Цветок цикория

Книга 1. Облачный бык

Оксана Демченко

Редактор Борис Демченко

© Оксана Демченко, 2018

ISBN 978-5-4493-7789-0 (т. 1)

ISBN 978-5-4493-7790-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Буквально несколько слов от автора.

Для меня эта книга была сложной, хотя бы потому, что тема денег как-то не вполне сказочна в моем понимании сказок. Однако же идея донимала, и тут уж оставалось или пойти за ней, даже сильно сомневаясь – тропка-то кривая и незнакомая – или сдаться. Я решила, что идти лучше, чем отказаться от похода. Так что приглашаю на прогулку, и прошу понять: это не академическое исследование природы денег, а очень и очень субъективный взгляд на них из сказки.

Еще один важный для меня вопрос, требующий пояснения: почему книг две? Да, идея сквозная, повествование тоже. Но стиль и ритм – разные. Первая книга содержит легенды, сопровождающие все главы. Без них – а сперва их в плане книги не было, честно признаюсь – было как-то неволшебно.

Вторая книга легенд уже не содержит. На их месте между главами – отдельная, разбитая на череду рассказов, история одной короткой жизни и тех немалых и очень длинных во времени последствий, которые за ней тянутся через сюжет основной книги в том числе.

И легенды первой книги, и истории в рассказах, нанизанные на сюжет второй, можно читать, нарушая порядок глав. Хотя были приложены усилия для совмещения сюжета и этих включений. Но – односторонние: для основного текста важно, чтобы та или иная легенда или хроника была именно рядом со «своей» главой. А вот для легенд это не важно. Они самодостаточны. Хотя в дальнейшем на них будут ссылки во второй книге, обещаю.

Итак, добро пожаловать в любимый автором период паровозов, газовых фонарей и бумажной прессы!

Глава 1. «Первоцвет»

Передовица газеты «Отрадный день»

«Загадочная кража взволновала Отрадное. Из скандально известного клуба «Шелли» в ночь исчез белый рояль. Вещь, прямо скажем, впечатляющих габаритов. Многие полагали, он и в двери-то не пролезет, однако же – пролез и следов не оставил… Но подлинной интригой стало утреннее обнаружение рояля на веранде особняка адвоката Бунэ! На рояле лежал конверт на имя адвоката. Внутри обнаружились солидная сумма денег и листок с текстом, по буквам склеенным из заголовков нашей вчерашней газеты. «Меня обманом забрали из дома семь по улице Песенной. За год в плену ни разу не настраивали, к тому ж держали в сыром подвале. Умоляю о спасении. Гонорар прилагаю. Ваш клиент, белый рояль фирмы «Тоссер и Куфф», последний шедевр мастера Ибнера Куффа, да будет он вознагражден на небесах за свой дар оживлять музыку».

Клуб заявил о правах на рояль и нанял грузчиков для его возврата, но адвокат принял меры к охране клиента: господин Бунэ заявил, что факт выплаты гонорара равнозначен подписанию договора, кем бы или чем бы ни был клиент.

Первое слушанье по делу состоится завтра. Знающие люди не сомневаются в победе рояля… и это, вероятно, будет первый прецедент обращения в суд неодушевлённого истца.

Между тем, жандармерия прекратила поиски подлинного похитителя рояля, хотя управляющий клубом утверждает, что вор – пропавший днем ранее пианист Яков.

Мы будем держать читателей в курсе уникального судебного процесса».

Объявление в разделе «О саде и доме» газеты «Луговица»

«Отдам безвозмездно инаньскую лекарственную лиану редчайшего сорта И-чу. Растение полностью готово к пересадке на постоянное место в оранжерее.

Условие дарения: собеседование с потенциальным владельцем на предмет готовности ухаживать за И-чу и любить её всей душою; осмотр оранжереи.

По вопросу о дарении обращаться в жандармерию, в приемную господина Мерголя. Там оставить сообщение на имя Юлианы Миран. Особо подчеркиваю: не сулите много денег. Бесполезно! Прежний владелец лианы был весьма богат, но довел растение до выброса на помойку».

Далеко-далеко, может и вне пределов мира, наметился низкий дрожащий звук. Он проник в сознание, заставил к себе прислушиваться – и постепенно сделался ярче, будто прорисованный красками по карандашному наброску. Звук клокотал, рвался из небытия, тащил за собой новые впечатления – зримые: гусеницу поезда, посаженную на толстый поводок дыма. Чуть погодя добавились ощущения, н сей раз – дрожь сонной земли, словно бы испуганной бесцеремонным вторжением.

Железная гусеница наползала, пожирала покой раннего утра, птичий шум, благодать безлюдья. В утробе вагонов бурлила суета: пассажиры пили чай и перекладывали вещи, ссорились и мирились, вели учет своим и чужим делам… Непокой множеством колючих взглядов пёр вовне, но расползтись широко не мог: еще в столице железная гусеница проглотила пассажиров с грузом их дел и безделья – и теперь крепко удерживала в челюстях вагонных дверей, чтобы отрыгнуть в другом большом городе.

Поезд приближался. А я – одинокий наблюдатель – стояла у насыпи, вне чужой суеты… Дрожь земли делалась сильнее, ритмичнее. Грохот закладывал уши. Вот накатила волна пара, обдала запахом гари!.. И остыла, осела в душе неожиданной отрешенностью.

Мое настроение годно поздней осени, но никак не нынешней дружной весне. Думаю, гуси с подрезанными крыльями ощущают что-то схожее, когда слышат гомон перелетных: родной двор вдруг делается тесен и сер. Я не гусь, огромный мир вне города – не птичий двор, но прямо теперь я рвусь надвое. Не очень любя город, я принадлежу ему… но нахожусь вне привычного мира. Я на незримой границе суеты – и покоя.

Покой – вон он, рукой подать: лес у горизонта, поле до самой насыпи и игрушечный замок-вокзальчик с единственным обитателем, станционным смотрителем. Уже послезавтра наползут телеги, набегут приказчики, сгрудятся муравьиной колонией работники. Все вместе они возьмутся лепить летние павильоны, платформу… В считанные дни городской мир отхватит у лесного сочный кусок, чтобы прожевать зелень луга – и выплюнуть лишь сморщенную шкурку. Я знаю, бывала здесь поздней осенью, и всюду окрест видела изломанные доски, сор…

Но сейчас весна. Близ путей, у края не построенной пока платформы, на свежевкопанных столбах, вчера укрепили вывеску «станция Луговая». Её обновляют ежегодно. В этот раз название вырезано в цельном спиле дубового ствола, в прошлом сезоне его отлили из чугуна. А в позапрошлом? Кажется, был сине-белый фаянсовый узор.

К холодам древесина вывески заветреет, рассохнется. Краска, если вывеску покроют ею, облезет. Но никто не заметит, не огорчится: зимой поезда мчат мимо. Лишь единожды в неделю старый паровозик с парой вагончиков замирает перед заиндевевшим вокзалом, сипло оповестив смотрителя о доставке почты и случайных гостей…

Название «Луговая» не зря звучит по-летнему праздно. Здесь всё принадлежит отдыху и роскоши. Вокруг – земли, цена которых ничего не значит: войти в элиту только с деньгами нельзя, требуются престиж и признание, а то и другое передается по наследству или выделяется как привилегия. Амбиции пропитывают и отравляют чистейший воздух этих мест. Природа становится лишь их обрамлением – каскадные озера, реликтовый лес, живописные холмы. Все это входит в состав богатейших имений или объявлено охраняемым лесным ведомством страны.

До нашествия хозяев имений и их гостей – почти месяц. Как раз трава встанет в полный рост, ночи сделаются теплыми и даже душными. А пока по утрам пальто более чем уместно. Как и пуховый платок. Я поправила свой, глубоко вздохнула. Улыбнулась, подставляя лицо рассвету. В нем душа умывается…

Трудно поверить, что недалече столица, огромный шумный Трежаль с пригородами, селами и выселками, со складами, речными портами, заводами, подворьями. Каких-то два часа паровозного пыхтения и колесного перестука отделяют «Луговую» от центрального вокзала нашей столицы. Но отсюда город кажется миражом.

Звук летит над лугом, пар рвется в небо… длинный гудок, два коротких. Машинист торопит всех, кому важна «Луговая»: не зевайте, мы на месте, остановка длится минуту!

В нынешнюю весну я часто встречаю поезда. Научилась не метаться вдоль путей, не охать, не потеть. Но – продолжаю щуриться… Хотя встала в нужном месте и почти спокойно слежу, как мелькают колеса, взблескивают стекла окон, течёт маслянисто-блестящая полоса борта, обрываясь провалами сцепок и возобновляясь.

Мне нравятся поезда с их беззаботно-перелетной и в то же время организованной жизнью. Как будто превосходный часовой механизм приводится не пружиной, а биением сердца! Все, хватит мечтать, пора вспомнить о деле. Шагаю к рельсам, всматриваюсь. Говорят, номера вагонов хорошо читаются. По мне, так можно написать и покрупнее. Мелькают таблички, мелькают… Но я твердо усвоила: почтовый прицепной – всегда последний. Уже вижу лихо высунувшегося всем корпусом грузчика. Машу ему, вглядываюсь. Вот и он махнул в ответ.

– Для «Первоцвета»! – ору что есть голоса.

– Сама что ль перекидаешь дальше? – ответно шумит он. – Эй, наняла б кого, а? Тяжелый груз-то.

– Да-да!

От сердца отлегло: приветливый почтовик. А прошлый меня обругал, ведь я не узнала его, хотя груз получала не раз. Обидно… за минуту много ли объяснишь? Я даже извиниться не успела. Стояла, как помоями облитая. Ну да ладно. Всякое бывает.

– Спасибо! – повторяю тише. Из вагона уже летят мешки, тюки. – Как вы ловко…

Почтовик кидает прицельно, без грубости. Вещи укладываются в рядок на насыпи. Уворачиваюсь от последнего тюка – он легкий, но объемный – подбираюсь вплотную к вагону и ставлю на пол корзинку. В ней булочки, морс, ветчина. Я успела усвоить, что почтовые люди живут «сменами», им приходится оставаться в вагоне все время пути от столицы и до конца отведенного участка. Заступая в смену, почтовики принимают и раскладывают груз, в пути следят за его сохранностью… много мороки. А зимой каково? Дверь сдвижная: открой на миг, и мороз вломится в вагон безбилетником, нахальным и неодолимым! И постоянные переезды, и бессонница. Парень, который выгружает мои тюки и мешки, уже полные сутки безвылазно в вагоне. Называется его должность по-правильному сопроводитель.

– И тебе спасибо! – кричит почтовик, перекрывая гудок паровоза и отвлекая меня от бесполезных мыслей. – Бывай, землеройка!

Едва расслышала. Состав хрустит сочленениями позвонков-вагонов, вытягивается с Луговой дальше, резвее… Место здесь презабавное, за станицей начинается рельсовая дуга с подъёмом и спуском, поезда набирают ход, выгибаются – и ныряют в небо.

– Значит, уже выгружал для меня, – смущенно сообщаю себе, слушая, как удаляется поезд. – Ну да, это же он помог в самый первый раз! Точно. Я плела глупости и заикалась, а он не ругался, что копуха и порядков не знаю. Добрый дядька. Хорошо, что корзинка не досталась тому охальнику. Очень хорошо…

Заговаривать себе зубы полезно. Не желаю думать о грузе! И так, не думаючи, знаю, что за спиной громоздится гора выше моего роста. Обернусь, и сделается до жути ясно: во-он сколько навалено тюков и мешков, а я одна, и одной мне надо… то есть не мне, а моему нанимателю из славного и богатого дома Дюбо.

Зажмурилась и мечтаю, чтобы нашлись добрые воры и умыкнули хоть половину груза! Я не подглядываю. Я и крика поднимать не стану.

– Да уж. Воры не добрые, они умные! На кой им дерюги и прочее-разное, вроде краски для опилок? – я вздохнула и строго приказала себе: – А ну, оборачивайся. Хватит мечтать, таких чудес не бывает. Воров окрест вовсе не водится, как и случайных добрых пассажиров… грузчики, и те заведутся через неделю, если не позже.

Не хочу открывать глаза! Под шторами век залегла особенная утренняя тьма – спокойная и легкая. Она раскрасила звуки и спрятала душевную горечь. Если не открывать глаза, а поворачиваться на ощупь, слушая, как хрустит гравий под башмаками, можно ощутить грань миров – лесного и людского. От людского пахнет сажей, креозотом и железом. Лесной дышит росой, наплывает крепнущими трелями птиц, насыпается шорохом листвы, набегает волнами травянистого ветра…

Рассвет – мое любимое время. Свежесть хрустальная, и вся она пронизана птичьим гомоном. Вуаль тумана кокетливо и неплотно укрывает дальний лес, а к ковру ближнего луга она крепится иглой вокзального шпиля. На кончике – традиционный для путевых строений знак солнца, крест в круге. Он уже принял лучи восхода.

Хорошо рисовать мир с закрытыми глазами! Недостатки зрения не мешают. Вот разлеплю веки, и что увижу? Уж точно не знак солнца, куда мне с моими глазами! Я разберу разве что пятно: золотистое, совсем размытое. Даже сощурясь…

– Барышня, не ваш ли будет во-он тот шарабан? – прошелестели мне в ухо.

– Ой! Вот зачем так подкрадываться? – от неожиданности я подпрыгнула, оступилась… Но не упала, а удачно осела на тюк, мягкий и объемный. – Напугали.

– Даже не пробовал… пока, – доверительно сообщил тот, кто подкрался. – Но если ваш, я поздороваюсь и наймусь в грузчики. В оплату довезёте до Луговой. Если же не ваш, то будьте уж так добры, скажите, чей.

– Типичный вор, – буркнула я, мельком оглядев незнакомца и надеясь, что он не расслышит.

Парень сразу показался опасно похожим на воплощение мечты о внезапной убыли груза. Весь подобранный и дерзкий, лет двадцати пяти, хотя по нему возраст не читается. Но наверняка старше меня. Некрупный, худощавый. И еще: он человек города. Стоит на рельсе в пол-оборота ко мне, не шелохнувшись. Одет в темное, складно по нему обмятое. Пострижен так коротко, что на макушке и возле ушей сажево-черные волосы смешно топорщатся. Кожа от природы смугловатая: бледному по весне так не загореть. Лицо скуластое, глаза – смотровые щели. Типичный вор. Ну, как я себе представляю воров. Теоретически.

– Я не вор, – парень упруго качнулся с мысков на пятки и повернулся лицом ко мне, ловко балансируя на рельсе. – Вот так приветствие! Милейшая барышня по виду, а такая колючая в обращении.

– Кто еще колючий! Если у меня нет шарабана, так и здороваться со мной не стоит, да?

Парень пристально изучил груз у меня за спиной. Демонстративно пошевелил губами, вроде бы пересчитывая тюки и мешки. Прищурился еще нахальнее.

– Брать с девчонки деньги неинтересно, дешево выйдет. Задаром перекидывать такую гору – глупо. Умнее не здороваться. Но, если есть общий интерес, дело другое.

– Правильно, не здоровайтесь, – согласилась я. – И то: брать ненадежного попутчика и ехать с ним два часа лесом – глупо. А не брать невежливо.

– Значит, шарабан ваш, – я давно заметила, что у некоторых слух устроен по-особенному. В речи собеседника они разбирают лишь то, что важно им. – Приветствую, милая барышня. Звать меня можно эээ… Яковом. Вещи перекидаю быстро и бережно, даже не беспокойтесь.

Он кивнул, как о решенном, шагнул с рельса и сразу поддел самый крупный тюк, качнул, примеряясь… отпустил. Выпрямился, хозяйски изучил шарабан, спуск к нему с высоченной насыпи.

– А если мне совсем не нужен попутчик? – возмутилась я для порядка, без прежнего отчаяния глядя на проклятущие мешки, такие многочисленные и весомые, что спорить нет сил.

– Мне-то нужен!

Яков отпихнул легкие тюки, рывком поднял и навалил на спину два тяжелых мешка, устроив их боком. Я молча пронаблюдала и впечатлилась. Не думала, что такие мешки можно таскать по два. Громадные мужики-грузчики на подворье Дюбо носят по одному, а юркий Яков вихрем слетел по насыпи, сгрузил тяжесть у шарабана, побежал вверх по склону… и все это – продолжая трепать языком, словно ему ничуть не тяжело. Тон не изменился, одышки нет.

– Не серчайте, барышня. Я не вор, а налетчик. Или мы делим шарабан, или я угоняю его. Вот и весь ваш выбор.

Да уж… выбор! В мире полно везучих людей. Такие катаются на станцию с приказчиком. Они глазасты и вмиг запоминают приметы шельмецов, чтобы изобличить их перед правосудием. У везучих толпы друзей и сонмы поклонников. Им налетчики не страшны. А спросит меня чужой приказчик Кир Силыч, куда я дела одолженный на полдня шарабан, что отвечу? «Яков умыкнул, чернявый такой, по два мешка на спину умеет закинуть и с ними бегом бежать».

Кстати, Яков уже тащит новую пару мешков. Ох и торопыга-налетчик! Совсем не дал времени на размышления. Пора закричать «караул!»… или смириться. Итак? На душе спокойно, ничего её, неудобно-хрупкую мою душу, не царапает. Утро светлое, дышится… Ха, кому вообще нужен старый шарабан, и как далеко на нем уедешь? А вон и причина любезности самозваного попутчика, кренится в гравийной яме меж путей: здоровенный чемодан коричневой кожи. Потрепанный, а если приглядеться… Я перешагнула один рельс, затем второй. Нагнулась, пощупала обмотанную веревкой ручку чемодана – починена кое-как, наспех.

– Поведешь на станцию, переписывать документы? Там должен дежурить хоть кто, – то ли посоветовал, то ли подначил Яков, снова неожиданно оказавшийся рядом. Я охнула. Он подмигнул: – Милые барышни так и делают. Милым барышням полагается не о шарабане переживать, собираясь в путь через лес.

– А толку? У злодеев документы всегда в порядке, – отмахнулась я. – Тут или верить на слово, или бежать без оглядки. Вот что я решила: вы, Яков, странный. Что-то в вас не так… но мне оно без вреда. К тому же бегаю я хуже вас, точно.

Парень хмыкнул и поволок чемодан, заодно прихватил и последний тяжелый мешок. Я тоже поучаствовала в погрузке: обняла объемистый, но легкий тюк и потащила с насыпи. Или это тюк потянул меня? Мы боролись, вслепую катились, сползали… До шарабана не добрались: новоявленный попутчик метался бешеной белкой, снова и снова мелькал мимо – вверх по склону, вниз, вверх, вниз… У шарабана он поймал нас с тюком, прокрутил вроде как в танце – и разлучил, чему я была несказанно рада.

Едва тюк перестал застить весь вид, сделалось заметно, что погрузка завершена. Яков засуетился в шарабане, последний раз поправил вещи. Перелез завал тюков и добрался до передней скамьи. Добыл из кармана мятый, но чистый платок, махнул им туда-сюда по деревяшке. Спрыгнул, откинул подножку и нарочито вежливо подал мне руку.

– Прошу, незнакомка.

– Юна, – я окончательно смирилась с попутчиком. – Просите вы, конечно же, отдать вам место кучера? Не смейте стегать Снежка. Он старенький. Рысью ходит, когда пожелает. Такой у нас с ним уговор.

– Значит, Юна. Раз имя малое, буду звать на ты, – решил Яков, разбирая поводья и отпуская тормоз шарабана. – Хм… Полное могло бы быть Миюна на южный лад, но кожа светлая и волосы каштановые, юга не замечается. И глаза у вас, барышня, серые, ничуть не южные. Значит, или…

– Юлиана.

– Разобрались. Слушай, а что делает в глуши барышня, которая должна или учиться в колледже, или только что окончить его? Но экзамены еще продолжаются, так я слышал. Тебе бы самое то прибыть дней через десять, в окружении писклявых подружек, в сопровождении десятиюродных тетушек и прочей чопорной камарильи. С сумочкой на запястье и непременно с зонтиком. Таким… бестолковым, сплошь из дырчатых кружев.

– Знаешь что, налетчик Яков, – я слегка разозлилась, – из тебя самого грузчик, как из волка овчар. Что забыл в Луговой? Ты не хозяин усадьбы, не гость, не приказчик. По рукам судя, и тем более по речи, не грузчик тоже. Сыскные люди глупостями вроде загрузки чужих шарабанов не занимаются. А налетчики не ищут попутчиков, которые запомнят их приметы.

– Да так, – он пожал плечами, наблюдая, как Снежок самостоятельно, при провисшем поводе, разворачивает шарабан. – Людей тут набирают в сезон, и всё пришлых. Я очень даже гожусь. Могу готовить и есть, сторожить и воровать… – Он растер ладонью макушку и посерьёзнел. – Слух был, если приехать пораньше, можно устроиться без рекомендаций, потому что дней за десять к тебе присмотрятся.

Мы помолчали. О чем думал Яков, не знаю. Сама я старалась прикусить язык и не наобещать сгоряча всякого-разного. Я ведь могу рекомендовать. И на жалость меня пробить легко. Чемодан ремонта просит, с погрузкой Яков помог, и вообще неплохой из него попутчик.

Холодок вплелся в порыв ветра. Я поежилась и пожалела, что не накинула шаль поверх пальто, ограничившись пуховым платком-паутинкой. Хотя – не холодно. Тут иное: изменение накопилось в недрах леса, в ночной тени, которую самый яркий день растворяет медленно, как весна – старый снег. Может, я выдумщица? То есть я точно такая, но иногда странное делается до того внятным, и я не могу игнорировать его, списывать на воображение.

Прямо сейчас мой день глубоко затенился. Это слово я сама выбрала, чтобы обозначить ощущение, которое угнетает душу. По опыту знаю: теперь маета станет преследовать меня весь день. Она будет упрямо скручивать нервы в нитку, наматывать их слой за слоем. И, если к ночи не уймется, бессонница из клубка свежих сомнений понавяжет таких кружев…

– Хочешь, куртку отдам? – по-своему понял глазастый Яков.

– Обойдусь. У тебя правда документы в порядке? Я к тому, что можем встретить проверку. А, не важно. Давай поговорим о чем-то обычном, – нарочито бодро предложила я, хотя сама не верила в сказанное. Но говорила быстро, сбивчиво. – Что я делаю в Луговой? Тоже зарабатываю денежку. Так сложилось, распорядительница колледжа, она второй человек после директрисы, отрядила меня три года назад украшать зал под званый обед. Я была ученица, мне не заплатили, но и с меня за учебу не взяли, так и дотянула до выпуска в ту весну. Я рисовала эскизы, со всеми их обсуждала, а после заказывала ткани, цветы, вазы. Сошло удачно, и меня передали другому нанимателю. Я оформила цветники и сад в кофейне у Лебяжьей заводи. Оттуда меня перекупил приказчик на весь следующий сезон, но уже в ресторан «Муар». И пошло-поехало. Суетно, но интересно. Опять же доход… В эту весну трудный заказчик нашелся на мою больную голову. Богатый дядя начитался сказочек. Вынь да положь ему посреди лета весенний день!

– Ты кричала про первоцвет, – кивнул Яков, и я заподозрила, что прибыл он в почтовом вагоне, договорившись за денежку или как-то еще. – Это не цветок, а работа?

– Да. Целое здание с внутренним двором отдано под фальшивую весну. В подвалах безумные запасы льда. Наниматель желает увидеть вибрирующий свет и нежность оттенков, как на картине Дэйни. Я подбираю цветы и цвета, размечаю дорожки, расставляю скамейки… Затем приезжает тот, кто принимает работу, пьет кофе в беседке. Или что он делает? Не знаю, не видела. Но после мне говорят: всё неплохо… и указывают иную картину-образец. По слухам, в коллекции этого богатея три работы Дэйни с весенними пейзажами. Надеюсь, именно так. Четвертой переделки нам не завершить. Нет времени, нет цветов… даже льда маловато.

– Сволочь? – Яков задумчиво приподнял бровь.

– У него очень много денег. Слишком. А деньги… – я пощупала воздух, будто в нем могла найтись банкнота. – Деньги штука тяжелая.

– Да ну, – Яков рассмеялся и отмахнулся. – По мне так деньги ничего не весят, пока они сами по себе и ты не лезешь поднять их. Я и не лезу. Но знаю тех, кто надорвался и тех, кто умеет легко их подбрасывать. А вот ты, барышня, неденежный человек, другая порода. С чего ж тебя задевают деньги? Давай, говори, раз не молчится.

– Ну… если начать издали… люди нелогичны. Сперва мы решили, что имеем право на весь мир. Затем условились, что наша жизнь священна, а жизни иных созданий можно отнимать, – забормотала я, путаясь в мыслях и удивляясь тому, что налетчик Яков умеет слушать… даже на душе теплеет! – Еще до денег люди принялись азартно убивать своих священных сородичей. После – хуже, и жизнь, и смерть стали оценить в деньгах. Взять хоть веру в Единого. В каждой притче – о душе, о том, что надо укреплять стержень духа. Мол, на прочный стержень судьба намотается ровно, как нитка на веретено.

– Проповедь, – Яков нарочито широко зевнул и подмигнул: – Дальше.

– А что дальше? Даже после проповеди подносик по храму пускают. И в притчах от храма что ни абзац – деньги, власть и подлость.

– Проще никак? – Яков покривился: – Мне деньги безразличны. Нужны – добуду. Не нужны – выброшу. По миру гулять надо налегке.

– У меня всегда сложности на ровном месте, такая дурная голова. И я все равно буду болтать. Мне сейчас надо. Так… Ага, вот я к чему вела: душа и деньги – как вода и масло. Не смешиваются. А если смешиваются, то деньги вытесняют душу. Взять хоть совесть. Её можно продать, но нельзя купить: пропадает. Та же беда с тактом. Мой наниматель совершенно бестактный: способность понять, как ты достал всех, давно растворилась в деньгах. Я боюсь денег. И, кажется, никогда не пойму, зачем люди устроили все до жути нелепо. Ну – что деньги и есть ценность. Они, а не душа и совесть. Грустно. В деньгах растворяется все главное.

Я вздрогнула, растерла мерзнущие ладони, сжала в замок: где-то безмерно далеко треснул ледяной монолит! Волосяная, тончайшая тень окончательно отделила беззаботное утро от серого дня. Я кое-как расцепила замок пальцев, подняла тяжеленную руку и глянула против солнца из-под ладони. В обычном мире ничего и не изменилось… но для моей души свет стал смурной. Что за напасть? В эту весну меня гнетёт злее обычного, не в радость даже Луговая с её прелестной природой.

Яков проследил направление моего взгляда и недоуменно хмыкнул, когда над лесом закружила стая – выше, гуще… Что за птицы, не скажу. Не рассмотреть мне.

– Слух у тебя! Я не разобрал, – удивился Яков. – Разве охота теперь не под запретом?

– Никто не стрелял, это… другое, – буркнула я. – Дай куртку. Везучий ты. Встретил бы меня теперь, зря просился бы в попутчики. Когда день в тени, я боюсь всего. Забилась бы в угол вокзала и сидела, дрожала.

– Да ну, – вяло удивился Яков, продолжая рассматривать воронку птичьей стаи, которая все шире раскручивалась над лесом. Не оборачиваясь, снял и отдал куртку, встал в рост. – Ничего себе переполох! Чайки, горлицы, крупные голуби… и мелочь суетится низом, всякие синицы-малиновки… Что их, таких разных, сбило в кучу? О, утки. Надо же, я слышал, тут разводят черных лебедей, но не поверил. Вон и они.

Яков говорил и говорил… я была благодарна ему. Когда рядом человек, тень отодвигается. Она не злая, просто чужая. Своей инакостью тень и тяжела. Тень… я не ведаю, есть ли она в настоящем мире. Может, только в воображении? Такую тень, готова поспорить, хоть раз ощущал каждый. И не желал заметить! Обдаст человека холодком, – он поёжится, буркнет матное словцо и отвернется. Пить начнет или вовсе, завещание вдруг составит, хотя молод и здоров. У внезапной смены поведения нет внятной причины, но тень падает в душу, и там делается… зябко. В обычном мире похожее напряжение копится перед грозой. Нить незаметно натягивается, чтобы в миг разрыва хрустнуть молнией – сделаться явной!

Одни люди назвали бы мою «тень» предчувствием, другие – маятой, меланхолией. Каждому удобно свое пояснение, позволяющее отгородиться от странного. У всех получается отгородиться. Только я не справляюсь.

– Хм… совесть можно продать, но нельзя купить. Юна, мысли у тебя – крючком через петлю тянутые. Но эта вывязалась складно.

Яков устал пялиться на птиц, сел. Растер макушку, и стало понятно, что такова его привычка. Может, прежде он ходил бритым наголо? Или болел и облысел? Что за странные идеи меня донимают.

– Кое-кто сказал мне похожие слова, давно. Знаешь, вот он понимал деньги! Тебе в копилку мыслей подарочек из его мыслей вслух: деньги принадлежат царству земному, они – самое смертное, что есть на земле. Так он объяснял отличие денег от души. Душа многомерна и бессмертна, а деньги… они все здесь. При жизни сильны, а после смерти их сила исчерпывается.

– Занятно, – я удивилась, что у налётчика есть такие знакомые. – А еще расскажи.

– Нет уж. Я мешки грузил, а ты грузи мысли, – уперся Яков. – Вот живы: те самые, которых по деревням кличут живками, а то и злее – косоглазыми шептухами. В них вред или польза? На такой вопрос нет прямого ответа. Самое то – твои кружева из слов и вздохов.

Снежок фыркнул, подобрался и увереннее влег в хомут. Ускорил шаг, довел темп движения до средней рыси… Он любит лесную дорогу, а еще знает, что после пробежки я дам передышку на большой поляне. И травы нарежу впрок, и веток еловых.

Шарабан вкатился в кружевную тень опушки. Отсюда и глазастому Якову не рассмотреть стаю птиц. Я не завидую его зрению, хотя, чего уж… да, я желала бы научиться различать детали ясно, издали. Пожалуй, остроглазых не донимают рассуждения о тенях: кто хуже видит, тот и домысливает.

Лес хорош в любое время года, но преддверие лета для меня особенное. Кажется, мы с миром одного возраста: мне девятнадцать, мое лето впереди. Да, было трудно пробиться и подрасти, было холодно и темно, но зима – в прошлом. Никто не подъел корни, не иссушил почки, не ободрал кору. Лес и я – мы проснулись, раскрыли ладони листьев и подставили солнышку. Нет на юной листве ни крохи пыли, ни пятнышка парши. Зелень уже играет оттенками радости, а тень под деревьями еще прозрачна. Летом она загустеет. Зрелость делает людей мудрее, деревья мощнее – но ясность первой улыбки невозвратна, как детская чистота души.

Лес купается в рассвете, воздух весь розовый! Даже мой смурной день посветлел. Оглядываюсь, пробую выпрямить спину. Трава уже высокая, но цветы в ней хорошо видны – синие, звенящие. Синь – улыбка весны. Лето щедро рассыплет по лугам крапины многоцветья, а после отдаст предпочтение желтому, маскируя признаки увядания…

– Давным-давно, еще у опушки, – шепнул в ухо Яков, – я задал вопрос. Юна, куда ты нырнула? Слишком глубоко. Выбирайся. Я сделаю вид, что не соскучился ждать ответа и повторю: мне интересно твое мнение о живках.

– А? Что? Да… То есть живки, – забормотала я, очнувшись. – Живки… они, как я понимаю, встревают через обстоятельства во что-то главное для людей. Если ты не просто так упомянул деньги и бренный мир… то, на мой взгляд, власть жив сродни денежной, она вся тут, и не имеет силы по ту сторону смерти. Мне так видится.

Договорив, я спрятала вздох огорчения… стал бы этот Яков слушать о молодой листве и цветах синее неба? Что за привычка у налетчика – помыкать людьми, выбирать тему беседы, настаивать на своем? Или он отчасти прав, это я молчу невпопад и невежливо игнорирую его?

– Еще, – капризно велел Яков. – Что это за кружево из слов? Куцее какое-то. Фи.

– Само слово «жива» намекает на пользу и свет. Ну, раз созвучно с жизнью. Храм их не порицает, власти не запрещают. Куцее у меня рассуждение? Так понятно, почему: я к живкам ни разу не ходила. Понятия не имею, в чем состоит их дар. Но даже так уверена: с их даром – как с деньгами и совестью. Лезть в главное нельзя, тем более глупым… бабам, – я примолкла, а Яков хихикнул. – Да, как с деньгами: когда жадно хапаешь что-то понятное, растворяется что-то неощутимое. Хотя есть настоящие живы. Я точно знаю. Я даже знакома с одной. Она особенная и в душу не лезет, деликатная очень.

– Угу, – вроде бы согласился Яков, осматриваясь. – Не нравится мне тутошняя тишина. В лесу не шалят недоноски?

– Что им, жить надоело? Десять дней, как жандармский кавалерийский полк прибыл. Не весь, конечно, только начальство и красавчики, которые из службы знают лишь парад. Сыскные люди тоже копятся, хотя их не видно. А тишина… я же говорила, нас могут остановить. Есть тут один…

– Жизнь и кошелек! – потребовали из густого орешника гнусаво и ничуть нестрашно.

Яков подобрался и зачем-то опустил руку на колено, а после взялся поправлять брючину ниже, до самого сапога.

– Готовь документы, – я уняла подозрительность попутчика и добавила быстро и тихо: – Господин Мерголь здесь вроде городового. Его прозвище Мергель, он и сам себя так зовет. Потому что имеет дар присутствовать всюду, без него никакой урожай не снять, понимаешь? По чину вроде никто, а по делу шишка-шишка! По характеру то кремень, то известка: не разобрать. С ним и приказчики богатейших имений не ссорятся. Зато полоумная Дуська, что пирожками торгует, посылает его далеко и безнаказанно.

– Юлька, дура девка, опять нагребла сор в телегу? – уточнил первый на всю Луговую любитель засад. Он успел отряхнуть штаны и куртку, выломал ветку и двинулся к нам, помахивая этой самой веткой очень двусмысленно. То ли мы комары, то ли от нас попахивает… – Тебя, что ль, обобрать? Больше некого, ага. А тебе надобно, да-а… Как эту дрянь зовут? Лиану помоечную, с задворок дома Кряжевых.

– И-чу.

– Ичу, не ичу… Юлька, ты где страх потеряла, ась? Мои люди что, наняты твою почту таскать? Им же ж мзду суют за бесову ичу, чтоб ее… – Мергель подмигнул и громко шепнул: – Продай уже. Выгоду пополам: мне деньги, тебе облегченьице.

– Нельзя, ее погубят.

– Тогда мне отдай. В дар, ась?

– У вас оранжереи нет, садовника нет, и вообще…

– Вот тут замри. Обижусь, – предупредил Мергель и резко отвернулся, щурясь и принюхиваясь, словно от Якова нехорошо пахло. – Ичи инаньской тебе мало, новую помойку обобрала. Экий… фрукт гнилой. На рожу евонную глянь, ага? Сиделец дальний, иль охотничек оттудошный же. Все одно, ножей при ём две штуки самое малое. А ты мне чё обещала? Герань махорчатую пурпурного тону. Чикнет он ножиком тебя, а без герани кому страдать, ась? Нет, Юлька, покудова герань не сдашь, изволь жить в здравии.

– Не герань это, а инаньской древовидный пион, – поправила я. – Кстати, с той же помойки, вот! Он уже пошел на поправку, можно пересаживать на молодой луне. Оранжерею вы строите, все как оговорено?

– А то, – бодро соврал Мергель. Поморщился, очень небрежно наблюдая, как Яков прыгает из шарабана, кланяется и протягивает бумаги. Еще более небрежно Мергель пошуршал листками, не разворачивая их и кривя тонкие губы под червячными усами. – Да-а, не сезон для урожаю. Вот приказчики поедут, уж я не упущу… Юлька, ты хоть додумалась бумаги в вокзал снести на перепись? Нет же. Ась?

– Ну я…

– Мутный хорёк, – выцедил сквозь зубы Мергель, оттянул ворот на шее Якова и зачем-то осмотрел кожу. Сунув бумаги Якова ему же за пазуху, и сразу отпихнул моего попутчика, мазнув ладонью по лицу. – Чтоб сей день заселился и записался в жандармерии, хорёк. И запись ту обновлять понедельно. Понял ли?

– Да, господин, – Яков деревянно поклонился.

– Бедовый ты, я породу чую… Юльку благодари, что в попутчики взяла, иначе гнал бы в шею или тут пристрелил для покою своей душеньки. Но задохлому пиёну без Юлькиных забот конец. Ага, ась… Юлька, он как, мировой кряхтун?

– Он злодей, и очень дельный, – мне стало весело. Яков получил-таки рекомендацию, причем задаром.

– Ага. Угу, – Мергель взбодрился. – Подари лиану, отпущу хорька. Ты жалостливая, всю гниль жалеешь.

– Я подумаю.

– Тогда ладно, езжай. Укажи ему мою хибарку. Недельку побатрачит, и то польза. Юлька, – Мергель, худой и рослый, подкрался, сломался пополам, перегнулся через борт шарабана и зашептал намеренно громко, буравя меня мелкими глазками: – Какую бомбу спроворил Дюбо, ась? Говори, покуда спрошено без задору.

– Кафе «Первоцвет», вы же знаете. В их садовом доме, и особенно во дворике, будет в указанные дни все так, словно весна только народилась. Звонкая капель, снег на терке натёртый, и посреди – цветущая пролеска. Двадцать видов сортовых и еще пять лесных, все оттенки подобраны и проверены. Уже бутоны набирают.

– Юлька, муть про пролеску не понял, но такую ж всади теще в дворик. Именины у ней. А какова моя теща, тебе ведомо, ась?

– Пролеска, или первоцвет, без холода чахнет, – приметив, как Мергель зло хмурится, я быстро добавила: – Но могу сделать композицию на настиле с ледяным основанием, чтобы продержалась дней пять. В тени, под навесом.

– Во-во, сбацай. Я уж отплачу. Смекаешь, ась?

– Добрый вы, заботливый, – потупилась я, твердо зная, что деньгами не получу ни копеечки. Впрочем, как обычно.

– Ага, – теряя интерес, буркнул Мергель. – Езжай, но берегися: шныряют тут разные. Слух был, как бы не выползок. Во дела, до первой же грозы…

Глубокомысленно вытаращив глаза и пошевелив усами, наглейший в мире человек-таракан отцепился от шарабана и убрался в засаду. Яков мигом оказался на скамье, подхватил поводья. Снежок зашагал, поводя боками и вздыхая протяжно, жалобно. То ли чуял чужих, то ли был в огорчении. Не даст чужак-возница отдохнуть на любимой поляне.

Яков отстраненно молчал. Я подождала, и еще подождала… Осторожно похлопала ладонью по кулаку с намертво зажатыми поводьями. Удивилась: руки аж каменные, до того жесткие. Совсем сухие – кожа, кости и жилы. Необычно.

– Эй, ты разозлился?

– Нет.

– Ладно, поверю, – вдруг разозлилась я сама. Вздохнула, стравливая раздражение, и добавила: – Мергель по весне вроде таракана, на всякой кухне хозяин, пока кухарка свет не запалит. Кусачий разносчик бацилл дурного настроения. Уж как он изводил меня с пионами! Проверки в пансионы, где я жила, слал трижды в неделю и чаще, меня выселяли… Я стала хуже прокаженной! Это продолжалось, пока я не смирилась с его неистребимостью. Запросы его сплошь дурные, вычурные и без оплаты. Но знаешь… он не злодей. Он даже в чем-то милый, если вглядеться.

– Милый таракан? Ну-ну, – выдавил Яков. Прикрыл глаза и помолчал. – Кока. Ненавижу служивых, крепко подсевших на модную дрянь. Ты не знаешь, что такое дрянь, пыль, кока? А, девочка из пансиона? Не знаешь и не надо.

– Яков не на таракана зол. Просто он человек города, – сказала я себе вслух. – Люди города безвылазно живут в тени. В черной, резкой тени большой несправедливости. Они не умеют прощать. И они мало радуются.

– Да уж, есть такое дело. С некоторых пор я живу в тени, – усмехнулся Яков.

– Может статься, ты надежный друг, но все же не уметь прощать – трудно. И больно. Ты бы как-то… ослабил поводья, а?

– Кружевные бабские сопли. Прощение плодит ублюдков, верующих в безнаказанность. Прощать – значит, потворствовать злу, – сообщил Яков. И добавил мягче: – Он такого типа урод, что принимает дурь до зари. Не устраивай с ним дел по утрам. Он в это время явь от бреда не отделяет. Убьет и не заметит до полудня, а после прикопает… под пиёном. Так-то.

– Яков, ты вообще кто такой? – задумалась я. – Не грузчик. Не вор, не…

Яков резковато склонил голову, повернул лицо и глянул снизу-сбоку. Мне показалось, что когда-то у него была челка. Привычка годилась бы для челки, падающей на глаза, на щеку. Еще мне стало вдруг холодно. На мелкие черные глазки бросить челку… и взглянуть сквозь нее не решишься, и ответного взгляда не поймаешь.

– Пианист я, – добил меня Яков… вот же человек-загадка! Помолчал, выждал, покуда я перестану кашлять, и принялся жаловаться с охотой, похожей на издевку: – Для большой сцены нет связей, да и способности средненькие. Для кабака характер негодный. Оч-чень завидую скрипачам и трубачам. Выступай хоть на улице. А я невольник, продаюсь в найм, едва увижу толковый рояль. Однажды заметил, как везли по городу «Стентон» ореховой серии, их всего десять штук в мире, номерные. О-о, я побежал следом, я орал в голос, чтобы наняли в настройщики. Н-да… как вспомню, ребра болят. Но орехового я пристроил в хороший дом. И не только его. Н-да, зря разболтался. Сменим тему. Как ты относишься к выползкам? Очень интересно об этом послушать. Плети попушистее, не то вернусь к орешнику. Мне вдруг захотелось сплющить таракана. Хрясь! И все дела.

– Ты что, убил кого-то? – ужаснулась я. – Или ты все же трепло, а? Лучше бы ты был трепло. Мне страшно.

– Ну, малость трепло, – Яков покосился на меня и снисходительно добавил, ведь я была совсем зеленая: – Выдохни. Не убил, но отметелил. Вот только не того человека, не там, где следовало… и все прочее тоже вышло криво.

Я попыталась смириться с непостижимой мужской логикой, в которой проблема допустимости избиения сводится к выбору объекта, места и времени. Попыталась, но… стало тошно. Бить людей? Вот так запросто бить живых людей? И даже, полагаю, незнакомых!

– Выползки, – Яков запрокинул голову и глянул в небо, как будто отсюда мог увидеть птиц, кружащих высоко и далеко. – Охотно послушаю о них.

– А, ну тут вовсе особый случай, – я попыталась отмахнуться… глянула на Якова и буквально обрезалась об ответный взгляд. – Не моего ума дело. Вот.

– Опять колючки дыбом, – мирно предположил Яков, даже добавил улыбку. – Да ладно тебе. Честно слово, я не налетчик… уже давно.

Лучше бы помолчал. Зачем я разрешила невесть кому грузить мешки, зачем перешла на «ты»? С какой стати болтала про неразменные ценности и свою подработку? Даже недалекий грузчик понял бы, что я барышня бедная, но выгодная для помощи в найме и получении рекомендаций. Яков умен, он понял куда больше. Но сменил тему, ни о чем не стал просить. Иначе я задумалась бы: насколько случайно он оказался моим попутчиком? И чемодан без ручки! Нелепая штуковина для тертого странника. Определенно, чемодан имел одно назначение: разжалобить «милую барышню».

Мысли выкладывались – кирпичик за кирпичиком. Раствором для стенки отчуждения делались любые сомнения, совпадения…

Таких придурошных как я, свет не видывал. И ведь не умнею, что показательно. Раз за разом упрямо наступаю на те же грабли. Запросто знакомлюсь невесть с кем, выворачиваю душу. Тяну в дружбу… А после сама же ломаю хрупкую привязанность! И ощущаю, как проваливаюсь, захлёбываюсь в сомнениях! Причем всё это – молча. Тонкий лед беспричинного доверия ломается, и мне некого звать на помощь, это пугает до оторопи. За страх я себя ненавижу. Еще больше – презираю за неумение набраться ума.

Сейчас согнусь и заплачу! И причин презирать себя станет слишком много. Их и так – выше крыши! Причин, никому кроме меня не заметных.

– Юна, тебе нездоровится? – насторожился Яков.

Зачем он задал вопрос? Теперь станет еще хуже. А ведь я громко думала: молчи! Если бы он помолчал подольше, я бы отдышалась. Увы, громко я думаю или тихо, всем вокруг безразлично. Мысли шумят только в моей голове.

– Знобит, – едва слышно выдавила я, ненавидя себя.

Мы знакомы от силы час, а я уже соврала и отгородилась. Когда начинаю разговаривать вот так, мне с каждым словом все труднее вернуть прежний искренний тон. И почему он спросил о выползках?

– У меня есть плед, – Яков не спрашивал, он распоряжался. Уже открыл чемодан и роется. – Перебирайся, я сдвинул тюки. Сядь, мягкое под спину. Куртку под голову.

– Снежок любит щипать траву на большой поляне, – я попробовала выбраться из полыньи отчуждения, о существовании которой никто кроме меня не знал. – И надо нарезать веток елки. Молодых.

– Елки? Не зима же, – Яков поправил плед, так что я оказалась укутана до самого носа. От ткани остро пахло перцем, и я чихнула, завозилась. – Будь здорова! Ладно, нарежу, при условии, что ты закроешь глаза и сделаешь вид, что отдыхаешь. Оно тебе в пользу.

В пользу? Да ничуть. Всё же я закрыла глаза. Сразу подумалось: ох, не люблю быстро переходить на «ты». Люди вроде Якова делают это легко. Для него дистанция в разговоре по-настоящему не меняется от выбора тона и слов. Роли не меняются. Яков назвался налетчиком и подсел в шарабан, чтобы попасть в Луговую не чужаком, а своим человеком, ведь я представлю его любому встречному. Он с самого начала задумал получить рекомендацию. А я – про душу, совесть… Обидно. И, он прав, что я за существо, если у меня всё сложно на ровном месте, все больно и неловко?

Он понял и это… Тем более не стоило ему бесцеремонно спрашивать о живах, о выползках. Впрочем, он не знал, что мой день затенился, что именно по этой причине я взялась забалтывать душевный непокой и увлеклась. С разгона почти сказала лишнее. Слова потребовали бы пояснений. Пояснения вынудили бы шире раскрыть душу. А дальше… Откуда Якову знать, что я – устрица? Лежу на дне озера жизни, створки открыты, всё в порядке. Хлоп! Это я почуяла неладное. И как снова вскрыть меня? Ждать, долго и тактично! Но люди поступают проще. Поддевают ножиком живое и режут, необратимо отделяют пользу для себя – от прочей шелухи, важной лишь устрице.

Сижу в коконе пледа, поджав ноги и плотно обняв коленки. Дрожу, хотя солнышко поднялось, день прогревается, да и одета я почти по-зимнему. С закрытыми глазами думаю о выползках тихо-тихо. Да, я мыслю с разной громкостью. Так мне кажется. Обычно то, что я думаю шепотом, вслух не выговариваю ни перед кем. Кто вообще такой Яков? Недавно я готова была выложить тайное ему – то есть почти что первому встречному…

Если б я не зарылась в плед, начала бы говорить о выползках. Издали: с неопасного и общеизвестного. Мол, что за вопрос, почитай о выползках в газетах. Еще есть календари, где отмечены годы их активности. Известно, что им важна сырость, что первая гроза – их время. Выползки, если верить в «общеизвестное» – та еще формула бездоказательного обоснования! – происходят не из нашего мира.

Храм называет выползков, следуя традиции древнейших текстов, «бесь околечная». По поводу беси всякий служитель имеет догматическое суждение: при ее создании не обошлось без нечистого, её проникновение в мир – попущение божье. Наука именует выползков «инфинес», факт их существования подвергает сомнению, хотя за живого обещает солидную награду… а любого свидетеля проникновения выползка в мир тянет на долгую беседу к врачам и дознавателям.

Газеты в выползках не сомневаются, расписывая в красках, багряных и черных, кошмарные их преступления. Нелюди воруют детей и погружают в отчаяние целые поселки: слабаки там вешаются, пока у прочих, кто покрепче, трескаются зеркала и молоко в погребах киснет… Поскольку природа и возможности выползков непонятны, кое-кому они полезны. В прошлом году близ столицы, если верить «Губернскому вестнику», беси сгрызли двенадцать вёрст телеграфного кабеля. Вот уж прибыль была богобоязненным ремонтникам!..

В злобность выползков верят и темные селяне, и просвещённые горожане. Легко заподозрить жажду крови у полулюдей-получервей – когтистых, зубастых, выглядящих на всех рисунках омерзительно-осклизлыми. Историй о коварстве и силе выползков год от года меньше не становится. Вот почему селяне, гонимые суеверным страхом, спешат проверить после весенних гроз глинистые склоны. И делаю это без всякого приказа властей. Служители храма не отстают, тоже ищут следы на траве и камнях. Ученые составляют карты свидетельств, чтобы уточнить закономерность появлений по времени дня, социальному климату в ближних селениях, удаленности от водоемов и так далее. Жандармы, и те принюхиваются к острому, особенному запаху «свежей могилы» – то есть просто взрытой земли.

Когда мне было пять, вечерами я, как все дети, свистящим шепотом пересказывала приятельницам жуткие истории. В конце полагалось завизжать «выполз!», резко вытянуть руку и вцепиться кому-то в плечо, а лучше в шею. И тогда уж орать хором! Пошумев вволю, я легко засыпала, веря, что служители храма, тайная полиция, белые живы, бравые городовые – все они неустанно спасают мир от погибели.

В шесть лет я утратила фальшивый покой. Где мы жили? Откуда ехали, сколько нас было, кто из взрослых держал меня за руку? Всё увязло в тумане забвения… Уцелели лишь обрывки ощущений, звуков. Боль в ушах: мы шли от платформы, паровоз дал гудок, который длился и длился. Грязь на руках, на лице: жидкая и клейкая, летит комьями. Увернуться нельзя, я вжата в орущую, тугую толпу. «Хэ!» – резкие выдохи в сердцевине толпы, когда мужики опускают с силой что-то тяжелое… Кошмарный костяной хруст.

И вот отчетливое воспоминание: белая длинная лапа, вся в грязи и крови. Когти, темные со стальным блеском, пропахали борозды в земле, выбили искры из камня, располовинили его…

За мгновение до того, как выползка прикончили, толпа отхлынула, раздалась – и я увидела его голову, совсем человечью. Лицо было сплошь покрыто грязью, сквозь которую вдруг прорезались, распахнулись из-под век, глаза. Светлые – и полные тьмы! Выползок посмотрел на меня. Взгляд был усталый, обреченный… спокойный. Взгляд был – колодец! Он постепенно, углублялся… делался бездонным, полным смертной тьмы!

С тех пор взгляд выползка – мой ночной кошмар.

Недавно я была готова выложить Якову даже это. Я бы не остановилась, начав говорить. Я бы сперва шептала, а после кричала в голос! Потому что день смурной, и хуже – птицы мечутся над лесом… Я видела такую же стаю, когда убили выползка. Видела, помню и никогда не смогу забыть! В миг смерти выползка с неба пала тень, я подняла голову… и рухнула без сознания. Невозможно было перетерпеть, перемочь сводящее с ума зрелище хоровода черных птиц в сером киселе облаков.

Корни моей душевной маеты – они и поныне там, в незабвенном черном дне. Корни не сохнут с годами, а растут… сперва тьма проникала лишь в сны, после стала затеняться дневная явь, а недавно добавились ощущения ветра, мороза на коже и – как сегодня – взгляда в спину. Взгляд давит, изливает тень, окутывает ею, как туманом.

Мне бы полагалось бояться тени – панически… но все несколько иначе. В основе не страх, а стыд. Тот день мою душу пронзил именно стыд. Его иглы были, как нити паутинки: незримые и вездесущие. Я бы так и сказала Якову: страх можно перемочь, а вот стыд – нельзя. Его посильно затоптать вместе с совестью – или удалить, исправив ошибку. Но эта ошибка толпы непоправима, увы… Люди в тот день утратили всё человеческое. Толпа выла чудовищем, и я ощущала этот вой: я была плотно впрессована в массу людского безумия.

Выползок все это видел… и понимал. Во взгляде не было ответной ненависти, только боль и досада. Бездушные беси, жаждущие крови, так не смотрят. И почему на меня? На меня одну… Или я выдумала? Мне было шесть, разве могу я помнить? Спросить бы хоть у кого! Но я молчу тринадцать лет, чтобы не попасть на беседу к врачам, храмовым попечителям душ или еще к кому пострашнее. Ведь не просто так пишут в газетах о злодеяниях выползков. Кто станет искать их – бесей, без оплаты, неустанно, если сам не напуган до полусмерти?

И вот что я спросила бы у Якова, он же умный: если выползков ищут все, кто настоящий заказчик поиска? Живые выползки ему нужны – или мертвые?

– Кгм… барышня-а!

Я вздрогнула и вернулась в день сегодняшний. Голос Якова звучал странно: начал фразу энергично, а к концу распевно потянул «я-аа». По-северному, по-селянски. Что за причуда? Пришлось выкопаться из пледа, перебраться на переднюю скамью: со дна шарабана Якова не было видно.

Оказывается, пока я молча страдала, Снежок добрёл до поляны, был выпряжен и отпущен на выпас. А Яков напялил грибок войлочной серо-бурой шапки, добавил к этой сельской экзотике безрукавку того же бесцветия, источенную молью в художественное кружево. В маскарадном виде «налётчик» и мялся шагах в десяти от шарабана. Сопел, вытирал нос рукавом. Чемодан верным псом жался к ноге.

– Что за балаган на выезде? – взбодрилась я.

– Ну, я эта… в попутчики, значится, жалаю попроситьси-и, – отвесив поклон, гундосо затянул Яков. – Барышня-а, на работы я иду. А токмо ноги сбил, да и ручка у чемодана, извольте глянуть… Беда у меня, барышня-а. Слезно молю, пособите. Звать можна-а, – Яков уставился в зенит, словно мог прочесть там ответ. Шумно втянул носом, – А-аа… Яном. Человек я перехожий, тама потружусь, тута пригожусь. Вот так вота-а.

– Знаешь что, Ян перехожий, позови-ка братца Якова, – посоветовала я, невольно хихикнув. – Он поумнее будет.

– Дык вы с ним навроде в ссоре, барышня-а, – скорбно вздохнул новоиспечённый селянин. Уж точно он был не налетчик, да и «пианину» в жизни не выдывал…

– Позови-позови, – настояла я.

Войлочная шапка оказалась мигом убрана за спину. Злодей, бессердечно отпихнув верный чемодан, подкрался ближе, на его лице образовался прищур ушлого горожанина.

– А чего-то среднего между Яковом и Яном в запасе нет? – быстро уточнила я. – От вашей двуликости голова кружится, мирные злодеи.

– Я не хочу, чтобы ты молчала всю дорогу, затем высадила меня и подумала с облегчением, что наконец-то отделалась, – нормальным тоном сказал пианист-налётчик. Облокотился на борт. – Допустим, я чересчур легко схожусь с людями, и барышни, если они по-настоящему милые, полагают меня пронырой. Но я не так плох, хотя по мере сил использую людей. Вот честное слово Яна и зуб Якова в заклад: не со зла. – Он украдкой глянул на зажатую в руке шапку. – Поправочка: зуб с Яна. С меня только слово.

– Прав Мергель. Вы развесистые фрукты, – злиться стало невозможно.

– Не надо на меня так слезно молчать, – попросил Яков. – Да, я не гость, не грузчик и не налетчик. Но пойми мою беду: даже если в какой-нибудь беседке обнаружится бесхозный рояль… для кого мне сыграть? Другие барышни слушать не станут. А я неплохо играю, правда.

– Н-ну! Отчего ж я не слышала ни разу о роялях «Стентон»? Упомянул бы хоть дом Ин Ролье, ведь якобы из-за них и название инструмента возникло. Или мастеров с историей вроде «Тоссер и Куфф»…

– Ореховый «Стентон», знаешь ли, несравним ни с чем, – Яков возмутился, но сразу сник. – Я был честен. Сто лет назад мастер этой маленькой фирмы создал ореховую серию, из-за которой с ума сходят ценители. Но их мало. Роялей. И они все… а, не важно. Откуда б тебе знать.

– Ты очень странный налетчик. Но сердиться на тебя стало сложнее, я тебе верю.

– Вот! – Яков расплылся в улыбке. – Давай мириться. Со мной легко: не хочешь рассказывать, не надо. Ума не приложу, чем огорчил. Да, легко схожусь с людьми, но в душу не лезу. Не убиваю никого просто так, даже бью редко. А что делать, если лезут отнимать мои деньги?

– Зачем коня выпряг?

– А, это? – он прищурился совсем нахально и сообщил полушепотом: – Набьюсь в попутчики, как конюх. Милые барышни вряд ли умеют запрягать. И хомут тяжелый.

– Все же ты отпетый злодей.

– Все же мы опять разговариваем, – хмыкнул отпетый злодей.

Метнулся за чемоданом, кошкой вспрыгнул в шарабан. Уложил коричневого кожаного монстра на лавку, распахнул его пасть и смело сунул руку в щель меж двумя клыками-замками. Добыв жестяную коробку, захлопнул эту пасть со стуком. Я успела заметить, что чемодан почти пустой… А Яков тем временем высыпал прямо на темную потертую кожу сало, хлеб, соленый сыр.

– Давай отпразднуем мировую, барышня-а! Сальце домашнее, на вишневых веточках сам коптил-старалси…

– Зуб Яна не сломай сгоряча. Хотя знаешь… ты, кажется, обычный бродячий кот, – предположила я. Вздохнула и заверила себя: – вроде и не бешеный? Эй, погоди, разве можно резать сало на крышке чемодана? Она грязная, а еще она будет поперчена.

– Можно, – отмахнулся Яков.

Откуда взялся нож, не видела. Но, странное дело, меня это больше не беспокоило. Яков прав, мы ничем не обязаны друг другу. Попутчики – удобная дистанция для общения. Меня всё устраивает, пока он придерживается самим же им придуманных правил игры. Хотя… разве коты придерживаются хоть каких-то правил?

– Сыр не трогай, он плесневый, бери сало, я срезал пыльный край, – позаботился обо мне Яков. Вкрадчиво добавил: – Готов спорить, ты жалеешь выползков. По лицу было видно, чуть не сболтнула сгоряча, но поостереглась. Зря, и так понятно, у тебя наивный склад души, ты не веришь в беспросветное злодейство. Я другой. Но я наблюдал храмовую охоту вблизи. Еще трижды бывал на месте, где селяне давили выползков. Беси безразличны мне. Они чужаки. Но то, во что люди с перепугу превращают себя… Я спросил о выползках, потому что знал, ты наплетешь занятного. Как о душе, живках и деньгах. У меня копится огромнейшая куча вопросов, к которым требуются твои непрямые ответы. Я готов говорить о самом разном и даже простеньком: городовых, пансионе, жизни в стольном граде Трежале и за его пределами. Давай уговоримся: не годен вопрос – скажи «следующий». Я понятливый… когда Яков. Зато Яном я нелюбопытный и душевный.

Яков вмиг съел сыр, покосился на меня – сыта – и запихнул в рот всё оставшееся сало! Его щеки раздулись по-хомячьи. Это тоже была игра, Яков принялся жевать, тем исключив возможность дальнейшей болтовни. Спрыгнул из шарабана и направился к Снежку, чавкая нарочито звучно. В нем и правда жили два человека, селянин Ян и горожанин Яков. Или, точнее, он был на самом деле кто-то третий, а цветастых парней надевал, как иные надевают одежду. Он позволил мне узнать такое о себе – и это следовало ценить. Пусть даже он умен и уже понял, что я не болтливая. Все равно – доверился.

– Трудно быть пианистом в кабаке? – спросила я, пока он впрягал Снежка.

– М-мм, – Яков торопливо дожевал сало, с заметным усилием проглотил и вздохнул. Подмигнул мне, отмечая, что разговор продолжается по моей инициативе. – Устроиться просто. Дотянуть на объедках до первой выплаты еще проще. Настроить инструмент и играть, не страдая по поводу звука, невозможно. Получить обещанные хозяином денежки, да еще сберечь чаевые… совсем вообще никак невозможно! – Яков растер скулу, сжал кулак и внимательно изучил костяшки пальцев. – Но у меня своя метода. Держу нос по ветру и очень быстро бегаю. Юна, не делай такое лицо, разозлюсь! Никто и ничто не заставляет меня жить подобным образом. Это сознательное решение.

Дальше мы ехали мирно, говорили мало, зато молчали без напряжения. Почти. Яков, конечно, заметил это «почти», но сделал вид, что глух и глуп. То есть терпеливо ждал, пока устрица Юна приоткроет створки и выглянет добровольно… Неужели я такая ценная, что меня нельзя вскрывать силой? Настораживающее подозрение.

У ворот «хибарки» Мергеля Яков прищурился с особенной, уже знакомой мне злостью, изучая выбеленную помесь избы и особняка: оруще-алый узор лепнины под крышей, отделанные перламутром петушино-зеленые резные ставни, толстенные колонны по сторонам крыльца.

– Бездна вкуса, – с придыханием сообщил он, почесал в затылке и нехотя убрал шляпу-грибок. – Яну бы тут… пондравилося.

– В доме есть пианино, хапнутое у кого-то за долги. Пылится ненастроенное, – на прощание я выдала налетчику утешительный приз. – Добро пожаловать в рабство, перехожие братья, не знаю сколько вас, но всех зовут на «Я», конечно же.

– С разгрузкой тебе помогут? Точно?

– Разбойная душа, не лезь в святые.

– Тогда я пошел, дело-то ясное, по тропочке и прямо в ад, – он кивнул и опять не смог отвернуться. – Все ж спасибо, подвезла. Все ж прими совет: не сажай кого ни попадя в шарабан, если ехать – лесом. Все ж переписывай документы злодеев. И главное: въехав в лес, не показывай, что тебе страшно. Уж…

– Рина Паисьевна! – заверещала я как можно пронзительнее. – Муж ваш, добрая душа, нанял вам помощника, и ведь на целую неделю!

Ставни крайнего окна – всего их на фасаде налеплено два десятка – с хрустом раздались. Из сумерек поперло на свет белесое тесто: морда, подбородки, плечи… пространство окна оказалось залеплено целиком. Я подобрала вожжи и мельком подумала, что выползки и на самых запоминающихся рисунках не так страшны!

Шарабан поплыл мимо кованого забора с танцующими львами, неотличимыми от облезлых кошек. Я старалась не смотреть на «хибарку», чтобы не наблюдать лишний раз её хозяйку, пробкой застрявшую в окне. Вот же подобралась парочка! Тощий, как горелая елка, Мергель – и эта квашня из квашней. Живут душа в душу: он тащит в дом, она распихивает, трамбует по углам…

Обычно я подобного о людях не думаю. Мергель – он с чудью, а только есть в нем что-то занятное, и ко мне он относится неплохо. Взять хоть историю с помойкой… то есть с разгромленной по весне оранжереей полузаброшенного особняка Кряжевых. Мергель дал мне охрану и нанял работников, и уж я спасла из холода все, что было можно! Мергель и дом, у кого-то отнятый за долги, выделил – под временную оранжерею. Хотя все это не бескорыстно, я ж пришла и с порога сообщила, что имеется пион, тот самый. Мечта тараканская…

Нет, Мергель – он не злодеище, он просто человек иного склада, не как я. Он сродни Якову. Но постарше, половчее… хотя куда уж ловчее! Да, определенно: затененный день и разговор с Яковом наслоились. Я невольно примеряю прищур налетчика, и мир вижу искаженным. Голова побаливает. Мысли перещелкиваются вроде косточек счётов в такт копытам Снежка… пока одна не застревает накрепко: иньесская скальная горка! По весне, помнится, Мергель углядел такую в парке Кряжевых. И началось! Камней натащили всевозможные должники. Можжевельник для пригорка выписал местный судья – и он грешен? Ирисы и серебряный мох приволокла на той неделе «матушка» Мергеля, породившая квашню. А я-то свою часть хлопот отложила и забыла! Мне и без Мергеля с его прихотями дел хватало во всякий день! Ох, пора вспомнить и что-то сделать. Пора. Но – не сегодня.

Снежок свернул к поселковому двору имения Дюбо, не дожидаясь указаний бестолочи-возницы. Верно, часть груза можно оставить здесь, люди Кира Силыча вмиг освободят шарабан. Им любая вещь семьи Дюбо – не чужая, а хозяйская.

Не понимаю таких богатеев, как Дюбо или Кряжевы. Они во многих своих имениях не оказываются ни разу за всю жизнь! А где бывают, видят от силы сотую часть владений. О подсобных «дворах», то есть складах, расположенных в поселке, в десяти верстах от имения, и не знают, пожалуй. Зачем жить сложно и хлопотно, если все насущное помещается в полупустом чемодане? Единственный плед из того чемодана можно отдать незнакомой барышне, просто так. А возьми я плед в имении Дюбо, один из тысячи, – это назовут воровством…

Пока я молча обсуждала вопросы собственности сама с собой, Снежок добрел до привычного места разгрузки, встал и задремал. Два крепких мужика распахнули воротину и принялись перекидывать груз в сарай. Они уже знали мои тюки и мешки, только иногда уточняли, какие следует перевезти в имение до заката, а какие можно отправить завтра или на той неделе. Я указала на то немногое, что отвезу сама, и побежала через двор.

