорий? Подкинуть ей запрещенные наркотики? Притвориться, что я могу предложить ей работу в Голливуде? Раздобыть где-нибудь миллиардера, который возьмет ее замуж? Заразить ее некоей редкой, но противной вирусной инфекцией?

Нет, на такое я не подряжусь. Если я родился и вырос в Южном Лондоне, это еще не значит, что жители Хампстеда могут заставить меня разгребать их дерьмо. Я разозлился всерьез и совсем было собрался послать Фуада куда подальше, но он уже вышел из аппаратной.

Я вернулся домой, раскурился травой под незаслуженно недооцененный альбом Бернинга Спира и принялся размышлять о грядущем субботнем свидании с невероятно высокой пиарщицей, которая с таким диким энтузиазмом приняла мое приглашение сходить на спектакль камерного авангардного театра, что я ни капельки не сомневался, что меня ждала бурная ночь. Эх, молодость, молодость…

Тогда я еще не понимал, что пиарщики реагируют с диким энтузиазмом на всякое приглашение – просто в силу профессиональной деформации. Больше я никогда не встречался с пиарщицами и не ходил на авангардные постановки.

Спустя несколько дней я вспомнил, что забыл в кабинете Фуада кое-какие нужные мне журналы, и поехал на студию. Я очень надеялся, что Фуада не будет на месте, и поэтому он был на месте. Он посмотрел как-то странно, словно я восстал из мертвых, и у меня на шее выросли щупальца. Взгляд был примерно такой: 80 процентов неприкрытого страха, 15 процентов восхищения и 5 процентов жадности.

Он молча вышел из комнаты. Вышел, заметно пошатываясь. Его секретарша вручила мне конверт, в котором лежал подписанный шестимесячный контракт, причем с изрядным повышением зарплаты. Я не понимал, что происходит. И лишь через несколько дней я узнал, что Элла была найдена мертвой в собственном доме, и смерть наступила, как писали в таблоидах, при сомнительных обстоятельствах.

Спустя пару недель Фуад подыскал мне новую работу в другой телекомпании.

– Я замолвил за тебя словечко. Это отличная возможность для роста. Мне очень жалко тебя терять, но было бы несправедливо тебя удерживать, – сказал он.

Платили там даже больше. Наверное, это была моя лучшая работа на телике: сериал о стриптизершах и об их отношении к глобализации, международной политике и валютному курсу – скоротечная новаторская попытка представить текущие события «доступными и актуальными». Больше всего мне понравилось, как пышногрудая стриптизерша срывала с себя эротичную школьную форму и объясняла арабам, что им нужно больше порно, и тогда мир воцарится на Ближнем Востоке. Она все правильно говорила.

Новый шеф был доволен моей работой. Уже потом он мне признался:

– А ведь я не хотел тебя брать. Когда человека рекомендует такой говнюк, как наш Фуадец, тут явно дело нечисто. В конце концов он признался, что жутко тебя боится, что ты – Князь тьмы, и все в таком духе. Я подумал, что это прикольно, но все равно не хотел тебя брать. Потом он сказал, что будет платить тебе сам, и тогда я согласился.

Больше мы с Фуадом ни разу не говорили, чему я был только рад. Пару раз мы с ним виделись в студии, но он сразу сбегал. Сейчас он владеет мотелем где-то на Оркнейских островах и частенько рассказывает в интервью для газет, как он рад, что «выбыл из этих крысиных бегов» по собственной инициативе. Это распространенная тактика, когда пытаешься делать вид, что тебя не списали в утиль, и ты вовсе не подыхаешь в канаве. Как те бегуны в парке, которые сосредоточенно выполняют упражнения на растяжку, всем своим видом давая понять, что относятся к делу серьезно, но по сути всего лишь скрывают свою одышку. Если тебя выкинули на помойку, это уже навсегда. Ты не стремишься быть ближе к природе, не развиваешь духовность, не заботишься об экологии. Ты уже умер и тихонько смердишь в неприметной канаве.

* * *

Когда я собирал материалы для викторины по естествознанию, я наткнулся на паука-краба, чья маскировочная окраска имитирует птичий помет. Вот же не повезло паучку. Во-первых, будь я пауком, мне было бы неприятно, что меня сравнивают с каким-то другим животным. Почему не назвать меня пауком – хитроумным охотником, свирепым ткачом или проглотом? Нет, меня обозвали пауком-крабом (хотя забавно, что некоторых крабов называют крабами-пауками; неужели так сложно придумать оригинальные названия, не нагромождая сравнения?). Во-вторых, этот паук маскируется под птичий помет, целыми днями сидит неподвижно и даже пахнет говном, чтобы привлекать мух и отпугивать хищников. Моя позиция такова: если ты выглядишь как говно и ведешь себя как говно, то и незачем убеждать себя, будто ты паук; если ты так хорошо изображаешь говно, то ты говно и есть, потому что случайные прохожие все равно не отличают тебя от говна.

* * *

фффФрэнк звонит из Лондона. Я его чуть не убил, но он всегда помнит о моем дне рождения и присылает смешные открытки и милые забавные подарки: прикольный брелок или кружку с надписью «фффФрэнк не ограбил банк». В отличие от тех неблагодарных уродов, которым я помогал и оказывал всяческие благодеяния. Они либо вообще этого не замечали, либо сразу же забывали. Хотя, возможно, я к ним несправедлив. Может быть, они помнят и как раз поэтому не стремятся мне помогать.

– Как там в Иерусалиме? – интересуется он.

Разговор должен был начинаться иначе.

– Тут все прекрасно. Ну что? – спрашиваю я.

– Бакс, все сорвалось.

– Что случилось?

Я должен был сразу сообразить, что ничего не получится. Это же фффФрэнк. Человек патологически невезучий. Решительный, смелый. Но невезучий. Это важно, когда ты работаешь каскадером. Вот почему я его чуть не убил. Или, как все настойчиво утверждают, таки убил – и фффФрэнка, и еще двух каскадеров, – и должен был загреметь в тюрьму лет на двадцать, но дал щедрую взятку какому-то важному полицейскому чину. Это мне нравится. Это очень на меня похоже.

– Я все сделал, как ты сказал.

Значит, фффФрэнк сразу уходит в глухую защиту. Прелестно.

– Я прождал его часа три. Когда он появился, я выскочил перед ним, наставил на него пушку и сказал: «Стив просил передать привет». А потом он меня ударил.

– Что он сделал?

– Бакс, это был слабый, девчачий удар. Нет, вообще не удар. Он просто дернулся от испуга. Но я-то этого не ожидал. Меня застали врасплох. Я споткнулся о какую-то клумбу в его гребаном саду. Он спрятался в доме, а мне пришлось делать ноги.

Значит, мой план напугать Джо’на, разыграв сцену попытки убийства, с треском провалился. Мне казалось, что это будет отличный спектакль в рамках восстановления вселенского равновесия: фффФрэнк, одетый, как ниндзя, выскакивает из кустов в загородной резиденции Джо’на. Да, именно в загородной резиденции. Несмотря на замашки беспризорника из трущоб, Джо’н происходит из очень небедной семьи.

фффФрэнк должен был пригрозить Джо’ну бутафорским пистолетом и сказать: «Стив просил передать привет», – чтобы Джо’н до конца своих дней ломал себе голову, который из трехсот тысяч Стивов в Великобритании не пожалел денег на киллера. Я очень гордился этой придумкой. Это был дьявольски умный замысел. Потом пистолет дал бы осечку, и безликий убийца растворился бы тенью в ночи, оставив Джо’на дрожать от страха.

Вот только Джо’н почему-то не задрожал, а вырубил вооруженного убийцу одним четким ударом. Тот самый Джо’н, который боялся пройти пешком по центру Ливерпуля средь бела дня, потому что «там всякое может случиться». Я думал, что невозможно презирать Джо’на еще сильнее, но оказалось, что очень даже возможно. Он неожиданно совершил смелый поступок, и мне стало труднее его презирать, и поэтому мое отвращение к нему только усугубилось.

Не знаю, откуда взялось мнение, что людьми можно манипулировать. У меня лично ни разу не получалось, хотя я старался. Очень старался. Люди делают что хотят, и хоть ты убейся. Я не могу добиться даже того, чтобы жена покупала мою любимую марку печенья.

– Ничего страшного. Спасибо, фффФрэнк, – говорю я. Всегда говори людям «спасибо». – Созвонимся, когда я вернусь.

* * *

Мы снимали документальную драму о мафии, в которой был эпизод со взорванной яхтой. Я никого не убивал. Это был несчастный случай. Когда работаешь со взрывчаткой, надо заполнить кучу бумаг и соблюсти все положенные бюрократические процедуры. Нельзя просто пойти в магазин, купить пару шашек динамита, поджечь фитили и взорвать, что тебе нужно. Существуют определенные правила, техника безопасности, подотчетность. Все не так просто.

Заключительную проверку проводил каскадер, как раз фффФрэнк. Он приехал из Дакки, и по-настоящему его звали Сиддхартха. Он долго не мог устроиться на работу и думал, что дело в его неанглийском зубодробительном имени. Проще всего было бы сократить до Сида, но он почему-то назвался Фрэнком.

Впрочем, это не особенно помогло. Работы по-прежнему было мало, и он рассудил, что теперь дело в том, что у него слишком обычное имя: распространенное и поэтому плохо запоминающееся. И он придумал себе имя фффФрэнк. Имя, которое легко произносится, но сразу же выделяется в титрах, врезается в память и, самое главное (как ему виделось), отражает его выдающиеся способности в области экстремального вождения. Но работы по-прежнему было мало.

Я познакомился с фффФрэнком в кружке картежников, куда меня ввел мой финансовый консультант, лживый, жуликоватый и беспринципный пакистанец с Брик-лейн. Мне довелось сыграть в покер всего однажды – жена категорически не одобряла это занятие, – и тогда я не выиграл. С другой стороны, я и не проиграл. Но почему-то считается, что человека губят азартные игры, а не тяжелый упорный труд.

фффФрэнк был на яхте, проводил заключительную проверку. Видимо, кто-то что-то напутал со временем, и яхта взорвалась раньше срока. Как мне и было обещано, взрыв получился весьма эффектным. Жалко, что камеры на берегу не работали. Даже если бы эти кадры потом не вошли в фильм, это был бы шикарный сюжет для новостей из мира культуры: каскадер погибает на съемках.

Когда снимают большой фильм, все, кто присутствует на площадке: актеры, электрики, костюмерши, поставщики продовольствия, всевозможные прихлебатели и зеваки, – всегда спешат объяснить режиссеру, что по их мнению, ему следует делать. Мне никто не сказал ни единого слова. Я был человеком, который убил каскадера.

Я был на удивление спокоен. Мы все знаем, что в жизни случается много плохого, и когда-нибудь что-то плохое случится и с нами тоже. Когда-нибудь все закончится. Кто-то умрет. Ты умрешь. Или пусть не умрешь, но перестанешь работать. Просто я думал, что со мной это случится чуть позже, чем в тридцать пять лет, но вот как оно обернулось.

Я взял лодку и поплыл к обломкам яхты. Это был полный абзац, даже в двойном размере. Я примерно представлял, как все будет. В худшем случае меня посадят на пару лет за непредумышленное убийство. Потом можно будет переквалифицироваться в массажиста или массовика-затейника. Устроиться на спокойное место без всякой ответственности. Наверное, разрешат иногда видеться с сыном.

И тут я увидел голову фффФрэнка, качавшуюся на волнах. Он улыбался и показывал мне большой палец. И тогда я понял. Все будет, как в покере. Я ничего не выиграю, но мне не дадут проиграться по-крупному. фффФрэнк временно потерял слух, его одежда почти вся сгорела, но он был спокоен, как слон. Он действительно думал, что это прикольно.

Был скандал, обвинения выдвигали обе стороны, и адвокаты неплохо подзаработали на встречных исках. Но фффФрэнк не стал подавать в суд. «Взрываться – это моя работа». Он считал, что я сделал ему одолжение. Его заметили, стали чаще приглашать на съемки. Теперь у него постоянно была работа. «Я твой должник».

Я решил пробежаться по форумам. Откуда у этих придурков столько свободного времени? Им что, больше нечем заняться?

Полный Кумкват пишет: Поистине ни один стул в славном граде Иерусалиме не защищен он могучего седалища небезызвестной нам туши. Невероятно. Ходят слухи, что достойный во всех отношениях бразилец (а уж достоинством он оснащен, кто б сомневался) будет снимать очередной пляжный сериал по заказу французских продюсеров, явно недальновидных. Было бы здорово, если бы справедливость восторжествовала хоть раз.

Если бы справедливость восторжествовала хоть раз? Мне это нравится. Все хотят торжества справедливости. Может быть, встреча с Грантом на лестнице – это как раз оно и было? Может быть, такой случай выпадает один раз в жизни?

Внутренняя Звезда пишет: Князь тьмы? Скорее Князь жировых отложений, человек необъятных размеров. Запирайте двери на все замки, прячьте стулья. Антихрист должен прийти, а не вкатиться, как шар. В Библии ясно написано, что Антихрист – не тот, кто колышется, как желе.

Вот так всегда и бывает, когда ты давно никого не убиваешь. Все наглеют, потеряв страх.

* * *

Мы идем в тайский ресторан, хотя поскольку мы в Иерусалиме, никаких тайцев там нет и в помине. В наше время нельзя полагаться на национальную идентичность. Лучшее кассуле из всех, что я пробовал, подавали в Майами, лучший борщ – в Танжере, лучший тирамису – в Копенгагене.

– Интересно выходит с этим Фрашо-керети, – говорит Семтекс. – Они же первыми изобрели посмертное воздаяние, да? Эти зороастрийцы?

Он в замечательном настроении. У него новая девушка, вот в чем дело. Изменить человека практически невозможно, но если кто-то и может его изменить, то только женщина. Или хотя бы слегка укротить.

– И, как все пионеры, остались ни с чем, а вся слава досталась другим. Хотя, может быть, они украли свое учение у кого-то другого, – говорю я. – Вороватые иранцы.

Сегодня был очень хороший день. Если даже оператор бурлит впечатлениями, значит, произошло что-то действительно впечатляющее. Лилиан начитала отличный текст, как зороастрийцы пришли к идее добра и зла, рая и ада и Фрашо-керети, конечной трансформации мира, когда праведники обретут все блага, а грешники будут вечно гореть в огне. Мы превращаемся в слаженную команду, в машину для производства программ. Мы не сразу наладили механизм, но теперь он запущен, и работа идет. Можно даже позволить себе парочку оптимистических мыслей. Просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

Участие в этой программе пригодится мне в плане карьерного роста. Циклон Энни вернулась в Лондон, у нее там еще одни съемки, и уже как бы пора отравлять жизнь другой съемочной группе, а то непорядок. Лилиан заявила, что проведет тихий вечер у себя в номере. Мы с Семтексом сидим в симпатичном, вроде бы неплохом тайском ресторане. Блюда на соседних столах пахнут просто волшебно.

Раздается едва слышный треск, и подо мной ломается стул. Это очень досадно, потому что я не качался на нем, не подпрыгивал на сиденье, и я не такой уж тяжелый на самом деле. То есть, конечно, тяжелый, но не настолько. Пока я пытаюсь встать на ноги, ко мне подлетает наш официант и говорит:

– Вы заплатите за порчу стула.

Я понимаю его беспокойство за предмет мебели, который был с виду вполне элегантным, хоть и непрочным. Наш официант – не совсем официант. Может, безработный актер, или студент, подрабатывающий на полставки, или приятель приятеля. Может, даже владелец заведения – кто угодно, но только не официант. Потому что он не понимает саму суть официантской работы. Будь мы в США, я мог бы подать на них в суд за ущерб, причиненный седалищу.

Я молчу, ничего не говорю. Я не собираюсь платить за стул, но не хочу уходить восвояси, потому что я жутко голодный и мы достаточно долго ждали, когда нас обслужат. Делаю мысленную пометку насчет чаевых. Поскольку вряд ли есть что-то важнее.

Это момент высшей власти. Момент, когда ты разишь супостатов карающей дланью и возвышаешь убогих и сирых. Когда ты стоишь, всемогущий, над миром, и в твоей власти – исправить любую вселенскую несправедливость. Ты правишь миром, пусть лишь долю секунды. Ты один вершишь судьбы, определяя размер чаевых. Десять процентов? Пятнадцать? Двадцать? Какова будет награда? Вот он, твой шанс воздать каждому по заслугам. Ты вершишь праведный суд, словно старец с седой бородой. Ты зришь в самый корень. Они были любезны? Внимательны? Предупредительны? Может быть, слишком навязчивы? Долго ли ты дожидался заказа, а если долго, то виноват ли в этом официант? Если тебя обслужили из рук вон плохо, если официант был угрюм, неприветлив и груб, сам ли он в том виноват? Или ты предъявляешь к нему (или к ней) слишком высокие требования?

Возможно, у него неприятности? Или он приболел? Или ему задержали зарплату? А может, твой официант – добрейшей души человек, но его доконали придирки придурочного начальства? Ты его слишком поощряешь или наказываешь недостаточно строго? Тебя подкупила его улыбка или ввело в заблуждение хмурое выражение лица? Может быть, он тебе приглянулся внешне? Или ты оставляешь крупные чаевые исключительно потому, что желаешь прослыть человеком щедрым? Покупаешь приязненное отношение и уважение к себе?

– Почему ты не вмешался? – спрашиваю я у Семтекса, который сидит непривычно тихо и сосредоточенно изучает скатерть.

– Джули. Она говорит, что мне надо учиться держать себя в руках. И не вступать в перепалки. – Он вертит в руках вилку. Необузданный бешеный Семтекс, буйный псих и дикарь, всегда заводившийся с полоборота, теперь укрощен, окультурен и прижат к ногтю.

Официант приносит заказ. С грохотом ставит тарелки на стол. Передо мной – красный карри со свининой, перед Семтексом – зеленый карри с курицей.

– Я заказывал желтый карри с тофу, – вежливо говорит ему Семтекс.

Да, именно желтый с тофу. Я своими ушами слышал. Тем более весь мир уже в курсе, что Семтекс никогда не закажет курицу.

– Нет. Не. Заказывал, – шипит официант.

Это уже за гранью. Я понимаю, что официантам ежедневно приходится иметь дело с забывчивыми недоумками. Но даже если клиент не прав, тебе платят за то, чтобы клиенты всегда были правы. Унеси курицу. Ты всегда можешь ее разогреть для другого клиента. Если ты разозлился всерьез, плюнь в желтый карри. Это будет справедливо.

– Он заказывал желтый карри, – вступаю я в беседу в своей лучшей манере «ребята, давайте жить дружно».

– Жри карри! – вопит официант дурным голосом. – Жри карри, невежда!

Это явно не просто грубость и не плохой день на работе. Это ненависть в чистом виде. С таким я сталкиваюсь впервые. Можно подумать, что мы зверски замучили и убили кого-то из его близких родственников. Я оглядываюсь, нет ли где скрытой камеры. Может быть, это какой-то розыгрыш? Проделки Лилиан? С нее бы сталось подкупить официанта, чтобы испортить нам вечер, – хотя какой смысл затевать представление, если не можешь на нем присутствовать?

Официант продолжает орать на Семтекса, чтобы тот ел карри с курицей. Семтекс встретил Семтекса из официантского мира. Я вспоминаю всех официантов и работников сферы услуг, которые вежливо осведомлялись у Семтекса: «Чем я могу вам помочь?» – и получали по роже в качестве благодарности за стремление услужить. И вот теперь этот бешеный официант орет на Семтекса благим матом, в гневе брызжа слюной.

Семтекс сидит, опустив очи долу. Мнет салфетку в руках.

– Пожалуйста, принесите мне тофу.

Это ужасно: наблюдать за унижением некогда гордого психа, безропотно терпящего оскорбления. Как будто великолепного дикого зверя, снежного барса или пуму, посадили в тесную грязную клетку в каком-нибудь занюханном зоопарке. Это неправильно. Так не должно быть.

Хватаю свою салфетку и наматываю на кулак. Потом встаю, и официант ложится.

* * *

Когда мы наконец добираемся до отеля, портье вручает мне письмо. Настоящее письмо, в конверте. Написанное от руки. Я уже лет пятнадцать не держал в руках таких писем.

Mon Cher Бакстер,

Прости, что приходится так с тобой обойтись.