Зал секретарей – особенное место, которое, полагаю, отличает приказы Дюбо от любых иных. В зале свои телеграф и даже телефон – хотя в Луговой пока лишь две линии и три десятка аппаратов. Еще у Дюбо своя служба вестовых. Отношение этой семьи к информации сродни священному трепету.

– Сводка погоды, отчеты по запросам на цветы и отделку, – было сказано, не успела я перешагнуть порог.

Выделенный для работы по теме «Первоцвета» секретарь заметил меня еще во дворе. Как обычно, документы готовы, сложены в кожаную папку, перетянуты лентой.

– Отчеты по расходам прошлой недели.

Я отдала такую же папку и неловко замерла. Каждый раз спина потеет! Воровать не умею, но пытка отчетом для меня – кошмарнейшая. Так и кажется, ошиблась или истратила сверх нормы. Хотя есть и худший грех: купить дешевку. Мне дважды высказывали порицание за выбор товара, который не соответствует статусу дома Дюбо.

Секретарь, вежливый пожилой человек с неприятной привычкой смотреть сквозь людей, мигом изучил мой отчет. Я размотала ленту, приоткрыла отданную им папку… и поперхнулась, вчитавшись в погодную сводку. Впереди – пять дней влажной жары! В любой из дней, может даже завтра, ожидается гроза. Не знаю, кто предсказывает погоду для дома Дюбо. Может, живки? А только ошибаются они редко. Беда-беда… только жары мне не хватало!

– Я заказал дополнительный лед, – сообщил секретарь, захлопнув папку. – Над двором сдвинут стеклянную крышу, она изначально, конструкцией здания, предусмотрена для приемов в плохую погоду. Завтра к полудню работы будут закончены, и вы сможете высаживать цветы. Работников пришлю к этому сроку, за вами отбор годных.

Мне осталось лишь поклониться и удалиться. После общения с вежливым секретарём на душе гадко, и так – каждый раз. Ему люди – шестеренки большого механизма дома Дюбо. Себя он мнит причастным к могущественному ордену часовщиков, коим хозяин выдал всякие там отвертки-масленки и заодно – право тыкать в любой винтик, проверять на пригодность каждую детальку.

Тащусь нога за ногу. Страдаю. Из-за жары нежнейшие пролески могут увянуть, не раскрыв бутоны… Увы, полученный мною отчет гласит: докупить рассаду невозможно. Её больше нет в оранжереях столицы и пригородов. Нет ни за какие деньги, даже для дома Дюбо.

– Кир Силыч! – как это я, с моим-то зрением, да еще и придавленная грузом сомнений, углядела нужного человека? – Кир Силыч, можно мне оставить шарабан до вечера? Жара надвигается, мне бы подкопать еловых иголок и…

– Юлиана, душечка, и когда ж вы устанете спрашивать то, что и так явственно? – для порядка возмутился приказчик, который очень ценил внимание к своей персоне и своему праву разрешать и запрещать. – Теперь же укажу, и выезд закрепится за вами до конца месяца. Припишу ко второй конюшне имения, да.

– Спасибо! Вы самый добрый человек в Луговой! – от радости я подпрыгнула и бегом помчалась к шарабану, на ходу продолжая восхвалять: – Да что там Луговой! Во всем мире. Спасибо! Ой, спасибочки…

Как же хорошо! Из всех лошадей имения лишь Снежок меня слушается – снисходительно, но охотно. И теперь он – мой, аж до самого конца работ в «Первоцвете»! Я многословно рассказала о своей радости старому коню. Он выслушал, чуть подергивая левым ухом. И как раз успел добраться во двор главной усадьбы. Встал перед большим садовым сараем – и задремал. А я наоборот, засуетилась: побежала к себе в комнату, в пять минут переоделась, помчалась в малый сарай у теплиц, нагребла ворох мешков и отнесла в шарабан. В главном сарае выбрала грабельки, тяпки, накидала полную корзину всякого-разного инструмента, полезного и не очень, зато тяжелого – и очень. Уф. Кое-как доволокла корзину, натужно подняла и перевалила в кузов шарабана. Улыбнулась, растирая спину: везет мне! Больше не надо выпрашивать выезд каждый раз. Если честно, еловые иголки нужны для заказа Мергеля. Для дела Дюбо тоже, но не срочно, и еще – по делам Дюбо мне помогут. Но для Мергеля… ох, не умею я ловчить. Сложности на ровном месте выдумываю. Не ворую ведь я иголки! И время сегодня есть, и вообще…

Снежок сонно вздохнул, покосился на меня, встряхнулся и побрел, куда и следует, при этом ловко игнорируя мои попытки дергать вожжи. Он умный старичок, все дорожки знает и не обижает барышень-неумех… сразу понял, что нам надо к лесу. Шагает полевой дорожкой, иногда забредая на обочину, чтобы ущипнуть верхушку сочной кочки. А я сижу, запрокинув голову, и гляжу в небо.

Не по душе мне прихоть богатея, возжелавшего ранней весны в неурочный час. Время сродни поезду. У него расписание, и людям полагается не опаздывать, не роптать. Сейчас поезд мчится на станцию «Лето», об этом свистят все птахи мира! Небо безумно синее. По весне цвет таким густым не бывает, в оттепели хорош голубой, он холодный и ясный, – я задумалась, отчего-то облизываясь, – взять хоть облака: нынешние вроде сметаны. А зимние – сливочное масло, а в жару по небу разливается парное молоко со взбитыми сливками! Вечерами солнечная клубничина так сладко окунается в чашу горизонта… Нет, не надо о еде.

– Почтовику собрала завтрак, а себе-то, – вздохнула я. – Даже Яков расслышал, как бурчал мой живот. Злодей-злодей, а накормил. «Не сажай в шарабан чужаков!». Ха. Да кого ни посади, все чужаки.

От сказанного должно было стать грустно, но – обошлось. И Яков тот еще чудак, и жара заспешила после затяжных холодов, и день затенённый… Но впервые с осени небо густо заткано паутиной крылатых промельков: ласточки журчат и щелкают, приманивают жару, обещают согреть весь мир и заодно мою душу.

Интересно, смурная тень улеглась – или это я отвлеклась, потому что двигаюсь и радуюсь? Обычно я пережидаю смурные дни, затаившись. Но сегодня я не прячусь. Хотя на душе слегка тревожно, а мысли мелькают мошками. Зудят… Вот хоть эта: если есть тень инакости, то должно найтись облако, отбрасывающее её. Прежде оно оставалось незамеченным, ведь я не решалась осмотреться. Но сегодня мы движемся дружно: Снежок шагает к лесу, шарабан катится за ним, я сижу внутри, смурное облако плывет по-над нами… У развилки полевых дорожек холод лизнул шею. Я вздрогнула, подхватила вожжи и выбрала правую дорожку, следуя совету инакости. Сегодня – могу. Весна. Солнечно. Простор вокруг – головокружительный и светлый.

Близ Луговой расположен пояс неподеленных просторов. Богатеи не желают соседствовать, сельские покосы для них вроде нейтральной территории. Думаю, и сами поля засеваются не ради урожая, а для красоты. Сейчас шарабан пересекает обширное пространство, расстеленное от усадеб близ Луговой до сосняка на гривке, и всё оно – пологий, почти не видать уклона, бок большущего холма. Само село находится на середине холма-великана, а Снежок ленивой мошкой ползет к верхней его трети. В подбрюшье села – опять же неподеленные земли. Выпасы, именуемые «зеленями». Туда мы не поедем, слишком сырое место. Хвою и торф по весне там не берут.

Снежок вздохнул и остановился на новой развилке: мы вплотную подобрались к лесистому гребню. Вдоль опушки вьется тропка, заросшая травой, но вполне удобная для конных повозок. Сосняк по каменной гривке – строевой, опушка украшена кружевом можжевельников, в складках кучкуется ельник, воды не хватает, и он чахловат. Я мягко потянула правую вожжу.

За месяц работы на Дюбо я изучила окрестности, выведала места, удобные для добычи хвойных игл. Рядом как раз такое, и дорога к нему накатана. Правда, не из-за иголок: именно отсюда опытные печники берут глину для печей и каминов.

Вот и добрались. Встаю с лавки, осматриваю опушку. Близ глиняного раскопа – ни души: то ли у печников нет заказов, то ли все они запасливые. Хорошо, смогу по краю свежих ям пробраться к месту, которое давно присмотрела. Там слой иголок толстенный.

– Не налегай на хвою, – посоветовала я Снежку, вынимая удила. – Я спрашивала у Кир Силыча, коням иголки не вредны, особенно по весне. Но ты уж не переедай. Вон и одуванчики не вредны, если понемногу. И даже полынь, если одну веточку пожевать и сплюнуть, ясно?

Снежок презрительно фыркнул. Прав, я в лошадиных кормах не знаю толка. С упряжью кое-как разобралась, и то, если не спешу и не волнуюсь. Главное – хвоща поблизости нет. Ландышей, о которых Силыч предупреждал особо, тоже не видать.

– Ну, жуй, только шарабан не загоняй глубоко в кусты, – попросила я.

Снежок отвернулся и даже не фыркнул в ответ. Я пожала плечами, сунула под локоть ворох мешков. Вцепилась в корзину с тяпками-совками… и не смогла поднять! Выбросила все лишнее, от жадности взятое – у меня ведь шарабан, свой! Подняла опустевшую корзину и понесла, щурясь и прикидывая: откуда начать работу?

Печники усерднее собак, обученных для норной охоты. Роют и роют глину, год за годом. Создали пещеру, из-за которой местные зовут косогор «подкопом». Толстенные сосновые корни обрамляют верхний свод на высоте в три моих роста. Внутри подкопа можно уместить шарабан с запряженным конем – вот как он велик. Правее и левее глиняной «жилы» морщатся складки холма, и все они – вроде ловушек, доверху набиты отборной сухой хвоей. Надо лишь раскрыть мешок пошире – и грести… Дело само делается, вот так!

Первый мешок я нагребла именно так, и запросто доволокла до шарабана. Второй показался вдвое тяжелее. Третий… На полупустой третий я сползла, шмыгая носом. Больно спине, ногам, рукам. Слезы текут, хотя жалеть себя бесполезно, дело не исполнится, боль не пройдет. Но я сижу и всхлипываю. Гляжу на руки. Опять мозоли намокнут. И пчелиная мазь кончилась… Яков прав, я городская. К ночи доберусь до своей комнатки, плотно прикрою дверь, задерну шторки – и стану ругать себя. Зачем согласилась на посулы управляющего Дюбо? Сто рублей в месяц! Безумные деньжищи. И это – он намекал недвусмысленно – без учета благодарственных, которые выдаются в последний день по усмотрению хозяина и могут превышать весь заработок.

Долго плакать я не стала. День смурной, но тень сегодня вроде солнечного зонтика – полезная и прозрачная. Сейчас вытру пот, постучу кулаками по лодыжке, прогоню судорогу. И потащу мешок. Уже встала. Громко пожаловалась миру на свою жадность. В сарае при оранжерее были малые и средние мешки, зачем я схватила эти, самые большие?

Кряхтя, я перетянула дерюжную горловину узлом…

Сухой хруст прорезал суету весны, и она повисла лохмотьями оборванных птичьих трелей, задрожала испуганной, внезапной тишиной. Руки мои вмиг ослабли, мешок дернулся и замер.

Сперва я заверила себя: хрустнула ткань. Я старалась так думать, спасаясь от страха. Хотя чего бояться-то? Белый день, Снежок ухом не ведет, птицы помолчали и снова загомонили.

Глубоко в душе я знала: мешок цел. Хруст был – особенный. И тишина: она разверзлась ледяной полыньей посреди солнечного дня. Я учуяла миг, когда вскрылся омут зимы! На мою спину иней лег, вот как все серьезно! Омут сразу затянулся, но мои пальцы по-прежнему ледяные. Дрожат… Я тру ладони и упрямо гляжу на них, только на них, лишь бы не смотреть по сторонам. Пытаюсь заверить себя: не увижу ничего странного. День как день. Подумаешь, птичья стая, слова Мергеля, вопросы Якова…

– Ну ты и трусиха, хорошо хоть Яков не видит, – зашептала я, не слыша свой голос. Пульс грохотал в ушах. – Полынья, хруст, иней… Вот дуреха! Просто дерево какое-то. Старая ветка. Или Снежок дернул куст и там… что-то.

Давно проверено: излагая вслух идеи, пусть самые глупые, я паникую чуть меньше. Руки перестали дрожать… почти. Могу разогнуться. От страха спина стала ледяная, зато пропал спазм лодыжки. Унялась ломота в пояснице. Все, решено: выпрямлюсь и сделаю вид, что мне не страшно. Если усердно делать вид, начинаешь верить. Мне надо поверить. Паниковать на пустой опушке – бесполезно. Ну правда, что могло приключиться? Луговая – самое безопасное место в стране. Жандармов, осведомителей, прочих глазастых и пронырливых людей сюда летом слетается больше, чем оводов. Снуют и снуют…

Я глубоко вздохнула и начала поднимать голову.

Шея дернулась и закаменела! Её заклинило, когда я краем глаза отметила движение. Резкое, близкое. И снова – звук. Нет, не хруст. Что-то скреблось.

Длинный плавный выдох. Чтобы переупрямить трусливую шею, стоит зажмуриться. На ощупь повернуться всем телом, и еще… Вот: теперь лицо нацелено в сторону звука. Осталось открыть глаза! Быстро, чтобы не передумать. И – раз!

Отчего-то я внятно, сразу, рассмотрела меж камней белую руку. А после, пока задыхалась и икала, взгляд сам по себе старался – сгребал ворох подробностей. Я не могла зажмуриться. Меня заклинило, словно подробности были иглы, а я – мешок для них. Подробности набивались в сознание и кололи его, и жалили…

Рука! Она длинная, с синюшной кожей, и еще она скребется. Вызмеилась, зараза, из-за больших и малых камней – печники откатили в сторонку, сложили горкой. Рука появилась из глины за камнями, протиснулась меж крупных валунов и царапает их… своими когтями.

Когти! Не могу дышать, только поэтому не ору. Молча синею. Смешно ли это смотрится со стороны? Страшно – но и смешно тоже. Смех вроде щекотки, помогает очнуться. Прогоняет онемение. Икаю, хихикаю и слышу свой кашель, ничуть не похожий на смех.

Трещина змеится от верха подкопа и до низа! Ай да я, самое крупное рассмотрела лишь теперь. Точно: когда омут зимы с хрустом раскрылся в наш мир, возникла трещина. Омут сгинул, звук иссяк, а вот след остался… Здоровенный след, совсем настоящий, не то что мои придуманные «облака», «тени», «инакости».

Щель в слоистой глине косогора веретенообразная, у основания и вверху узкая, посредине просторная: колодезное кольцо уместится в распор. Нет, я перебираю от страха. Малый чугунный люк водостока – и то впритык. Основание трещины скрыто за камнями, в ее верхний край крепко вцепились сосновые корни. Скрипят и жалуются, но уже понятно, им хватило сил спасти подкоп от обрушения.

В прошлом году тут чуть не засыпало беспечного печника. Смешно звучит… Беспечный-печник. Мне легче дышать от того, что я знаю: печник выжил. Дело было под осень, погода стояла сырая, и глина поползла пластами. Несколько сосен упало, их пилили… Сейчас полезны подробности. Припоминаю их, пытаясь дышать ровнее. Я бы убежала без оглядки, но вот беда: я в этом подкопе, как… вкопанная! Тень – та самая, которая делает дни смурными – держит меня. Тень свита из страхов, крепко скручена в канат внимания и натянулась от меня – и до жуткой руки. Нет: от моих глаз – к глазам… к его глазам. Значит, придется собраться с силами и решиться на прямой взгляд.

Бледная рука вцепилась в камень, когти нащупали трещину и заклинились в ней. Рывок! Хруст… Сосны заскрипели, но щель в склоне не стала шире.

Ох уж эта рука. Сине-белая кожа, сталистые когти вместо ногтей. Второй раз в жизни вижу такую. Теперь знаю: детский кошмар помнится мне точно, ни одной в нем ошибочной мелочи. Рука выползка – упрямая, она настойчиво вытягивает из небытия все его тело. Вот поднимается сизый шар черепа. Вижу затылок – слизисто-глянцевый, без единого волоска. Теперь заметны и плечи. Шкура исцарапанная, сплошные ссадины и синяки.

Лысая башка дергается, желая запрокинуть лицо и не справляясь: вижу, как дрожит шея. Хотя это мощная шея, не чета моей… и она снова дергается, и еще раз…

Тошнота подкатилась к горлу. Не дышу, не могу отвернуться. Смотрю…

Лицо выползка – сухое, словно кожу натянули с другой головы, половинного размера. Провалы щек черные. Провалы глаз и того чернее. И – о ужас – тот самый взгляд! Безнадежно усталый, безмерно грустный.

Взгляд выползка проткнул меня… и пришло облегчение, словно я – нарыв, а мой страх – гной. Страх утёк, я очнулась, со всхлипом втянула воздух.

– З-здра! – я то ли икнула, то ли кашлянула. Слова поперли вроде рвоты, рада бы унять, а не могу. – В-вы… Вы поч… му сей-сей… час? Нет дож… Дя. Нет гроз-зы. Сушь!

Я подавилась, сникла на колени.

Выползок с усилием выдрал себя из сухой глины по плечи, а может, и по пояс. Рычать, скалиться и кровожадно облизываться он не пробовал. Хотя должен был, если верить храму, газетам и детским страшилкам. Снежок тоже вел себя, как тупейшая из лошадей мира. Ему полагалось захрипеть, встать на дыбы и умчаться. Или хотя бы упасть и околеть в корчах. А он, зараза – я так разозлилась, что смогла крутнуть шеей – жрет лопух и ухом не ведет!

– Что ж де… делать? – жалобно спросила я у коня. Зажмурилась и повернула голову, и открыла глаза, чтобы снова встретить взгляд выползка. – Эй! Ты! Эй… Знаешь, как мне худо? – слова выговаривались все легче и внятнее. – Так дрожу, аж кожа чешется. Отпусти, я убегу и никому про тебя не расскажу. Ладно?

Сине-белая морда в ссадинах и потеках крови принюхалась. Моргнула. Сглотнула. Раскрыла пасть… то есть рот. Между прочим, клыков нет. Если б я могла видеть так ясно, как Яков, раньше рассмотрела бы: зубы как зубы.

– Рядом живка, – шепоток выползка стлался над травой, как поземка. У меня от звука вмиг замерзла спина. – Она приведет охоту. Тебя убьют. Беги.

– А тебя?

– Меня убивали тридцать восемь раз, привык, – говорливый чужак рывком подался в наш мир из… не знаю, откуда. Издалека. На сей раз он справился. День сделался обычным, ощутимая мне затененность растаяла. Нет: оборвалась резко, в один миг. Словно дверь во тьму захлопнулась.

Солнышко сделалось жарче, рыжее. В мире добавилось цвета, в птичьих трелях – сочности. Ветерок сладкий, зеленый от пыльцы… В такой день нельзя замерзать. Я вздохнула, расслабила плечи. Приняла всем сознанием очевидное: рядом выползок. Весь тут, в нашем мире. Я вижу его голову, плечи и часть спины. И еще лицо – обычное человечье, только совсем изможденное. Кстати, слизь с кожи пропала. Стало легче рассматривать его: не противно. Сразу заметилось, что выползок по виду не юноша, но и не старик. Я бы дала ему лет сорок. Разрез глаз, скулы… он похож на местного. Лицо сухое, длинноватое. Такие называют породистыми. Ну, если откормить, отмыть и обеспечить прической.

– Эй, выглядишь так, будто тебе вовсе паршиво.

– Уходи. В деле жива. Значит, большая охота, – он расставил локти и устроился, положив подбородок на сплетенные пальцы. Помолчал, отдыхая. Снова заговорил: – Опытная жива. Нет дождя, но я пробирался, словно меня позвала гроза. Совсем обессилел. Порвал кожу, потерял много крови. У них собаки. Наверняка. А я голый и приметный.

– Да уж, – от понимания того, с кем говорю, снова сделалось жутко. Но я проглотила вредную мысль вместе с комком слюнявого страха. – Да. Да уж… Да-а.

– Ты странная. Таких еще не видел, – выползок говорил все более бегло, в речи проявлялись интонации. – Люди убивают или убегают. Не пробуют разговаривать. Уходи.

– Зачем на тебя охотятся? – вопрос выговорился запросто. Я что, меньше боюсь?

– Рабство, ритуал, эликсир или что-то еще, мне пока незнакомое. Эксперимент? – он попытался продвинуться выше на камни, не справился и сник. Огляделся, морщась и напрягая шею. – Так. Язык и диалект понятны. Климат, рельеф… Знакомы. До Трежаля отсюда рукой подать. Было бы удобно, моги я спастись.

– Луговая там, – я неопределенно махнула рукой.

– Знаю. Укажи год, – деловито предложил выползок.

– Двадцать пятый. То есть…

– Одежда мало изменилась, век уточнять не надо, – он усмехнулся очень по-человечьи, досадливо. – И зачем спросил? На сей раз мне лучше умереть. Рабом я был. Больше не дамся… им.

– Ищут по следу и запаху? Или живы всюду чуют вас, как и заверяет храм?

– Уже не чуют. У нас нет особых примет, когда нора закрывается. Вот разве одержимые… но таких я бы сам учуял. Их нет поблизости. Уже хорошо. Они умеют унюхать свежую кровь. Опаснее псов.

– А когти? Порви злодеев, – подсказала я. Видимо, Яков на меня дурно повлиял, и я стала кровожадной.

Выползок закашлялся. Вытянул руку, перевернул ладонью вверх и снова уронил на камни. Когтей – нет! Я прищурилась, не веря зрению. Шагнула ближе, недоумевая: когтей почти нет! Самую малость их еще видно, ведь я угадываю свое же сознание, и оно старается, дорисовывает. Взгляд ловит блеск, придумывает тень… рука выползка снова шевельнулась. Когтей совсем не стало.

– Ты зачем влез сюда? Ну, в целом, в мир, – шалея от своего любопытства, не унялась я. – Если вдруг… если вдруг не кровожадный. Ты.

– А ты зачем влезла в жизнь? Все вы, – выползок поморщился. – Как будто на такой вопрос есть ответ. Если б знал его, смог бы многое… изменить.

– Ладно. Ты точно не кровожадный?

– Честное слово, – он фыркнул и на миг растянул рот в подобие улыбки. Нижняя губа треснула… совсем сухая кожа. – Веришь?

– Верю. Сегодня день такой. Невесть кому верю. Не выспалась, вот и верю невесть во что. С утра. Да-а…

Продолжая бормотать и вздыхать, я огляделась, на четвереньках отползла, перебрала заготовленные под хвою мешки и выбрала самый новый. Скомкала потуже, толкнула в сторону выползка. Ком не полетел и не покатился. Так – немножко сместился и растопырился грубой тканью во все стороны. Кидать я не умею, даже когда руки не дрожат и голова работает. Но выползок дотянулся, вцепился в мешок. Растряхнул, в два движения проделал дыры для рук и головы. Рубаха из дерюги так себе. Но в ней уютнее, чем голышом. То есть ему – не знаю, а вот мне – точно!

– Тебе холодно? Эээ…

Я почти собралась вежливо перейти обратно на «вы», но одумалась. Люблю все усложнять, но ведь не время! Задумаюсь, запутаюсь – и не смогу общаться.

– Нет. Чувствительность кожи пробудится к ночи, не раньше. Запахи стану понимать через час-два. Цветность зрения уже проявляется. Ты права. Странный день. Болтаю без умолку, и вдобавок о том, о чем не следует. Ты точно не жива?

– Смешно звучит. Я живая. Ха: я-жива-я… И хочу такой остаться.

– Смешно звучит, верно. Дай еще мешок. Нож есть? Намотаю портянки, что ли. Хотя… все равно собаки найдут след. Крови много, шкура здорово полопалась.

– Кожа, – поправила я.

Он опять фыркнул. Кряхтя, сел на камень. Проследил, как я дрожащими руками перебираю тяпки в корзинке. Вцепляюсь двумя руками в тупой нож… и ни туда – ни сюда. Ну какой надо быть дурой, чтобы вручить выползку оружие! Значит, я сегодня полная дура. Пихнула и протяжно выдохнула это самое – «ду-ура»…

– Пить хочу, очень, – выползок наметил надрезы, рванул дерюгу. – Не просил бы, будь ты умной. Ты точно не из охоты. Если б отвлекала, они бы уже подошли. Остальные.

Я доковыляла до шарабана и нащупала флягу. Поволокла за кончик ремня. Раскачала – и он поймал. Не пришлось вплотную подходить и передавать из рук в руки.

– Меня зовут Юна, а тебя Яков, вот, – сообщила я очень решительно. – Именно Яков! Не могу запомнить еще одно имя. Хватит на сегодня событий и имен. Аж тошнит. Я не ору, хотя мне плохо. А поорала бы… стало б еще хуже. Нет, вряд ли. Куда хуже-то?

– Значит, Яков. Годится, – он напился, голос стал звучным и внятным. – Есть важный для меня вопрос. Ты видела птиц? Ненормально большую стаю разных пород. Вроде водоворота в небе, широкого и многослойного.

– Да.

– Где именно?

Я задумалась. Стаю я видела с другого места, из леса по ту, нижнюю, сторону от Луговой, а еще от подворья, с главной улицы. Указать отсюда и теперь, имея не голову, а чугунок с кипящей кашей недоумения… Рука неуверенно ткнула в небо. Поправилась и снова ткнула. И еще. Бедное истыканное небо. Мне его жаль.

– Умею заблудиться, но никак не наоборот, – виновато сообщила я.

– Ты указала в сторону, а не прямо над головой. Это главное. Значит, что-то у них не сладилось. Ищут по ручьям, где я мог бы спрятать след от собак. Почему охота не нашла меня? Что-то должно было вмешаться, но что?

Яков деловито осмотрел поле, дорогу, опушку. Поморщился и подпер подборок кулаком. Глянул на меня грустно, раздумчиво.

– Вроде бы привык. Но умирать в тридцать девятый раз, если я верно считаю, все равно противно. Я ведь почти справился. Хм… я жалуюсь? Забытое занятие. Интересное.

– Могу отвезти отсюда… недалеко. – Ляпнула я, ненавидя себя. Ведь никто не тянул за язык! Молчала бы и молчала. За умную бы… хотя нет, поздно.

– Ничего себе предложение, – лысый Яков прищурился деловито, почти как лохматый Яков, утренний. – Оговорим сумму?

– Пять рублей. Больше не дам. Нет у меня больше! Вот, весь кошелек.

Он согнулся и хрипло закашлялся. Я решила было, что его вот-вот вырвет. Но это был смех. Отпустило Якова быстро. Он рывком встал. Только теперь я смогла заметить, что он обмотал ноги мешковиной. Когда успел? Я упустила. Хотя, если я годна на что-то в смысле наблюдения, то – ворон считать. Только что до меня докатилось понимание: Яков сперва решил, будто я прошу денег, а вовсе не намереваюсь дать их.

Я почти собралась уточнить, откуда у выползков деньги, если сами они нездешние, и мой мир им чужой… Но спросить не удалось. Мысли мотало в голове, как помои в ведре.

– Сядь на переднюю скамью, отдыхай от впечатлений, – посоветовал Яков. – Ты хорошо держишься. Ровно дыши и слушай. Если нас все же поймают, ты молчи. Долго молчи. После ори в голос, как недавно собиралась. Ори и беги, отбивайся и опять ори. Когда отпоят водичкой, станут спрашивать, как ты очутилась в одной телеге с выползком. А ты тверди, что ничего не помнишь. Не знаю, как правильно называется мой способ попасть в мир. Сам я назвал его норой, и я… сперва выныриваю, а затем продираюсь сюда. Люди, оказавшись возле открытой норы, ведут себя странно. Это знают и в храме, и в сыске. Тебе поверят, если будешь упорно твердить о потере памяти и страхе. Очень часто в таких случаях люди говорят «помрачение». Запомни, годное слово. Поняла?

Я уже сидела на скамье. Голова удобно двигалась вверх-вниз. Подборок упирался в ключицы и снова вздергивался. Взгляд то упирался в оглоблю, то взлетал в облака. Аж до тошноты. Но постепенно отупение рассосалось. Я перестала кивать и заметила, что выползок не умнее меня. Пока я боролась с тошнотой, он нагреб до верху иголок во все пустые мешки. Как рез теперь уложил в шарабан последний. Тяпки-совки аккуратно прибрал в корзину. Неймется ему отблагодарить меня, пусть и без денег. Смешно, аж икаю: совестливый выползок Яков работал за меня, а бессовестный налетчик Яков задаром накормил. И оба грузили мешки. Может, все дело в шарабане? Он – заколдованный! Хорошее объяснение, в должной мере идиотическое… Все, икота прошла, я успокоилась. Лысый Яков стал совсем похож на человека. Суетится по людски, дельно и проворно. Проверил удила у Снежка. Забрался в шарабан, помял вожжи.

– Как природу ни обманывай, она возьмет свое, и с лихвой. Думаю, самое большее час нам ехать посуху, – Яков поглядел на солнышко так прямо, что я захотела посоветовать ему беречь глаза. – Тебя дома не хватятся? По рукам судя, ты городская. По манере речи, еще и образованная. Но тяпки, мешки… конь. Сплошные нестыковки.

– Дома? Ха, меня уже три года как нигде не хватятся. – Отчего-то жаловаться лысому чужаку оказалось легко! Утреннему Якову не сказала бы ни за что, а этому пожалуйста, и даже с продолжением: – Да они от радости спляшут, если я сгину! Живы-живехоньки, не хмурься. Только я не родня, я – помеха. Дочь первой жены. Она убежала из дома и бросила меня совсем крохой. А вторая жена отчима… В общем, если коротко, меня отправили подалее, аж за пять сотен верст. Мамин дом продали, соседям сказали, что деньги пойдут мне на учебу. Но как я доучивалась, на что живу – вот разве ты спросишь. Ха, я человечий выползок, сзади нора, впереди неизвестность. Моя жизнь – сплошной страх. Я боюсь перемен. Все больше боюсь, потому что поняла, мир изменчив. А раньше думала, он надежный. Яков, очень страшно лезть в неведомый мир? Ну, через нору.

– Трудно. Когда делаешь что-то непосильное, на страх не тратишься. Но охота и те, кто её устроил… они страшные. Тебе лучше не знать о них. Итак, скоро дождь. Если продержимся час, след будет смыт, худшего не случится для нас обоих. Куда б податься? Мало сведений, ошибки неизбежны. Совсем не могу понять, отчего ищут так бестолково? Ты видела незнакомых людей? Заставы, конных с собаками, хотя бы чужаков, слоняющихся без дела?

– Нет. Но местный городовой знает про охоту. А стая птиц была у путей, над нижним лесом по ту сторону от села.

– Получается, они начали, как обычно, от большой воды, то есть на этой местности – от низинных заливных лугов, – забормотал Яков, прикрыв глаза. – И не продвинулись вверх. Ищут в лесу, смещаются к болотам? Хм… странно. Что-то сильное сбило настройку. Мне известны три возможные причины. Две не проверить, а третья, – Яков повернул голову и остро глянул на меня. – Ты уже видела выползка прежде.

– Да. Давно.

– Его убили? Не отвечай, и так понятно. Тебе стало холодно, да? И сегодня было похожее ощущение. – Яков промассировал затылок, продолжая глядеть на меня. И как! Словно я – невидаль похлеще выползка. – Юна, прими совет и не спрашивай, в чем его смысл. Не жалуйся при посторонних, что тебе холодно в жару. Никому не рассказывай, что однажды при тебе убили выползка. Не имей дел с живками, никогда. Холод, жалобы на прошлое, живки: любое их этих обстоятельств может дать кое-кому достаточно оснований для подозрений. Не скажу, в чем. Лучше тебе не знать.

Я молча кивнула. Сегодня Яковы грузят мешки и учат жизни. А я нахожу для их поведения нелепые объяснения. Думать о сложном я не готова. Иначе вцеплюсь в выползка и возьмусь у него спрашивать про инакость, тени и плохие дни. Он ведь знает! Точно знает… Но намекает, что мне самой безопаснее не знать.

– От верхних лугов и до самого села сплошное поле, – сообщила я, чтобы не молчать, и повела рукой, показывая. – Ниже огороды, там много пугал, можно разжиться шляпой и штанами, если дождаться ночи. Еще ниже в зеленях конюшни военных, кое-кто уже прибыл. Неразбериха сплошная, и так будет недели две. Хотя и среди лета их грабить без толку, сами во хмелю от одежки избавляются и лезут охолонуть в лебединые пруды. Возле нижних прудов наемные прачки каждый день заняты стиркой, и им велено на ночь кое-что из вещей оставлять. Ну – для пьяных… Во-он там склады, охрана и совсем нет посторонних. О! Могу сказать, куда тебе нельзя. Имение Дюбо, – я внятно указала направление, хоть это могу. – Сплошной порядок, соглядатаи на каждом шагу. Туда тоже нельзя: Мергель в засаде. У него нюх на чужаков лучше, чем у собак… Да уж, мне сегодня везет на попутчиков. Мог бы тюкнуть по затылку и забрать шарабан насовсем.

– Идея с военными недурна, – Яков шевельнул вожжами. – И ехать полем удобно, все просматривается. Вот только дождь. Промокнешь.

– Ну и ладно.

Яков натянул вожжи, спрыгнул и метнулся к опушке. Он двигался быстро и гибко. От прежнего изможденного существа отличался все заметнее с каждым мгновением. Кожа, и та стала иной: не синюшная, просто бледноватая. Сгинул в мелколесье… только по волнению веток и можно отследить. Возвращается. Лапника набрал такую охапку, что самого не видать. Снова метнулся, вернулся еще быстрее.

– Зонтик, – заверил он, сгрузив колючие ветки и палки орешника. – Хотя скорее шалаш. Все, поехали. Ласточки давно прилетели?

– Сегодня. То есть сегодня я рассмотрела и услышала. Я ненадежный свидетель. И зрение так себе, и вообще мало замечаю то, что очевидно иным.

– Грозы уже были по весне?

– Нет.

– Опасно ехать через поле, зная, что скоро гроза. Не сомневаюсь, именно гроза!

– Там лощинка, – я неловко махнула, рассекая поле пополам. – Думаю, никто умный искать в ней не станет. Они знают про грозу?

– Еще бы. Отдай обещанные пять рублей. – Он выхватил кошелек жадно, сразу привязал к верёвке-поясу и уточнил вроде бы нехотя: – Не жди, что верну с добавочкой. Лучше нам не встречаться впредь. Тебе же спокойнее.

И замолчал. Кажется, он как раз теперь полностью прижился в мире и осознал, что болтать со мной неполезно. Ну и пусть. С лысым Яковом молчалось легко. Мы сидели на скамейке рядом, но оставались такими же далекими, как звезды в небе. Совсем никаких обязательств. Если б пообещал вернуть пять рублей, дело другое. Если б принялся корчить деревенщину, дурашливо благодарить или рассказывать о себе, о выползках вообще… Я вздохнула протяжно. Утренний Яков, похоже, зацепил меня. Не обидел, а именно оцарапал. Не просто так я надела его имя на чужака.

– Совесть можно продать, но нельзя купить, – я вдруг решила опробовать на лысом Якове свои недавние умствования.

– Ну не за пять же рублей, – он покосился на меня с подозрением.

– Я в общем. Вспомнила, что утром уже рассказывала одному Якову, как вредны деньги, ставшие высшей ценностью мира.

– Что, утром у тебя было десять рублей? – Выползок нахмурился. – Пятнадцать?

– Утром обошлось. Он даже накормил меня. Просто так.

– Сколько тебе лет, безнадежный ребенок?

– Девятнадцать.

– Н-да, умнеть поздно, – выползок ссутулился. – Зачем думаю об этом? Пойдет дождь, я сгину. Только так. А по поводу денег не переживай, тебе вовек не накопить столько, чтобы стало опасно с ними обращаться. К тому же деньги вроде магнита. Одних тянут, других отталкивают. Еще имеется особенная порода людей, к золоту вполне безразличная и тем ему… что-то я разговорился. Н-да… Проще жить ты не сможешь, а это боль. Вот тебе волшебное средство: устанешь от мыслей, гляди в небо. Или боль ослабнет, или отвлечешься. Небо прекрасно. Тридцать восемь раз меня убивали, но я успевал увидеть небо и уже поэтому ни о чем не жалел.

Мы помолчали, каждый о своем. У меня мерзла спина. Проклятущее воображение! Умирать, глядя ввысь и улыбаясь. Еще немного, и я начну всхлипывать. А пока запрокидываю голову и гляжу в небо. Помогает, мысли из головы вытряхиваются, словно сор. Предгрозовое небо – магнит, оно тянет взгляд, и кажется – падаешь в него… до головокружения.

– Твое драгоценное небо заплывает синевой, будто солнцу глаз подбили. Невероятно! Я приехала сюда при тишайшей ясной погоде. Думала про летние облака легче пуха, и на тебе, все небо – сплошной свинец!

Яков безмятежно пожал плечами. Я нахохлилась, прикусила губу. Уже понятно, скоро нас накроет не гроза – грозища! Ну, одно неплохо, я не ошиблась насчет лощинки, её уже видно, Снежок споро топает под уклон.

– Повалю коня, укутаю морду. Пролежит как дохлый до конца грозы. Тебе построю шалашик. – Яков помолчал и добавил: – Молний очень боишься?

– Мы уже посреди поля. Зачем спрашивать? Хочешь услышать звонкое д-д-да?

Я постучала зубами и шмыгнула носом. Сама не знаю, в шутку или всерьез.

– Одной тебе придется бояться, вот что досадно. Дешевая у меня совесть, ты права. Пять рублей…

Он резковато рассмеялся. Щёлкнул языком, приглашая Снежка перейти на рысь. Шарабан стало раскачивать, я вцепилась в лавку и молча переживала за Снежка. Туча наливалась тяжестью, готовая расплющить мир под собою. Точно знаю, я сравниваю её с синяком из-за утреннего Якова. Он злодей, но сейчас был бы кстати. Он вряд ли боится громов и молний. Болтал бы без умолку, нес такую чушь – заслушаешься. Я бы злилась и дулась. Благодать.

Чем гуще мрачнело небо, тем ниже к траве оно давило паутину ласточкиных промельков. Воздух густел, делался вязким. Мошкара билась, словно в клейкой ловушке. Ветер то смолкал намертво, то хлестал во всю силу. Пихал за шиворот травинки, норовил запорошить глаза. Вздыбливал вьюны, которые, правда, не дорастали до туч и смерчами не делались. Про смерчи я только в книжках читала. Это южная, степная напасть.

Первые тяжелые капли простучали по скамейке. Одна звучно хлопнула меня по лбу. Огромная! Пока я отплевывалась и терла глаза, Яков распряг Снежка, ловко подсек и повалил. Повозился, удерживая голову и невнятно бормоча, пока конь не затих. Укутал морду мешковиной, спутал ноги. Мигом вогнал в землю несколько ореховых прутьев, набросал лапник, увязал дерюжными полосками. Засунул меня в колючие недра хвойного убежища. Напоследок ободряюще щелкнул по носу.

– Место безопасное. Ничего плохого с тобой не случится в эту грозу. До ночи далеко, еще успеешь налюбоваться радугой, – пообещал он. Улыбнулся и добавил: – Спасибо, что ты человек. Мне, кажется, ни разу не везло настолько, чтобы первым в мире попался человек, а не зверье всякое… двуногое. Прощай.

– Прощай, – выдавила я, удивляясь своим же внезапным слезам. – Ты уж смоги сбежать от всех, Колобок. И гордо черствей неукушенным.

Он отмахнулся от глупостей, резко отвернулся. Побежал прочь и ни разу не оглянулся. Неужели ему не страшно? Мне вот за него – до колик в животе… Один в чужом мире, где на него охотятся. Кроме меня, его тут вообще никто не знает. От меня пользы нет и уже не будет. Даже стыдно лежать и бояться какой-то там грозы. Я – человек, у меня есть документы, имя, ключ от комнаты, работа, сбережения, знакомые… надо же, еще утром я не догадывалась, насколько беззаботна и благополучна моя жизнь.

Молния отпечаталась на дне глаз – ослепительно синяя, лохматая. Я сморгнула. В темноте зарокотал близкий, жуткий гром! Нашпиговал тело электрическим страхом. Зрение вернулось: щекотка капель дрожала на иглах лапника, то серая, то радужно-искристая. Молнии били часто, мир то гас, то вспыхивал празднично-ярко…

Близкий гром выдолбил череп изнутри! Вытряхнул оттуда крошево мыслей. Одна чудом уцелела. Она – радость: дождь лупит проливной, значит, лысый Яков уйдет от охоты. Он толковый колобок. Ловкий и расчетливый.

Снова молния! Ветер несет водную пыль, такую мелкую, что она насквозь пронизывает шалаш. Спине холодно. Разеваю рот – и ору! Гром меня глушит, а я его – ответно. Не знаю, страшно мне или весело. Разучилась думать. Надо же, как кстати…

***

Ночью мне снилась радуга: искристо-ледяная, многослойная. Я смотрела на её красоту с замиранием сердца… и стуком зубовным. Нет, я не промокла, выползок построил шалаш, как заправский инженер. Но водяная пыль, а того пуще – туман. После грозы я глазела на радугу – в три дуги! Вяло запрягала Снежка. Копуха… не заметила, как сумерки подкрались и загустели.

Черным беззвездным вечером шарабан долго-долго плыл через поле, утопая в тумане. Снежок не желал переходить в рысь, он старенький и подслеповатый. Хорошо хоть, конюхи в имении не спали. А вот кухня дрыхла: горячей воды не нашлось даже на малую грелку, и ночь сделалось ледяной уже от осознания этой беды. Я навалила поверх одеяла ворох мешков. Увы, не согрелась.

Теперь уже утро. Я не выспалась, дрожу в глухой полудреме, жмусь в комок. Как там лысый Яков? Он промок и замерз, и башмаков нет, он ноги сбил… А вдруг его поймали? Он так буднично сказал – рабство, ритуал, эликсир. Неужели взгляд в небо стоит всех мук и разочарований?

– Барышня-а! – проблеяли поодаль, и затем протяжно вздохнули.

От слов и в особенности от вздоха я взбодрилась… Подняла было голову, но меня долбанула догадка – как камень по затылку: быть не может, ну чересчур же! Этот-то откуда взялся здесь?

– Да неужели? – я высунула нос из-под одеяла, натянутого до макушки.

Между прочим, солнца – полная комната. Тень испуганно жмется к подоконнику… это что, скоро полдень?

– Проспала, – я сокрушенно признала очевидное.

Ежась и ругая себя, причем довольно громко, я в пять минут переоделась, причесалась. С сомнением накинула вязаную кофту: жару обещали, но я-то мерзну. Значит, соврали. В прогнозах часто бывают ошибки. Хотя – не у людей Дюбо.

Едва я приоткрыла дверь, жара поперла навстречу, аж маслянистая, шкварчащая птичьим пением и гулом пчел. Мне хватило ума скинуть кофту и лишь затем шагнуть через порог.

Первое, что я рассмотрела, располагалось совсем близко: туча синяка на щеке и лбу, багровое солнышко ссадины возле губы, распухшей на пол-лица. Щель глаза, подмигнувшего с вечера… и не способного поутру ослабить ухмылку.

– От кого ты не смог сбежать, боевой пианист? – поразилась я.

Пришлось потрогать, чтобы поверить: синяк по брови украшен кровоподтёками и несколькими скобками швов. Скула разбита еще основательнее. Опухшая слева губа вдвое крупнее неопухшей справа… С лица прет радужное сияние – от лиловости до зелени, желтизны и багрянца.

– Неужто воровал у Мергеля? – недоуменно ляпнула я. – Хотя… он бы пристрелил.

Яков скорбно шмыгнул носом, воображая себя деревенщиной-Яном. Бросил взгляд украдкой, оценил произведенное впечатление, замер… и отказался от образа. Выпрямился, упрятал за спину шапку-грибок.

– Мергель-то что, даже зубов не выбил, – доверительно сообщил горе-налетчик. – А вот жена его! Повела в огород через дом. Ну и…

– И-ии? – с разгону переспросила я, стала просыпаться и резко покраснела. – На сальце потянуло? В тестомесы наладился? Каждый налетчик должен знать с первого взгляда, на что можно налетать, а на что нельзя!

– Так я и сказал: постный день. А она вот, – Яков указал на швы по брови. – Чудо, что добрый Мергель рано явился домой и выбил меня из беды, – Яков показал на скулу. – Спасибочки, черенком граблей спас, а не кочергой.

– Дальше.

– Вот. Завтрак. То есть гостинец с намеком.

Яков нагнулся к стульчику, который я лишь теперь заметила. Бережно поднял жестянку – не иначе, по пути спер крышку садового бидона и скоропостижно назначил подносом. В крышке стояла глиняная чашка, с одного боку к ней льнула булка, с другого теснились разноразмерные осколки сахара. От запаха кофе я сразу облизнулась. Яков заметил, подмигнул здоровым глазом.

– Мергель сказал: эй, нечистый, я тебя у… ушлю в чистилище. Кочергой или даже пистолетом, ясно, ась? Но ежели Юлька тебя, тля, не изгонит в ж… Ну, сжалится… живи су… су-уетись. Пиёну укореняй. Вот.

Пока он излагал наказ Мергеля, подражая его манере держать голову и заменяя исковерканным выговором и уместными паузами выражения, не предназначенные для слуха барышень, я давилась булкой и шпарилась горьким кофе. Согревалась, ощущая прилив зверского аппетита. Хотелось отругать Якова. Что он, в самом деле, не мог разжиться творогом или кашей, раз пришел с намеком?

– Хто тепя фпуштил? – сквозь кусок булки слова пропихивались кое-как.

– Мергель дал всамделишную рекомендацию: годен копать до седьмого пота. Даже от медика печать ляпнута, я не вшивый и не тифозный.

Булка застряла в горле, едва удалось пропихнуть её с последними каплями кофе. Ну и ловкач! Ценою одного синяка… или не одного? Не важно, так и так первый случай на моей памяти: от Мергеля в неполный день ушел и вырвал рекомендацию. Все это – без денег и связей.

– Намёк проглотила. Скажи ему, что я сжалилась, и катись на поиски денег, – я широко махнула рукой. – Тут оплата смешная, ясно? И дело нудное. И холодно.

– Я честный, – с непомерным рвением поклонился Яков, почти став Яном, но удержавшись. Вздохнул, трогая синяк. – Кто меня наймет? Опять же, я очень честный. И мороза не боюсь. И…

– Ты не колобок. Ты патока липкая, – заподозрила я.

Тоже вздохнула: как там выползок? Знать бы, удалось ли ему разжиться одежкой, позавтракать? Пожалуй, он справился: есть смутное ощущение, что в ночь я мерзла за двоих…

Рядом душераздирающе вздохнули. Я очнулась, кивнула неуемному налетчику, жаждущему стать рабом на цветочных грядках.

– Ладно, ты почти принят. Хотя намёк так себе, не увесистый. Творог и чай с малиновым листом сделали бы меня гораздо добрее.

Яков услышал главное для себя и как обычно пропустил прочее. Оживился, принялся весело врать, что творог красть трудно: не выведал, где брать наилучший, а еще ведь надо отбиваться от крестьянок. Я немножко злилась на пошлый треп, но молчала, потому что хромал парень по-настоящему. Рекомендация обошлась ему недешево. И еще: я сообразила, что выходить за ворота Якову нельзя. Мергель поутру лютует, но в имение Дюбо даже он и даже невменяемым из-за мелочи вроде ссоры с «хорьком» не сунется. Значит, Якову жизненно выгодно задаром копать торф или мерзнуть в подвале с пролесками. Не такой он и дурак, что тащится рядом, продолжая односторонний разговор. Хромает через двор в сад, далее в галерею розария – и, наконец, во второй двор, именуемый сенным.

У семьи Дюбо все педантично. В каждом их имении, так я слышала, на задах группы зданий выделено по три-четыре двора: для подвоза дров и угля – «черный», для продуктов и напитков – «винный», для ухода за садом и вывоза скошенной травы – «сенной», для хозяйства, от стирки до чистки выгребных ям – «мойный». Одни дворы примыкают к зданиям, другие сторонятся их и устроены с учетом розы ветров, особенно мойные. Всё это следовало рассказать Якову, но я молчала. Отчего-то мне казалось, он и так знает. Глупо злиться на человека из-за его умения выживать. Но ведь – злюсь?

У выхода из розария притаился человек с серой униформе. Никаких знаков отличия, но я уже видела такой цвет одежды в сочетании с военной выправкой.

– Кто он? – прошелестел серый, перегородив дорогу и глядя мне в подбородок.

– От Мергеля, вроде должника. Велено использовать на подсобных работах. Еще велено, чтобы заказ для сада Мергеля помог исполнить. Я предупреждала о том заказе.

– Документы, – серый повернулся, норовя взглядом проделать дыру в голове Якова, точнее, в его шее.

Яков – вот спасибо ему – шляпку деревенщины не напялил и сопением момент не усложнил. Молча передал документы, сразу в развернутом виде. Серый глянул, кивнул и пропал. Я передернула плечами. Знаю странности усадьбы, но порой они делаются слишком явными.

– Если тебя стукнут по башке, а после ты очнешься невесть где, обратно не приходи, добьют, – сказала я, не зная, шучу ли. – У Дюбо с наймом замысловато. И Яна убери. Не годен вообще.

– Понял, – нормальным голосом откликнулся Яков.

– Лопата. Грабли. Совки. Лейки. Ведра для песка и торфа. Сосновые и еловые иглы, крашеная щепа. Тачки садовые. Там в подвале – лед, топорик и прочее полезное. Это все, что можно и нужно брать или возвращать на место. Конечно, кроме пролесков. Но запомни: к рассаде без меня не подходить. Дверей в подвал пальцем не трогать! Был тут работник невеликого ума. Устроил сквозняк, завяло пять коробок редкостного «синего инея». В коробке тридцать корней. Каждый был оценен в десять рублей. По слухам, семья продает дом, чтобы рассчитаться. Это не шутка.

– У тебя есть лишний дом, чтобы продать? – насторожился Яков, и мне показалось, что переживает он искренне.

– Нет.

– Беги без оглядки, – громко шепнул неуемный.

– У меня особые условия найма. Меня выставят отсюда без копейки, если что. Отсюда – это из Луговой вообще и навсегда. Так что не порть мне жизнь, налетчик.

– Постараюсь, – серьёзно пообещал Яков.

– Правда не боишься холода?

– Правда. А что?

– Надо прополоть рассаду в ледниках. Та, что подешевле, идет по рублю за корень, если кто-то решит придраться. В общем, не путай её с сорняками ради шутки.

Яков тягостно вздохнул. Я выдержала паузу, но баек-присказок не дождалась. Или он выдохся, или решил не тратить силы, забалтывая меня.

Работал Яков гораздо лучше, чем я опасалась, принимая его без проверки. Почти сразу начал отличать сорняки от ростков. Ловко ворошил хвою, вывернув из мешков для просушки. Не спорил и не путал указания: велено красить опилки в розовый цвет – значит, в розовый. Сказано усердно просеивать по размеру, а после выбрасывать все и без пояснения причин – значит, так тому и быть. И он правда не мерз, подолгу оставаясь в леднике. Я уверилась в этом на третий день общей работы: Яков не кашлял, руки постоянно были теплые. Не то что у меня…

К концу недели на делянках, в подвалах и ледниках работало семь помощников, их удалось отобрать, проверив в деле четыре десятка желающих наняться. Не знаю почему, но я всех новеньких мысленно делила на «яковов» и «янов»: на городских пройдох – и простоватых селян. Соответственно распределяла работу и одних ругала, а других хвалила.

Затененных дней больше не приключалось. Солнце жарило во всю, но не могло нам помешать: подготовка к торжественному чаепитию в «Первоцвете» двигалась без сбоев. Все бы хорошо, всё и у всех… Но, увы, не у меня: ночь за ночью я мерзла в утомительных, темных снах. И ведь никому не пожалуешься! Особенно помня совет выползка. Он прав! В лучшем случае выслушают и молча плечами пожмут: странная эта Юна. А в худшем… вот чую, не надо доводить до худшего!

Утром седьмого от грозы дня Яков снова явился будить и кормить меня. Это было странно: зачем тратить на пустяки единственный выходной? В Луговой мало кто помнит о днях отдыха. Хозяевам имений и их гостям такое ничуть не важно, а работники трудятся посменно и неустанно весь сезон. Для моих садовых наемников – всех, кроме дежурного – выходной выделяется, я обговорила это, нанимаясь к Дюбо.

С вечера я решила, что Яков в первый же день отдыха умчится «шабашить». Едва словцо пришло на ум, к нему добавилось тупое раздражение на ловкость Якова и на мою дурную безропотность: никого заранее не назначила, придется самой лезть в ледник…

И вот оно – утро. Я кругом неправа, зато выспалась и бездельничаю. Яков, судя по тому, как он многозначительно звенит совком о грабельки, без указаний с моей стороны слазал в ледники и всё там прополол. Таков нынешний гостинец с намеком. Ох, чего-то весомого ему надо взамен, раз ноет «барышня-а» противнее охрипшего кота…

Фыркая от любопытства, я вмиг оделась, умылась и толкнула створки единственного в комнатке оконца. Выглянула и сразу рассмотрела: Яков приволок марлю творога, пять крохотных ватрушек, кольцо колбасы и пузатый чайник. Все богатство сгрудил на столе-времянке из досок, уложенных на пеньки. И стол, и сам Яков рядом, рукой подать – в шаге от оконца.

Руку мне Яков подал сам и охотно, разместив на ладони вкусняшку.

– Ну, подкупай доходчивее, пока не понимаю, – предложила я, дожевав ватрушку и жестом требуя вторую.

– Юна, ты болеешь? За семь дней с лица спала и иногда… качаешься, – без усмешки спросил Яков. Поставил на подоконник чашку с чаем, блюдце с пластами творога. Сел на завалинку, откинулся на стену. Прикрыл глаза, делая вид, что загорает под ранними косыми лучами. – Как вообще можно мерзнуть в такую жару?

– Я думала, никто не замечает, – огорчилась я, плотнее кутаясь в кофту.

– Никто. Я пустил слух, что ты простыла в грозу.

– Спасибо. Тогда нет смысла отрицать… мерзну. Мне снится зима, – призналась я и сразу пожалела об этом. Не хочу объяснять прочее. Его многовато – прочего!

– Ага, попалась-проболталась! Дальше давай. У меня три ватрушки в запасе.

– Есть люди, которые живут сегодняшним днем. Им не страшно из-за последствий, любых. Они напиваются без мысли о похмелье, заводят знакомства без оглядки на приличия, жрут в три горла и не думают о жирном брюхе.

– Это ж я, – Яков расплылся в улыбке.

– А есть те, которые живут завтрашним… или вчерашним. Они так заняты последствиями, что ничего не могут начать. Это я. Я не боюсь, тут другое: думаю больше, чем следует. Может, меня стукнуть по голове? Я ужасно от себя устала, Яков.

– При чем тут зима? – он вернул разговор к изначальной теме, словно я не пыталась отгородиться от неё частоколом слов. Поднял руки, намекая на перемирие. —Язык откушу, а не выдам тайну посторонним. Юна, я серьезно… почти.

– Будем считать, что совсем серьезно. Не болтай об этом. Мне снова и снова снится чужая зима, и кто-то умирает в той зиме. Боюсь даже шепотом сказать, почему и как. Я постепенно замерзаю… и узнаю ответ. Не хочу, а он вроде бы рисуется инеем по стеклу сна. Ночь за ночью.

– До чего же ты манерная барышня, – Яков повернул голову, подмигнул мне и снова прижмурился. – Тебе бы воз денег, страдала б возвышенно. Нет, стало б еще хуже. А так… мозолей набьешь, через них маета и схлынет. Айда пиёну укоренять, ась? – предложил Яков и быстро добавил: – Драчливое тесто в отъезде. Я подрядился настроить пианино. Бесплатно. Вдруг от звука отогреешься, ась?

– Яков, и чего ты тратишь на меня силы?

– Да так, – он дернул плечом. – Изучаю. Обычно я сразу схватываю в людях главную нитку. Про себя зову таких, в одну нитку, «люди на бантике». Дерни – и они распускаются… то есть делают то, чего я жду. А ты сплошной клубок мороки. Все с подвывертом. Аж злость берет! Я бы тихо злился, но не получается. Есть один очень дорогой мне человек. Я поймал сходство его слов с твоими сразу, мы еще ехали от станции. И вошло в ум: раскушу тебя – смогу стать менее примитивным. Он умница, умнее меня в тысячу раз. Ему всегда было сложно со мной, я причинял боль и разрушал порядок. Иногда случайно, иногда и намеренно. Мы не общаемся. И мне больно, чем больше времени проходит, тем хуже… Но я не знаю, как изменить это. Все это.

– Ты сегодня честный? Уши от твоих слов в трубочку не сворачиваются, как обычно. – Я взяла третью ватрушку, своевременно подсунутую Яковом. Прожевала и хмыкнула. – То есть ты используешь меня, предупредив.

– Ага, – легко согласился Яков. – На твоем примере изучаю природу особенных людей. Опробую, что с вами работает, за какие нитки вас дергать.

– Сегодняшняя нитка – честность?

Он не ответил. Душе стало немножко больно. Ощущение натянулось и пропало, стоило вздохнуть поглубже. Я подышала, глядя вдаль и делая вид, что принюхиваюсь к чаю. Попросила заново наполнить чашку.

– Что сказать для пользы дела? – я смирилась с тем, что меня используют.

– Все годится. Дело такое, в нем нет пользы, одна маята.

– Ладно. – Я задумалась. Частые и мелкие облака скользили, как облетающий яблоневый цвет. – Люди вроде цветов: все цветы называются цветами, а разве они схожи?

– Есть роза, а есть сурепка. Это даже мне видно, – хмыкнул Яков. Вдруг встрепенулся, умчался и явился вновь. Подал мне розу на длиннющем стебле, грубо выломанную в ближней оранжерее. Протянул нож. Вздохнул и торжественно велел: – Отдели живое от мертвого!

– Это как?

– А так… – он хмыкнул, вроде бы чуть виновато. – Жив так проверяют, когда они еще маленькие и дар в них не заметен. Это первый навык. Срезать стебель по живому. Цветы, срезанные живами, остаются свежими втрое дольше, чем срезанные обычными людьми.

– Не знала…

– Глупая была подначка, – Яков шагну в сторону, сунул розу в бочку с водой – слева от двери, под водоскатом. – Срезанные живами цветы не дают корней, это второй признак их дара. А ты срезаешь, и всегда прут корни. Я присматривался.

– Мята, три дня назад, – кивнула я, и на душе стало тяжелее. – Не просто так принес.

– Я же налетчик. Не сердись, а? Я признался.

– Сержусь. Но ты признался… ладно. Что я говорила о цветах до этой твоей гадости? Ага: все разные! Есть вершки и корни. Клубни, луковицы и ползучие плети, готовые стать вершками, если садовник не уследит. Тебе в людях интересны вершки, причем сегодняшние. Кто чем живет в этот день, много ль ему досталось солнца, сколько он стоит в срезке или в горшке. Мне занятны корни. Почему первоцветы выстреливают среди снега и прячутся, когда прочие цветы только проснулись? Что за сила у них – не бояться зимы? Отчего их судьба – вспыхнуть синевой среди льда и сгинуть… Столь краткая жизнь – трагедия или дар? Пролески не знают старости, они возвещают весну.

Я сунула пустую кружку в ладонь Якова. Он замер, жмурясь и хмурясь. Переваривал слова… или принимал, как микстуру? Пока он искал пользу в моих рассуждениях, я дотянулась до шляпки, висящей на крюке у кровати. Быстро прошла через комнату, распахнула дверь и выбралась во двор. У меня одна шляпка, это трагично для барышни. Но я привыкла. Засова или замка на двери моей комнаты нет. Это для барышни совсем нехорошо, хотя в имении Дюбо ночных татей не водится.

– Пошли укоренять. Только ты говорил, что утром Мергель не в себе.

– Я пригляделся, – нехотя пояснил Яков. – Когда дрожжевой бабищи нет дома, он трезвее святоши. Он, знаешь ли, хваткий. Куда умнее, чем я решил сгоряча. Нет, не так. Он выскочил из орешника и обманул меня, а я обманулся. Не могу понять: таков его способ проверять людей… или ошибка целиком моя, я поспешил?

– На его месте ох как надо прикидываться дураком, чтобы и власть иметь, и голову сберечь. – Я поправила шляпку, глядя в стекло полуприкрытого оконца. – Два года назад я назвала Мергеля древовидным пионом и пояснила: это особенный цветок, он не таков, каким кажется, и растить его – сплошная морока. Прожить способен сто лет, двести, даже триста. Многие породы деревьев позавидуют его живучести. – Я хихикнула. – А еще цветет махровым цветом. Это добавил сам Мергель, и сиял так ярко, словно прикупил имение Дюбо с титулом в придачу. Когда весной в оранжерее с разбитыми стеклами нашелся полудохлый пион, это было нечто!

– И мне можешь подобрать цветок? – ревниво уточнил Яков и сразу указал направление: – думай, а пока в путь.

Оказывается, Снежок уже запряжен, пионы в кадках – из пяти кряжевских я спасла три – выстроены в ряд в шарабане, мох и можжевельник тоже здесь. Лопаты, торф, прочее полезное уложено и увязано. На всякий случай я проверила запасы, не нашла ничего лишнего, похвалила Якова и заняла место на скамейке. Конечно, правил он. Я доедала последнюю ватрушку и глазела по сторонам, иногда кивая знакомым. Я не особенно много людей могу распознать в лицо. Не уродилась остроглазой, да и знакомства завожу манерно. Вот и теперь. Поправляю без пользы шляпку, тяну рукава, а сама – думаю. Какой из Якова цветок? Проще всего сказать: репей! Но это будет насмешка, и не более… Крапива? Мимо. Ежевичная поросль? Нет, хотя – он цепкий и лезет всюду, искоренить его совсем и бесследно – не получается.

– Луговой звонец? – негромко предположила я.

– Желтушник что ли? – Яков переиначил название на северный манер. Резко отмахнулся. – Ничуть не похож.

– Двуликий, – я загнула указательный палец и продолжила перечислять, – на любом лугу свойски лезет в тесноту разнотравья. Иной раз питается, присосавшись к соседям: можно сказать живет их соками, а можно – сплетнями всего луга. При этом выглядит безобидным. Все верят, что годен для сказок. Такой цветок – особенная беспородь: никто про него лишнего не подумает и в то же время отметит с приязнью.

Все пальцы загнуты. Я перевела дух и вопросительно глянула на Якова. Он покивал и не ответил. Тишина меня обрадовала. Без болтовни удобнее смотреть по сторонам. Весна – замечательное время. В каждый новый день мир вступает обновленным. Перемены светлы. Сегодня я приметила: а ведь раскрылся полный лист! Лес еще пестрый, сочно-весенний, но это обман, на самом деле лес готов к лету. Листва теряет особенный оттенок младенчества, детства. Первый цвет листвы – тот, в котором она проклюнулась из почки, самый вычурный. А еще – пророческий! Клены в почках красны и коричневы, такими они станут снова, увядая. Березы золотисты в крохотных листьях и сережках… Летом лес не помнит пророчеств весны. Это и для людей верно, взрослея, мы перестаем верить в простые чудеса, окружающие нас. Не смотрим по сторонам, уж тем более не вглядываемся.

– Ничего плохого не сказала, но я обижен, – прошипел Яков, да с такой злостью! – Не желаю быть желтушником. Ни-за-что! Мергель вон – пиён иноземный. А я двуличный сорняк. Вот же вредная барышня! Кормил её салом, сказками и творогом, и все равно оказался сорняком.

Снежок фыркнул, Яков нахохлился пуще прежнего, записав коня в насмешники. До самого дома Мергеля мы доехали молча. И помощника Яков нанял, не спросив меня, нужен ли и годен ли: кинул монету деревенщине, шагавшему по обочине, указал место в шарабане, словно имеет право распоряжаться всем. У дома Мергеля разгружал привезенное опять молча. Я не мешала чудить. Мне нравилось: первый раз не я злюсь на налетчика, а совсем наоборот!

Мергель ждал нас у ворот. Сиял праздничным самоваром и даже на таракана не походил. Подал мне руку, повел в беседку. Мазнул взглядом по наемному мужику, и даже не поморщился, допуская чужого в сад.

Стоило ли наделяться, что оранжерея, которую Мергель обещал выстроить для пионов, готова? Я и не наделась, раз взяла с собой мерную ленту, листки и карандаш. Сверилась по солнцу, посмотрела почвы, спросила про грунтовые воды, придирчиво изучила деревья, которые могут позже вырасти и затенить… Принялась рисовать. Мергель трижды отказывался от готовой схемы оранжереи, рвал бумагу и яростно требовал «все по первому классу делать, как ентим Дюбам вековым и не снилося, ась?». Наконец, рисунок его устроил, и Яков с помощником занялись земляными работами.

Я взяла новый лист и письменно перечислила указания по уходу, прихлебывая чай: Мергель обещал его давным-давно и наконец изволил вспомнить об этом. Не иначе, у самого в горле сухо. За чаем Мергель блаженствовал, читая указания и требуя толковать их. Оказывается, у него уже имелся садовник! Он-то и принес чай, и теперь почтительно внимал моим словам… Заодно Мергель вымогал лиану, а я вяло упиралась.

В общем, время шло, дело двигалось. А Яков – я искоса поглядывала и переживала все сильнее – продолжал злиться! Рыл так, кроты б обзавидовались! Селянин на подхвате потел и едва успевал оттаскивать ненужный грунт и подтаскивать нужный. Мергель от скорости работ добрел. Обещал накормить обедом, а пока созерцал пионы в кадках и причмокивал: вот-вот появится оранжерея. И не абы какая, со смыслом. Выращивать себе памятник – дело тонкое и чувствительное.

– Юлька, подь сюды, – Мергель вдруг нагнулся вперед. – Ты ж такая чудь юродивая, аж меня прошибает на слезу. Обстоятельности в тебе нету, старших подле тебя нету, денег за душою у тебя… А, пропащая. Хоть у меня малость ума получи за труды, ась? Во, глянь на хорька: глянь и запомни.

– Глянула, – недоуменно кивнула я, рассматривая спину Якова. Потел он мало, хотя вырыл яму по пояс и продолжал яростно рубить пласты глины. – И что?

– Мужик за работой должен волновать бабью душу… и телу. Во такой мужик, – Мергель тоже изучил спину Якова. – Не запойный, не трутень. Судимость на ём, но мелкая – рукам удержу не знает. Еще зуб-другой сплюнет и поутихнет. Не дурак же, ась? Гонору в ём гора, жену высмотрит себе грамотную, чтоб выгуливать её, остепенясь. Тож тебе в пользу. Ага: нищий покудова. Вовсе удача. Смекаешь?

– Господин Мерголь, – я ощутила, что согреваюсь, начиная от ушей. – Вы что…

– Пример даю, – он глянул на меня особенно остро. – Пример! Гля: такого приметь. Не годен чернявый, ищи белявого. А токмо выкобениваться брось. Юлька, бабе надо уметь прилепиться. Я по душевной доброте показываю, к кому лепиться с ничтожным достатком и дурьей башкою. Гля: образец. С ентого и начни умнеть. Покличет гулять по опушке, беги-и! Оно не вредно. Я к чему? – Мергель значительно свел брови. – Я тебе друг. Значится, и лихой поганец не забалует на моей земле. Пользуйся, Юлька.

– Добрый вы человек, – кое-как выдавила я. – Заботливый. Благодарю за науку.

Мергеля надо благодарить, иначе он мигом взъестся. И начнется такое… уже дважды начиналось, хватит с меня.

В ушах звенело. Сами уши, вот чую, сделались малиновые. Хорошо хоть, шляпка сидит низко, тень на лицо бросает. Ну и жара! Вообще не помню, что мне снилось про зиму. Мысли расплавились. Чай принесли повторно. Хлебаю кипяток, моргаю и старательно улыбаюсь дрожащими губами. Как только яма получит нужную глубину, сбегу из беседки давать указания по укладке дренажа. Всякое дело, спасающее от нежной заботы Мергеля – драгоценно.

Когда день накренился к вечеру, пьяно багровея, три пиона гордо и просторно укоренились посреди непостроенной оранжереи, размеченной колышками и бечевкой. Рожа Мергеля лоснилась от радости, да такой жирной – я аж издали изжогу чую. Икаю. Тихо радуюсь, что зрелище делается мельче, дальше: Снежок бодро шагает и чуть пофыркивает. Все бы хорошо… Но Яков молчит, сутулится: продолжает злиться. Гордость мешает ему отдать вожжи, хотя усталость требует замертво сползти на дно шарабана.

– Эй, почему я получаюсь совсем виноватая? Мергель тебе не заплатил, а не я, – трудно сказать прямо то, что еще не сложилось во внятную мысль.

– Потому что я – двуличный сорняк, – мрачно выдавил Яков.

– Отдай вожжи. Хватит злиться, я извиняюсь изо всех сил. Правда.

– Не очень-то получается, – хмыкнул Яков. – Вожжи ей. Вот еще.

– Дал бы вожжи, я бы направила Снежка во-он туда, – я указала на дорожку, готовую вильнуть вправо. – До пруда рукой подать. На берегу трактир «Пестрый ёрш». Говорят, у них лучшее пиво в Луговой. Я сама не проверяла, мне не полагается гулять по трактирам: я вроде и барышня, и шабашник. Ни к хозяевам за стол, ни к работникам.

– Ай-ай, спину свело, – простонал Яков. Быстро глянул на меня и взвыл еще натуральнее. – О-уу… Рука отнимается. Две руки, обе-две! И денег у меня, – отнявшаяся рука ловко щелкнула пальцами, – ни копеечки.

Ба-бах! Я дышать перестала: жертва бесплатного труда рухнула спиной со скамейки, это ж шею можно сломать! И когда успел вожжи бросить? И ведь не разбился: стонать продолжает, а сам мягко перекатился на бок, щеку ладошкой подпер – и заныл на мотив народной песни. Звучало до слез жалобно, вот только слова… он перечислял меню! Мол, уху желаю-ах, без пива исчахну – ох-ох, бок колет-ой, не излечить его без припарки о трех расстегаях-ах, да с огурчиками-ей, которые хрустят как больная шейка-хрясь…

– Юна, ты правда ни разу не бывала в «Ерше»? – Яков прервал стоны и вмиг оказался на скамейке. Отобрал вожжи. – А ну зашумят там к сумеркам? Ты ж шума не любишь.

– Тебя надо накормить. Неудобно получилось. Мергель за нанятого нами работника не выплатил, корки хлеба тебе не дал, да и меня пустым чаем весь день поил, словно я водохлеб.

– Он решил, что я ловчей его ловкач, вот и остерегся заводить речь о деньгах. Продержал нас в саду, – согласно хмыкнул Яков. – Пустой день. Пианино не удалось настроить. Но ты вроде согрелась? Да и я поостыл от утренней злости. Вообще-то не к тебе обида. Желтушником меня уже дразнили. Кое-кто так усердствовал, что начал шепелявить… а мне пришлось отправиться на север. Юна, ты правда не знала?

– Чего не знала?

– Дурак я. Ты бы не сподобилась шутить зло… Да уж, весь день прокипел зазря, – Яков смутился, почесал в затылке. – Опять ошибся. Тут не север, не тайга. А, ладно, сам начал историю, самому придется продолжать. Таких, как я, к востоку от столицы зовут дикой порослью, а дальше, в северной тайге, нас кличут лесными неублюдками, кукушатами и еще много как. Иной раз и желтушниками.

– Каких – таких? – у меня голос сорвался.

– Смугловатых, с прищуренными глазами, невысоких, чернявых, – криво усмехнулся Яков. – Таежные люди живут своей верой, тайным укладом. О них там, в диком краю, дурного не говорят. Не пересекаемся мы с ними почти ни в чем. А вот полукровки… все такие прижиты горожанами от любовниц. А те любовницы – шаманки таежные. Их зовут кукушками. Выйдут в наш мир, родят дитя и бросают чуть погодя, если негодное. А какое им «годное», вне леса никто не понимает.

Я погладила его по руке. Отметила с недоумением: у Якова не дрожат пальцы. Весь день он копал, как бешеный, но свежих мозолей нет. И потом от него не пахнет…

– Давай подберу другой цветок.

– Я б не злился, если б ты ошиблась, – озлился Яков. – Но я сперва подумал глупость, а после… на себя рычал. Ведь сам спросил! А зачем? Затем, что я… как бишь к западу от столицы называют цветок?

– Звонец. А то не знаешь.

– Звонец, – он фыркнул. – Да уж, что есть, то есть. Точно про меня. Барышня-а, а ты пиво пьешь? А гостинец братцу Яну купишь? Ряжской воблы три пудика, сладенькой.

– Вразуми братца, Яков: не влезут в шарабан три пуда этой заразы, способной обломать и железные зубы.

– Тогда кулёчек на пудочек, – он умудрился сделать кроткое, скорбно-просительное лицо. Свел ладони в горсточку и поморгал, умильно сопя.

– Кулёчек? – я отвязала от запястья кошель на ленте и уложила целиком в горсть просителя. – Больше денег нет. Торгуйся. Тут и уха, и вобла с пивом.

Яков встряхнул кошель и вслушался в звон.

– Тебе пить вредно, – тон злодея стал деловым. – А мне зубы ломать полезно.

Я пожала плечами, удивляясь постоянству трат на Яковов в этом сезоне: в кошеле, если верно помню, пять рублей с какой-то мелочью. Выползку досталось столько же. Интересно, для здешнего трактира пять рублей – много или мало? Может, пора краснеть и сбегать? Вдруг обед можно заказать лишь целиком, это вроде бы называется «накрыть стол». А после хоть один сиди, хоть с гостями…

В ухо хихикнул Яков. Еще бы! Я не молча выдумывала страхи, я проговаривала самые навязчивые. Начала выдумывать беды еще в шарабане, злясь на подначки «налетчика», а продолжила это бесконечное занятие, вцепившись в перила крыльца и на всякий случай изучая ивняк, художественно высаженный по берегу. Редкий, для спасения бегством – негодный.

Яков не страдал и побега не затевал. Он мигом пристроил Снежка и шарабан, поговорил с кем-то у конюшни, посмеялся с кем-то во дворе и подкрался обратно ко мне, чтобы громко кашлянуть в ухо.

– Ай! – я не стала расстраивать налетчика.

– Актерствовать и не пробуй, честная барышня, – Яков поддел под локоть и потащил в трактир. Сама бы я не сдвинулась с места. Меня моими же страхами приклеило к крыльцу. Но Яков вел настойчиво, а говорил покровительственно. – Приятственное заведение. И Яну уютно, и Якову занятно. В сезон тут на пять рублей не загуляешь, но пока что весна. Подбородок выше, мы годные гости.

– Да ну тебя, – с нескрываемым облегчением выдохнула я.

– Мне разболтали по секрету, вон тот стол лучший. С видом на озеро, в стороне от гульбищ. Сегодня тут тихо, но я предусмотрителен… Ей светлого, мне темного густого, – велел злодей. Он уже отвернулся и говорил с парнем в красной рубахе, подпоясанной намеренно растрепанной верёвкой. – Прочее сам сообрази, ага?

Яков выдвинул стул, дождался, пока я сяду, и снова подвинул. Вышло ловко и привычно… я опять задумалась: кто он такой? Трактирные пианисты не обучаются подобным манерам, уж тем более не практикуются в них. Пока я думала, Яков вытряхнул содержимое кошеля, не глядя, в горсть «красной рубахи», назвав парня Окуньком. Оба засмеялись – стало понятно, они успели позубоскалить и теперь почти друзья.

Проводив взглядом денежку, которой мне хватило бы на две недели тихой жизни, я не испытала огорчения. Разве смутную досаду: явись я сюда без Якова, и заказ бы не сделала. А налетчик вон – уже сошел за завсегдатая.

Мне под руку подсунули глиняную кружку, холодную и чуть влажную на ощупь. Пена – горкой. Якову досталась кружка вдвое больше. Он блаженно вздохнул и принялся лизать пену, пока по столу звонко стучали донышки тарелок с закусками и зеленью.

– Давай я извинюсь, – предложил Яков, сделав первый глоток. – Я плохо подумал о тебе еще на станции. Сразу решил, что барышня высокомерная до тошноты. Такой был день, – Яков растер старый, почти сошедший синяк. – Три раза кряду я ошибся: о тебе подумал плохо, о Мергеле – самонадеянно, а уж с его женой… Н-да.

– В тот день ты спросил про живок из-за своей семьи, – сообразила я. – Лесные шаманки, они тоже из породы жив?

– Они другие и… никто не знает. Однажды я сбежал в лес. Дурак был малолетний, хотел найти родную мамку, – Яков сделал несколько крупных глотков. – Увяз в болотине, подвернул ногу и налетел на старого секача. Три раза почти умер, в общем. Днями и ночами брел и брел… орал, что хочу увидеть её. Вода кончилась, еда, силы. И все, стало темно… После я узнал, что лесные люди вынесли на опушку. Ни один со мной не заговорил. Так я понял, что для них я чужак. А дома отец избил меня в первый и последний раз за всё время… Так я решил, что ему я дорог. Больше не искал ту родню, – Яков допил пиво и отодвинул кружку. – Но я ищу ответы к старым вопросам. Для того и начал разговор о живках. Хотя чего уж, ты поняла, как я отношусь к этим ловким бабам.

– Разве у меня могут быть ответы? Да, мне не нравятся живы. От храмовых – мурашки, от наемниц… брр, отвращение.

Я отхлебнула пиво и стала искать годную закуску. Яков подвинул тарелку с хрустящим хлебом и свиными шкварками.

– А мне хочется сворачивать им шеи, – ласково прошептал Яков. Хмыкнул, изучая мое отчаяние. – Хочется, да. Но я держу себя в руках. И еще раз извиняюсь. Когда ты увидела стаю птиц, был краткий миг… я заподозрил, в тебе подлую породу. Ты учуяла прядение и замерзла. Их работу так называют – прядение, а чуткие люди рядом с прядением или горят всей кожей, или мерзнут. Второе встречается столь редко, что такой признак не всем осведомленным известен. Ты не знала?

– Не-а. Яков, – от пива мир стал удобным, как севшая по ноге обувь. – Яков! Почему ты не устал за целый день? Мне глядеть со стороны было тяжело.

– Устал, – утешил меня Яков. – Только я железный от природы, а когда я зол, меня вовсе не умотать ничем… Закажу чаю. Не то утром проклянешь.

– А ты и напиваешься трудно, да?

– Очень. Но это что, – Яков расплылся в счастливой улыбке и обнял полуведерную емкость с ухой. – Уж как я трудно нажираюсь! В меня войдет еще одна такая мисочка, и даже две. И три бы влилось… жаль, третья сверх пяти рублей.

Смотреть, как он ест, было поучительно. Я отщипывала от рыбьего бока по волоконцу, глотала через силу… меня тошнило от зрелища. Яков облизывался, хватал то крупный ломоть хлеба, то целиковый зубок чеснока, то огурчик. Все хрустело и перемалывалось мгновенно! И казалось, встать он не сможет. Под столешницей у него отвисло брюхо покрупнее мешка – тощий человек не вместит столько!

Мне дважды приносили подарочки от повара: блюдца, а на них вкусный пустяк и рюмочка. Полагалось выпить в один глоток и сразу закусить – мне Яков пояснил. После второй рюмочки голова сделалась пушинкой одуванчика. Невесомая, и шейка длинная под ней, и весь мир не колышет… В трактире нет ветра, место расчудесное, я могу удерживаться за столом, даже пуховая… Яков что-то спрашивал о возне с пролесками, о том, кто приедет принимать работу – старался поддержать беседу. Я не могла говорить о сложном, но пролески – легкая тема. Я люблю растить цветы. Окончательно это сделалось ясно три года назад, и с тех пор я мечтаю о крохотном магазинчике с садиком. И чтобы все это помещалось в пригороде, на тихой улочке, куда лишние люди не забредают. Мне много не надо. Кажется, я и это рассказала Якову. Если б он догадался спросить о выползках, разболтала бы про лысого тезку… Но – не спросил. Или я не запомнила эту часть разговора?

Стало смеркаться. Над озером по одной расцветали звёздочки, похожие на пролески. На террасе жарили на углях что-то шкварчащее, дымок стлался по воде и стирал отражения звёзд – словно собирал их для букета на небесном лугу. Вода была прохладная, дымок – теплый. И небо имело теплый тон, но у горизонта грудился снег облаков. Я отдыхала душой и смотрела в ночь… На столик поставили свечу, в кольце жёлтого света мы сидели двое – я и Яков, и потому я была надежно отделена от тьмы. Яков – он яркий… рядом с ним могу принять то, что неделю вымораживало сны. Оно отодвинулось, и такое – увиделось со стороны целиком.

Кто-то другой смотрел в иное небо. Там бледные звездочки давил тучевой сугроб. Тот человек намертво вмерз в отчаяние, хотя все еще жил и дышал колючей болью. Он обладал тонким слухом: рядом, за стеной, его обсуждали неторопливо и безразлично. Мол, зачем молчун упирается? У них есть опыт и средства убеждения. Для них получение списка имен – лишь вопрос времени. Время у них тоже есть… Молчун был слаб после пыток, а еще он остался один в целом мире и глядел в небо, страшно далекое небо за решеткой… Прутья резали душу: он хотел жить, но ненавидел себя, жадного до жизни! В какой-то миг боль стала невыносимой, и он…

– Нет! Не-ет…

Я закричала и сразу, в один вздох, поняла: я дома, в родном мире! Я в безопасности. Живая… а человек из моего сна выбрал смерть. Он только так мог сберечь тайну списка имен. Тайна имен – это жизнь для всех людей из списка. Эта тайна осталась нерушимой. Молчун так решил… И мне, в моём безопасном мире, в яви, стало холодно из-за кошмарного выбора в чужом сне. Из-за безысходности: любой выбор был убийственным в прямом смысле.

Я до боли сжала кулаки. Надо отделить себя от сна! Мне не изменить прошлого, тем более чужого! Я – на свободе, я не захлебываюсь кровью и не слежу обреченно, как тьма делается безмерной и жрет меня, рвет в клочья… Тьма рычит, как сторожевая псина, и она кажется псиной, даже запах… ужасно. Особенно взгляд. Тьма понимала выбор молчуна – и не принимала его. И тьма что-то решала. У неё было право решать. Кажется, она могла сожрать без остатка – или спихнуть куда-то… не знаю, куда.

– Юна, очнись! – Яков встряхнул за плечи, и лицо его появилось близко. – Юна! Эй, не ходила по трактирам, и впредь не пробуй. Спиртное тебе неполезно.

– Мы… где?

– В полуверсте от имения. Скоро доберемся. Я перепугался, ты вроде потеряла сознание, а вроде и нет: глядела в пустоту, и была белая, как бумага. Я не сразу понял, как всё худо. Ты твердила про садик, цветы и пригород. Но уж когда пятый раз повторила, да слово в слово, – Яков снова встряхнул меня. – Эй, ты в порядке? Да?

– Не мерзну. Даже не пьяная. В порядке, – уверила я себя. – Яков, это ты странный. Из-за тебя все двоится в моей жизни.

Ему хватило ума не спрашивать, о чем я. Ответа не получил бы. И как объяснить? Я встретила одного Якова и дала его имя другому. Мы ехали в шарабане, меня знобило, и попутчик добыл плед. И вот я опять в шарабане, укутана пледом. Здоровенным – не иначе, Яков вытребовал в трактире самый теплый. Или украл? А, не важно. Погони-то нет.

– Ты наелся? Или я испортила ужин?

– Успел, – расплываясь в улыбке, закивал Яков. – Ветчинку утянул. Вот, жуй. И кваску вытребовал. Пей.

Он подсунул мне под руку корзину, набитую пакетами и бутылями. Откуда все это, уворовано оно или куплено, я не стала спрашивать. Наугад выцепила хлебушек с хрустящей коркой, принялась отщипывать по крохе. И стало мне хорошо. Вот только шарабан… У него есть крыша, а мне не хватает неба. Пришлось просить Якова помочь пересесть. Стоило шевельнуться, как тело пробила крупная дрожь. Яков засуетился, даже слишком. Но думать – не хотелось. Я глядела в небо. Приключилось что-то волшебное: звезды полыхали, я могла рассмотреть их лучше, чем когда-либо прежде. А еще я слышала весь мир, от птичьих трелей в дальней сирени и до шороха лапок мохнатых весенних жуков, ползущих по гибким травинкам. Я видела и слышала, смотрела и слушала… и хмелела от обилия впечатлений. Это было приятное опьянение, дарующее сладкий и крепкий сон.

Утром на меня снизошла безмерная ясность сознания. На душе сделалось легко, словно смурные тени отменены свежеизданным вселенским законом! Очень кстати: до чаепития Дюбо всего-то пять дней. Плотно скручивается вихрь суеты, споров и ошибок: пролески вянут, лед свежего подвоза – с болота, он дает тинный запах при таянии; мешки с цветными опилками перепутаны и частично по ошибке вывезены на дальний двор в Луговой; один из опытных работников потянул спину; стекло раздвижной крыши дало трещину… Всё это – еще до полудня, и все должна выслушать и разрешить именно я. После полудня добавился груз новых случайностей, к вечеру их отяготил своей казенной рожей проверяющий. Он явился прямиком из столичного дома Дюбо, шнырял всюду и был недоволен всем и всеми – от манер чернорабочих на растопке кухонных печей до недружного цветения яблонь.

Обилие событий не подавляло меня. Иногда делалось дурно, но стоило взглянуть в небо – и снова дышалось, и мысли приходили в порядок. На четвертый день, пребывая всё в той же безмятежности, я мысленно решила: таков дар лысого выползка. Стоит вспомнить ледяной сон, и шторм моих невзгод съеживается до ничтожной ряби на поверхности лужи! Я – в своем мире, мне не надо выбирать между смертью и предательством.

Утром пятого дня крытый двор смотрелся так, что я сама едва верила в результат своих трудов. Пролески покрывали почву сплошным ковром без резких границ цвета, живой узор лепестков мерцал, непрестанно играл оттенками… Упоительно пахло радостью пробуждения зеленой жизни. Выращенные в специальном питомнике мотыльки с ультрамариновыми крылышками то притворялись цветками, то танцевали в солнечном свете, проявляя бледные радуги над тающим льдом… И на скатертях для чаепития намеком замечались шелковые мотыльки, и умопомрачительно дорогой инаньский сервиз оказался точно того цвета, как мечталось, хотя я заказывала, используя телеграф и телефон, при посредничестве двух переводчиков.

Последний раз оглядев двор и почти не дыша, чтобы шум не разрушил хрупкую неурочную весну, я вышла на цыпочках за стеклянные двери. Я твердо знала: на сей раз заказ выполнен по-настоящему! Пролески и под летним солнцем сохранили трепетный, вибрирующей цвет, которым знамениты полотна кисти Дэйни.

За дверьми меня встретила повседневность. По коридору строем – люди в серой униформе с пустыми глазами. Двое поддели меня под локти и относительно вежливо, но слишком быстро, провели через галерею. Выпихнули во двор, навстречу двоим таким же. Эти мигом втолкнули меня в шарабан. Снежок встрепенулся, Яков на передней скамейке с хрустом потянулся… и я была рада обоим.

– Да-да уезжаем, до ночи не появимся – не дав серому открыть рта, заверил Яков. Сунул мне очередной плед и взглядом указал на корзинку с припасами.

Серый лупил пуговицы глаз, и я не могла понять, на Якова он смотрит, на сад сквозь него или вообще – сквозь Якова и сад на невидимый отсюда лес. А, не важно. Конверт солидно хрустит, стоит пошевелиться: его опустили в карман моего платья на выходе из дома. Могу прямо теперь уехать на станцию и далее – в Трежаль. Я устала от секретарей и проверяющих Дюбо, от еженедельных отчетов и мелькающего у горизонта Мергеля с его жаждой затмить «Дюбов вековых»… В душе проклюнувшимся зерном растет ощущение: чем скорее и дальше уберусь, тем лучше. Для кого лучше и чем? Предчувствиям не устраивают допросов.

Но есть еще и жадность! Весомая, как якорь океанского корабля: если наниматель останется доволен, завтра мне вручат благодарственные, и мечта о цветочном магазинчике станет осязаемой.

– Яков, ты уже перебираешься на новое место? Секретари Дюбо вроде всех работников «Первоцвета» рассчитали, – зевнула я.

Пока Снежок не сдвинул шарабан, усталость не существовала. И вдруг – рухнула на плечи, как сугроб, до поры державшийся в сплетении ветвей… Меня знобило и сильно тянуло в сон. Яков взялся плести что-то веселое о новом найме, но быстро притих, нащупал еще один плед и кинул мне.

Снежок выбрался из подсобных ворот имения и побрел в поля, вверх по спине огромного холма, похожего сегодня на кита из сказки. Ведь мне казалось, что горизонт покачивается. И – укачивает… я перестала бороться со сном, обняла колени, закрыла глаза и провалилась в дремоту. Там Снежок тоже брел по дорожке, вот только лежала она меж сезонами: справа в прохладе цвели пролески, слева в жаре летел пух одуванчиков. Надо было выбрать, куда свернуть: в весну или в лето? А я не могла поднять пудовых рук, не справлялась с вожжами…

Когда удалось очнуться, шарабан стоял возле чайного домика. Я узнала место с первого взгляда, прошлым летом сама устраивала тут цветники. Вон и Лилейный пруд: белые кувшинки прижились, успешно зимовали, как я и надеялась.

По солнцу судя, полдень я проспала. Облака плывут редкие, и они тоже —кувшинки. Отражаются в воде. А на берегу столик, плетеные кресла, самоварчик и сияющий Яков, который и здесь сошел за своего. Угощается маковыми плюшками, облизывается на варенье. Попробовал болтать о пустяках. Увы, снова не сладилось. Плюшка мне попалась с комочком соли.

Я заплатила за угощение и побрела к шарабану, чувствуя себя невольницей. Отсюда Снежку два часа брести до имения Дюбо, а до станции – все пять, это ж мимо Мергеля! То есть на последний поезд я уже опоздала. Я обречена вернуться за доплатой.

– Конверт торчит из кармана, – буркнул Яков. Не унялся и добавил с нажимом: – Ну что ты за человек! Свое получила, еще загребешь. Не в радость денежка, так хоть покой должна дать, а? Откуда упала тень на такой простой и крепкий плетень?

– Он выпьет чай, и все пролески завянут. Ему развлечение, цветам – казнь. Дрянь-человек этот Дюбо. Вон кувшинки, второй год живут-растут, людям радость дают. А этот заказ… мертвечина сплошная. Тошно.

– Если деньги пощупать, полегчает? – предложил Яков.

Я достала конверт, вынула деньги. Три крупных золотисто-коричневых билета по пятьдесят рублей и остаток мелкими, для удобства. Шуршат солидно. И – не легчает.

– Говорят, деньги жгут кожу, но я не могу согреться от них, – пожаловалась я.

– Большие деньги кой-кому душу начисто выжигают. Я таких видел. Шваль.

– А мне после денег хочется руки мыть, – зачем-то призналась я. – И никакой радости. Яков, я совсем глупая?

– Глупо дрожать и икать от вида денег. Так что ты не глупая, ты странная.

– Утешил…

– Отдай конверт, – вдруг попросил Яков. – Личный именной Дюбо, это для ловкого человека возможность на будущее.

Я отдала, вяло удивляясь тому, как по-разному мы видим вещи. Свернула деньги и сунула в карман.

– Яков, где станешь работать?

– Возле главного двора Дюбо в Луговой есть салон госпожи Пурри, не знаешь о таком? Одни думают, он для музыки и пития вин, иные знают, что возможно купить много чего кроме. Я пока в сомнениях: там неплохой рояль и так себе оплата. Эй, заходи завтра, я ж обещал сыграть. – Яков покосился на меня и отодвинулся по скамейке. – Спрошу прямо. Ну не могу понять, аж голова болит. Ты вообще хоть кого вокруг видишь… мужчиной? Последний раз со мной девочка мило дружила, когда мне было десять. Ну да, люди все разные, и я много чего примечаю. Когда бабское прет, оно удобно мне, оно легко используется. Но когда совсем нет намека на…

– Устала, не желаю вести беседы по душам и по уму, – отмахнулась я. – Одно скажу. Когда рядом нет мамок, дядюшек, троюродни на седьмой воде с киселем… Когда их вовсе нет, остается или одна крайность, или другая. Я работаю в пансионе. Это отчасти определяет ситуацию. Как ты говорил? Следующий вопрос.

– Обиделась.

– Зачем спросил? Скажу «нет» и замолчу, ты же знаешь. Сам ты обиделся. Оно и понятно. Тратишь на меня день, а я зеваю. Неблагодарная, дурно причесанная барышня с мозолями в два слоя. Денежкой не поделилась, только конверт и достался.

– Ага, – согласился Яков, щурясь и улыбаясь широко, в стиле Яна. – Поговорим о цветах, барышня-а. Ткну пальцем в любой на лугу, с тебя история.

Он хитро подмигнул и прицелил ноготь в одуванчик. Я кивнула и принялась медленно и лениво, но постепенно входя во вкус, излагать историю одного из его названий. Смогла вспомнить семь имен простенького цветика, пока Снежок брел через поле. Восьмое, северное, сообщил на прощанье Яков. Спрыгнул с шарабана, махнул рукой – и пошел прочь… Не оглянулся. А я наоборот, смотрела ему вслед долго-долго.

Опять мне больно. Он очень умный, хоть порой и корчит Яна-деревенщину. Как мог спросить, вижу ли я в нем… Разве допустимо начинать такой разговор, не назвавшись настоящим именем? Увы, я знаю о Якове гораздо меньше, чем следовало бы о человеке, с которым каждодневно работала, ехала через лес и даже пила пиво. Сейчас он уходит, превращаясь в мираж. Спросят меня завтра: помнишь Якова? Я кивну, но примет назвать не смогу. У него нет своей манеры смотреть и говорить, потому что у Яна одна, у Якова иная, и обе – маски. Нет и настоящей походки.

Вряд ли я узнаю, кто был на самом деле пианист-налетчик, который мне глянулся сразу, еще на станции… если уж честно. Он – солнышко полуденное. Он наполнил светом мою затененную жизнь. И – ушел, закатился за горизонт. Грустно. Зябко.

Вечер подкрался на кошачьих лапках: ни ветерка – ни людского голоса. Имение Дюбо обезлюдило наглухо. Только кони перефыркивались в стойлах. Первый раз мне пришлось самой распрягать Снежка… И последний тоже, завтра или пешком уйду, или меня подвезут до Луговой, но уж всяко по-казенному, как чужую.

От грусти лечит еда. С этой мыслью я побрела на ближнюю кухню, где тоже оказалось пусто. Никто не мешал взять без спроса всё, что глянется. Окорок, графин с холодным травяным чаем, хлеб, зелень… Могу покушать здесь, за общим столом. И посуду бросить немытой. Ну, это я сгоряча буркнула, пока мыла и расставляла по местам.

Причина тишины яснее ясного: хозяин навестил имение, а кто-то из его ближних остался гостить. Я слышала, что важных людей селят в южном пределе. «Пределом» в имении называется группа зданий в стиле средневековья. Выстроены они на насыпном острове. Там и мост, и игрушечные стены с башенками. Затевая гуляния, мост поднимают, делая остров недоступным для посторонних. Обслуга тоже оказывается заперта на острове, и всякие охраняющие-проверяющие – тоже там, на острове и вокруг него. Прочим слугам имения полагается день отдыха. Конечно, охраняется вся внешняя ограда. Но я-то внутри, и у меня есть право остаться тут до завтрашнего полудня.

– Обо мне забыли, – пожаловалась я пузатой бутыли.

Она не ответила. С трезвыми вино не разговаривает, зато пьяных вынуждает выбалтывать тайны, попав в кровь и влияя изнутри. Я погрозила пальцем коварной бутылке и покинула кухню на ощупь. Почему не зажгла свет? От смутного ощущения тревоги: я в чужом доме. Не то чтобы должна прятаться, но и выпячивать свое присутствие неловко.

Сумерки плотно укутали двор и сад. Бреду, спотыкаюсь… и как-то вдруг замираю, испугавшись. Я одна, в целом имении – одна! Никто не помешает пройти в крытый двор и еще раз глянуть на пролески. Не все ведь увяли. А если и все… кто-то должен проводить их, сказать спасибо за мимолетную, но такую совершенную красоту.

Решившись, я осторожно двинулась к цели. При моем зрении, которое и днем не впечатляет, ночные вылазки противопоказаны. Но я старалась не спотыкаться, не охать. Часто замирала, вслушивалась в тишину. И каждый раз слух улучшался, различал звуки полнее, тоньше. Это ободряло.

Вот и квадрат дома, на один день получившего название «Первоцвет». Или так серые и секретари звали не дом, а весь проект? Здесь любят это словцо – проект. Не иначе, оно нравится тому Дюбо, который и есть главнейший из многочисленных родичей и ветвей семейства. Особенного: их имя – нарицательное. «Ловок, как Дюбо», – таким комплиментом обозначают деловой успех и в нашей стране, и во многих иных.

Кажется, добралась незаметно. Хотя… От кого прячусь? Дверь черного хода – удобная для тайных визитов в дом. Без крыльца, и стена рядом укутана пушистой порослью сирени. Запах умопомрачительный. Садовник Дюбо – гений, подобрал сорта, чтобы цветение длилось более месяца. Я выведала, мне такие мелочи в радость. А сейчас мне думать о знакомом – удобно. Мысленно перечисляю сорта и не волнуюсь. Ну, почти.

Уф. Дверь открылась без скрипа, вот что значит порядок в хозяйстве. Пол – зеркальный паркет, и тоже не скрипит. Я сняла башмачки, взяла в левую руку и двинулась по коридору прямо в тонких носках. Паркет был скользкий, я протиралась по стеночке. Поворот. Еще поворот. Вот и главная галерея, по ней меня утром вывели стражи с глазами-пуговками. На полу ковер, могу шагать смело. Хотя чего я боюсь? Наверняка в доме – ни души, если в целой усадьбе пусто и темно.

Стеклянные двери на ощупь очень холодные. Медная ручка… или бронзовая? Откуда мне знать! Массивная и красивая, вот что помню. Открывается без щелчка, но нажать надо плавно, до упора. Нажимаю. Приоткрываю дверь…

Днем я сказала Якову это слово – «мертвечина». Но разве знала, что ночью замру на пороге в каменном, страшном оцепенении? Разве могла представить подобное?

Черный ковер пролесков. Окончательно мертвых: подобный запах идет от ваз со срезанными цветами, если долго не менять воду. Только здесь сгнил не один букет… Весь двор – склизкая, мерзкая гниль. Решись я тронуть любой стебель, он расползется под пальцами.

– Почему? – едва слышно выдохнула я. Навалилась на дверь, плотно ее закрыла и без сил сникла у порога. Стекло холодит лопатки. Мысли в голове смерзаются в ком страха. Почему?! Прошло всего несколько часов. Крыша по-прежнему сдвинута, во дворе так холодно, словно зима вернулась. Лед не вынесли, сквозь щель под дверью в коридор вытекает студеный сквозняк. Пальцы на дверном стекле мерзнут, и само оно – заиндевелое… Я одновременно потею и стыну. Сердце лупит, как бешеное, а на душе – лед. Там, за стеклом – непостижимая жуть. Уродливая, чудовищная тайна…

Обнимаю колени, дрожу и жду, когда полегчает. Почему они погибли? Укорененные пролески сгнили в неполный день. Будь я суеверна, сказала бы: сработало проклятие. Но я предпочитаю рациональные объяснения. Прямо теперь готово одно: отсюда надо убираться, немедленно! Из-за тайны гнилого двора слуг отпустили на отдых, а вернее – выдворили из имения. Никому не полагается знать о гибели цветов.

Надо уходить, а я сижу. Сил нет. Холод вот-вот сердце остановит, оно билось вскачь, а теперь еле трепыхается. Очень больно. Ложусь, сворачиваюсь в калачик и терплю. Скрипы и шорохи сами вползают в ухи, вроде мерзких муравьев. Досадую: слух чересчур остер, это тоже больно. Хотя – от страха и не такое приключается.

Голоса! Да, именно так. По диагонали от меня, на втором этаже квадратного особняка, в другом его конце, разговаривают. Двое? Замираю, жмурюсь и не дышу.

– Что по второй части проекта?

– Прямых признаков не выявлено в поведении и реакциях. Косвенные можно списать на необщительность и пустые страхи. По первому параграфу больше определенности. Да, годится в резерв, но возрастное ограничение двадцать, как вы знаете.

– Решено, в тихий резерв. Что по косвенным целям?

– Наши курьеры планомерно выказывали неосторожность и провоцировали интерес к сведениям, хранимым в имении. Факты ответного внимания выявлены в Трежале… но вы знаете, там Медвежатник сыском заведует. Мы потеряли пятерых из агентуры и еле сбросили хвост. По Луговой больше ясности. Дважды мы отслеживали чужих наблюдателей. Связи и люди взяты на контроль.

– Чьи люди?

– Найзеры, тайная полиция… можно сказать, ничего занятного.

– Что по второму типу активности?

– Нет наблюдателей и интереса, – голос стал тише, слова подбирались с очевидной даже мне осторожностью. – Нет активности… совершенно.

– Либо её успешно маскируют. Все люди имения проверены?

– Повторно запрошены данные по всем без исключения, с вниманием к временным работникам, конечно. По одному из них еще идет проверка.

– Проект закрыт. Если завтра не будет ясности, устраните подозрение. Полностью.

– Можно ли не спешить? Он перспективен. По типажу – кукушонок, но документы не подтверждают происхождение. По навыкам – вор, но ничего не украдено. Имел доступ только в сад. Ночевал во внешнем периметре. Для агента он вел себя слишком нагло и шумно. Пил, дрался, попал под подозрение жандармерии.

– Сейфы, личные секретеры?

– Нет признаков вскрытия. Но, – говоривший замялся. – Царапина. Управляющий вероятно сам… но не подтверждено. Если бы пропало что-то явное, я бы решил, что…

– Нет времени решать. Охота провалена, и причины неизвестны. Тем самым сорван весь вторичный проект. Нам велено свернуть активность, – отчеканил второй голос. – Завтра, это край. Или закроете проверку, или устраните неопределённость. По управляющему тоже. Не первая его ошибка. Команда приборки будет здесь к утру. С «Первоцветом» они закончат до полудня. Далее используйте их под зачистку.

– Понял вас. По новым проектам. Большая лисья охота и фейерверки в самую короткую ночь. Вот списки приглашенных. Это дневная версия.

– Так… вот этот бриф по курьерам, он что, хранился в сейфе, здесь?

– Нет. Нет, как можно.

– Вернемся к проваленной охоте. Псарей собрали, всех?

– Да. Следим, чтобы не общались до опроса. Они на острове. Дятлы там же.

Голоса смолкли. Не сомневаюсь: властные люди спускаются, но мягкие ковры глотают шум шагов. Эти люди не используют черный ход, от парадного я далеко, так что до поры лучше не двигаться и дышать еле-еле. Иначе и меня – устранят.

Пялюсь слепыми в темноте глазами куда-то в ковер… или в стену галереи над плинтусом? От жути происходящего зрение окончательно померкло. Лежать на боку нельзя, я вся окоченела. Перекатываюсь на колени и локти… и меня, как старушку, прострелом скрючивает в нелепой, напряженной позе на четвереньках.

Спина заныла, руки подломились… Опять я на ковре, боком. Дышу открытым ртом, стараясь подавить рвущийся наружу вой. Никогда так страшно не было! Давно лежу тут, слишком давно… Как скоро явится команда приборки? Не знаю. Не хочу знать! Но уползти мне надо, не сминая ковер, не чиркая по паркету башмаками, намертво зажатыми в руке. Тут, оказывается, все царапины на учете.

Дом позади. Ноги дрожат, мерзну… Крадусь через парк и не верю, что доберусь до своей комнатки, разминувшись с кошмарными «приборщиками» Дюбо. С людьми, а не привидениями или одержимыми из храмовых баек. Люди – страшнее. Теперь я знаю.

Даже подпирая спиной дверь, не верю, что добралась. Сердце птицей трепыхается в ловчей сети страха. Сползаю по двери спиной и жду, когда смогу двигаться. Встать. Бестолково обшарить комнату и подпереть дверь черенком метлы. Задернуть занавески… Все бесполезно, но отгородиться от страхов я могу лишь так. Осталось свернуться клубом на узкой кровати, накрыться с головой…

Только это – не конец истории. Это в какой-то мере начало. Я слышала то, что слышала и видела то, что видела! Я не могу забыть. «Охота» – что это слово значит для Дюбо? Я одна и знаю ответ: облава на выползка Якова! Теперь знаю, в охоте были не только собаки, имелись загадочные дятлы, псари… не знаю, кто такие, но следом за ними пришли «приборщики». Они сотрут все следы. Любой ценой.

Так каков настоящий смысл проекта «Первоцвет»? Куда я нанялась, на что дала согласие? Уж точно пролески высажены не ради забавы богатого бездельника. Они были… ширмой. Наверное – так… Они позволяли копить лед, возить туда-сюда тюки и мешки, нанимать временных работников и проверять их, выискивая агентов. Зачем?!

Мысли заглушили страх, вернее, взболтали в голове мутную пену паники, и я перестала понимать и ощущать внятно хоть что-то. Отбросила одеяло, села, пошарила по столику и сжала в кулаке случайный сухарь. Сунула в зубы – каменный, не крошится! Поднажала… и захрустело во всю голову! То ли зубы ломались, то ли страх грохотал в ушах и слезами заливал перекошенное лицо. Я узнала один из голосов: это был столичный проверяющий. А второй наверняка здешний, хотя мне и не знаком. Звучание приметное, с задержкой в начале фраз, вроде намека на заикание… Этот вот заика и займется приборкой. И я знаю, что он скажет убийцам после полудня. Почти дословно знаю. Я сплюнула сухарь, подышала открытым ртом…

– Кукушонок, – горло хрипело, язык едва шевелился.

Меня согнуло пополам… пришлось ползти в угол, искать хоть что годное. Темно, нащупалось лишь полотенце. В него меня и вывернуло – сплошной желчью. Горло горит, боль поднимается из живота, затапливает сознание. Тьма кругом. Тьма и безнадега.

Яков сам сказал, что жил на севере. Мергелю он не глянулся, а после проверки оказалось, – на нем судимость. Так все просто, напоказ… как чемодан без ручки и случайность найма в дом Дюбо. Если припомнить наши разговоры, то и они не просты. Взять тот ужин в «Ерше»: я захмелела с одной кружки пива, а он спрашивал, спрашивал…

Он использовал меня с самого первого мгновения. Даже не скрывал своих намерений, вот только у его искренности имелось второе дно, а то и третье. Злодей. Вижу ли я нем не друга, а чуть больше? Да как он мог!

– Дрянь. Грязь.

Удобные слова. На плевки похожи. И – короткие, длинных мне не выговорить… Руки ледяные. Я целиком вмерзла в страх. Я слабая и совсем одна. Мне ничего не изменить. Даже не знаю, где искать Якова, чтобы предупредить. И никак нельзя выйти из имения незаметно. Ночью – просто нельзя. Поздно. Все…

– Н-ни… ни-чего. Не могу. Нет.

От сказанного легче не стало. Пришлось заползти под одеяло и свернуться клубком, надеясь согреться, взбодрить тупой мозг. Мне бы сухарь… Увы, первый я смахнула на пол, а второго не нашлось. До самого рассвета голова моя работала пустым щелкунчиком – стучала зубами, как заводная. Я прикусила было край одеяла, но от шерсти подташнивало… пришлось выплюнуть.

Утром я встала, переоделась, причесалась. Открыла окно и посмотрела в небо. Это последнее средство. Если и оно не сработает… Во тьме сияла золотая нить тумана, вдетая в игольное ушко солнца. Пока что игла рассвета оставалась по макушку утопленной в сосновый лес на дальней горушке. Было свежо и холодно. Птицы перекликались дружно, шумно. Мелкие садовые рядом, более солидные – по-над полем. Впервые с весны кукушка орала в дальнем лесу, безразлично считая чьи-то годы.

– В суп тебя! – прокляла я безответственную птичью мать.

Зажмурилась… еще раз взглянула в небо. Кукушка не унималась, и я была ей благодарна за тупое жизнелюбие. Больше-то некому подбодрить меня.

Если не делать ничего, после полудня Яков умрет. Наверняка… Но как далеко можно и нужно зайти, пробуя спасти человека, лживого до сердцевины? И все ли средства хороши? На мои вопросы мог бы ответить выползок, он умный и взрослый. Он много знает о том, как спасаться и спасать.

– Я справлюсь.

Это ложь. Знаю, но говорю вслух, чтобы не передумать. Я решилась. Даже если мой способ ненадежный и подлый… даже так. Иного нет.

С пустой корзинкой я прошла через сад к сараю. В мусоре у двери отыскала три кружки с отбитыми ручками – даже работники бросили эту копеечную глину. В две кружки я пристроила рассаду красиво, в третью сунула нарочито криво. Все кружки уместила в корзину, и последнюю боком – устала быть аккуратной. Накрыла весь мусор заранее приготовленной салфеткой. На миг задержалась, понимая примитивность затеи… Вздохнула и бегом ринулась выполнять замысел, пока я хоть немного в него верю.

Само собой, у ворот спросили, куда иду. Строго напомнили: мое время в имении иссякнет в полдень. Я показала рассаду: несу подарок Мергелю и вернусь быстро. Не удивились. Не запретили. И я заспешила по дорожке к Луговой.

От мысли, что за мной, может статься, следят, сводило шею. Яков говорил, что актерствовать мне не дано. Прав. А только выбора не осталось. На моей стороне страх и стыд. То, что я затеяла, уже выбелило лицо, выгнало пот на лоб. Играть не надо. Мне бы раньше срока не рухнуть в истерику. Она вроде болота, увязну – и уже не выберусь на тропку разума, уж слишком она кривая и скользкая.

Ноги подламываются, а веса в теле нет. Сквозь тошноту не могу понять, тяжело или легко мне, душно или холодно. Все сразу! Все – и сразу… Бреду-плыву мимо двора Дюбо в Луговой, мимо нового места найма Якова. Вот кивнула знакомому грузчику, передала привет Киру Силычу и пошла дальше. Задержалась, осмотрела крыльцо салона Пурри. Подергала дверь – заперто. В это время в салоне должно быть тише тихого.

Я сникла на ступеньку крыльца, немного посидела, настороженно кося вправо-влево и опасаясь крутить шеей. Как эти, которые следят, умудряются видеть все? Прямо сейчас они приглядывают за мной? Или я птаха мелкая, ничуть не ценная, ведь проект – закрыт? На это вся надежда!

Отдышавшись, я побродила вдоль фасада салона Пурри, бестолково заглядывая в окна, трогая ветки сирени, негромко окликая Якова. Никто не отозвался. Я дважды нагибалась и ворошила цветы на клумбах, но, надеюсь, это не выглядело странно. Так или иначе, дело сделано.

Я поправила платок на легкой корзинке и решительно выпрямилась. Пора делать главную глупость. Или подлость? Это как посмотреть. Снова шагаю по улице. Корзина стала легче, но я ощущаю обратное. Груз вины в неё добавился, он тянет руку.

Мергель дома. Я поняла это, едва завидев дымок самовара и, почти сразу, приметив здоровенных городовых у ворот. Стало совсем страшно: план уже не отменить, все сложилось… я обречённо кашлянула, подавилась всхлипом и побрела на казнь.

Наипервейший тараканище Луговой высунулся в щель двери, заготовил улыбочку… которая вмиг сползла с его лица. Мергель домчался до ворот, будто ему на самом деле не безразличны мои беды…

– Юлька, во что вляпалась, дурища? – спросил с ходу.

Хорошо: мне не пришлось врать, зачем пришла. Просто махнула свободной рукой, сунула ему корзинку и зарыдала, не мешая себе тонуть в болоте отчаяния.

– Говорили же, если что… по опушке, то да сё, – упрекнула я через всхлипы.

– Так, – Мергель вдруг забыл свою ломанную речь. – Дальше давай, толком. По одеже видать, ущерба личности нет. Значит, имущество. День-то расчетный.

Я кивнула, не желая врать вслух. Не знаю, смогла бы или нет. Он кивнул ответно и по всему видно – озлился.

– Кто знал, что деньги тебе дадены? Кто видел их? Был ли тот, кто просил показать или желал пересчитать самолично?

Я всхлипнула с надрывом, попробовала выговорить вранье… не смогла. Но этого и не требовалось. Мергель резко отвернулся, все решив без моих слов. Глянул на ближнего жандарма-здоровяка.

– Чернявый хорек, я велел приглядывать за ним. Иди, повяжи его и закрой в приказе. Не один, ребят возьми. Он жилистый и хваткий. – Мергель глянул на второго подручного. – Песика доставь. Эй, Юлька, есть у тебя вещь хорька? Ты ж вслух на человека поклеп высказать не смогешь, но ума-то в тебе с башкой вровень. Значит, должна приволочь хоть что.

– Перчатки рабочие.

Я ткнула пальцем в корзинку. Мергель бережно подвинул последнюю кружку с рассадой и добыл со дна то, что ему и требовалось. Похвалил, что припрятала. Спросил, не учинила ли я шума в имении и остался совсем доволен тем, что я ушла тихо.

– Мой городок, хоть и зовется он то селом, то поселком, то станциею, – Мергель подбоченился и оскалил мелкие острые зубы в ухмылке. – Мой он, как ни обзывай! А кой-кому вроде и помнить не надобно? Будет им вразумленьице. Самый день, вот удружила, Юлька… Ужо я знаю, что за гнилота у них под спудом, ужо тряхну червивую яблоньку. Не боись, не мог он извести денег. Умен, сразу б не пустил по ветру. В ночь припрятал, но вряд ли ловко. Пригляд за ним, я знаю, он тем более. Скинул в палисаде или в дровнике. Юлька, не вой. С какой дури из тебя баба поперла прям теперечи, ась?

Я выла, понимая, что ничего уже нельзя отменить. Мало мне стыда и страха, так в голову острым ножом вошла идея: ночью я ничего не слышала! Причудилось от усталости. Разве посильно услышать то, что сказано на другом этаже, в закрытой комнате? Я зарыдала пуще прежнего, стала просить не искать деньги и вообще ничего не делать, Мергель захохотал и посоветовал уйти в монашки и славить божий промысел, сидя на хлебе-воде.

А дело – двигалось. Как-то вдруг я осознала, что сижу в казенном экипаже рядом с Мергелем. Держу в кулаке измятые, запачканные в земле деньги и тупо на них пялюсь, повторяя, что три было бумажки по пятьдесят и еще мелочь. Опять и опять повторяю. Не иначе, с ума сошла. Мергель пожалел, воды дал и обругал икающей нюней. Не будь мне так дурно, я бы засмеялась: сколько он ведает черных слов, а для меня нашел необидные.

В воротах имения Дюбо нас ждали люди в серой форме. Вид имели такой, будто войну начинают. Вдруг я осознала новый страх. И семья Дюбо, и многие их слуги – не наши граждане, иноземцы. Мергель бестрепетно лезет вымогать гостинец у чужаков, которые до того богаты, что сами – почти сказка. А луговскому таракану не страшно. Весело ему! Я и не подозревала в нем лихости, лишь теперь рассмотрела: он похож на Яна-Якова. Такой же двуличный звонец, вот только гораздо опытнее и хитрее.

В полдень Мергель и я снова сидели в экипаже. Мергель всем видом лоснился, будто он – обожравшийся дармовой сметаны кот. Я дрожала и мямлила невыразительное: мол, отпустите Якова, дайте честное слово не бить, вы ж с его дела получили выгоду.

Мергель получил, а вот я – наоборот. При выезде из имения нас ждал казенный злодей из столичного дома Дюбо. Показал мне издали конверт и резко порвал пополам, еще раз пополам. Не сомневаюсь, внутри был чек.

– Кто вынес сор, тот сам есть сор, – так он озвучил решение относительно меня. – Барышня, впредь вам заказан вход в любые имения Дюбо и партнеров семьи.

Я кивнула и отвернулась. На душе стало легче. Так и так я бы не смогла взять у него деньги. Он хуже ночного татя, он убийства устраивает – как иные обеденное меню. Буднично и ловко: этого на первое, а того на второе и с кровью, а во-он этого десертом, припугнуть или изуродовать…

– Юлька, держи, за пиён с лианою, – Мергель вдруг сунул мне в кулак две полусотенные бумажки. Скривился, пожимая плечами: – Знатная выгода мне встала с дельца. И вот чего, ты не сопи. Не прибьют хорька. В арестантский вагон сей же день сунут, чтоб прямым ходом в столицу. Знаю я крыс Дюбовских, как ни береги злодея, а чем дальше отсель, тем дольше продышит. Я к чему? А вот: отвезу тебя до станции, на поезд посажу. Юлька, тепереча год тебе в Луговую – ни-ни. Ясно?

– Спасибо. Я бы не посмела просить о таком, а ведь мне и правда страшно.

– Бойся-бойся, дольше проживешь, – согласился Мергель.

Я вздохнула чуть увереннее, один большой страх Мергель с меня снял. Так и виделось: иду я через лес… и не дохожу до станции. Говорить о том я не могла, лишь стискивала челюсти и сглатывала солоновато-железную слюну. Мергель хмурился, думал о своем и тоже молчал. Только раз буркнул, что надо бы заехать в приказ.

Там я увидела Якова. Его провели через двор. Он сделал вид, что не узнает меня, но, минуя дверцу экипажа, поморщился, чуть задержался, глядя вдаль. И сплюнул.

До плевка в душе у меня была – помойка, а после… Упрямая кукушка по-прежнему голосила в лесу. Всю дорогу до станции я пыталась считать её «ку-ку», и постоянно сбивалась, и думала: это годы жизни для Якова. Не знаю, на что способны «дюбовские», но глотку кукушке они не заткнули, и, может статься, её обещание сбудется для кукушонка.

Это должно было утешить… но чернота с души не оттиралась никакими доводами рассудка.

Проклятие кукушки. Сказка таежного народа ёманхэ

Однажды ворон, глухарь и пересмешник взялись судить кукушку.

«Ты худшая мать во всем лесу, ты бросаешь своих детей и обрекаешь чужих. Ты бессовестная и бездушная»… так они говорили. И весь лес слушал молча, и весь лес своим молчанием – обвинял и соглашался.

Кукушка дождалась, покуда судьи высказались. И после еще долго вздыхала и думала о своем…

– Вы знаете причину, – наконец, ответила она. – Только я могу победить великое зло – чернух гусениц, иссушающих лес. Бороться с ними каждую весну – мой долг… но гусеницы ядовиты, выкормить ими дитя нельзя. Так может, мне жить для себя, не замечая лесную погибель? Может, стать хорошей матерью такой вот ценой?

– Нет уж! Вот уж! Жуть-жуть! – перепугалась старая пищуха. Она помнила страшный год, когда кукушка растила дитя самостоятельно. Лес оказался заплетен паутиной, и не было ни единого зеленого листка! Погибли все дети, во всех гнездах – когда лес высох, вспыхнул большой пожар.

– Нет-нет-нет! – застучал дятел. Он был глуп и ничего не помнил, но повторял за пищухой звучно, охотно.

– Спа-си, спа-си-нас, – заволновались синицы.

И весь лес зашумел, уговаривая кукушку…

– Ку-ку, ку-да деться от долгов? Беда, беда, я много могу и много должна. Я выкликаю года и продлеваю жизнь деревьям, птицам, зверям, – кукушка заплакала, и трое судий виновато спрятали головы под крыло. – Ку-ку… сердце рву, отдаю дитя в чужой дом. Больно, ох больно… кукую, благодать зову для тех, кто растит мое дитя. Их желание исполняется. Одно, заветное. Разве не так?

– Так-так так! – прострекотал дятел.

– Ум-но, вер-но, у-гу, – зашумели совы.

Кукушка расправила крылья и гордо вскинула голову.

– Почему вы не просили для своих детей, о птицы? Почему не сказали: желаю всей душой вырастить и приемыша, и родного? – Кукушка гневно встопорщила хвост. – Ты, ворон, пожелал стать белее снега. Ты, глухарь, пожелал себе безупречный слух, чтобы собирать сплетни скорее и точнее глазастой сороки! Ты, пересмешник, обрёл голос краше соловьиного… Никто из вас не просил для детей! Но вы судите меня так, будто я убила ваших птенцов? А сами-то!

– Са-ми! Са-ми! – запищала возмущенная пищуха. – Суд им! Суд им!

Кукушка нахохлилась, задумалась… и все молча ждали ее решения.

– Бесполезна моя щедрость. Заветное желание – слишком богатый дар. Кто ищет в нем выгоду, сам не лучше черной гусеницы. Кто не ценит семью… тот высохнет. Гнездо не сбережет! Потеряет все и тогда поймет, что было в жизни главным. Но ничего не сможет отменить…

Сказала – и улетела. В тот же миг ворон почернел. Глухарь – оглох. Пересмешник сделался обречен повторять чужие песни, не имея своей, даже простенькой.

А кукушка все так же борется с черными гусеницами. И плачет, не в силах принять свой удел. Год за годом, снова и снова… лето греется, птицы по гнездам сидят – а она безутешна. Пестрая птица, лесу первая защитница… Она исполняет желания – и она же проклинает, если желания ложные.

Глава 2. Кукушонок

Внутреннее распоряжение по столичному тайному сыску. Клим Ершов, советник

«Если еще хоть одна тупая сыскная рожа поучаствует в травле выползков, за тупость и будет уволена с волчьим билетом! У нас сыск, господа, здесь требуются трезвые люди с холодной головою, а не кровожадные недоноски. Список недоносков этой весны прилагаю. Все – вон, побирайтесь при храме, коль вам он так мил.

По делу. От групп с третьей по пятую жду полного отчёта по выползкам. Сколько случаев близ столицы, сколько живых поймано и куда после они переданы. Ведь ни один не очутился в жандармерии или тайной полиции! Это угроза, господа. Всякий тайный интерес – угроза, если я, даже я, не ведаю его выгодоприобретателей.

Укажу для ясности. Есть основания думать, что дом Дюбо в деле. Отчет единственного сыскаря с головою доступен для изучения всем с пятым допуском и выше. Ему награда и честь, вам – повод задуматься. Пока же приказываю проверить имения Дюбо и связи их партнеров. Тайно, тихо, впрок.

Особая группа. Ко мне на стол все сведения по выползкам. Систематизировать. Не убирать странное и сомнительное, если оно повторяется. Обдумать награду за живого беся, если его сдадут в жандармерию или сыск.

Наблюдение! Вам как обычно по весне: всех, кто прямо замешан в убийстве выползков, под надзор. Один раз кровь пустили и не наказаны – повторят.

А будут к вам вопросы у служителей храма, посылайте всех ко мне. Далее я сам укажу им дорогу».

Арестантский вагон – место, внушающее веру в мировую устойчивость. На таежных болотах, посреди пыльной степи, близ столицы – всюду такой крысятник имеет одинаково затхлый запах, наполненный колючей настороженностью.

За спиной Якова – в последние годы он использовал именно это имя, мысленно называя себя – лязгнул засов. Привычное к полумраку местное население оживилось. «Крысы» зашуршали по углам, сухо и остро блеснули взглядами, многозначительно кашлянули. Кто-то расторопный подсунул ногу, чтоб чужак споткнулся. Для крысятника такая проверка и забава, и правило: помогает узнать сразу, какой тварюшкой предстоит пообедать… если тот, кого подсадили – пища, а не едок.

Далеко, в голове поезда, раздраженно закричал паровоз. Можно подумать, выругался: не было в его расписании стоянки на Луговой, но пришлось задержаться. Скрипнул металл сцепок, вагоны, как заправские арестанты, дернулись, влекомые подневольно… Первичное движение прокатилось нестройной дрожью.

Обитатели арестантской клетки, которые стояли в этот момент, предпочли сесть, а сидевшие облокотились об пол или стенку. Все отвлеклись, пусть самую малость… Яков перешагнул преграду босой ноги, скользнул вплотную мимо многих локтей, коленей, боков… и без помех проследовал к здешнему главному человеку. Его видно сразу, если уметь смотреть. Вон он, просторно устроился у стены – пожилой, худощавый, то ли дремлет, то ли бережет гноящиеся глаза, которым неприятен свет, недавно так ярко блеснувший в приоткрытой двери.

– Поклон от дальней Гими, – дойдя до выбранного места, новый в вагоне человек поклонился не особенно низко, но и не мелко, чтобы старший оценил уважение.

– Именно что дальней, – старший оказался незаносчивым, глянул искоса, а заговорил прямо, не делая вид, что общается с кем-то из сидящих рядом, игнорируя чужака. – А положим, откуда сказался, оттуда и явился. Так чего ж руки заняты?

Вопрос по существу: кто бьет поклон от Гими, должен разбираться с замками. С любыми, в общем-то, тем более – простенькими, какие ставят на оковы с длинной цепью, а не на номерные, где цепь в два звена и шипы по внутреннему ободу на винтах, чтобы зажимать запястья плотно, до крови…

Замок пришлось вскрыть, хотя всякий навык лучше прятать, пока возможно.

– Вроде не подмастерье, – старший отметил скорость работы. – Что ж сунулся под Мергеля? Не вызнал, каков он? Сюда присядь. Обскажи, что да как.

Поезд споро стучал походный ритм, вагон покачивался. Якову мельком подумалось: по какой же внезапной доброте Мергель расстарался, срочно впихнул ненавистного «хорька» в состав, следующий без остановок до главного вокзала? Исключил многие неприятности: в вагоне подготовиться и ждать не могли… Но после слов «Что да как?» спина ощутила незащищенность. Старший желал вызнать о новом человеке, а то и проверить его. Странно. Вагон пересыльный, люди сплошь случайные, их сгребли из разных мест, по разным причинам. Время задержки в Луговой – минута. Заранее никто бы не оповестил о своем интересе. Да и не было его, интереса! Еще вчера определенно не было… Однако сегодня все иначе. Конвоиры передали указание в клетку. Кто-то составил записку, дал денег… «Что-то я упустил», – мелькнуло в сознании.

– Звать можно Яковом, – давно выбранное имя отчего-то разозлило. – А прочее… уж извиняйте. Попал сюда безвинно, по злобе людской. Не о чем рассказывать.

– Не вина важна, а умысел. – Старший глянул на стену вагона, то есть вроде бы сквозь неё. – Есть неприкасаемые. Липские, Найзер, Ин Тарри, Дюбо, Кряжевы… этих нельзя не знать. У них или своя рука, или договор в столице. Шепнули, ты к таким и сунулся, не уважив закон.

– А что, можно сунуться к таким, – прищур Якова сделался узким, а словцо «таким» пожелало повториться с особенной, напевной интонацией раздражения, – и после дойти до вагона? На своих ногах, при своих руках… Вы, уважаемый, мудры. Я по рыжью обучен, мне в большую пользу совет. У таких рыжья – как грязи.

– Ну-ну, – старший отвернулся и заговорил со смуглым бугаем, сидящим от него по левую руку. – Вертлявый он, а? На прямой интерес не вернул и малого намека.

Сцедить досаду незаметно даже Якову, даже при его привычке к крысятникам, оказалось сложновато. Больше нет сомнений, кто-то проявил интерес, и наверняка это человек из имения Дюбо. Нет, вопрос стоит острее: старшему велели проверить чужака – или же устранить? Большая разница. Жизненная.

– Мой учитель, – Яков усмехнулся, сполна ощущая себя прежним, каким он был лет пять назад, пока жил проще и злее, – не ходил без заточки, запоминал встречных и попутных, проверял отражения в стеклах… и тянул время, оценивая врагов. Яков-пацан полагал врагами всех. В этом вагоне, впрочем, опасны лишь пятеро, их и стоит изучить, продолжая бесполезный рассказ. – Имя моего учителя Ныдпу. Странное для здешних мест, да. Для меня учитель при жизни был первым из старших, это неизменно поныне. Ныдпу велел не служить рыжью и не верить слову, убитому начертанием на казенной бумаге. Не болтать лишнего. По его завету я вежливо выслушал вас и искренне ответил. На этом все.

Правее шевельнулись в тенях трое. Выказали готовность действовать, но старший не подал знака. Остались незаданными какие-то вопросы… или он не любит спешку? Все же он – вор, и Дюбо ему никак не хозяева.

– Какое падение нравов, влезает младенчик и сходу принимается драть горло, обучая нас закону, – старший покачал головой, снова обращаясь к бугаю. – Нехорошо.

Смуглый бугай почти успел раскрыть рот, чтобы поддакнуть…

– Зато не тявкаю по приказу Дюбо, не бегаю в их своре, не гну закон им в угоду, – внятно, с расстановкой, выговорил Яков.

– Нарываешься? – старший удивился, даже оглянулся на наглеца.

– Еще как, – улыбнулся Яков.

– Жизнь не ценишь?

– Уважаемый, только-то и надо было перекантоваться часа два, в столице вам в пересыльную, мне к дознавателям. Я поклонился, назвался и собирался вздремнуть. Но вы пожелали увидеть мой навык. Я показал. Вы не унялись и теперь хотите оценить мою жизнь? Воля ваша. Оценивайте, я поучаствую.

Поезд чеканил спорый ритм, и это было весело. Решать дела силой всегда интересно. Ныдпу ругал за лихость. Все учителя до него и после называли это свойство гонором, склонностью к насилию, импульсивностью… Слова зависели от уровня образования и манер, смысл не менялся. Ответное мнение Якова – тоже: решения силы ему неизменно удавались, ведь жизнь всё еще не пресеклась.

Старший сделал невнятный жест, трое справа зашевелились, бугай слева заворочался, все стали обмениваясь знаками с сообщником за спиной чужака.