Но я больше не выдержу эту мелочную мизерабельную возню. Я не хочу в этом участвовать. Все-таки надо себя уважать. Я ухожу из проекта. Да, надо было отказаться с самого начала, но… как ты знаешь, мы все совершаем ошибки. Не надейся, что я вернусь, и не трать время на уговоры.

Я понимаю, что ставлю тебя в очень трудное положение, но я объясню всем участникам этой программы, что мое решение уйти никак не зависело от тебя. Мы прошли вместе долгий путь. Каким стройным и симпатичным ты был в самом начале! Ты хороший профессионал, по меркам нашего дурдома, и не самый большой профан среди прочих. Не огорчайся. Я снимаю с тебя всю ответственность. Ты старался, как мог.

Adieu,

Лилиан

Мне нравится думать, что я способен предвидеть любой прокол, но такого я не ожидал. Это трындец. Трындец в десятой степени. Очень паршиво, практически смерти подобно. Последний гвоздь в крышку моего гроба. Сначала пожар, потом Бангкок, потом статуи, а теперь еще и это. Посмотрев в словаре слово «мизерабельный», погружаюсь в унылые думы. Отчасти (процентов на тридцать от общих переживаний) восхищаюсь ее решением уйти. Мы, работники телевидения, в основном гоним полную лажу, но, как говорил Херби: «Да, за редким исключением мы гоним полную лажу, но это лажа с красивой картинкой». Молодец, Лилиан. Надо быть принципиальной. Надо себя уважать. Но ты не могла подождать еще хотя бы неделю?

Можно себе представить, что будет дальше. Слухи и домыслы. Бакс, маньяк и массовый убийца, нашел себе новое развлечение: выгнал с проекта одну из лучших телеведущих нашего времени. После того, как избил смертным боем парочку официантов и растратил бюджет на судебные издержки.

Энни и Джек разорутся, что они вообще не при делах, поскольку они в тот момент не присутствовали на съемках. Все свалят на меня. Они заявят, что будь они рядом, то уж точно исправили бы ситуацию своей начальственной магией вуду. Да, мы все попытаемся уговорить Лилиан вернуться, но я точно знаю, что она не вернется. Я всегда интуитивно не доверял людям, пьющим жасминовый чай. Сейчас мы на той стадии, когда уже поздно искать замену, потому что отснято почти полпрограммы, но отснято еще недостаточно, чтобы обойтись вообще без ведущей. Она выбрала идеальное время, чтобы уйти и загубить весь проект. Концу света пришел конец.

Включаю ноутбук, чтобы проверить почту. Там меня дожидается письмо от Джо’на. Он интересуется, как идут съемки. Есть и второе письмо от Джо’на. Оно адресовано Джеку. Джо’н перепутал получателей, и письмо улетело ко мне.

Джекко,

Жду нидаждусь, когда мы увидимся в Сен Тропе. Привезу с собой всякого. Яхта будет в порту? Скажи Рону, пусть захватит побольше шампусика. Я ему написал, но ты знаишь, какой он забывчивый. Напомни ему, ага?

Насчет Израиля даже ни парься. Толстомясый прекрасно управица сам. Он чуток странный, с его одиржимостью Херби и упорным желанием брать на съемки Симтекса, но элиментарные вещи ему по силам. Я только волнуюсь, как бы он ни обидил Лил, но он сейчас в полной жопе и будит паинькой.

Низабудь про шампусик.

До встречи.

Д’н

В такие дни начинаешь жалеть, что человечество изобрело письменность. Заметит ли Джо’н, что отправил письмо не тому адресату? А если заметит, станет ли переживать?

Я почти четверть часа борюсь с выключателями, пытаясь погасить весь свет в номере, чтобы можно было спокойно заснуть. Наконец попадаю на нужную комбинацию, совершенно случайно. Дозволителю нравится потешаться над нами.

Зак

Май

Я снова в Лондоне, временно безработный. От нечего делать решаю навестить своего финансового консультанта, лживого, жуликоватого и беспринципного пакистанца, чей офис располагается на Брик-лейн. Следовало заранее догадаться, что это будет напрасная трата времени. Когда твой лживый и беспринципный финансовый консультант ничего толком не говорит и лишь пожимает плечами, сразу ясно, что дело плохо. Он пожимает плечами, и я иду восвояси. Я совсем не голоден, но все равно захожу к Зак за кебабом.

– Давно тебя не было. Очень давно, – говорит Зак. – Я думала, ты уже умер. Но твоя шаурма тебя ждет. Как раз как ты любишь.

Когда тебя знают в лицо – это в Лондоне редкое удовольствие. Я прожил здесь почти пятьдесят лет и могу перечислить не больше пяти заведений, где меня поприветствуют, обратившись по имени, да и то не факт. Поистине, если твоя душа жаждет сердечных приветствий, ты обретешь их не ближе чем за сотню миль от Чаринг-Кросс.

Впервые я оказался у Зак несколько лет назад. До этого мы с ней не были знакомы, и я никогда не бывал в ее кебабной. Едва я вошел, Зак сказала: «А вот и Князь тьмы. Твой шиш-кебаб уже готов. Как раз как ты любишь, брат. С дополнительной порцией соуса чили». Может, Зак – кулинарная ясновидящая. Может, это какой-то невероятно реалистичный перформанс в рамках масштабного арт-проекта по сбору десяти тысяч бесед с клиентами в ресторанах Восточного Лондона, каковые беседы потом напечатают ограниченным тиражом в подарочном оформлении с платиновым переплетом.

Я никогда не расспрашивал Зак, как она это делает, – просто чтобы не портить себе удовольствие. Можно строить любые догадки. Кстати, я бы не удивился, если бы оказалось, что Обаятельный Психопат или Тайный Диктатор (я знаю, кто эти двое) сидели внутри и, увидев меня, поспешили сбежать через заднюю дверь, вполне обоснованно опасаясь за сохранность своих физиономий.

Может быть, у нее очень острое зрение, как у летчиков-асов, и она видит меня за полмили от двери? Иногда меня подмывает сказать: «Я не хочу дополнительный соус чили» или «Нет, я хотел шаурму, а не шиш-кебаб», – но это опять же испортит все удовольствие. К тому же мне нравится, что не надо сидеть и ждать заказ. Только вошел, и еда на столе.

Зак любит рассказывать своим клиентам:

– Я изгнанница «Мили карри». Я предала карри. Я бунтарка, брат. Крамольница и смутьянка. Отступилась от карри. Переметнулась к кебабу. Я отступница куркумы. Перебежчица саага, вот кто я такая.

Семья Зак осталась в Манчестере, большая династия рестораторов карри из Пакистана. Первое время они притворялись индусами, но потом сообразили, что выгоднее использовать свою самобытную национальную идентичность и готовить шпинат по-другому, не как у всех. Сама Зак дезертировала с «Мили карри» в Рашеме и открыла кебабную в Лондоне. Об этом я тоже ее не расспрашивал.

– В детстве нам нравятся сложные соусы с кучей специй, потому что там много всего наворочено, – объяснила мне Зак. – Но с годами тебе открывается прелесть простого, бесхитростного кебаба. Куриный тика масала – это всего лишь иллюзия. Обман. Ловушка. Как Брюс Ли говорил о кунг-фу: чем проще, тем лучше.

В свое время кебабные спасли мне жизнь. В юности у меня были такие периоды, когда эти скромные заведения не давали умереть с голоду. Давным-давно, в незапамятные времена, в спящем городе, рано утром, после очередной бурной ночи. Я мог снимать целый день, потом загудеть на всю ночь, а с утра снова бежать на работу.

Кебабная Зак отличается от тех едален, где курдский повар, пока режет лук тебе в питу, непременно расскажет, как он занимался анальным сексом со шведской парой. Во-первых, здесь очень приличная клиентура. Сюда ходят и королевские астрономы, и кибернетики, и суфийские учителя. В кебабной царит уникальная философская атмосфера, потому что сама Зак – настоящий мыслитель.

– Я же мечтательная девчонка из Уилмслоу, мне хотелось такую работу, где руки все делают сами и не надо ни о чем думать. Чтобы можно было все время думать о чем-то своем. Путешествовать мыслью во времени и пространстве. Нанизывать мясо на шпажки, класть их на угли, снимать с углей – именно то, что мне нужно. Когда я готовлю еду, меня здесь нет. Я вся в своих мыслях. Это тафаккур, друг мой.

Так что у Зак не обсуждают результаты футбольных матчей. Зак занимают вопросы вселенских масштабов. Бытие и сознание. Ее фирменное блюдо, «Заккум-Зак», представляет собой шиш-кебаб с люто жгучим перцем за пределами шкалы Сковилла. Заккум – дерево, растущее в адском пламени, и этим все сказано. Уговор такой: если съедаешь весь «Заккум-Зак» целиком, ты за него не платишь и еще получаешь большой стакан ласси за счет заведения. Пока что это удалось лишь одному человеку, и Зак утверждает, что два начинающих джихадиста завязали с тернистым путем терроризма, устыдившись своих слез и воплей (кто-то из их сообщников снял на видео, как они корчились на полу, и выложил ролик в сеть для глобального увеселения общественности).

* * *

– Давно тебя не было. Очень давно, – говорит Зак. – Я думала, ты уже умер. Но твоя шаурма тебя ждет. Как раз как ты любишь.

– Разве ты не должна была знать, мертвый я или живой?

– Никому не дано знать всего. Нам не позволено совершенство. Говорят, у тебя были крупные неприятности.

– О каких именно неприятностях мы сейчас говорим? За всем сразу не уследишь.

Я вернулся из Иерусалима буквально пару недель назад, но Зак уже в курсе.

– Я слышала, ты затеял какой-то грандиозный проект, а в итоге остался вообще без гроша, – говорит она.

А-а, вот о чем речь. Жиль де Ре.

Есть люди, которые запросто изольют душу парикмахеру или случайному бармену. Лично я никогда не гружу незнакомцев своими проблемами, прежде всего потому, что проблемы от этого не решатся. Но что-то в голосе Зак располагает к откровенности. Искреннее сочувствие. Или, возможно, Зак владеет гипнозом. Ее голос всегда успокаивает и слегка убаюкивает.

На телевидении есть одно золотое правило: не вкладывай в съемки собственные деньги. Вкладывай только чужие деньги, всегда. Я ненавижу историю, но мне очень хотелось сделать большую документалку о Жиле де Ре. Я вложил в этот проект все свои деньги, потому что устал бороться с непробиваемым повсеместным идиотизмом. Мне надоело зависеть от чужой тупости. Я заложил дом.

– Я заложил дом, я вложил в этот фильм все свои сбережения. Терпел капризы вечно всем недовольных актеров и занудство надутых историков, расписал все эпизоды, сидел с монтажерами в аппаратной, лично все проверял. Это было волшебно. А потом все сгорело дотла.

– Страховка?

Первым делом все спрашивают о страховке. Конечно, страховка была. Я же не идиот. И, конечно, по этой страховке мне не выплатили ни гроша. Разумеется, никто и не ждет, что страховая компания исполнит свои обязательства в полной мере и выплатит все до последнего пенса, но пусть она выплатит хоть что-нибудь. Самую малость. Просто чтобы отделаться. Нет. Хрена лысого, как говорили у нас во дворе.

Я знаю людей, предъявлявших страховщикам совершенно абсурдные требования. Джек-Список однажды ужрался в хлам и отправился бродить по городу. Утомился, сел передохнуть на ступеньках у подъезда какого-то здания на Риджент-стрит. Просыпается: уже утро. Бумажника нет. Портфеля с новеньким навороченным ноутбуком нет. Дорогих туфель ручной работы нет как нет. Золотых карманных часов тоже нет.

Напрочь убитый, он обратился в страховую компанию, у подъезда которой его обчистили ночью. Ему дали денег. Ему дали новый ноутбук. Новые туфли. Новые золотые карманные часы. По каким-то причинам, вероятно, прописанным в договоре микроскопическим шрифтом, страховые компании выплачивают страховку только законченным идиотам или мошенникам.

– Мне не выплатили страховку. Не стоило вкладывать в фильм свои деньги.

– Нет, ты все правильно сделал, – говорит Зак. – Слабый духом не будет даже пытаться, а ты попытался. Победа дается тому, кто дерзает, друг мой.

Судя по моему опыту, того, кто дерзает, ждет бесславный конец. Однажды я видел таких дерзновенных, в Афганистане. Две дюжины храбрецов, очень холодных и очень мертвых. Я снимал братскую могилу. Кем были погибшие? Кто их убил? Этого мы никогда не узнаем. Но те мертвецы были безоговорочно, необратимо мертвы. Ничто не сравнится со свежей братской могилой в разгаре жаркого лета.

Семтекс наотрез отказался.

– Хоть убей, не могу.

Я не стал его уговаривать. Такие вещи не входят в стандартный контракт. Запах. Да, смрад, буквально сбивающий с ног. Мы стояли в нескольких сотнях шагов от ямы, и всех тошнило от вони гниющих трупов. К тому же существует негласное правило: не заставляй оператора делать то, что не готов сделать сам.

Я схватил камеру. Я не смотрел в объектив. Мне не хотелось на это смотреть. Руки все делали сами. Я просто зажмурился и направил камеру в нужную сторону, хотя отснятый материал получился на удивление четким и мастерски скомпонованным. То есть так мне сказали. Я не смотрел свою запись, и по вполне очевидным причинам ее не выпустили в эфир. Это уж точно не легкий фильмец для субботнего свидания. И еще мне сказали, что до меня эту могилу пытались снять три оператора. Двое хлопнулись в обморок, одного сразу вырвало. А потом я геройски взял камеру и все сделал, как надо. Я единственный, кто сумел. Сколько в мире моих разных «я». И у каждого из моих «я» свои собственные приключения.

Я не чувствовал запаха, потому что сильно простудился. Нос был заложен настолько, что я не мог им дышать, не говоря уж о том, чтобы хоть что-нибудь обонять, но я никому ничего не сказал. Когда я вернулся к съемочной группе, неподалеку от нее стояли какие-то хмурые местные. Которые вполне обоснованно ненавидели журналистов и телевидение.

– Крепкий мужик, – сказал кто-то из них.

Возможно, это была наивысшая похвала из всех, что я слышал в свой адрес, и она была полностью незаслуженной.

– И я потерял дом, – говорю я.

– О чем был твой фильм? – спрашивает Зак.

– О французском дворянине по имени Жиль де Ре, который развлекался, убивая маленьких мальчиков и вызывая демонов, как считали его современники. Но не все. Кто-то, наоборот, утверждал, что он был великим героем, одним из умнейших и храбрейших людей своего времени, периода Столетней войны, но его обчистил до нитки какой-то хитрый итальянский мошенник.

– И ты удивляешься, что все сгорело? Где ты сейчас живешь? – спрашивает Зак.

– У друга пустует квартира, и он пустил нас пожить.

– Хороший друг.

Не совсем. Флориан был (может быть, и до сих пор остается) финансовым консультантом. Это непостижимо, потому что даже мне очевидно, что он ничего не понимает в финансах. Но в мире, где Джо’н занимает высокую руководящую должность на телевидении, где Джек-Список считается журналистом, где я сам был музейным куратором по текстильным изделиям, вряд ли кого-нибудь удивит, что финансовым консультантом становится человек, чьи познания о финансах почерпнуты из таблоидов.

Многие люди, обращавшиеся за советами к Флориану, во время кризиса потеряли немалые деньги. Сам Флориан утверждает, что виноват кризис, а не его собственная вопиющая некомпетентность. Но инвесторы, потерявшие деньги, всегда недовольны. Инвесторы, потерявшие большие деньги, недовольны вдвойне. Флориану еще повезло, что ему не попались клиенты из бывших коммунистических стран, где деньги являются государственной религией. Его клиентами были степенные, добропорядочные обыватели, любящие легкий джаз и домашний уют. Они не стали бы рисковать своим комфортом ради того, чтобы грохнуть безмозглого Флориана. Но нанять бравых ребят для воспитательного избиения вовсе не обременительно для кошелька и для совести, и даже если потом все раскроется, за такое у нас не сажают.

Когда я работал на стройке вместе с ирландцами из последней волны работяг, там всегда ошивались какие-то темные личности, ищущие добровольцев. «Ну что, ребята, кто-нибудь хочет подзаработать?» А поскольку субботние вечера все равно завершались массовым мордобоем, какой-нибудь ирландец охотно брался за подработку. Во времена моей юности на лондонских стройках вкалывали ирландцы, а алкаши из Глазго побирались на улицах. Теперь вкалывают поляки, а побираются выходцы из Румынии. Прогресс.

Однажды вечером после того, как Флориана изрядно избили и велели ему лежать тихо, чтобы фотографии, которые отправят заказчику в качестве подтверждения, вышли качественными и четкими, Флориан осознал, что есть еще как минимум полдюжины других недовольных инвесторов, могущих прибегнуть к такой же методе. Он сбежал на Оркнейские острова, а поскольку цены на недвижимость сейчас упали, он не стал продавать свою лондонскую квартиру (Флориан скорее отрубит себе все пальцы, чем потеряет хотя бы один фунт стерлингов) и предложил нам пожить у него в Воксхолле почти задаром.

– Не горюй, – говорит Зак. Меня жутко бесит, когда все плохо, а тебе говорят «не горюй». – Скоро все снова изменится к лучшему. Жизнь, она как доска-качалка. То вверх, то вниз.

Мне нравится это сравнение с доской-качалкой. Оно предполагает возможность движения вверх, но не исключен и вариант, что качалка застынет в одном положении. Одна половина вверху, а другая внизу. Навсегда. Мне скорее представляется длинный скользкий канат, по которому мне никогда не залезть. Когда ты молод и рьян, надежда – твоя аккумуляторная батарея. Небольшая поправка: все твое тело – сплошная аккумуляторная батарея, которой хватит заряда на миллион лет, и в ранний утренний час ты носишься, как заведенный, по улицам города в поисках репродуктивной активности, чтобы не взорваться от избытка энергии. Надежда лишь придает дополнительное ускорение. Однако с возрастом все меняется. Эти ужасные приступы глупой надежды. От них только беды и неудобства. Оставайся на месте, не совершай лишних телодвижений – так удобнее и проще.

– Да, жизнь – сплошные качели.

Я соглашаюсь с Зак, потому что мне хочется поскорее получить шаурму. И еще потому что полностью с ней согласен.

Вероятно, мой самый «качельный» опыт случился в той злополучной кебабной в Кэтфорде. Драка в кебабной есть важный обряд посвящения, которое должен пройти каждый мальчишка, выросший в Южном Лондоне. Все начиналось волшебно. Мы с приятелем отожгли в ночном клубе, самом модном в том злачном квартале (на самом деле, ни разу не модном, но, как говорится, бери, что дают). Мой приятель по прозвищу Вики был здоровенным детиной совершенно бандитского вида. Свое прозвище он получил потому, что и вправду был мощным, как викинг – как три викинга сразу, – рядом с ним я вообще ничего не боялся.

Я познакомился с самой красивой девчонкой в клубе. Она согласилась со мной танцевать и дала телефон. Мы как раз приступили к кебабам, и тут в заведение ввалилась компания. Шестеро парней, пьяных в хлам. Один из них – в совершенно дурацкой вышитой рубашке (прощальный привет уходящей эпохи диско). Это был хрестоматийный классический случай «Ты чё уставился?» Классика на то и классика, чтобы никогда не терять актуальности. Но если честно, я бы поостерегся наезжать на Вики даже в компании пятерых боевитых друзей. Но алкоголь. Пьяная юность. Кебабная. Ты чё уставился? В общем, понятно, что было дальше.

Вики всегда носил с собой пару велосипедных перчаток. Удобная штука: суставы защищены, а пальцы свободны для артистичного членовредительства. Он надел перчатки и приступил к делу. Это был единственный раз, когда мне удалось уложить оппонента одним ударом. Занятия боксом все-таки не прошли даром. Парень лег, словно ему заплатили. Я даже жалел, что у нас так мало зрителей, способных оценить красоту момента. Вики вышвырнул Вышитую рубашку в окно. А потом тамошние повара малость пришли в себя и набросились на нас со швабрами.

Мы умчались в ночь, задыхаясь от смеха. Мы разгромили кебабную, уложили вдвоем шестерых, и на прощание Вики успел прихватить большую банку маринованных перцев чили. Кажется, лучше уже не бывает. Невероятно красивая девчонка дала мне свой номер. Я знал, что у нас ничего не получится, потому что она была слишком красивая. Но она дала мне телефон.