– Ныдпу… – проскрипел голосок из тени в углу. – Неужто сам Слиток? Как же, как же, был у старого кукушонок. Помнится, он сам и обещал прирезать желторотого поганца. Но боялся не успеть прежде прочих. Я все гадал, с чего бы? Не думал, что однажды ответ обозначится. Резкий ты. Своего гнезда нет, так в чужом-то не буянь.

Потеряв интерес к старшему, Яков вскинулся, в пять шагов пересёк клетку и упал на колени перед стариком. Разгреб тряпье, ощупал сплошные колодки, шипы на запястьях и шее. Гнилью пахло сильно и опасно: слишком долго ржавое железо впивалось в тело, нанося раны, растравливая язвы и нарывы. И никакого лечения, ни малейшей помощи.

– Смерть чую. Хочу подышать напоследок там, снаружи, – то ли приказал, то ли попросил старик. – Ты подлинный кукушонок, одно-то желание исполнишь, если главное.

В вагоне кто-то один икнул, другой выругался, третий зашептал губами, на выдохе… и стало тихо. Старший сглотнул, наверняка припомнив байку северных каторжан: мол, встретишь лесного кукушонка, все станет возможно, если фишка ляжет.

– Ворон, он исполняет желания? Без начуди? – старший отбросил прежний ленивый тон. – Не томи, обскажи дельно.

– Нет. То есть да, но в полную силу лишь один раз. Этот уже сработал для кого-то. Давно. Еще до встречи со Слитком. Но мне даст мой день. Один. Последний. Душа чует свободу, ей светло.

– Дам, – эхом отозвался Яков, примечая в своей душе ответную горячую уверенность.

Руки сразу нащупали, добыли и прокрутили в пальцах отмычку, годную и как шило, и как малый рычаг. Полные колодки – штука сложная. Вскрыть такие в вагоне почти невозможно. То есть даже совсем никак нельзя… но пять лет назад он уже проделывал подобное. Тогда учителя пообещали освободить, он поставил такое условие, соглашаясь на договор с тайной полицией. Но было поздно. Все поздно и все – зря…

Кукушат называют проклятыми. Их сторонятся все, кто знает настоящие особенности дара. Яков долго упрямился, старался не верить в свой рок, ведь и без того не сладко расти при мачехе, нежеланным приемышем в новой семье отца. Но жизнь снова и снова убеждала: мир несправедлив, благие пожелания иссыхают, а проклятия копятся и липнут одно к другому. С детства было так, стоило привязаться к кому-то, и эти люди пропадали из жизни, причем всегда болезненно – через предательство, смерть, разлуку.

– Дык ить же… – запутавшись и отстав от общих дел и мыслей, забубнил смуглый бугай, и от его тупости отмахнулись в несколько рук.

– Мне дела нет, что наплел про него огрызок Дюбо, – сварливо выдохнул старик. – Хочу умереть на воле. Точка.

– Старый вы, а все равно неумный, – упрекнул Яков, рывком расшатывая вторую заклепку и радуясь, что первая снялась легко. Для третьей пришлось добыть из-под каблука еще одно шильце и плашку с плоской лопаткой. – Надо хотеть жить. Путь всего лишь день. Учитель так сказал.

– Он-то прожил свой день?

Яков кивнул, в пятый раз поддел упрямую заклепку, которая выворачивалась и норовила нерушимо сесть по месту. Губы кривились и шипели ругательства в адрес тех, кто изготовил кандалы слишком усердно. А глаза уже успели рассмотреть татуировки старика. В них читалось много разного – каторга в худших болотах далеко за Гимью, два побега, чьи-то смерти… Сейчас все неважно. Учитель тоже был много в чем виновен, а только никого иного Яков не считал отцом, второй раз сбежав из дома. Как было простить кровного папашу, если он заботливо растил своего кукушонка на продажу? В день сделки и стало ясно: старшего сына в доме нехотя и напоказ называли родным, чтобы не сбежал, не додумался сам продать свой дар – исполнение одного заветного желания заказчика.

– Тут бы придержать и расшатать, – пробормотал Яков.

Он не рассчитывая на помощь, но кто-то сунул в щель нож, уперся, сопя и стараясь. Еще кто-то выполнил новое указание. И еще… Когда челюсти колодок распались и со стуком легли на пол, вагон слитно охнул.

– Семнадцать минут, – старший звучно захлопнул крышку хронометра. – Да уж. Если б ты желал получить в Луговой рыжье, давно б получил и был таков. Пустой по тебе вопрос. Иное странно: нет слуха о тебе, нет у тебя прозвища.

– Я не у дел, – стирая пот и неприметными движениями раскладывая мелочь по тайникам, выдохнул Яков. – Такое было желание учителя. Последнее.

– То есть исполняешь именно последнее, строго одно, – заинтересовался старший. – В тебе дар от мамки-кукушки?

– Не дар, а проклятие. Иногда срабатывает. Я знаю, если что-то могу изменить. Делается больно и горячо тут, – Яков постучал себя по левой ключице. – Когда родной отец продал меня, я отказался от него и обещал забыть имя. Так желание, высказанное им, стало последним и сбылось. Самое подлое в деле то, что сбылось не мое желание. Жизнь состоит из подстав и ловушек. А вы спрашиваете, ценю ли я её, уважаемый. С чего бы?

Яков жестом попросил бугая подставить спину, прыгнул ему на плечи, принялся ощупывать и обстукивать потолок, ругаясь на занозы. Арестантская железная клетка помещена в вагон и изнутри обшита досками. Это всем известно, и потому бежать пробуют редко: времени мало, да и охрана рядом. Но, если знать слабые места и иметь при себе хотя бы малый набор инструмента и толковый навык…

– Узковато, – упираясь, как велено, и помогая чуть выгнуть два прута, предположил здоровяк, один из тех, кого Яков недавно счел опасными.

Сейчас прежние оценки утратили силу. Кукушонок благодарно кивнул и на выдохе юркнул в щель, ребра протискивались с отчетливыми щелчками… на миг стало страшно: зажмет! Но – обошлось. Яков пополз меж клеткой и потолком вагона, слушая, как его обсуждают: сбежит один или вернется за стариком? Ворон – вор уважаемый. Но жизни в нем осталось на один чих, такого с поезда снять непросто, а после придется тащить на себе, это еще труднее. По следу пустится погоня… совсем глупо возвращаться.

Клетку стерегли двое, им было тесно меж её стенкой и вагонной дверью. Один спал, второй чистил сапоги. Придушить обоих, скрутить и устроить на отдых оказалось проще простого.

– Кто едет до столицы, а кто собирается на выход здесь, решайте сами. Я беру старого. Только его. Сунетесь следом, и мы оценим-таки мою жизнь, – усмехнулся Яков, отпирая клетку. Прошел до угла, сел и дождался, пока тело Ворона навалят на спину. – Эй, дед, еще больно или уже…

– Уже. С ночи легчает. Ноги крутило, а теперь их навроде и нету, – охотно сообщил Ворон.

– Я к тому, что прыгать нам на ходу. Беречь не смогу ни тебя, ни себя. – Яков прикрыл глаза, пытаясь по памяти восстановить карту, чтобы понять нынешнее место поезда. – Так. Подъем будет скоро. Тогда и уйдем.

Дверь вагона открывалась снаружи, но сейчас её ломали всей толпой, не жалеючи.

В вагон ворвался ветер. Волосы то зачесывало назад, то кидало в глаза. Хотелось кричать и хохотать. Яков далеко высунулся наружу, высматривая путь поезда и подъем впереди. Голова Ворона лежала на плече. Старый напрягал шею и тоже всматривался, улыбался пьяно и весело.

– Ну, погуляй в свой день, Ворон, – веско сказал старший. Он, оказывается, стоял рядом. Хлопнул Якова по спине и тихо, в самое ухо, выдохнул: – Не ведаю, чем ты зацепил Дюбо. А только полная по тебе была проверка, и нужен ты им мертвый, так я понял дельце.

Яков кивнул, опустил старика и нырнул в вагон. Перерыл вещи охраны, укутал легкое тело деда в найденное тонкое одеяло. Стал ждать… Пологий длинный склон и ивняк по его дну приметились издали. Глаза жадно собирали подробности откоса у путей: камни, коряги, промоины. Яков с силой вышвырнул тело старика и кошкой метнулся следом. Вцепился в сверток в полете, обнял и покатился, сосредоточенно шипя сквозь зубы. Трава и небо мелькали, такие близкие и пестрые, что сознание путалось… Резко промокла спина, под локтями чавкнуло. И все успокоилось. Небо утвердилось вверху, болотце – под брюхом. Поезд одолел подъем и заорал, то ли ругаясь, то ли желая удачи. Застучал дальше, тише…

– Дед, ты жив? – рука дотянулась, нащупала пульс под челюстью.

– Кукушонок, а кто таков твой Ныд… Ныдпа? Скоро увижу его по ту сторону жизни. Спросит о тебе, что отвечу?

– Вы ловкий обманщик, даже я почти поверил: вдруг и такое у него было прозвище – Слиток? – рассмеялся Яков, садясь и поводя плечами. – Я тоже обманщик. Ныдпу на его наречии значит «хитрый». Настоящее имя учителя Ёмайги, по молодости он был охотник. Его обманули и лишили всего: ружья, ножа и добычи. Было честно убить подлецов, такой в лесу закон. Только один из них оказался чей-то сын… и Ёмайги попал в мир вне леса. В тюрьму, а после на каторгу. Если по ту сторону можно кого-то встретить… скажите, я не ворую без причины и из жадности. Обещание в силе.

– Со мной далеко не уйдешь. Поймают, – предупредил Ворон.

– Дед, думай о своем свободном деньке, с прочими днями я уж разберусь, – помогая старому забраться на спину, пообещал Яков. – Ох, тебе скажу, раз такой случай выпал. Вовсе по другой причине у меня сейчас непокой в душе. Вот послушай. Меня скрутили по ложному навету, и я вмиг обозлился. Но теперь выяснилось, еще до того меня проверяли в доме Дюбо и сочли опасным, а это – верная смерть. Получается, тот, кто указал на меня, спас. На воле, в Луговой, я бы до полудня не дотянул. И ведь была с вечера мыслишка, приметил я кое-что, но расслабился и чутью не поверил.

– Обидел его, наветчика? Ты шустрый, мог успеть.

– Успел, – нехотя признал Яков. – Дед, куда теперь? Лес, поле, город или что еще? Ты желай, а я исполню по мере сил.

– На бережку повечерить, рыбку половить. Эй, кукушонок, и муторное же это дело, если из тебя кто ни попадя норовит чудо, как перо, драть?

– Здесь не север. Здесь о нас не знают. А там… ты сам сказал, я шустрый.

Дед промолчал. Яков тоже не стал вымучивать разговор. Тишиной дышалось легко и сладко. День грел макушку, не угрожая дождём. Ноги при каждом шаге с трудом выдирались из грязи, и утешала лишь мелкость придорожного болотца. Ветерок тянул в низину многие запахи, помогал выбрать путь. Под ключицей горел и бился второй пульс: желание старика норовило сбыться. Найдутся и озерко, и высокий берег, и пустой сарай, и брошенное кем-то удилище… Люди здесь, близ столицы, селятся густо. Любые такие находки не удивительны. Но сегодня они сложатся наилучшим образом.

Далеко в роще не унималась кукушка, Яков слушал её и прикидывал, сколько осталось деду. Тело не очень и теплое, сердце едва трепыхается.

Душе больно и легко. Так всегда с проклятием кукушки, которое люди зовут даром. Но сегодня все – правильно. Вот разве… найти бы урода, который сунул Ворона в клетку, вынудил умирать в затхлой тьме, в ознобе боли, в вонючей гнилости необработанных ран. Но такое дело можно и нужно оставить для иного дня.

– Ты меня не хорони, – едва слышно шепнул Ворон, блаженно улыбаясь лиловому закату. – Эти… найдут по следу и позаботятся. Ты иди. Пора.

Ответ не требовался. Заветное желание деда еще оставалось для Якова нарывом под кожей – горячее, вздутое, но уже готовое прорваться и пропасть, до конца сбывшись. Оно толкало ключицу медленнее с каждым вздохом.

От воды наплывал туман. Ночь воровала без разбора, все тащила в плотный мешок мрака: лес у горизонта, поле поближе, ивы у воды, молодые иглы камыша по берегу. Тишина натягивалась, пока не лопнула. В лесу на полувздохе смолкла кукушка. Жар под кожей последний раз колыхнулся и остыл. Яков повел плечами, ощущая себя одиноким и… обыкновенным.

– Теперь и правда пора. Прощай, дед. Лёгкого тебе пути.

Далеко-далеко край кукушьей тишины порвали собачьи привизги. Яков пошел прочь, не оглядываясь, а затем побежал. Душа опустела. Так бывало и прежде после исполнения чужих желаний. Хотелось двигаться, утомлять тело, а лучше – драться всерьез. Но этого сегодня не случится. Надо уходить тихо и не оставлять следов.

Дело в Луговой не таково, чтобы выставлять его напоказ целиком, позволив поймать себя и допрашивать. Никто не поможет: он был предупрежден с самого начала и согласился работать как одиночка, без поддержки. Главное задание исполнил давно, бумаги по курьерам и маршрутам скопированы и уложены в тайник. Зачем дому Дюбо охочие до денег живки – такой вопрос был вторым, косвенным, и он остался без полного ответа. Хотя в первый же день близ Луговой кто-то устроил охоту. Наверняка именно люди Дюбо искали выползка. Тем более непонятно, почему охота осталась ни с чем. Люди Дюбо умеют готовиться, они точны в исполнении приказов. Ясно лишь одно: в имении время от времени гостят живки. Их приглашают, проверяют. Самых даровитых склоняют к сотрудничеству и держат «на поводке». Список сговорчивых жив имелся в сейфе управляющего, он тоже скопирован.

Было и третье дельце. Самое смутное: зачем Дюбо устроили кутерьму с весной среди лета? Почему блажь со смешным названием «кафе Первоцвет» обозначалась во всех бумагах, как проект? И ведь это – не случайность, бумаги по «Первоцвету» хранились в тайном сейфе. То есть за ширмой блажи имелось нечто значимое! Уж всяко это – не подарок старшему в семье, как сказано в газетах. Но старший в имении был! Приезжал тайно, пил кофе в том самом дворике, это – достоверные сведения. Знать бы причину: если не ностальгия и блажь, то – ритуал?

Был бы еще день в запасе, стоило бы поговорить с Юной. Он и задержался ради разговора, доверительного, очень искреннего… хотя это как посмотреть! Юна, при всей её наивности, не глупая. Могла видеть что-то, в ней много внимательности к странному. Именно поэтому сам Яков все еще жив.

– Тихо и бесследно, – вслух напомнил себе Яков. – Плевое дельце!

За спиной погоня, да еще с собаками. Смешное занятие горожан! Здесь нет настоящих лесов, сёла и малые города перетекают друг в друга порою вовсе без разрывов, поля и огороды истоптаны и огорожены, а волновать жителей облавами из-за никчемного воришки неуместно – столица рядом. Но, судя по растущему шуму, сбежавшего ищут усердно. Знать бы: тайная полиция получила наводку, местные жандармы исполнительны до одури, железнодорожная служба бдит? Хотя пружина внимания взведена все теми же мастерами. Люди Дюбо не унимаются, запоздало осознав, что упустили кого-то ценного… Никак нельзя попадаться в их ловчую сеть.

Нетрудно добраться до столицы и, зная ночные законы, бесследно сгинуть в её бессчетных подвалах и подворотнях. Так Яков и собирался поступить. Но после встречи с Вороном пустота в душе загудела, разбередила эхо прошлого.

До десяти лет он был обычным ребенком. Мальчик Яков – хотя тогда его звали иным именем – верил, что живет в доме на правах сына. Его если и не любят, то хотя бы признают. Но в тот день все рухнуло. Отец сам привел старшего сына в чужой дом, толкнул вперед и сказал: «Отдаю в оплату сделки». Отвернулся и ушел, не оглядываясь.

Детский простой мир сгнил, распался! Осталась лишь бездонная, болотная пустота. Возникло кошмарное, сосущее жизненные соки ощущение, что душа – древесный ствол, что слова отца порвали сердцевину этого ствола и создали черное дупло отчаяния. Оно не убило душу сразу, но лишило сил. Дерево жизни уже не могло выпрямиться и тянуться к свету. Ведь все деревья тянутся к свету…

В новом доме было много света. Чужого кукушонка, проданного одним жадным взрослым другому такому же подлому взрослому, любили и берегли, хотя он сделался бесполезен: дар сработал и более не имел силы. Кукушонок знал это, был благодарен и постепенно прирос душой. Вот только пустота чёрного дупла в душе не заросла, проклятие оказалось незаживающим… и однажды он ушел. Пообещал себе не возвращаться. Он тому дому – чужой. От рождения и до смерти – чужой!

Он сам не знал, взрослея, в шутку или всерьез выбирает временные имена и играет с ними, как с масками. Он не мог быть прежним собой – или только не хотел?

Ян плакал ночами и желал вернуться домой, бесхитростный Ян знал, что его ждут. В ответ хитрый, тертый жизнью Яков криво усмехался и повторял «да пошли они все!»… Пустота в черном дупле души делалась гулкой, отзывалась эхом, словно кто-то окликал издали. Ян притихал, Яков встряхивал головой и старался не замечать. Он обещал не возвращаться! Он выполняет обещание…

Но память о доме, покинутом сгоряча, пустила корни. Выкорчевать эту память не удалось. Она казалась ненавязчивой, но, по смерти Ворона, вдруг сделалась заметна. Будто дупло прошлого вскрылось, и тьма, наконец, вытекла из него, как гной. Подумалось: а ведь рядом то самое место, всё складывается удобно… словно так и надо.

– Не хочу, – Яков соврал себе и поморщился, не прогнав мысль. – Не имею права, я тогда решил верно. Я не ошибся. Так ему безопаснее. И мне… Он даже не искал меня. Кто я и кто он? Я кукушонок, малая птаха. Он теперь взрослый. Он всё забыл, и это хорошо, это правильно. Для него, для меня, для всех. Мы совместимы, как вода и масло. Да меня выгонят взашей, и хуже – близко не дадут подойти. Хотя… разве плохо? Ясность – это же хорошо. Как сказал Ворон: точка. Вот и будет – точка.

Яков шептал, кивал и верил в доводы. От собственной внезапной, суетливой многословности делалось тошно. Руки потели. А ноги, которые часто бывают умнее головы, несли болтуна и не спотыкались, уже вытаптывая начало тропы, за выбор которой спорили память и боль. И, если бы не тот плевок перед экипажем Мергеля…

– Я шустрый, – снова припомнив слова Ворона, вздохнул кукушонок. – Да и место уж слишком подходящее. Там не станут искать. Ладно. Вернусь и гляну. Это мне удобно. Вот: мне – удобно. И только-то.

Яков уже подбирался к околице деревеньки на дюжину спящих дворов. Выбрав богатый, вслушавшись и принюхавшись, он сиганул через забор. Сходу пнул старого пса, сразу опознав: так себе сторож, не чета таежным. И точно – заскулил, уполз в конуру. Круглобокий малорослый конек сонно вздохнул, покидая стойло. Незаседланный, выбрался на знакомую дорогу и вялой рысью повез чужака к соседнему селу. А оттуда, отпущенный, побрел домой, пока Яков выбирал иного коня, чтобы скоро бросить и его: начались ближние пригороды. Стало удобнее прибираться пешком.

Он шел и шел, часто вздыхал, вроде собираясь вслух что-то себе сказать, и отмахивался от нелепой своей говорливости. Он возвращался туда, куда зарекся приходить. Потому что боялся быть преданным. Потому что не желал, чтобы дар стал для кого-то проклятием. Потому что кукушонку любое гнездо – чужое…

Первым признаком нужного места стала музыка. Звук рояля, едва приметный, растревожил чуткий слух. Пьеса узналась сразу, пальцы дрогнули, ладони вмиг вспотели! Скоро вдали, в тумане, обозначилось сияние.

Яков миновал опушку неогороженного поселкового парка, почесал в затылке… и нахально зашагал по середине дороги. Самой пустой в столице: ведь она ведет к ресторану «Сказочный остров», к заведению желанному и совершенно недосягаемому для свободного посещения. Сюда можно прибыть, лишь имея приглашение, которое не купить за деньги и не добыть через важных знакомых. Так было написано в статье два года назад. Готовый лопнуть от своей значимости модный столичный щелкопёр в деталях описывал то, что увидел, отведал и услышал. Ведь его одного пригласили! Конечно, хозяина «Сказочного острова» газетчик не видел, но и без того впечатлений набрал… «Как собака блох», – Яков помнил свои слова и ту ухмылку, с которой высказался, мельком, через чье-то плечо, просмотрев статью. Он сразу отвернулся и больше не искал газету. Он и так по одному взгляду на рисунок острова с рестораном все понял… но ничего не стал делать. Тогда он был далеко от столицы. Тогда он внушил себе: это не важно, это совпадение, я не вернусь.

С каждым шагом дворец все ярче, всё отчётливее проступал в тумане. Он сиял, освещенный от хрустальных залов у воды до комнат под самыми шпилями. Оттенки света – холодного электрического и золотого свечного – мешались, многократно отражались в воде и стеклах высоких стрельчатых окон, создавая на поверхности озера текучий узор.

Замок казался бы пустым, если бы не рояль. Кажется, тот самый ореховый «Стентон»… Яков добрался до кованной ограды, потрогал плетение листьев, тонко выделанные лепестки и тычинки цветов. И побрел вдоль ограды по дороге, продолжая слушать музыку и иногда спотыкаясь, но не замедляя шага.

У ворот несли караул четыре лакея, обряженные в костюмы позапрошлого века: точно такие были на оловянных солдатиках в том доме… За воротами, на площадке у берега, не наблюдалось экипажей и автомобилей. Газеты не солгали: в это время года уединением острова пользуется лишь один человек. И, хотя лакеи у ворот не орут «не положено» и не сводят крест-накрест свои алебарды, у них есть приказ не пускать никого. Совершенно никого!

Яков хмыкнул, решительно одернул полы клифта – он не знал, как еще назвать старье, снятое с подвернувшегося по пути пугала. Одежда здесь ничего не решает, и когда вообще он суетился и потел из-за подобного? Страх… если быть с собою честным, то страх – есть, и огромный. Вот-вот накроет с головой, запретит сделать последние шаги и узнать, наконец-то, что больнее: быть забытым и свободным – или снова мучительно радоваться неволе.

Яков сжал зубы, прошел-таки последние шаги и бесцеремонно ткнул пальцем в золотую пуговицу лакейской жилетки.

– Передай князю Ин Тарри, что здесь Яр… то есть Куки.

Лакей невозмутимо поклонился и удалился.

Резко захотелось спать. За прошлый день и эту ночь многовато бед приключилось. И худшая – нынешнее ожидание… Яков сел на мраморные плитки, нахохлился и сделал вид, что собирается вздремнуть. Вдруг ожидание затянется? Вдруг лакей вернется и оговорит, толкнёт прочь? Или молча займет свое место и перестанет замечать чужака… Три рослых молодца так и поступают: замерли статуями и вроде не дышат. Ночь глухая, ни единого дуновения ветерка. Туман пушится, перламутрово переливается, оттеняя мелодию.

Звук рояля оборвался, брызнули осколки хрустального звона, пушечным гулом загрохотала дверь! Зашуршали шаги и шепоты. Сквозь переполох прорезался решительный голос, вмиг узнался, вскрыл старую рану души – и сводящее с ума ощущение боли и радости вздернуло Якова на ноги, потребовало бежать… вот только в какую сторону? Прочь или навстречу?

– Куки! Мой Куки. Где он? Вы что, не впустили? Да утопить всех в озере, мементо… Где машина? Но, минута – но, долго. Сейчас. Вот сейчас, мементо.

– Арестантский вагон класса люкс, – буркнул Яков, стараясь не допускать на лицо улыбку до ушей, глупейшую. – Без права на побег. А ведь, если быть честным, я всегда в его доме делал, что хотел. Я был свободен. Это он невольник.

Стоять и просто ждать – невыносимо. Сгинуть бы, прыжком… или врезать лакею, прошмыгнуть под его локтем и рвануть к дверям! Яков закаменел, из последних сил оставаясь на месте. Он щурился, вглядываясь в недра огромного зала за глянцевыми стеклами.

Хозяин дворца возник в дальних дверях белой вспышкой, его вмиг выделили цвет одежды, рост и то свободное пространство, которое возникало вокруг. Впрочем, – Яков понял, что уже улыбается, как дитя – этот человек таков, что в любой толпе не может остаться незаметным. И сразу же Яков ощутил горечь: в белое или очень светлое он сам и велел кое-кому одеваться, если настроение не удается улучшить. Мол, станешь светел видом – и на душе посветлеет. Глупый совет. Ужасно глупый и детский… но им до сих пор пользуются!

Продолжая рассматривать человека в белом, Якову удалось глубоко и спокойно вздохнуть: здоров, вон как зычно шумит и уверенно двигается. Стало смешно от вида слуг, они определенно впервые наблюдали хозяина таким: бежит, руками размахивает, кричит в голос! То-то слуги побледнели, жмутся к стенам, спотыкаются, за головы хватаются… Кто-нибудь уже наверняка разыскивает врача и шепчет в трубку сообщение для тех, кому положено знать, что хозяину-то плохо, что он не пил, а смотрится вовсе похмельным.

– Мой ангел, – едва слышно выговорил Яков. Сердито и быстро провел тыльной стороной руки по лицу, не желая знать, зачем делает это и отчего все видится нерезким. – Вот же вечное дитя. Ничуть не изменился.

Яков верил в свои слова, хотя впервые он увидел Микаэле Ин Тарри подростком – смертельно больным и пугающе бестелесным, кожа да кости… и было это очень давно. Нынешний князь – рослый мужчина в расцвете лет – все равно удивительно похож на златовласого ангела с картины великого мастера Рейнуа. Бесценный холст принадлежит роду Ин Тарри все пять веков, и был написан, если верить легенде, как прощальный портрет старшего наследника в том поколении: мальчик не дожил до шестнадцатилетия. Картина долго пылилась в закрытых залах, и лишь когда Микаэле, в отличие от предка, выздоровел, её переместили в кабинет. Наверняка портрет и ныне там, если не отдан очередному музею для публичного показа. Вроде бы газеты писали что-то такое, превознося князя Микаэле как тонкого знатока и щедрого попечителя искусств.

Мысли цеплялись за мелочи, помогая сознанию не рухнуть в радость невозвратно.

Нынешний князь Ин Тарри – земной, быстрый, яркий. Он возмужал, стал широкоплечим, сменил шепчущий детский фальцет на солидный баритон – и все равно остался немыслимо совершенным, сияющим существом в этом мире предательства и лжи.

– Куки! – князь домчался, обнял и уже не отпустил. – Идиот. Где тебя носило? Где тебя, будь проклят твой идиотский норов, носило так долго? Отощал. Бледный… тебя что, избили? – Голос стал тише, в нем проявился ложный акцент, которым князь порой выражал что угодно, от крайней злости до шутливого панибратства: – Но-но, им не жить. Даже я не могу тронуть пальцем миа Куки.

– Тронуть? Да задушил уже, – для порядка пожаловался Яков, утыкаясь лицом в белоснежный лацкан фрака. – Мики, у тебя крепкая хватка.

Было привычно и странно опять оказаться малорослым и, отстранившись, смотреть на ангела, запрокинув голову… словно время сошло с ума и вернуло в детство.

– Домой, – приказал всему миру князь. – Мементо.

– Куда домой? Как ты не путаешься, а? Сколько у тебя домов в одном только Трежале, и кто в них… – бестолково забормотал Яков, пытаясь унять панику.

– Их здесь нет, наших предателей. Я отписал им земли у моря и выдворил из страны навсегда. Давно. Ты что, не знал? Куки, я выдворю кого угодно, если он противен тебе. Куки, ты ел? Но почему ты ужасно, ужасно худой? Руки холодные. Нужен плед. Пошлите за моим доктором. Куки, тебе что-то требуется срочно?

– Отоспаться, и не тревожь врача. Поехали, хватит сводить всех с ума, – сдался Яков. Завернулся в мигом возникший плед и нырнул в недра огромного автомобиля, поданного как и было велено – «мементо», без всякой задержки.

Правда, каменных лакеев перекосило, и двое, углядев разводы влаги на крыле, взялись ее стирать рукавами, пока третий сдернул ливрею и промахнул ею заднее стекло. Не иначе, автомобиль не предполагалось подавать сегодня, и его как раз мыли.

Князь, не замечая суету, устроился в салоне, вцепился в запястье Якова и судорожно вздохнул, усилием воли сгоняя с лица улыбку безумной радости. Дернулся обнять – и запретил себе это, лишь второй рукой вцепился в предплечье, до боли крепко.

– Ты бросил меня, – обреченно сказал он, резко отвернувшись к окну. – Я не нашел записки, и тогда моя душа рассыпалась горохом крошек от хрустальной вазы. Точно так. Их не собрать, не склеить. Для любого человека ощущение кошмарно. Но я не любой. Я… это я. Меня нельзя бросать и разбивать, – князь жалобно оглянулся. Добавил просительно: – не пропадай опять. Почему я должен повторять снова и снова, что ты – моя семья, только ты. Прочие – вещи, слуги, должники, просители, враги, партнеры… их я могу перемещать, как пожелаю. Даже детьми могу распорядиться на правах отца, опекуна, старшего в роду Ин Тарри! Лишь в отношении тебя не могу ничего, а ты пользуешься. Бессовестный Куки, умеющий жить для себя и в полную силу. Я всегда смотрел на тебя и завидовал. Почему ты лишил меня этого скромного права – каждодневно убеждаться, что в мире есть свободные люди?

– Мики, я закончил с большими глупостями. Признаю, я сбежал, уверив себя, что устал принадлежать дому Ин Тарри. Мне было удобно злиться на тебя и так думать. Это снимало вину за побег и за то, что я не сообщаю о себе. Еще я думал… вдруг тебе и не надо возиться со мной? То были детские времена, давние.

– А я не злился на тебя, – князь нехотя убрал одну руку с предплечья, но не ослабил хватку второй на запястье. – То есть… ты идиот, я на тебя зол, когда могу сказать это в лицо. Но когда не могу… но-но. Видишь, какой я сделался, услышав, что ты здесь. С ума сошел при всех. Прежде мне хватало выдержки переживать приватно. Я выдворил из страны твоего отца – мирно, но невозвратно. Я выставил и свою мать, все ей объяснил, даже не повысив голоса. Это было просто. Но я никому не мог сказать, как я зол на кровь семьи Ин Тарри, которую нельзя выкачать из жил и заменить обычной. Мне было больно, все время больно, но я не смел искать тебя. Ты бы не простил слежки. Куки, ты мог написать мне. Слово или два.

– Я узнал о постройке ресторана на нашем озере, увидел фото в газете и понял, где однажды стану искать тебя, – усмехнулся Яков. – Ты здоров? Хоть с этим все в порядке?

– Зря, что ли, на меня истрачен твой дар? Я здоровее знаменитых быков моей второй родины. У меня накопилось четверо наследников, все тоже исключительно здоровы и хорошо пристроены, весьма далеко от меня, моих дел и связанных с ними осложнений. Полагаю, ты знаешь о трех моих браках, в основном династических и уж всяко… бестолковых для души, если не считать детей. Идиотские газеты, идиотские правила породистой жизни. Куки, мне совсем нельзя сбежать. Я приметный.

Микаэле судорожно вздохнул и притих. Вдоль темной дороги привидениями мелькали деревья, дома, фонари. Профиль князя то проявлялся на светлом фоне – то пропадал в тенях. Город посмел было плотнее обступить дорогу и ярче высветить нутро автомобиля, но тот свернул и понесся в ночь, размеченную редкими огоньками… Бриллиантовыми, если учесть цену здешней земли: сплошь особняки и парки, на каждых воротах знакомый всем в стране герб или именной вензель.

– Те, кто затронул мою душу, или предают, или умирают, или пропадают невесть как. В ночь побега я додумался, что ты не предашь. Стало совсем страшно. – Яков положил ладонь на руку князя и попробовал ослабить его захват на запястье. – Эй, я здесь. Отожрусь, отосплюсь, решу свои проблемы и стану жить на почтительном расстоянии от твоего сиятельства, но не очень далеко. Прошло много времени. У тебя своя жизнь, вряд ли кукушье проклятие сможет её изуродовать.

– Все еще веришь в идиотские лесные бредни, – вскинулся князь. – Куки, сколько можно! Я здоров, потому что за это заплачено много денег. Еще потому, что ты кормил меня с ложки, сидел рядом и называл братом, когда думал, что я без сознания. Мне стало тепло жить, ведь появился человек, которому не безразлично, жив ли я. Я, а не кровь Ин Тарри, деньги семьи, связи и возможности… все это вместе. Да.

– Ну, я стал корыстнее. Меня разыскивает полиция, мне нужны документы. Я почти забыл урожденное имя, наплодив ложных личностей за тринадцать лет. Особенно забавны две: Яков, он вор и пройдоха, и Ян, он… идиот. – Яков подмигнул князю. – Мики, я намерен использовать твои возможности. Мне представилось вдруг, что так я отменю проклятие.

– Используй, – пожал плечами князь. – Заодно вскрой сейф в доме на Кленовой аллее, будь добр. Сможешь? Никто не помнит шифра, признать такое неловко, а пустить туда посторонних невозможно. Да, еще подвал в имении у реки… не помню название. Что-то с замком, мне говорили. Куки, делай что хочешь, только не пропадай. Без тебя я мертвею. Нет проклятия кукушки. В тебе яркая жажда жизни, вот и всё. Я вижу её, впитываю. Еще ты вольный. Помнишь, как мы жарили мясо в старом камине? Толпа пожарных, скандал, – князь мечтательно прижмурился, откинулся на подушки и сразу погрустнел. – Год назад я совсем извелся. Всех выгнал, нанизал мясо. Угар, слуги примчались, управляющий причитал и шепотом требовал вызвать доктора… скучно. Мясо невкусное. Я посмотрел на всё это и заболел.

– Не болей.

Князь серьёзно кивнул и снова прикрыл глаза. Он выглядел спокойным, улыбался легко, едва приметно. Можно было бы поверить, что дремлет… но капкан пальцев на запястье не ослабевал.

– Вообще-то один человек подтолкнул меня к идее возвращения, – сообщил Куки, чтобы не молчать. – Такой выдался причудливый разговор о деньгах и душе… Мол, совесть можно продать, но нельзя купить. Из чего следовало, что деньги – зло. Вот на этом самом выводе меня и ранило. Ты ведь можешь купить все… но ты не коллекционируешь бессовестных прихвостней. Ты бы охотно поучаствовал в той беседе.

– Деньги? О, неужели они в самом широком смысле – зло? – Микаэле заинтересованно усмехнулся, даже чуть отвлекся, и хватка на плече стала не такой болезненной. – Но-но, Куки. Обычная ошибка. Пока люди верили в бога грозы, он прицельно метал молнии в отступников. Позже стали верить в избавителя, поместив душу в перекрестье лучей и назвав личностным солнцем, чье сияние созерцает высший. Он, якобы, измеряет яркость свечения и вознаграждает по итогу замеров, а также карает отступников, погрязших во тьме. Не в этой жизни, о да, так надежнее… Деньги – самый молодой бог мира людей. Как всякая стихия, они изначально не могут быть добром или злом, что за упрощение? Увы, люди не служат богам и не слушают их, люди желают, чтобы боги были услужливы. Мнение богов не уточняется. Кто спрашивал золото, желает ли оно быть мерилом совести и чести? Но-но, никто. Бедное золото…

– Мики, ты не изменился, несешь умнейшую чушь с просветлённым видом, – порадовался кукушонок. – Мики, я правда не сбегу. Я окончательно соскучился.

– Идиот, – вздохнул князь и на миг обнял за плечи. – Ты покинул дом, и он стал пустым. Каждый мой дом, любой. Ужасно. О, вот что важно: Куки, кто тебя надоумил вернуться? Познакомь. Хотя бы озолочу… если не получится подружиться.

– Ты безнадежен. Если хотя бы отчасти правда то, что в жилах Ин Тарри течет золото, если оно подобно тебе, как же паршиво ему приходится! Все хотят прибрать и никто – подружиться…

– Есть же ты, – жалобно напомнил Микаэле самому себе.

Когда автомобиль остановился, князь вышел, нацелил взгляд на встречающих, и люди привычно склонились. Коротким движением подбородка Микаэле удалил всех, на кого этот жест подействовал. Превозмог приказ всего-то один человек, и Яков с интересом его рассмотрел – плотного, лет сорока. Невысокого и наверняка очень спокойного, но сейчас пребывающего в дичайшем, нескрываемом смятении.

– Вам дурно? Бога ради, этот блуждающий взгляд. Вы что-то приняли? Не сочтите за грубость, но…

– Знакомься, Куки. – Князь стащил с шеи шарф сливочного тона с едва приметным фактурным узором и бросил, как на вешалку, на плечо непрестанно бормочущего человека. – Я выбрал полноценного управляющего делами всего дома Ин Тарри десять лет назад, и он оказался хорош. О, ворует только сведения и строго для нужд страны. Служит ей рьяно, насколько я знаю. Мне тоже служит, по-своему честно. Но на второй своей службе он…

– Микаэле, вы изволите неожиданно зло и прямо шутить, – вздохнул управляющий, чуть успокоившись. Бережно сложил шарф и отдал слуге. – За десять лет вы ни разу не давали мне оценок. Они лестны, но сперва, прошу, пройдем в дом и…

– Егор хорошо продвигается на второй службе, он уже тайный советник, да? – щурясь и почти мурлыкая, продолжил князь. – Он следит, чтобы мои деньги не причиняли вреда стране. Смешной повод для верности дому Ин Тарри. О да, Куки: он верит в магию крови древних семей. Ждет, когда моя кровь проявит себя. Не знаю, как. Может, начнет светиться? Или, стоит мне руку порезать, капли будут обращаться бриллиантами?

– Мики, идем. Ты достаточно потряс воображение всех, кто думал, что знает тебя. И, поверь, мне стало чуть спокойнее, ты зовешь Егора по имени, без чинов, и он не вздрагивает. Значит, ты хотя бы помнишь, перед кем можно чудить, а перед кем не стоит.

– Именно, идемте, – кивнул управляющий, надеясь завершить странный разговор в неподходящем месте. По лицу скользнула тень, окончательно смяв невозмутимость до недоумения. – Микаэле, я вас таким не видел. Вы улыбаетесь, вы говорите… гм.

– Ага, улыбаюсь во весь рот и болтаю глупости, – охотно подсказал князь. Дернул вверх запястье Якова, которое и теперь держал плотно, даже костяшки пальцев побледнели. – О, я видел глаза оловянных лакеев на озере. Бывших служивых как ни наряди, выправку не спрячешь, ума не вправишь. Они донесли о Куки? Что выдумали?

– Разное, – уклончиво сообщил Егор.

– Убери глазастых дураков подалее, я быстро не уймусь. Дней на пять расчисть мои планы, предлог не важен. Видишь: не могу разжать пальцы, – князь с долей раздражения уставился на свою руку. – Если он снова сбежит, я слягу, а то и помру с тоски. Во всем идиотском мире только Куки видит меня человеком. Вот ты: о, ты видишь во мне… как же было в том письме? Ах да, «надежный источник кредитования страны даже в самых неблагоприятных условиях».

– Читали, – не удивился управляющий.

– Читал, – легко согласился Микаэле. – Идем, Куки. Надо накормить тебя.

– Завтра. Отдохни, ты будто пьяный. К тому же ты держишь мою правую руку. Есть левой неудобно, но ранее утра ты не отцепишься, я уже понял.

– Не отцеплюсь, – виновато признал князь. – Куки, я сознаю, что мое поведение неуместно и походит на собственничество. Прежде было еще хуже… я постараюсь запомнить, что ты взрослый. Но Куки, я впервые за много лет могу ощутить себя человеком. Просто человеком. Это меня отчасти извиняет.

Князь с сомнением посмотрел на свою руку, сжимающую запястье Якова.

– Когда ты проснешься и поверишь, что я не сбежал, только тогда все станет хорошо. В крайнем случае я применю силу и отцеплю тебя, – неуверенно пообещал Яков.

– Но-но, сила не поможет. Я вдруг понял прелесть оков… Сплошных, без замка и ключа. Егор, отдыхайте, – князь жестом отпустил управляющего. – Да: поставьте в известность охрану, Куки можно всё. Если он вздумает зарезать меня, это тоже допустимо. Вы поняли?

– Нет, но я услышал. Могу я уточнить имя гостя, – морщась от странности вопроса, Егор выговорил то, что полагал важным. – Куки – сокращённое от…

– Куки – это все, что я мог выговорить, когда весил пуд и не осиливал пережёвывание манной каши, – князь наконец осознанно потащил Якова в дом. – Егор, вы знаете наизусть дело об отравлении моего отца, убийстве дяди и прочих преждевременных смертях в роду Ин Тарри. У вас материалы дознания по инциденту свихнувшейся живки, которая сожгла мое имя, чтобы я умер… Не сработало, вы спрашивали много раз, почему. Потому что Куки. Это настоящий ответ. А его имя… он просил и требовал звать его по урожденному, но для меня он Куки. Таково мое суеверие. Егор, я недопустимо откровенен сегодня. Но ладно же, понадеюсь, лишнее не попадет в отчет… Моя мать купила дар кукушонка у его отца. Её заветное желание понятно: пока я жив, она блистает, хотя прежде была приживалкой. Брак сиделки и умирающего… я понимаю подпись на том договоре, как результат шантажа, где я был главным аргументом, увы. Мерзко, как почти все в мире людей, охочих до денег.

Князь остановился и резко развернулся. Поднял руку, по-прежнему сжимающую запястье послушного Якова. Встряхнул, уставился на свои пальцы. Попробовал их разжать по одному, раздраженно бормоча: – Я был последний в роду, один в целом мире. Один на идиотской куче денег, титулов и сказочек о древней крови… Я был мертвый, но очнулся. Тогда сбылось мое желание! Куки – мой брат. Он есть, я в мире больше не один.

– Мики, пошли. Не разжимаются и не надо, – Яков все же погладил золотистые волосы, для этого пришлось встать на цыпочки. Он сразу ощутил себя совсем ребенком и окончательно – дома. – Я уложу тебя и посижу рядом. Расскажу про север и своего учителя. Если не засну, то расскажу. А если засну, поболтаем завтра.

– Завтра, – голос Мики стал жалобным, и это было совсем странно для такого роскошного ангела княжеских кровей. – Точно не сгинешь?

– Обещаю. За эти годы я обидел много хороших людей, увы. Я шустрый. Так сказал один умный старик. Мне и до него говорили много раз, но, может быть, я наконец услышал. Я постараюсь не шустрить. Хочешь, пожарим мясо в любом камине на выбор. Хочешь, оденусь как тебе раньше нравилось и сяду за рояль. Только не болей.

Князь ссутулился и побрел темными коридорами, отмахиваясь от попыток слуг включить свет, подать домашний костюм, воду, успокоительные капли… Егор крался тенью, отставая шагов на пять. Он замер на пороге спальни, хмурясь и наблюдая невиданное: князь заползает под одеяло одетым, кое-как сняв туфли. Бормочет, жалуется, зевает и по-прежнему не отпускает руку чужака. Наконец, затихает и засыпает…

Для Якова было занятно наблюдать душевные метания управляющего: нельзя стоять на пороге, нарушая личное пространство хозяина – и невозможно уйти. Князь сам впустил чужака и разрешил ему… все! Но это ведь немыслимо! Зачем тогда нанята многочисленная охрана, обеспечивающая покой человека, к которому премьер-министр не всегда может записаться на прием? Егор чуть не скалился, рассматривая одежду чужака – арестантскую! Ведь точно, арестантскую, пусть она и прикрыта чем-то, достойным пугала.

– Он крайне редко допускает общение на «ты» и по имени, – сказал Яков, обернувшись, и прямо глядя на управляющего. – Егор, вы скорее всего надежный человек и стоите доверия. Могу представить, насколько вам хочется меня… стереть. Как грязь. Неуместную грязь, – Яков поправил одеяло и начал неловко, левой рукой, расстегивать шейную брошь на шелковом платке князя, заменяющем бабочку. Справился, бросил брошь на дальнюю подушку, скомкал платок и уронил на пол. Снова осторожно погладил спящего по волосам, все таким же густым и упругим, какими они помнились руке. – Егор, он хорошо кушает? У Мики с детства нет аппетита. Заставить его есть мясо в достаточных количествах… как я исхитрялся, не представляете.

– Он ест мало, но достаточно. Он следит за собой, – нехотя сообщил Егор.

– Никто прямо не угрожает ему? Я просматривал газеты, но так, издали, разве поймешь… Вроде в последние два года нет больших бед. Верно?

– Вы ведь не ждете отчета? – управляющий наконец обозлился. – Кому полагается, исполняют свою работу. Угроз нет. Кроме вас, конечно же. И, вы правы, я был бы рад вас устранить.

– Не слишком старайтесь, а то моя шустрость ответно проснется. Опасное качество. Егор, для начала выправьте мне документы. По тихому, на урожденное имя. Прежние я утопил в болоте, сбежав от Мики. Мне было пятнадцать, я желал стать свободным и начудил такого… в общем, не советую выяснять, это расстроит Мики. Давайте так: утром я сам запишу для вас имя, дату и место рождения. Этого довольно? Мне бы не хотелось ввязывать в дело отца, так что я придумаю отчество.

– Я уточню мнение князя. Но все же мне вас звать… Куки? Шофер указал еще два имени, Яков и Ян.

– Яков и Ян в прошлом. Звать меня Куки может лишь князь. Имя для документов – Яркут. Оно редкое, северное, его мне оставила кровная мать, и иного наследства от неё нет. Я даже не знаю её имя… Мики не звал меня Яркутом, зная, что мне больно думать о маме. По той же причине не упоминалось отчество. Я решил, что отца у меня нет. Мики добрый. Для князя он непростительно, смертельно добрый и хрупкий человек. Мне по детской простоте в голову не приходило, что фамилия Ин Тарри стоит в одном ряду с Найзерами и Дюбо. Вот только в тех семьях людей – как крыс в подполе. И они ровно так же зубасты, склонны рвать и прятать… А Мики один. На всю прорву обязательств, связей и интересов.

– На что в этой прорве претендуете вы? – сухо уточнил Егор.

– Сложно сказать. Мне придется закрыть прежние дела и оборвать связи. Из-за Мики они теперь неуместны. Придется жить в белую, чтобы появляться здесь и не вызывать лишних вопросов. Егор, на что годен человек, способный убить, украсть и втереться в доверие? Я говорю о законных занятиях, исключая жандармерию, суд и чиновную службу.

– Однако же и запросы у вас, – усмехнулся управляющий. – Мне стоит откланяться, голова болит. Я полагал, все будет проще, когда мне панически сообщили, что князь принимает порошки известного свойства, что он заинтересован в мужчинах самым пикантным образом, что объявился его личный вор… Все это решалось бы страхом или же деньгами.

– Егор, – Яков, а вернее Яркут, указал взглядом на свою руку, по-прежнему зажатую в тисках пальцев князя. – Это не разрешимо никак. Я бегал, сколько мог. Когда я ушел, Мики было девятнадцать… теперь ему тридцать два. За эти годы я повзрослел и смирился. Мики – моя душевная боль, я – ваша головная. Вам кажется, что мне приглянулось место управляющего? Нет, пустое. Я не служу в этом доме, я слаб в учете денег, а равно и в мягких формах дознания. Мики доверяет вам, а при его уме и чутье ошибки исключаются. Но, если он ошибся, – Яркут прямо глянул на управляющего, – я перережу вам горло. Не сомневайтесь, я доберусь и успею. Спокойной ночи.

– Это угроза? – Егор презрительно вздернул бровь.

– Я не угрожаю тем, кого решил убить. Это дружеское предупреждение. Добавлю к нему совет. Не копайтесь в моем прошлом, Мики не простит. Он милейший человек, но работать с информацией умеет, как никто иной. И знаете… при всем воспитании Мики, как враг он смертельно опасен.

– Пустая бравада и дешевые угрозы. Мне сообщили, вы скрываетесь от полиции, – прошептал Егор, багровея шеей.

– В столице скрываться легче легкого, уж всяко не стоит для этого лезть в дом Ин Тарри и вызывать всеобщее внимание. Меня перестанут искать завтра, если уже не перестали. Те, кто проверял меня, не хотят огласки. Те, кто выручил меня, засунув в арестантский вагон, уже поплатились, увы, – Яркут грустно кивнул своим мыслям. – Надеюсь, для них все ограничилось денежными потерями. Так или иначе, я кукушонок. Можете выяснить по своим каналам, что это значит. Если в самом общем виде… Егор, не враждуйте со мной, не помогайте мне, не замечайте меня. Я вполне безопасен, если не доводить дело до края.

Князь потянул руку Яркута под щеку. Судорожно вздохнул и повернулся на бок, поджимая ноги. Пришлось устраиваться так, чтобы не разбудить Микаэле. Егор следил, скрипел зубами, но молчал. Так же молча он ушел, и дверь прикрыл без стука.

– Хороший слуга дома Ин Тарри. Не выбрал ни дружбу, ни вражду. Не стал притворяться добрым, не хлопнул дверью, – зевнув, сообщил самому себе Яркут. Лег удобнее и снова погладил волосы, которые в темноте вроде бы слегка светились. Шепнул тихо, даже Микаэле не расслышал бы: – Не знаю, можно ли жить счастливо с твоими положением и состоянием, но хотя бы живи долго. Тварь, которую наняли крысята Дюбо, уже не навредит. Список подобных ей, готовых к найму живок, сейчас просматривают те, кому следует. Это я успел. Кто знает, может, завтра список перешлют твоему Егору или даже тебе. Мир тесен.

Цветы и корни. Сказка южных провинций Тенгоя

(Текст хранится в архиве внутренней библиотеки княжеского дворца Иньесы. Из сборников в Тенгое изъят 150 лет назад по строгому указанию храма. В настоящее время для широкой публики утрачен).

Жили-были сестры Туффе. Однажды пошли они в лес за хворостом да и потерялись. «Не волнуйся, сестрица Йолли, я вижу нити жизни и выведу нас», – пообещала белокурая Дэбора. Она была старшей и знала свою силу белой живы.

Темноволосая тихая Йолли молча подала руку сестре и пошла рядом. Она не видела нитей, не знала силы узоров и не читала о людях тайного. Она верила Дэбби… но лес делался все темнее и гуще, день убывал, а знакомая тропка не находилась.

«Еще немного, сестрица, вон за тем холмом», – повторяла Дэбора снова и снова… И вот уже совсем стемнело. Заухал филин, чьи-то глаза заблестели во тьме. Страшно! «Посиди на пеньке, сестрица Йолли, я поищу тропу, я сильнее и одна быстро справлюсь», – сказала Дэбора, оставляя сестру. И ушла.

Йолли ждала, пока не замерзла. Наконец, издали ей подмигнул огонек, и она решила: сестра подает знак. Йолли пошла на свет, и скоро очутилась на поляне, сплошь заросшей кукушкиными слезами. Удивилась: не сезон, а цветы крупные, светятся и грустно, мелодично звенят под ветерком. Покачиваются, кивают – иди туда, туда… Йолли пошла и увидела избушку с одним оконцем и распахнутой настежь дверью. Вся избушка была заплетена дикой розой. На пороге сидела женщина. Не молодая и не старая, не белявая – не чернявая. Сидела и перебирала розовые саженцы.

– Здравствуйте, тетушка, вы не видели мою сестру? – спросила Йолли, поклонясь.

– Жили-были две сестрицы. Одну чтили белой живой, а в другой не было дара… но люди любили ее за доброту и отзывчивость, – женщина грустно улыбнулась. – Чтобы с почетом служить храму, старшей сестре надо было пройти испытание. Найти пропажу или указать тайное. Сложное дело… ведь дар давно разменян на похвальбу. Вот разве сестру в лес завести да бросить, а найти нескоро, когда уже помощь ей не поможет. Испытанию это не навредит.

– Дэбби никогда бы… – ужаснулась Йолли и смолкла.

Холодок ветерка погладил ее по щеке, девочка оглянулась – и увидела сестру. Дэбора стояла, заплетенная дикой розой, у самого порога избушки. То ли спала, то ли бредила, покачиваясь вместе с ветерком.

– Живы помогают живому – жить, их место посреди дня, под солнышком, – сказала хозяйка избушки. – Твоя сестра подошла вплотную к тени смертной, играя твоей судьбою. Вот ее и заплели нити, в ограду при пороге вращивают.

– Злые розы, – заплакала Йолли, пробуя разбудить сестру и раня руки о шипы.

– Злые? Ничуть. Злыми бывают только люди. Добрыми – тоже… тут порог, деточка. Розы не виноваты. Она думала о смерти твоей, вот ее к смерти и потянуло… в гости.

– Вы и есть Смерть? – спросила Йолли, отступая на шаг и кланяясь.

– Нет, что ты! Я сижу на пороге, за порядком приглядываю.

Женщина дотронулась до розовых стеблей – и они высвободили Дэбору. Старшая сестра удивленно огляделась. Кажется, она не понимала, где оказалась и почему.

– Что ж ты с первого раза мою просьбу не исполнила? – укорила женщина. Подала Дэборе серебряные ножницы и цветок на длинном стебле. – Отдели живое от мертвого.

Дэбора приняла цветок. Сразу укололась о шип, вскрикнула… и заново увидела поляну, женщину, сестру, цветок. Охнула, побледнела, стала просить о прощении.

– Отдели живое, – посоветовала женщина. Проследила, как Дэбора разрезает стебель. – Вот так. Отделять живое от болезни, утраты, ошибки и навета, вот твой дар. Пока ты верна ему, живи и радуйся, и другим помогай жить и радоваться.

– Я могу уйти? – падая на колени, испуганно спросила Дэбора.

– Да… ты не перешла порог и сестру туда не успела толкнуть. Даже в лес ее вести не ты решила, а родители, – тихо сказала женщина. – Ведь так было?

– Так…

– Ты послушалась, и от твоего дара уцелел один крохотный лепесток жалости к Йолли, ты ведь плакала, бросив ее. А мог и он иссохнуть. Иди и помни. – Проводив Дэбору взглядом, женщина повернулась к Йолли. Подала ей обрезок розы. – Отдели мертвое от живого.

– А можно и такое сделать? – удивилась Йолли. Взяла стебель без головки цветка, погладила… и поняла, что из него получится черенок, который даст новые корни и прорастет новыми цветами, и это будет для него другая жизнь после смерти розы. – Как хорошо… нет бесполезного в мире, я всегда знала!

– Можешь идти домой, хотя все теперь знаешь, – сказала женщина. – А можешь остаться. Признаю, иногда ты будешь отбирать поживу у моих роз… но пусть так, ведь через тебя люди получат право ошибаться, как твоя Дэбби – и исправлять ошибки.

– А что там, за порогом? – спросила Йолли, принимаясь укоренять черенок.

– Там… другие Йолли и Дэбби, с их ошибками и их розовыми зарослями. – Женщина улыбнулась. – Наверное, так.

Йолли осталась в лесу. И, пока она сажала цветы вместе с женщиной, так и не назвавшей свое имя, люди меньше болели и дольше жили, а нездешние кошмары не могли прорваться из-за порога сквозь шипастую розовую изгородь.

Глава 3. «Белая сирень»

«Свет божий», еженедельник

«Со скорбью великою восприняли мы весть о том, что суд стольного града Трежаля отвел свидетельство белой живы Марианны и оправдал богомерзкую отступницу С., чье полное имя мы не желаем упоминать, сберегая верующих от скверны. Очевидно, что ношение мужских брюк ведет к бесплодию через духовное отрицание женского начала, о чем и свидетельствовала Марианна со всею глубиной веры. Увы, мирской суд погружается в пучину беззакония, ибо закон без Бога – безбожен и темен.

Еще того прискорбнее: в сем годе уже пятый суд отказывает белым живам в вере на слово, требуя так называемых «весомых» доказательств. Под оными понимается одновременное получение единообразных ответов от трех жив, не имеющих возможности слышать друг друга. Теперь подобным образом принимаются указания к поиску пропавших, прорицания о здравии или же смерти, а еще – утверждения о наведении наемными живками порчи, плетении петель смерти и иных запретных узоров.

Увы нам, вопиющая утрата веры, узрим ли завтра солнце, продолжая грешить денно и нощно?»…

По идее человек, видящий тени и инакость, должен верить в Бога. Особенно после встречи с выползком, доказавшей, что мир гораздо шире того, что видят, осязают, слышат люди. Обыкновенные люди. Увы, храм не вдохновляет меня, независимо от имени божьего и версии святого писания. Раньше я держалась чуть в стороне, пассивно уважая саму идею… Но преподавание добавило мрачных красок к восприятию веры, точнее – религии, отправляющей эту самую веру.

Любой светский пансион, школа и даже институт должны выделить время для «упражнений в вере, развивающих учащегося нравственно». Это цитата из методики ведения занятий. Уже вторую весну подряд я изучаю методику и провожу занятия. В прошлом году, перед той историей в Луговой, я относилась к урокам веры с осторожным интересом. Все же новое дело, стоит постараться – и получится из него что-то путное… Пожилая дама, преподающая литературу, смотрела на меня с ностальгическим пониманием. Сухая и логичная наставница в естественных науках, не верующая даже в приметы и счастливый случай – откровенно издевалась… После визита служителей храма и изучения методики под их руководством мы все помирились, собрались в маленьком трактире и лечили нервы: отказаться от уроков нельзя, провести их неправильно – тоже. По итогам надо еще и ведомость заполнить. Как будто широта души и вера оценимы в баллах наравне со знанием книг, умением решать математические задачи или навыком в штриховке… И вот вторая весна и новый урок. Опять пора говорить о канонических основах живописи трех религий.

Если бы не рамки, доведенные до казенного абсурда «методикой», я бы охотно и даже азартно готовилась к занятиям, позволяющим обсудить духоцентричную перспективу. Тема интереснейшая, в ней есть истина, глубокая и непостижимая через логику. С первого года пребывания в столице я стараюсь посещать старые, даже древние, храмы. Не обязательно действующие, мне как раз удобнее заброшенные. Никто не отвлекает, не мешает встать в центре круглого зала с четырьмя крестообразно расположенными внешними пределами… и мысленно взлетать в иное пространство, окольцованное подкупольной росписью. Тусклые краски, слабый свет, утраченные фрагменты рисунка – все это не разрушает чуда, не лишает душу крыльев.

Прошлым летом, изгнанная из Луговой, я обрела нежданную праздность. Времени хватило, чтобы поездить по пригородным станциям, посмотреть храмы вне Трежаля. Тем более, что у меня накопились вопросы и сидеть без дела я не могла: выползок, гнилые цветы… я была угнетена и искала ответы. Или хотя бы успокоение. Я вставала в центре очередного зала, глядела в высь нездешнюю – и мне казалось: лохматый Яков все понял и не сердится, а лысый – спасся и благополучен… Правда, оба не прислали даже малой весточки. Но кто я им, чтобы ждать внимания?

Канон духоцентричности идет против правил светской художественной школы в смысле света и тени, пропорций и перспективы. Но масса искажений не хаотична, она тонко и точно создает особенное пространство. Я знаю инакость, ощущаю нездешний холод и потому не сомневаюсь: те, кто писал канон, были подобны мне. Они наблюдали мир словно бы со стороны, из тени, и мир выглядел для них слоистым и наполненным.

Центром перспективы канон назначает дух божий, души святых, либо – редко, в древних храмах – душу верующего. Круговая роспись отображает блики от лампад людских душ и божьих лучей, перспектива по кругу изменчивая, с многими точками схода и сложно изогнутыми линиями схода. Все странно, неудобно глазу… но, когда роспись впускает зрителя, узор делается объемным, а обыденный мир – плоским.

Канон отражает идею храма Единого о душе. Писание числит душу стержнем личности и «телом сущим», тем отчасти противопоставляя душу – и бренное тело. Точнее, душа – это и есть вечное тело, а тело – одежда, выдаваемая по приходу в мир. От сказанного канон сразу и без пояснений перепрыгивает к выводу: человек, осознав в себе стержень, способен перекраивать свое одеяние – тело. Так происходит излечение через молитву, спасение от голода, холода… Все указанные подвиги успешно вершат герои храмовых легенд… Увы, обычные люди нашего времени как-то не справляются. Нет, я не отрицаю чудо, веру и душу. Но, увы, ни с кем из моих знакомых такого не случалось. Вот и проповедники осторожно сообщают: перекроить тело – это подвиг великих, а малым следует довольствоваться «штопкой дыр» греховных через покаяние, пост и молитву. Храмовые живы помогают штопать, выправляя здоровье и душевное состояние. Но даже без их поддержки люди способны взойти к исцелению, через веру обретя свободу от страхов и соблазнов… Уф, понесло меня! Трудно думать о каноне искренне и без пафоса. Еще труднее говорить о каноне вслух, тем более подросткам.

Мой долг на занятиях, согласно «Методике ведения урока» далек от искренности в изложении мыслей. Надо наизусть пробубнить утвержденный текст со слащавым видом, то есть с «тихим умилением и кротостью». Фразы старозвучные, витиеватые. От точки до точки надо выговаривать их без передышек. И никаких вопросов от учениц! Ибо вопрос содержит сомнение, а сомнение создает первый излом духовного стержня…

Что же делать, я сама изломана в крошево, у меня вопросов – ворох! Прежде всего: какую роль в создании канона сыграли белые живы? Насколько мир для них – духоцентричен? Я перерыла в столичных библиотеках все доступные издания, храмовые и научные. Там многовато противоречий и зауми, но в целом – нет, белые определенно не видят тень, явную для меня! Их способности иные, и хорошо объяснены в рамках южной веры, именующей бога Праведным.

Служители южного храма не изображают бога, святых и даже верующих в их телесной форме. Основу духовной живописи юга создает плетение нити, исполняемое в золоте. Росписи храмов юга – это дивные, завораживающие узоры. И, хотя роль служителей в тех храмах отведена мужчинам – проповедникам и толкователям, женщины тоже вносят важную лепту. В особом почете мастерицы, или айлат. Их выявляют в раннем возрасте, и далее вся их жизнь посвящена плетению золотого кружева, которое считается воплощенной молитвой. Наука мало знает о даре айлат, но есть достоверные свидетельства: при плетении они могут войти в измененное состояние сознания. А созданные ими кружева – излечивают больных, да. Айлат, вероятно, и есть настоящие белые живы. Они трудятся не ради денег и славы.

Тогда еще вопрос: на что способны наемные живки, если в их душах нет света, но есть жадность? Не знаю, но, опять же по косвенным сведениям, обстоятельства жизни для заказчиков, обратившихся к живкам, меняются.

Я много думаю о каноне и даре жив. Но на уроке умолчу о своих мыслях. Мой бунт против «методики» сводится к сбору любимых учениц до занятий.

Сейчас, пока в классе лишь пять девочек, могу быть искренней. Зря я, что ли, принесла фотографии интересных храмов, схемы круговых росписей, свои зарисовки с натуры – аж две толстенные папки материала!

– В общем, я бы обходила живок десятой дорогой, – шепотом закончила я и покосилась на дверь. Быстро сгребла фотографии в папку, завязала тесёмки. Убрала крамолу от греха подалее, в нижний ящик стола. – На этом все. Девочки, вы дали слово прочесть текст урока и раздать его копии каждой ученице класса.

Все головы разом кивнули.

– А вы обещали назвать храмы с лучшими кольцевыми росписями, где от взгляда крылья растут за спиной, – напомнила Агата. – Обещали уже пять раз, учитель!

Как-то наша литераторша проговорилась: Агата из богатой семьи, входящей в могущественный клан юга. Её прячут в холодном Трежале, за две с половиной тысячи верст от родного дома – на чужбине, в краю без твердой и всеобщей веры в Праведного. От рождения Агата была просватана в дружественный клан, но жених скончался еще ребенком. Дальше-хуже: у девочки открылся дар айлат. Золотых храмовых кружев семья плести не пожелала, причин не ведаю… зато понимаю, дело не осталось без последствий. И вот Агата здесь. Прошлым летом девочка не поехала домой. Значит, дело совсем плохо.

Агате двенадцать, она младшая в сборном классе рисования. Милая, серьезная девочка. Но пойти в храм чужой веры и смотреть кольцевые росписи во славу Сущего?

– Мне еще можно, – Агата посмуглела от румянца, потупилась и добавила тише. – В эту весну. Мне очень надо.

Что ж, не стоит лезть в то, чего не знаешь. Я молча подошла к ее мольберту и передала из рук в руки листок, свернутый вдвое. Агата быстро развернула, прочла адреса и улыбнулась. Поймала мою руку и слегка потянула, предлагая нагнуться. Шепнула в ухо, даже я едва разобрала слова: – Я сильная айлат, различаю нити и на ощупь, и по звучанию. Есть звон, хруст и много иного. Есть шелк, хлопок и золото. У вас… не так. Серебро и трава. Необычно. Но так было сразу, я привыкла. Сейчас появилось худое. Как описать? Длинная нитка продета через тень, в ней чистый звон, но еще – боль. Другая нить лежит петлей, она новая и гнилая, это ловушка! Нить дергается, как леска с крючком. Можно обрезать, но опасно, там узнают, там… где-то. Нитка кручёная, людской рукой свитая. Берегитесь.

– Спасибо, – так же шепотом поблагодарила я. Погладила ее по волосам. – Не надо ничего резать. Я думаю, внешние перемены имеют цену.

– Да, только люди обычно хотят менять. – Агата серьёзно кивнула. – Трудно не вмешиваться, когда знаешь о родных. Мама ослабила мою нитку, за это надо платить. В ваших храмах можно просить… – Агата закусила губу и побледнела, – скидку?

– Для мамы можно и даже нужно, я точно знаю, – сказала я так вдохновенно и благостно, что мне бы зачлось, будь мы на духовном уроке. Поморщилась, стряхнула фальшивое настроение. – Из всех узоров самый сильный, как я думаю, на развалинах храма в деревеньке Осоково. Станция так же называется. Это недалеко от Трежаля, но одной ехать нельзя. За день никак не обернуться.

– Спасибо, учитель, – Агата встала и глубоко поклонилась, прижав левую ладонь к груди.

Ответить я не успела, хотя это был поклон большого уважения, уж настолько-то я знаю южные правила жизни. Но – дверь шумно открылась, в класс одна за другой стали входить ученицы. Я вернулась на свое место, вся такая строгая и правильная. Встала, будто кол проглотив, с замиранием сердца уставилась на дверь… но проверяющий не появился. Наверное, решил оценить урок по литературе.

– Текст уж раздают, – на выдохе сообщила я классу, села и благодарно кивнула ученице, быстро прикрывшей дверь. – Прочесть надо. Иначе плохо будет всем. Но, раз никто не проверяет, этим и ограничимся. Вот яркий пример духоцентричности, – я указала на розу в вазе. Честно говоря, понятия не имею, откуда берутся цветы уже третий день. Во всех классах! – Роза. Желающие могут зарисовать. Я пока изложу инаньские правила сборки парадных букетов праздника середины лета. Если успеем, поговорим и о других стилях.

О букетах спрашивают постоянно. Что делать, в пансионе у меня много прозвищ, и лучшее из них – «садовая голова». Слухами о своих подработках я маскирую рассеянность, а за ней прячу то, что действительно стоит прятать. Выползок Яков велел никому не говорить об инакости, холоде и тенях. Вот я и делаю вид, что замираю, уставаясь в одну точку, из-за рассеянности. Но сегодня день светел и тих. Инаньские парадные букеты я готова обсуждать бесконечно, их сборка сродни религии. Канон жесточайший, куча ритуалов, каждая малость имеет смыслы, толкования…

– Ваську бьют, – пропищали под окном.

Кажется, бьют его исключительно во время уроков, и мне приходится снова и снова обрывать пояснения на полуслове, извиняться и бежать, хотя это бесполезно. Отец Василия – мясник: могучий бугай, работает за троих, пьет за семерых, так что денег всегда не хватает, и он выбивает их на опохмел, причем буквально. Его жена не разгибается, а Васька… что может недокормыш тринадцати лет? Звать полицию не велит сама же мамка. «Родимый» вывез её из нищего сельца в столицу, большой подвиг. Здесь, видимо, голодать почетно, даже в сплошных синяках и кровоподтёках.

– Рисуйте сами, – умоляюще предложила я. Уставилась в потолок, молча и горячо умоляя высшие силы не впускать проверяющих в мой класс.

– Идите, я прочту вслух правила, – безмятежно велела Агата.

Я благодарно кивнула, прошла к окну и распахнула его. Перелезла подоконник и стала пробираться вдоль стены, прячась за туями, пригибаясь и минуя окна. На ходу молча перебирала знакомые поводы к грядущей досаде – и спешила, стараясь не думать о худшем. Меня уже предупреждали, что покидать класс недопустимо. И урок этот божий некстати, и другую работу найти ох как трудно… и Ваську отбить не получится. Я ни разу не мясник, я трусливая барышня, только и могу стоять в сторонке, всхлипывая и уговаривая. Шепотом.

Все, выбралась из пансиона, бегу, подобрав юбки, по улице, где меня знает каждая собака. Создаю свежие сплетни о садовой голове.

Зычный голос Васькиного папаши гудит тревожной сиреной, за три переулка можно разобрать каждый звук. И действует схоже: когда воет сирена, все разбегаются…

Обогнув угол булочной, я споткнулась и чуть не села на мостовую. Мясник смотрелся страшнее боевого быка: руки в крови, глаза мутные, ворочается на четвереньках, рычит, иногда запрокидывает голову и орет. И нет ему дела, что жена лежит ничком, без движения. Голова разбита, крови – лужа. Васька скорчился у стены, куда его наверняка отбросил удар папаши-безумца. Пацан весь белый, трясется. И это не страх, с ним что-то дурное приключилось после удара.

– Убьет, если еще не убил, – выговорив свое мнение вслух, я осознала сказанное… и на деревянных ногах пошла прочь.

За угол той же булочной. По улочке, считая доски заборов и ведя по ним пальцем. Надо же на что-то опираться в выборе направления… Васька мне чужой, хотя мы знакомы два года. У мальчика талант к рисованию. Нет, талант – ничтожное слово. Ему надо заниматься, такой дар невозможно пустить прахом. Я вижу, и потому покупаю краски, даю книги, вечерами разрешаю рисовать в классе и рассказываю, что знаю из основ. Но лезть в чужую семью? Вот разобьют мне голову, и поделом. Надо вернуться в класс. «Надо» – хорошее слово, правильное и удобное.

– Барышня, опять вы туточки, – огорчился городовой, твердо зная причину моего появления. Еще бы! Ор такой, что и сюда доносится. – Оно ж не вашего, изволю заметить, ума дельце. Свидетелев нету, нам же – вам же выйдет боком, извольте вон упомнить тот раз, десятого-то дню…

– Я свидетель, – ненавидя свою глупость, я выговорила то, что хотела бы оставить невысказанным. – Кажется, женщина не дышит. И сына он забил, у мальчика припадок.

– А то он не скумекает, где вас искать, – городовой прямо намекнул на последствия. – Баба битая, ей не впервой. Отживет. Идите-ка вы…

– Я свидетель, – меня заклинило, я почти кричала. – А баба уже труп! Совсем, понимаете? У вас средь бела дня – труп. Сбежит убийца, и что тогда?

– Да какой убивец, дело семейственное, тихое…

Городовой был лыс и складчато тучен, как подспущенный воздушный шар. За тридцать лет в жандармерии он не продвинулся в звании далее первого повышения, и сейчас, по дрожащим щекам видать, думал о скорой отставке, как о недосягаемом спасении. Сипел, оседал ниже, наваливался на стол, норовя сделаться невидимкой. «Куда ему до Мергеля!», – ни с того, ни сего досадливо подумала я. Тараканище из Луговой – он пройдоха, но ведь порядок в селе держит, и крепко. А тут…

Бычий рев вызывал дрожь стекол, толстый трус икал, дергался… то есть – сомневался. Поглядывал то на свисток, то на меня, не сгинувшую вопреки добрым советам. Вот вроде бы устал от натянутого молчания, сокрушенно покачал головой и нащупал фуражку. Потная пятерня трижды промахнулась мимо свистка. С четвертой попытки уцепила, но звук не народился. Городового одолела икота. Еще бы, он живет на соседней с мясником улице! На меня нашло помутнение, я хапнула свисток и дунула, что есть мочи. Хотя и мне – икалось.

Скоро четверо здоровенных мужиков в форме, при дубинках пошли на мясника, как стайка диванных собачек – на бойцового пса: крадучись, постанывая и заранее изучая подворотни, годные для бегства. Я, стиснув зубы, плелась следом и удивлялась тому, как мало преступлений случается в округе. При такой-то жандармерии можно резать и жечь всякий день, о ночах не упоминаю. Хотя… это же городовые нижнего звена. Их работа – пригляд и сбор сплетен, их промысел – мелкое мздоимство. Не зря, выслушав, что предстоит, самого хилого они сразу отослали в «волчье логово». Есть такое местечко недалече. Туда и мясник, буйный и беспамятный, не забредет.

Бежать к «волкам» – дело быстрое, но не мгновенное. Вот и плетутся городовые, выжидая, пока их нагонят настоящие бойцы. У, бараны курдючные, жир трясут, злости в них нет настоящей, охотничьей.

О логове и загадочных волках я слышала много раз. Впервые – от наставницы, только прибыв ученицей в пансион. Она указала строго-настрого: не ходи туда ни одна, ни с подругами, ни с охраной – никак и никогда! Сгинешь. Волки иной раз вырываются на волю и вытворяют страшное. Я выслушала, кивнула и приняла как закон. Так что о логове сама ничего не знаю. Вот разве Васька рассказал по случаю, что волки – какие-то особенные недоучки тайной полиции, их собирают из разных мест, может и со всей страны, в закрытое заведение. Бывает, они шасть через ограду – и шалят…

За спиной зашлепали торопливые шаги. Вернулся отправленный к волкам квелый городовой, после бега его сбитое клокочущее дыхание разносится особенно громко. Что он, один явился?

– Бараны, кого ломать можно? – спросил юношеский голос звонко и весело. Сперва я вздрогнула: надо же, не слышно ни дыхания, ни шагов. Ну чисто – волки… А затем мне стало смешно. Не одной мне городовые показались стадом.

– Ломать нужно, – с нажимом уточнил второй голос, совсем детский.

Я обернулась и увидела их. Трое, все – пацаны, по виду им лет по шестнадцать, а то и меньше. Разного роста и сложения, но с похожим прищуром дикарей, которым все можно. Старший, рослый и плотный, поигрывает кастетом и беззастенчиво пялится на меня…

– Тама вон, – проблеял пожилой городовой, чуть не заглотив свисток. – Она сказывала, вот прям труп.

– Доносчица, – хмыкнул старший волк и прошел мимо, толкнув меня плечом.

– Приметная, – шепнул самый тощий в тройке, протираясь рядом и тоже толкая.

А недавно мне казалось, хуже пьяного мясника и страха не бывает… Волки скользнули беззвучно и сразу оказались впереди бараньего стада городовых. Обогнули угол злосчастной булочной, пропали из виду. Один присвистнул, другой выругался. Стало еще страшнее, я побежала – и сразу ярко, крупно увидела Ваську. Он дергал шеей и слепо глядел на мать. Мясник тоже был здесь. Ползал, рычал. Дважды ударил лежачую кулаком, наткнувшись на тело.

– А ведь труп, – сразу приговорил старший волк. – Так, бьем не для забавы, для трезвого допроса. Поняли?

Бритые головы слитно кивнули. Стая окружила добычу и приступила к тому, что я не желала видеть. И не видела в упор. На меня надвинулось смурное облако.

С прошлого лета не доводилось наблюдать явных знаков инакости, я понадеялась, она не вернется. Увы. Душе стало холодно, день состарился и выцвел. Тень от трупа загустела до вязкости, и взгляд в этой вязкости… увяз. Я ослепла! Моргала, не дыша от жути. Тень совсем заледенела и теперь распространяла холод окрест. Лицо кололо зимними иглами, ветерок оттуда перебирал пряди волос. Не знаю, в какой момент пришло понимание: поседею, если не отвернусь.

Сперва не удавалось закрыть глаза, но постепенно я справилась. Зажмурилась, закусила губу и прошла мимо тела, шатаясь и широко разводя руки. Уткнулась в стену. Села, пошарила – и нашла Васькину руку. Обняла его голову и прижала куда-то к животу, чтобы он не мог видеть маму, не чуял холод и не знал о вязкой тени, зиме и темном ветре. Хватит того, что я знаю и едва справляюсь. Закричу, он не выдержит. Он и теперь на пределе. Худо, что молчит. Дергается, весь зажатый – не получается у него вздохнуть и заплакать. Зато я оттаиваю рядом с Васькой, начинаю видеть обычный мир. Васька серый, и как-то… пятнами. Он избит, но душа дает худшую боль, чем тело.

– Васенька, вставай. Пошли в дом, – я поволокла его, откуда только силы взялись. – Надо умыться. Вот так, лицо протереть. Теперь руки. Надо вымыть руки. И умыться, и…

Не знаю, сколько раз я повторяла пустой набор слов, сколько раз умывала Ваську и утирала ему лицо, руки. Набирала в горсти прозрачную тепловатую воду, а с лица Васьки она стекала черная, ледяная… Светлеть вода не желала, сколько бы я ни повторяла умывание. Это вызывало панику, от которой я очнулась, лишь когда меня грубо встряхнули. Увидела: рядом старший волк. Глаза колкие, мелкие. В моем смурном мире они кажутся желтыми, звериными. И слегка светятся.

– Хватит брата прихорашивать, не издохнет. Сказала, покажешь на батю, так показывай. Я запишу. Ты подпишешь. Поняла?

– Сама напишу.

Произнеся два слова, я удивилась. Голос такой ровный… Не мой. Ничуть не мой! Я вмерзла в тень и осталась там, возле трупа. А кто ходит и говорит? Юлиана. Барышня с темными волосами и светлой кожей. Одета в неброское платье, спину держит прямо, словно кол проглотила… А я пялюсь на неё в зеркало. Из зеркала? Вообще-то у меня серые глаза… а у неё – черные. В зеркале отчетливо видно: черные, как дыры во тьму.

– Такие дела не делаются невесть где и невесть как, – продолжила говорить Юлиана, и я заподозрила, что она – это все же я. Где-то в груди вспыхнула растерянность, короткая, как горение спички… Я смолкла. Постаралась собраться с мыслями. – Надо найти врача. Мальчику плохо. У него рука повреждена, видите?

– То есть влезла благодеять в чужой дом, – скривился волк. Так и сказал – «благодеять». Выплюнул это слово, морщась от отвращения. – И меня учишь жить, да? Дура. Тебя саму учить надо. Не заткнешься, займусь.

Васька вдруг перестал дергаться и вцепился в меня, обхватил обеими руками. Он был теплый и отогревал меня, а сейчас еще толкал, поворачивая. Из-за этого я вдруг уставилась в упор на волка… и вылила ему в глаза то, чем была переполнена: холод, вязкость, тень. Прежде не делала такого, да и сейчас оно само выплеснулось. Наверное, от страха. Волк дернулся, отшатнулся. Шепотом выругался… и метнулся прочь из комнаты.

– Идем, – внятно сказал Васька. – В полицию. Отсюда, куда угодно. Идем. Юна, батя же её… совсем?

– Совсем, – ответил волк с улицы.

Голос был странный, хриплый. Такой он вписывался в мой смурной мир.

– Юна, ты добрая, – вдруг на Ваську напала суетливая хозяйственность, он стал озираться и кивать, что-то считая на пальцах. – Хлеба-мяса хватит, ага. Пива надобно купить. Скатерть белую, я так хочу. Гроб. Место на кладбище, переноску и копку, солнечный знак на могилку. Денег дашь? Лицо ей нарисую сам, обряжу покрасивше тоже сам. Есть платок, припрятанный. Но на гроб, скатерть и рытье могилы… Юна, двадцать рублей. Только я не отдам, – Васька сник, обреченно глянул в пол. – Меня сей же день погонят отсюда. Долги у нас. Вот и спешу хоронить.

– Иди, хлопочи, – я сообразила, что так ему будет легче, пусть это и временно. – Записывай расходы на меня. Приходи к ужину, отчет спрошу. Понял?

– Приду. С отчетом, – Васька сжал зубы до скрипа. – Моя вина. Ты пошла звать людей. А я не смог. Он меня шварк к стене… и я ничего не смог! Все видел, а ничего не делал. Юна, получается, я убил её.

– Тебе тринадцать. Твои показания на отца ничего не значат, – внятно сказала я. – Ты не виноват. Вася, запомни накрепко. Ты не виноват.

– Пиво в «Лисьем хвосте» дешевое, и там не разбавляют, – подал голос волк. – Скатерть мои добудут. Казенную, зато совсем белую. И гроб нести поможем, и копать. И готовить. У нас кой-кто ловко месит. И по мясу мастер имеется. Южный, наилучший.

– Приходите на поминки, – деревянно улыбаясь и глядя в пустоту, велел Васька. – Все равно никто больше не придет. И, пока вы тут, меня не погонят.

– Не погонят, – согласился волк.

Васька улыбнулся шире и безумнее, кивнул и побрел через комнату, к двери. Нагнулся, минуя порог, словно боялся задеть притолоку. Я постояла, отдыхая от жути происходящего. И тоже побрела… У меня свой кошмар впереди. Обогнуть тело и тень. Дать показания. А после – вытерпеть объяснения с директрисой пансиона. Провалила я божий урок. Девочки не выдадут, а только все равно тайное станет явным. Дальнейшее знаю заранее: «Наша „Белая сирень“ – благочинное место, где не случается казусов, Юлиана. Вы слышите? Ни-ка-ких, Юлиана. Не смейте ронять престиж своим нелепым поведением. Мы приняли вас из милости, и, если трезво изучить положение дел»…

К ночи я вымоталась так, что позавидовала покойной. Стыдно думать подобное, но я подумала, пока брела домой. Тень по-прежнему висела низко и густо, давила душу. Хорошо хоть, рядом шмыгал носом и виновато молчал Васька, с ним теплее. Надо бы утешить его, но сил не осталось. Он наделал долгов на двадцать семь рублей, хотя волки исполнили все свои обещания и не взяли ни копеечки. Зато городовые бараньим стадом явились на поминки и так жрали, что старший пацан из логова выставил их, прямо пообещав зарубить. Даже я напугалась, хотя не мне было сказано. Жутковатый был этот волк. Южанин, весь какой-то перекошенный, и шрам на лице здоровенный, и глаза колючие, кожа темная, и весь – в тени… как будто смерть с ним рука об руку ходит. Кличка у него тоже немирная – Топор. У другого старшего, который и повязал мясника, прозвище Лом. И зачем мне все это помнить?

– Куда я теперь? – спросил Васька у самого себя, стоя на пороге моей комнаты. – А? Ничей стал. Юль, я завидовал тебе. Думал, хорошо жить без родни. Прости.

– Утром решим. Все утром. Ложись здесь, вот запасное одеяло. Завернись и спи.

– Не могу. Закрою глаза и вижу, как лежит… она. И муха на глазу. Муха. Зеленая.

Ваську затрясло, и я сделала второй раз за день то, чего прежде не умела. Пристально глянула в глаза пацану – и вылила туда тьму. Только тьму, без холода и прочего-разного. Нездешняя тьма – это сплошной покой. Глубокая, как омут, она сразу усыпила Ваську. Пацан еле-еле добрел до диванчика. Позволил себя укладывать, кутать. Сразу задышал медленно, ровно.

Мне остались холод и тот ветерок. Вместе они – бессонница. Я лежала, накрывшись с головой, и дрожала в ознобе. Казалось, что смотреть в окно, через стекло, нельзя. Увидится лишнее. И на дверь глянуть опасно, там – порог, там я споткнулась, ноге стало холодно, она почти отнялась. И по углам что-то шевелится.

Постепенно я вспотела от страха. Дышать стало нечем. Выглянула на минутку из-под одеяла… В окне кровавые блики. И рисуют они то ли явь, то ли сон. Увидела, теперь что остается? Смотрю… Там, за стеклом, пацан, похожий на Лома. Такой же бешеный. И стая недокормышей вокруг него. Он вроде бы ругается, а сам из мешка добывает мясо. Много мяса. Сырого, свежего, меня аж выворачивает от зрелища… но скоро приходит понимание – это добыча, пацан вернулся с охоты. Не злодей он, а кормилец. И вряд ли кто иной принесет пожрать ораве мелюзги. Дети не просто голодные, они дикие, улыбаться не умеют. Хватают мясо, пробуют сырым есть. Старший, который похож на Лома, отбирает, готовит на огне. Говорит со своими волчатами. Заботливый. Я смотрю на блики во тьме… и мне уже не страшно и не холодно. Сон заполняет дыру в моей душе, ведь я смотрю – не одна, я разделяю этот сон, который и не сон, и не явь, а что-то третье.

За минувший год похожих снов было много. Все приносили боль и облегчение, то и другое. Кроме первого, злого: тогда я сидела в «Ерше», рядом был налетчик Яков, а за стеклом в лютой зиме пацан, похожий на Лома, захлебнулся в собственной крови… И только я сопереживала ему, плакала о нем. Сегодня сон лучше. Но все равно – мясо, свежевание дичи, кровь на ноже…

Не будь в доме Васьки, я бы свихнулась за ночь. А так… Утро. Голова гудит, во рту сухо. Лежу одетая, крупно дрожу… и потею. Зубами лязгаю. Живая. Перезимовала. Такое вот ощущение.

– Юна, я выпросил творога у знакомой торговки. Поешь.

Васька трогает за плечо. Выглядываю из-под одеяла. Свежий воздух, хорошо. Осматриваюсь, сажусь. Лицо у Васи спокойное. Глаза глубоко запали, но взгляд живой. Словно он смог оставить в прошлом вчерашний кошмар всего-то за одну ночь.

– Юна, что ты сделала? Были цветные сны. И я хорошо, подробно простился с мамой. На душе легко. Я пообещал ей, что справлюсь. Надо справляться.

Киваю в ответ, я согласна. Рада, что Ваське достался сон получше моего, без крови и волчат. Голова моя – она такая, охотно качается. Неоднократно. Пора унять ее. Мне тоже надо справляться, хотя я никому не обещала. Предстоит много разговоров с директрисой. Но, чем бы они ни закончились, сегодня Васька идет в пансион со мной. Поест, посидит на уроках. Ему нельзя одному. И мне – нельзя… В тени страшно. Думать про волков еще жутче. Лом знает, что у меня можно запросто добыть двадцать рублей. Вечером он провожал нас с Васькой. Зачем? Я обычно верю, что все люди хорошие. Так спокойнее. Но иногда верить трудно…

Старшего из волков – того, который Лом – я встретила десять дней спустя. И всё сложилось не так, как думалось.

Я сидела в кабинете чопорной директрисы и устало терпела очередной разнос: мол, не умею учить, мне переплачивают, от меня одна морока… Я мысленно называю такой разговор длиною в час «малым концертом». Случаются и большие. Спасибо, что гораздо реже малых. Этот концерт начался минут двадцать назад, судя по движению тени от шторы. Я прослушала увертюру – «Юлиана, должно осознавать свое место. Такова основа миропорядка. Сиротам пристало жить в домах, для них предназначенных, мы не попекаем таковых». Теперь разнос двигался к вялой, привычной кульминации – «Ты должна быть для воспитанниц образцом во всем!».

Створку окна со звоном шарахнуло об стену, да так, что стекла чудом уцелели! Штора надулась, хлопнула… когда она опала, в комнате стоял волк. Тот самый Лом.

Директриса завизжала и юркнула за шкаф. Мигом, я не успела понять, как она… переместилась. Только удивилась мельком: за шкафом что, хватило места?

Волк осмотрелся, кивнул мне. Сразу понурился и сокрушенно вздохнул. Потер бритый затылок. Жест напомнил мне Якова. Год назад сады так же взрывались фейерверками сирени, а налетчик-пианист не давал мне пасть духом в смурные дни…

– Юна. Есть дело, – незваный гость уставился в пол. – Одолжи двадцать рублей. Срочно. Край, как надо. Вот.

– Лом… То есть, твое имя случайно, – я взяла себя в руки, причем буквально, цепляясь ладонями за предплечья, – не Василий?

Он сразу кивнул. Я ответно кивнула, шалея от неслучайности обстоятельств, которые невозможно подстроить. Вот так и начинают верить в южного бога и его золотые кружева. Агата говорила про нитку! Мол, через тень продета и дергается. Еще как дергается! Словно меня на год назад подвинуло в канве жизни: тогда малознакомые Яковы, две штуки, взяли у меня по пять рублей каждый. Теперь чужаки-Василии просят по двадцать. Есть причина бояться новой весны. Откуда бы добыть деньги, если сумма по запросам пока незнакомых Георгиев или, скажем, Павлов, снова учетверится? Я поймала себя на том, что невнятно бормочу шепотом. Волк слушает, щурясь от избытка внимания.

– Как тебя… Вася, а ты уверен, что деньги решат дело?

– Да… н-не знаю, – он скользнул через комнату, сел на стул у стены, обычно предлагаемый ученицам. – Ладно, вот тема. Шнурок разбил стекло кое-где. На построении сегодня было велено сознаться. Шнурок чуть не обмочился. Ему хуже смерти, если погонят. Я сказал, что это я. Ну и вот. Или возмещу ущерб, или отчислят. Срок до обеда. Я бы взял… но теперь невозможно. Облава на нас.

– Украл бы, – уточнила я. И подумала: а повезло, что не Топор явился. Того я совсем боюсь. А места за шкафом на двоих не хватит.

– Украл, – он прищурился злее и уже. – Ограбил. Вытряс. Ты допрос не устраивай. Тоже, нашлась заучка.

– Пошли. Поговорим с тем, кому следует возместить ущерб. Не обязательно дело в деньгах. Он может настаивать на извинениях, например. Сомневаюсь, что ты один справишься с таким, – я обернулась к шкафу. – Прошу прощения, могу я идти? Сами видите, дело спешное. И, чем раньше я уйду, тем меньше ущерба оно причинит репутации пансиона.

– И-ии… – просипело из-за шкафа.

Я откланялась, поманила волка… то есть Васю, и пошла к дверям, а то с него сталось бы сигануть в окно. Было стыдно. Со дня похорон всякую ночь я боялась, что меня ограбят. А волки, оказывается, имеют твердые представления о том, что хорошо и что плохо.

– Вася, мне говорили, что вас учат для полиции. То ли тайной, то ли какой-то еще. Меня всегда удивляло, что о вас идет дурная слава. Это неуместно. И деньги. Заведение казенное, разве вам не выплачивают содержание?

Мы миновали длинную галерею, куда выходили двери и внутренние окна пяти больших классов и зала для танцев. Мне стало жарко от запоздалого понимания: стоило сигануть через подоконник, тем более я проделывала подобное не раз! Но именно сегодня в садовой голове барышни Юны буйно расцвела праведность. Плоды сего цветения не заставили себя ждать: я веду волка по благополучному женскому пансиону, куда посторонним вход закрыт. Коридор позади шуршит голосами, заполняется.

– Выплачивают. Все загребал директор, Ну, прежний наш, – Василий не понял моих страданий, и, устав молчать, ответил на давний вопрос резко, отрывисто. – Молодняк понуждал к воровству. Долю брал. Если что, сдавал нас жандармерии. Но к старшим не лез. Жить ему не надоело. Вот так. Было так. Дальше хуже станет, по ходу. Трясут всех. Так трясут, что вдребезги.

– Проверка?

– А то я знаю. Ходят всякие…

– Значит, с ними и следует поговорить.

– Такие не станут слушать.

– Иногда полезно быть взрослой барышней, – мы выбрались за ворота пансиона, и я вздохнула с облегчением, даже улыбнулась. – Уф. Если и уволят, стану бояться этой напасти завтра. Сегодня – свобода. Моя директриса не берет мзду и не понуждает воровать. Она правильная. Такая правильная, аж мне, заучке, тошно.

– Опа… я тебя подставил, – сообразил Василий.

Я отмахнулась и спросила, где искать тех, кто «не станет слушать». Оказалось, мир устроен весьма удобно: и разбитое стекло, и нужные люди пребывают в одном месте. Называется оно «Кода». Сегодня день музыки – всё сводится к ней, даже названия ресторанов. Так я думала, шагая по широкой улице и пытаясь отогнать назойливые мысли о том, зачем влезаю в очередную историю, и опять – чужую. Хотя ответ понятен. Младшего Ваську пожалели волки. Может, потому что он тезка старшего? Или, что вернее, потому что он – сирота, уличный ребенок. Жалостью меня и зацепило. Раз волк Василий способен жалеть, нельзя отвернуться от него. А еще тот пацан из сна и его голодная стайка. Не знаю, в чем их роль, но чую – повлияли.

– Тут, – натянуто выдавил Василий.

Я вздрогнула. Когда отвлекаюсь, бреду и не гляжу, куда. Меня уже, оказывается, под локоть держат. И смотрят на меня, как на ненормальную – с брезгливой и безнадежной жалостью.

– Не, не станут с тобой говорить.

– Проверим. Деньгами-то решить еще успеем, да? До обеда есть время.

– Типа да, – поморщился Василий.

Мы поднялись по мраморным ступеням, огороженным коваными перилами. Миновали витражные двери со сложной мозаикой, любезно распахнутые перед нами и без стука прикрытые за спиной. Ступили на шёлковый ковер, брошенный поверх роскошного наборного паркета… «Кода» потрясла меня. Безумно дорогое заведение, и вовсе не ресторан, а закрытый клуб. Бить в таком окна уж всяко не стоило: двадцать рублей не оплатят и задвижку малой форточки! И люди, которые засели здесь… они, возможно, не разговаривают с барышнями в поношенных платьях. Если бы я сгоряча не наобещала Василию невесть чего, я бы не решилась подойти к лакею, явившемуся встретить нас. Но за спиной – волк, отступать некуда.

– Чего изволите?

– Встретиться с тем, кто выставил требования по возмещению ущерба, – набрав воздуха, выпалила я. – Изволим с ним говорить, да. Непременно.

– Вам назначено?

– До обеда срок. То есть – да.

– Прошу, – жест руки в белой перчатке был плавным и каким-то механическим.

Не люблю дорогие заведения. Они холодные и злые. Свечи на столиках не горят. Камин какой-то ненастоящий, в нем жить можно, до того велик. И цветов нет в общем зале. На столах дурацкие хрустальные пепельницы. Неуютно. Шаги по коврам не производят и малого звука. Это тоже неприятно. Словно мы недостойны права пошуметь!

– Сюда.

Еще одна дверь с витражами. Открывается… Василий заглядывает первым, и сразу делается жалким. Значит, увидел того, кто для него страшнее подлеца-директора. Подумав все это, я шагнула следом, сильно заинтригованная.

– А! – это все, на что меня хватило.

– Ну ё… – ответ получился под стать.

Да что ответ, и без слов меня морально расплющило! Дело о двадцати рублях вдруг разрослось десятикратно: год назад он желал плюнуть в меня, но не смог доплюнуть. Теперь появилась перспектива и переплюнуть, и придушить… и вдобавок испортить жизнь Васе.

– Какое отношение ты имеешь к головорезу? Ты что, и его подвезла на телеге, безлошадная барышня?

– Вы знакомы? – встрял ошарашенный Василий.

– Мы вместе кое-кого пох-пох-хоронили, – с разгона проблеяла я. И попыталась объяснить столь странный ответ, пока у Якова глаза на лоб не вылезли: – я денег дала, ребята закопали. То есть… а, ладно. Тебя уже выпустили? Ты очень зол, да?

– Я очень благодарен, и я уже во всем разобрался. – Тот, кого я знала Яном и Яковом, выглядел совершенно иным человеком, но знакомо тер затылок и щурился. – Похоронили они… однако! У вас есть общие дела кроме закапывания трупов?

– Давай будем считать, что стекло разбила я. Вот в прошлый раз наоборот, вина упала на тебя, – до сознания запоздало добрались слова «очень благодарен». На губах сама собою образовалась улыбка: в меня не плюют! На меня не злятся. Благодать, хочется попрыгать на одной ножке. – В общем, не тирань Васю.

– Кто бы научил тебя заводить знакомства, безопасные для жизни, – задумался Яков. Глянул на Васю остро, холодно. – Марш в казарму, отжиматься до упаду… надеюсь, к закату упаришься.

– И все? – Васино лицо пошло пятнами, он стал дергать головой, озираясь то на меня, то на Якова.

– Иди, Вася. Самое время, знаешь ли, – подсказала я, подтолкнув к двери. Сэкономленные двадцать рублей грели душу. Нет, не в них дело, но сейчас так думать удобнее. Яков не злится. Яков стал осанистый, солидный… Я обернулась и ткнула пальцем в налётчика. – Ага! Благодарен, значит. Смотришься богато. Давай, спаси еще одного Ваську. Я не могу, но ты справишься. Ему жить негде, а у него талант к рисованию. Он гений, и это всерьез. Понимаешь?

– Нет. Но слушаю охотно. Лом! – последнее слово Яков выкрикнул. В дверях сразу возник Василий, вроде бы давно покинувший комнату. – Доставь сюда другого Васю. Кажется, это дело полезнее отжиманий.

– Захвати папку с нарисованной маргариткой на обложке, она в моей комнате на окне, – шепотом добавила я. Бочком подвинулась к столу на шаг, еще на шаг. – Эй, правда не злишься? Я-то злюсь. Я себя за год так обглодала, жуть. Надо было как-то половчее продумать дело. Но я трусиха. Мне в голову ударило: они следят за всеми, а Мергель не выдаст. Глупо, но я положилась на него. Больше-то было не на кого. Вот.

Яков встал и вежливо подвинул мне стул. Я села, пригляделась: одет во все темное, ткань смотрится шикарно и совсем не по-военному. Без знаков отличия, но я не усомнилась, он принадлежит к какой-то службе и имеет высокий чин. Сел, поправил полы костюма. Шейный платок у него – чудо. Никогда не рисовала по шелку, вдруг стало обидно. Надо попробовать…

Жесткие пальцы Якова пощупали воздух – и добыли из него кремовый прямоугольник. Метнули, как игральную карту, чтобы лег передо мной. «Яркут Ё. Гимский, советник». Я прочла три раза. Особенно впечатлило «Ё». Сразу верится, что имя настоящее, оно липнет к налетчику-пианисту крепче клея.

– Я собирался навестить тебя, но сперва надо было урегулировать старые долги. А после… дела в корпусе оказались беспросветно плохи, выбраться не смог. Ни разу за неделю от прибытия сюда, – он виновато развел руками. – Закажу тебе рыбу. Это быстро и вкусно. У нас есть неотложное дело ровно на одну порцию рыбы.

Яков… то есть Яркут, открыл черную папку с золотой кромкой. Взял из ее середины вечное перо и выровнял тонкую стопку бумаги.

– Неправильно начинать с допроса, но и откладывать нельзя, раз мы встретились. Речь о событиях годичной давности. Как узнала, что Дюбо проверяют меня?

– Подслушала. Странно вышло, я не могла услышать. Сколько думаю об этом…

– Не надо вслух. Запиши, и подробно. Обещаю, бумаги не попадут к случайным людям. Прочту, обдумаю и сожгу.

Он подвинул папку и вложил в пальцы перо. Пока я примерялась, двигала папку и думала, с чего начать, Яркут удалился в темный угол. Там прятался столик, почти незаметный за драпировкой глухой шторы. Яков… то есть Яркут, поднял трубку телефона и выговорил несколько шепчущих слов. Я не прислушивалась, я усердно вспоминала и записывала. Еще изредка косилась на Як… Яркута. Многовато у него имен, но тайна «Ё.» донимала меня особо. Что, бывают отчества на Ё? Причем такие, которые недопустимо написать целиком?

Телефон тихо дзинькнул, когда я дописала и перевернула вторую страницу. Как раз принесли рыбу. Ее заказ прошел мимо моего внимания. Я стала есть и заодно перечитывать записи, дополнять, используя поля и оборот. Было вкусно и весело.

– Устройте сегодня, – Яркут долго молчал в трубку, и наконец заговорил. – Непременно. Недолго. Подъеду, мне не сложно подстроиться под любое время. Нет, нас будет трое. Принято.

Он вернулся к столу, сел и уставился на дверь, беззвучно перебирая пальцами правой руки по полированной столешнице. Волновался? Играл на несуществующем рояле? Искал комбинации сейфа?

Оба Василия явились очень скоро. Старший слегка вспотел. Не иначе, всю дорогу бегом тащил младшего на спине. Сразу прошел к столу, аккуратно выложил папку возле моего локтя. Кивнул и вернулся на место у двери.

– Сломанные руки, выбитые зубы, вымогательство, взлом касс и даже один доказанный случай с сейфом, – скучным тоном перечислил Яркут. – Утром я был уверен, что такого курсанта пора отчислить. Но вы взяли чужую вину, а после пять таких же волков… как вы могли докатиться до стайного уклада? Они все заявили, что били стекло. Шестым явился Шнурок, рыдал так, что я вызвал доктора. Да: я спросил имя, и ему потребовалось пять минут, чтобы вспомнить собственные паспортные данные. Одичал. Что еще? У него с утра, – взгляд на меня, кивок на Василия, – был богатый выбор: сбежать, украсть, отказаться от своих же слов, унижаться и просить о помиловании. Но умник смог законно добыть двадцать рублей и… адвокатшу.

– Мне рассказываешь? Зачем? – слушать было интересно. Младший Васька аж рот раскрыл. Старший стоял по струнке, лупил оловянные глаза и делал вид, что ему все равно. Но я не верила. – Посочувствовать? Вот только кому? Тебя не жалко. Сам ты… налетчик.

Старший Васька моргнул и снова уставился в стену. Младший подкрался, жадно глядя на остатки рыбы. Я подвинула тарелку и отдала вилку.

– Я говорю в основном со старшим курсантом Норским. Мне интересно, он знает, что происходит с выпускниками корпуса из-за того уклада, который поддерживается здесь не без его участия? Я – знаю. Семь из десяти попадают через год в охрану… допустим, мест содержания душевнобольных. Уволиться не могут, на них долг за обучение. Еще один стреляется, а двое оставшиеся едут на север в арестантском вагоне.

– Но мы же… – Василий перестал изображать истукана.

– Слабаки. Могли обложить волка общими усилиями, но сами стали волками, – зло и тихо выговорил Яркут. – Один Шнурок и написал жалобу, причем юридически грамотно и по нужному адресу. То есть состряпал донос, да? По вашему мнению, лучше бы промолчал, как все. Норский, попробуйте использовать голову для думанья, а не для битья ею в хрупкие носы горожан. Из-за того, как долго и упрямо все молчали, я застрял в вашем корпусе надолго. Чтобы не отсылать толпу дикарей на север составом с решетчатыми окнами, надо продлить ваше образование. Это даст вам шанс попасть на ту службу, которой вы желаете. Но еще одна кража или пьянка, и я вышвырну виновных, не вникая в причины. Почему? Потому что лично вы весело прожили в Трежале четыре года. Вы ничего не выучили из юридического базиса и общей программы. Вы малоценны. Доброе имя вашего отца, отдавшего стране жизнь, уже не изменит этого факта. Наконец, – Яркут выложил на стол длинное шило, – убийство того, кто вам ненавистен, надо тщательно планировать. Вы наследили, предоставили дознанию главную улику и не создали себе алиби. То есть базис сыска вы тоже не освоили.

– Хоть что-то хорошее скажи, – попросила я, глядя на младшего Васю, готового заплакать.

– Физическая подготовка на уровне. Базис техники боя освоен неравномерно и отличается от того, какой обычно преподают курсантам, но это не его вина. Ни один из сообщников не сдал Норского. Еще у него железная печень, судя по счетам из трактиров. Что из сказанного для идиота шестнадцати лет по-твоему – хорошее? – Яркут демонстративно приподнял бровь. – Курсант, я придумал полезное наказание. Извольте устроить новое покушение, строго до полуночи, после я хотел бы выспаться. Утром, не позднее десяти, подайте рапорт о тактике, ролях участников и выборе оружия. Послезавтра покушаться станет ваш соперник в лидерстве… Топор, если не ошибаюсь. Вы назначаетесь дознавателем. Требуется то же самое: набор команды и работа на результат. Рапорт по дознанию касательно покушения команды Топора мне на стол к десяти вечера. Идите и работайте.

Василий выполнил строевой разворот и удалился, чеканя шаг. Не знаю, сделал он это из уважения, недоумения… или пытался не думать, яростно стуча каблуками. Младший Вася очнулся и наконец проглотил последний кусок рыбы. Закашлялся.

– Выезжаем, пора, – Яркут подвинул мой стул. – Я намерен представить тебя кое-кому. Это серьезное решение. У него очень сложно со временем, так было всегда. Даже когда он был не старше Василия и болел, в день проходило по три встречи. Ужасная жизнь. Гораздо хуже каторги. То ли дело я: развлекался злее Васи-волка, долго и беззаботно. Да и теперь…

Яркут отмахнулся от несказанного и повел меня под локоть. У крыльца ждал автомобиль. Бордовый низ, верх цвета слоновой кости. Прежде я один раз ездила в авто, наемном. Внутри было вонюче и тесно. Сейчас впечатления обновились, а что с Васькой творилось – не рассказать! Он даже высовывался в окно и показывал язык, плюща нос об заднее стекло. Яркут не мешал. Он сел вперед, а мы с Васькой заняли широкий задний диван.

За полированными стеклами сперва замелькали знакомые улицы с плотными рядами домов, а после – ограды с парками и редкими особняками. Я глазела, крутила головой… и пропустила момент, когда мы прибыли на место. Автомобиль замедлился и встал, Яркут открыл нам дверь. Крепко взял меня и Ваську за предплечья и повел.

Помню роскошные клумбы и сад камней – первый раз вживую его рассмотрела, раньше лишь в книгах читала и схемы перечерчивала. Вазы с цветами в стеклянном зале – инаньские, династии Му – были чудо как хороши. Но шторы… я бы заказала на тон темнее, менее плотные, и убрала золотую вышивку. Она дорогая, а смотрится неуместно, пестрит. И ковры, укрывающие лестницу на второй этаж: кто их выбирал? Узор так кричит, аж глазам больно.

– Не надо давать советов, хозяева того не стоят, – тихо выговорил Яркут. Хмыкнул и добавил в самое ухо: – Яков бы сказал, что они барыги. Яков бы почистил им сейфы… профилактически. Обнаглели от жирной жизни. Хотя что они сейчас делают? Побираются кое у кого, умом разживаются впрок.

Сразу захотелось спросить, что учудил бы Ян и кто побирается, но я усердно проглотила вопросы. Не ко времени. А еще… когда он шепчет в ухо, мысли выдувает из головы. Вообще все.

– Десять минут, но прошу сократить по возможности, – строго велел тучный и величавый человек, кивая Яркуту. – Сложный день.

– Он поел?

– Нет… еще нет.

Яркут оскалился и резко остановится. Выдохнул шумно, длинно. Снова посмотрел на того, кто нас торопил.

– Велите принести суп, обязательно не горячий. Как вы можете потакать ему? Он забывает обедать. Я говорил много раз, это недопустимо.

Нас с Васей дернули вперед, почти вбросили через полуоткрытые двустворчатые двери в круглый зал под сияющим прозрачным куполом. В центре зала размещался круглый же стол, и вообще симметрия была избыточной, навязчивой. Но – не раздражала, потому что все внимание сразу забирал человек в кресле у стола.

Я понятия не имела мгновение назад, что в мире обитают такие солнечные люди. Он сиял… а еще – я споткнулась и постаралась не охать – над его головой день был смурной. Кажется, всегда… Так что Яркут прав, златовласого надо кормить супом и вообще оберегать.

– Куки, – на лице солнечного человека блеснула улыбка, и смурная тень отодвинулась, поредела. – Я устал. Хорошо, что ты здесь.

– Суп. Немедленно, – прорычал Яркут.

– О да, – покладисто кивнул златовласый. Оглядел нас с Васей. – У тебя есть близкие люди? Я впечатлен. Садитесь. Сколько времени дал Егор?

– Десять минут. Суп!

– Куки, говорят, ты занялся воспитанием каких-то детей, – вздохнул златовласый. И хитро глянул на Яркута. – Трудно им.

В зал почти бегом явился слуга с подносом, выставил на стол тарелки, похожие на полусферы – можно и пить через край, и кушать ложкой. Позаботился слуга о двоих: принимающем нас человеке и Васе. Златовласый с сомнением глянул в свою тарелку, принюхался.

– Кого там… сварили? Кулинария сродни пыточному делу.

– Цыплёнка. Дохлого, – то ли утешил, то ли напугал Яркут. – Ешь!

От такой насильственной заботы Вася проникся, сразу выпил весь бульон, давясь и задыхаясь. Златовласый проследил и осторожно тронул свою чашку. Покосился на Яркута и мученически выпил содержимое, но только половину. Глянул снова над краем чашки, смущенно пожал плечами и допил остальное.

– Мальчик на тебя не похож, – сообщил очевидное хозяин приема. Между прочим, его самого нам так и не представили. – Расскажи о нем.

– Юна твердит, у пацана дар рисовать. Большой дар. Очень большой. Прозвучало так убедительно, что я решил показать пацана тебе. Вдруг порадуешься.

– Юна, – златовласый улыбнулся мне и охотно принял папку. Чуть прищурился. – Юна, вы редкостное существо. Не заинтересованы в деньгах ни позитивно, ни негативно. То есть вы к деньгам… перпендикулярны. Такая свобода души есть огромная редкость. И она делает рекомендацию по поводу мальчика весомой. Что ж, изучим.

Некоторое время златовласый рассматривал нарисованную маргаритку на обложке, затем шепнул «тёплая». Открыл папку и стал быстро раскладывать наброски в две стопки. Я не так давно подбираю работы Васьки для показа возможному учителю, в папке всего двадцать три эскиза. Не задерживаясь и на миг, друг Яркута отделил те, что созданы до смерти мамы, от новых. Снова взглянул на Васю.

– Дар сродни стихии. Может ровно капать дождиком всю жизнь, стекать в проторенное русло. Но иногда приключается прорыв плотины, шторм или что-то иное, столь же неординарное. Возникает новое русло. Не знаю, что стало вашим личным штормом. Ранние работы дают намек на хороший навык и особенный глаз. А вот эти, новые… молодой человек, вас что-то держит на месте?

– Вася совсем один и сам по себе, – быстро шепнула я.

– Тогда решим сразу. Я оценю три выбранных наброска по десять тысяч, средства выделю в виде содержания и оплаты учебы. Я не добр, я практичен, – златовласый отмахнулся от моего оханья. – Кроме того ставлю два условия. Все работы за время учебы я должен видеть, по каждой приму решение, остаётся она в моем распоряжении или же допустимы продажа, уничтожение, дарение. Это условие не принесет художнику денег, оно – обременение. Но позже я закажу и оплачу картину. Не знаю пока, может, даже портрет Куки.

– Да чтоб тебе! – скривился Яркут.

– Молодой человек, я вынужден предречь вам горькую и трудную жизнь. Вас не поймут и будут критиковать. Не знаю, является ли утешением поздняя слава, она обыкновенно посмертна. Но я намерен по возможности приглядывать за вами. Это снова практичность. Мой род владеет лучшей коллекцией картин именно потому, что успевал всякий раз увидеть ценность до появления ажиотажного спроса. Вы теперь же остаетесь здесь, вами займется маркиз Ин Лэй, мой поверенный в делах, связанных с искусством. Он нечасто бывает в этой стране, вам повезло. – Златовласый обернулся и сказал в сторону, кому-то незримому: – Надо проверить состояние бумаг и уладить долги юноши, если таковые имеются. Через месяц он отбудет в академию. Сделайте пометку для утреннего секретаря, надо обсудить выбор наставника, пусть организует звонок. – Златовласый обернулся и улыбнулся Васе. – Можете идти, Василий. Вам предоставят комнату для отдыха и подберут одежду. О, примите небольшой совет: капризничайте безбожно и неограниченно. Это приветствуется, ведь вас привел Куки.

Вася ошарашенно оглянулся на меня. Бедняга, второй раз за месяц переворачивается весь его мир… А я только и могу погладить по голове, пожелать удачи.

– Юна, – златовласый прямо смотрел на меня. – Вы знакомы с работами Дэйни, конечно же. Вы определенно показывали мальчику весенний цикл. Мне очевидно сильное влияние этого мастера на ранние работы Василия. Тот же взгляд на природу света. Я желаю сделать комментарий. Вряд ли вы знаете, но серия, которой владеют Дюбо, ранняя. Автор позже назвал ее ошибкой. Весна должна отражать пробуждение жизни, но собственное настроение Дэйни в тот период было суицидальным. Полотно за полотном он создавал свет, вернее искал его, трепетный и слабый… буйство красок, а свет – трепетный и слабый. Умирающая весна. Вот точное название серии из семи картин. В последние годы жизни Дэйни обосновался в приморском имении друга и повторил весеннюю тему. Василий обязательно увидит те работы, я позабочусь. Ему будет полезно.

– Умирающая весна? – шепотом поразилась я. Глянула на Яркута. – «Первоцвет»…

– Можешь говорить все, это надежное место, – быстро отозвался лже-налетчик, и взгляд его стал хищным. В дверях мелькнул тот человек, что допустил нас в зал и ограничил время, но Яркут отмахнулся. – Не теперь!

– Это важно, Егор. Пусть ждут, – мягко улыбнулся тот, кто нас принимал, и двери закрылись. – Что такое первоцвет в данном случае?

– Проект дома Дюбо в Луговой, прошлая весна, а точнее, начало лета. Ковер пролесков, отражающий настроение и цветовую гамму работ Дэйни, – совсем коротко изложила я. Глянула на Яркута, зажмурилась и выдавила нехотя, через силу. – Я видела двор с пролесками ночью, после завершения дела. Я не написала этого сегодня, я бы и не сказала никогда и никому, наверное. Но слова об умирающей весне… Все цветы сгнили. Там была сплошная черная смерть. Ледяной сквозняк. Душный туман, ядовитый. И отчаяние. Я смогла с третьей попытки воссоздать умирающий свет Дэйни, и он… он правда умер. – Я открыла глаза и сразу увидела златовласого, он был яркий и внимательный, он ничуть не сомневался в моих нелепых словах. – Что же приключилось?

– Ритуал, но какой именно, не решусь предположить сразу, – задумался тот, кто вызолотил будущее Васьки и не моргнул глазом. – Юна, я благодарен. Понимаю, рассказать подобное непросто. Слова не покинут пределов этого зала, обещаю. Кратко объясню, чтобы вас не мучали вопросы. Искусно, с большой душою подобранные цветы являются фоном для сложного прядения в южном стиле. В имении Дюбо конечно не работала айлат. Там наплели гнили наемные живки, их целью, вероятно, был сбор жизненной силы. К ночи пролески обратились бы в идеальные сухоцветы, если бы дело не содержало недопустимого. Такой след оставил бы ритуал по снятию суицидального настроения. Гниль означает, что живки-наемницы подтолкнули кого-то к смерти и пытались избежать последствий. Положим, укоротили чью-то жизнь или ценой одной жизни продлили другую. Точнее не скажу. Вот разве: отныне не гостите в Луговой.

– Охотно последую совету.

Двери зала снова открылись, и теперь – широко, на обе створки. На пороге возник полноватый человек, он неодобрительно глянул на Яркута и молвил «минута».

– Какие мы разные, Егор. Я, если что, честно зарежу вас, и даже не в спину. А вы, если что, устроите донос, – ласково улыбнулся Яркут. Вскочил, сразу оказался позади кресла златовласого и коротко обнял его за плечи. – Мики, плотно поужинаешь. Будешь гулять час, пешком. Бездельничая! Обещаешь?

– Куки, сегодня это сложно.

– Я жду.

– Постараюсь. Куки, ты жесток. Бросаешь меня, обременив требованием.

– Дай еще неделю, и я постараюсь вечерами выгуливать тебя.

– Рыбалка, – жалобно попросил златовласый.

– Уговор. Но ты сам нарушишь его, ведь так?

– О да, – смутился златовласый.

Резко отстранившись, Яркут метнулся, выдрал меня из-за стола, как сказочную репку – под локти и без предупреждения. Не отпуская, почти понес к дверям. Освободил уже возле лестницы, оглянулся. Полноватый господин ждал этого, стоя поодаль.

– Егор, я позвоню, уточню меню ужина и протяженность прогулки. Вы слушаетесь его. Служба не оправдывает вас. Он хрупкий. Его надлежит кормить строго и методично. И знаете… я вижу прямой ваш умысел в том, куда попал с проверкой. Вы надежно избавились от меня, хотя расстояние от ограды корпуса до порога особняка не превышает десяти верст.

– Если он откажется кушать и гулять, сам вызову вас, – поклонился полноватый. – Вы неуместны, но порою полезны. Засим…

Он откланялся и удалился в круглый зал со стеклянным потолком. Двери оставались открытыми недолго, но я успела заметить гостей, занимающих кресла. Хозяин приема не одарил их улыбкой. Тень над его головой снова сгустилась. Если бы меня не поймали под руку и не потянули прочь, я бы задумалась, что именно увидела, и почему в отношении этого человека всё так отчетливо? Почти успела возникнуть мысль: уж не был ли златовласый однажды при смерти? Но мысль не облеклась в слова, Яков-Ян, став Яркутом, влиял на меня сильнее, чем год назад. Как-то… оглушающе. Хотелось убежать. И еще наговорить гадостей. Тогда он убрал бы руку и вернул мне свободу.

– Пошли. Мерзкий день, все заняты. Ты сорвала уроки, но это улажено. Я отсутствую в казармах, осложняя планирование покушения. Мики предстоит еще пять перемен гостей. Они как блюда. Насыщает первое, прочие вызывают тошноту. Мики не обжора во всех смыслах. Но у него нет выбора. И я рад, Вася оказался сочным десертом. Мелкая картинка с пятнами цвета… мазня-мазней на мой вкус. Но Мики был в восторге.

– Тридцать тысяч за три эскиза? – я вспомнила цену и споткнулась.

Яркут серьёзно кивнул и помог спуститься по лестнице. Некоторое время молчал, изучая шторы и цветы в вазах, мебель и люстры.

– Благодарю за подробности по Луговой. Неожиданно. Все же ритуал… И еще. Я привез тебя к нему, показал многовато личного. Это моя жизнь, Юна. Я нищий, он – принц. Больно, карикатурно. Но так сложилось, точка. Мики очень важен мне. За ним сейчас следует волчье логово. Ты, может статься, на третьем месте. Хотя я жду ночного покушения, как капризное дитя – любимого десерта… Ты предала меня год назад. Да, для моего же блага, но я не умею прощать. Вот только сам я сделал то же самое в отношении Мики. – Скороговоркой вывалив кучу непонятностей, Яркут резко отвернулся и пробормотал едва слышно, вроде бы сам себе: – отвезу до пансиона. Высажу за углом. Сплетен на сегодня довольно.

Он быстро миновал зал, спустился по ступеням и прошел к автомобилю. Опять сел впереди. Я, оставленная сама по себе, поспешила следом, и дверцу мне открыл водитель. Всю дорогу мы молчали. Яркут уткнулся в мои записи и читал их как-то… яростно. Подчеркивал, ставил вопросы. Переворачивал листы и снова читал, и вздыхал. И – ни единого вопроса вслух… Высадил меня водитель. Яркут не кивнул, не повернул головы. Понять его было сложно и год назад. Сейчас – еще хуже. Это другой человек, с другим именем и характером, неудобным, как… ржавая кочерга, завязанная бантиком.

В пансион я вернулась рассеянная, задумчивая. Без удивления кивнула, узнав, что мне полагается поощрение в три рубля за тихое выдворение неуместного гостя.

Ох, как захотелось найти Васю-Лома и помочь ему с покушением! Стратег из меня никакой, но однажды я смогла засадить налетчика в арестантский вагон. Поделом ему. Не поздоровался, не простился. Не представил меня толком златовласому Мики и его мне – тоже. Полное… Ё. Такое б ему имя, дешево отделался с отчеством! Господин Ё… Всем бы стало удобнее звать его, даже ругаться не надо.

Я кипела, бубнила глупости. Когда страх душит, надо говорить, чтобы не кричать. Я совсем одна. Впереди ночь. Не хочу ничего узнать и увидеть. За что мне это – странности, которые и пересказать некому? Не желаю числиться умалишенной. Чем их лечат? По слухам, ледяной водой и током. Жуть.

Ночью мне приснился бестелесный ребенок, весь солнечный. Он мерз на ложе из массивного золота. Ему подавали пищу, которая тотчас делалась золотом – холодным, несъедобным… и он угасал. Я проснулась с криком.

В окно тихонько скреблись. Я буркнула – слышу! Оделась, умылась, открыла. Василий вежливо кивнул и попытался миновать подоконник.

– А через дверь? – сонно возразила я.

– Сплетни, – волк решительно полез в комнату, взяв в зубы тонкую папку серого картона. – Тьфу. Мозоль набил впервые в жизни тут вот… на пальце. И вот, писанина.

Сунул мне папку, прошел к столу, на ходу добывая из кармана круг тонкой колбасы. Огляделся, не нашел ножа и вынул свой… не знаю, откуда. Из воздуха? Сходил за хлебом – принес с собой и оставил в сумке за подоконником. Дополнил натюрморт на столе бутылью чего-то мутно-коричневого. Оказалось – кваса.

– Вася, это что?

– Гостинец. Проверь ошибки, – он подвинул по столу папку. Уронил лицо в ладони. – Выродок. Мы его даже не поцарапали. Изметелил. Насмехался. И говор у него сделался какой-то…

– Вот так: барышня-аа, а я то тута… – припоминая потешного Яна, заныла я. Выпрямилась, поправила волосы и сменила тон, щурясь и усмехаясь. – Или вот: я не вор, я налетчик. Или угоню, или подсяду, тут вам решать. Я добрый, когда оно мне в пользу.

– Нет. Такого не было… пока. Совсем другое, – насторожился Василий. Нахмурился, встал и попробовал изобразить. Он покачивался, нечетко переводил взгляд и иногда резко сгибался, лез ко мне через стол: – Ты ж эта… мутный хорек. Нету в тебе сыскной жилки, смекаешь, ась? Выгнать взашей, а то и раздавить… Пиёна ты загнившая.

Он еще не закончил, я уже уткнулась лбом в стол, рыдая от смеха. Вася насторожился, подвинул мне кружку с квасом.

– Мергель, – выдохнула я. – Есть такой городовой на станции Луговая, полное имя ему Симеон Мерголь. Все думают, он дурак и невежа, нюхает какую-то дрянь, берет мзду. Только он не городовой. Я думаю, он по вашему ведомству проходит, по тайному. В высоком звании. За всеми присматривает и кому надо, отчет отсылает. Вряд ли его можно купить. Даже если ты из семейки Кряжевых или иных подобных.

– Будет свободный день, поеду и гляну, – задумался Василий.

Притих. Стал внимательно наблюдать, как я правлю ошибки в отчете по покушению. Поджимаю губы, вздыхаю.

– Что не так, заучка? Не молчи, я зол до одури. Так зол… еле слова выбираю.

– Сплошной текст, мысли не выделены, – я наконец сообразила: Вася дышит тяжело и говорит медленно, глотая ругательства. Еще он гладит нож. Жутковато! Извел его налетчик-пианист… – Вася, я на твоей стороне. Он кого угодно изведет. И тебя особенно охотно. Отчет ему не понравится. Не названы причины выбора решений. И время: я бы расписала по секундам, из вредности. Пусть-ка проверит, вру или нет. Рисунок так себе. Надо указать расстояния. До стены, до кустов, до ворот… не знаю, до чего еще. И пути отступления. Он говорил про алиби, этого тоже нет. Я в стратегии не сильна, но знаю за Яковом… то есть советником, одно: он памятливый.

– Морока. Переписывал уже пять раз. С… гм. Змей он. Ядовитый.

– Хорек. Мергель звал его хорьком, – злорадно сообщила я.

Василий улыбнулся – ему прямо полегчало! Кивнул, достал из кармана штанов часы на цепочке. Бережно откинул крышку. Мелькнула гравировка, и я заподозрила, что вещь фамильная, с историей. Вон, глянул на циферблат и сразу убрал часы, погладив по крышке.

– Двадцать минут переписать… час – переделать. Успею?

– Старайся. Пиши короткими фразами. Вон словарь на полке, проверяй ошибки. Окно прикрой, уходя. Дверь я запру снаружи. Мой класс уже собирается, пора бежать. Будем рисовать шар и призму, подбирая штриховку. Без Васьки скучно, – пожаловалась я. Быстро подняла крышку подпола, добыла остатки творога. – Гостинец от него, ешь. Он уехал учиться, надолго. Советник Гимский сложный человек, но не подлый. Справишься с покушением и дознанием, станет сильно ругать и тыкать носом в ошибки. Это будет хорошо. А если молча возьмет папку и отвернётся… это будет плохо.

– Сам соображаю, – Василий как-то резковато смолк. Я остановилась на пороге. Он вздохнул и решился задать важный вопрос. – Что ты сделала? Глянула больно и сильно, как… удар дубиной в лоб. И глаза: у тебя же серые, а тогда были чернее сажи. Но ладно, пусть привиделось. А последствия? У меня куриная слепота. Меня должны б отчислить, хотя я вру как заводной. Знаю, все равно выяснят. Я как бешеный надрывался… Учился обходиться без зрения. Все равно за Топором все сшибки после заката. А теперь – вижу. Оно становится сильнее. Даже не зрение, чутье. Людей иной раз знаю за углом, в засаде. Мне бы понять: временно или насовсем?

– Вот как, – я привалилась к дверному косяку. – Вася, сама не знаю. Но пожалуй – насовсем. Захочешь избавиться, и то не пройдет. Я тоже кое от чего хочу отказаться. В храме молилась, хотя не очень верю. К врачу ходила под чужим именем. Искала в библиотеке, что есть научного по теме… Нет упоминаний. Нет лекарства. И дара такого нет. Живки – они на ощупь нитки дергают. Совсем иной дар. Вася, я тоже спрошу. Что тайная полиция имеет на выползков? Вот бы почитать. Есть у них дар? В чем их сила?

– Проверю, поспрашиваю. Одно ясно, Васька из-за тебя стал рисовать пятна, – кивнул старший Василий. – Говорил, мир больше, чем ему думалось. Я глядел на картинки, долго. Есть в них заноза. Мороз по коже, цепляют и тянут…

– Я не специально. Прости.

– Эй, я ж благодарю! Мой отец был сыскарь, дед в разбойника перелинял и так жил, пока не вызнал нужное. Брат погиб, охраняя посольскую почту. А у меня – куриная слепота. Ни на что не годен. Позор и бессилие. Хуже смерти.

Высказавшись, Вася сел, подвинул ближе бумагу и тарелку с колбасой. Взялся за дело, словно я уже ушла. А что? Главное узнал. Самое время поспешить с докладом.

Я заперла дверь и побрела на урок, сутулясь и вздыхая. Что же со мной не так? У кого спросить? Если б я верила, что после вопроса мне помогут избавиться от инакости! Нет же, начнут изучать или хуже, использовать. Как и выползок, я боюсь несвободы. Больше, чем смурных дней, темного ветра и чуждости…

Кстати, сегодня день светел. Облака бегут обычные, и я веду занятия легко, охотно. Девочки немножко шушукаются, но им не скучно. Три урока кряду, а я не устала. Вышла в теплый летний день, вдохнула ветер, прилетевший из-за города – сочный, травянистый и цветочный… Выдохнула с решимостью. И пошла туда, куда ни разу не ходила. Пирожков прикупила по дороге.

Стена корпуса, где учат волков, имеет вид тюремной. Два моих роста, по верху лезвия торчат, битое стекло поблескивает. У ворот домик, в нем пара хмурых здоровенных мужиков в темной форме. Знают мало слов, зато лают их громко: «не положено», «идите отсюда» и еще «вас нет в списке». Я совсем отчаялась, пока сообразила показать кремового цвета карточку с именем Яркута. Волшебство… Каблуки защелкали, слов нашлось сразу много, и все вежливые. Меня проводили до кабинета, обо мне сообщили с придыханием!

– Что, мои волки заняты и новый труп зарыть некому? – устало пошутил Яркут. Разогнулся от горы листков, конвертов и папок. Сразу заметил пирожки, оживился. – Барышня-а, а чей-то у вас тама? А я ить с голоду пухну, ась…

– Ешь, не то издохнешь прежде покушения. Я, собственно, пришла спросить: это опасно? Всю ночь ворочалась. Ушлые детишки у тебя на воспитании.

– В первую неделю было хуже. Сейчас им важны команда и стратегия. Добавлю, я тоже ушлый, – Яркут глотал пирожки пугающе быстро. – Мясо, зелени много. Такие мне нравятся. Еще эти, с грибами.

Трудно выяснить вкусы голодного человека. Ему нравилось все. Прикончив последний пирожок, Яркут воркующие-напевно выговорил: «Так мало гули кушають-да». Не знаю, кого изображал, определенно, с тем человеком я не знакома. Но, пока вслушивалась и гадала… оказалась притиснута к стене. Прежде меня всерьез и со знанием дела не целовали. Это оглушило, задушило и… обидело. Я закаменела.

Яркут вернулся в кресло и стал перебирать бумаги. Впрочем, злился недолго.

– Все с тобой сложно, – буркнул он чуть погодя. – С Мики познакомил. Твоего Ваську пристроил, своего простил, хотя Лому под суд давно пора. Объяснился предельно ясно… чего еще надо? На кой с пирожками явилась?

– Налётчик, – сама не могу понять, когда я оказалась у окна, и почему стою спиной к кабинету и пялюсь в казенный квадрат двора.

– Мне требуется больше слов. Юна, ты достаточного знаешь меня, чтобы понять, я быстро всё решаю.

– Что я знаю? – на душе было… помойно. Только теперь и осознала, именно так! – Что? Три твоих имени? Отчество Ё-твое? Голос, манеру речи, походку, вкусы, отношение к жизни и смерти, всё это – во многих вариантах. Что же остается однозначным? Ты нравишься мне. Толку-то? Мама Васьки-художника потащилась в столицу за молодцем по безумной любви. Все её кости той любовью перемололо, – я выдохнула, огляделась и пошла к дверям, наконец заметив их. – Да ну тебя. Вот сию минуту поняла, я меньше боюсь Ваську-волка с его ножом и злостью, хотя он уже вызнал, где спрятаны мои сбережения.