– Ты видел его рожу? – спросил Вики, хрустя перцем чили. – Поэзия, ептыть.

Это был первый и последний раз, когда я услышал от Вики слово «поэзия». Возможно, те мгновения на темной улице в Южном Лондоне были лучшими в моей жизни. Херби только что предложил мне работу. Мне восемнадцать, я еду в Грецию. Я смеялся взахлеб, смеялся, как властелин мира. Но, как известно, хорошо смеется тот, кто смеется последним.

– А где твой пиджак? – спросил Вики.

В пиджаке были все мои деньги. Кредитная карта. Ключи. Водительские права. Почему-то еще и паспорт. Телефон той красотки.

– Не надо туда возвращаться, – сказал Вики. – Тебе либо проломят башку, либо вообще арестуют.

Я все же вернулся за пиджаком. Меня избили и арестовали. Когда я рассказывал эту историю дяде Джо, тот смеялся, как сумасшедший. В последний раз он так смеялся, когда на Нагасаки сбросили атомную бомбу.

* * *

– А разве Джо’н не разжился деньгами и не собирается их потратить на грандиозный документальный проект? – спрашивает Зак. – Все только об этом и говорят.

– Да.

Джо’н не ответил на мои два письма со сценарными заявками. Это были не лучшие мои идеи, но ничего интереснее я не придумал, и даже если бы у меня появилась совершенно убойная идея, я бы не стал отсылать ее сразу, потому что я знаю: несколько первых моих заявок Джо’н зарубит не глядя. Просто из вредности. Утешает одно. Я точно знаю, что он не ответил не только мне, но и Циклону Энни, Эдисону, Мямле Милли, Джеку-Списку и всем остальным. Это же надо напрячься и прочесть хотя бы первый абзац.

– Научись быть счастливым, – говорит Зак. Видимо, я сегодня особенно мрачен. – Не будь унылым жвачным животным, используй свой тафаккур. Я потеряла гораздо больше, чем дом, и скажу тебе так: пережить можно все. И ты тоже воспрянешь, большой хмурый плакса.

Я помню, что у нее было какое-то большое горе. Мертвый ребенок. Все-таки женщины крепче мужчин, как бы мы, мужики, не выделывались.

– Уже можно взять шаурму?

Шаурма соблазнительно лежит на прилавке рядом с Зак. Ароматы кебабной разожгли мой аппетит.

– Научись быть счастливым, – повторяет Зак. – Вспомни, что приключилось с бедным мистером Грэмом. Его убили, ты знаешь? Научись наслаждаться жизнью и тафаккуром. Это бесценный дар.

Да, я слышал, что Грея Грэма убили. Честно скажу, меня это взбесило. Потому что его зарезали. Из всех насильственных смертей ему выпала самая великолепная. Если кто-то взял на себя труд собственноручно тебя зарезать, это кое-что значит.

Пацан играет с отцовским ружьем за полмили от того места, где ты находишься, – и ты труп. Шальные пули подстерегают повсюду. Даже солдаты обычно не видят, куда стреляют. Кирпич может свалиться на голову в любой момент. Каждый может погибнуть в автомобильной аварии или попасть под машину, потому что водитель не вовремя потянулся переключить музыку.

Но если кого-то зарезали, это уже очень личное. Такая смерть никогда не бывает случайной. Если кто-то собрался тебя зарезать (а убить взрослого дееспособного человека ножом, нужно еще постараться: одним ударом тут не обойдешься), значит, ты не на шутку его разозлил. Грэм был скучным донельзя. За всю жизнь не сказал и не сделал ничего интересного или смешного. Он снимал нудные документальные программы о проблемах здравоохранения, потому что такой мутотенью больше никто не хотел заниматься. Он не заслужил эту смерть, поскольку не совершил ничего, чтобы удостоиться такого конца.

Если уж умирать, то только так и никак иначе. Круче смерти от ножевых ран, нанесенных взбешенным врагом, может быть только гибель при взрыве авиабомбы с лазерным наведением, сброшенной на тебя лично – мощной бомбы, которая сровняет с землей три-четыре квартала, чтобы достать тебя наверняка. Это значит, тебя принимают всерьез.

Правда, когда я узнал, что Грэма прикончил сосед, возмущенный разросшейся живой изгородью на Грэмовом участке, мне сразу же полегчало. Бытовое убийство на почве территориально-садовых споров? Впрочем, невелико утешение. Все равно Грэма зарезали, и он ушел незаслуженно стильно. Красиво. Шикарно.

Тянусь за шаурмой.

– Нет, – говорит Зак.

– Что?

– Нет, ты еще не готов. Ты недостоин этой шаурмы. Тебе нужно многое в себе изменить. Нужно стать по-настоящему счастливым, Бакс. Когда человек счастлив, он побеждает систему. Пообещай мне, что станешь счастливым.

– Нет. – Так дешево я не продамся.

– Значит, ты не получишь эту шаурму. Моя шаурма – для счастливых людей. Стань счастливым, Бакс.

– Хочешь, чтобы я шел по жизни пружинистым шагом и с песней?

– Почему нет? Все изменится, хочешь ты этого или нет.

– Тот, кто всегда улыбается, не особенно наблюдателен.

– Что такое история?

Временами мне хочется, чтобы Зак обращалась к клиентам только с вопросами о дополнительной порции соуса чили.

– Я не знаю.

– Бакс, скажи мне, что такое история?

– Безнадежная битва человека за шаурму?

– Ты не стараешься. Никакой шаурмы, пока ты не скажешь, что такое история.

– Я не знаю. По большей части война. Мировая война. Гражданская. Священная. Нечестивая. Вторжения. Убийства. Странные законы о зерновых культурах. Сплошное насилие.

– Неплохо. Но чего здесь не хватает?

– Моей шаурмы?

– Бакс, ты жалок и слеп. Ты видишь лишь половину целостной картины. Ту половину, которую видят все. Худшую, тягостную половину. Но чего здесь не хватает?

– Ну так скажи мне и дай поесть.

– Не хватает скромных уборщиков, разгребающих мусор после великих сражений. Безымянных рабочих, которые заново отстраивают разрушенное. Раз за разом все рушится, но за каждой безжалостной волной зла идет непреклонная волна добра. Строят. Ломают. Строят. Ломают. Строят. Это очень утомительно и тяжело: то туда, то сюда, – вот почему нам приходится умирать. Уборка всегда остается почти незамеченной, потому что Бакстеры героизируют тьму.

При чем здесь я? Я, снимавший программы о надувных аттракционах и невинных забавах с чайными ложками. Я всегда был уверен, что даже в моих документальных сюжетах, снятых в зонах военных действий, где сплошная жестокость и кровавые зверства, явно прослеживался посыл, что война – предприятие во всех отношениях неприятное.

– Ты не права. Я сейчас слишком голоден, чтобы героизировать убийства. К тому же зрителям хочется крови. Они любят насилие. И животных. Если бы я снял сериал о разумных акулах-нацистах, которые самозабвенно играют в футбол и путешествуют во времени, творя изуверские бесчинства из века в век, я стал бы самым богатым из всех режиссеров не только в стране, но и в мире.

– Значит, ты просто выполняешь приказы, да?

– Как ни странно, но среднестатистическая британская домохозяйка, которая впадает в истерику, если ее малыш Джонни расцарапает себе коленку, любит расслабиться по вечерам за просмотром какой-нибудь передачи о злодейских отравлениях, серийных убийствах и мощных взрывах. Я не сказал бы, что это нормально, но не я правлю миром. Пожалуйста, можно мне шаурму?

– Нет.

– Нет?

– Сколько стульев ты сегодня сломал, Бакс?

– Кто тебе рассказал?

– Мне никто ничего не рассказывал, Бакс. Это тафаккур. Наблюдательность и проницательность. Набиль, – она обращается к старику за столом, – он заслужил шаурму?

Старик качает головой.

– Я дам тебе добрый совет. Моя шаурма – для счастливых и стройных людей. Тебе надо больше ходить пешком, Бакс, надо сбрасывать вес. А теперь извини, но мне надо заняться другими клиентами. Тебе нужно больше раздумывать и размышлять, тебе нужен тафаккур.

Возможно, она права. Тафаккур – это понтовое арабское слово для обозначения созерцательных размышлений. Но нельзя постоянно раздумывать обо всех своих действиях и словах. Потому что всего не предвидишь и не учтешь. Потому что, как очень верно заметила Зак, никто из нас не всеведущ. Нам приходится палить наугад, в темноту, зная, что мы рискуем кого-то ранить. Но мы все равно совершаем поступки и произносим слова, даже не представляя себе, как они отзовутся.

Именно мелочи, на первый взгляд незначительные и неважные, часто оказываются наиболее важными. Что-то всегда не учтешь, не додумаешь, не досмотришь. Возможно, мое величайшее преступление заключается в том, что я привел Эдисона на телик. Но это было осознанное решение, пусть и плохое. Мое решение, мой выбор. Небольшая поправка: все-таки не преступление, а ошибка. Для преступления нужен преступный умысел. Но иногда мы совершаем ужасные вещи, даже не подозревая об этом, или весь ужас содеянного открывается нам уже задним числом.

Давным-давно был такой случай: я вышел из телецентра, и ко мне подлетел какой-то запыхавшийся недоумок.

– Я опаздываю на собеседование. Не подскажете, где это? – Он показал мне почтовый конверт с адресом.

Как у всякого коренного лондонца, мой тафаккур действует следующим образом: во-первых, у нас есть карты. Они появились еще во второй половине XVI века. Хорошие, подробные карты. Во-вторых, будучи коренным лондонцем, я питаю презрение к идиотам, которые не понимают, что если у них назначена важная встреча, то надо было прийти пораньше – намного раньше, – потому что весь город может обрушиться в любой момент.

В-третьих, поскольку я коренной лондонец, меня не волнуют твои проблемы, а если ты думаешь, что они должны как-то меня волновать, ты достоин презрения вдвойне. И наконец, будучи коренным лондонцем, я презираю тебя просто по той причине, что ты, несомненно, задрот и придурок.

Спустя пару недель я снова встретил того недоумка, уже в телецентре. Это был Джо’н.

– О, я вас узнал. Я показал вам дорогу, – сказал я.

– Что-что?

– Я показал вам дорогу. Сюда, в телецентр.

– Нет, вы, наверное, с кем-то меня перепутали.

Разумеется, Джо’н мог добраться сюда без подсказки, или ему помог кто-то другой. Но, может, и нет. Может, и нет. Я никому об этом не рассказывал.

– Ты нашел сейф Херби? – спрашивает Зак, когда я двигаюсь к выходу.

– А ты разве не знаешь?

– Я знаю, что ты обязательно его найдешь. – Она улыбается. Это так мило и трогательно: подбодрить человека, если уж ты не даешь ему шаурму. Моральная поддержка – великий и щедрый подарок и не стоит дарителю ни гроша. Херби подбадривал меня всегда. Когда я начал думать, что так и останусь помощником оператора до конца своих дней, он уверил меня, что когда-нибудь я буду снимать свои собственные программы. Эта фраза – возможно, сказанная в утешенье и не значащая ничего, – помогла мне продержаться, когда я хотел бросить все и искать себе новое поприще, хотя, наверное, Херби имел в виду вовсе не надувные аттракционы. Но его слова придали мне сил.

– Теперь уже вряд ли, – говорю я. – Разве что ты его прячешь у себя в кухне?

С чего бы вдруг я нашел сейф Херби после стольких лет?

– Ты его найдешь, – говорит Зак. Она умеет быть убедительной. Иногда, раз в два-три года, кто-то что-нибудь скажет, и ты понимаешь, что это правда. Сердце на миг замирает, в голове словно включается барабанная дробь, обозначая, что это не просто пустые слова. Как музыка в фильмах создает настроение и подсказывает, что будет дальше. – Награда приятнее вдвойне после тяжких трудов.

Это неправда. Все и так-то непросто, даже без тяжких трудов. «Жизнь – невероятно тяжелая штука. К счастью для нас», – любил шутить Херби.

Я раздумываю, не зайти ли в соседнюю кебабную, взять шаурму и с удовольствием съесть ее перед витриной Зак.

Разумеется, любая покупка – рискованное предприятие. Делать покупки намного опаснее, чем вы думаете. Непредвиденные ситуации поджидают повсюду, и даже простое хождение по магазинам чревато бедой.

В последний раз я работал с Херби на съемках в Японии. Япония – удивительная страна, одна из моих любимых, но очень уж дорогая: не разорительно только дышать, а все остальное стоит каких-то безумных денег. Когда мы летели домой из Нариты, Херби углядел в дьюти-фри бутылку виски «Ямадзаки» восемнадцатилетней выдержки. Наверное, это была какая-то ошибка или рекламная акция в рамках аттракциона невиданной щедрости, потому что цена хоть и кусалась, но не была запредельной. Каким-то мистическим образом у нас осталось немного бюджетных денег, и, скажем прямо, японский продукт с Ямой в названии может быть чем угодно (если вспомнить, что Яма – буддистский бог мертвых).

– Бюджет надо растрачивать весь, до последнего пенса, – сказал Херби. – Иначе ты дискредитируешь нашу профессию и навлечешь на себя гнев и ярость потомков вплоть до третьего поколения.

Я думал, он покупает эту бутылку себе в коллекцию, но он презентовал ее Джо’ну. Херби никогда не заискивал перед вышестоящими, но ему искренне нравилось делать людям приятное, он ладил со всеми и чтил освещенные веками традиции человеческого общежития, к каковым, безусловно, относится и заграничный гостинец для шефа.

Пару месяцев назад я увидел эту бутылку в коробке со сломанной кофемашиной в кабинете у Джо’новой секретарши. Бутылка была не открыта.

– Ты не любишь виски? – спросил я у Джо’на.

– Люблю, но не это японское пойло. Мне его привез Херби. Небось взял по дешевке. Вот почему я прекратил с ним работать. Ненавижу сквалыг. Скупость, знаешь ли, не украшает. Я думал, что еще тогда выбросил эту бутылку.

Я не стал говорить Джо’ну, что среди настоящих ценителей крепких напитков «Ямадзаки» считается лучшим в мире виски, потому что на собственном опыте убедился: что-то втолковывать невеждам – напрасный труд. Благодарности все равно не дождешься. Я взял бутылку домой, выпил за Херби и снова поклялся себе, что уничтожу мерзавца Джо’на.

* * *

– Мир тебе, – говорит Зак.

В чем беда с расхожими фразами: они затерты до полной потери смысла. Когда ты молод и рьян, тебе не нужны мир и покой. Тебе нужны праздник и буйство красок. Секс, наркотики, рок-н-ролл и побольше наличных. И только с возрастом мы начинаем ценить покой. Херби очень ценил покой. «Покой – это лучшее, что у нас есть. Истинный рай на земле, – говорил он. – Но ты еще молод, ты не поймешь. Ты так молод, что даже не понимаешь, что тебе и не хочется этого понимать».

Я выхожу из кебабной, и Зак кричит мне вслед:

– Не в деньгах счастье!

– Это гнусная ложь, которую придумали бедные, – отвечаю я.

Обычно я не блещу остроумием, когда надо быстро найтись с ответом, но эту фразу всегда держу наготове. Я перенял ее от Эллен. Она постоянно мне так говорит.

Гебекли-Тепе

Август

Библиотеки – величайшее изобретение человечества. Я – настоящий фанат Британской библиотеки. Если я нахожусь поблизости и мне вдруг приспичит посрать, я иду только туда. Там совершенно роскошные туалеты и весьма неплохое кафе. Отличное место, чтобы назначать встречи и покупать наркоту. У меня есть читательский билет, так что в случае необходимости я смогу с полной ответственностью заявить, что заходил в библиотеку не просто так, а искал материалы для съемок.

Семтекс сидит в кафе и гипнотизирует взглядом тарелку с каким-то фруктовым салатом. Веганы меня умиляют и просто смешат. Причинять вред животным нельзя, а растениям, стало быть, можно? Потому что они не способны сбежать и укрыться? Растения, эти коварные, злокозненные существа, только и ждут, как бы захватить мир. Я знаю, о чем говорю. Я снимал Чернобыль и видел, как растения пробиваются из-под асфальта. Они поджидают, когда мы споткнемся и упадем.

Для того чтобы жить, поневоле приходится убивать. Я читал, что растения кричат, когда их выкорчевывают из земли. Кричат беззвучно, на свой растительный манер. Они умоляют о милосердии, они страдают, они переговариваются друг с другом, шелестя листьями. Это доказано умными дядьками в белых халатах, но Семтекса так просто взбесить, что уже даже неинтересно.

– Ты подумал о Роджере Крабе? – спрашивает он.

– Да, подумал. – Это чистая правда. Я подумал и снова решил, что идея на редкость дурацкая. – Даже провел кое-какие исследования.

А вот это неправда. Я с важным видом кладу на столик свой читательский билет. Собственно, для того он и нужен: чтобы все знали, что он у тебя есть. Семтекс почти уверен, что я ему вру, но человек нелегко расстается с мечтой.

– Но все равно ничего не будет, да?

Что-то наверняка будет, но не для нас с Семтексом. Сейчас мы не самые популярные люди на студии. Последний год выдался на удивление поганым. И, разумеется, во всех бедах винят меня. Хотя почти ничего от меня не зависело. Джо’н до сих пор не может определиться с большим проектом под большие деньги, и кое-кто уже стал сомневаться в существовании этих мифических денег. Но они просто не знают Джо’на. Зачем делать счастливым кого-то одного (если работа под руководством Джо’на может вообще считаться за счастье), когда можно сделать несчастными всех?

– Мы едем в Турцию, – говорю я.

– В зону боевых действий?

– Нет, Семтекс, не в зону. Мы едем в Турцию. Я же тебе говорил. Это проект Эдисона, который он передал мне.

Эдисон теперь не работает, потому что считает, что это ниже его достоинства. В последний раз его видели в Ричмонде, в подвале его огроменного дома. С отбойным молотком. Пробивающего фундамент с явной целью добраться до земного ядра. Одни говорят, он собирается строить бассейн, другие уверены, что ищет клад, третьи многозначительно крутят пальцем у виска.

Эдисон позвонил мне на прошлой неделе и предложил снять за него программу, которую он должен был сделать по заказу Джо’на; он забирает почти все деньги, и в титрах стоит его имя; моего имени в титрах не будет, и всю работу сделаю я. Есть литературные негры, а я выступлю негром от режиссуры. Прекрасно его понимаю: каждому хочется быть знаменитым телережиссером, не ударив пальцем о палец.

Что бы вы выбрали? Если бы Дозволитель предложил вам такой вариант: быть дремучей бездарностью, проводить дни свои в лени и праздности и при этом считаться великим гением или быть истинным гением и трудягой и умереть в безвестности?

– В Турцию, да, – говорит Семтекс. – Но не в ту часть Турции, где море и пляжи, а туда, где вот-вот грянет война? Что с тобой происходит? Ты – как мистер Смерть. Собираешь кровавую жатву, и все тебе мало. Почему не снять что-то доброе и позитивное? Того же Роджера Краба?

– Чувство собственной непогрешимости – это, конечно, приятно. Но еще нужно на что-то жить. Если тебе нужны деньги, нам придется снять Турцию. Все просто, друг мой. Это не высшая математика. И не хирургия головного мозга.

Насчет хирургии головного мозга я могу выступить авторитетно, потому что однажды участвовал в операции. Разумеется, все самое сложное сделал профессиональный нейрохирург, но когда я снимал операцию, мне доверили приставить на место выпиленный фрагмент черепной коробки.

– Все мои знакомые операторы снимают пляжи или порнуху, – сетует Семтекс. – Или тусуются с Джеком и его богатеями. Почему мне все время приходится рисковать жизнью? Почему ты не взял меня на надувные аттракционы? Это было бы весело и приятно. И никто не пытался бы меня убить.

– Почему я не взял тебя на надувные аттракционы?

– Да.

– Потому что ты был в тюрьме.

– Ты мог бы дождаться, когда я выйду.

Из последних сил борюсь с искушением поведать Семтексу, сколько дружелюбных бактерий, миролюбивых червей и добродушных жучков-паучков безвременно погибло при сборе шпината для его смузи. У любого есть право на счастье, даже у самого крошечного существа. Раньше перечисление невинных жертв, связанных с поеданием щавеля, творило чудеса. Но работа важнее сиюминутного удовольствия. Я попробовал обойтись без Семтекса на последних двух съемках и теперь прибегаю к прямо противоположной тактике: настойчиво зову его с собой, тем самым пытаясь перехитрить судьбу.