– Ну меня, – сухо повторил Яркут. По звуку я поняла, он по-прежнему за столом.

– Скажу прямо, – я вцепилась в ручку двери и не желала оборачиваться. Глаза-то мокрые. – Сейчас я одна, мне не надо врать и притворяться, не надо полагаться на человека, которому я не научилась доверять. У меня есть секреты. Мне проще рассказать их Васе, чем тебе. Он уже знает больше, чем ты. Вася не станет передавать кому-то или использовать… если секреты полезны. И еще. Помнишь обещание сыграть на рояле? Вряд ли. Ты не готов помнить, не готов тратить на меня время. Даже сейчас, когда его полагается тратить. Вот и не трать.

Каким чудом удалось прикрыть дверь без стука – не знаю. Помоев на душе… вровень с краем. Боюсь расплескать. Прошлый раз было так же много боли, я вылила ее на Васю, и он стал видеть во тьме. Если вылью не боль, а помои, кого и чем награжу? Не хочу даже угадывать. Мерзко. Иду, держу спину и мысленно умоляю небеса: пусть никто не наткнется на меня, не толкнет, не окликнет…

– Юна, ты как? Смотришься хуже прошлого раза.

– Не смотри. Не подходи. Мало ли.

Вася понял, пристроился сбоку-сзади. Некоторое время шел молча.

– Закрой глаза, будь тут. Найду извозчика, – он бережно подвинул меня за плечи.

Я медленно, на ощупь, изучила стену. Облокотилась боком и сникла, и стала послушно ждать. Руки не дрожали, но это временно. Усталости во мне – уже теперь на пятерых, и каждая мысль догружает новую кипу… Так бросают сено на телегу: давно не видать бортов, а стог растет и растет. Вдруг сделалось понятно, что Яркут намного старше меня. Не по годам, по опыту и взгляду на жизнь. По безжалостности. Он мог бы дословно повторить то, что однажды сказал Мергель: плохо бабе жить одной, ты прилепись, Юлька, если кто рядом окажется, и не выделывайся. Дальнейшее еще яснее: кто лепится, тот и меняет себя. То есть я должна снова и снова ломаться и гнуться, пока не втиснусь в удобную Яркуту форму. Он ведь нравится мне. Даже очень, а может и… совсем.

Только что делать с тенью, смурными днями, прошлогодним выползком, ночным зрением старшего Васи и картинами младшего… с моей прямой спиной, в конце концов! Что делать? Этот вопрос у меня порождает не страх, а боль. Но есть другой вопрос, он провоцирует именно страх. Между людьми натянуты пологи. Границы. Мы не ощущаем их, пока они нерушимы. Яков год назад подсел в шарабан, вплотную, и перешел на ты. Он в первый день знакомства нарушил мои границы, и не одну, а три: проломил удаление от чужака; влез к круг приятельского общения – рукой подать – и это буквально; наконец, дал ощущение локтя и вынудил меня верить, что с ним надежно. Словно мы давно знакомы и можем беззаботно болтать о чем угодно… Яков вошел в доверие, но сам не поверил мне. Иначе, обвиненный в воровстве, он бы искал настоящую причину случившегося, а не плевался. Он ведь очень умный, гораздо умнее меня.

Когда мы встретились в «Коде», я снова ощущала готовность впустить его в круг приятельства, а он опять порушил границы. Было сначала неуютно… а после недопустимо, так мне кажется. Да, у меня нет старших, с которыми полагается знакомиться в подтверждение серьёзных намерений. Но это не дает ему права вламываться в мою жизнь и менять её небрежно. Ведь он знает, я – устрица. Знает, и все равно лезет с ножом. А мне больно. Я сломаюсь, если меня вот так… вскрыть.

– Да, я сама пришла. Хотела понять, смогу ли без запинки выговаривать новое имя и знакома ли вообще с ним, – едва слышно буркнула я и добавила еще тише: – Дура.

Выдохнув со всхлипом, я замерла. Нельзя распускаться, нельзя тонуть в болоте сожалений. А что делать? Попробую думать о чем-то постороннем. Духоцентричная живопись… нет, далековато из моего болота до храмовых небес. Интересно, Агата имела в виду этот случай, упоминая гнилую нитку? Вряд ли, не тот масштаб. Агата сама в беде. Над ней смурная туча, и ветер ей в лицо дует ледяной. Я – знаю. Потому и рассказала о храмах столицы, и пять уроков по инаньским букетам устроила. Отвлекаю малышку, тащу из болота горечи. Увы, ее болото – глубже и страшнее моего нынешнего. Агата милая девочка, такая тоненькая, хрупкая. Ей бы найти защитника. Ну или талисман. Или…

– Юна, о чем ты шепчешь? – негромко спросил Вася. Я вздрогнула от неожиданности, он смущенно засопел в ухо. – Не подкрадывался я. Всегда тихо хожу. Привычка. Что за история с талисманом-то?

– Я это вслух? Ну и ладно. Агата. Она южанка. Моя ученица. Знаешь, – я поймала руку Васи и потянула к себе, как недавно Агата тянула мою руку. И так же шепнула в ухо. – Холод вокруг неё. И тень. Её семья далеко, вестей нет. Но, кажется, там все плохо. Я не понимаю в делах стран по ту сторону Синих гор. По слухам, если их храм признает вину, могут вырезать род под корень. А еще сжечь все нити семьи, есть такой ритуал. Но Агата-то здесь. И глупо верить в страшные сказочки о дикарях.

– Юна, давай пока разберемся с твоей бедой. Идем, осторожно, – Вася приобнял за плечи и повел, уточняя: – Я объяснил, куда ехать, поторговался. Садись. Но учти, с деньгами у меня туго.

– Я уплачу, все правильно. Спасибо. Возишься со мной. Прости, я болтаю, совсем раскисла. Себя жалею, Агату приплела, по Ваське с его мамой до сих пор ночами плачу. Неумная. Мне бы уняться, а не могу.

– Держи. На глаза, так тебе спокойнее, – платок был бережно всунут мне в ладонь. – Эй, зазря потеешь, ты безобидней воробья. Хочешь, Шнурка кликну? Он размазня хуже тебя. Глянь на него, кроху злости сунь ему в душу. Хотя… в вас обоих нет деловой злости, одни слезы. Тьфу, гадость. Да: про Агату даже не думай. Раз нужен ей талисман, дело сладится. Точно нужен?

– Очень, и это обязательно. Спасибо.

Возница покряхтел, без слов торопя нас. Я устроилась в повозке. Пока забиралась, на душе сделалось чуть полегче, словно моя болотина обмелела. Лошадь фыркнула, подковы защелкали ровно и небыстро. Даже с закрытыми глазами знаю, что экипаж узкий, на больших колесах: его раскачивает, неровности ощущаются волнами, без толчков. Звуки приходят и удаляются тоже волнами. Слева донеслось дальнее «пирожки, пирожки»… там рынок, там я и накупила вкусностей кое-кому. «Паника на бирже, в полдень в зале замечен сам князь Ин Тарри, Липские растоптаны», – пищит с обочины разносчик газет. Ему лет семь, и даже с закрытыми глазами я могу представить вихрастого пацаненка, одетого на вырост, улыбчивого… Именно он раз за разом пробирался под окно моего класса и сообщал, что Ваську бьют. Юркий он, вездесущий и не по годам серьёзный. Я подкармливаю его, подтягиваю в правописании и устной речи, даю книги. Его мечта – стать газетчиком и писать хотя бы самые мелкие заметки, а не только кричать заголовки чужих, порою бестолковых… «Ой, вовсе барышня ум порастеряла, откудова едет-то? А ить из логова, а?». «Да-да-да… Оттудова. А слух был, у ей там полюбовник. Шешнадцать годков, ну бесстыдство, а?», – перекликаются две тетки-клумбы. Еще когда я училась, увидела, как по весне они бойко торгуют рассадой для оформления балконов и врут кухарке нашего пансиона, что «от в ладонь росточком будут и процветут до листопаду, навроде лиловеньких розочек». Как можно было не сказать ей, что в горшке – глухая крапива? Три года прошло, а меня помнят, при всякой встрече обливают грязными словами. Жмусь плотнее к спинке экипажа. Не хочу глядеть на сплетниц. Мало ли, вдруг моя злость все же ядовита?

Хлебом запахло. Некому меня окликнуть здесь, у знакомого перекрёстка. Мясник в тюрьме, в его доме новые жильцы, многодетные и вороватые, зато непьющие.

Щебечущие голоса. Девочки из нашего пансиона: бойкие, убегают после занятий, чтобы купить сладкого или посидеть в кафе. Конечно, по полному правилу выходить за ограду не разрешается, но негласно допускаются дневные отлучки на час-два. Улыбаюсь. Я постоянно сбегала, пока училась. Не в кафе, в цветочный магазинчик. Тетушка Инна сперва сердилась, а после разрешила ухаживать за цветами и даже денежку выделила, чтобы я приходила трижды в неделю. Признала, что цветы меня любят: в рассаде – хорошо приживаются, срезанные – не вянут.

Отпустило. Вздыхаю и снова улыбаюсь, совсем спокойно, даже победно. Открываю глаза. Я нашла способ обезвредить яд! Как ни странно, спасибо должна сказать златовласому человеку из особняка. Как его звали? Мики… полного имени так и удалось выяснить. Дэйни написал вторую серию весенних картин, одолев отчаяние. И я одолею. Пролески сгнили? Мне в душу плюнули? Ядовитая зелень обид опадет, слежится и станет перегноем, удобрением. И новые цветы улыбнутся солнышку…

Извозчик взял с меня дешево и отказался от благодарственных. Лом умеет торговаться! Или, что вернее, ему и не приходится. А человек он неплохой. Сказал «с деньгами туго». Значит, не копил для себя то, что брал в чужих домах. Наверняка тратил на младших. Он заботливый и обстоятельный. Не волк, а сторожевой пес. Яркут – вот он волк. Если припомнить, таким я увидела его сразу. Он стоял на рельсе и покачивался с мысков на пятки. Балансировал между городом и лесом, оставаясь ловким хищником в обоих этих мирах.

Дом, где я снимаю комнату, смотрит многооконным фасадом на боковую улочку сквозь зелень собственного садика. Я устроила под окнами клумбы и каждую весну обновляю, хозяева не возражают. Два года назад посадила сирень, которая наконец решилась расцвести. Сама – прутик, а шапка махровая, тяжелая. Кто заселится в мою комнату, сможет наломать букет, просто высунувшись из окна. Сирень умеет не обижаться на грубость людей. Это хорошо.

Бегучие мысли думаются, отстраненные. Словно я скоро уеду. Агата тоже намекала, да и я сама чую: что-то дергается в душе, вот-вот оборвется. Хотя это окно я привыкла считать своим, а это крыльцо…

Яркут сидел на ступеньке, ловко прячась за пуховым шаром. Едва завидел меня – шумно вздохнул… и дунул! Букет перезрелых одуванчиков вмиг облысел, пушинки взвились, чтобы посеребрить клумбу… Та еще шутка! Приживутся, пойди их выведи.

– Не люблю дарить цветы. Они подыхают, а я виноват, – сообщил ушлый тип, который знает и где живу, и когда вернусь домой. Встал, раскачал пучок одуванчиковых стеблей и прицельно зашвырнул в кусты. – Отчасти ты права. Мои секреты при мне, твои – при тебе. Взять хоть историю с пролесками. В показания она не попала. А стоило Мики заговорить о Дэйни… Хотя Мики – это Мики! Жаль, мало у него времени, под жизнеописание Рейнуа ты бы выложила все тайны души. Ну да ладно. Ты права, признаю. Слышишь? Признаю! Да, мы делаем вид, что знакомы. Но я отвез к Мики! Это же был подвиг.

– Упомянул мое имя в разговоре. Это – познакомил? А его имя вообще осталось неназванным. Никогда не поверю, что Мики – полное имя.

– Ты… – Яркут глядел на меня, как на клевер о пяти листиках. – Эй, барышня, газеты на ощупь читаешь? Вот хоть сегодняшнюю.

– Из газет я делаю кульки для рассады. Иногда, редко. Свинец вреден растениям. Еще протираю ими окна, а до того проверяю на предпоследней странице, не нужен ли кому помощник для ухода за клумбами. Бывают полезные объявления и на последней странице: присмотр за цветами, пока хозяева в отъезде, подбор рассады…

– Все не то. Но я понял, у тебя плохое зрение. Почему не носишь очки?

– На нос давят. В пансионе за глаза меня дразнят училкой. Неудачное прозвище, лучше пусть зовут садовой головой.

– Поехали, садовая голова, – Яркут безнадежно отмахнулся. – Накормлю. Все барышни любят сладкое.

– Я вообще-то люблю пиво, светлое и легкое. Но мне нельзя, запах надолго остается. Еще люблю селедку, икру и печень. Спаржу пробовала однажды, и я определенно её оч-чень уважаю.

Яркут озадаченно кивнул, рывком поднялся со ступеньки и потащил меня на улицу, бесцеремонно поддев под локоть. Я не упиралась и не спорила: он пришел кстати. Завтра мы бы уже не смогли поговорить как приятели. Я себя знаю. И он меня, вроде бы, немножко понимает.

На сей раз в автомобиле не было чужого человека – водителя, и мне досталось переднее кресло. Яркут вел резковато, очень быстро. Иногда сигналил прохожим, но без грубости и окриков. Мы петляли по малым улочкам, удаляясь от знакомого мне пригорода. Покидали Трежаль: дома отползали от дороги, обрастали садами, как узорным мхом. Вдали блеснула река, пропала и снова появилась. Булыжник закончился, дорога сделалась пыльная и мягкая. Слегка качало, ветер задувал в окно, которое полностью опустил Яркут. Я подумала и свое тоже опустила. Мы миновали поле и вкатились в лесок, ветки принялись хлестко стегать по капоту – дорожка заузилась до тропинки.

– Ничего сладкого тут нет. Зато коптят сами, и раки свежайшие, – сообщил Яркут, выворачивая руль и одновременно тормозя. Меня прижало к дверце, машина пошла боком и почти сразу остановилась.

Лес словно обрубили одним ударом! Весь – позади. А здесь светло и просторно. Высокий берег, река и слева, и справа: место удивительное, оно похоже на нос корабля. Домик на этом носу как рубка, в два окна. Камышовая крыша нахлобучена низко, немножко набекрень. Пока я оглядывалась, Яркут сбегал, постучал в дверь – она сбоку, мне её не видно – и вернулся с пледом, с огромнейшей плетеной корзиной. Подмигнул и прошел мимо. Я сама пристроилась брести следом.

– А что это за место?

– Выше столицы. Наилучшие рыбные заводи, всегда наготове пиво и закусь. Во-он до той сосны, – мы выбрались на самый косогор, и Яркут глянул вниз по течению, – никаких соседей. Ну и вверх по течению нет лишних глаз верст на тридцать. Белый плёс. Читала бы ты газеты, знала бы, что это значит.

– Заповедник. Семь видов колокольчика, который люди извели в иных местах, еще три вида купавницы, даже «Розовая фея». И какой-то болотный мох. Говорят, вытяжка из него способна довести до бессмертия. Но пока она довела сам мох до вымирания, и только-то, – сообщила я, рассеянно покопавшись в памяти. И наконец начала думать: – А почему нас впустили запросто? Должна быть охрана.

– Юна, ты прикидываешься, или правда можно жить впритык к столице и не интересоваться ничем… столичным? Трежаль – здоровенный город, в нем всего понапихано. Мода, сплетни, политика, биржа, бега, рестораны, клубы, театры, музеи, – нервно перечислил Яркут, расстилая плед и раскладывая припасы. – Странная барышня. Трупы зарываешь с отъявленным головорезом, маленького художника подкармливаешь, меня злишь. Все это можно делать вне столицы.

– Жить тут – не выбор, а случай. В театры хожу, но редко, там дорого и возвращаться ночами, знаешь ли… В музеи хожу. Но обычно в свободный день мы с Васькой забирались с самого утра в какую-нибудь галерею. – Я помогала раскладывать вкусности и пыталась вспомнить, что знаю о заповеднике. – А! Белый плес был императорским заказником два века назад, но его подарили князьям каким-то… нездешним. Это есть в учебнике истории. Я запомнила, потому что показалось странно: тогда в стране была абсолютная монархия, это теперь у нас по общей моде президент и парламент. Ну и вопрос сам колет глаз: как глубоко самодержцу надо было влезть в долги, чтобы отдать лучший лес у столицы, да с дворцом, который ему был – официальная резиденция? Похоже на проигрыш или нарочитое, издевательское наказание за непомерную глупость.

Яркут открыл флягу, налил пиво в кружку вполне умеренного размера. Подал мне. Пошарил в корзине, изучил и отложил две иных. Выбрал пузатый бокал без ножки. Эдакий шар на платформе. Тончайший, наверняка хрустальный. Неуместный здесь, на старом прожженном пледе, постеленном поверх примятой травы. Вещица штучная, сразу видно – вручную сделана мастером. Стоит небось… Ох, ничего я не знаю про Яркута! А ему мои сомнения видны насквозь. Хмыкнул, поставил хрустальную драгоценность на плед, наполнил. Нагнулся и глядит, вздыхая, как стекает пена, как запотевают стенки. Блаженно щурится.

– Казна пустовала, засуха жгла поля пятый год кряду. У западных границ зрела нарывом большая война, грозя перерасти в политическую гангрену и ампутировать огромный кусок территории, и вряд ли один, – раздумчиво сообщил Яркут, почти касаясь носом пивной пены. Облизнулся. – Двоюродный брат императора Алексея был дурак и бабник. Он испортил все, что можно и нельзя, будучи по-родственному отправлен послом с тайной миссией. Династия пошатнулась… но ей великодушно протянули руку помощи. Ей и заодно всей стране купили мир.

– А мир что, можно купить?

– Все зависит от того, сколько денег и кто ими распоряжается. Второе гораздо важнее. Кстати, пиво лучше прошлогоднего. – Яркут облизнулся и продолжил изучать пену, такую плотную, что она почти не оседала. – В так называемом цивилизованном обществе того времени было четыре семьи, которые разжигали или же гасили войны, исходя из своих интересов. Одна влезла по уши во власть и постепенно сдала позиции. Найзеры по-прежнему активны на полях войн, они ушлые ростовщики, всегда были такими. Дюбо тогда лишь входили в силу. Как они превращают сведения в деньги, ты хоть малость, а понимаешь. Ин Тарри, хозяева Белого плеса, самый тихий род, и, пожалуй, самый древний. Они и тогда были немногочисленны, каждый на виду… Но никто не понимал их возможностей и хода мыслей. Зачем подарили нам мир, насмерть поссорившись с Дюбо, ослабив долгосрочный альянс с Найзерами? Я спрашивал Мики, когда был ребенком и впервые прочел о Белом плесе. Он сказал, им понравилось жить здесь. С тех пор кто-то из семьи всегда вырастал в нашей стране и считал её вторым домом.

– Мики, – повторила я, пытаясь сообразить, почему в историю вплелось имя солнечного человека. – Ты умеешь безоговорочно ценить чужое мнение?

– Мнение Мики – да. И я не намерен ничего говорить прямо, о наивная сверх меры барышня. Нравится не понимать очевидного? Изволь, – делаясь немного Яковом, широко ухмыльнулся рассказчик. Обнял бокал обеими ладонями и сразу выхлебал две трети содержимого. – Хорошо.

– Обратно поедешь пьяный?

– Нас отвезут. Пей, ешь, гляди на реку. Вот что я решил. Месяц. Я согласен делать то, что полагаю глупым и смешным, ровно месяц. Променады, рестораны, театры. Держаться за ручки, говорить и вздыхать. Аж заранее скулы сводит! – Он допил пиво и встряхнулся. – Юна, в таких случаях говорят: твой ход. Ясно выражаюсь?

– Вполне. – Стало жарко, я отхлебнула пиво, даже немного расплескала. Действительно вкусное. Яркут подвинул ближе что-то вроде супника, полного очищенной и еще теплой мякотью раков. – А что значит «Ё» на твоей карточке?

– Ёмайгиевич, – фыркнул Яркут. – Ёмайги – имя моего названого отца. Внести его в метрику вместо кровного было не совсем просто. Но помнить того, кто меня продал, не желаю. Ты сказала в первый день: я не умею прощать. Ты во многом права. Юна, почему так? Ты в одном очень даже умная, а в другом…

Он не договорил, и это было хорошо. Это он пожалел меня. Я набрала полную горсть рачьего мяса и стала жевать, облизывая пальцы. Запила пивом. Дышалось на обрыве легко, воздух был сладкий. Ветер сплавлял по течению горячий запах хвои от дальнего бора.

– Кто смотрит на мир из тени, тот видит ярко и искаженно. Вот хоть твой Мики. Он в тени, пока тебя нет рядом. С тобой он делается солнечным в полную силу. Я это вижу, и для меня это волшебство. Сам ты живёшь в пекле полудня. Меня пугает полдень. Слишком ярко. Васька человек раннего утра, вечный ребенок. Василий Норский соткан из позднего вечера, он расчетливый сильный зверь, но не падальщик.

– Не понимаю ни слова, – Яркут нахмурился. Хмыкнул, лег на спину и закинул руки за голову. – Что возвращает нас к первой встрече и меняет мое мнение по поводу стаи птиц. Ты сразу упомянула тень, я не был внимателен. Решил, что болтаешь, пряча страх. Ехать с чужаком через лес – не пустяк. Но там была тень! Что же такое «тень»? Живки, которые по злобе прядут, для тебя в тени? Почуяла прядение?

– Нет. Жив я видела два раза, это не считая Агату. Наемные были в ярком свете, неприятно слепили. Они лисы. Даже когда прячутся, они рыжие и горят. Агата – айлат, она мягко-перламутровая, на грани света и тени. Я всегда боюсь за неё. Хрупкая девочка, очень ответственная. Настоящая белая жива в исконном понимании дара… Это так трудно – быть белой.

– Продолжаю ничего не понимать. Интересно. А кто ты в людском зверинце?

– Я не в зверинце. Я – мох. Леплюсь к порогу, кругом тень и холод. Так мне приснилось, когда убили Васину маму.

– Выдумщица. Хрупкая и вычурная, вроде вот этого бокала, – вздохнул Яркут. – Говоришь странности, чуть не плачешь. Почему?

– Ты не считаешь, что я сумасшедшая?

– Нет. Сумасшедших я видел гораздо больше, чем ты – живок. Еще вопрос. Если в тени была не живка, тогда кто? Почему ты мерзла, если не из страха?

– Почему ты требуешь все и сразу? Почему или просто допрос, или уж с пристрастием?

– Выползок, – Яркут щелкнул пальцами, перекатился на колени, прыжком вскочил и снова сел лягушкой, растопырив локти и глядя на меня в упор. – Выползок! Не икай, я не заинтересован в ловле выползков, даже если ты – стрелка компаса для такого дела. Но я получил ценную информацию. Это возвращает нас к делу Дюбо, их интересу к живкам и ритуалу «Первоцвета». Это добавляет в историю в «Первоцветом» мотив и смысл.

– Не уверена.

Я сглотнула, не зная, стоит ли начинать новый разговор. О встрече с лысым выползком я пока не готова рассказать. Я не прячу сведения от Яркута. Но вдруг я поставлю его под угрозу, вынудив искать ответы? Хватит прошлого раза, не просто так он угодил в вагон арестантов. Помолчав, я оставила встречу с выползком тайной, а вслух изложила подробности разговора, подслушанного ночью в имении Дюбо. Про охоту, дятлов и псарей, которых опрашивали на острове. Еще раз описала ощущение черной гнили на пальцах, кошмарный запах цветочной смерти… И – запнулась! Разбередив память о мерзкой ночи, я вдруг сообразила, почему смогла расслышать голоса, хотя злодеи общались за закрытой дверью, далеко. Я была на пороге! Для меня порог – особенное место. Говорить ли об этом? Я покосилась на Яркута. Он слушал молча, внимательно. При этом собирал вещи в корзину.

– Не договорила, вижу. Обсудим в другой раз еще раз, и еще… с пристрастием. Но пока и сказанного довольно. Я понял, кто сможет проконсультировать по теме ритуала, и теперь будет легче спрашивать, есть подробности, – он вскочил и подал руку. На миг задержался, пока я возилась, поправляя юбку. Склонился к уху. – Барышня, человек ты душевный, но иногда надо и бабу включать. Ну хоть по вечерам, как электрический свет, ась? Подумай впрок. Такое тебе домашнее задание.

Ответ не требовался. Яркут уже бежал к домику и тащил меня, больно прихватив за локоть. Вбросил в дверь… С лёту я саданулась ногой об лавку. Пребольно! Пожилой человек – обитатель домика – вскочил и вытянулся, как умеют военные.

– Ваш шофер прибыл, советник.

– Это моя гостья. Доставить домой. Безопасно и без показухи, – строго велел Яркут. Обернулся ко мне, сунул в руки корзину. Постарался сделать лицо попроще, вышло смешно. – Припасы вот. Вкусные. Доешь дома, барышня. Ты уже поняла, наверное. С налетчиками так: или ты от них бегаешь, или они от тебя.

Кивнул и опрометью умчался. А меня повезли чуть погодя в огромном автомобиле, который даже пах дорого. Оказывается, есть и для такого случая духи… Я сидела на заднем диване, крохотная, как последняя горошина в опустевшем стручке. Держалась за ручку двери, чтобы ощущать себя увереннее. Не трясло и не бросало, ход был на диво плавный. В то же время не укачивало. Шофер высадил меня за углом, в десяти шагах от сплетен… и уехал, лишь когда стукнула калитка, впустив меня в садик.

В крохотной прихожей я скинула башмаки, повесила шаль. Задержалась, уткнувшись лицом в старую кофту и улыбаясь. Очень хорошо и незнакомо – знать, что обо мне думают. Если со мной случится беда, станут искать, выручать. Если уж совсем быть честной, я соврала Яркуту сгоряча. Да, меня пугает то, насколько он взрослый, резкий и… целиковый. Но я не сомневаюсь в нем. Ничуть не сомневаюсь.

Утром в почтовом ящике нашелся конверт. Мои классы распущены раньше срока «по причинам, никак со мною не связанным». Мне полагается возмещение, а к нему в придачу – свободное время.

Я вышла на улицу, пританцовывая. Солнце прыгало зайчиками по молодой листве, металось искрами-мотыльками в оконных стеклах. Душа пела. Впереди – лето. Очень многое переменится, но я не против! Не зря глядела на дом словно со стороны, пришло время покидать его. Еще не знаю как, когда… но это случится.

– Юлиана Миран?

Я вздрогнула и споткнулась: этот сухой, жесткий голос не вписывался в мой счастливый день! И человек, меня позвавший, был неуместен. Весь казенный, лицо серое, невыразительное. В форме жандармерии. Знаки различия я издали не разбираю, но вроде из высоких чинов, на окантовке погон золотой шнур.

– Да, это я. Что-то случилось?

– Пройдемте, барышня. Ваш приятель из корпуса натворил дел. Надо улаживать.

Я охнула, вцепилась в сумочку обеими руками и пошла за казенным человеком. Благо, он позвал всего-то в кафе. Значит, «дела» не безнадежны. Скорее всего, Вася снова назвал меня поручителем.

Жандарм указал на столик в углу. Я села, заставила пальцы отпустить сумку. Кивнула, когда мне любезно подали стакан воды. Снова кивнула, когда предложили выпить и успокоиться. Вода сладковатая, холодная. Родниковая? Я сделала глотков пять. Отставила стакан.

– Слушаю.

– Юлиана, прочтите.

Сзади-сбоку мне подали закрытую папку. Пришлось самой открыть. Руки плохо слушались и как-то ослабели. Опять я волнуюсь ни с чего. Слова расплываются. Моргаю, но дальше первой строки не могу продвинуться, да и смысл текста в голову не лезет. Пробую внимательно прочесть снова, нагибаюсь к бумаге…

– Готова, – шуршат возле уха.

Спине холодно. Что-то не так! Хотя я в кафе, волноваться нет причин, за стеклянной витриной – улица, день, людская суета… нет: уже задвинули штору, стало темнее и страшнее. Открылась дверь в другом конце зала. Меня придерживают за плечи, я ощущаю, но не могу ни кричать, ни сопротивляться. Вся – деревянная. Через зал течёт слепящее сияние. В него укутана девушка, светленькая. Нет, женщина, ей за тридцать. Щурюсь, а вижу все хуже. Она нацеливает палец мне в лоб, она далеко, но кажется, что касается точки меж бровей. И – давит!

– Злата! Злата Юлия, иди ко мне.

Шёпот вползает в уши. Страх отравляет меня, обессиливает. Где-то вдали иной голос, подобный эху, выговаривает: «Юлиана Миран, иди ко мне». Мир слоится, словно наполнен не воздухом, а застоявшейся водой. В мутной придонной жиже гаснут блики-мысли, путаются водоросли-слова. Страхи оплетают душу, тянут на дно…

Закрываю глаза, пробую отгородиться от кошмара наяву. Меня будут искать. Скоро. Надо перетерпеть совсем немножко. Здесь все лгут, Вася ничего не натворил! Он вчера волновался за меня, наверняка зайдет. И Яркут… он занят, но тоже появится. У него много вопросов, так что – скоро. Надо дождаться. Он придет. Он не бросит меня. Он надежный. Сильный. А еще умный.

– Юлиана, – второй голос делается яснее, а первый удаляется: – Злата…

Меня раздергивают, как букет – по веточке. Вот о чем говорила Агата! Вот какую гнилую петлю она заметила. Теперь, вспомнив аналогию, я отчетливо сознаю нитку-голос. И себя – бусину на этой гнилой, но крепко спряденной нитке… Сознание путается, листья мыслей облетают, сохнут… Но я все еще здесь. В темном кафе. Я не сдалась.

– Юлия, – голос делается тише, обрывается кашлем. Женщина, что стоит передо мной, шипит как от боли, отдергивает руку и принимается тереть кисть. – Я устала. Говорили, имена схожи, барышня одинокая, тихая. Все не так! Она надеется на кого-то. А еще она сильная и она… не проста. Ищите другую.

– Нет времени, – шепчет другой голос, новый. – Делай, теперь же.

– Ладно. Тогда второй способ.

Меня бьют по шее. Это не больно, ведь я деревянная. Но удар опрокидывает мир в черноту и тошноту. Там пусто, эхо очень громкое. Я слышу свое имя. Только свое.

***

– Скоро очнется, вопрос получаса. Донор неудобный. Прямо скажу, сложнее работы у меня не было. Вымоталась. Кто её утвердил, почему без выбора, почему нас не спросили? Кто вообще взял негодного донора в резерв? – Голос женский, тот самый, что повторял мое имя и создавал эхо. Звучит устало и раздраженно.

– Она из холодного резерва. У заказчика было много условий. Мы дали гарантии и на лечение, и на коррекцию поведения Юлии. Донор под условия подошел только один. Сирота, без близких подруг, трудолюбива, экономна, тихого нрава… кстати, я не обязан объяснять. Оплата здесь. Надбавка за сложность учтена.

Я приоткрыла глаза, создав тонкую, как нитка, щелочку век. Потолок белый, стена салатовая. Лежу на чем-то мягком, укрыта по горло. Вижу так, что подташнивает. Слишком резко, ярко! Для меня это непривычно, сознание плавится… Хорошо, что в комнате полумрак. В поле зрения двое, они спиной-боком стоят у двери шагах в семи, может – в десяти.

Мужчина рослый, острижен коротко, волосы темные. Одет во что-то просторно-тряпичное, салатовое. Думаю, это халат или накидка. Ног не вижу, подушка под щекой высоко взбита, а шевелиться я пока не намерена.

Женщина светленькая, волосы волнистые, но это работа парикмахера, природно они прямые, довольно слабые. Едва достигают плеч, на кончиках секутся. С ума сойти – я все это вижу за семь шагов! Рост ниже среднего, тело тощее, плечи чуть сутулые. Кожа бледная. Хотелось бы увидеть лицо. Когда меня спасут, я намерена быть полезной и помнить много подробностей. А меня спасут! Я больше не одна. Я не стану отчаиваться.

– Все верно, – женщина пересчитала купюры, убрала в сумочку, повернулась… вижу её в профиль. Мордочка крысиная: покатый лоб и скошенный подбородок. Носик острый, бровки слабые, белесые. Ресниц будто и нет вовсе, до того они короткие и тонкие. Глаза довольно большие в вроде бы круглые. Женщина оглядывается, на миг вижу лицо… и снова затылок. Она удаляется. – Пойду. Но серьёзно, донор проблемный.

– Иди-иди, – мужчина вяло махнул вслед уходящей. Приблизился и сел, его стало плохо видно из-за подушки. Он что-то делал. Кажется, записывал. Точно: хлопнул закрываемой папкой. Повернулся и пробормотал устало, глядя мимо меня, вниз. – Истратили четыре часа на то, что должно было занять пятнадцать минут. Причины неясны. Придурок ударил донора по затылку. Если имеем сотрясение мозга, то чьего? И когда же она очнется?

Мужчина вздохнул, решительно поднялся и направился к двери. На миг я увидела лицо, так резко, что стало нехорошо. Я запомнила, но пока не могла бы описать, нарисовать… а он уже пропал. Стало тихо, никто не спасал меня и не запугивал. Наверняка я в больнице. Цвет стен, неуловимый запах, халаты – все наводит на эту мысль.

Время тянулось, ничего не происходило, я устала лежать неподвижно. Наконец, дверь открылась, вошел доктор. Типичный такой… средних лет, в пенсне, с дневником в одном кармане и кучей блескучих мелочей во втором. Доктор сразу прошел к кровати, сел, подвинув стул. Проверил мой пульс.

– Ну-с, барышня, пора очнуться. Я ваш доктор. Вы – Юлия, вы уже трижды забывали имя, вот и напоминаю. Вы помещены сюда по решению родителей. Лечитесь от пристрастия к коке, исходно прописанной вам нерадивым доктором Роммом для борьбы с мигренями и бессонницей. Сей старик делал вид, что не знаком с трудами нового времени, указующими на угрозы и побочные эффекты некогда модного лекарства… Ну-с, я изложил немало. Будет ли ответ?

Пришлось открыть глаза. Доктор приторно улыбнулся, отмечая мое пробуждение. Сразу убрал с лица радость.

– Теперь скажу то, что не стану после повторять, барышня. Мне щедро уплачено за плохой слух и слабую память. Я решил быть откровенным хоть раз, это моя добрая воля и одолжение вам. Ну-с, слушайте. Как бы вы ни назвали себя, вы – Юлия. Что бы ни рассказали, это следствие приема коки. У вас лишь один способ попасть туда, откуда вас извлекли. Вылечитесь. Юлия не смогла, она упряма и капризна. Сделайте это за нее, и вас вернут. Вас сможет навещать лишь матушка Юлии. Извольте не донимать её нелепыми россказнями, у женщины слабое сердце. Засим подведем черту и забудем всё, что было сказано. – Он улыбнулся прянично-сладко. – Ну-с, Юлия, обсудим лечение. Мне придется рассказать подробно, вы ведь мало что помните.

Патока улыбки доктора действовала на меня, как яд. Я ненавидела его. Вообще мир казался мрачным, негодным для жизни местом. Меня не спешили спасать. Обо мне вообще помнили? Хотелось плакать. Жилы тянула усталость, она же вынуждала нелепо, глубоко зевать. Слушать то, что мне говорил доктор, было невозможно. Мысли мешались. Отчаяние наплывало волнами. Я никому не нужна. До сих пор никто не проверил, цела ли я… Нет надежды отсюда выбраться.

Дверь тихонько открылась и в комнату… стоит называть её палатой, кому я лгу? В палату скользнула худенькая женщина в строгом темно-зеленом платье с превосходно подобранными к нему предметами, от туфель и шарфа до шейного медальона на длинной цепочке. Лицо… о таком говорят – благородное. Классическое, ухоженное, немолодое, но хорошо сохранившееся. Морщинки у глаз есть, но мелкие, веселые. Глубоких складок чопорности в уголках губ нет. Зато усталость – темными тенями на пол-лица. Губы решительно сжаты, спина прямая, а глаза как у больной собаки.

– Доктор, ведь Юленьке лучше? Глазки ясные, такое облегчение.

Она села к кровати, жестом истиной императрицы удалив с этого места врача. Нагнулась ближе, заглянула мне в глаза, сказала: «Доченька»… И я пропала.

Больше не спешу спасаться отсюда. Не хочу ждать помощи и принимать её. За всю мою жизнь в памяти не накопилось ни одного такого взгляда. Я бы позавидовала Юлии, если бы умела завидовать толком и жадно… Но – зачем? Я здесь. Эта женщина видит во мне доченьку. Гладит мой лоб, чуть не плачет. Так тепло. Словно в мире нет теней, словно я – в сиянии полудня и мне посильно ослепительно радоваться, не сгорая дотла. Я улыбнулась и солгала женщине в зеленом, сказав: «Мама. Мамочка».

Не знаю, кто эта Юлия и за что ей такое счастье – каждый день быть рядом с замечательной, может быть лучшей в мире, мамой? Тем более не могу понять, как это она отказалась от своего счастья? Но, раз я теперь здесь, я стану ловкой воровкой. Буду держать за руку эту маму. Немножко капризничать, просить побыть со мной подольше. Ждать, когда она вернется и выпрашивать подарки. Я стану лечиться, раз её Юлия не справилась. И обязательно выздоровею, чтобы она не плакала.

– Мама, – еще раз сказала я.

Она в ответ улыбнулась и все же заплакала. Стала жалко и суетливо искать в сумочке платок, многословно благодарить доктора…

Настоящий шоколад – горький. Мое нынешнее семейное счастье ложное, но – желанное и неподдельное. Оттого горькое вдвойне. Юлия, уже понятно, непочтительная и неласковая дочь. А я просто замена. От огромной плитки лечения дни будут отламываться неровными крошками, горькими до слез. И все же… все же я, не любя сладкое, очень хочу снова и сновать вкушать такой «шоколад».

Не знаю, спасут ли меня. Сейчас я устала и буду спать, копить силы. А мама… моя мама – она останется рядом, чтобы гладить по щеке и поправлять волосы. Всю жизнь я хотела ощутить это прикосновение. Всю свою неприкаянную жизнь с прямой спиной и ложью о самостоятельности…

Конец династии Му. Инаньская дворцовая хроника

(Шелковый свиток с первичным текстом хранился в архивах закрытого города, но был утрачен. По некоторым сведениям, его передал чужестранцам отступник. Он желал отдать и тайну шелка, но не успел… Дальнейший путь свитка неизвестен. Однако уцелела копия, в настоящее время она хранится в Трежале, в сейфе при библиотеке инаньского посла – старшего мужчины клана Тан, господина Тан Ши. Текст является реликвией, он никогда не переводился с исконного языка и не передавался людям вне клана.)

После долгой смуты настало безвластие. Дети восставали против родителей, брат шел на брата, отцы отрекались от потомства. И многим стало казаться: любые средства хороши, лишь бы кровь не лилась, лишь бы устои окрепли. Вот почему деяния клана Му не вызвали порицания в народе, не стали темой обсуждения ученых, не обеспокоили чиновников. Прежде люди Му не приближались к власти, будучи носителями дара лечить тела и души. Особенной их способностью во времена давние было исцеление от малодушия, чрезмерной робости, порочных пристрастий через плетение двойственных узоров, связующих двух людей с противоположными и по-разному ущербными душами – расточительных со скупыми, трусливых с отчаянными.

В годы смуты клан возглавлял целитель, который, возможно, и сам нуждался в лечении, ибо чрезмерна была его алчность. Пользуясь безвластием, он и иные Му творили запретное без порицания. Угрозами и подкупом шли к власти: укорачивали неугодным жизни, ослепляли рассудительных жадностью, лишали мудрых рассудка и хуже – собственного взгляда на жизнь…

Сочетая узоры силы с узорами словес – лживых и хитрых – воссел на парчовом троне Лао Лан Му. Назвался императором и золотой кистью начертал на багряном шелке имя свое, обведя его сильным узором власти и успеха. И всякий поверил: пусть хотя бы так окрепнет страна, залечит раны свои.

На третий год правления Му в мир пришел его сын Дао Ин. Он был назван наследником десять лет спустя, когда всем сделался очевиден его мощный дар к узорам, сочетаемый с изящнейшей каллиграфией.

Смерть первого императора Му была внезапной и, вероятно, насильственной. Так указывают в тайных свитках многие, кто жил в то время и был причастен к дворцовым делам. Второй император династии унаследовал от отца и дар его, и изъян алчности! В первый день правления новый император начертал указ на желтом шелке и велел даровитым мастерицам вышить полновесный указ нитями пятидесяти оттенков. Восемь лет длился труд. Восемь раз по восемь мастериц сочетали шелка. Так был создан нерушимый указ о тенях и свете.

Оспорить указ, пока он шился, пытались многие ученые, говоря, что свет и тень есть две стороны единого: нельзя разделять начала, нельзя противопоставлять их и тем более – отрицать одно ради другого. Увы, голоса сродни огонькам свечей. Задуй жизнь – и они угаснут с последним ее вздохом… Так сказал Дао Ин Му, и слова его были исполнены верными, и настала тишина.

Когда указ «О тенях и свете жизни» был торжественно вывешен в палате закона, никто из выживших мудрецов не посмел возвысить голос для спора. В избранный гадателями день начали поиск теней. Звезды указали рождение годных, их небесные знаки и стихии. Теней стали собирать во дворец, выделив для них запретный предел. Тени императора – если удавалось найти более одного человека для этой участи – жили, пряча лица, не имея права помнить имя. Они не говорили вслух, ведь тени – безгласны.

Когда третий раз от начала правления Дао Ин Му пришел опасный для него год огненного петуха, состоялось покушение. Сиятельный выжил, но ему едва хватило сил для исполнения ритуала. Именно в год петуха сущность Дао Ина была впервые перелита в новый сосуд – в тело тени. Так указ о тенях исполнился, и далее ритуалы повторялись снова и снова: причиной для их проведения становились покушения и болезни или старость Дао Ина. Приходил срок, и дворцовые шу-нань переносили сущность императора в новый телесный сосуд (Примечание на полях: обозначающий мастеров плетения дома Му двусоставный знак «шу-нань» близок к современному «лекарь», но уже никак нельзя дать для него исчерпывающего толкования. Нет понимания по типу дара и его развитию. Сочеталось ли переливание с лекарским мастерством? Нет ответа).

После переливания тень, на миг очнувшись в изношенном теле сиятельного, исчезала: ее отдавали огню, соорудив для завершающей части ритуала чугунную беседку-печь. Дао Ин Му всегда наблюдал, как сгорает тень.

При династии Му слова «да правит сиятельный сто лет, и еще сто, и еще» обрели подлинное значение. Дао Ин Му сделался бессмертен и бессменен. Он правил два века и пережил шестьдесят девять покушений. Успехом увенчалось семидесятое, подготовленное союзом кланов, а точнее силами братьев Тан из клана полководцев и нареченной невесты младшего из них, единственной дочери клана мудрых – Ши.

Младший сын клана Тан стал тенью императора, хотя мог избежать сей участи. Он отрекся от будущего, от самой жизни. Девица Ши вошла во дворец наложницей. Старший сын рода Тан отказался от управления армиями юга – император полагал власть Танов слишком весомой – и возглавил столичный гарнизон, отданный ему, полководцу, словно бы в насмешку…

Наложница Ду Ши оказалась мудрой и решительной. Пользуясь всяческими средствами, она достигла большого тайного влияния во дворце. Именно она свела воедино все возможности и подготовила главное.

В день очередного ритуала переливания тень отдал свое молодое тело императору, очнулся в его израненном теле, встал и сам направился к раскаленной докрасна чугунной беседке. Он уже встал на дорожку из горячих углей и вдруг обернулся, сохраняя невозможное, непостижимое спокойствие на лице.

– Стариком ты стал еще в первой жизни. Вот почему в новых телах ты бездетен, – сказал младший сын семьи Тан, и придворные пали ниц в безмерном ужасе. Ведь нельзя прямо обратиться к императору и никак невозможно сказать ему «ты»! Но Тень пребывал в теле сиятельного… и, кто знает, не обладал ли толикой его величия? Тан продолжил: – Ты сгнил изнутри, отравленный страхом смерти. Ты начинаешь войны, посылая смерти щедрые дары жизней. Ты пируешь, когда подданные голодают. Смеха ради побиваешь камнями младенцев… бесишься от злобы и зависти к нам, людям одной жизни. За порогом для нас – обновление и свет, а для тебя – лишь тьма и пепел.

– Убейте его, – сказал император, который до тех пор молчал, окаменев от наглости тени.

– Я уже иду в смерть… то есть в жизнь, – тень рассмеялся, отвернулся и пошел в высокое пламя. Последние его слова были: – Нерушимый указ дал нам одну жизнь на двоих. Воистину – великий дар!

И сгорел мятежный Тан, отдав свое тело императору, как отдавали многие до него, ведь указ о тенях нерушим. И слова его не имели особенного, тайного смысла.

Так думали все. Так было восемь раз по восемь дней. Когда истекло это время, император упал – бездыханный. Шу-нань, стража, лекари и мудрецы три дня искали причину, пока она не проступила на теле пятнами: такие дает лишь мистический медленный яд, составленный из спор черной немочи, высушенных и сбереженных на пыльце горного цветка Ин. Без запаха и вкуса… без противоядия. Каждый, кто касался теплого еще тела властителя, прожил не более восьми раз по восемь дней.

Болезнь широко распространилась во дворце, но не покинула его стен: за день до ритуала в городе разразилась смута, и ворота двора были заперты изнутри.

Смерть Дао Ин Му исчерпала нерушимость указа о тенях. И более того: в несколько месяцев сам клан Му сделался тенью, сгинул… В запертом дворце умерли шу-нань, верные министры, лекари и ученые – все, кто соприкасался с телом императора.

Городская смута утихла быстро. Старший сын семьи Тан был главой гарнизона и позаботился об этом. Он не стремился занять трон, но имя его было названо звездочетами и повторно – учеными… Есть причины думать, что произошло это при участии наложницы Ду. Именно она держала в руках все нити заговора. Она помогла устроить неудачное покушение, вынудив Му провести ритуал. Она выверила сроки и передала яд последней тени. А ведь тенью был Тан Со Ши, ее нареченный жених…

Вот так, жертвой мужчины, трудами его брата и умом его нареченной невесты было прекращено губительное для страны правление кровавого Му.

В третий день весны старший сын семьи Тан, славный полководец Ин Ляо Тан, известный походами на врага и охраной границ, взошел на престол. Первым указом новый император вернул в страну исконные устои. Были отпущены с миром все тени, впрок собранные в тайном месте. Они прожили остаток жизни людьми. Их дети присягнули клану Тан в вечной верности: они снова носили имена, они могли почитать отцов своих!

Первый император династии Тан правил двадцать семь лет, он соединил страну, расширил границы и утвердил закон. При нем население увеличилось на треть, а территория приросла двукратно. Император пролил много крови, но остался в памяти людской как «Непобедимый Ин», и мало кто роптал на его жестокость.

Первый император Тан взял в жены наложницу Ду, последнюю из древнего и малочисленного клана Ши, и тем соединил два клана, и далее в хрониках именовался Ин Ши Тан – глава двух кланов. Император возвел жену в полные права дочери неба, сделав равной себе во власти, и правила она твердой рукою, пока муж укреплял границы. Власть была передана сыну Непобедимого Ина при жизни отца, и старость первый император Тан провел, как сам того желал – в постоянном движении, осматривая и укрепляя границы.

Похоронены супруги Тан по их завещанию в скромной усыпальнице за столичной стеной, на вершине сторожевого кургана, где прежде рассеивали прах теней, сожженных алчным Му.

На памятном камне выбито: «Хотя время непобедимо, люди не терпят поражения, следуя закону перемен».

Воистину, жизнь и смерть – двуединая целостность.

Глава 4. Солнечный человек

На полях дневного плана дел Микаэле Ин Тарри, пометки для секретарей

«Рони! Подборка неплоха, но недостаточна. Меня интересуют и теоретические проработки, и малые группы, и самоучки. Это ваша слабость, вы пробуете оценить выгодность проектов на начальном этапе. Не стоит, данная работа идет на длинном плече, так что рано говорить о финансовом урожае. Покуда мы лишь разбрасываем золото, удобряя почву для произрастания идей».

«Тихон! Не переусердствуйте. Скромному учителю математики не требуется слава, он исчахнет от громогласного признания. Просто обеспечьте полнейшую, пожизненную надежность его места в школе и проследите, чтобы его статьи принимались к публикации незамедлительно и на лучших условиях. И сделайте сводку мнений академиков. Эти господа столь примитивны, что не видят масштаб идеи внеатмосферного полета? Отсортируйте отдельно завистников молчаливых и не очень. Самых энергичных дураков надо попридержать».

«Луи! Отчет по экономике линий дирижаблей разной дальности слишком хорош. Впредь не тратьте драгоценное время своего сна, вникая в детали инженерного толка. Вас не хватит на все проекты, кои мне любопытны. Уже завтра я, вероятно, захочу получить обзор по танкерам. Но это не повод учиться строить их!»

«Илья! Вы уволены. Вы давно переросли уровень секретаря и должны стать партнером дома Ин Тарри. Как-то смиритесь с моим признанием вашего таланта финансиста. Хватит жаться к стеночке, держась за твердое жалование и называя это преданностью. Что за малодушие.»

Большинство людей не осознает огромности своей свободы. Они говорят – и не выбирают слов, делятся информацией – и не продумывают цепочку последствий, впустую тратят время – и не видят в этом беды.

Эту чистейшую драгоценность – изначальную свободу – люди обменивают на низкопробные побрякушки статуса, вещей, знакомств. «Купить городского дикаря проще, чем лесного. Даже бусы не потребуются», – посетовал один из Ин Тарри лет двести назад, заодно назвав себя успешным продавцом побрякушек. А ведь он обладал даром крови наравне с двумя братьями и тетушкой, и уже поэтому оставался относительно свободен.

Единственный взрослый Ин Тарри настоящего времени очнулся ото сна, сразу улыбнулся и лишь затем открыл глаза.

Портьеры заслоняли окна почти целиком. Лишь узкая полоса предрассветья тянулась через комнату, достигала стены и высветляла малую ее часть. Создавала волшебство: эскиз в простой рамке парил в серебристой мгле. Не зря это место для картин – особенное – звалось рассветным. Микаэле всегда тщательно подбирал то, что желал увидеть, пробуждаясь, вступая в новый день. Конечно, об «особом месте» знали вне имения, в большом мире. Смена картин порождала разные домыслы, обычно далекие от истины. Так, три года назад мелькнул слух, что в спальне князя вывешена «Молитва» кисти Рейнуа, и сразу – «Ин Тарри при смерти», – заголосили по улицам разносчики газет… и биржа рухнула.

Эскизу, который вчера занял рассветное место, его автор не дал названия. Настолько спешил отправить карандашный набросок из Иньесы? Пакет имел личную печать маркиза Ин Лэй и сопровождался обычным благодарственным письмом художника к покровителю. За время учебы в академии искусств почерк Василия приобрел твёрдость и стиль. Князь отметил это, рассматривая карандашную надпись, сделанную на обороте эскиза блеклым: «В толпе одни незнакомцы смотрят сквозь других: взгляды пересекаются, но не встречаются. Исключения крайне редки, особенно в сумерках. Он искал встречный взгляд, он помнит о сыне, хотя и». Дальше – ни точек-запятых, ни слов, ни следов их удаления.

Прочтя текст и убедившись, что запись сделана рукой Василия, князь сразу выбрал место для эскиза. И сейчас, поутру, смотрел в путаницу карандашных линий, не желая отпускать сон.

– Доброе утро, папа, – тихо выговорил Микаэле. – Не помню, чтобы звал тебя так, когда было возможно получить отклик. Хоть бы раз не «отец» и «Вы», хоть раз!

В спальне снова стало тихо. Ненадолго: где-то поблизости от этой комнаты утренний секретарь уже готовил чай, укладывал на поднос подборку сведений. Он явится – взгляд на часы – через семь минут. Времени довольно, чтобы прокрутить в памяти сон и понадеяться без причин и доказательств: в иные ночи придут новые сны, такие же теплые, яркие… и снова по самой их кромке летним ветерком скользнет причастность: будто сон оживляет воспоминания не для тебя одного.

Да, маленький художник создал сокровище. Бесценное, и пока неоцененное: вчера оба хранителя трежальской коллекции картин промолчали, изучая эскиз. Во взглядах читалось недоумение. Такую-то мазню – на рассветное место? Линии пьяно пляшут, композиция отсутствует, смысла ни на ноготь! Едва посильно угадать в наслоении штриховки оконную раму или её отражение; вовсе уж невнятен намек на вторичное отражение. «Карандаш он точил, что ли?», – буркнул старший из хранителей. В пять коротких слов он вместил весь свой бунт против хозяина. И, стоит ли сомневаться, о новой картине в спальне князя уже знают содержатели крупнейших аукционных домов и галерей. Значит, загадка грядущей цены работ Василия, чью фамилию еще не успели выведать, уже создала головную боль торгашам мира искусств… Ценность и суть взгляда Василия на мир, его художественная техника – все это пока вне рассмотрения и еще долго останется незамеченным. Наверняка, – Микаэле повел бровью, перебирая имена настоящих ценителей – стоит кому-то их них показать эскиз, чтобы без спешки обсудить игру теней и множественность дрожащих, перетекающих друг в друга отражений. Неведомый, новый способ перенести на бумагу или холст духовное пространство, проявить грань яви и сна, жизни и смерти…

– Друзья Куки всегда волшебники, – шепнул Микаэле и улыбнулся. – Куки…

Снова взгляд на часы. Еще пять минут можно отдыхать на грани надвигающейся яви – и уходящего сна. Лучшего за многие годы.

Для тринадцатилетнего Микаэле понятие «юность» утратило смысл, не успев его обрести. В считанные недели тело исхудало, разучилось самостоятельно ходить, а затем и сидеть. Через два месяца после смерти отца Микаэле Ин Тарри выглядел призраком, по недосмотру не упокоенным в фамильном склепе. Так называемые друзья семьи беззастенчиво рвали фамильное достояние при живом наследнике, а с ними заодно старались управляющие, поверенные, слуги… все видели в Микаэле призрака и ждали с разным выражением лиц, когда он соизволит убраться из мира живых. Но через год появился Куки, уперся – и выволок из небытия.

Куки не интересовался мистическим бредом и не спрашивал о даре крови Ин Тарри. Он умел быть свободным! Финансовые потоки, пронизывающие общество, будто бы не касались Куки. Иногда Микаэле с восторгом называл брата дикарем. Признавался, что завидует… Хотя – зачем? Быть Ин Тарри, как полагают внешние для семьи люди, это врожденная привилегия. Но Микаэле принадлежал к людям внутренним и знал всю правду о крови и даре. Потому хранил тайны княжеского дома особенно бережно. Ведь сам этот дом основан, чтобы укрепить выгодные легенды и сделать малодостоверными опасные истины. Микаэле нес бремя предназначения. А Куки… просто жил!

Во сне удалось снова отметить шестнадцатилетие. В тот год юный князь окреп насколько, чтобы самостоятельно стоять и даже ходить, пусть пока что с тростью. Но и такого здоровья довольно, чтобы праздник приобрел смертельно утомительный размах.

В ночь перед ненавистным торжеством Куки взвалил спящего именинника на спину и уволок. Украл! Названый брат уже тогда был жилистым и очень сильным, хотя – младше на четыре года, и ростом не вышел… Он брал упрямством, всегда. Так что проснулся именинник не под шёпот очередного своего секретаря, а в звенящей природной тишине. Было очень холодно. Микаэле попытался оглядеться, и к ознобу добавилось недоумение: туман простирался всюду, пронизывал одежду, оседал на коже острыми, будто бы ледяными, мурашками. Туман залеплял глаза, затыкал уши и оставлял в мире только серость и холод.

Узкий прищур Куки обозначился близко и резко. Сразу стало легче дышать, захотелось улыбнуться… и расхотелось задавать вопросы.

– Эй, сегодня ты стал совсем взрослый. Будешь пить пиво, – подмигнул Куки. – Я с вечера утопил бутыль под берегом. Холодное.

– И без него не жарко, – попытка Микаэле вести разумные речи была слабой, как и сам голос.

– Отговорочки! Я выбрал место, время и пиво. Вот плед, подушек под спину сунуто аж три штуки. Еще под шею, ага. Гляди, во-он там проявится рассвет. Жди, развожу костер. Ты ни разу не был на рыбалке. Позор, в твои-то годы. Третьего дня я упомянул вареных раков, а ты не облизнулся.

– Куки, разве у меня есть право… облизываться?

– Не могу понять, отчего ты не сбежишь? Или отвернись, пусть воруют! Всяко проще, чем спать по четыре часа и днями напролет любезно выслушивать сволоту, какую прирезать – самое дело. И дышать пылью, и знать, что все врут, воруют и ждут…

Куки ни разу за время знакомства не упоминал смерть. Вот и теперь кстати отвлекся: отсыревшие щепки не желали разгораться, приходилось подкладывать бересту и сушить спички на макушке, тереть о кожу головы, чтобы засалились. Почему огонь надо разжигать именно так, Куки рассказывал подробно и азартно.

Запахло дымком. Рыжее пламя набирало силу, скалилось, отхватывая клочья стылого тумана, и смешивало с горячим дымом… От такого натиска туман терял монотонность, слоился. Вдали медленно, почти неприметно, грелся рассвет. Солнышко пока не справлялось, не могло протопить в серости даже малой лунки. Микаэле мерз и улыбался: он верил в солнце, ведь Куки – рядом.

– Мог взять вино из погреба. Любое из любого.

– Ну ты премудрый, – Куки покрутил пальцем у виска, снова глянул на брата вплотную, нос к носу, и шипя от злости. – Кто на рыбалке пьет вино? Первач – это да, хорошо идет под уху. Запомни на будущее. Я вызнал, кто гонит толковый, сторговался, но одумался. Не успею сварить уху. Твои набегут и шуму дадут.

– Они умеют, – виновато согласился Микаэле.

– Раки готовятся мгновенно. Вообще-то и сейчас есть запас. Но – холодные.

– Корми холодными. А то правда… набегут, – опасливо вслушиваясь, шепнул Микаэле.

В ладони сразу оказалась влажная глиняная кружка. Легкая: наполненная не до краев и небольшая. Что-то сладкое, немного отдающее тиной, было сунуто в зубы. Пришлось торопливо проглотить и запить. Стало теплее на душе. Куки суетился, прилаживал салфетку под подбородок именинника.

– Ты кормишь, и я делаюсь сыт, согреваюсь. А прочая еда имеет мерзкий привкус и ничуть не полезна, – пожаловался Микаэле.

– Если б ты меньше думал, давно бы стал румяным толстяком, – расхохотался Куки, заставляя есть много, давиться и облизываться. – Дыши, воздух сладкий. Тут бы построить домик. На два окна, чтоб мы могли переглядываться. И крышу набекрень. Надоело, что все в твоих домах ровно. И перегонный куб. Знаешь, что за штука? Сказано же, я нашел мастера. Мне не полагается пить, я еще мал. Но испробовал: горит, что твой порох. О! Рассвет.

Солнце пробило серость точно там, куда указал измазанный в золе палец Куки. В голове Микаэле зашумело отчетливее – то ли от двух глотков пива, то ли от слабости, то ли от избытка чувств… Улыбка сделалась шире, тело потеряло вес: Куки ткнул в туман, и вмиг выковырнул из ночи солнышко. Куки стал – бог, он создал судьбу рассвета.

Опять взгляд на часы… Три минуты до появления утреннего секретаря.

Взрослый Микаэле улыбнулся, изучая мешанину линий карандашного эскиза. Сон позволил вспомнить лучшее и оборвался, избавив от продолжения… Не пришлось снова увидеть, как прибежали слуги, как чёрный от дурной крови управляющий имения отвесил Куки пощёчину… и как он – Микаэле Ин Тарри, хозяин бесконечной орды марионеток – запоздало сказал привычным для слуг голосом, всегда ровным и довольно тихим: «Я более не нуждаюсь в ваших услугах». Управляющий побелел, рухнул на колени и стал умолять Куки, именно его, о прощении и заступничестве. Хотя знал, как и прочие куклы: хозяин не меняет решений, а его брат не вмешивается в дела. Шум рос, кто-то затаптывал костер… Мгновенный праздник угас, но рассвет ширился, заполнял мир истинным золотом, и Куки улыбался, запрокинув голову… а прочие вокруг были куклы и не умели оценить небесное богатство. Они дергались, подвешенные на нитках земного золота. Микаэле думал с горечью: «Я хозяин кукольного театра, моих марионеток нельзя оживить, а живых людей невозможно поселить во дворце. Они или делаются куклами, или бунтуют и сбегают»… Каждое утро Микаэле боялся услышать от слуг, что Куки нет в его комнате. Когда случилось неизбежное, пробуждения сделались мучительны. Чуть погодя стала донимать бессонница. Князь подолгу лежал с закрытыми глазами, перемогая боль: брат не вернется. Никогда? Никогда?!

Это проклятие и дар Ин Тарри: в каждом собеседнике при встрече искать «золотые нити». Белые живы и особенно их южная ветвь – айлат – тоже понимают душу, личность – как сплетение многих нитей. Одни нити свиты внутри узора, иные приходят извне и уходят вдаль… Узор существует не сам по себе, он – часть огромного, всемирного произведения искусства под названием Жизнь. Темные живки-наемницы умеют «спустить петлю», намечая прореху в полотнище здоровья, уничтожая радость. Белые мастерицы «поднимают петли», но редко полностью и надежно. Оно и понятно: и живы, и живки дергают нитки вслепую, по личному разумению, примитивному и суеверному. Айлат юга – вот они вроде бы работают точнее и тоньше. Но кто видел хоть одну настоящую айлат – вне храмов Праведного? У святости этого дара черная изнанка: одаренных проклинают и травят за малейшую попытку избежать предназначения. Хотя верно ли ограничивать свет души стенами правил? Можно ли свет зашоривать, понуждая к слепому подчинению? Он угаснет… Говорят, айлат редко доживают до тридцати трех. Загадочный возраст, суть которого Микаэле отчасти сознавал теперь, в этот самый год.

Люди крови Ин Тарри воспринимают золото подробно, зримо. Золото – в самом общем виде, не как металл, а как стихия – пронизывает общество людей, создает бессчетные связи и влияния. Стоит изучить их, и сделается внятно, что для собеседника значит золото: оно – бог, раб, возможность?

Микаэле, потеряв брата, бессчетное число раз касался золотых связей самых разных людей. И – разочаровывался снова и снова… Неужели Куки такой один – вне мира золота? Свободный дикарь, не верящий во власть денег, не оценивший их соблазнов. Человек иной эпохи. Язычник? В древности ведь поклонялись богу грозы и верили: честь важнее жизни, а золото – всего лишь никчемный, мягкий металл.

Хорошо, что брат повзрослел и не изменился в главном. Вернулся и по-прежнему вытворяет невесть что, а еще находит звонких, волшебных людей и великодушно знакомит с ними. Главное, Куки рядом. Стоит не пообедать во время, и он явится. Будет возможно сжать его запястье… и тогда весь огромный, многослойный клубок нитей и влияний золота – пропадёт! Пока под пальцами тепло руки брата, доступна и его свобода. Можно недолго стать просто человеком. Живым до последней клеточки тела.

Дверь приоткрылась. Вежливый юноша стукнул костяшками пальцев по подносу. Помедлил, – он из княжеских секретарей самый младший и тактичный – и скользнул в спальню. Чай, сводки данных и почту он нёс ловко, не глядя. А вот сам дергался и вздыхал – неловко… ему всякий раз стыдно шуметь в такую рань, прерывать сон. Нить души секретаря прочна и упруга, хоть и дает отклик без полноты звука. Зато рядом с этой смиренной душой ощущается нечто яркое. Вероятно, второй человек или группа людей. Семья? Они присутствуют постоянно. Занятная двойственность: сам-то секретарь «серенький».

Нет ничего дурного в подобном определении – «серенький». Ввел его Паоло Людвиг Ин Тарри. Он жил три века назад и обладал уникальной полнотой дара. В тайных архивах княжеского дома уцелели его дневники. А вот в общедоступной истории Кьердора, страны, где Паоло прожил сорок лет, о нем нет упоминаний. Храм Сущего, а равно и мирская власть многих стран, не пожелали помнить, как в считанные годы узаконенная работорговля сделалась преступлением. А ведь рабство могло и должно было питать жадность людей и выстраивать примитивный, медленный метод движения средств в обществе, жадно расширяющем границы цивилизации… Но Паоло добился запрета на работорговлю, используя «сереньких» людей. Книжных, не способных, увы, отстоять справедливость в реальной жизни. Но весьма сильных в толковании писания и мирского закона. «Серенькие» не имеют амбиций, они вполне бескорыстны. И, увы, в них нет яростного свободолюбия дикаря Куки…

– Четыре часа, ваша светлость, – шепнул секретарь.

– Луи, отчего вам кажется уместным сообщать время? – Микаэле напоказ зевнул, глядя на «серенького» секретаря с интересом. – Вы не птичка в часах, чтобы приветствовать меня по указанию секундной стрелки. Извольте входить без стеснения и говорить с порога «доброе утро». Прекратите напыщенно титуловать меня натощак. Так и кажется, что заснул во фраке. Светлость – это князь с правом править. На своей второй родине, в Иньесе, я назначил регента, я ради этого приложил немало сил: женился в третий раз и затем развелся, – Микаэле сел, взял с подноса чашку и отхлебнул. Улыбнулся: Луи тщательно следит за добавлением меда, он помнит, что князь предпочитает белый донник в этот сезон, при такой погоде. – О, донник хорош. Сами заказали?

– Да.

– Итак, светлость, обсудим титул чуть подробнее. Новых стран, набивающихся в родины, мне не надо. Но пройдохи, помимо титулования, шлют еще и портреты принцессок. О! Свежий выводок, – Микаэле покосился на секретер, засыпанный фотографическими карточками с очевидной ретушью. – Тощие, носастые, с жадными глазами. Пожалуй, оплачу ремонт их страны, всяко встанет дешевле, чем перенести полугодовую осаду родни и рекомендателей невест. Да и страна-то поменее острова, который я подарил второй жене в ознаменование нашего взаимного освобождения.

Микаэле вернул пустую чашку на поднос. Помолчал, перебирая почту. Секретарь тоже молчал, его пальцы слегка вздрагивали.

– Доброе утро, – Луи поклонился, не найдя других слов.

Покраснел и отвернулся к окну: он впервые слышал, чтобы князь жаловался и говорил о личном. Микаэле продолжил брюзжать, не очень усердно пряча улыбку. Неиспорченность парнишки казалась милой, прямо-таки редкостной. Луи, определенно, не марионетка, а человек. Каким-то чудом он не сбегает из дворца. Впрочем, это банальное чудо: секретарь отчаянно нуждается. Всякое утро он является в одном и том же сюртуке. Галстуков у него два, оба старые, но узел безупречен. Так и хочется спросить: кто завязывал?

– Луи, – князь оборвал свое бормотание и заговорил сухо, внятно. – Вы работаете полгода. Ни разу не задали вопроса, не высказали мнения. Вы учитываете мои пожелания, если они не противоречат словам Фрола Семеновича. Он посоветовал называть время, когда секундная стрелка завершает круг, то есть ровно в четыре? Он напомнил, что меня следует звать светлостью?

– Да. – Голос секретаря остался ровным, но лицо застыло.

– Вы слишком стараетесь все делать правильно. Формально он нанял вас, – Микаэле поднял указательный палец. – Но своих людей оцениваю я, и только по работе. Ваша вполне хороша. О, если бы я решил дать совет… Луи, однажды вы станете опытным секретарем, научитесь интуитивно угадывать и затем сознательно строить дистанцию, которая удобна и вам, и тому, с кем общаетесь. Но пока вы молоды, а я – это я. Так что нашу с вами дистанцию целиком определяю я. Однако же вы всякий раз делаете шаг назад. Увы, если вам настолько неудобно соблюдать мою дистанцию…

Микаэле несколько картинно развел руками. Секретарь побледнел окончательно… и снова промолчал, и опять поклонился.

– Стоило бы сказать хоть что-то, – предложил Микаэле. – Например, что вы не вполне понимаете совет и потому затрудняетесь воспользоваться им.

– Да.

– Но-но, Луи, мне неудобен ваш постоянный страх, – Микаэле поднял руку, запрещая очередное судорожное и неуместное «да». – Полагаю, это одно из двух или то и другое сразу: вам очень нужны деньги и вы сомневаетесь, годны ли для работы. Итак…

– То… то и другое, – выдавил секретарь.

– Вы один обеспечиваете семью?

– Да.

– Кто-то из близких болен? Вы иногда смотрите на часы и бываете огорчены. Совершенно не тратите денег на себя, хотя ваше жалование позволяет траты.

– Да.

– Луи, это разговор, а не допрос или пытка. Итак, за полгода Фрол Семенович не решил ваши проблемы. Даже не заказал должный набор костюмов. Зато дал ряд указаний… были среди них обязательные?

– Да. Никаких вопросов, не смотреть в глаза, – тихо вымолвил Луи.

– Так. – Микаэле прошел к окну, полностью раздвинул шторы и некоторое время глядел в парк. Вернулся, сел в кресло. С минуту думал, затем щелкнул пальцами и тотчас получил трубку внутреннего телефона, подаваемую по этому жесту. – Луи, соедините на трешку… хм, неужели спит? Кирилл, вы правы. Удалите «всемогущего» по жесткому варианту. Не надо впадать в дикость, я сказал удалите, через «эль»! Это не предполагает использование петли. О, в переносном? Просмотрите окружение, тщательно. Кроме того, решите осложнения в доме личного секретаря. Кирилл, у меня их всего двенадцать, я удивлен, что вы уточнили имя. И крайне удивлен, что вы допустили само наличие осложнений. Это все.

Луи бережно принял трубку и уложил на рычаг. При этом выглядел совсем подавленным.

– Вы не знали, что у меня двенадцать секретарей? Шесть здесь, два в Иньесе и по одному в ключевых для дел точках мира, вот они наиболее ценные, с правом на самостоятельные решения, я лишь получаю уведомления задним числом. Еще у меня семь партнёров, которые прежде были секретарями и переросли этот статус, – улыбка Микаэле стала шире. – Или вы впечатляюще нелюбознательны, или кошмарно запуганы. Верно второе, вижу. Давайте уговоримся. У нас нет причин становиться друзьями, но вы не раб и не слуга, вы компаньон, причем весьма ценный. Ваш острый ум удачно сочетается с мягким характером и адекватными убеждениями. Унгер Ин Тарри… О, с утра я ударился в генеалогию. Так вот, Унгер жил двести лет назад и был занятным бунтарем. Называл подобных вам людей карандашами, рекомендовал затачивать ваш твердый ум до остроты иглы и не ронять вас. Хрупкость – неизбежное свойство карандашного сердечника. Свойство, а вовсе не недостаток.

Микаэле вздохнул и кое-как удержался от подробных пояснений. Унгер – легенда рода, как и Паоло Ин Тарри. Он, едва ли не единственный, безнаказанно отказался от дара крови в пользу брата. Ушел в храм, купив себе место епископа… И такого натворил, провоцируя реформацию, безжалостно разрубая связи веры и власти! Не зря храмовые архивы Тенгоя утверждают, что энергичный епископ был безбожником и, подстрекаемый бесями, творил непотребство. За ересь его и сожгли. Кстати, основной выгодоприобретатель реформ – король – казнь одобрил, тем вернув себе расположение храма. В архивах Тенгоя не уцелели более тонкие слухи. Мол, странная была казнь. Тело горело столь бурно, будто оно – солома, пропитанная и покрытая воском… и казнимый не промолвил ни словечка, будто он кукла. Впрочем, такие слухи неугодны вере… тем более, если они правдивы. Всю вторую свою, тайную, жизнь старик Унгер отдал сбору легенд о древнейшей семье Элиа, чей дар золота в крови был полнее и сложнее дара Ин Тарри. Гибель Элиа он полагал закономерной и желал обезопасить своей род от подобного несчастья. «Золото – бог и бесь, оно слишком много дает и вовсе уж непомерно много забирает в оплату. А мы всего лишь люди и должны оставаться людьми», – писал в дневниках старый Унгер.

– Луи, вы превосходно острый карандаш, вас даже не надобно точить, —

ободрил секретаря Микаэле. – Вас предварительно отобрали из трех тысяч иных за ум, после из ста приемлемых – за характер и трудолюбие. Наконец, вы лучший из трех, с кем говорил я. Учитесь уважать себя. Это тоже дистанция, но уже между вами и теми, кто через вас пожелает выйти на меня. Луи, даю день отдыха. Вам надо многое обдумать. Идите, если нет ко мне ни одного вопроса.

– Один… можно?

– Один с утра – удобно.

– Вы отдыхаете менее четырех часов. Мало едите. Не имеете пристрастий. Зачем же вы… то есть вам… – секретарь запутался и сник. – Простите.

– Есть ли благо в том, чтобы уродиться Ин Тарри? О, вопрос о свободе и долге неразрешим. Я бы охотно оставил себе лишь сферу искусства. Но обсуждать подобное смешно. Это идеальный вариант, когда имеется пять или шесть родичей, способных к делам, и нет повода для соперничества. Упрощу вопрос, вы добросердечны и думали о малом: зачем изнурять себя, имея все? Вот ответ, но учтите, есть дюжина иных, тоже честных. Я желаю сохранить малую толику свободы, исполняя долг, – Микаэле принял у секретаря халат. Затянул пояс, снова сел и продолжил разбор почты. – Увы, я один несу бремя. Склонен видеть его лавиной, причем там, вплотную, – Микаэле указал за спину. – Я стараюсь не оступаться, выверяю тропу. Вопрос «зачем бежать?» лишен смысла: за спиной лавина. Вижу, у вас готов новый вопрос. Как получается, что в семье Ин Тарри много поколений рождаются сильные бегуны? О, я обещал лишь один ответ.

– Неловко нарушать правило одного вопроса, но зачем вам решать мои домашние проблемы? Я всего лишь… никто. И платят мне более чем щедро.

– Вы личный секретарь князя Ин Тарри, вы перешли из временного состава в постоянный, я помню ваше полное имя, Лука Ильич. Меня очаровала ваша манера ставить «Лу. И.» на каждом листке подготовленных данных, чтобы подчеркнуть ответственность за них. Я ценю ваш стиль составления документов. Наконец, я надеюсь, вы долго будете сопровождать мой забег. Никто? – Микаэле предостерегающе покачал указательным пальцем. – Но-но, подобное нельзя думать, вовсе нельзя говорить. Многие бы поменяли министерский портфель на ваш маленький поднос. Увы для них, портфели вас не интересуют. Еще: Луи, из всех секретарей только вы приносите одну чашку. Прочие не забывают взбодрить себя. Чай, кофе, какао, шоколад, сок… решите, что подходит. Работать по три-четыре часа, даже не отхлебнув воды, безрассудно. Ваше здоровье, вашу работоспособность и ваш ум – все это я приобрел, не торгуясь. Идите, я достаточно отругал вас.

Секретарь поклонился, ловким жестом сгреб вскрытые письма, у которых князь загнул уголок, признав их бесполезными. Затем Луи поправил чашку на подносе, выровнял стопку важных писем с пометками по ответам. И стал усердно пятиться, кланяясь и глядя в пол. Махнул рукой и вышел, отвернувшись. Микаэле успел просмотреть первый лист сводки бирж, открытых в то время, пока здесь, в Трежале, – ночь. Перевернул лист…

Дверь резко открылась. На пороге возник Кирилл, или Курт, как он желает называться уже год. Курт являл собою полнейшую противоположность хрупкого юноши с подносом. Широкий, светловолосый, вальяжный до наглости. В неуместной для дворца кожанке, в мятых брюках, к тому же заправленных в стоптанные высокие ботинки.

– Не икай, нюня, – высунувшись в коридор, рявкнул Курт и закрыл дверь со стуком. Откинулся на неё всей спиной и долго глядел на князя, щуря кошачьи светло-зеленые глаза и чуть заметно подергивая левым уголком рта. – Микаэле, я зол и пришел сказать это. Вам известно мое мнение: не стоит тащить в дом блаженных с паперти.

Князь просмотрел второй лист и чуть шевельнул пальцами, отмечая, насколько доволен подбором сведений. Курт хмыкнул, энергично забормотал, кривя губы и произнося слова намеренно невнятно. Звучало похоже на ругательство… впрочем, Курт, чья душа звенела в одной тональности с Куки, всегда был таков. Разве вот теперь, после возвращения брата, его манеры сделались еще хуже. Он нашел образец для подражания.

– Не учите меня выбирать людей, я тоже способен злиться. Кирилл, вы можете составить документ на три страницы, отражающий картину свежих суток мира финансов? Мира! – Микаэле обвел пальцем нечто неопределенное, целя в потолок. – Или вы умеете делать почти мгновенный анализ потоков при неполных данных? Этот мальчик – лучшее, что случилось в моем окружении за минувшие семь лет. Оставлю в стороне его дар математика, куда ценнее то, что Луи – зрячий и памятливый. Ловит неявные, несозданные еще связи. Понимает, что мне важно, подает сведения в их лучшем виде, не сырыми и не пережаренными. Запоминает мои комментарии и постоянно улучшает сводки. Он был бы вполне Ин Тарри, обладай он твердостью характера и волей менять то, что следует менять. Но, вы правы, он блаженный, не более и не менее. Он не умеет бороться, полон страхов, честен до бытовой наивности. У него низкая самооценка. Все это неисправимо.

– Вот! – Курт хлопнул ладонями по коленям и замер в полуприседе, глядя на князя так, словно готов наброситься. – Нюня! Вы сказали это. И еще… когда уже вы согласитесь на мое новое имя? Я пес, разве псов кличут Кириллами? Нет, мама ошиблась.

– Кирилл, – очередной раз игнорируя просьбу, продолжил князь, – занимайтесь отловом хитрых, отсевом жадных, запугиванием наглых… Не пробуйте сделать больше того, что вам дано. Луи вне вашего мировосприятия. Вы правы, ему или на паперть – или в кабинетную науку. После смерти таким ставят бронзовые бюсты в университетах. В биографии указывают с досадой: скончался от голода, не дописав ценнейший труд… О, не дышите через рот, даже если мои рассуждения скучны вам. Отвратительно выглядит.

– Гав-гав, – мирно и вяло выдохнул Курт, прошел через комнату и рухнул в кресло. – Опять назвал меня собакой. Мысленно. Я слышал.

– О! Вы сознались, что читаете мысли. Хотите, разочарую? У вас кошачьи глаза, вот о чем я подумал. Но ладно же… проверим навык обычного чтения: вот лист. Давайте-ка вслух, все же вы изрядно разозлили меня.

Курт нехотя принял лист и стал с заметным отвращением всматриваться в ровные строки, в колонки цифр, пометки, похожие на стенографические. Пожал плечами и невнятно выругался, выглядя чуть менее самоуверенно. Вернул лист.

– Ни беса не ясно.

– Между тем, вот здесь указано: доступен для торга черный кобель Любских. Тот, чьи портретики наводнили замок, один нашелся даже у меня под подушкой.

– Пес? Где цена? – Курт вскочил и вцепился в лист, не просто всматриваясь, но даже вроде бы прощупывая буквы. – Старый хрыч не продает, даже нам, даже с угрозами и мольбами. Бесценная собака. Не лает вовсе, а в разговоре умнее многих людей. Опять же, без злости, без азарта… сплошное внимание и уважение. Рабочая, одним словом.

Не найдя упоминаний Любских и их чудо-пса, Курт отложил лист и покосился на князя с подозрением: не издевается ли?

– Семья Луи велика?

– Сеструха у него, и все. Калека, спину ей перешибло в семь лет. Дурная, вся в брата. Трижды пыталась сгинуть, чтоб не быть обузой. Толково просчитывала и готовила побеги, вот он и дергается, – Курт изобразил на лице слабое подобие заискивающей улыбки. – Могу хвостом повилять. Гав. Что там с песиком?

– Перевези беглянку сюда, немедленно. Посели в садовом домике, все же не дворец, там поуютнее. Выдели обслугу. Луи верни немедленно, – двигая к себе листок с данными, велел князь. – У мальчика чутье к бирже. Если б не робость, был бы завзятый игрок, причем успешный до крайности. Два дня на Любских идет охота, и только в его сводке данные подобраны так, что это стало очевидным.

– Пса торгуют? Воруют? Вымогают?

– Кирилл, я умоляю, скоро пять утра, а ваш мозг беспробудно спит. У них отнимают или шахты, или зерновое дело, или то и другое сразу. Вот сделки, никто иной не стал бы продавать эти бумаги так дешево, значит, их напрочь отрезали от ресурсов.

Курт тупо изучил столбики цифр и значки, подчеркнутые ногтем Микаэле. Рванулся к окну, распахнул обе створки и заорал шепотом, что выглядело воистину смешно: «Блаженный! А ну назад, а ну подь». В комнату ворвался ветер, пахнуло ледяным туманом… На миг Микаэле поверил, что Курт прыгнет через подоконник, третий этаж ему – не помеха. Но неугомонный сдержал себя.

– Клянусь, к семи натяну сбрую, – закрывая окно, пообещал он и поправил воротник. – Ненавижу сюртуки, но вы уж не глядите в спину так остро. Лопатка ноет, будто её ножиком. Не дурень я, но, покуда гостей нет, имею некоторое право.

– Имеете. Вы пришли блажить с недосыпа, или меня надо развлечь, чтобы после уж расстроить? Переходите к горькому, сладкое приготовлено так себе. И ваши манеры… Кирилл, происходя из семьи потомственных музыкантов, трудно стать воистину бесцеремонным. Чего стоит одна ваша перепалка с Куки за право настраивать ореховый «Стентон»? О, если вы собака, то нарисованная большим мастером на чашке инаньского фарфора. Ваше настоящее воспитание проявляется, стоит вам заговорить с милой барышней. В общем, – князь развел руками, – для меня вы не Курт.

– Сегодня речь о немилых барышнях. Ваша первая жена вот-вот явится. В страну въехать ей помогли, отчетец о том имеется. Смотреть станете? Те ж морды, те ж расценки. Вот разница: с ней старший ваш, Николо. Выявил моего человека в вагоне, заговорил с ним и тихо-складно передал, что желает видеть вас. Для тринадцати лет он очень умен.

Князь подошел к окну и некоторое время глядел в темный парк. Почки уже раскрывались листьями, но кроны пока полупрозрачны. Цветов на клумбах мало и они низкорослые. Трава смотрится вольно – еще не кошенная.

– Весна… Скоро зацветет поздняя иньесская сирень на озере, и будет ровно два года, как вернулся Куки, – вздохнул Микаэле. – Я боюсь выглядывать в окно, сезоны так и мелькают. Год назад в начале лета он представил мне девушку и маленького художника. Мне казалось, станем часто обедать вместе… не сложилось. Да, обсудите с поверенным в Иньесе, как наладить охрану Василия. Боюсь, выкрадут или художника, или его картины, – Микаэле виновато покосился на эскиз. – От моего взгляда полотна феноменально дорожают. И передайте девушке Куки, я был бы рад показать эскиз ей. Василий – ее протеже.

– Вообще-то такое дело… они давно расстались. Девица выказала глупый норов, – буркнул Курт и сразу добавил: – Я не следил. Просто знаю, ваш брат был огорчен. И теперь не оправился.

– Странно. Они хорошо смотрелись вместе. Поговорите с девушкой. Мне не важны причины, но хотелось бы понять её настроение. И еще: нет ли внешнего влияния. Кирилл, вот что я признаю, так это ваше воистину собачье чутье на угрозы.

– Понял. Разнюхаю.

Дверь без шума открылась, впуская Луи.

– Ваш отдых разрушен вашим же усердием, – князь указал место у стола. – Любские. Вы тонко отследили сделки. Заметили что-то еще?

– Сестру перевезу, поселю удобно, – скороговоркой сообщил Курт, хлопая секретаря по плечу и чуть не сбрасывая со стула. – Трудись, немочь. Хошь топи, хошь спасай этих гордецов, а только пса отожми. Понял ли?

– Это моя спальня и мой секретарь. Курт, идите уже, – Микаэле, как всегда, назвал это имя при посторонних. Величаво повел рукой, провожая любимчика недобрым взглядом. – Луи, разыщите Любских где угодно.

– Стоило явиться блаженному, и я стал Курт. А выйдет он, и опять начнется фарфор. Полный… инань, – прошипел Курт и удалился.

Секретарь некоторое время молчал, собираясь с мыслями.

– Нелепая идея, но я на всякий случай, – Луи смутился и зашептал, не прекращая привычно, на ощупь, менять телефонную коммутацию: – Мне показалось, двигают ваших соседей. Не по имениям соседей, по делам. Любские в этой части мира на равных с вами в угольном деле. Зайер – в зерновом. Лос-Иньяс поставляют сладкие вина, вовсе малое дело, странно, но вижу осложнения и для них.

– Прошлым летом я атаковал Липских и едва не разорил их, если верить газетчикам, – задумался Микаэле, пока секретарь шептал в трубку, найдя кого-то, способного разбудить Любских в такую рань. – Даже фамилии подобраны, чтобы вспоминался прежний скандал: Любские-Липские… Луи, зреет нечто большое. Опыта у вас нет, но свежий глаз может оказаться полезнее хватки. Кирилл… вы зовете его Куртом – введет в права делового дознавателя, даст людей, поможет. Перетряхните данные, потребные ресурсы учитывать не следует, тем более не надо экономить их. Ценны срочность и точность. Подборку по Липским, весь прошлогодний скандал, вам предоставят. Луи, – князь остро глянул на секретаря. – Не бойтесь показать на кого-то и тем создать ему осложнения. Все перепроверяется, вдобавок мне не нужны обличающие выводы, требуется лишь хорошо обработанное сырье для производства мыслей. У нас, Ин Тарри, древнейший фамильный закон: не ходить во власть, не жалеть о потерях, не мстить. Мы устраняем прямые угрозы своей жизни и свободе. Не более того.

– Но из-за истории с Липскими вы потеряли репутацию и огромные средства, – вздохнул Луи. Он то продолжал беседу с князем, то отворачивался и шептал в трубку, прикрывая ладонью мембрану. Менял коммутацию и, ожидая ответа, снова говорил, в пылу работы забыв о смущении: – Некоторые страны сочли бы, что тех денег им хватит лет на десять.

– Репутация? Пустое, меня обсуждают всякий день. А деньги сродни воде. Сухой год, дождливый… Желая наполнить кувшинчик впрок, вы правы. Но пытаясь держать при себе болота и реки, а равно тучи и туманы? Они живут движением. Только однодневки боятся перемен, только бедные копят, – Микаэле принял трубку, ведь секретарь смог-таки разбудить тех, кому полагалось бессонно и отчаянно искать помощь. – Доброе утро, почтеннейший Симеон Львович. О, ваш возраст отчасти объясняет то, что банкрот вы, а звоню я. Прямо к делу: назовите сумму либо примите неограниченную помощь на срок… скажем, в десять дней. Второе мне удобнее. Приезжайте завтракать, обсудим. О, будьте так добры, захватите с собой знаменитого черного пса. Мой Курт жаждет пообщаться с ним, а я мечтаю наблюдать эту занимательную беседу. Если не секрет, сколько он сулил за собаку? Видите ли, он учит жизни всех, даже меня, а сам не способен украсть носовой платок на службе. Боюсь, вы раззадорили его, и вне службы он… Да, наконец-то рассуждаете здраво, первые ваши слова были резкими. Но я думал о собаке и, предположим, не расслышал их. – Микаэле помолчал. Чуть кивнул. – Позже досконально выверим, кто атакует. О, если б это был я, дело не затянулось бы на три дня. Ах, компенсация… Пес и поиск следа и составляют весь мой интерес в деле.

Микаэле отдал трубку, глядя на неё неодобрительно. Попросил накрыть завтрак в большой столовой. В дверях уже стоял пятнистый от волнения управляющий имения. Вероятно, он только что узнал о своем назначении и проследил, как выдворяют Фрола Всемогущего – это его прозвище вчера упомянул Курт…

– Лавр. Семенович. Лавр. – потея и задыхаясь, кланялся новый управляющий. – Большая столовая, понял вас.

– Мой секретарь за полгода не был обеспечен личным портным, у него нет гардероба, соответствующего протоколу. Три дня на исправление. Учтите пожелания его семьи. Полное одеяние для утренних приемов, включая три рубашки на выбор, извольте доставить сей же час. Любские – неплохие люди, но до смешного манерные. Луи должен переодеться к завтраку.

Сказанное повергло управляющего в дрожь. Микаэле поморщился, уже не сомневаясь: дрессировка людей с некоторых пор стала забавой Фрола, и Луи был его игрушкой. Все знали, но молчали. Платят у князя превосходно, место почетное, а парнишка безродный, ему не привыкать гнуть спину и терпеть скверное обращение. Да и сор из избы… отвратительная пословица, которую многие возводят в ранг закона.

– Для разных работ нужны разные люди. Секретари – редкость куда большая, чем чистые бриллианты в десять карат, а ведь я собираю их не поштучно, а рабочим комплектом. Отчего же мне сложно найти управляющих, коих пруд пруди? – посетовал князь, обращаясь к Луи. – И этот будет воровать. Я не ропщу, такова его природа. Но и ему следует уяснить, где пролегает граница. – Микаэле прямо глянул на Лавра Семеновича. – Не терплю попыток влиять на мое мнение, присваивать моих людей и менять правила в моем доме. Запомните это и не испытывайте судьбу. Вы свободны, Лавр Семенович.

Секретарь судорожно вздохнул, словно его уличили в воровстве. Управляющий удалился, не напоминая о себе ни вздохом, ни словом. Микаэле мельком отметил поведение обоих – закономерное – глядя в окно и нетерпеливо ожидая рассвета. Он тронул связи Лавра и ощутил скуку. Все обыденно: дрожь безмерной жадности и пламя амбиций. После прикосновения к подобному приходится мыть ладони всухую, прогоняя с кончиков пальцев неприятное воспоминание…

Микаэле смотрел за окно с надеждой. Туч нет, золото скоро прольется на парк, на весь город. Недалеко река, высокий берег. Старик гонит первач, используя тот самый куб, привезенный Куки… Раки, пиво и уха в любое утро могут быть поданы.

– Не люблю большую столовую, там эхо, – князь покосился на секретаря. – Луи, а велите заседлать двух коней. Оставлю на вас тягостное: завтрак с Любскими. Обещайте от моего имени помощь, выслушивайте жалобы с вашим неподражаемым долготерпением и торгуйте черного пса. Вам поможет Курт. К десерту вернусь.

– От вашего имени? Как я… – голос Луи пресекся.

Микаэле удалился в смежную комнату, выбрал костюм для верховой езды и быстро облачился. Когда он вернулся, секретарь сидел у стола, дышал тяжело и, кажется, едва смел думать о том, что будет говорить от имени князя и – о ужас! – сидеть за столом вместо князя. Наконец Луи шевельнулся, кое-как взяв себя в руки. Соединился по внутреннему телефону и, заикаясь, попросил седлать. Конечно, конюхов развлек умоляющий тон: «Не сочтите за труд, будьте так любезны»… Стукнула дверь, что-то прошуршало. Князь выглянул в спальню и успел заметить, как удаляется слуга, доставивший вещи для Луи.

– Переодевайтесь, – Микаэле указал на дверь комнаты секретарей, примыкающей к его спальне. – Кормят в имении вкусно, таково мнение всех гостей. Хотя мое… о, не стану портить вам аппетит. Делайте что угодно, можете досмотреть мою бывшую жену от туфелек до декольте, – Микаэле прижмурился, забавляясь. Услышал, как секретарь роняет что-то, охает. – Хотя дело не шуточное, пусть Курт проверит в работе пса. Розали совершенно глупенькая, увы… Определённо, при ней ключ от сейфа. Надо понять, кто передал, как был снят слепок. Хотя в целом всё скучно. Найзеры – самая старомодная семья мира больших денег. Верят в мистику. Им чудится, что в сейфе припрятана склянка с кровью первого Ин Тарри. Или его сушеный мозг? Или философический камень, вынутый из почки-печенки? В общем, что-то заплесневелое. Луи, вы верите в магию денег?

– Да… то есть нет. – Секретарь надел новый костюм и выбрался в княжескую спальню, неловко проверяя пуговицы и поводя плечами. Ссутулился, заметив внимание князя. – Он безумно дорогой, пошит превосходно… но как-то мне неуютно. Простите.

– О, вы начали общаться, рад. Я отчасти верю в особенную силу денег, есть причины. Деньги – стихия, как природная, так и социальная. Я уже сказал, что вижу их водой. Найзеры видят деньги твердью, строго в золотом эквиваленте, вот почему я уважаю их банковское дело. Дюбо полагают деньги огнем, здесь причина нашей слабой совместимости. Прежде была в силе мистическая во всех смыслах фамилия Элиа, они знали деньги, как воздух. Слишком плотная связь. Элиа надышались и смертельно отравились. Я говорю странное?

– Мне нравится, что деньги для вас вода. Не огонь.

– Огонь разжигают те, кто дорвался. Нагребают первые золотые горы на полях войн. Ростовщики. Дельцы. Воры. Начало накопления почти всегда мрачно и страшно. Дюбо молоды в своем богатстве. Если не уймутся, огонь сожжет их. Но прежде они изуродуют многих.

– А Кряжевы?

– В этом поколении ленивы, что ставит в невыгодное положение страну, где мы находимся. Лень хозяина обращается в жадность слуг. Слепота хозяина и того опаснее, его слуги служат не ему. Поверенные Кряжевых именно так и ведут себя, да вы знаете: сами составляли отчет. Деньги утекают из страны, может приключиться… засуха, – Князь оборвал фразу и покачал головой, наблюдая страдания секретаря, без конца поправляющего ворот. – Но-но, Луи, не пытайтесь привыкнуть к вещи с чужого плеча. Дорогие костюмы одним уютны ценою, а других цена давит. Ваш случай второй. Пригласите сестру, она потрудится вместе с портным, и вещи станут домашними. О: закажите ей платья. Как дознаватель, вы получите немалый доход.

Договорив, князь покинул спальню, почти бегом миновал галерею и спустился по узкой боковой лестнице до первого этажа. Пересек бальный зал, распахнул тяжелые двустворчатые двери и азартно прищурился: лакеи рванулась придержать створки – и не успели, они не ждали появления хозяина с черного хода! Еще бы, у парадного заседланные кони грызут удила, зло косят на чужаков – рыжую смирную пару в извозчичьей упряжке. Значит, баронесса Розали уже здесь, расчет точен.

Князь молча прошел мимо бывшей жены. Подгреб сына под руку и повел прочь. Пальцы не дрожали. Хотя… хотя этот жест Микаэле мысленно проделывал раз сто, и неизменно сын выворачивался из-под руки! Еще бы, как принять сразу отцом человека, почти незнакомого в лицо и по голосу? Память о первой встрече не в счет, мимолетное общение после – тоже. Микаэле понимал все это с острой, личной болью. Он тоже прибыл в имение Ин Тарри совсем юным, и тоже принял отца не сразу. А позже, полюбив всей душою, уважая безмерно, так и не назвал отцом.

Сейчас прошлое повторяется, вот только Микаэле вырос и сам теперь – отец, готовый принять сыновье отчуждение… Он может навсегда остаться для Николо непризнанным. И хуже – получить от сына ныне и позже лишь молчаливое презрение.

– Вас учили верховой езде, Николо?

– Я сам брал уроки и буду стараться.

Голос сына ломался из-за возраста и недавней простуды, а вот волнения не было. Плечо под ладонью Микаэле оставалось крепким, спина – прямой, походка – уверенной. А еще были незримые иным связи – золотые и полновесные, натянутые точно и аккуратно, с пониманием дела. Микаэле прикрыл глаза, изучая эти связи: так много, и все плотные, яркие! Воистину, люди крови Ин Тарри сияют, не зря они издали заметны носителям сходного дара. Правда, ничего похожего не доводилось видеть очень давно. Трудно быть единственным взрослым обладателем дара. Трудно и горько.

Князю вдруг припомнилась та девушка, Юна: она при встрече глядела особенным взглядом, в зрачках играли блики света… Юна что-то видела, это несомненно! Но сама оставалась непричастна к золоту. Словно всегда держала руку Куки – и была свободна от бремени… Так почему она отпустила эту руку? И почему дар, если в ней именно такой дар, не наказывает ее за отречение? А если это иной дар – то какой же тогда?

– Есть особенное место, – с усилием отстранив лишние мысли, вымолвил Микаэле. – Я не показываю его посторонним, Николо.

Князь проследил, как сын садится на коня, сам занял седло и направился по боковой дорожке прочь от главной усадьбы. Пока – шагом. Было слышно, как удаляются вздохи Луи: секретарь паниковал, конечно же. Вот громко простучали шаги, Курт смачно прищелкнул языком. В ответ завозмущалась Розали – плаксиво, многословно. «Голос у неё и теперь бархатный», – мельком отметил Микаэле и перевел коня в рысь, чтобы не слышать, как жалко себя ведет женщина, в которую он без памяти влюбился однажды. Да, сразу знал, что будет использован и предан. Что она глупа и жадна. Видел ясно: ее связи с миром денег – канат глупой жадности с якорем тягчайшей самовлюблённости… Но все же ни о чем не жалел. Три года Розали учиняла беспорядок в делах, строила козни за спиной, блистала на балах и бессовестно, неразборчиво флиртовала. Что ж, это была семейная жизнь. Ночной отдых князя увеличился до шести часов, а разбор счетов и сплетен помогал не думать о покинувшем дом брате.

После продажи бумаг из мужнего сейфа Розали ушла легко, ведь она получила все, чего хотела – титул, состояние и известность. Микаэле отпустил ее так же легко. Из-за сына… Расти вне дворца Ин Тарри – значит, иметь хотя бы призрачную надежду на настоящее детство. А то, что случилось позже… Розали до сих пор не знает о трагедии. Никто не знает, кроме Николо. Если мальчик помнит. А он наверняка помнит, все дети крови Ин Тарри обладают памятью, безжалостной в своей полноте.

– Так и будешь звать на вы, полным именем? – тихо спросил сын, и его голос дрогнул. – То есть я тебе… не близок, а просто полезен?

– Важен. Близок. Ты мне родной, ты – моя боль… Но выбирать не мне. Вряд ли легко принять отца, который втянул тебя в мир золота, не дав выбора. И которого не было рядом… всегда.

– Я писал тебе, ты почти не отвечал, но сразу присылал учителей и книги, решал осложнения. Было ясно, ты всё внимательно прочел и наблюдаешь со стороны. Тем более нетрудно понять, зачем я оставлен с ней. Но знаешь… зря, она вечно влипает в истории. А еще переезды, балы и её… друзья. Учителя сбегают: мама косо смотрит на старых и заинтересованно на молодых. Она вынудила меня играть на бирже, её финансы в окончательном упадке. В общем, я настоящий Ин Тарри и хочу получить свое. Время с мамой в прошлом. Она не дала тепла душе и сейчас не помогает развить дар.

– Я надеялся, ты будешь младше и проще, – огорчился Микаэле. – У тебя нет друзей. И ты не улыбаешься.

– Дай мне дело, дай право принимать решения и настраивать связи. Интересны ли мне деньги? Возможно, через год я все брошу, ответив на этот вопрос.

– В любой иной семье несложно начать и бросить, но мы – Ин Тарри. О, ты прав, голос крови в тебе отчетлив, и так было всегда. С первого взгляда я понял и уже не мог отвернуться. Я лгу всем, что не знаю природы нашего дара, не ощущаю его. Но врать себе и тебе – бесполезно. Дело для нас – хомут. Кто впрягся, тот уже не волен бросить.

– Знаю, потому что я – Ин Тарри, – сын серьёзно кивнул. – Не могу решить, проклятие это, долг или дар. У мамы часто бывали Найзеры. Они страшные и жалкие, им деньги – камень на шее. Я видел на балу одного из стариков Дюбо. Он хищный и ловкий, и ему деньги – нож за пазухой, яд… любое оружие, самое грязное. Я издали наблюдал Кряжевых. Спящие медведи, печальное зрелище. Замечал иных, больших и малых. Все они слепые, все погрязли в деньгах, как в болоте. Мы зрячие, ты и я. Не могу понять, мы из-за этого еще страшнее? Неприятно быть… получеловеком, что ли? Но отвернуться и стать спящим медведем еще противнее, – мальчик пожал плечами. – Хотел спросить. Если все наши деньги, как в сказке, станут глиняными черепками, что ты сделаешь?

– О, добавь к черепкам титул и дар крови, тогда смогу в любой день варить уху, смотреть на рассветы, спать по десять часов, если пожелаю. – Микаэле привстал на стременах, глядя вперед. – Там обрыв и река. Любой мой ответ будет отчасти ложным. Я – это я. Нельзя безнаказанно отвернуться от призвания. Нельзя быть успешным, не принося жертв. Все истинные Ин Тарри от рождения ужасающе, болезненно лишены слепоты и восторженности. Золото – вода мира людей. Мы приглядываем за водой: поливаем сохнущие поля, строим дамбы для спасения от наводнений, чистим русла рек. Если мы отказываемся исполнять свою работу, получаем наказание. Мы, – Микаэле грустно улыбнулся, – рабы божьи. Так говорил мой отец. Он извинился передо мной, умирая: я был единственный, кто мог принять дар и бремя. Для меня не оставалось надежды на освобождение. Ты – старший сын, у тебя есть выбор. Еще есть. Жить для себя – это свобода.

– Я и сам понял, что вода. Тебе не жаль для меня этой самой воды? Хватит увиливать от ответа. Или все же я и Луис на одном счету, а Паоло и…

– Все мои дети – мои. Никакие счета тут не могут быть уместны. Николо, ты – старший. И, как мне видится, самый одарённый. Наконец, ты просто хороший человек, в тринадцать лет такое вполне отчетливо заметно всем, и тем более мне. Я горжусь тобою.

Микаэле убедился, что сын цепко держится в седле и перевел коня в галоп. Досада кипела, щедро приправленная горечью – и оставалась плотно накрыта фальшивым покоем жестов, тона речи, выражения лица… Микаэле молча страдал: разговор получается сухой, хотя пообщаться вживую удалось впервые за три года. В уме князь готовил этот разговор, подбирал слова… и вот, не ложатся в канву, не те они, не те!

Туман холодил лицо, ветки мелькали близко, били по плечу, по щеке… И не получалось ощутить, что воздух сладкий. И в рассвет едва верилось. Кони ноздря в ноздрю пронеслись по дорожкам парка, далее лугом, по опушке сосняка – и снова полем над обрывом.

Два окна блеснули в тумане теплым золотом, словно взглянули с радостью на редкого гостя. Микаэле придержал коня.

– Крыша кривая, – удивленно отметил сын. Огляделся. – Правда особенное место.

Дверь покосившейся избушки с треском распахнулась, из неё вывалился, цепляясь за косяк, Куки. Брата покачивало, было заметно издали, как ходит его горло – будто Куки пьет воздух, а не дышит им.

– О, ты пьян с утра? – Микаэле спрыгнул из седла, бросил повод. Помог сыну спешиться и положил руку на его плечо.

– Как можно? С вечера, – Куки наконец заметил брата. Сощурился, рассматривая Николо. – Уже трезвею. Эй, племяш! Иди, научу жизни. Для начала вот, главное: всегда ври ему, что не умеешь ездить верхом. Нагло ври в лицо. Запомнил?

– Зачем? – опешил Николо, с опаской наблюдая, как незнакомец приближается раскачивающейся, неровной походкой.

– Он посадит в седло впереди себя и будет придерживать, то есть обнимать. Он так и хотел, задумав поездку верхом. Вы оба манерные умники, и оба перемудрили: он не сказал прямо, ты не словил намек.

Куки подмигнул, подошел вплотную и за плечи потянул мальчика к себе, приобнял и сразу отстранил, развернул. Поддел под локти, поднял и повесил на шею князя.

– Два мозглявых идиота. Вас надо учить самому простому. Мики, скажи: рад тебя видеть, сынок. Ну!

– Рад, – смутился князь.

– Теперь дальше: «Я тебя ждал, я тебя не отпущу, ты мне нужен, я думал о тебе каждый день, я тебя очень люблю, малыш». Не мычи, ты ж трезвый. Всегда трезвый, аж плакать тянет, до чего ты несчастен, мой хрустальный князь.

– Я… ты мне нужен. – Микаэле обнял сына, как и требовал неугомонный Куки, который по-прежнему гораздо сильнее и упрямее старшего брата.

– Уже лучше, хотя текст не выучен. Эй, родственники, я рад встрече. – Куки коротко обнял обоих и отстранился, ладонью гоняя перед лицом запах перегара и подозрительно принюхиваясь. – Опять нет времени на уху, Мики?

– Увы, – признал Микаэле.

– Повезло тебе. А вот у меня полно времени, – мрачно сообщил Куки и сел в траву. – А, не важно. Разберусь. Эй, племяш, тебя как звать? Вроде бы Николо. То есть Коля. Хочешь, научу ловить рыбу? Его не успел научить, он вырос.

– Ники намерен заняться делами, – пожаловался Микаэле и сел рядом, привалясь к плечу Куки. – Мы уже обсудили. Он… непреклонен.

– Ты опять не словил намек? Перевожу для умных: сын всю дорогу выдумывал, как поддеть тебя, чтобы надежно остаться здесь. Рядом. Я ж говорю, не смыслите вы в рыбалке. Прикормка, наживка, подсечка, выводка и такое-всякое. Искусство! А он пошел на тебя с гарпуном. – Куки похлопал по траве, собирая росу, умыл лицо. Встряхнулся. Чуть менее хмуро глянул на брата. – Забери лошадок и вали назад, на золотую каторгу. К ночи вернешься, мы как раз наловим рыбы. На одном коне вернешься, понял? Я научу пацана, как надо бежать навстречу и кричать «папа!». Это сложно, но расстараюсь. Наверняка он кричать не умеет, как и ты. И «папа»… спорим, он говорит только «отец»? Тьфу. Сами себе жизнь – вдребезги, в крошево, в пыль. Золотую, мать ее, пыль.

Куки запрокинул голову и завыл, изображая волка. Даже кони шарахнулись! Мальчик смотрел на внезапного «дядюшку» с откровенной оторопью и осторожно, немножко испуганно, улыбался. Микаэле тоже смотрел. Он знал, что чудеса не повторяются, и тем более их нельзя выпросить… Но брат расхохотался, сел удобнее, опираясь на руки и чуть покачиваясь. Сощурился, сосредоточился…

– Рассвет! – провозгласил он и прицелил указательный палец в серость тумана.

Сразу стало понятно, что там имеется розоватый отблеск. Николо охнул, всплеснул руками… теперь и он узнал: Куки – бог этого особенного места, повелевающий пробуждением солнца!

Князь отвернулся и нехотя побрел прочь, в серый туман, в длинный день, полный полезных встреч и многоходовых планов. За спиной грелся рассвет, чтобы в лучший миг, выверенный и согласованный с Куки, превратить реку в поток неразменного золота. Это чудо сегодня принадлежит сыну – целиком. И однажды станет его прекрасным сном. Коротким, но ярким. Хорошо бы, в то время сын мог рассказать отцу о своем сне словами или письмом, запросто. Без посредничества эскиза малыша Василия.

– Если все обойдется, – шепнул Микаэле едва слышно. Поморщился и нехотя выговорил слово, которое для многих в его семье стало приговором: – Артель… определенно, они уцелели. А так хотелось верить в лучшее.

Оставлять сына рядом – опасно. С каждым годом угроза растет. То, что погубило отца и после отравило жизнь самого Микаэле, не было случайностью. Увы, тщательное дознание не выявило подлинных корней беды. Оставалось принимать меры, порой наугад. История весеннего ритуала в доме Дюбо наводит на безрадостные мысли, а три списка черных жив, добытые из разных источников, не оставляют сомнений.

С незапамятных времен, когда золото стало мерилом многого в людском обществе, находились такие, кто желал присвоить его любыми способами. Древнейший род одаренных – Элиа – какое-то время успешно поддерживал баланс целей и средств. Увы, люди Элиа постепенно слились с золотом слишком плотно, а что было дальше… о том помнят лишь легенды, хроник и точных записей очевидцев – нет. Но именно от Элиа осталась традиция изображать быка как символ золота.

Сейчас золотым быком за глаза называют самого Микаэле. И желают снять с него шкуру, а лучше – поставить на эту шкуру свое клеймо и вынудить к рабской добыче золота в самых невообразимых объемах… Вроде бы этого и хочет артель: намыть как можно больше золота. Наверное, потому она и зовется артелью. Хотя… нет точных сведений. Есть лишь долгая история противоборства с этой тайной и безжалостной организацией. И сейчас ее люди – рядом.

Микаэле поежился и огляделся, словно мог увидеть врага прямо здесь, в имении.

Очень вероятно, что артель вступила в союз с домом Дюбо.

Вполне возможно, что артель изъяла достояние Липских для своих нужд, очерняя имя Ин Тарри и готовя почву для новых атак, пока лишь финансовых и значит – отвлекающих.

Не исключено, что именно артель заинтересована в наемных живках. И это – уже не для финансовых атак, это иное и боле опасное.

– Я должен его отослать как можно дальше… но не могу. И не хочу.

Микаэле грустно улыбнулся. Он знал, что, отослав Николо, дал бы загадочным врагам знак: у мальчика нет дара крови, он бесполезен дважды, не годен для дела и не дорог для души. Но, поступив так, Микаэле разрушил бы куда больше, чем сберег. Ощущение ошибочности рационального решения стало явным благодаря Куки. Рядом с братом доводы логики удается пересмотреть, и новые, созданные наитием, в конечном счете оказываются выигрышными.

– Я всем лгу, Николо, – прошептал князь. – Даже Куки. Не сказал ему, что мой предок решил остаться в этой стране «в надежде на авось». Самый нелепый из комментариев на полях его дневника. Тот Ин Тарри тоже был Микаэле, вернее – Микаэле Йол Даниэле. Три имени, он был из младшей ветки южной семьи… и он стоял перед схожим кризисом. На его золотой дар охотились яростно, собрав свору загонщиков. Но тот Микаэле смог выжить. Он спас детей и устранил беду. Увы, не уничтожив ее корни… Однако же все, что он сделал, удалось потому, что он полагался «на авось». Порою шел против очевидных решений, диктуемых логикой. Он был прав. На что еще рассчитывать, когда прочее испробовано, а улучшений нет?

Парк остался позади. Микаэле успокоил коня и шагом подъехал к парадному, улыбаясь все шире. На мраморных ступенях сидел Курт, рядом, нос к носу, расположился черный пес. Они беседовали. То есть говорил, конечно, человек. А пес слушал, склонив голову влево и чутко поставив уши….

Облачный бык. Притча пустынного племени куреш

На зеленом берегу реки, у границы безводных песков, жил пастушок Юса. Он был сирота. Никто не заботился о нем, никто не совестил хозяина стада за жестокость – и Юса трудился без роздыху, жил, как дикая трава. Спал на земле, ел, что придется, шептался с ветром… больше-то поговорить вы не с кем.

Стадо было большое, неспокойное. Юса сбивал ноги в кровь, разыскивая заплутавших овец. Но худший враг Юсы был старый баран: он часто убегал. Однажды Юса пять дней и ночей искал упрямца. Забрел далеко, в незнакомое место. Там скалы сжимали реку, как наездник – бока норовистого коня. Вода яростно бушевала в ущелье… а Юса искал барана. Вот он подобрался к обрыву, нагнулся, пошатнулся – и покатился вниз! Чудом спасся: вцепился в ствол – сосна упала и сделалась мостом над пропастью.

– Доброе дерево, после смерти, и то даёт пользу, – Юса погладил сухую кору. – Спасибо, бабушка сосна. Спасла.

Поклонился, встал… И замер: далеко, на берегу злых песков и засух, что-то светилось. Зарево в сумерках полыхало ярко, и Юса испугался – пожар! Но свет не приближался, да и гарью не пахло. Пастушок еще выждал… и решился: перешел реку по сосне. Ступил на берег, который люди его селения звали проклятым. Полез по скалам, срывая ногти, обдирая кожу. Ночь густела, подниматься в темноте делалось трудно, но зарево разгоралось, освещало кромку обрыва. И вот открылась верхняя площадка. Юса выглянул из-за камней, охнул, заслонил лицо – вот какое яркое было сияние!

Когда Юса присмотрелся, он понял: свет давала шкура быка. Таких огромных и прекрасных быков Юса никогда не видел, даже вообразить не мог. Он щурился и вздыхал, рассматривая могучую шею, глянцевые рога, мощный хребет.

– Пить, – попросил бык.

Быки не разговаривают? Пожалуй, так. Но Юса умел слушать ветер и разобрал просьбу в хриплом выдохе.

До воды было ох как далеко! Юса подумал: трудно придется! И ссыпался вниз, охая и всхлипывая. Бросил в реку кожаный бурдюк, сидя на сосне. Длина верёвки позволила – да, у него был бурдюк, как выжить без столь важного? Как напоить телят и ягнят?

Пять раз ползал Юса к воде. Пять раз поднимал на самый верх тяжелый бурдюк. Когда край солнечного блюда показался над горизонтом, бык поднатужился… и встал!

– Благодарю, малыш. Меня гнали через пески, я был ранен и изнемог, – бык подвинулся ближе, нагнулся… Такой огромный! Юса мог бы пройти под брюхом, почти не пригибаясь.– Ты устал, малыш?

– Нет, – соврал Юса. – Тебе ведь лучше?

– Ты устал, а еще у тебя беда, я вижу… – бык вздохнул и задумался. – Помогу. Хотя помогать людям… хорошего не выходит из такой затеи. Но ты напоил меня. И ты ничего не просил в обмен на доброту. Это правильно, доброту нельзя разменивать. Закрой глаза. Коснись моего рога и назови мое имя – Элиа. А после скажи, чего желаешь.

– Элиа, я рад, что мы познакомились. Меня зовут Юса. – Пастух осторожно погладил гладкий и теплый рог. – Я бы хотел стать тебе другом… но не смею. Так что просто подскажи, где прячется злой баран?

Руку обожгло… Юса отдернул ладонь, распахнул глаза и охнул, не веря увиденному! Он стоял посреди знакомого пастбища, и злой баран кувыркался по траве – будто его кто-то поддел на рога и швырнул без жалости! Но золотого быка не было видно. Только вздох ветра улетал вдаль – «спасибо, друг»…

Так познакомились золотой бык и маленький пастух. С тех пор они часто встречались у водопоя. Бык лежал в донной яме, выставив над водой лишь морду. Юса сидел на камне и выбирал репьи из золотой челки…

Они были счастливы. Но однажды хозяин стада явился тайком пересчитать приплод – он никому не верил и думал, что Юса ворует, ведь сам-то он воровал. Хозяин подкрался и увидел все. Когда Юса увел стадо, он спустился к реке и ощупал, обшарил осоку и камыши. Нашел клок шерсти – колтун с бычьего хвоста.

– Золото! – сразу понял хозяин. И захохотал, и завыл: – золото, золото, золото!

Эхо покатило гулкие валуны жадности, но никто не услышал предложения… А хозяин нанял охотников, устроил хитрую ловушку.

Был вечер, когда случилось страшное. Юса прибежал на шум, он все видел – но ничего не мог изменить. Поздно. Вода текла красная, как кровь, а кровь быка впитывалась в песок – черная, как ночь. Хозяин рычал и хохотал. Охотники плясали и выли. Дикие, безумные люди – они выделывали шкуру и считали выгоду.

– Моя вина. Нельзя золотому быку сходиться с нами, с людьми, – сказал Юса мертвому быку. – Прости… друг. Я мал и слаб. Не смогу даже отомстить.

Юса сгрёб свои вещи – верёвку и бурдюк, войлок и соль – и зашагал прочь. Через пастбище, в скалы, по старой сосне – за реку. И дальше прямиком в мертвые пески. Душа пастуха пересохла от боли, ум ослеп, не осталось ни мыслей, ни слез, ни желания жить. Юса брел, падал и снова брел… силы иссякли, и он упал без памяти.

Солнце сжигало кожу, но не могло высушить боль. У Юсы только-то и был один друг. А теперь ничего не осталось, никого… лишь камень на душе: я виноват, я должен был понять, я знал, как хозяин смотрит на золото…

Ночь закрасила пустыню черным, а чуть погодя навела на пески тонкий лунный узор. И полумертвому Юсе причудился сон… или бред? Юса хотел пить, во сне он наклонился к воде – ледяной, сладкой! По черной с серебром глади плыло отражение быка. Юса узнал мощный загривок, полумесяц рогов, уверенную поступь… Облачный бык брел по небесному лугу на рассвет, и делался розовым, золотым, ярким!

– Ты позволил слепой боли загнать себя в ловушку, друг, – знакомо вздохнул ветерок. – Зачем? Твоей вины нет. Жадность проклинает людей. Хозяин, охотники… они не смогли поделить мою шкуру. Крови стало больше, едва ты ушел. Последний, кто выжил, схватил шкуру и увидел, как она делается обычной. Он сошел с ума.

– Зачем ты рассказал мне все это? – шепотом удивился Юса.

– Не гневайся. Не рви душу болью. Я – великий Элиа, за меня не надо мстить. Золото всегда отражает душу человека, как река отражает небо. Я рад нашей встрече! Я устал отражать жадность, смерть и ложь. Я сделался тяжёл и не мог взлететь. Но ты дорожил мною, ты плакал обо мне, ты не мог меня забыть, друг Юса.

– Ты не умер?

– Золото не ржавеет, не покрывается плесенью, не обращается в пыль от времени… Я всего лишь освободился. Теперь пора снова помочь тебе. Коснись воды и скажи, чего хочешь.

– Элиа, вернись и живи! – попросил Юса, трогая отражение быка в розовой утренней воде.

– Подумай о себе, малыш. А я… плохо ли быть облаком? Никто не сдерет эту шкуру. – Бык строго добавил: – Для жизни загадывай! Не спеши в облачные луга.

– Тогда… есть ли место, где найдутся кров и дело для меня? И чтобы ты навещал. Хоть изредка.

Юса зажмурился, зачерпнул синюю воду из озера сна… и очнулся. Сел, недоуменно озираясь. Кругом – выжженная земля в сетке глубоких трещин. Ни травинки, ни листочка! Юса встал, сделал шаг – и земля зазвенела, она прокалилась и стала тверже обожжённой глины. Юса огляделся: совсем незнакомое место! Но и здесь живут люди. Вон один из них, сидит под мертвым кустом, не способным дать тень. И человек вроде тени – до того высох. И его стадо – овцы, кони… больно глянуть на них. Лежат на боку, и больше им не подняться. Даже тем, кто еще жив.

– Вот, пейте, – Юса подошел, отдал бурдюк человеку, похожему на скелет. Тот вцепился в бурдюк и стал пить, стараясь не пролить ни единой капли. А Юса стоял и думал о своем. Вздохнул и сник: – Вам не нужен пастух, сам вижу. Жаль.

Человек промолчал. Он смотрел сквозь Юсу, и безумие плескалось в его взгляде. Пастушок осторожно, опасливо обернулся… От выжженного горизонта, желтого и пыльного, брел по небу облачный бык. Он был лиловый, грозовой. Заслонил солнце…

– Ты пришел, – тихо порадовался Юса. – Мой друг. Элиа! – он осмелел, закричал во весь голос, замахал руками: – Элиа, я здесь! Как ты хорошо придумал!

Тучевой бык нагнул голову, и весь мир притих, не смея дышать! Ослепительная рогатая молния впилась в сухую землю! Прогрохотал гром, фыркнул ветер и покатил влажный вздох шире, дальше! Опять ударил гром, раскатился дробно и звонко словно по обожжённой глине застучали копыта огромного быка.

– Ты вон какой пастух, – голос незнакомца, которому Юса отдал бурдюк, был хриплым и слабым. – За все золото мира не купить и одной дождинки, мы знаем это в своем отчаянии, как никто другой… С зимы нет дождя. С зимы… целую вечность. Твой бурдюк, о щедрый юноша, стоит своего веса в серебре. Только это бессмысленно, воды – нет… на много дней конного бега – нет! Мы собираем, жалкие капли пополам с глиной со дна последнего источника, который еще не иссох. И вдруг приходишь ты. Я верно расслышал, ты не просил золота и не желал присвоить все, на что укажешь?

– Н-нет, – Юса испугался такого поворота в разговоре.

– Тогда оставайся. Паси овец. Выбирай себе лучших из приплода. Строй дом, – человек отдал Юсе бурдюк и улыбнулся. – Здесь тебе рады, хозяин облачного быка.

– Я не хозяин, я друг, – сразу пояснил Юса.

– Дружба как дождь, ее нельзя купить, – шепнул человек. Встал, торжественно поклонился грозовому Элиа – черному, застящему все небо и жуткому в своем величии. – Добро пожаловать, о великий Элиа. Мы рады принять вас и вашего друга.

Воистину: дружба дороже золота.

Глава 5. «Тёрен»

Секретно. Для особой группы. Клим Ершов, советник

«Вызывает огромное беспокойство активность наемных живок в центральном районе в целом и особенно в столице. Еще более меня беспокоит то, что мы не можем их задержать даже для допроса: уже пять раз в дело вмешивались такие силы, что нас отодвигали мгновенно. Значит, у них новый покровитель, господа. И нам он неизвестен.

Прямо скажу, я пробовал связаться с храмовой «суровой ниткой», так зовется их сыск. И получил отказ сотрудничать. Полагаю, они или обеспокоены и ведут наблюдение, или замешаны в деле.

Свяжитесь с лицами из прилагаемого списка для консультаций, будьте особо внимательны к мнению так называемого Курта. Обычно я против привлечения заинтересованных и пристрастных лиц, но случай особый.

Отдельно прошу, а не приказываю: осторожно и без нажима поищите у посредников возможность устроить встречу с Лёлей. О ней мало известно, в нашем досье на неё – ничего, даже фамилии нет, только прозвище – Тихая. Ей лет шестнадцать, весьма юная барышня, но недооценивать ее не стоит. Прошу предельной вежливости и деликатности при устройстве встречи! По моим наводкам, Лёля имела дела с храмом и может весьма подробно рассказать об их сыске. Она имела дела и с наемными живками самого разного толка и уровня. Ее сведения и ее мнение могут быть сугубо полезны.»

Понятия не имею, как давно я здесь, и где именно это самое «здесь» находится? Но времени прошло предостаточно, чтобы досконально обдумать обстоятельства похищения, находя новые и новые странности.

Умение менять тела, как одежду, никогда не упоминалось даже в сплетнях про живок, тем более нет подобного в храмовых книгах, научных статьях, газетах. Однако саму возможность не исключает вера в Сущего, ведь тело – одежда для души. И как глубоко мне надо забраться в святость, чтобы однажды по своей воле снять эту одежду и вернуть ту, родную? Пока даже думать об этом не могу всерьёз…

Вот еще странность: по общепринятому мнению собирать группы жив бесполезно, способности не суммируются… Но я – свидетель и жертва единого, хорошо скоординированного, влияния двух живок! Скажу больше: пересадка души в чужое тело прошла так буднично, словно цветок переставили из вазы в вазу. Исполнители обменивались емкими определениями: «донор», «резерв». Слова научные, без храмовой витиеватости и бытового суеверия. Необычно! О даре все кругом говорят иначе. Когда белая жива прогоняет болезнь, она «распутывает клубок»; когда черная насылает, она «накидывает петлю»; поиск описывается, как «прядение». Слова отражают отношение к дару, как к чуду. А чудеса не вершатся по заказу, не гарантируют однозначного и мгновенного результата. Но белобрысые живки не сомневались.

Есть странности и в организации похищения. Некто заранее собрал сведения и знал, что у меня свободный день, что я близко знакома с Васей, что живу одна и искать меня некому. Со мной говорил человек в форме. Меня заманили в кафе, купив весь зал на длительное время. Значит, ресурсов было вдоволь. Тогда отчего их тратили так небрежно? Ваську записали в ухажеры! Подобную нелепицу могли выболтать разве что торговки на улице или девочки из чужих классов пансиона: однажды они видели нас вместе.

Выводы из перечисленного – невеселые. Обмен тел практикуется системно и безнаказанно. Доноров подбирают впрок, сведения о них хранят в особом архиве. Когда донор требуется для дела, его находят по записям в «резерве» и еще раз проверяют – но наспех, без рвения. Значит, подмену душ проводили много раз, и всё обходилось без огласки. И это не работа для одиночки: пожалуй, требуется тайная организация. Кстати, о «холодном резерве» я слышала в имении Дюбо в жуткую ночь, когда сгнили пролески.

Если я думаю верно, то сила моих похитителей велика. Из-за их опытности и силы меня не могут спасти… пока. И я ничего не могу сделать. До сих пор не знаю даже внешности Юлии Златы, хотя живу в ее теле. Она – молодая и стройная, пожалуй, чуть ниже меня; у неё золотисто-каштановые волосы, довольно длинные; руки ухоженные, без старых мозолей. Вот и все приметы… В палате нет зеркал, мне дают крем-супы, чай наливают в закрытые поилки. Словом, делают все, чтобы я не увидела отражение лица, которое… ношу. Зовут меня «Юлия», без отчества и фамилии. Друг к другу обращаются «доктор», «вы», «ты» или окликом – «Эй!». Ни разу не упоминали название больницы, сезон года.

Я все время ищу способ сбежать, переслать весточку на волю или хотя бы понять, что происходит. За мной следят. Соглядатаи притворяются сиделками и санитарами. В заговоре и сменные врачи, и кухарка, и горничная. Да, у меня, вернее у Юлии, есть личная обслуга. Из-за этого посторонние не общается с ней… со мной? С нами? Я так и не научилась думать о себе в её теле, как о цельной личности. Юлия – клетка для сознания, я поймана накрепко. Сколько бы ни дергалась, узлы обстоятельств не получается ослабить и тем более распутать. Но я не отчаиваюсь. Яркут умный и деятельный. Мне надо верить в него. Надо! Иначе сойду с ума. Это не фигура речи, а жутковатая правда.

Дверь скрипнула, подалась, и в палату неловко протиснулся грузный мужчина.

Незнакомый! Редкостное событие.

В прежней жизни я не понимала, как свидетели умудряются запоминать приметы с одного взгляда. Для зрения Юны люди были смутными фигурами с более-менее определенными цветом волос и фасоном одежды, ростом и сложением… Глаза Юлии Златы познакомили меня с миром и людьми заново. До сих пор радуюсь, рассматривая каждую трещинку в стене, каждую морщинку на коже.

Итак, гость. Первым делом сознание отметило густые волосы с благородной проседью. Затем – нелепость «голубиного» поведения: голова то гордо вскидывается, то настороженно клонится, взгляд то обшаривает палату, то прячется, утыкаясь в пол. Незнакомец прикрыл дверь, постоял, прислушиваясь. Я отметила: лет пятидесяти на вид, одет несколько вычурно, по-моему, так наряжаются недавно разбогатевшие. Брюшко заметно вопреки усилиям портных по его маскировке рисунком ткани и покроем.

Лаковые туфли при первом шаге скрипнули, и это напугало холеного незнакомца до дрожи щек. В иное время показалось бы забавно. Но – не теперь. Продолжаю наблюдать, кутаясь в плед и сидя с ногами на кровати. Я привыкла к обману, и тихо жду продолжения. Вот незнакомец подкрался вплотную, сник на стуле. Выдохнул со всхлипом и затих: наверняка ожидает от меня сочувствия и интереса. Но я лишь бесцеремонно глазею: на пальце правой руки массивный перстень-печатка. Юна рассмотрела бы лишь цвет – золотистый, но глазам Юлии отчетливо виден вензель.

Я способна проникнуть в память Юлии, хотя выловить могу лишь то, что поднялось близко к поверхности. Это умственная рыбалка: при виде печатки поплавок внимания дернулся – я подсекла рыбину чуждого воспоминания – потянула на себя, как рыбак тянет леску – осознала, что Юлии знакомы и вензель, и герб под ним… Осталось сосредоточиться и бережно, чтобы не сорвалась, вытащить из омута памяти рыбину, то есть историю герба. Но пока – не до того. Я лишь наблюдаю, коплю сведения впрок. Чем больше соберу, тем подробнее расскажу Яркуту о похитителях, когда он спасёт меня.

Незнакомец молчит до сих пор! И я молчу.

– Юлиана, – наконец, выдавливает гость, продолжая глядеть в пол, словно голова тяжела, и поднять её нет никаких сил.

Впервые за время пребывания в больнице родное имя названо вслух! Прозвучало странно, даже чуждо. Я, оказывается, отвыкла.

– Барышня Юлиана, – гость зашептал, задыхаясь и прикрывая ладонью рот. На лбу по бисеринке стал копиться пот. – Разве я понимал, во что лезу? Дочь спасал. Сказал сгоряча: все сделаю, пусть выздоровеет… и вот. Всё выжег, дотла. Репутацию, состояние, душу. Они – нелюди! Они дикие, кровожадные твари!

Гость сгорбился, продолжая смотреть в пол. Я лихорадочно обдумывала услышанное… и вдруг, ударом, – поверила! Маме стало хуже. До сих пор не знаю её имени, но «мамой» зову и вслух, и мысленно. Уже много дней мама приходит ненадолго. Дышит тяжело, бледная… У неё сильно отекают ноги. Спрошу – уверяет, что плохо спала, что погода влияет. А только отговорки это: на дне её глаз копится нездешняя тень, которая перетекает через взгляд в меня и намерзает коркой страха на оголенном сердце.

– Что вам? – спрашиваю устало. Опять все окажется ловушкой. Особенно больно, что гость использует мамино недомогание. – У меня много вопросов. Но, можно спорить на деньги, у вас нет ни ответов, ни времени.

– Все так. Их… да, путь так, их! Их пока отвлекают, – гость оглянулся на дверь, нащупал платок и вытер лоб. Пожевал губами, выдавил из последних сил: – Жена при смерти. Надо вернуть Юлию, попрощаться. Я дал им знать, и вот, пелена с глаз. Вас не отпустят. Я-то оставил записи надёжному человеку, я еще поборюсь. У вас страховки нет. Слушайте: когда вас поменяют, надо сразу очнуться. И бежать! Бросить все, спасаться. Может… – он перевел взгляд с пола на свои дрожащие руки. Так и не удалось увидеть цвет его глаз. Нет у него сил на прямой взгляд, теперь я понимаю, почему. Вот он отвернулся, уперся ладонями в колени и замер на миг, готовясь встать. Выдохнул, уже распрямляясь: – Я предупредил. Все.