– Война идет в Сирии. Там, куда едем мы, никакой войны нет. Это не зона военных действий.

– Не зона, но пограничная область, где полно психов и минометов, и можно утешать себя тем, что тебя разорвет на куски не в официально объявленной войне.

Раньше Семтекса не пугала работа в горячих точках. Наверное, это и есть взросление, когда ты понимаешь, что запасы удачи уже на исходе и что осторожность еще никому не вредила. Хотя ближе к семидесяти, говорят, наступает последний взрывной период отчаянной лихости.

– В общем, подумай, – говорю я.

С Семтексом как-то спокойнее. Если что-то пойдет не так, лучше, чтобы он был рядом. Конечно, я не хочу, чтобы Семтекс подумал, будто он делает мне одолжение. Я хочу, чтобы он думал, что это я делаю ему одолжение. Хотя весь прошлый опыт подсказывает, что такого не будет.

Оставляю Семтекса упиваться жалостью к себе и шпинатным смузи, а сам направляюсь на Грэнери-сквер, предвкушая обед со знакомым голландцем. Впрочем, радостное предвкушение халявного обеда напрочь перебивается десятиминутной прогулкой. Лондон – город, питающий гнев. Повод для ярости – через каждые пять-шесть шагов. Туристы с огромными чемоданами. С чемоданами на колесах. Давным-давно, в незапамятные времена, чемоданы носили в руках. А теперь каждый тащит за собой целый шкаф на колесиках, скрипучий, тяжелый, норовящий задеть тебя по ногам или проехаться по ботинкам, вихляющий то туда, то сюда, отчего он занимает в два раза больше места, а значит, бесит двойне. Прогресс.

Только не говорите, что надежды нет. Она есть. Я видел ее своими глазами. По какой-то причине это слово написано большими буквами на стене прямо напротив вокзала Сент-Панкрас. Неподалеку, на фонарном столбе, висит объявление с фотографией добродушной немецкой овчарки. Над фотографией написано: «Бездомная собака». Под фотографией: «Лучший друг человека? Лучший обед человека!!!» Объявление заламинировано и приклеено намертво. Чтобы его сорвать, надо как следует постараться, чем сейчас и занимается возмущенная молодая женщина, пока ее друг звонит в полицию.

Я не уверен, что за этими провокациями не стоит Семтекс, особенно если принять во внимание его репутацию психа и скандалиста. Десятки убитых горем владельцев пропавших питомцев жаловались журналистам, что их обожаемая беспородная кошечка или собачка стала жертвой лондонского повара-маньяка, пожирателя домашних животных. Воспаленное воображение напуганных граждан добавило в список волнистых попугайчиков, хомячков и даже пони, полиция завалена грудой доносов и анонимных разоблачений, что лишний раз подтверждает горькую истину: никому не нужна правда.

Я иду по Кингс-Кроссу и вспоминаю, каким он был во времена моей юности. Самый злачный район во всем Лондоне. Даже опустившиеся уличные проститутки старались его избегать. Ислингтон, Ноттинг-Хилл, Камберуэлл – там тоже были проблемы: бедность, заплесневелые комнаты, поножовщина, перестрелки, грабежи, беспросветная чернуха. Но было и что-то хорошее. Что-то происходило: убогие художественные инсталляции, молодежные бунты, обучение игре на гитаре, прекрасная пицца. Хоть что-нибудь.

Дикий и буйный Кингс-Кросс был перекрестком отчаяния и безнадеги. Новые здания напоминают образчики худшей архитектуры Восточного Берлина, и все пронизано унылым бездушием городского планирования, но все равно это значительное улучшение по сравнению с тем, что было.

Что изменилось к лучшему в Лондоне за последние сорок лет? Кофе и суши. Хороший кофе и свежие суши теперь доступны на каждом углу. Хотя это слабое утешение за то, что ни один англичанин не может позволить себе жить в Лондоне, во всяком случае, в той его части, которая носит название Центральный Лондон. Русские и китайцы скупают пентхаузы, скупают целые кварталы. Мне больше нравится русская мафия, у них есть чувство юмора; перед тем как тебя пристрелить, тебе расскажут смешной анекдот или принудительно продемонстрируют забавную татуировку на чьем-нибудь половом члене. Китайцы уж слишком серьезные и деловые.

С другой стороны, в тесных квартирках, где во время оно жили юные помощники операторов, теперь ютятся нелегальные египтяне, вшестером в одной комнате.

На улицах столпотворение днем и ночью. Не пройти, не проехать. Вокруг сплошные вихляющие чемоданы и безмозглые идиоты, пишущие на ходу сообщения, и все психованные и злые, потому что их кормят яростью с утра до вечера.

Но обед со знакомым голландцем на Грэнери-сквер – возможно, лучший в моей жизни. Еда превосходная, приятственно дорогая, обслуживание выше всяких похвал, и за все платит голландец. Он так безудержно меня хвалит, что мне как-то неловко. Трех курсов восторженной похвалы вполне бы хватило, но к концу обеда даже меня начинает мутить.

Даже если бы он меня не хвалил, я все равно бы проникся к нему симпатией. Он из тех редких людей, которые во всем видят повод для радости. В этом смысле он чем-то похож на Херби. Он повторяет в который раз, как ему нравятся мои программы, даже документалка о надувных аттракционах.

– Кажется, почти никто и не понял, какой это тонкий и умный фильм. Он действительно очень умный. Но тебе явно надо брать выше надувных замков.

Он уверяет меня, что у него есть состоятельный спонсор, стонущий под тяжестью своих богатств, и что я могу затеять любой проект. Любой, какой захочу. Он раздобудет мне денег. Вот так все просто. Он дает мне четыре номера телефона для связи, включая домашний.

– Бакс, если тебе что-то понадобится – все что угодно, – звони, не стесняйся. В любое время, даже в три часа ночи.

На прощание он дарит мне два больших косяка.

Может быть, попытаться еще раз снять Жиля де Ре? Мой Magnum opus. Священный воин. Бретонский моджахед. Один из пионеров документального кино. Собственно, это одна из причин, по которым мне так интересен де Ре. Как и я, он грохнул все свои деньги в подготовку грандиозного представления. Воссоздание битвы за Орлеан с участием огромной массовки, в самом Орлеане, в 1435 году, в честь годовщины освобождения города, когда Жанна д’Арк сняла осаду со своим войском маньяков-убийц, насильников и садистов.

Жиль де Ре собрал большую актерскую труппу, сотни статистов. Он использовал все спецэффекты, которые можно было устроить в пятнадцатом веке. Разумеется, постановка однозначно указывала на ведущую роль самого Жиля де Ре в битве за Орлеан, и тут он нисколько не погрешил против истины. Он сражался в первых рядах, что наводит на мысли, не стремился ли он к славной смерти на поле боя. На это действо он потратил все свои деньги, и, как многим великим визионерам, ему пришлось скрыться, не оплатив счета.

В общем, конечно, заманчиво. Я уже провел всю подготовительную работу. Я вынашивал этот проект не один год. Отсняв фильм один раз, я теперь точно знаю, куда ставить штатив. Может быть, во второй раз получится даже круче. Одни генеральные репетиции чего стоят. Парень, игравший судью, был таким душкой.

Ты упорно работаешь, чтобы чего-то добиться, и когда все получается, ты ощущаешь себя победителем и гордишься собой, мол, знай наших. С другой стороны, не исключен и вариант, что ты посвящаешь чему-то так много времени и труда, что у тебя уже просто нет сил радоваться успеху. Ты выложился до предела. Ты заплатил слишком высокую цену. Ты зол на весь свет, потому что ты платишь так много, когда другим все достается почти задаром. При одной только мысли о жизни, растраченной на Жиля де Ре, мне становится дурно. Он меня просто пугает. В нем слишком много от дьявола.

И я прямо слышу слова Херби: «Честный упорный труд? Пока человек честно трудится в поте лица, он упускает возможность продвинуться, обманув или украв». Дозволитель не жалует праздных лентяев, но в равной степени не одобряет упорных трудяг.

Сегодня на удивление ясный и солнечный день, один из трех-четырех погожих деньков, выпадающих лондонцам за год. Я иду вдоль канала. Жизнь прекрасна и удивительна. О чем еще можно мечтать? Шикарный обед, каких у меня не было много лет. Восхищенные похвалы. Обещание денег в любых количествах. Яркое солнце. Деньги в любых количествах.

И все же мое удовольствие окрашено горечью. Потому что я знаю: этому не суждено будет сбыться. Я не опасаюсь, что все сорвется, не переживаю, что все сорвется. Я доподлинно знаю, что все сорвется.

Почему? Я понятия не имею. Но ничто так легко не дается. Дозволитель этого не дозволяет. Никогда, никому. Я не знаю, почему все устроено именно так, но исключений из этого правила нет. Голландец появился из ниоткуда и уйдет в никуда.

Возвращаюсь домой. Люк уныло разглядывает конверт «Полиции и воров» Джуниора Марвина[6].

– Папа, нам надо поговорить.

Ему не нравятся компакт-диски, которые я оставил, чтобы он послушал.

– Я не люблю регги, – объявляет он.

Что будет с моей коллекцией винила, собирающей пыль в гараже у приятеля? Кому достанутся все раритеты? Коллекция Бонго Хермана?

Любой, кто не совсем идиот, понимает, что материальные блага не значат вообще ничего, их не утащишь с собой в могилу, но с чем еще нам забавляться, пока мы здесь? Хочется передать детям свои пристрастия, вкусы и взгляды, но так не бывает. И это прекрасно.

С Люком все будет в порядке, потому что он унаследовал от матери непробиваемое спокойствие. Это величайший дар. Если ты совершенно спокоен, ты уже победил. Когда у них в школе ставили «Робин Гуда» и Люка разжаловали из вторых лучников в третьи, я думал, что мне придется его утешать и даже мысленно отрепетировал проникновенную речь о несправедливом устройстве жизни, но он ни капельки не расстроился.

Я не знаю, почему все сорвется. Может быть, голландца похитят инопланетяне, или он попадет под автобус, или его спонсор внезапно объявит себя банкротом, но никаких денег я не получу. Так легко ничто не дается. Дозволитель этого не дозволяет. И возражать бесполезно. Мы ничего не решаем. У нас нет полномочий. Есть только удача. Я видел роскошных, бесстыжих, хорошо образованных шлюх, которые проигрывали точно так же, как и робкие, уродливые, безграмотные святоши. Они были такими шикарными, честолюбивыми и бессовестными, что я ни капельки не сомневался: у них все получится. И где теперь эти красотки? Херби был прав.

Ты всегда недоволен снятой тобой программой. Тебе всегда кажется, что она недостаточно хороша. То же самое можно сказать и о жизни. Так говорил Херби. Но это не значит, что она плоха.

С другой стороны, Турция. Съемки в Турции. Рискованное предприятие на пару с Семтексом. Практически в зоне боевых действий, на территории, подверженной землетрясениям, в разоренном войной регионе, кишащим маньяками с явными гомицидальными наклонностями, под градом случайных снарядов. Вот такой вариант очень даже возможен.

Победить не получится, но можно выбрать, как проиграть. Так говорил Херби.

* * *

Вот чем хороши съемки в зоне боевых действий, где оголтелые психи свободно разгуливают с автоматами наголо: можно законно избавиться от дурацкой одежды, которую тебе покупает жена. Эти кошмарные рубашки, криво сидящие пуловеры, страшненький шарф с оленями – они отправляются на войну, на какой-нибудь государственный переворот, прямиком в зону боев, и не возвращаются домой. Эллен заметила это одностороннее движение, но, похоже, смирилась с мыслью, что одежда становится первой жертвой войны.

У меня есть специальный набор одежды для работы в горячих точках. Старая, видавшая виды кожаная куртка, потертые джинсы, дешевые трусы, старенькие поцарапанные часы. Обручальное кольцо я всегда оставляю дома. Нельзя брать с собой ничего, с чем ты не готов без сожалений расстаться. А если все же берешь что-то ценное, прячь его хорошенько. У меня куча потайных карманов. Двойное дно в чемодане. На случай внезапного непредвиденного ограбления я всегда держу при себе «поддельный» бумажник с просроченными кредитными картами и красочными, вышедшими из употребления банкнотами (обычно я использую советские рубли). Дай им то, что им хочется; это же элементарно.

Каждый, кто работал в горячей точке, знает две простые истины. Во-первых, в большинстве случаев там безопасно. Все решает перспектива. Телезрителям кажется, что ты стоишь чуть ли не в эпицентре взрыва, но это не так. Обычно все передвижения ограничиваются несколькими кварталами, где располагаются туристические объекты и ночные клубы, и если ты не любитель таких развлечений, то можно даже и заскучать. Один из моих лучших друзей, американский дипломат в Ираке, проработал два года в Багдаде в самый разгар войны. Худшее, что с ним случилось за это время, – он очень сильно обгорел на солнце, когда заснул у бассейна. Небольшая поправка: однажды ночью его разбудил особенно громкий грохот взорвавшейся автомобильной бомбы.

Во-вторых, безопасность не безгранична. Ты находишься в зоне боевых действий, и тебя, в общем, терпят. Тебе разрешают смотреть. Но если ты будешь упорно лезть, куда не просят, тебя накажут. Пристрелят, взорвут, искалечат, убьют.

Под окнами моего отеля в Газиантепе какой-то мужик кормит куропаток. Так я в зоне боевых действий или не в зоне? Судя по ощущениям, нет. Не злоупотребляю ли я своей квотой на горячие точки? Вроде бы нет. Судя по ощущениям. Трудно представить более мирную и безмятежную сцену, чем кормление куропаток. С другой стороны, война не всегда выглядит как война. Вулканы не извергаются постоянно. В периоды затишья между извержениями они весьма живописны.

В Турции любят куропаток. Не знаю почему. Держать куропаток – все равно, что держать попугайчиков-переростков, и никаким фокусам их не научишь. Не знаю.

– Это символ курдской независимости, – объясняет мне коридорный в гостинице.

Я не очень понимаю, как содержание упитанных птиц может подорвать государственные основы. Однажды я снимал репортаж о насильственном переселении курдов в тысяча девятьсот – не помню точно, каком – году, и чисто по-человечески мне было их жалко. Жалко, что их разделяют. Казалось бы, самая обыкновенная история. Но потом я узнал, что курды отнюдь не единое угнетенное меньшинство, а множество разных курдских меньшинств, каждое – со своим диалектом, со своими культурными ценностями и религиозными воззрениями, и подумал: «Если вы сами не можете объединиться, почему я должен за вас беспокоиться?» Не говоря уже об одном парикмахере-курде, который меня изуродовал, а в процессе еще и взбесил. В общем, мое сочувствие к ним быстро сошло на нет.

Разделения и разногласия есть везде и всегда. Северная Англия, Южная Англия, Северный Лондон, Южный Лондон. Каждый квартал разделен на участки, и вы с соседом ругаетесь из-за разросшейся живой изгороди. Это битва, в которой нельзя победить. У меня есть друг, преуспевший в Лос-Анджелесе. Он живет в Беверли-Хиллз, по соседству с всемирно известным рок-музыкантом, хотя у рок-музыканта дом и участок намного больше.

Однажды мы выпивали на веранде у этого друга, и он дал мне бинокль. Я увидел, как рок-звезда курит сигару у забора, разделяющего их участки. Разглядеть было непросто, поскольку там же стояло с полдюжины переносных туалетных кабинок (может быть, рок-звезда брал их с собой на гастроли, а может, у него была фобия на чужие сортиры). Он держал в руках пепельницу. Как все культурно, подумал я. Он докурил сигару и вытряхнул пепельницу, доверху полную окурков, через забор. Это была не случайность. Ему надо было пройти четверть мили, чтобы встать у забора.

– Он постоянно так делает, – сказал мой друг.

Но он принимает ответные меры: подговаривает своего садовника, чтобы тот перелезал через забор и обстоятельно испражнялся в переносных туалетах.

Пару часов я брожу по городу, а когда возвращаюсь в отель, выясняется, что Семтекс уже приехал и сидит в ресторане. Мы заказываем манты, турецкие равиоли или пельмени, макаронное тесто с начинкой. Интересно, кто их придумал? И чем они отличаются друг от друга? Чем лапша отличается от макарон? Может быть, равиоли – это просто итальянские манты.

– Выяснил что-нибудь дельное? – спрашивает Семтекс.

Я приехал на два дня раньше, чтобы разведать обстановку. Будь я моложе, я бы использовал эти два дня на всю катушку. Съездил бы в Гебекли-Тепе, пробежался по местным клубам. Вот так человек понимает, что близится старость; теперь я готов сам заплатить, лишь бы меня не пустили в клуб. Я зажигал в ночных клубах в таких городах, которые даже нельзя заподозрить в наличии ночных заведений. Тирана. Пхеньян. Клубы есть везде, что свидетельствует о силе неукротимого человеческого духа. Они могут быть маленькими. Совершенно ужасными, с одной-единственной измученной проституткой. Неоправданно дорогими. С жуткой дебильной музыкой. Не вызывающими ничего, кроме горького сожаления о потерянном времени. Но они есть повсюду.

– Вообще ничего, – говорю я.

Я провожу журналистское расследование контрабанды украденных антикварных ценностей, переправляемых из Сирии в Нью-Йорк и Лондон. Сегодня утром я встретился с местным арт-дилером, у него в магазине стоял невероятно роскошный саркофаг. Почему-то мне вдруг захотелось заполучить этот саркофаг себе и поставить его вместо ванны в огромной (также воображаемой) ванной комнате. Камень вообще притягателен, он такой настоящий, такой ощутимый, и в древних предметах есть что-то поистине неодолимое. Лучше заранее приготовить список покупок на случай, если все переменится. Если я стану богатым – супербогатым, по Джековым меркам, – буду целыми днями нежиться в ванне и хохотать.

– Он у вас не из Сирии? – спросил я, потому что мы с дилером были одни, никаких крепких помощников поблизости не наблюдалось, и сам он был старым, тщедушным и дряхлым и вряд ли бы попытался на меня напасть.

Арт-дилер расценил мой вопрос как проявление вполне обоснованного интереса к происхождению предмета искусства.

– Ни в коем случае. Уверяю вас, он был украден из одного турецкого музея.

Он любезно вручил мне каталог. Старикан хорошо говорил по-английски; жаль, ему нечего было сказать о сокровищах, вывезенных из Сирии.

Точно знаю: в Турции есть перекупщики, занимающиеся контрабандой украденных в Сирии ценностей. Я это знаю, потому что у меня в чемодане уже спрятан какой-то бесценный старинный горшок, который мне предстоит тайно вывезти из страны и в Мейфэре передать некоему кровопийце. Но по понятным причинам я не могу взять интервью у своего дилера. Возможно, придется состряпать подложное интервью. Эгемен вполне сгодится на роль матерого контрабандиста. Затемним ему рожу, изменим голос, и будет нормально.

Семтекс угрюмо разглядывает свой шалгам, с извечной подозрительностью вегана, обеспокоенного тем, что, несмотря на все уверения поваров, этот местный отвар из репы все-таки осквернен четвероногим пушистым созданием, проникшим на кухню и уронившим в кастрюлю одну-единственную шерстинку. Мы оба не в настроении, нам здесь не нравится.

В ресторан входит Лилиан.

– Это что, встреча старых друзей? – спрашивает Семтекс.

– А, Бакс и Текс, наша сладкая парочка. Вы здесь работаете или скрываетесь от правосудия? – Поскольку мы оба сидим, а Лилиан стоит, ей как раз хватает роста, чтобы взирать на нас сверху вниз. – Как бы то ни было, надеюсь, вас в скором времени арестуют и обыщут, раздев догола.

Можно не сомневаться, что Лилиан искренне рада нас видеть. Поскольку ей не придется с нами работать, она вольна оскорблять нас по-всякому. Ее интонации на обыске с раздеванием наводят на мысли, что она прямо сейчас побежит давать взятку полиции, чтобы отомстить нам за все обиды.

Она скрылась от мира и не появлялась на телевидении ровно полгода. Достаточно долго, чтобы произвести Апокалипсис. Достаточно долго, чтобы притоптать землю на могиле моей карьеры.

Она и вправду на месяц ушла в монастырь, хотя это был монастырь с великолепным спа-центром и пятизвездочным рестораном, где-то на юге Франции. Но представляете себе, какие ходили слухи. Мои отзывы о сюжетах с ее участием были настолько язвительны и жестоки, что ей пришлось бросить проект и уйти с телевидения. Мои угрозы в ее адрес были настолько свирепы, что ей, всерьез опасавшейся за свою жизнь, пришлось сделать пластическую операцию, сменить имя и скрыться в охотничьей хижине без всяких удобств в непроходимых лесах на Урале. И т. д., и т. п.

Когда я узнал, что Лилиан тоже работает в Турции, я испугался, что она снимает Гебекли-Тепе. Мне по-прежнему хочется сделать программу о Гебекли-Тепе, и, поскольку оно совсем рядом, я собирался смотаться туда на такси и посмотреть, что да как. Можно было бы съездить еще вчера, но что сказать человеку в свое оправдание? Я слишком толстый и слишком ленивый. Я вернулся в отель и полдня провалялся в кровати. Райский сад подождет. Лилиан тоже ленивая, но она умная и везучая. Если она возьмется за Гебекли-Тепе, мне будет трудно ее превзойти. Но, как выяснилось, Лилиан снимает полнометражную документалку о мозаиках древнего мира и музеях Газиантепа.

Лилиан отхватила себе совершенно роскошного фиксера[7]. Или, вернее сказать, совершенно роскошную фиксершу? Красавица Назли, знойная женщина. О таком фиксере можно только мечтать. По профессии она астрофизик. Я спросил, чем она занимается на своей основной работе, и Назли ответила, что ищет гигантские космические пустоты.

– Во Вселенной много пустого пространства, – объяснила она. – Отсутствующего пространства.

– Как может пространство отсутствовать в пространстве?

– Ты не понимаешь. Пространство как таковое присутствует, но оно ничем не заполнено, и его как бы нет. Пять тысяч галактик сплошной пустоты.

– Может, они сбежали в другую вселенную? – говорю я. – В другом измерении все кварки лучше.

Назли хихикает. Я не пытался ее рассмешить, но так всегда и бывает: люди охотнее смеются, когда ты предельно серьезен. В любом случае, рассмешить красивую женщину – это само по себе триумф. Обожаю, когда высоколобые интеллектуалы теряются, столкнувшись с простыми житейскими неудобствами, и Дозволитель заставляет их осознать, что они совершенно не знают жизни. Назли – яркий пример того, что получение докторской степени равнозначно обету бедности, но если ты знаешь, как спросить, где туалет, ты всегда заработаешь на кусок хлеба. Назли охотится на космические пустоты, свободно говорит на пяти языках и подрабатывает фиксером, чтобы не протянуть ноги.

У меня тоже есть фиксер, Эгемен. По-моему, из всех здешних фиксеров мне выдали самого завалящего. Эгемен, как мне сказали – студент сельскохозяйственного колледжа. Хотя, может быть, здесь у них так называют разнорабочих на ферме. Он новичок в этом деле, работал с тележурналистами всего пару раз, но я убедил малыша, что для него это будет хорошим опытом, возможностью многому научиться под моим чутким присмотром, и поэтому я не буду ему платить, а только покрою часть его расходов.

Наблюдаю за тем, как Лилиан вгрызается в пиде, турецкую пиццу, и размышляю, не сдать ли ее полиции, пока она не сдала нас с Семтексом. Но один раз мы уже провернули такой прикол, и я не хочу повторяться.

Для чего нужны люди, которые нас раздражают? Для знакомств и открытий. Именно от Лилиан я впервые услышал о Жиле де Ре. Давным-давно, еще в Греции.

– В Англии вы штампуете на полотенцах портреты своей королевы. Во Франции мы возвели на трон мысль и логику. Что такое история: поле для полемических игр или жестокий, кровавый спектакль?

Я не совсем понимал, что она хочет сказать, но поскольку, как мне показалось, она была против последнего, мне пришлось выступить за.

– История должна быть зрелищной.

– Жиль де Ре был невиновен, – сказала Лилиан.

Она шутила, но с этой шутки и начался мой интерес, хотя то, что он Жиль де Ре, а не Жильдере в одно слово, я узнал только потом.

Многие специалисты считают его самым жестоким злодеем всех времен и народов, но вот чем привлекательна его история: ее можно истолковать, как угодно, и всякое истолкование подойдет. Соратник Жанны д’Арк, маньяк-убийца с собственным одетым с иголочки войском, в 1440 году Жиль де Ре был признан виновным – дважды – в массовых убийствах, педофилии, содомии, некрофилии, вероотступничестве, вызывании демонов и тщеславном стремлении щегольски одеваться, после чего был публично казнен.

По причинам, не ведомым никому, Жиль де Ре стал прототипом Синей Бороды, хотя все свидетельства указывают на то, что он был закоренелым лютым педофилом, скрывавшим свои извращенные наклонности под маской героя, покорявшего города и занимавшегося неуемной благотворительной деятельностью; или же он был поистине святым воином, разочаровавшимся в божественной справедливости после сожжения Жанны д’Арк и обратившимся к Сатане, разуверившись в благости Господа; или же его подставила собственная родня, недовольная тем, что он растратил все деньги на всевозможные увеселения, дорогущие манускрипты и модные туфли (с деньгами шутки плохи).

Следует также помнить, что французы взяли Орлеан лишь потому, что англичане перепились вусмерть, а личное воинство Жиля де Ре состояло из закаленных шотландских и германских наемников.

И, разумеется, нельзя не сказать о самом важном из всех знакомств, состоявшихся при посредничестве раздражающей личности. Много-много лет назад я ехал в поезде, и напротив меня уселся какой-то псих в коротеньких облегающих шортах. Дело было в декабре. Псих щеголял тирольской шляпой со сломанным пером. Не самый выигрышный наряд для Южного Лондона восьмидесятых. Мужик дергался, ерзал и что-то бормотал себе под нос. Это было как раз в те годы, когда шла реформа здравоохранения, и психиатры, уставшие лечить ненормальных, выпустили своих пациентов на волю.

Мы все понимаем, что психическое расстройство – это болезнь, но все равно как-то стремно сидеть в одном купе с дерганым психом, от которого непонятно чего ожидать: а вдруг он набросится на тебя с ножом? Наверное, некоторые психбольные вовсю пользуются ситуацией, но у меня нет ни времени, ни желания это доказывать.

Я перешел в другой вагон и сел рядом с каким-то замызганным пузатым дядькой, от которого так и разило каннабисом: Херби. Мы с ним разговорились, и так я попал на телевидение.

Пока что мои достижения невелики: содержательная беседа о куропатках и несостоявшаяся поездка в Гебекли-Тепе. Но у нас есть фиксер, Эгемен. От фиксера может зависеть успех всего предприятия, однако чтобы понять, плох он или хорош, надо проверить его в работе. По-другому – никак. Проблема в том, что не всякий местный ориентируется на местности. И даже если тебе попадется кто-то действительно знающий, все равно может тебя подвести, потому что он собирается разводиться, или переезжает, или у его брата обнаружили рак, – и в итоге тебя убьют.

Я спрашиваю Эгемена, знает ли он кого-нибудь в местном антикварном бизнесе. Нет, он не знает. Есть ли у него знакомые из местных археологов? Нет, таких знакомых у него нет. Есть ли у него связи в местной полиции? Нет, таких связей нет. Может ли он свести меня с кем-то из местного преступного мира? Нет, он не может. Знает ли он места, где собираются темные личности. Его глаза загораются.

– Я могу отвести вас в бар, где много-много незаконопослушных людей. Но для вас это опасно.

– За нас можешь не беспокоиться.

Мы все идем в бар под названием «Солдат удачи». Снаружи это унылое, явно не преуспевающее заведение. Кирпичные стены испещрены выбоинами, как будто от пуль. Над замызганной дверью – вывеска, расписанная от руки: улыбающийся скелет в бандане размахивает противотанковым гранатометом. Семтекс хватает меня за локоть.

– Думаешь, это хорошая мысль?

– А есть варианты?

– Ладно. Сейчас мы войдем. Возьмем себе выпить. По одной порции. Ты заплатишь. Ты заплатишь, и если возникнут проблемы, любые проблемы, ты разбираешься сам. Я тебя не прикрываю.

Заходим внутрь. Внутри все не так, как снаружи. Никаких одноногих, покрытых шрамами ветеранов бессчетных войн, с горечью глядящих в свои кружки с пивом. Хорошо освещенный, стильно обставленный клуб. Модно одетая молодежь, зависающая в телефонах. Военная тема присутствует в виде маскировочных сеток на стенах и фотографий вертолетов и танков. У них весьма впечатляющий список коктейлей с тематическими названиями: «Штыковая атака», «Пулемет Ататюрка». Если кто-то из здешних клиентов и нарушает закон, то исключительно в плане случайных ошибок в налоговой декларации.

Спрашиваю у Эгемена:

– И где обещанные плохие парни?

– Их здесь нет.

Почти в шутку мы интересуемся у присутствующих, не продают ли они краденый антиквариат. Они вызывают полицию. Они действительно вызывают полицию, и полиция действительно приезжает.

Ты не можешь считаться настоящим документалистом, крутым международным корреспондентом, если тебя хоть однажды не депортировали из страны. Причем депортация, скажем, из Северной Кореи не считается. Или из Саудовской Аравии. Из Северной Кореи могут выслать любого; на самом деле, надо как следует постараться, чтобы тебя оттуда не выслали. Но если тебя высылают, например, из Финляндии, это уже кое-что. Эдисону это удалось.

Я уже прикидываю варианты: нас отправят собирать чемоданы или все можно будет решить с помощью подкупа должностных лиц, – но полицейские на удивление дружелюбны. Я предсказываю результат футбольного матча «Фенербахче» – «Галатасарай», идущего по телику в прямом эфире, и получаю восхищенный хлопок по спине за спрогнозированный гол в добавленное время. Перед тем как уйти, главный коп говорит, что он не должен этого делать, но поскольку теперь мы друзья, он может дать мне контакты одного контрабандиста, чисто по-дружески, по секрету. Только между нами.

Эгемен смущается еще больше обычного.

– Он говорит, что тот человек… Это трудно перевести.

Да, действительно. Переводить с одного языка на другой с сохранением точного смысла бывает непросто. Смысл теряется даже тогда, когда все говорят на одном языке. Помню, был один случай. Тот редкий случай, когда я познакомился в клубе с красивой девчонкой и она согласилась со мной танцевать. У нее были совершенно роскошные ноги, и она смеялась над моими шутками. Все шло к тому, что ночь будет длинной и бурной, но девчонка внезапно ушла, холодно попрощавшись. Вики, который ухлестывал за ее коренастой подругой, потом мне сказал: «Ее подруга говорила, что ты ей понравился, и она бы тебе дала, но потом ты заявил, что у нее ноги, как у потного восточногерманского толкателя ядра. Вечно ты все испортишь».

Я был озадачен, потому что ничего такого я не говорил. Зачем бы я стал такое говорить? Потом вспомнил, что восхитился ее ногами и сказал, что они как у атлета, имея в виду: стройные, крепкие, соблазнительные. Я говорю «хороший», ты слышишь «плохой».

Эгемен озирается по сторонам, словно надеясь, что кто-то поднимет табличку с правильным переводом.

– Он говорит… Он говорит, тот человек заставит самого дьявола надеть смешные штаны.

– Он что, комик?

– Нет, он больше дьявол, чем сам дьявол.

– Не понимаю, что это значит.

– Он умнее, чем дьявол.

– Мне не нужны умные дьяволы, мне нужны злобные дьяволы.

Полицейский добавляет что-то еще.

– Он говорит, тот человек – сын всего, что есть в мире недоброго.

– Это уже ближе к истине. – Я обращаюсь к полицейскому: – Шалки.

«Шалки», как я понимаю, турецкое слово, означающее «хорошо». Я его употребляю, чтобы показать, как я люблю иностранные языки, и как высоко я ценю турецкую культуру, и как глубоко я в нее погружен. Обменявшись рукопожатием, мы расходимся, очень довольные друг другом.

Разумеется, рекомендованный дилер – это тот самый Дженк, чей контрабандный товар я везу в Лондон, стало быть, мы возвращаемся на клетку «Старт». Да, есть искушение его снять, но это чревато последствиями.

– Мы разве не едем к тому человеку? – спрашивает Эгемен.

– Это типичная ошибка всех новичков, Эгемен. Нельзя верить всему, что говорит полиция. Тебе еще многому надо учиться. На самом деле, ты должен доплачивать мне за науку. Это ловушка.

Мы заходим в ближайший бар. Мужик за соседним столом говорит по-английски и интересуется, кто мы и откуда.

– Из Лондона? Я как раз еду в Лондон, – говорит он. – Везу на продажу вещички из Сирии. Они… – Он изображает пантомимой, как будто хватает что-то со стола и кладет к себе в карман. – Конфискованы?

Я прошу Эгемена подтвердить, что наш новый знакомый действительно везет в Лондон украденный антиквариат. Да, так и есть. Он также готов дать интервью. У него с собой две цилиндрических печати с клинописными надписями, которые он нам показывает. Мне кажется, он искренне не понимает, что его деятельность может вызвать неодобрение окружающих. И, разумеется, есть одно «но». Через полчаса он уезжает из города.

Я умоляю его задержаться. Намекаю на небольшое вознаграждение. Он говорит, что с удовольствием остался бы с нами, но у него назначена важная встреча в одном элитном борделе, куда теперь просто так не попасть, потому что сотрудники британской разведки забронировали все места на полгода вперед. Мы мчимся в отель и хватаем камеру. На обратном пути такси ломается. Когда мы все-таки доезжаем до бара, нашего контрабандиста, естественно, уже нет.

Вернувшись в отель, мы идем в ресторан выпить по рюмочке перед сном. Это наша традиция. Ресторан переполнен.

За одним из столиков сидит в одиночестве сэр Стреляный Воробей, ирландец, чье настоящее имя никто не помнит, и я в том числе. Это корреспондент-фрилансер, не снявший ни одного репортажа, потому что каждый раз, когда он приезжает в горячую точку, он обязательно ловит шальную пулю. Обычно, если ты видишь, что он остановился в том же отеле, что и ты, переезжаешь в другое место, потому что понятно, что будет дальше. Вижу еще одно знакомое лицо. Несостоявшийся сомалийский рэпер из Баттерси, мистер Крутой Засранец или типа того. Сомневаюсь, что он приехал сюда изучать старинную мозаику.

Какой-то пучеглазый псих впадает в истерику – принесли его заказ. Официант терпеливо объясняет, что это вегетарианское блюдо.

– Но оно похоже на мясо! – вопит пучеглазый псих, брызжа слюной. – Оно похоже на мясо! Я не ем ничего, что похоже на мясо!

Официант извиняется, он любезен и сдержан. Псих требует встречи с менеджером, потому что он чувствует, что официант извиняется недостаточно искренне.

Я пихаю Семтекса локтем.

– Видишь теперь, как ты выглядишь со стороны?

Почти все беды в мире исходят от мужиков, и большая часть этих бед исходит от мужиков, которым не обломился секс. Это самая дестабилизирующая сила на нашей планете. Когда человек сексуально удовлетворен, он не впадет в неуемное бешенство; он может хмуриться, злиться, брюзжать, возмущаться, сердиться, психовать, кипеть от ярости – да, гнева не избежать, – но не разъярится настолько, чтобы схватить топор и крушить все вокруг. Вместо того чтобы учинить массовое убийство, он идет домой и ставит жену раком.

Я плохо знаю немецкий, но моих познаний хватает, чтобы понять, что мужик за столиком в дальнем углу читает классику садо-мазо, а посему можно смело предположить, что это сотрудник МИ-6, наблюдающий за отморозками, которые переходят границу, стремясь в Сирию, где война и безумие правят бал. МИ-6 с ее огромными спутниковыми тарелками испоганила всю мобильную связь у меня в Воксхолле, поэтому я не могу противиться искушению.

Подхожу к нему и говорю:

– Мне сказали, что здесь можно купить антикварные предметы искусства, причем очень дешево. Вы не знаете, к кому обратиться?

Он кладет книгу на стол и смотрит мне прямо в глаза.

– Нет, я не знаю. Но если вы что-то выясните, обязательно дайте мне знать.

Мужик берет книгу и опять погружается в чтение. Его ответ с переводом стрелок на собеседника заставляет предположить, что он сотрудник военного ведомства, а не связист на прослушке.

Возвращаюсь за наш столик. Сажусь на стул, и тот подо мной ломается. Семтекс рыдает от смеха. Кажется, вечер удался. Пора идти спать.

– Ты не можешь уйти прямо сейчас, – говорит Семтекс.

– Почему?

– Потому что я еще не закончил над тобой ржать.

Он вальсирует вокруг стола, держа вместо партнерши стул. Нас просят уйти.

В номере я брожу из угла в угол, отлавливая вайфай. Мне пришло в голову, что вместо того чтобы старомодно носиться по городу, расспрашивая местных турок, можно попросту выйти в сеть и проверить: а вдруг кто-то в Лондоне или Нью-Йорке уже выполнил всю работу, и я просто воспользуюсь результатами их трудов? Но все упоминания о награбленных ценностях прискорбно расплывчаты и туманны. Почему журналисты так ленивые? Придется все делать самому. Я решаю сходить на форум и тут же жалею о своем решении.

Обаятельный Психопат: Они наконец-то воссоединились, Князь тьмы и Comtesse de Foufounette[8] на диких просторах Турции. Снимают серию фильмов о величайших напольных покрытиях мира. Князь еще никогда не метил так высоко.

В такие минуты я думаю о моем дяде Джо. Об акулах. О ядерных взрывах. Уж две-три недели я должен выдержать.

Атмосфера в Газиантепе дружелюбная и расслабленная, но так всегда и бывает, когда уезжаешь из Лондона. После Лондона любой город покажется расслабленным и дружелюбным, даже Пхеньян.

Но я не чувствую себя везучим. Просто не чувствую, и это нехорошо. Я давно научился доверять инстинктам. Я хочу съездить к границе. Вдруг там будут какие-нибудь контрабандисты, которые согласятся со мной побеседовать. Но поскольку в Сирии бушует война, мы поедем с телохранителями. Страховка, страховка и еще раз страховка.

Телохранителей приводит Эгемен. Это два самых мелких, самых тщедушных телохранителя из всех, кого мне доводилось встречать. Один притащил с собой пушку. Кажется, мушкет позапрошлого века. Ожидания никогда не оправдываются.

– Я нанял их не потому, что они мои двоюродные братья, – говорит Эгемен.

Я привез с собой бронежилет. Стоит ли его надевать? С бронежилетом такая проблема: как подсказывает мой опыт, пули к нему так и липнут. Это как приглашение с золоченым обрезом – приглашение получить пулю, осколок снаряда или попасть под минометный огонь. Вот почему мне не хочется надевать бронежилет, пока ситуация не осложнится совсем.

Кроме того, пока вероятность попасть под минометный огонь не приблизилась к ста процентам, в бронежилете ты выглядишь конченым трусом. Поэтому я надеваю свою кевларовую футболку. Неплохая защита, хотя в ней потеешь, как две свиньи. Такие футболки стоят целое состояние, но колумбийцы – ребята щедрые, а я в свое время оказал им немало услуг.

Та же дилемма с журналистским бейджем, на котором большими буквами написано ПРЕССА. Иногда он помогает. Видя перед собой журналиста, люди готовы открыться, готовы поведать ему все свои сокровенные тайны и оказать всяческое содействие, но иногда из-за этого бейджа в тебя стреляют. Или же похищают, потому что ты представляешь ценность. Во всяком случае, так думают похитители.

Отъезжаем от отеля, и я замечаю маленький магазинчик, торгующий наградной атрибутикой. В таких магазинах есть что-то надежное. Они обнадеживающе обыкновенны. Они напоминают, что большинство из нас жаждет признания своих заслуг. Каждому хочется получить похвалу, бронзовую статуэтку за забитый хет-трик или первое место за стометровку, или медаль за отличное правописание.

Чем хороши большие города: там легко затеряться, слиться с толпой. Но нелегко сохранить анонимность в горячей точке, где всего пять домов и два деревца, и каждый знает, что делали дедушки всех остальных в 1930 году. Даже если ты выглядишь точно как местный: одежда, головной убор, борода, правильная марка сигарет, правильное бухло, – все равно будет ясно, что ты не отсюда, потому что здесь все всех знают.

Я спрашиваю у Эгемена:

– А где граница?

Он отвечает:

– Граница везде.

Я так и не понял, дело в трудностях перевода с одного языка на другой, или Эгемен и вправду тупой, как пробка, и не способен ответить ни на один вопрос, кроме: «Ты Эгемен?» Худосочный старик, явно из бедных слоев населения, проходит мимо и приветствует нас так учтиво, как сейчас принято только в самой глухой провинции.

– Он бомбардир в университете, – говорит Эгемен.

Я понятия не имею, что это значит, и не хочу тратить время на выяснения.

Смотрю в сторону Сирии. Вроде бы все тихо-мирно. Во всяком случае, здесь, где граница не обозначена вообще никак. Мы снимаем одного контрабандиста, который с радостью демонстрирует нам свой товар, но скрывает лицо. Даже преступники могут гордиться своими деяниями и не упустят возможность попасть в телевизор.

Но мне нужна колоритная говорящая голова. Это тот случай, когда приходится прибегать к помощи профессионала вроде Тайко. Вы наверняка видели Тайко, нашего скромного пехотинца от телевидения. Причем видели сотню раз, просто не знали, что это он. Он принимает участие во многих телевикторинах, но больше всего ценен тем, что скажет все что угодно. На любую нужную тебе тему.

Это особая форма актерской игры или импровизации. Главный талант Тайко заключается в том, что он совершенно обыкновенный. Среднестатистический. Среднего роста. Среднего телосложения. Неприметного цвета волос. Ни одной яркой, запоминающейся детали. Даешь Тайко очки, парик, накладную бороду, лепишь ему временную татуировку – и вот он уже колеблющийся избиратель, морской биолог, разочаровавшийся крокетный болельщик, фетишист анального секса, бывший алкоголик. Когда нет возможности снять подходящее интервью, ты звонишь Тайко.

Мне придется довольствоваться Эгеменом. Даю ему бумажку с текстом, который он должен сказать на камеру, и объясняю, что на экране лицо будет затемнено.

– А разве так можно? – теряется он.

– На телевидении это стандартная практика. Так проще для всех. И легче для зрительского восприятия, – разъясняю я своим лучшим режиссерским голосом.

Вроде бы мне удается его убедить, и его остаточная неуверенность лишь добавляет образу ушлого контрабандиста аутентичности.

* * *

Мой дядя Джо был не очень-то разговорчив, но он дал мне совет:

– Если тебя взяли в плен, постарайся сбежать сразу. Чем дольше ты остаешься в плену, тем ты слабее. В самом начале шанс спастись выше.

Мне было лет десять. Долгое время я не понимал, зачем он мне это сказал, но, как выяснилось, дядя Джо был прав. Иногда нужно ждать десять, двадцать, тридцать, сорок лет, чтобы в полной мере оценить чьи-то слова.

– Ешь, когда есть возможность, – сказал мне дядя Джо. – Даже если не хочется, даже если тебе не нравится еда, все равно ешь. Запасайся энергией.

Я это запомнил.

* * *

Для каждой программы нужны атмосферные кадры, отбивки, чтобы подстраховаться на монтаже. Семтекс снимает мальчишек, играющих в футбол, и тут Эгемен говорит:

– Мои братья хотят купить мед.

На пару секунд зависаю: что он хочет сказать, непонятно. Может быть, это очередная ошибка перевода или кодовое слово для какой-нибудь дури? Но нет. Наши телохранители и вправду хотят купить мед у какой-то местной бабульки, знаменитой на всю округу своей пасекой.

– Это лучший мед в мире, – говорит Эгемен.

Мне кажется, это будет хороший подарок для Люка, даже если Эгемен и перехваливает продукт.

– Мы вернемся через пять минут, – говорит Эгемен, забираясь в микроавтобус.

Я спрашиваю:

– Вы все уезжаете?

– Да пусть едут, – говорит Семтекс. – Мне нужно еще минут десять. Езжайте.

Даю Эгемену деньги на мед. Они уезжают. Высунувшись в окно, Эгемен поднимает руку, растопырив пальцы, мол, всего пять минут.

Семтекс снимает закат.

Нельзя каждый день заново изобретать колесо. Всегда надо иметь в запасе подборку живописных кадров. Да, за долгие годы я сделал немало плохого, но я знаю границы дозволенного и никогда не использую в своих фильмах закаты и рассветы. Признаю, они выглядят потрясающе, если их правильно снять, но этот прием заезжен вусмерть. Я часто ленив, иногда могу сжульничать, но я запретил себе все закаты с рассветами. Категорически. Это как съемки в больнице – слишком легко. Просто недопустимо. Каждый может пойти в больницу, найти там брошенного ангелочка, утыканного трубками, и без проблем выжать слезу у телезрителей.

Я говорю:

– Ты совсем, что ли, размяк на старости лет?

Он отвечает:

– Ты меня бесишь нев-jiben-но. Лучше иди поищи надувные аттракционы.

Это нелепо еще и потому, что Семтекс уж точно не мастер цвета. Движение, толпы, композиция, что-нибудь сложное, подвижные сцены – да. Например, эти мальчишки, играющие в футбол. Он сотворит из них маленький шедевр.

Семтекс полностью поглощен закатом и не замечает, как они подходят. Четверо парней лет восемнадцати-девятнадцати определенно идут прямо к нам. Тот, что вышагивает впереди, видимо, главный, в футболке клуба «Реал Мадрид», достает из штанов пистолет. Держать огнестрельное оружие за поясом за спиной это как минимум глупо, но мальчик не виноват. Виноваты кино с телевидением.

Я говорю:

– Враги.

Вот в чем прелесть долгой совместной работы. Семтекс реагирует мгновенно, не задавая вопросов. Уже в следующую секунду мы идем прочь быстрым шагом.

Будь мы на колесах, мы просто сели бы в машину и спокойно уехали. Сомневаюсь, что эти дятлы станут стрелять. Скорее всего пистолет не заряжен.

– Эй, нам надо поговорить, – окликает нас Реал-Мадрид на довольно пристойном английском.

Когда реагируешь агрессивно, начинаешь орать или лезть в драку, это может вызвать ответную агрессию, но если игнорируешь потенциальных обидчиков, это сбивает их с толку. Не всегда, но достаточно часто. Херби рассказывал, как он однажды отделался от вооруженного грабителя в Бразилии, притворяясь, будто не слышит, что тот говорил, и повторяя свое волшебное заклинание: «Тринадцать машинок зеленого цвета».

Идем быстрым шагом. Четверка преследователей переходит на бег. Гремит выстрел в воздух. Семтексу в лицо распыляют какую-то химию из баллончика. Он хватается за лицо и сгибается пополам. Одна из причин, по которым я бегаю в парке, борясь с одышкой и подвергаясь насмешкам дородных домохозяек: я готовлюсь к чему-то подобному. Чтобы, если возникнет чрезвычайная ситуация, мне хватило бы сил стратегически спастись бегством. Припустить со всех ног. Но я не могу бросить Семтекса. Было бы здорово, если бы нас просто ограбили, но нас похищают.

Подъезжает машина, нас запихивают внутрь. Нам на головы набрасывают одеяла и куда-то везут. Трудно сказать, сколько времени длится поездка. Пять минут? Десять? Двадцать?

Потом нас вытаскивают из машины и огородами ведут в деревню. Уже стемнело. Вокруг – ни души, только какая-то женщина, едва различимая в темноте, сидит на корточках на овощной грядке неподалеку. Я иду, спотыкаясь на каждом шагу. Хуже того: я потерял всякое ощущение направления. Я не знаю, в какой стороне Газиантеп и наш отель. Больше всего меня бесит даже не то, что нас похитили, а то, что приходится идти в темноте, ломая ноги на кочках и рытвинах. Озираюсь по сторонам в надежде, что нас заметят и, быть может, спасут, но поблизости никого нет.

Наши юные похитители не слишком профессиональны. Начнем с того, что они действительно очень юные. Самому старшему – лет восемнадцать не больше. Они явно разочарованы тем, что мы не американцы. Реал-Мадрид спрашивает у меня адрес британского правительства. Мне велят написать письмо с требованием о выкупе. Они хотят миллион долларов. Почему бы и нет?

Велико искушение вставить в письмо парочку предложений в том духе, что наши похитители – законченные придурки. Я мог бы использовать малоизвестный британский сленг, но при нынешнем повсеместном доступе к интернету каждый может нагуглить любое слово за три секунды, а мне как-то не хочется их сердить. Мне также не хочется, чтобы власти решили, что у нас тут сплошной детский сад, и не стали ничего предпринимать. Нас заставляют снять обувь, как будто босыми мы гарантированно не сбежим. Потом нас с Семтексом запирают в какой-то тесной каморке.

Реал-Мадрид говорит, улыбаясь собственной шутке:

– Вы наши гости.

Он переводит сказанное приятелям. Все трое ржут. В любой, даже в самой малочисленной группе всегда есть лидер.

– Это ты виноват, – говорит мне Семтекс.

Напоминаю себе, что злиться на боевого товарища, вместе с которым ты оказался в глубокой заднице, нет смысла. Надо думать, как выбраться. Все остальное неважно. С Семтексом я буду спорить потом, когда мы вернемся домой. Вот тогда я ему выскажу все, что думаю, и, наверное, даже дам в рыло, если найду пару хороших боксерских перчаток. Даю себе клятву никогда не задумываться, почему я не настоял, чтобы с нами остался хотя бы один телохранитель. И почему я не бросил Семтекса и не сделал ноги. Потом я даю себе клятву, что никогда больше не буду работать с Семтексом и никогда больше не буду работать в зонах конфликтов.

Я пытаюсь прикинуть, какие у нас есть варианты. Кто все эти люди, помимо того, что они клоуны и придурки, и что им нужно? Я так и не понял, на каком языке они говорят между собой. Плохой турецкий? Хороший курдский? Где мы сейчас, на чьей стороне границы? Кто-нибудь видел, как нас похищали? Удосужатся ли они сообщить об этом властям или им все равно? Мальчишки, игравшие в футбол? Мне кажется, эта компания – обыкновенные бандиты, а не какие-то партизаны религиозного или политического толка. Нас будут искать? Возможно, но крайне маловероятно. На ум приходит картинка: Лилиан нежится в пенной ванне в отеле.

Они опустошили наши карманы, но не заметили мой пояс с деньгами – старый, засаленный и совсем не похожий на пояс с деньгами. Когда есть деньги, ты всегда готов к переговорам. За долгие годы жизни я не раз поражался тому, как многого можно добиться даже с помощью двадцати долларов. Если охранник будет один, может быть, нам удастся его подкупить. Деньги есть, пояс остался при мне. Это маленькая победа – и утешение хотя бы в том смысле, что я не чувствую себя законченным идиотом.

В соседней комнате Реал-Мадрид забавляется с моим телефоном. Слышу музыку из моего плейлиста, в том числе «Мятеж Бонго» Бонго Хермана. «Мятеж» звучит много раз. Я удивлен, потому что это не лучшая композиция Хермана. Я пытаюсь вдохновиться примером Бонго, несгибаемого бойца в заведомо проигрышной войне за звук, но получается, прямо скажем, не очень.

Открывается дверь. На пороге стоит Реал-Мадрид.

– Ты фанат Бонго Хермана?

– Да. Кстати, меня зовут Бакс.

Урок номер один: подружись с похитителями, найди точки соприкосновения.

– Я годами искал «Мятеж Бонго». Самая важная его вещь.

Это очень досадно. Теперь мне поневоле придется его зауважать. Его восхищение Бонго Херманом – чистой воды дискриминация. Многие матерые любители регги даже не слышали о Бонго Хермане, и Турция – явно не оплот этого жанра, в отличие от Европы и США. К тому же этому сопляку никак не может быть больше двадцати, а его поколение слушает всякую муть и страдает отсутствием хорошего вкуса. Вполне естественно, что у каждого поколения свои кумиры, но пусть бы так и оставалось. Мне неприятно делить музыкальные пристрастия с таким дремучим придурком.

– Какая твоя любимая композиция у Бонго Хермана?

Ненавижу такие вопросы. Вкусы постоянно меняются. Но я ему не говорю, что вопрос идиотский. Я пытаюсь наладить контакт. И у него пистолет.

– «Борцы за свободу».

– Риддим «Долгой истории» Джека Раби?

Это уже возмутительно. И что теперь? Он назовет матричный номер диска или притащит барабан ньябинги? Я продел весь этот путь, чтобы встретить турецкого Бобо Ашанти?

Реал-Мадрид задумчиво чешет в затылке дулом пистолета. Пистолет – это самое ценное, что у него есть. Он им гордится. Может быть, даже с ним спит.

– Я тоже люблю «Борцов за свободу». Ты фанат Бонго Хермана, и я должен тебя отпустить. – Он указывает пистолетом на Семтекса. – А ты останешься здесь.

Семтекс глядит на меня:

– Уходи.

Он трезво оценивает ситуацию. Если я уйду, я смогу привести помощь или по крайней мере опознать его убийц. Я сам не знаю, что на меня нашло, но я говорю:

– Я его не оставлю. Он тоже фанат Бонго Хермана. Он дал мне эту запись.

– Тебя никто и не отпустит. Пока нет денег, никто никого не отпустит.

Он говорит что-то на местном наречии, обращаясь к своей компании. Все трое ржут. Вполне очевидно, что Бонго Херман нам не поможет.

Я убеждаю себя, что хорошая встряска всегда идет только на пользу. Все проблемы отходят на задний план. Неоплаченные счета. То прискорбное обстоятельство, что у меня нет приличных штанов (потому что я ненавижу ходить по магазинам). Обида на Мямлю Милли, которая в этом году не пригласила меня на свою вечеринку. Каждый год Милли устраивает грандиозную гулянку для коллег с телевидения. Присутствие на этом празднике жизни не приносит никаких выгод, но если тебя туда не приглашают, это обидно. Я утешал себя мыслью, что приглашение потерялось на почте. Милли всегда сооружает совершенно безумные приглашения, пишет их на кукурузных лепешках или на ткани и рассылает по почте. Теперь все эти заботы и горести сошли на нет.

У меня был знакомый, перевоспитавшийся вор-карманник. Если он видел в общественном транспорте человека, явно убитого горем, он потихоньку крал у него кошелек, а потом возвращал: якобы кошелек выпал, и он его подобрал. «Они радовались. Почти все». Избежать неприятностей. Убедиться, что не перевелись еще честные люди. Это не может не радовать. Со мной тоже так было, буквально в прошлом месяце. Какая-то девушка догнала меня на улице и вернула десять фунтов, выпавшие у меня из кармана. Это было так трогательно и приятно, пока мне не пришло в голову, что, возможно, ощущение себя человеком, способным вернуть незнакомцу бумажку в десять фунтов, стоило для нее больше десяти фунтов. Одним словом – Лондон.

Видимо, у меня такое лицо, что у всех окружающих прямо руки чешутся меня подбодрять. Это бесит, потому что я не люблю, когда посторонние лезут в мои дела. Даже если мне грустно – а в большинстве случаев мне вовсе не грустно, – это вас не касается. В последний раз, когда какой-то левый мужик по-военному гаркнул мне: «Не унывать!» – я сказал, что у меня умерла жена. Вот прямо сегодня и умерла. Сказал и тут же об этом пожалел, потому что мужик двадцать минут изливался в сочувствии и настоятельно рекомендовал мне похоронную контору своего доброго друга.

Давайте договоримся: вы не лезете в мою жизнь, а я не лезу в вашу. Отан. Вспоминаем Геродота, берем пример с великого Отана и отходим в сторонку. Он не хотел быть царем Персии, не хотел править миром. Даже казни заклятых врагов отнимают у человека драгоценное время. Однако Отан не хотел никому подчиняться. Он хотел уклониться от мирской суеты, сохраняя богатство и славу. Легко избавиться от назойливого внимания окружающих, если живешь в лесной хижине на Оркнейских островах, но тогда не рассчитывай на богатство и славу.

* * *

На следующий день все тихо.

– Как-то тихо сегодня, – замечает Семтекс.

Тишина сгущается и оглушает. Ни Бонго Хермана, ни музыки, ни громкого ржания, ни разговоров. Реал-Мадрид не размахивал своим пистолетом уже несколько часов подряд. Мы чувствуем, что в доме, кроме нас, никого нет. И не было уже долго. Мы с Семтексом заглядываем в щель под расшатанной дверью: ни звука, ни движения, ни теней, ни чьих-то ног.

– Их здесь нет, – глубокомысленно заключает Семтекс. – Пора валить.

– Но они же не могли просто уйти.

– Может быть, они где-то снаружи. Наверное, думают, что эта дверь нас удержит. Вот сейчас и проверим. Со стульями ты расправляешься знатно, – говорит Семтекс. – Давай посмотрим, как ты расправишься с дверью.

Иногда лишний вес бывает очень кстати.

Ждем, будет ли отклик на мою борьбу с дверью. Плечо болит. Дверь была хоть и хлипкой, но все равно ощутимой. Ничего. В доме пусто. Похоже, здесь никто не живет постоянно. В комнате – два колченогих стула и старый обшарпанный стол. Наших вещей нет и в помине. На столе лежит красный искусственный член, двусторонний.

Это уже просто театр абсурда. Исчезновение похитителей особенно странно, если учесть, как им понравилось нас похищать.

Входная дверь тоже заперта, но я ее выношу со второго удара. Теперь плечо болит адски. Снаружи все тихо. Побег, можно сказать, состоялся, но проблема в том, что мы не знаем, куда бежать. У меня всегда было отличное чувство направления, и, опять же, я неспроста при всякой возможности устраиваю пробежки. Я хочу быть уверен, что в случае чего смогу убежать от опасности. Машины ломаются. Не всякий джип-внедорожник преодолеет иную местность. Но ноги всегда при тебе. Они отнесут тебя куда угодно. Ноги – поистине величайшее изобретение.

Однако в данный момент нам нужна машина. Или такси. Чтобы доехать с комфортом и безопасностью.

Мы заворачиваем за угол и натыкаемся на старика, курящего сигарету. Поскольку я знаю по-турецки всего пять слов, я обращаюсь к нему по-арабски. Сам не знаю почему. Как будто любой, кто говорит по-арабски и не имеет проблем со зрением, не разглядит во мне тучного режиссера из Лондона.

– Где плохие люди? – спрашиваю я.

Это одна из двенадцати фраз на арабском, которые я знаю.

– Это вы плохие люди, – отвечает он. Мне так кажется.

Я переключаюсь в режим «разговора в аэропорту».

– Такси?

Он смотрит на меня, как обычно смотрят на умственно отсталых детишек, и тычет пальцем куда-то вбок. Там на дороге стоит такси, в сотне метрах от нас. Водитель курит неподалеку. Я уже предвкушаю, как буду рассказывать на вечеринках и званых обедах, как мы с Семтексом сбежали от наших похитителей, от банды красного фаллоимитатора: «Мы сели в такси». Черт, отличная фраза. Небольшая поправка: «Если вас вдруг похитили, вызывайте такси». Это будет такая шикарная байка, что я уже не жалею о нашем маленьком приключении.

Но оказалось, я рано радовался. Вот уж поистине не надо думать, что хуже уже быть не может. Еще как может. И обязательно будет. Когда мы с Семтексом идем к такси, нас обгоняет пикап с открытым кузовом. Из пикапа выходят четверо.

– Зачем вы здесь? – Это хороший вопрос, но вопрошающий не ждет ответа. – Кто вы такие?

Сразу видно, что это ребята серьезные. Солидные пушки. Цитаты из Корана на налобных повязках и в бородах.

В такие моменты я очень жалею, что не выучил арабский на вечерних курсах. У троих из этой четверки – внушительные, окладистые, правоверные бороды. Весьма представительные бороды. Четвертый тоже явно нацелился на внушительную бороду, но пока что сумел отрастить только несколько одиноких клочков, уныло свисающих с подбородка.

Это уже новый класс похитителей. Наша дружественная милиция. Один из них тычет мне в живот дулом автомата и говорит:

– Мир тебе.

У него высокий писклявый голос, как у резиновой игрушки-пищалки.

– Тафаккур, – отвечаю я, рассудив, что мне терять нечего.

* * *

Трудно рассчитывать на моральную выдержку во второй раз подряд, тем более, что в первый раз она не особенно помогла. Или все-таки помогла? Мы же выбрались из плена. И тот факт, что нас тут же похитили снова, никак не связан с наличием или отсутствием моральной выдержки. Как бы там ни было, я решил попытаться наладить контакт.

– Мы все люди Писания, – говорю я, ссылаясь на тот раздел Корана, где говорится о братстве. Это вторая арабская фраза из тех двенадцати, которые я знаю. – Кстати, меня зовут Бакс.

– Дерьмо твое имя, – отвечает Пискля.

Он не злится на меня лично. Он просто делает свою работу. Они несколько сбиты с толку, встретив в такой глуши двух иностранцев без документов и телефонов, без денег и обуви. Они не обнаружили мой пояс с деньгами, что дает мне ощущение некоторого превосходства. Они не верят в нашу историю об ограблении и похищении. На шпионов мы явно не тянем (в горячих точках охота на шпионов – настоящая мания), но, с другой стороны, мы не тянем и на странствующих наставников суфизма.

Я спрашиваю:

– Где мы?

– Там, где должны быть. – Пискля, похоже, философ.

* * *

– Надо что-то делать, – говорит Семтекс.

Нас запихали в какой-то погреб. Кажется, на местном наречии это называется сардаб. Всегда приятно знать иностранные названия разных вещей и явлений. Таким образом ты приобщаешься к местной культуре. Пахнет здесь странно, но я никак не могу понять, чем именно.

– Я открыт для предложений.

– Это ты у нас мозг операции.

Если мы в Сирии, можно попробовать упомянуть имя Джека. Хотя лучше не надо. Никто не станет ругать его документалку о мисс Сирия, но его фильма об Асаде касаться не стоит. Если тебе дорога жизнь.

– Придется их порешить, – говорит Семтекс. – Это единственный выход.

– Легко сказать…

Нас выводят из погреба. У них есть видеокамера, но они не понимают, как с ней обращаться. Они орут друга на друга, предположительно возмущаясь, что потерялась инструкция, или что она совершенно невразумительная, или Недоборода прочитал все неправильно. Они велят Семтексу настроить им камеру.

– Я не знаю, как она включается, – говорит он. – Я никогда не работал с такими моделями.

Это было бы смешно, но у наших нынешних похитителей глаза законченных психов. Никто из этой четверки не умрет своей смертью на почтенном девятом десятке в окружении скорбящей родни.

– Ты сказал, ты оператор. Вот и займись, – говорит Пискля, который, как очевидно, здесь главный псих. – Пришло время творить историю.

После долгих раздумий и не менее долгой возни Семтекс включает камеру, снимает, как я представляюсь, и как Пискля делает некое пространное заявление на арабском. Мне все это не нравится, но что еще делать? У меня ощущение, что мы сами роем себе могилу.

– Ваше правительство – зло, – говорит нам Пискля.

– Думаешь, ты сообщил нам что-то новое? Я знаю, что наше правительство – зло. Знаю на собственном опыте. Уж всяко лучше тебя.

– Ты за это в ответе.

Возражаю:

– Нет, я не в ответе. Знаешь что? Приезжай в Лондон, и я помогу тебе их убить. Помогу с удовольствием. Любой налогоплательщик тебе поможет.

Я думаю, может, сказать Пискле, что Циклон Энни – глава британской разведки и что я могу дать ему ее домашний адрес? Предложить помощь в похищении? Они, конечно, проверят ее и скажут, что это просто старая кошелка, которая снимает скучные программы о проблемах здравоохранения, а я скажу: да, это отличное прикрытие. Однако если я сдам ее прямо сейчас, то получится неубедительно. Лучше подождать до завтра.

Стараюсь не думать о том, что во всем виноват Семтекс. Это не самая продуктивная мысль. Я обещаю себе, что если вы выберемся из этой передряги и вернемся домой, я собственноручно его придушу. Доставлю себе удовольствие. Гнев и отчаяние – вот наши главные враги. Человек беспрестанно воюет с собой, и это очень выматывает.

Я составляю мысленный список дел. Первый пункт: выбраться на свободу. Я опять вспоминаю своего дядю Джо, который выжил в тяжелейших условиях в тяжелейшей войне. На данный момент, если не считать унижений, которые, кстати, немногим хуже тех, что мне приходится терпеть от Джо’на, самое худшее, что со мной произошло, – мне в живот тыкнули дулом короткоствольного автомата.

Нас загоняют обратно в погреб.

– Вы, наверное, хотите пить, – говорит Пискля. С виду он очень грозный, и я и вправду его боюсь, но этот его детский голос… Между собой мы с Семтексом называем его Писклей. Может быть, он такой бешеный именно из-за писклявого голоса? Он ссыт в кувшин и оставляет кувшин в погребе. – Если вы захотите пить, попросите воды.

Наши первые похитители были опасны, как опасны любые безмозглые подростки пьяной субботней ночью в кебабной, но вторые – по-настоящему страшные люди. Тем хотелось поржать и разжиться деньгами. Эти просто меня пугают. Я хочу пить, но пока не критично. Через пару часов, когда я начинаю всерьез задумываться, очень ли будет противно пить мочу, нам дают воду. Моча в кувшине – это такая шутка.

– Мы гордимся своим гостеприимством, – говорит Пискля.

Все гордятся своим гостеприимством, куда ни плюнь. Все хотят править миром.

Нам швыряют какие-то окаменевшие леденцы. Возможно, это действительно гостеприимство. С моей точки зрения, это старые просроченные конфеты, которые долго валялись в буфете и никто их не ел, но кто знает? Возможно, это какие-то дорогущие местные деликатесы.

Памятуя слова дяди Джо, я сосу леденец с фруктовым, но не поддающимся идентификации вкусом. Интересно, станет ли Семтекс вопрошать вслух, как именно были сделаны эти конфеты и не использовались ли при их производстве продукты животного происхождения? Но он молча берет леденец и отправляет его в рот. Это и будет наш основной рацион? Одного журналиста, похищенного в Ираке, несколько месяцев кормили хлебом, и только хлебом. Наконец ему удалось уговорить похитителей, чтобы они накормили его нормальной едой, раз уж они такие все из себя праведные и принципиальные. Они заказали ему масгуф в дорогом ресторане. На следующий день он скончался от пищевого отравления. Потом были споры и взаимные обвинения, кто виноват и скажется ли смерть пленника на размере выкупа.

Многие противоправные поступки совершаются просто от скуки. Уличное хулиганство и джихад – это по сути одно и то же; ты изобретаешь новые способы умерщвления ближних, потому что в местном кинотеатре идет сплошное дерьмо, а если ты настоящий ревностный джихадист, тебе и вовсе запрещено посещать кинотеатры. Сколько раз можно прочесть Коран? Там нет никаких зрелищных автоаварий. Нет ни начала, ни середины, ни конца. Только советы, что делать с третьей женой. Сборник каких-то мучительных скитаний. Там ничего не происходит. Все содержание Корана можно выразить в трех словах. Ладно, не в трех, а в четырех. Бог один. Будь хорошим.

Я однажды пытался читать Коран, в багдадском отеле, где застрял на несколько дней, мучаясь от безделья. У евреев истории интереснее. Может, поэтому евреи и заправляют в Голливуде. В Библии есть секс и насилие. Избиение бичом. Иисус избил менял в храме.

Разумеется, подростковая преступность на улицах Лондона уже не представляет серьезной проблемы, потому что теперь у детишек есть неограниченный доступ к компьютерным играм и порнографии высокой четкости воображения. Дрочи – не хочу.

* * *

Пискля восседает за крошечным столиком, положив перед собой автомат. Я стараюсь не придавать этому слишком большое значение; во многих частях света, скажем, в Далласе или Вазиристане носить оружие так же нормально, как носить брюки. В комнате два пустых стула. Нам с Семтексом велят садиться.

Пискля достает колоду карт. Замысловато тасует, демонстрируя свои умения.

– Мы с вами сыграем в покер. Сыграем в покер на ваши жизни.

– О’кей, – говорит Семтекс.

Он и вправду готов играть, псих ненормальный. Я знаю, что он считает себя крутым игроком в покер.

Пискля чуть не падает со стула от смеха. Его парни тоже смеются, причем Недоборода ржет громче всех, компенсируя отсутствие благолепия на подбородке. Они так хохочут, что я всерьез подумываю о побеге. Похоже, сейчас самое время. Судя по их реакции, мы с Семтексом – самое смешное, что происходило в этой глуши за последнюю сотню лет.

– Какие же вы идиоты! – Пискле приходится вытирать слезы. – Как вы смеете нас оскорблять, допустив мысль, что мы играем в покер на человеческую жизнь? Харам. Харам. Вы нас оскорбили, выпив мою мочу. Вы считаете, мы заставляем гостей пить мочу?

– Мы не пили мочу.

– Вы ее пили.

– Не пили.

– Нет, пили, – настойчиво повторяет он, и уже ясно, что спорить с ним бесполезно. Теперь у него есть отличная история о придурочных иностранцах, которые пьют мочу, в то время как предупредительные хозяева предлагают им охлажденную минеральную воду с долькой лимона. – Мы гордимся своим гостеприимством. Что вы хотите поесть?

И что теперь? Он собирается насрать в ведерко?

Я говорю:

– Баба гануш. – Еще одна из моих двенадцати фраз. Одна из любимых. Почему бы не попросить баба гануш? Что я теряю?

– Мне тоже, – говорит Семтекс.

Пискля щелкает пальцами. Наверняка подсмотрел этот жест в каком-нибудь фильме. Как и следовало ожидать, Недоборода бежит выполнять поручение.

Пискля протягивает мне колоду карт.

– А теперь, – говорит он, – выбери карту. Любую карту.

Он показывает несколько простеньких карточных фокусов, которые даже я знаю, как делать. Плюс один трюк с исчезающей монеткой и еще парочку кунштюков со спичками, которых я раньше не видел. Но кому интересны спички?

Нас все-таки кормят.

* * *

Если бы не мой сын, я бы умер в Афганистане. Мы трое суток бродили по горам. За нами гнались. Это был тот классический случай, когда либо иди, либо умри. Останавливаться нельзя. Промедление смерти подобно в буквальном смысле. Я размышлял, имеет ли смысл сообщить нашим преследователям: «Я почти взял интервью у Усамы бен Ладена, когда тот еще не был таким знаменитым». Под конец первого дня я уже не сомневался, что мне не выбраться. Тогда я был крепче, моложе, стройнее, но это не значит, что мне хватило бы сил круглосуточно подниматься по отвесным склонам, с расстройством желудка, без еды и воды. Я шел и плакал, потому что был на сто процентов уверен, что просто не выдержу этот поход. Я был истощен; стер ноги в кровь. Мне хотелось лечь и умереть.

Хорошо, что я шел последним из нашей группы, и никто не видел, как я рыдаю. Будь я один, я бы сдался еще в первый день, вышел бы из игры, мол, хорошего понемножку. Но ради сына я шел вперед.

Никогда в жизни я туда не вернусь. Ни за какие деньги. Небольшая поправка: разве что за очень большие деньги. Это должен быть денежный эквивалент по меньшей мере трех больших личных яхт. Но и то ненадолго, и все это время мне будет дурно.

Мысли о Люке меня поддерживают. На полу в нашем погребе есть какая-то каменная плита. Может, она закрывает канализационную трубу? В любом случае, мне туда не пролезть. Но Семтекс тощий, как сушеная вобла. Если бы не голова, он бы протиснулся в щель под дверью. Мы часами выкапываем эту плиту, пока наши пальцы не начинают кровоточить. Наконец поднимаем ее, а под ней – ничего, только старая добрая земля.

– По крайней мере, теперь мы знаем, что сейфа Херби там нет, – говорит Семтекс. – Нам придется их грохнуть. Их там двое-трое, не больше. Я не собираюсь гнить в этой яме, как какой-то мудацкий картофель.

– У картофеля тоже есть чувства.

Это правда. Если мне придется кого-то грохнуть, то лучше уж человека с автоматом, чем с пистолетом или ножом. Так больше шансов отобрать у него оружие. Но эта мысль мне не нравится. Потому что я не хочу умирать. В рукопашной, один на один, возможно, я бы сумел завалить Писклю. Он довольно тщедушный, и я бы его задавил своей массой. Если швырнуть его на пол или впечатать в стену, ему гарантировано сломанное ребро или сильная боль.

– Думаешь, нас будут спасать? – спрашивает Семтекс.

– Думаю, нет.

Я действительно не уверен, что Лондон отправит за нами команду спасателей или примет какие-то конструктивные меры. Если они вообще знают, что мы в беде. Надо ли ждать? Не появится ли королевская конница и вся королевская рать? Нас сюда никто не приглашал. Я знаю жертв похищений, проведших в плену больше года, пока шел сбор денег или переговоры о выкупе. Известны случаи, когда письма с требованием о выкупе вообще не доходили до адресатов. Мне очень бы не хотелось оказаться в такой ситуации.

Чтобы выбраться самостоятельно, нам придется кого-то основательно покалечить, и тогда весь налет вежливости, каким бы тонким и малозаметным он ни был, сдует мгновенно.

– Мы выберемся, мы обязательно выберемся, – твердо говорит Семтекс.

В его голосе явственно слышатся интонации человека, который прослушал лекцию по саморазвитию и почерпнул оттуда следующий совет: сформулируй цель и убедительно повторяй формулировку, пока цель не осуществится.

– Как?

– Я пытаюсь тебя подбодрить.

– Получается как-то не очень.

Открывается крышка люка, сверху на нас смотрит Пискля. Он явно доволен такой перспективой. Он что, собирается снова показывать фокусы? Не могу объяснить почему, но в любом фокуснике-любителе есть что-то скользкое и неприятное. Я говорю не о тех любителях, которые стремятся стать профессионалами, и не о тех, кто участвует в любительских представлениях иллюзионистов. Я говорю о фокусниках из баров. О тех, кто возится с картами и монетами. Чьи фокусы – это обыкновенная ловкость рук.

– Вы думаете о смерти? – спрашивает Пискля.

Тут он меня обыграл. Я не могу придумать достойный ответ. Блеснуть остроумием? Удариться в философию? Выдать что-то угодливое? Я цитирую исламское провозглашение веры. Это одна из двенадцати фраз, которые я знаю на арабском. Я ее выучил как раз на такой случай. Когда я был в Ираке, я поставил ее на повтор в магнитоле в машине, чтобы она накрепко врезалась в память.

Когда кто-то что-то тебе говорит, в момент говорения нельзя быть уверенным, что твой собеседник не врет, или чего-то не договаривает, или не собирается передумать. Возможно, потом все выяснится, но конкретно сейчас ты знаешь наверняка. Однако неопределенность достоверности может сыграть тебе на руку.

– У меня был одноклассник, такой же, как ты, – говорит мне Пискля. – Настоящий осел. – Вся моя подготовка к подобной ситуации явно себя не оправдала. – Он даже выглядел так же, как ты. Жирный. Глупый. И над ним все смеялись.

К чему он ведет? Наверное, в школе Пискле приходилось несладко. Он показывал фокусы, чтобы его не побили. Надеюсь, били его частенько. И у него определенно нет бабы. Никто ему не дает. Но что означает его заявление?

– Мне он нравился, – продолжает Пискля. – Поэтому мы пристрелим тебя последним. Тонкие люди, они не смешные.

Напоминаю себе, что угрозы расправы и инсценировки казней – стандартная, чуть ли не обязательная процедура в такой ситуации. Но меня это не утешает. Пискля размахивает автоматом. У меня ощущение, что там, наверху он один. Если бы не автомат и не закон всемирного тяготения который сейчас действует против меня, я бы, может быть, и попытался обезвредить Писклю. Я рад, что выбора у меня нет.

– Не хочу вас пугать, но мне нравится убивать, – заявляет он.

Я ему верю.

Он внимательно смотрит на нас, словно ждет ответа.

– Это нехорошо. Вы должны были меня пожалеть.

* * *

Нельзя все время трястись от страха. В конце концов, ты либо справляешься с паникой, либо тебе просто становится скучно бояться. Возможно, я потерял пару фунтов, но после суток испарины и нервной дрожи, я снова спокоен и собран. Я размышляю о том, как нам выбраться.

На случай, если мы тут застрянем надолго, нужно придумать какое-то мысленное занятие. Так советуют все, побывавшие в плену. Возьми себя в руки, займи мысли чем-нибудь конструктивным. Один американский шпион развлекался тем, что планировал, как он разыщет своих похитителей, их родных и друзей, их домашних животных и поубивает их всех. Он подбирал оригинальные фразы, синонимичные выражению «поубиваю всех, нахрен», как то: «пресеку их дыхательную активность» или «устрою им резкую остановку метаболизма». Когда он вышел из плена, его мысленный список включал более двух сотен фраз.

Почему я? Почему именно я? Это очень распространенный вопрос, на который не существует удовлетворительного ответа. Мы живем в мире причин и следствий и поэтому видим причины и следствия повсеместно. Или пытаемся видеть. Почему я сижу в тухлой яме, а Лилиан нежится в пенной ванне? В чем причина? Что я сделал не так? Причины и следствия явно настроены против меня.

* * *

– Это ты виноват, – говорит Семтекс. Напоминаю себе, что мне было бы хуже, будь я сейчас совсем один. Человек жаден, но страданием мы делимся с ближними очень даже охотно. – Ты во всем виноват.

– Да, ты уже говорил. Хорошо, я виноват, если тебе от этого легче.

Разумеется, я ни в чем не виноват. Не в том смысле, какой имеет в виду Семтекс. И все-таки я виноват. Сложись все по-другому, меня бы здесь не было. Нас бы здесь не было. Я никогда не понимал, почему людям так трудно признать свою неправоту. Конечно, есть ситуации, когда признание собственных ошибок чревато суровым наказанием: «Я был не прав, когда убил всех в том доме».

Но в большинстве случаев гораздо проще признать свой косяк. «Я забыл купить палтус». Скажи все, как есть. Не выдумывай оправдания, что тебя вообще не просили купить палтус, что ты купил палтус, но его отобрали инопланетяне, что палтус изъяли из всех магазинов в связи с активизацией всемирного противопалтусного движения.

Полная капитуляция может быть эффективным оружием. Семтекс обескуражен и раздражен, что я не стал отрицать свою вину, тем самым лишив его повода перечислить все мои оплошности и прегрешения. Он идет по-другому пути.

– Ты привлекаешь беду. Почему ты не выберешь более позитивную жизненную позицию? Почему ты не хочешь снять фильм о Роджере Крабе, о человеке, стремившемся сделать мир лучше? Нет, тебе интереснее детоубийца! Из всех исторических личностей, из всех эпох и культур, ты выбрал маньяка и извращенца!

– Во-первых, не факт, что Жиль де Ре был виновен во всех грехах, в которых его обвиняли. Во-вторых, я не снял этот фильм. Как ты знаешь, все закончилось очень печально. Но я снял фильм о надувных замках. Уж куда позитивнее! И еще один фильм. О человеке, который обрел свое счастье, запихав в ухо ложку. Весь смысл был в том, что счастье легко достижимо, если найдешь свою ложку.

– Чувствую, это добром не кончится, – говорит Семтекс.

Я рад, что он не видит мое лицо.

– Предчувствие надо было включать до того, как нас похитили.

– Никто не будет платить за нас выкуп.

– Мы придумаем, как спастись. – Я сам удивляюсь тому, как уверенно звучит мой голос.

– Хочу тебе кое-что рассказать. Я еще никому этого не рассказывал.

Это меня беспокоит, потому что хотя наша нынешняя ситуация очень способствует укреплению терпимости и сводит на нет многие предубеждения, мне не хотелось бы услышать никаких ужасающих откровений, способных изменить мое мнение о Семтексе в худшую сторону. Я не в том настроении.

– По поводу сэндвичей?

– Я однажды стрелял в людей.

– Почему меня это не удивляет?

– Я хотел рассказать о другом. У меня были соседи, компания черных парней. У них там был наркопритон. Я бы не возражал, если бы они вели себя тихо, культурно. Кололись бы потихоньку, так сказать, в уединении своего жилища. Но нет. Это был классический случай «Как достать соседей». Вопли в три часа ночи и все в таком духе.

– А нельзя было вызвать полицию?

– Ты хочешь послушать? Я говорю о важных вещах. А ты сам пытался вызывать полицию? Я им звонил каждый день. Денно, нахрен, и нощно. Проблема в том, что один из дилеров возглавлял местный комитет по борьбе с наркотиками и они не могли его арестовать. Я был молод и вспыльчив.

– И ты их пристрелил?

– Нет, я переехал в другой район. Лучший способ решить проблему – сбежать от проблемы. Но эти дятлы реально меня достали, и я должен был отомстить. И вот как-то ночью я вернулся туда и прострелил им коленные чашечки. Всем, кого там застал. Как убежденный веган и буддист я не мог пойти дальше легкого членовредительства.

– Ты не буддист.

– Я не считаю себя образцовым буддистом. Образцовых буддистов вообще не бывает. Кроме самого Будды, конечно.

– Они тебя не узнали?

– Да у них вместо мозга сплошной кокаин, что они там запомнят? Но я надел балаклаву и навертел восемь слоев одежды, так что казался в два раза толще. И сказал, уходя: «Теперь будешь знать, Тони». Потому что никого из них не звали Тони, и если бы они обратились в полицию – что было крайне маловероятно, – они бы решили, что их покалечили по ошибке.

– Как я понимаю, все сошло тебе с рук. Идеальное преступление.

– Это было не преступление, а правомерное проявление… моего правомерного возмущения. И смотря что ты имеешь в виду, говоря «все сошло тебе с рук».

– Тебя не поймали, ты не в тюрьме, ты избежал наказания.

– Как любой человек, смотрящий телевизор, я знал, что мне надо избавиться и от одежды, и от пистолета. Как человек, снявший немало криминальных программ, я всегда поражался, почему преступники выкидывают пистолет целиком. Отличительная особенность пистолета: он выглядит как пистолет, и если найдешь его, скажем, на дне пруда, ты сразу увидишь, что это именно пистолет, а не что-то еще. Я разобрал пистолет на детали. Человек, не знакомый с огнестрельным оружием, даже и не поймет, что это за детальки. Тем более, их труднее найти. Особенно если их раскидать по большой территории. Так что я выкинул ствол в лесу Эппинг, затвор – в Ричмонде, ударник – в Кэтфорде. Распределил дюжину, блядь, деталей по пятидесяти квадратным милям.

– Так в чем смысл рассказа?

– Прошла неделя. Я ужасно доволен собой. Меня никто не искал. Месть состоялась. И вот в чудесный погожий денек я выхожу из дома, а у меня на крыльце лежит кучка деталей от пистолета.

– Неожиданный поворот.

– Я не могу утверждать, точно ли это был мой пистолет. Но это были детали от «Глока». У меня на крыльце. Почти полный комплект за исключением пары винтиков. Это было… десять лет назад. Пока мы сидим в этой яме, может, тебе придет в голову какое-то вразумительное объяснение? Потому что мне самому ничего в голову не приходит. Если кто-то за мной следил, то зачем он вернул мне детали? Почему не сохранил у себя как улику? Почему не выдал меня полиции? У меня нет никаких объяснений, что как раз и пугает.

– И что ты сделал?

– После стольких усилий вряд ли имело смысл избавляться от пистолета во второй раз, но я все равно выкинул все детали на острове Ил-Пай. Потом долго боялся выходить из дома. А вдруг пистолет снова вернется? Может, это глупо, но у меня было такое чувство, будто вселенная выблевала из себя эти детали, как бы желая сказать: «Я тут всем заправляю, и не вздумай об этом забыть. Не воображай о себе невесть что». Кстати, какие-то детали я выкинул в реку. И даже если ты знаешь, где их искать, их все равно невозможно поднять со дна. То есть я думал, что невозможно. Ну что, мистер Умник, есть у тебя объяснение? С тобой что-то подобное происходило?

– Нет.

Я не собираюсь рассказывать Семтексу о своих похождениях.

– Я так думаю, чтобы отсюда выбраться, надо будет принять радикальные меры. Придется всех их грохнуть. И знаешь, Бакс, в чем самый прикол? Многие на телике тебя боятся. Они не знают, что ты мягкий и нежный, как, блядь, взбитые сливки. Они не знают, что ты крушишь только стулья.

Нас прерывает Недоборода. Он опять хочет поговорить о проблемах градостроительства в Дании. Мы уже объясняли, несколько раз, что нас совершенно не интересуют проблемы градостроительства, и о градостроительстве – тем более в Дании – мы не знаем ровным счетом ничего, но он нам не верит. Он считает, что мы пытаемся утаить от него что-то важное.

* * *

Нам дают воду и какие-то сухари. Баба гануш был разовым угощением. У них явно есть на нас планы. В самом начале они проверяли, как мы тут сидим, каждые десять минут. Так бывает, когда заводишь домашнего питомца. Или получаешь чек на круглую сумму. Сколько ни смотришь, все никак не насмотришься. Они довольны собой, потому что изрядно продвинулись в некоем негласном рейтинге. У кого еще есть питомцы-британцы?

Думаю о жене. Если я не вернусь, она не пропадет. У нее есть постоянная работа, а значит, есть и уверенность в завтрашнем дне. Эллен планирует отпуск за полгода вперед. Из темного погреба ее работа видится не такой уж и скучной, но я так жить не смогу. Как сие ни печально, но мне нужен хаос. Я люблю встряски, но все же не до такой степени.

Я думаю о сыне. Не понимаю родителей, не готовых умереть за своих детей. Не желающих им помогать. Разумеется, слепая родительская любовь бывает не менее страшной, чем полное пренебрежение, особенно если приходится слушать, как чужой десятилетний ребенок мучает пианино.

– Какую надпись ты бы хотел на своем надгробии? – спрашивает Семтекс.

– Кажется, в нашей компании пессимист – это я. Даже не знаю. Может быть: «Он надеялся, и надеялся, и надеялся, и…»

Я не спрашиваю у Семтекса, какую надпись хотел бы он сам. Но время идет, мне становится скучно.

– А ты? Какую ты хочешь надпись? «Уже не кусаюсь»?

– «Меня здесь нет».

Я наблюдаю, как по стене ползет жук. Почему-то мне вспоминается одна статья, которую я прочел в самолете. По моим скромным подсчетам, существует не более сорока фундаментальных сюжетов для новостей, и если ты прожил на свете достаточно долго, ничего нового уже не узнаешь. Один из этих сюжетов касается употребления в пищу насекомых. Периодически в прессе мелькают статьи о том, что нам следует включать в рацион разнообразных личинок и саранчу, поскольку их очень много, они питательны и вполне пригодны в пищу, и мир сразу же станет лучше и справедливее, когда мы начнем поедать кузнечиков.

Еще один расхожий сюжет: советы по экономии денег. Мол, смени банк или поставщика коммунальных услуг, и ты мгновенно разбогатеешь. Такие советы меня бесят. Потому что это обман; даже если ты и сэкономишь парочку фунтов, богатым тебе все равно не стать. Вот горькая правда: единственный способ заработать хорошие деньги – это взять и заработать хорошие деньги. А перекидывать деньги со счета на счет, охотясь за самым высоким процентом по вкладам, или гоняться за скидками в супермаркетах – это просто напрасная трата времени. Много мороки, а толку чуть. Если хочешь большие деньги, займись чем-нибудь по-настоящему прибыльным. Меня это бесит, хотя должно бы бесить совершенно другое, и я уже начинаю всерьез опасаться, что потихоньку схожу с ума.

– Как ты думаешь, люди меняются? – спрашивает Семтекс.

– По сути, нет.

– Значит, у нас нет надежды.

– Ладно. Люди меняются.

– Потому что это единственный по-настоящему важный вопрос, – говорит Семтекс. – Если мы не меняемся, если это всего лишь вопрос, как скрыть одну свою сторону и показать окружающим другую, то дело плохо. Получается, мы застряли. Погрязли в рутине. Увязли в себе. И все предопределено.

Пискля открывает люк.

– Надеюсь, вам тут безопасно, – говорит он. – Потому что мы вас хорошо охраняем. – Он бросает нам еще сухарей. Один сухарь попадает мне прямо в лицо. – Мы гордимся своим гостеприимством.

– Иногда мне кажется, что некоторые люди это вовсе не люди, – говорит Семтекс.

– В смысле?

– Ну вот взять того же Писклю. Откуда ты знаешь, что он человек? Да, он выглядит как человек, действует как человек, но, может быть, он никакой не человек?

– Я не понимаю.

– У него нет души. Он здесь для массовки. Статист. Марионетка.

– Дружище, тебе срочно нужен бифштекс.

– Может быть, не существует проблемы добра и зла. Может быть, нет никакого страдания, а есть только видимость. Все войны это всего лишь специальные эффекты. Может быть, вся наша жизнь – испытание.

Все-таки детство в семье хипарей накладывает свой отпечаток.

– Говори за себя. Лично я очень даже страдаю.

– Ты уверен? Да, это все неприятно и страшно. Но можно ли это назвать подлинными страданиями?

Лучше бы он травил анекдоты из серии «мужик заходит в бар».

Я интересуюсь:

– И как нам пройти испытание?

Я не получаю ответа на этот вопрос. Сначала над нами слышится топот. Кто-то пришел. Кто-то новый. Голоса. Громкие голоса. Может быть, это прибыли переговорщики? Может быть, нас уже вызволяют? Крики становятся громче и свирепее. В основном – оскорбления с упоминанием гениталий. Что бы мы без них делали? Я слышу еще одну фразу из тех двенадцати фраз на арабском, которые знаю. Это уже очень личное. Что интересно: на Ближнем Востоке люди не говорят просто «еб твою мать», как во всем остальном мире. Они говорят: «Я – лично я – твою маму ебал». Причем, как правило, противоестественным способом. Крики сменяются стрельбой. Выстрелы звучат угрожающе громко. Репортеры обычно не освещают этот аспект. Война очень громкая (и плохо пахнет).

Меня чуть не стошнило от страха. Это реакция организма, которая не поддается самоконтролю. Выстрелы оглушают, в тесном пространстве громкие звуки больно бьют по ушам, и на таком расстоянии любая случайная пуля разорвет тебя в клочья. Я задыхаюсь и обильно потею, как марафонский бегун. До нас доносится запах пороха.

Потом тишина. Долго-долго.

– Кажется, там никого нет, – наконец говорит Семтекс.

Мы кричим, требуем еды и воды. Нет ответа. Семтекс выкрикивает оскорбления. С упоминанием матерей. Ничего. Тишина.

– Ладно, давай вышибать люк. Вперед, Толстомясый.

На то, чтобы вышибить люк, у нас двоих уходит не один час. Все мое тело – сплошной синяк. В комнате пусто, если не считать моря крови. В буквальном смысле. Здесь явно кровь не одного человека, потому что в одном человеке просто нет столько крови.

– Ебицкая сила, – комментирует Семтекс.

Похоже, наши похитители были… похищены. Почему нас не забрали из погреба? Возможно, Пискля со товарищи промолчали о нас, исходя из некоего кодекса чести? Может, они промолчали, потому что надеялись вернуться? Или они промолчали по той же причине, по которой я промолчал о своем поясе с деньгами?

– Нам никто не поверит.

– Если у нас будет шанс рассказать.

– Это какое-то безумие.

– Вера в разумность мира уже сама по себе признак безумия, – говорит Семтекс. – Уж это я знаю наверняка.

Мы выглядываем наружу. Особого выбора у нас нет. Здесь оставаться нельзя. Значит, надо смываться. Мы идем, оставляя цепочку кровавых следов. Жалко, у нас нет камеры. Такой мощный образ. Чуть дальше по улице женщина развешивает во дворе постиранное белье.

– Такси? – спрашивает Семтекс.

* * *

– Ты все еще ищешь сейф Херби? – спрашивает у меня Семтекс на обратном пути в наш отель в Газиантепе.

– Уже особенно и не ищу. Сначала – да, я пытался его разыскать. Делал, что мог. Пообщался со всеми, с кем сумел пообщаться, из преступного мира. Размещал объявления, обещал вознаграждение. Но все было глухо. И вряд ли он найдется теперь, по прошествии пяти лет.

– Зачем тебе его сейф?

– У Херби было столько идей. Может быть, там лежат документы о каком-нибудь журналистском расследовании. Денег у него не было, это точно. Тогда зачем ему сейф? И я надеялся, что смогу поймать вора. Это было ужасно. Прямо в день похорон… И ведь украли не только сейф, но и личные вещи, которые мог бы забрать его сын.

– А может, там и не было ничего интересного. Например, он хранил в сейфе диски с любимым порно.

Семтекс прав. Возможно, я бы разочаровался, рассмотрев содержимое сейфа. Возможно, разочаровался бы даже в Херби.

– Теперь мы уже никогда не узнаем.

Пару минут Семтекс сосредоточенно глядит в окно.

– Ты уверен, что хочешь знать?

Судя по голосу, он что-то знает.

– А что такое?

– Я не сказал, что я что-то знаю.

– Нет. Если ты что-то знаешь и не хотел говорить, можно было вообще промолчать. Но раз ты начал вот это «ты уверен, что хочешь знать», то теперь договаривай до конца.

– Так ты хочешь знать?

– Теперь у меня просто нет выбора.

– Ладно.

– Только не говори мне, что ты нашел сейф.

– Нет, конечно. Но я нашел парня, который его украл.

– Как?

– Совершенно случайно. Собственно, я его и не искал. Пару недель назад я снимал интервью с бывшим домушником и наркоманом, совершившим триста квартирных краж в Хендоне, прямо рядом со зданием полицейского колледжа. Он был известен как Хендонский Взломщик до того, как резко перевоспитался и занялся охранным бизнесом. И еще открыл какую-то студию медитации.

Если я ненавижу кого-то больше, чем наркомана, готового украсть что угодно, то лишь бывшего наркомана, который перевоспитался и теперь утомляет тебя рассказом о том, как его жизнь изменилась к лучшему.

– Поскольку Херби жил в Хендоне, я спросил у него, не выносил ли он сейфы.

– С чего бы он вдруг запомнил какой-то сейф? – говорю я. – И откуда мы знаем, что это был сейф Херби?

– Оттуда, что среди прочих вещей в сейфе был огромный надувной член.

Когда я закончил снимать передачу о надувных аттракционах, я привез всем подарки – гигантские надувные фаллосы, – в том числе Семтексу и Херби. Но только не Джо’ну.

– А сейф Хендонский Взломщик запомнил, потому что тот был ужасно тяжелый, и он чуть не лишился пальцев, когда его открывал. Можешь представить, как он разъярился, увидев, что там внутри.

Семтекс делает паузу.

– Ну, давай. Говори. Что там было?

Надо признаться, я и представить себе не мог, что мне придется поехать в Турцию, чтобы узнать о судьбе сейфа Херби.

– Тебе не понравится, что я сейчас скажу. В сейфе стояли две бутылки из-под виски, наполненные мочой. А вот это тебе понравится. Там была записка: «Ты не такой умник, как тебе кажется».

Да, это вполне в духе Херби. Я до последнего не верил Семтексу, но записка решила все. В записке – весь Херби. Плюс две бутылки с мочой, чтобы сейф был еще тяжелее. Я должен был догадаться, что Херби не такой идиот, чтобы хранить в сейфе какие-то ценности. Я должен был сразу сообразить. Сейф Херби из той же оперы, что и мой фальшивый бумажник на случай ограбления.

И где же секретные кадры с лохнесским чудовищем? Где карта для поисков Экскалибура? Где письмо, подтверждающее, что Елизавета I была мужчиной? Где формула антигравитации? Где кадры, отснятые русскими на Луне? Если у Херби и было хранилище тайн, теперь я вряд ли его разыщу. И никогда не узнаю, чего так боится Джо’н.

– Ты думал, там есть что-то важное? – спрашивает Семтекс, наверное, в тысячный раз за последние пять лет.

– У Херби было столько идей и знакомств, я думал, там будет… что-то. И Джо’н сильно нервничает из-за сейфа.

– Это да. Когда я недавно столкнулся с ним в телецентре, я намекнул, что у тебя есть зацепка. Он так приплясывал, словно ему жгло пятки. У него явно рыльце в пушку.

– Но теперь мы уже не узнаем.

В последний раз Херби связался со мной через голосовую почту. Короткое сообщение: «Нам надо поговорить». Судя по голосу, он был собой прежним. Жизнерадостный. Бодрый. Полный новых идей, которыми ему не терпится поделиться. Но в тот вечер я был занят, а наутро узнал, что Херби не стало. У него обнаружился компромат на Джо’на? Он подловил Джо’на с поличным?

– Наверное, ты плохо играешь в покер, – говорит Семтекс.

– Я не играю в покер. Я вообще не играю в карты.

– Давай я подкину тебе идею, Бакс. Почему бы тебе не сказать Джо’ну, что ты нашел сейф? Прибегни к древнему ханаанскому искусству лжи. И затребуй больших и толстых финансов на свой авторский проект. Посмотрим, насколько чувство вины пересилит в нем жадность. Пусть его вечное самодовольство обрушится, как стул под твоим мощным задом. Не нужно меня благодарить. Хотя я бы не отказался от двухчасового мини-сериала о Роджере Крабе.

Возможно, это первая разумная мысль, высказанная Семтексом в моем присутствии. Ожидание явно подзатянулось. Джо’н до сих пор не решил, кому достанутся большие деньги на большой проект. Что же мне выбрать: Гебекли-Тепе, райский сад или Жиля де Ре? Или, может быть, что-то еще, потому что я не хочу надолго уезжать из дома.

– Я не могу. Так нельзя.

Мы приезжаем в отель. Наши номера уже сданы другим людям. Туда заселилась какая-то большая компания из Судана. Тетенька-администратор смотрит на нас своим лучшим взглядом «мы думали, вас уже нет в живых».

Звоню Эллен. Она возмущенно рассказывает, что стиральная машина, кажется, скоро сдохнет. Как я понимаю, ее ничуть не тревожило, что я не выходил на связь четверо суток. Нас никто не терял и никто не искал. Мое заложническое видео не вышло в эфир. Может быть, так даже лучше. Иначе Эллен укрепилась бы в мысли, что она вышла замуж за идиота.

На следующий день приходит счет за услуги от наших горе-телохранителей. Это компьютерная распечатка, но внизу на листочке они нарисовали смайлик и поставили парочку восклицательных знаков.

В аэропорту почти беру баночку меда для Люка. Но ставлю банку обратно на полку. Я больше не покупаю мед.

* * *

Уже в Хитроу, под свист холодного ветра, Семтекс оборачивается ко мне в режиме прощания.

– Эту поездку мы забудем не скоро. Бакс, ты настоящий друг, верный сокамерник, может быть, даже родственная душа. Этого у тебя не отнять. Но я больше не буду с тобой работать. Ничего личного. Просто такое у тебя свойство. Ты – ходячий магнит для несчастий.

Мы пожимаем друг другу руки, и он идет прочь. Потом останавливается и опять оборачивается ко мне.

– И еще одно, Бакс. Я чуть не забыл. Я расскажу всем и каждому, и особенно Джо’ну, расскажу по секрету, доверительным дрожащим шепотом, предварительно заставив поклясться, что они никому ничего не скажут, как будто я тоже не должен им этого говорить, я скажу, что ты спас нас из плена. Что ты своими руками убил их всех. И Писклю, и его бойцов. Потому что я не уверен, что это не ты. Просто на случай, если сейфа Херби будет мало. И пусть все склонятся перед Князем тьмы.

Кто знает? Кто знает, как все обернется? Наверное, я пару дней отдохну, потом найду свой кастет где-то в коробках. А затем разыщу этого Хендонского Взломщика и спрошу его:

– Ты меня помнишь?

Примечания

1

Домработница, проживающая в доме хозяев (фр.).

2

Секретная разведывательная служба МИД Великобритании.

3

Помни о смерти (лат.).

4

Доктор Алимантадо (Уинстон Томпсон) – ямайский регги-диджей, продюсер и вокалист, популярный в 1970-е годы.

5

Чокнутая Фифи (фр.).

6

Джуниор Марвин (1946?—2013) – ямайский регги-певец и гитарист.

7

Фиксер – помощник иностранного журналиста из местных жителей: гид, переводчик и координатор в одном лице, помогающий журналисту организовать рабочий процесс в незнакомом месте, наладить контакты с нужными людьми и сориентироваться в местных реалиях.

8

Графиня Шлюшка (фр.).

Content

Тибор Фишер
Как править миром

Тутинг, Лондон Сентябрь

Бангкок Октябрь

Праздничный корпоратив Ноябрь

Статуи Февраль

Иерусалим Апрель

Зак Май

Гебекли-Тепе Август

Примечания