Незнакомец, который наверняка был кровным отцом Юлии, побрел через палату, и с каждым шагом его плечи распрямлялись, осанка делалась ровнее. Словно, сказав «все», он снял с себя груз. Дверь распахнул уверенно. Жест получился даже вальяжным.

Я прикрыла глаза, откинулась на стену. Шаги отца Юлии удалились. Стало тихо. Перед мысленным взглядом отчетливо нарисовался вензель. Главная буква в нем – «Л», вторая или «М» или «Н». Надо бы покопаться в памяти Юлии, но – не могу. Я сделалась глыбой льда… Мама при смерти! Я-то надеялась, что забираю тень из её глаз. Вытягиваю, как змеиный яд из ранки. Верила, что справлюсь, и она выздоровеет…

Слезы прожгли узкие дорожки по ледяным щекам. Я вздрогнула, соскользнула с кровати, натянула плед до макушки и побрела к окну. Зачем? Чтобы встать спиной к миру больницы и верить: он конечен. И еще по привычке живых людей! Хотя в палатах и коридорах нет настоящих окон, стекла или витражные, или замазаны краской. Однажды я разбила окно, за ним оказалась натянута плотная ткань. В комнате сразу стало холодно. Очень. Я поняла, что тогда была зима. Давно ли это случилось? Не знаю. Я пыталась вести счет дней, но лекарства мутили сознание, а сделанные мною царапины удаляли. В конце концов я отказалась от учета времени, но привычку глядеть в слепое окно сохранила.

Слезы бегут злые, горькие. Почему я бесполезна в важных делах? Ни спасти маму, ни спастись самой… Много раз пробовала сознательно вызвать и использовать ту инакость, что донимает меня с детства. Порог – особое для меня место… Но палата заперта, в коридор меня выводят под локти. В зимний сад на прогулки провожают так же, задержаться не дозволяют. Я ложилась ночевать на полу, у двери. Во снах гудело эхо, я узнавала что-то о родном теле… увы, с пробуждением память гасла задутой свечой. Оставалось лишь отупение – удушающее, как прогорклый дым.

Зато много раз приходили чужие сны, все те же, о похожем на Васю-Лома пацане и его волчатах. Я смотрела сны, как гостья – вместе с тем, кому они принадлежат. Все были о прошлом, весьма древнем: без автомобилей, электричества, газет… Сны беспокоили, мне было неловко подглядывать за чужой жизнью. Но и успокаивали, благодаря им я не осталась одна, не была заперта полностью. Через сны душа ощущала свободу. А еще… он мне все больше нравился, хозяин снов – яростный и дикий, не похожий на меня, тонущую в сомнениях и страхах. Он был – смелый. Он дал мне вторую жизнь, вместе с ним я заново взрослела. Он дрался, отстаивал стайку младших и упрямо верил, что голод – это временно, и где-то в большом мире найдется настоящая справедливость. Накопив сил, можно выдрать её из подлого мира, как волки рвут мясо из живой еще добычи. Постепенно мальчик стал юношей, его мир сделался сложнее, его простая справедливость развеялась пустынным миражом… но душе хватило сил, чтобы одолеть этот крах и не сломаться.

Думаю, я обязана пацану из снов больше, чем врачам и даже маме Юлии: я тоже перешагнула свой извечный страх, я не боялась более ночи и тьмы. Моя душа научилась перемогать отчаяние. Иногда, устав от серости однообразных дней, я ждала ночь, чтобы, если повезет, оказаться в чужой жизни, в которой трусиха Юна по-настоящему не продержалась бы и минутки. Помню худшую ночь: тот пацан убил человека… Меня рвало весь следующий день, а после я старалась не засыпать, доводя себя до измождения. Ненавидела волчонка: ударил врага в спину! И понимала, что еще больнее. Он был слабее и нуждался в победе любой ценой. Он спасал друга… Принять тот поступок из сна я не могла. Но, вымочив слезами и соплями с десяток платков, похожих на полотенца, пережила… повзрослела? И снова засыпала охотно.

Может, из-за снов мне была безразлична кока, от которой лечили Юлию. О ней как-то говорил Яркут, называл дрянью. Не знаю ни по виду, ни по вкусу, что это за штука. Но знаю, как глубоко она въедается в человека. Иногда по три-четыре дня тело Юлии не желало жить, жалось в углу, корчилось. Делалось окончательно чужим, непослушным. Я ненавидела его, но уговаривала бороться. У Юлии нет причин жить? У меня – есть. Меня ждут дома. И тот пацан-волчонок из снов – он никогда не сдавался.

В последнее время, хотя нет смысла говорить о времени, не ведя учета, телу Юлии стало лучше. Мама радовалась, обнимала меня… нас. Я бы радовалась ответно, но руки у мамы сделались слабые, холодные.

– Пора принять чай! – проскрипела горничная.

Явилась, тюремщица, нет от неё отдыха. Повела хрящистым носом, изворачивая шейку и пуча черные пуговки глаз. Знаю все повадки, не вглядываясь. Мерзкое существо. Бесконечно пакостит мне: ночами роняет вещи, мешая спать, утром добавляет кислого в питье, досаждая. Нещадно дерет волосы расческой. И следит зло, пристрастно.

– Давай. Трави.

У Юлии сложный характер. Что бы я ни вытворила, никто не удивляется. И наоборот, когда я вежлива, даже мама смотрит с опаской.

– Все делается для вашего блага.

– Молчала бы, коза суконная, – тонким, ломким голосом сказала Юлия и зло, со слезой в голосе, рассмеялась.

Горничная булькнула горлом, проглотив готовый ответ. Я кивнула, запоминая тон и слова, привычные этому телу и его родной личности. На наживку «козы суконной» я выужу жирную рыбку воспоминания. Позже. Пока надо пить горький отвар, который зачем-то зовут чаем. Рука берет с подноса фарфоровую чашку, чуть вздрагивает… и горничная икает. Еще бы! Рука Юлии целит чашкой в узкое переносье, в мелкие, близко посаженные глазки. Я зла на горничную, но – шпарить лицо? С некоторым запозданием я смогла удержать руку, чай расплескался, пальцам стало горячо. Я замешкалась, поднося чашку ко рту, обожгла губы и отстранилась. До чего мерзкий вкус! Хуже обычного.

Главное вошло в сознание вдруг, ударом: я попала в тело Юлии, выпив что-то. И снова пью, и чашка впервые за все время – обычная. Я бы увидела отражение, если бы рука не дрожала… Гость «Л» предупредил, что нас спешно поменяют телами. Уже начали? Рука стала самовольна, слова Юлии прорываются в речь, и горничная этим не удивлена, а напугана.

– Пейте!

Я подула на чай, принюхалась. Покосилась на горничную с нескрываемой злостью. Она отшатнулась, поклонилась и снова показала – пейте. Сопроводила жест вымученной улыбкой. Как еще тянуть время? И стоит ли? Я набрала в рот чаю и замерла: глотать не желаю, не глотать нельзя. Чувствую себя ошпаренным хомяком. Глупо и больно. Напридумывала невесть чего… Слезы жгут глаза.

Дверь резко распахнулась!

В коридоре совсем темно, но зрение Юлии полноценно, а мои способности помогают добавить к картинке скрытое от обычного взгляда: в тени коридора, в сплошной инакости сияет женщина-моль. Она вся… полуденная. И – та самая, похитительница! Между нами порог и тень, и потому дважды нет сомнений, это живка.

От кипятка горит нёбо, от инакости спекается мозг. В глазах двоится, комнату первый раз прокручивает колесом головокружение… Хватаюсь за что-то пальцами, сведенными в щепоть, – неловко, отчаянно. Продолжаю смотреть на моль во тьме, щурюсь, напрягаюсь… давлюсь чаем! Я, кажется, вдохнула его… Сознание меркнет, но я всё равно вижу живку, хотя сквозь неё проступает облик второй подобной. Обе живки одновременно поднимают правую руку, чтобы указать на нас, Юну и Юлию.

– Юлиана, – зовет дальняя, пока ближняя шелестит в коридоре: – Злата Юлия!

Свет льется в палату из-за порога, слепит, вытесняет сознание и сам скручивается в нить. Свет испепеляет душу. Сам мир выгорает пергаментной бумагой, корчится и чернеет… Два имени эхом отдаются в сознании. Два маленьких солнца сияют, соединенные лучом. По нити луча сквозь тьму скользят две бусины: Юлия и Юна. Мы меняемся местами, полет стремителен, аж дух захватывает! Я, бусина души Юлии, смещаюсь и двоюсь, отчасти сохраняя понимание этого тела. Головокружение скручивает рассудок, как тряпку. И выжимает меня в безумие, во тьму, в… нору! Я вспомнила это слово и остро, мгновенно, посочувствовала выползкам.

Но я не выползок. Не держусь за чужое тело, наоборот: спешу домой. Удаляюсь, ухожу… и горьким чаем задыхается уже она – Юлия! Последнее, что смутно слышу, удаляясь: кашель, хрип. И истошный крик горничной: «Врача!».

Первое ощущение в родном теле: запах бензина. Острый, аж глаза жжет. Если я дома, если вернулась… откуда здесь бензин? Я запах-то плохо знаю, машин в пригороде мало. Но – лежу и молчу. В больнице меня накрепко выучили притворяться бессознательной. Так я могла получить отдых. Иногда – только так.

Бухают тяжелые шаги, звук глухой. Доски пола поскрипывают. Значит, человек грузный. Вот другие шаги… тихие, мелкие.

– Скоро очнется? – вопрос задан сипловатым голоском.

– Часа через два, а то и позже. Возврат всегда дольше отсыла. Первичный обмен в этой паре занял четыре часа, – раздумчиво ответил иной голос, низкий и какой-то холодный. От звучания волоски у меня на затылке встают дыбом. – До ночи провозимся.

– На кой ждать-то? Тюкнуть сразу для верности. Ей так и так…

– Она все еще донор. И без лишних вопросов, кто много знает, того могут тоже «так и так», – пообещал холодный голос. – Иди, проверь людей.

Тихие шаги удалились.

Тело отзывается нехотя, словно оно вмерзло в лед и теперь оттаивает. Ноет правое запястье. Сильно болит лодыжка, вроде тоже правая. Лежу… или сижу? Все же сижу, и одетая. Грудь сдавлена, на горле плотное, как петля, ожерелье. Или это бархотка? Не знаю, я таких не носила… Щека горячая. Может, Юлию ударили?

Не ору от страха, дышу мелко и ровно. Чем охотнее отзывается тело, тем труднее оставаться неподвижной. Для тех, кто рядом, я – использованный донор, меня пора «так и так». Запах бензина не оставляет сомнений в худшем. Пока за мной следят, бежать невозможно, хотя сейчас лучшее время, меня даже не связали. Скорее всего, мое самочувствие еще влияет на Юлию. Иных причин щадить меня не нахожу. Эх, если б ушел грузный! Но именно он, жуткий, шагнул ближе. Нагибается…

– Там пацан, вроде с почты, – очень кстати вмешивается новый голос. – Прогнать?

– С почты? Сам гляну, надо осторожно, – щеки коснулось дыхание грузного, но я не заорала… уж не знаю, как.

Тяжелые крупные шаги стали удаляться. Скрипнула дверь. Я горячо и коротко помолилась богу, в которого теперь немножко верю. И открыла глаза! Да, это моя комната. Хотя – незнакомые вещи на вешалке, которой прежде не было. Я полулежу в нелепо огромном кресле, втиснутом в узкий проем у кровати. На окне вместо привычных штор – слащавые с оборками. За них отдельное спасибо Юлии: бархатные, и прикрыты плотно! Грузный злодей снаружи, у клумбы, я слышу его голос, но не вижу его и сама – невидима. Даже так голос парализует. Кусаю ребро ладони, не ощущаю боли. Кусаю сильнее! Вижу след зубов, и снова нет боли. Выдираю тело из кресла – на чистом упрямстве. Сползаю на четвереньки, озираюсь. Вон ведро. В нем точно не вода! Значит, скоро дом станет пеплом, вся моя жизнь развеется по ветру… а обгоревшее тело похоронят в закрытом гробу. Тошно думать о таком.

Я – живая, я буду царапаться, кусаться, но уцелею. Ползу, щупаю половицы. Пальцы сами трогают нужную, ставят боком. Ха, Юлия не нашла мой простейший тайник. Деньги целы, мну их в комок, сую в корсет… Икаю: эта дура напялила на мое тело платье с глубоким вырезом и – точно! – чулки. Дорогущие шелковые, каких я никогда не покупала. А вон валяются у кресла туфельки на высоченном каблуке со стальной набойкой. Ползу, шало озираюсь и улыбаюсь, заметив свои старые башмаки в куче, в углу: там наверняка вещи на выброс. Хватаю их, снова ползу… утыкаюсь макушкой в дверь.

Замираю, но никто не спешит проверить комнату. Выдыхаю. Поднимаю дрожащую руку, кладу на ручку двери. Тяну…

В коридоре темно и затхло. Голос почтового пацана доносится глухо, по нудности бормотания понятно, что разговор затянулся. Везет мне, в коридоре пусто. И вряд ли посторонние знают про сарай. Только я пользовалась им, Юлия туда и не заходила. Встаю, цепляясь за дверной косяк, делаю шаг – и замираю. Меня не отпускает мысль, глупая и гадкая, но навязчивая. Я не хочу думать её, а она зудит, как навозная муха. Не прогнать, никак. Сдаюсь. Возвращаюсь в комнату, ищу спички. Переставляю к двери ведро, собираю тряпки, прилаживаю… Не важно, получится ли, но – попробую. Переполох даст мне время. А соседей точно нет в доме. «Им» – тем, кто под началом у грузного – не нужны ни свидетели пожара, ни лишние жертвы. У многих найдутся родственники, которые станут требовать дознания.

Я встала в рост и задышала без икоты и дрожи, исполняя замысел. Ощутила даже гордость: я умная и смелая! Снова осматриваю комнату, уже отстранённо, как брошенную. Мое слабое зрение после Юлиного отменного – раздражает. Что-то белеет на столе. Подхожу, вглядываюсь… и мерзну, аж спину сводит. Лихорадочно хватаю плетеную сумку с цветочками, смахиваю в нее со стола – все, не разбирая. Отворачиваюсь от прежней жизни, не надеясь что-то сберечь. Прощупываю дверь: Юлия не починила её. Зато как захламила комнату! И запах духов… Аж перебивает бензин. Заклиниваю спички в знакомой щели, головками к косяку. Прикрываю дверь медленно, очень осторожно. Если ее распахнут резко, спички чиркнут и загорятся. Или не загорятся… Не важно.

Крадусь по коридору. Прижимаю старые башмаки к груди. Пахнут преотвратно, это даже отвлекает от страха: Юлия вообще не умеет ухаживать за обувью? Двигаюсь увереннее. Вот и общая для всех жильцов кладовка. Дверь не скрипнула, удачно. Миную на ощупь сундуки, метлы. Спотыкаюсь об валенки, паникую, пытаясь обшарить ворох драных ватников. Наконец, ощущаю под пальцами дощатую дверь. Нажимаю… и она поддается! Главный страх позади: дверь не забита, не завалена хламом наглухо.

За дверью – крохотный сарай, в нем всё родное. Тяпки, мешки с перегноем, горшки с высохшей рассадой. Ставлю башмаки, сую в них ноги. В скользких чулках как-то… просторно. Тяну с вешалки старый плащ – я использовала его, работая на клумбах. Хоть так, а прикрою яркое платье Юлии.

Сарай втиснут между нашим домом и соседним, дверь смотрит в чужой двор. Сейчас это удобно. А прежде я огорчалась, таская в обход тяжелые мешки, горшки…

Выглядываю на улицу. Ни души. Первая половина дня: с этой стороны улицы густая тень держится до полудня, и это – кстати. Деревья с полным сочным листом, свежий ветерок. Весна? Тепло. Начало лета?

Отталкиваюсь от дверного косяка и протираюсь вдоль стены, стараясь не спотыкаться в просторных, вертких башмаках. Я не Яркут, притворяться кем-то другим не способна. Не Вася – по стенам не прыгаю, на крыши одним махом не взлетаю, в драке безобиднее комара. Страшно. Очень страшно! Но я иду и дышу ровно. Не ускоряю шаги! Сворачиваю за угол, иду быстрее, считаю шаги, чтобы не побежать. Кусаю губы, чтобы не закричать. Надо хладнокровно выбрать: куда направиться, как уцелеть?

Годный адрес глубоко входит в сознание, словно он – топор. Хряп! И прочие варианты пропали, отрубленные. Там меня знают. Туда постороннему войти непросто…

Полчаса страха – и я взлетела на мраморное крыльцо «Коды», рванула дверь, скользнула в тень роскошного холла.

Сердце лупит в ребра паровым молотом. Дышу через рот, потею и не могу пошевелиться. Силы кончились…

– Вы к господину Курту, барышня?

Щурюсь, глядя на человека вдали, не узнаю его, но киваю на всякий случай. Главное – не выгнал сразу. На улице – до смерти жутко.

– Прошу вас.

Молча смотрю на вежливого служителя «Коды» и жду, пока он сообразит, как окончательно меня заклинило. Вот: подошел, взял под руку и повел.

– Спасибо, – горло сухое, хрипит. – Простите.

– Я подам чай, – с сомнением предлагает служащий.

– Только не чай, опять горькое… Простите. Сама не понимаю, что говорю.

– Сделаю травяной взвар со сладким имбирным ликером, – обещает провожатый и распахивает дверь. – Господин Курт, к вам барышня Юлия.

Усердный он: довел до кресла, бережно усадил. Я бы сама не справилась, наверное. Все странно. Это мое тело! Отчего так трудно приживаться в нем? И откуда у него столько чужих привычек? Тело держит спину ровно, но не как прежде. У тела иная походка и упрямая привычка складывать руки красиво. Оно норовит гордо вскидывать голову. А еще оно полно чужим страхом и чужой болью. Юлия непросто прожила год. Почему, еще не знаю, но уже ощущаю всей кожей!

Опираюсь локтями на стол. Гляжу на человека напротив. Лица у него нет, сплошное бледное пятно. Глаза светлые и волосы тоже, вот и все, что я вижу. А хотелось бы – мимику, взгляд… Как я жила с этим зрением так долго – и не завела очков? Юлия тоже не расстаралась, но ее мотивы понятны. Очки бы портили лицо и оставляли след на переносице. Дурища… обе мы – дурищи. Щурюсь. Странное дело, зрение улучшается. Или за год оно стало иным? Занятная мысль: если я излечила тело Юлии, то и она улучшила что-то в моем теле? Например, зрение. Позже обдумаю. Пока – смотрю на собеседника. Я не встречала этого Курта, но его взгляд… сплошное усталое терпение. Он уже общался с Юлией, причем без симпатии. Осторожно улыбается. Лицо жесткое, наверняка этому человеку привычнее допрашивать, чем успокаивать. Вот еще мысль, новенькая: кто таков Курт, если ему дозволено явиться в «Коду» с собакой? Крупный черный кобель расположился на диване, на постеленном для него покрывале. Словно почетный гость. Так и есть: на полу – миска с водой, блюдо с разложенными отдельно горками сахарных костей и мясной мякоти. Пес заметил меня еще в дверях, теперь шевельнул хвостом и отвернулся, не облаяв.

– Вам дурно, Юлия? Выпейте воды, – голос у Курта приятный, манера речи неожиданная для жесткого человека, каким он показался сразу. Принимаю воду, а он продолжает: – Должен предупредить, я жду Яркута. Это не обеспокоит вас?

Качаю головой, судорожно соображаю: что натворила Юлия, какую историю тянут за собой слова Курта? Память молчит. Хотя по идее это моя память. Точнее, память нашего с Юлией тела. Резко наплывает тошнота. Знобит, двоение в глазах все мучительнее. Пожалуй, это Юлия очнулась в своем теле. Я «донор», и до сих пор мы – я и Юлия – эдакие олени, сцепленные рогами. Точно такие – вон они, на гобелене во всю дальнюю стену… Тупо гляжу, не могу отвлечься: и оттенки, и сюжет подходят к настроению. Закрываю глаза. Оборачиваюсь к Курту. Мотаю головой, мысленно сбрасывая связи с Юлией. Сработало? Кажется, да.

– Курт, оговорим заранее. Я не сумасшедшая. Представьте, что час назад я потеряла память. Все сложнее, объяснять долго. Вдобавок я пока не поняла, станете ли вы слушать. Хотя ваша собака узнала меня.

– Хват Кириллович знает всех, с кем его знакомили, – охотно согласился Курт. Чуть помолчал… – Потеря памяти? Юлия, вы умеете перевернуть страницу. Что ж, давайте так. Значит, вы забыли, что я отвечаю за безопасность дома Ин Тарри, что зовут меня Кирилл Юров, но чаще кличут Куртом. Я сам выбрал прозвище и ранее говорил вам это.

– Зовите меня Юна. Мы хорошо знакомы?

– Общались дважды. Вы были несколько резки. Велели звать вас Юлией.

– Ин Тарри… смутно знаю имя. Курт, вряд ли вы враг, так я чую. В общем, я расскажу, решилась. Час назад я очнулась в своей комнате. Там были посторонние, они принесли бензин и обсуждали мою скорую смерть. – Я выхлебала остатки воды, отчаянно глянула на слушателя, схватила сумку и перевернула. Посыпались бумаги. – Курт, я не сумасшедшая, честно! Вот что было на столе. Предсмертная записка. Почерк не мой, но похож. Это… страшно. И грузный злодей, он был ужасающий. Леденящий и весь, целиком, в глухой тени.

Дверь скрипнула, я подскочила, выброшенная страхом из кресла! Увидела Яркута и сползла мешком обратно на стул. Яркут напрягся, каменея лицом… Мое тело исправило осанку, рука Юлии поправила прическу Юлии, сделанную из моих волос на моей голове. Этим жестом – чужим! – и сопровождающими его эмоциями взломало преграду в памяти: сразу и в крошево! Я ослепла. По кусочкам, раня душу об острые кромки обстоятельств, я сгребла из прошлого осколки чужого дня… то есть вечера. Не моего, а Юлии. Давнего.

Сирень в букете, запах одурительный. Моя комната, света нет. Страх огромен! Из-за букета выплывает лицо. Взгляд внимательный, и… Юлия улыбается, вдруг поверив, что это – не враг. Она еще не знает имя Яркута, а он мнется в дверях, чувствует себя глупо. Ему мешает букет. Он говорит что-то банальное, вроде бы – хвалит платье. Юлия кивает. Сполна ощущаю ее отчаяние: заперта в чужом теле, в чужом доме! Запугана. Человек на пороге выглядит надежным, уже поэтому к нему хочется стать ближе. Юлия подается вперед, обнимает обеими ладонями руку с букетом, да так крепко – не отодрать! Она хочет выжить, а Яркут видит то, что видит, и он рад. Мое тело, так недавно надетое на душу Юлии, заполняет жар. Букет падает. И шепот щекочет ухо: «Юнка, котенок»…

Полон рот желчи. Я – Юна, это иная весна, я не дома, я в «Коде». Я очнулась. Опираюсь ладонями о колени и тяжело, со всхлипами, дышу. Курт хлопает по спине, бормочет невнятно, злится и на мои странности, и на хмыканье Яркута.

– Мне лучше, Курт. Я кое-что вспомнила. Больно, но лучше так, чем ложные надежды, – я позволила пересадить себя в другое кресло, напоить водой. – Курт, извините за всё. Вовлекла в дрязги, которые вас не касаются.

– Уже касаются. – Курт присел на корточки и показал мне плотный прямоугольник. Лицо его было близко, и это позволяло видеть черты отчетливо. У Курта интересные глаза – светлые, чуть прищуренные, вроде бы внимательные, но очень холодные. – Юна, это было у вас в комнате, на столе? Точно?

– Я смахнула все, что лежало там. Одним движением в сумку, вот так. В пустую сумку. Значит, все в ней со стола. Всё.

– Это ваше?

– Не знаю. Наверняка нет, в памяти никаких зацепок.

– Юлия, скажите… – начал Курт.

– Юна, – поправила я.

– Учту. Юна, кто принес это?

– Не знаю. Думаю, грузный. Он заправлял всем.

– Юлия… Юна, – со вздохом поправился Курт, и я удивилась его умению быть терпеливым. – Сосредоточьтесь. Бумагу с таким знаком не могли выбросить или забыть. Хочу понять, лист просто лежал на столе?

– Они ждали, что я очнусь лишь к вечеру. Грузный вышел на несколько минут. Он не знал, что я сбегу, что есть черный ход. Курт, он мог положить на тот стол что угодно, времени было вдоволь. Вредное и опасное сгорело бы. Полезное – нашлось позже на улице. Вот хоть предсмертная записка.

– Не слушай её, – тихо выговорил Яркут. Я посмотрела на него искоса, но даже так оказалось трудно и больно. – Барышня желает быть значимой. Барышня всеми крутит, используя страхи, слезы и вздохи. Она пришла, чтобы…

Душу залил кипящий деготь боли! Не могу вздохнуть. Слезы… Я сморгнула их и уставилась на Яркута, хотя проще было, пожалуй, сгореть, вылив на себя бензин. Ну что у нас за отношения! Каждый раз – взаимное ощущение предательства, боль… Год назад я не обернулась, стояла на пороге его кабинета. Я бормотала, буравя взглядом дверь. Сейчас обида злее, но я уже не устрица, я могу прямо смотреть и не шепчу! Юлия сделала меня решительной? Нет, скорее уж волчонок из снов… спасибо ему.

Так или иначе, я смотрю на Яркута в упор и выговариваю слова громко, внятно.

– Год прошел, да? Год! Весь проклятый год я верила в тебя, как в бога. Больше, чем в бога! И что? А то, что прямо сейчас мой мир рухнул, понимаешь? Как мне выжить, не откусив себе язык? Это хуже предательства. Я думала, ты умен, а ты… ты повел себя, как Ян. Еще проще, чем Ян! Тебе, оказывается, вообще все равно, с кем. Лишь бы бабу включили, как электрический свет!

Воздух кончился, зато слез – вдоволь. Не хочу плакать! Дважды не желаю, чтобы он видел. Трижды не готова наблюдать его презрительную злость. Слепой дурак, он за год не смог отличить меня от Юлии! И… пользовался. Как же тошно. Кашляю от смеха, которым меня рвет. С ума схожу от внезапной мысли, что сейчас могла бы иметь на руках наше общее дитя: его, мое и Юлии! Повезло, хотя бы такого кошмара не приключилось. Важно наглухо замуровать ту нишу в памяти, где сберегаются слова и тем более – ощущения всех встреч Юлии и Яркута.

– Выпейте, это валериана, – Курт развернул меня, вложил в ладонь рюмку. – Юна, стало лучше? Надо вернуться к вашему же рассказу. Опишите грузного. Как давно знаете его? Почему он намерен устранить вас? Меня интересует всё, что связано с этим знаком.

– Курт, она придумывает дикие вещи, лжет о людях и событиях. Я много раз верил ей, пока не поумнел, – голос Яркута прозвучал устало. – Знак, небось, сама и нарисовала.

– Хоть ты прекрати вести себя по-детски! Это знак артели, – прошипел Курт, нагибаясь через стол к Яркуту. – Артель, запомни слово. А ведь ты не знал, по глазам вижу! Микаэле тебя бережет… А я не стану, я зол. Он солгал даже мне. Сказал, эта дикая история принадлежит прошлому, и память о ней захоронена в подвалах дворца Иньесы, на нижнем уровне. Но дрянь вылезла из могилы.

Курт выдохся, сел. Я тоже устроилась удобнее и чуть расслабилась, отвлеченная от своих обид: надо же, тайная организация нашлась! Она правда существует… Яркут взял листок и долго смотрел на знак, и лицо его делалось спокойным до окаменения. Или он злился, или – неужели? – ему было страшно.

– Мики под ударом? Это давно началось?

– Это всегда продолжается, – поморщился Курт. – Я с ума схожу. Как уберечь Микаэле? Как, если надежных способов нет… Ладно, слушай. Сто лет назад артель убила Эйнара Ин Тарри. Была уничтожена вся северная ветвь. – Курт откинулся на спинку кресла и заговорил негромко, быстро. – Я читал записи, сплошной мистический бред. Микаэле показал те дневники всего раз, год назад. Я посмеялся, счел сказкой: одержимые, ритуалы на крови, черные живки, бессилие пуль. Но Микаэле сказал свое «но-но», и не улыбнулся. Хотя в старом дневнике прямо отмечено: тайную организацию уничтожили, полностью. Ясно излагаю?

– Дальше, – Яркут положил руки на стол, пальцы правой принялись едва приметно подрагивать. Знакомое дело, то ли комбинацию сейфа подбирают, то ли соскучились по клавишам рояля.

– Я видел иерархию знаков в том дневнике. Символ «очищение», вот он, – Курт положил лист перед Яркутом. – Носители этого знака в артели отвечали за удаление следов. Сто лет назад, не теперь. Юна могла придумать подобное?

Курт говорил с отчётливым раздражением. После первых же слов черный пес сел и стал глядеть на Яркута очень внимательно. Облизнулся… улыбнулся.

Я не пес, но мне тоже захотелось улыбнуться. Курт не счел меня безумной! Вмиг веселость пропала: живки, ритуалы на крови – и одержимость… Я не интересуюсь мистикой, но сейчас я хочу выжить. Итак, совмещаю факты: я вижу тень, которую смутно понимаю как близость смерти; грузный явился убирать следы, у него знак артели; грузного я ощущала затененным. Сходится? Лучше б не сошлось. Не буду врать себе: грузный был весь – черный лед. Такой же лед намерз вокруг трупа Васиной мамы. Это лед смерти. Или… или мира по ту сторону порога. Мне стало совсем жутко.

– Совпадение маловероятно, – сказал Яркут и отодвинул листок. – Мики не показал мне дневник. А тебе показал, когда вы ездили в Иньесу. Якобы по просьбе регента.

Я следила за разговором из ледяной ямы ужаса. Я не могла и словечка вымолвить. Зато пес – я охотно следила за ним – подошел и сел у ног хозяина. Он взялся глядеть на Яркута, как на чужого. Обожаю черного Хвата! Рядом с ним спокойнее. Рядом с ним я живая… и скоро смогу говорить. Пес мне верит. И Курт тоже. Вдобавок мои слова получили подтверждение. Сейчас мы все обсудим…

Щеку обожгло темной стужей!

– О-ох, – простонала я, когда душу нанизало на ледяную пику внимания.

Сразу сделалось больно дышать. Мир выцвел… И еще: черный пес оскалился и медленно лег.

– Грузный, – выдавила я, глядя на Курта. – Он умеет чуять. Он нацелен на меня.

– Опять началось, – поморщился Яркут.

Я обозлилась! Это помогло, капкан оцепенения отпустил меня. Юлия была вспыльчивой девицей, сейчас ее способность мгновенно менять настроение очень помогала. Я, прежняя, реагировала бы иначе: сперва замирала, чтобы позже осознанно решиться на какие-то шаги. Сейчас я злюсь, делаю это активно – как Юлия; а еще я – как Юна – наблюдаю за собою со стороны, продолжаю думать и оценивать. Удобно так двоиться!

– Курт, что знаете об одержимых? – я повернулась к союзнику. – Их можно обезвредить? Говорите скорее. Умоляю.

– Согласно дневнику, артель умела подселять сущности. Бесей, или бесов. Легче всего беси вытесняли из родного тела суеверных, примитивных людей. Бесей можно изгнать. Как там было? Исторгнуть за порог. Дело хлопотное, в храме что-то похожее исполняют через сложный ритуал бесоборцы. Их единицы… Сто лет назад бесей за порог выставлял некий союзник. Кто, не указано. – Курт пожал плечами. – Юна, сюда не пройти без приглашения. Я при оружии, подготовка Яркута даже лучше моей.

Курт говорил и говорил, пробуя успокоить, но мне становилось лишь хуже. Пришлось взять в союзники пса: я указала на него, и Курт запнулся на полуслове. Еще бы! Хват, распластавшись, полз под стол, и хвост его был трусливо поджат!

– Черный ход, – предложил Яркут, едва глянув на пса.

– Ненадежно. Никого на подстраховке, – откликнулся Курт.

– Через кухню и погреб в переулок? – продолжил Яркут.

Острие тьмы все глубже врубалось в мой позвоночник, я остывала, делалась сонной и хуже понимала разговор. Тонула в проруби ужаса. Прежняя Юна уже захлебнулась бы… нынешняя прожила год в глухом отчаянии. А еще она, то есть я, видела во сне, как безымянный пацан дрался и выживал, не имея союзников, надежды и самой возможности победить. Он умел не сдаваться. Он умел, а я следила за ним… и тоже самую малость научилась быть отчаянной.

Сознание, а с ним заодно тело, мерзло – и одновременно кипело упрямой яростью. Лед и жар боролись во мне, да так, что на лбу выступила испарина! Стало посильно дышать, двигаться и думать.

Грузный нашел меня, хотя не мог выследить, да и собаки при нем не было. Если б Яркут так искал, когда меня прятали в больнице!

Идеалистка. Дура. Яркут стал чужим. Я одна в целом мире. От мыслей больно, но боль выжигает страх. Я не буду тихо ждать конца. Не подарю грузному ублюдку такой радости! Итак: выдворение за порог. Как мне справиться? Я знаю темный ветер, мне привычна инакость. Я видела нору выползка… Но прежде я отворачивалась, накрывалась одеялом, избегала смотреть в окна… Порог, окно, зеркало – в них копится инакость.

Найти бы годный порог! Годный – это какой? Широкий. Переход во тьму труден для понимания, если он очень короткий и резкий.

– Дверь для обслуги, – я нашла взглядом то, что показалось годным, дернула Курта за рукав. – Двойная, да?

– Да, чтобы в кабинетах было тихо, – быстро отозвался Курт. – Юна, бессмысленно прятаться меж дверей. А дальше путаница коридоров, без провожатого…

– Порог! – азартно прищурилась я. – Он войдет в дверь для гостей. Мне надо встать там, в проеме. Курт, я до смерти напугана, но я не сумасшедшая.

Яркут усмехнулся, хлопнул в ладоши – мол, хорошо придумала, и страх изображаешь сильно, почти верю. Его нарочитое презрение смотрелось так мерзко, что от злости я совсем перестала бояться. Правда, глубоко в сознании проскользнула мысль: может, он хлопал не мне? Может, это жест для Курта?

– Его не пропустят, – Курт проследил, как песий хвост скрывается под столом. И замолчал.

Хват тявкнул и притих. Беззвучие налилось в комнату, как масло… В этом масле дверь открывалась медленно-медленно. Я пятилась к широкому порогу еле-еле. Не утратил подвижности лишь враг. Тот, кто проткнул меня копьем ледяного взгляда, уже изучал комнату из коридора. Вот шагнул вперед, чуть пригибаясь: он оказался выше и шире, чем я представляла. Смуглый, черноглазый. В невзрачном сюртуке конторского служащего средней руки, в несочетаемых с верхом пестрых базарных шароварах и мягких сапожках, которые ступают беззвучно.

По блину лица сально расползлась улыбка.

– Зачем их тянешь за собой, а? – с внезапным южным акцентом выговорил враг.

Я вздрогнула. Поджогом моего дома заправлял не он! Голос иной, запаха бензина нет, зато сырая кожа и дешевая махорка – так и прут… Кто это? Увы, времени на рассуждения нет, годных мыслей нет. В голове сплошная клейкая лапша недоумения.

– Эй, зачем бегаешь? Шума много, конец тот же. Глюпый баба.

Он так и сказал «глюпый». Курт недоуменно тряхнул головой, качнулся всем корпусом и в одно движение достал из-под скатерти, с соседнего кресла, черный револьвер. Покосился мельком, убеждаясь, что я отступаю к задней двери, как и обещала. Хмыкнул, со щелчком толкнул какую-то железку на оружии.

– Стой там, умник. Дырки телу неполезны. Стреляю без предупреждения.

– Глюпый, – похожее на блин лицо не умело радоваться, оно… искажалось.

– Какого лешего? – напевно спросил Яркут, и впервые его голос прозвучал знакомо. Так весело и зло мог бы говорить Яков. – Эй, дядя! Третья лишняя и до тебя имелась, ты уж вовсе четвертый. Свали, ага?

Мне пятиться – еще шагов семь. Спешить не могу, оступлюсь. Проклятущие шелковые чулки, не годны они к старым башмакам!

Яркут лениво двинулся к грузному, ведя по столешнице левой рукой. Кончики пальцев отстукивали ритм, быстрее и быстрее. Яркут был ниже смуглого чудища на голову… а то и на две головы! Но это не беспокоило его. Я смотрела в спину налетчику, и сердцу делалось жарко, больно. В безумие Якова я влюбилась с первого взгляда. Лихость человека, которому безразличны угрозы, по-прежнему сводит меня с ума, будь Яркут сто раз неправ. Колючий как сорняк, слишком быстрый в решениях – и отчаянный, словно он бессмертен… Не оценивает, что за зверь достался в противники, посилен ли. И друзей не делит на нужных и бывших. Расставшись с Юлией и полагая ее лгуньей, все равно встал между мной и моим врагом.

Одно движение грузного… и Яркута унесло, впечатало в стену. С хрустом!

Я дернулась, споткнулась… Устояла. Мне пятиться еще четыре шага… три. А после надо поймать в душе нужное ощущение, хотя прежде я не вызывала ледяной ветер своей волею. Никогда…

Досадно, что свежего трупа рядом нет, – вот же дикая мысль! Моргаю. Еще шаг назад. Оказывается, Яркут успел много чего сделать: в горле у блиномордого торчит узкий, как шило, нож. Второй – в плече. Кровь пятнает рубаху великана. Внятной речи у чудища теперь нет, оно лишь хрипит. Но – даже не пошатнулось. Прет тем же мягким шагом. Вплотную приблизилось к столу, рывком подняло его, отбросило: дубовая столешница с грохотом впечаталась в стену… и раскололась, раскрошилась! Крупные щепки с хрустом впились в обивку мебели, в спинки кресел.

Хват метнулся, цапнул врага пониже колена – и юркнул под диван.

Курт успел отпрыгнуть, вскинул оружие, выстрелил. Резкий сухой звук повторялся снова и снова. Грузный неуловимо быстро качался вправо-влево… продолжая тупо лыбиться блином лица. А я пятилась, до самого порога.

Когда грохот стих, в комнате густо плавал кислый дым. Курт отступил к дивану. А я обосновалась в проеме широченного тамбура, открыв первую дверь и откинувшись спиной на вторую. Лопатки онемели, словно вся дверь – ледяная. Копье ледяного взгляда сейчас приносило пользу: через него я ощущала тьму. Всеми вмёрзшими в дверь лопатками, всей застывшей спиной осязала: позади – бездна! Или, скорее, нора. Похожую нору люди наблюдают в последний миг. Может, мы все – выползки? Только пока не знаем о себе этой жутковатой правды, ослепленные солнцем, обманутые теплом жизни…

– Глюпый, будешь мало-мало умирать, – невнятно прохрипел блинорожий.

Я кашлянула от смеха и сказала несколько слов, знакомых Юлии. Получилось звонко, внятно. И – кстати! Бездна за спиной – страшна, мне надо выдержать и её давление, и свой внутренний страх. Я лгунья, Яркут прав. Лгала себе, что я – как все, и сразу же лгала обратное: что могу растопить лед, что спасу маму. Воображала себя бессильной или всемогущей, когда как было удобнее… И друг оказалась на пороге. За спиной дверь. Не открою – умру, потому что меня убьют. Открою… тоже, наверное, умру, потому что эту дверь нельзя открывать до срока.

– Скотина блинская, – мои губы шепнули и улыбнулись, как их научила Юлия.

Выползок Яков был прав: на краю норы нет страха, ведь бояться – некогда! Вот враг, вот я, вот люди, которые до последнего защищают меня.

– Зачем дёргаешься, а? – блин лица придвинулся, исказился до одутловатой тыквы.

Курт уронил револьвер, повел плечами. Шагнул ближе, но я резко качнула головой: не надо. Он нахмурился, помедлил… и отодвинулся к стене, прихватив за шкирку пса. До чего толковый человек! По-прежнему верит, что я не безумна. Хотя сама я сомневаюсь.

Блин лица наплывает – огромный, сальный до тошноты. В жирной его плоти – две дырки глаз. Как шило из мешка, из глазниц лезет черный взгляд, протыкает меня…

Зрение мерцает, и всё начинает двоиться. Так же было, когда живки звали меня и Юлию.

Огромная лапища сжимает мое горло. Сразу делается темно и тесно. Я последним усилием ложусь на дверь – всей спиной! Чудится хруст – словно лед ломается. Спину сводит, и я погружаюсь в прорубь, заполненную кашей инакости. Все вокруг чужое… и внятное до одури. Я тону, отчаянно цепляясь за сюртук злодея. Тащу его во тьму и пытаюсь выплыть, то и другое сразу!

Иней на ресницах… Иней прячет инакость, непостижимую для взора. Два тела – я и грузный – долго-долго падают в бездонную нору… Лапа грузного продолжает душить меня. Это хорошо: там нельзя дышать. Это плохо – горло хрустит…

Зрение иссякло, но каким-то иным чутьем я сознаю перемену. Бездна, прежде безучастная, восприняла нас. Для меня она – вода, и меня выталкивает к поверхности. Для грузного бездна – болото! Его тянет вниз. Он корчится, бьется рыбиной на крюке. Зря. Бездна черная и упрямая, как Хват. Всей тьмой она вцепилась в добычу, и тянет… словно получила приказ «взять!» от неведомого хозяина.

Хруст. Боль мнет позвоночник. И постепенно, осторожно накапливается покой. Он греется, по малой капле проникает в тело и трогает душу.

– Юна! Юна, очнитесь, – волнуется Курт.

От звучания его голоса делается легко. Пробую вздохнуть. Кашляю и снова пробую, пока, наконец, у меня не начинает получаться. Воздух сладкий. Теплый. Пахнет по-живому: ванилью, травами и немножко – табаком.

– Закрой дверь, – шепотом прошу Курта. Морщусь, ведь он не может знать, о чем я! – Ту дверь. По спине сквозит.

– Ты закрыла. Не помнишь? Упала, и бугай на тебя, но ты каким-то чудом вывернулась, метнулась, закрыла дверь и после уж рухнула окончательно.

– Хорошо. Яркут жив? – хрипло выталкиваю слова и пугаюсь их смысла.

Кошмарно болит горло. Чувствую себя недобитой, но крепко ощипанной курицей. И что-то поменялось: не могу злиться на Яркута, не проклинаю Юлию… Но вернуть прежнее не способна. У нас с Яркутом было так много ценного: доверие, радость, надежды на будущее. Все утонуло в проруби. Невозвратно.

– Я не ощутила смерть, но, – вздрагиваю, вспомнив, как сминалась об стену столешница. Дубовая! В кулак толщиной… Нагибаюсь, трогаю щепки. – Ничего себе!

– Трудно оспорить то, что видел сам. Придется поверить в одержимость, – Курт разжал мою руку, бережно смахнул щепки. – Вот так, не надо заноз. И без того мир колюч от острых вопросов. Юна, не плачь. Ты молодец. Яркут опытный, он успел сгруппироваться. Удар был ого-го, но… обойдется. Слышишь? И я теперь вижу: ты – Юна. Ты тише и серьезнее, в ней больше напускного. Ты и Юлия… Две личности, одно тело. Вот еще загадка! А Клим молодец, он первый сообразил, что живки не просто так понаехали в столицу. Клим… ты его не знаешь, прости. Я отвлекся.

– Нестыковка. Не тот человек! Этого блинорожего я не знаю. Грузный в моем доме говорил чисто, по-столичному. Сюда явился другой, у него базарный говор. Злодей не один? – я задохнулась и села. Забормотала быстро, сбивчиво. – Плохо. Бежать надо. Бежать! Курт, я не умею прятаться, заметать следы и все такое. Я устала, второй раз никого не выдворю, понимаешь? И рисковать людьми… ты глянь на Яркута!

Дверь негромко стукнула, и я панически схватилась за горло. Дернулась встать, лишь теперь сообразив, что сижу на полу. Рядом черный Хват, он смотрит сочувственно. Придвинулся, облизал лицо… и панику сняло шершавым языком.

Моргаю. Смотрю в сторону двери, щурюсь… и улыбаюсь, поверив зрению: в коридоре стоит Вася! Мой обожаемый волк – смотрит на меня с подозрением. Изучает лицо, да так пристально… Юлия что, поссорилась со всеми, кто мне дорог?

– Наливочка, – рюмка всунута в ладонь. Лицо Курта заслонило Васю и еще полкомнаты. – Залпом, не думая. Молодец. Сиди, дыши.

После наливки горячо даже в голове. Легкие горят. Жар медленно стекает по позвоночнику в живот, в ноги… пока я бессмысленно вожу взглядом по комнате. Не хочу понимать, анализировать: вон Яркут лежит на собачьем диване, под его затылок подсунут тканевый валик. Яркут жив, вокруг тела нет тени и льда. Вон грузный детина с лицом-блином – валяется у стены, руки стянуты за спиной, раны наспех обработаны. Он обычный и живой, просто человек без сознания. Ни холода, ни тени.

– Держи еще, Юна. Для закрепления.

Опять рюмка. Нет сил спорить. Пью. Руки делаются совсем горячие, в голове – шум и звон. Душа расправляется, а была измятая, подмороженная… ничего, оттаяла. Я – дома, я закрыла дверь.

Взгляд завершил круг, уткнулся в тяжелые ботинки. Увяз в изучении шнуровки, с усилием пополз выше. Да, это Вася, он по-прежнему стоит в дверях. Знакомый – и иной…

Как много событий накопилось с нашей прежней встречи, какая это прорва времени – год! Вася был крепким мальчишкой. А этот, в дверях, уже мужчина… Вытянулся, отчего сделался тощим, резким. Скулы обозначились остро, взгляд стал строгим и спокойным – без прежней наглоты городского дикаря.

Отрываю ладонь от ковра, вяло качаю ею. Улыбаюсь дрожащими губами.

– Вася, ты… Вырос-то как. За год совсем поменялся. И стрижка милая. Тебе идет.

– Вернулась, – Вася качнулся вперед, сразу оказался рядом. Обнял, отстранился. – Я твердил без устали, что она – не ты. Никто не верил. Юльку тряхнул. Крикливая кукла. Пожаловалась советнику, меня чуть не отчислили. Пришлось следить молча. Раз Юлька исходит на страх, ты вернешься, так я решил. А недавно… ну, стал следить внимательнее. И ты здесь. Рад, аж чешуся!

Вася улыбнулся, шумно поскреб макушку. Подмигнул… и душа моя сделалась крылатой, взмыла к свету. Вот только сквозная рана от темного взгляда не заросла. В позвоночнике застрял осколок инакости… вопрос, смогу ли встать? Я завозилась, Вася поддел под локти. Сперва ноги показались неощутимыми, чужими… а после от пяток иглами ударила боль. Я вскрикнула, прикусила губу и упрямо улыбнулась. Не изуродовал меня злодей, не схарчила нора: болеть может лишь у живых, насколько я знаю.

– Тебе надо спрятаться? – Вася присел, деловито и даже бесцеремонно прощупал мои ноги от стоп до коленей. – Хм… я думал, вывих. Обошлось, но лапы ледяные. Я разотру, а ты думай. Отвезу, куда скажешь, машина у входа.

Спросить, как он оказался здесь и почему смог понять мои страхи без единой жалобы, я не успела. Курт тоже: вздохнул – и проглотил очевидные вопросы, на которые наверняка не получит прямых и быстрых ответов.

– Василий Норский, если не ошибаюсь, – сказал Курт вместо этого. – Наслышан от советника.

– Уехать, да, – обрадовалась я. – Вася, ты ведь знаешь, как сменить документы, спрятаться и прочее похожее? Научишь?

– А справишься, заучка?

– Постараюсь. Поехали, сразу!

– Не сразу. У меня срочные вопросы, – резко возразил Курт. Положил руку на мое плечо. – Не отпущу.

– Я до смерти боюсь, Курт. Ощущаю себя выползком. Ни имени, ни прошлого. Голая, и мир стал чужой. – Я попробовала оттолкнуть Курта, не смогла. – Хорошо, я запишу все, что знаю. И пришлю… передам?

– Есть место в пригороде. «Тёрен», – совсем тихо шепнул Василий. – Из зала просматриваются все подходы. Люди, что держат заведение, служили с братом. Днем там пусто. Рядом станция.

– Годится, – Курт поморщился, но руку убрал. – Но сперва срочный вопрос. Курсант, ты видишь разницу между Юлией и Юной. Я следил за лицом, нет смысла отрицать. Как различаешь? Ведь Хват не распознал! Мой Хват… невероятно.

– Вижу, – с вызовом кивнул Вася. – У Юны глаза глубже, внутри они темные. А сейчас вовсе черные, что-то неладное приключилось здесь.

– Но я-то не вижу, не чую, не знаю как выявить! – Курт сгорбился. – Артель… даже не знаю, почему это слово выбрано для названия. Сколько в заговоре людей, каковы их цели? А мне надо знать.

– Могу дать льдинку, то есть способность опознавать одержимых, – я указала на пленного. – Только предупреждаю: это не подарок, а болезнь. Станет донимать вроде старой раны. Как объяснить? У меня в душе застрял кусок мертвого льда. Если отдам, сама согреюсь, а ты…

– Согласен, – Курт повернулся ко мне и прямо смотрел в глаза, пока я выливала в него тьму и боль. Молча терпел. Когда кошмар иссяк, зажмурился и скрипнул зубами. – Да, что-то поменялось. После разберусь, пока неотложное: Юна, стоит ли прятаться далеко и одной? Я обеспечу охрану, а чуть позже и документы. Все по высшему разряду.

– До смерти боюсь его подобий, а тем более его хозяев. – Я указала на пленника. – Сколько их, что могут? Сегодня повезло, но завтра… Во второй раз он будет ко всему готов, а я страшно устала. Не везде есть двойные двери. Не обязательно я смогу собраться, вдруг страх одолеет? И кого об стенку шмякнут? Васю? Нет уж. Не хочу, чтобы из-за меня страдали люди.

– Может, ты и права. – Курт задумался. Схватил меня за правую руку, осмотрел ладонь. Вцепился в левую. Хмыкнул, выдрал крупную занозу. – Ссадина и кровь. В дневнике сказано, что одержимые умеют чуять теплую кровь. За это им дано прозвище – псы. Тех, кто ведет охоту с участием одержимых, зовут псарями. Прямо оскорбление для нам с Хватом, а?

– Дятлы, – я припомнила разговор в особняке Дюбо. – Нет в записях таких?

– Общепринятое словцо тайных служб, – отмахнулся Курт. – Никчемные живки, почти бездари, но со специальным, узконаправленным обучением. Настраиваются на человека или предмет и ставят точки на карте, обозначая место. Стучат при этом, они работают карандашом, неплотно зажатым в пальцах. Могут вести объект пошагово, если карта подробная, но устают в полчаса. Выявить внимание дятлов сложно, тем они и сильны. Защититься можно, но потребуется очень опытная живка… Тебе зачем знать? Дятлов мало, для настройки на слежку им надо день или два таскаться за человеком. «Кода» от их внимания закрыта. Кто вошел сюда, тот сбросил слежку.

– Хорошо. То есть плохо… все же Дюбо замешаны.

– А подробнее?

– Яркут знает. Я написала показания год назад, а само дело было в Луговой, еще за год до того…

Курт кивнул и не стал уточнять. Промыл мою ссадину. Щипало сильно, и это было хорошо. Страх испарялся, инакость растворялась в обыденности… Курт замотал ладонь платком, туго завязал кончики. Кивнул Васе – мол, я закончил.

– Объясни ей, как поменять имя и получить временные документы. Условься о связи на будущее. Дай время написать все и повторно перечитать, внести уточнения. После свяжись со мной, соединят в любое время. Рассчитаюсь или золотом, или рекомендациями, по выбору.

– Годится, – обрадовался Вася.

Подхватил меня на руки – я пикнуть не успела! – и понес прочь из комнаты. Правильно сделал, между прочим, я бы ковыляла, потела и дрожала, но не попросила о помощи. Уж не знаю, что это: гордость, глупость или страх привязаться и зависеть? Наверняка все вместе.

Васин автомобиль оказался маленьким, он был высоко задран на здоровенных колесах и сильно прыгал на кочках. Вася гнал, меня бросало в кресле, пару раз макушка проверяла потолок на прочность – благо, он из толстой кожи и не оглушает при ударе.

Мелькали дома, люди. Всё – мимо… и всё нерезкое. Поверив в безопасность, я расклеилась, внутренне признала это, стала в открытую вытирать слезы, шмыгать носом. Вася сунул мне платок. Странный – белый, с приятной успокаивающей отдушкой. Не верю, что платок Васин, он с парнем… несовместим. Зато мне помог сушить слезы, прятать лицо, дышать хвойной терпкостью и перемогать запоздалый страх.

Вся жизнь – вдребезги! Мои мечты о садике и магазинчике, мои надежды на крепкую семью, моя вера в Яркута… В общем, прямой мне путь в «Тёрен». Вася что, специально выбрал место с таким названием? Мы не доехали, а я уже исколота и исцарапана всей душою.

– Добрались, – Вася прервал мои безмолвные страдания.

Снова бесцеремонно вытащил, пронес через двор, на низкое крыльцо, в темную прихожую и далее, в еще более темный зал с дубовой стойкой бара и дубовыми же столами и стульями. Вся мебель тяжелая, мне и на ноготь ее не передвинуть. Зато сидеть мягко: на стульях привязаны подушечки. Вася усадил меня и сгинул, чтобы вернуться с бумагой, вечным пером и керосиновой лампой… Свет дрожащий, как моя больная душа. То ярко, то блекло… и еще я моргаю. Открыла глаза – нет Васи; закрыла, опять открыла – вот он, сел напротив, выставил две кружки и одну рюмку; моргнула еще – нарезает колбасу. Так легко на душе, так уютно. Пахнет чесноком, ржаной коркой. Сколько помню Ваську-Лома, с самых поминок по маме его тезки-художника, он кормит людей.

– Юна, я кое-что скажу. Это не я сообразил, но так – правильно. Вот… ага. – Вася прикрыл глаза, чтобы высказать мысли в точности. Интересно, кто его так впечатлил? – Люди думают, что жизнь – поиск счастья и исполнение планов, что они владеют собою. Но со стороны… да: со стороны ясно, что жизнь есть проверочное поле, где все мы, люди – курсанты. Не мы задаем линию начала и линию, куда надо дойти. Но есть путь и есть… судьи на поле. Мы делаем вид, что не знаем, как нас оценивают. Мы придумали богатство, успех… а только оно не в зачет. Главное: мы не имеем права отказаться от проверки, убив себя или спрятавшись, – Вася открыл глаза. – Юна, у тебя редкий дар. Ты не отказалась от него, значит, зачет тебе. Душе больно? Что ж, мы на проверочном поле. Или тебе больно, но ты идешь, или ты сдаешься и делаешься ничтожеством.

– Безнадежно в смысле отдыха и наград, – хмыкнула я. Душе стало спокойно. – Вася, кто наговорил тебе печальных умностей? Сплошные проверки, а что за последней линией?

– Служба, – Вася улыбнулся. – В большом мире все честно. По ту сторону порога ни протекции, ни гостинцев с намеками. Сколько прошел по полю, столько засчитают. Может, там я стану сильный сыскарь, а? Юна, жуй, пей и пиши отчет. Эта проверка пройдена. Скоро выпутаешься из терновника, будет отдых. Перебраться на новое место с новым именем – пустяк. Я подробно расскажу. У тебя получится. Ты усердная.

– Заучка, – я сама напомнила прозвище, улыбнулась. – Спасибо, Вася.

Пора сгрести мысли в кучку и оттуда разложить по строчкам отчета. Я подвинула листы, взяла ручку. Глаза сухие, резь в них какая-то неприятная. И не больно, душа онемела. Пишу о событиях минувшего года – словно о чужой жизни. Легко, быстро. На отдельном листке рисую: санитаров, мужика с вензелем, горничную.

Вася молчит рядом, и это уютно. Вот налил мне рюмочку. Колбасу подсовывает, хлеб. Кружку придвинул, в ней чай с мятой, сладкий, на липовом меде. И советы Васины – простые и внятные. Точно справлюсь.

Дописала. Перечла, сложила листки пополам. Отдала. Все? Свобода?

– Вася, что ж получается: снова тебя увижу, значит, пора на поле для проверки?

– Ну я же не виноват, – он прижал к груди руки прямо-таки молитвенно. – Честно.

– Не извиняйся, я тебе рада, всегда. Вася, есть просьба. Не давайте мои записи Яркуту, если это не обязательно. Он сильно ранен. Хватит с него боли. Он замечательный человек, просто… не мой. Так получилось. Я постепенно привыкну.

– Есть еще вопрос, важный, – воровато озираясь и убавляя голос, сказала Вася. – Пока ты была там, вместо Юлии, ты видела тень и прочее, необычное?

– Да. Понять бы еще: кого может интересовать такое, кроме тебя?

– Ну, считай я и спросил. Значит, не в крови дар, а в душе. Вот уж по-честному! Из всей веры в Сущего я только одно принимаю без оговорок – стержень. Внутри он. Отнять можно здоровье, тело и жизнь. Стержень всегда со мной. Если что, люди сами его ломают или вытаскивают. Есть такие, умеют быть гибкими.

От Васи услышать о гибких… я даже рот раскрыла! Но сразу заметила кривоватую усмешку и успокоилась. Уж чего-чего, а змеиной повадки у Васьки нет. Смешная мысль: у людей-змей есть позвоночник, но нет стержня.

– Вася, я уже скучаю. У тебя есть стержень, из-за этого опираться на тебя так здорово, так надежно… что я боюсь привыкнуть. Ой, к слову: были письма от Васеньки?

– Прислал мне картинку в ладонь размером. Все рисунки на учете у его попечителя, но один разрешили подарить, он очень уж просил. Картинка так себе, если простым глазом глядеть. Чернота сплошь, посередь прогал от верха до низу. И вроде в нем мелькает что… или кто. Тень замазана тускло, зато прогал с разноцветными бликами. Я сперва обиделся, – Вася оживился. – Ну, прислано мне, что не жаль, даже без письма. А после на обороте прочел два слова: твой старший. Опять не понял. Повесил над койкой. Я теперь настырничаю у сопливых, живу в конуре при их казарме. Ночью очнулся, будто меня ударило. Глянул на картинку… темно, ни зги обычным глазом не видать. А душе внятно до крика: брат улыбается. Ну, радость у него, что я не свихнулся и вовсе волком не стал. Что сопливых учу и его помню. Вот такой Васька художник.

– Хорошо.

И правда на душе сделалось хорошо, легко. Мы еще немножко посидели. Я спросила про Агату – хотя откуда бы ему знать. Васька как-то слишком быстро отмахнулся, сорвался, убежал и вернулся почти сразу. Брякнул на стол ключи. Снова схватил, поддел и сумку, и другой рукой вцепился в мой локоть. Поволок из зала, в обход всего этого «Тёрена» к неприметному домику, наглухо замаскированному сиренью пополам с крапивой. Одна комнатка, одно оконце. Внутри картошкой попахивает.

– Юна, по глазам вижу, посидишь и сразу наладишься на станцию, нет тебе мочи с людьми говорить. А только и сил на побег нет. Отоспись до утра, прошу. Сюда никто не явится. Я попросил. Замок вон – амбарный. Изнутри повесь на дверь и успокойся. Первый поезд еще до зари, второй через полчаса. Как паровоз даст голос, так и собирайся. – Вася взглядом указал на сумку, скорчил рожицу. – А вообще… не хочешь никуда ехать, сиди тут хоть десять дней. Место надежное. Деньги нужны? У меня есть. Много.

– У меня тоже есть. Много, – я ответно подмигнула. – Вася, как хорошо, что ты есть. Спасибо за сегодня. Езжай. Ты прав, надо подумать, помолчать.

Звук мотора я слышала долго. Наконец, он пропал. Стерлись и запах, и дымка. Здесь не город, тишина аж звенит. Можно разобрать слабые вздохи ветерка, суетливый стрекот птиц. Так мирно… Сижу в терновнике, исцарапанная, но день уже не кажется худшим. Я выжила, справилась с врагом и стала свободна.

Еще немного отдохну. Запирать дверь не хочется. Вася выбрал место, значит, оно по-настоящему надежное. Можно широко открыть оконце и дышать. Вечер теплый. Вздремну. А после возьму сумку и пойду в раннее летнее утро, медовое от запахов цветения.

Вася сказал верно: проверочное поле изменило меня. В душе стало меньше города и больше леса. Пока кажется так, а дальше… Надо подумать. Я отличаюсь от Юны, которая год назад тихо жила в пансионе. Шумная, резкая Юлия оставила след, её мама поменяла во мне и того больше, а пацан-волк из снов и вовсе стал родным. Сейчас мне горько, трудно, но постепенно я приму то, что безумный год прожит. Он теперь – прошлое. Надо смотреть вперед.

Столица за спиной, с каждым шагом дальше – и я рада этому.

Дочь змея-полоза. Сказ охотников хребта Гимь

Давно это было. В ту пору первые заимки по хребту обозначились, первые тропы легли – человечьего уклада, не звериного. Вольное было житье… Таежные люди с пришлыми запросто сходились, лесной наукой делилась. Да и пришлые не баловали. По весне детёнышей с матками не били, птицу перелетную щадили, а чтобы рыбу потравить – такое и в ум не входило!

И никто и не приметил, как подкрались перемены – хищные, темные. Явились гости непонятные, что-то искали, смотрели. Спрашивали разное, за одни ответы забывали благодарить, а за другие наделяли подарочками. Но скоро ушли, сгинули… о них и забыли. Зря! Вновь явились, стали строиться накрепко. Сперва добрыми соседями прикинулись, место размечая, а уж после показали норов. Не по лесному укладу жили, а беззаконно. Главным у них стало одно: золото. Прежде-то песка речного по цвету никто не различал. Уж всяко – не убивал за тот песок, не жег, не травил…

Пришлые назвались артелью. И так на долину речную налегли, что отшатнулся оттуда прочь и зверь, и человек лесной. Селяне приозерские, рыбаки да пушные охотники – те сперва знались с артельными, ведь они одного корня люди – язык, бог и людской закон у них общий. Так думали… А только погодя и они отодвинулись.

Артель росла, как гнойник: горел лес, гибли звери, болела река. И не было конца нашествию, и не было надежды вернуть былое. Старая кукушка племени енген так сказала: нет у леса силы против золота. А коли сыщется сила, так будет она сама – чужой, не из леса явленной.

Так и сладилось. Явился в злой год пожаров и засух вовсе чужой чужак. Говорил непонятно, по земле почти и не ступал, его носили на плечах верные люди – огромные и хищные, как волки-одинцы.

Чужой чужак зазвал в гости охотников и дал твердое слово: укрепить лесной закон, если сладится его главная надежда. А для того, добавил, кукушка потребуется. О встрече с ней чужак просил, как о великой услуге. Плакал, кашлял, трясся… верно, совсем больной был и срок свой знал. Но – не угрожал, не ломил силою. И ему поверили.

В день солнцеворота к костру под старым кедром вышли таежные люди. С ними был сын вождя племени енген, а еще старая кукушка, мудрая. Она глянула на пришлого… и вскинулась, заохала.

– Средь живых ходишь, а сам-то мертв. Средь мертвых рад бы лечь, а нет тебе смерти, – твердила кукушка. – Имя тебе змей-полоз. Желтый песок плотно льнет к тебе.

– Все так, – согласился чужак, выслушав от охотников пересказ слов кукушки. —Я переполнен силою, и совладать с ней не могу. Для себя спасения не жду, но дочь… О ней душа болит.

– В нем большая боль, – сказала кукушка, слушая голос чужака и не ожидая пересказа его слов. – Заветное просит, не для себя, для семьи… – кукушка обернулась к сыну вождя. – Исполнишь, кукушонок?

– Исполню, – поклонился тот. Прижал ладонь к груди. – Моя душа согласна помочь. Только чем отдарят за помощь? Все, что нам нужно, и так дает лес.

Чужак выслушал и задумался. Велел своим людям опустить носилки. Нагнулся, тронул кончиками пальцев ветку папоротника… зелень потемнела, зазвенела, встряхнулась… упруго разбросала пыль во все стороны. И весь куст засиял золотом!

– Артель не дала вам пользы, дальше станет еще хуже. Я знаю, я ведь сам… золото. Решусь уйти, смогу увести золото. Утяну глубоко, спрячу надежно. Тогда пришлые отшатнутся, и надолго ваш лес сделается прежним. Не навсегда, такого не обещаю. Но – надолго. Только примите дочь. Ей не выжить в моем мире, где золото всюду присутствует и имеет власть.

Чужак помолчал… и медленно, старательно выбирая каждое слово, добавил: у дочери нет вины перед миром, а только золото не отпускает ее. Обволокло и затянуло. Чужак кивнул тем, кто служил ему – и люди принесли… каменную домовину. Так решили охотники. Так подумал бы всякий: большой ящик был хитро выточен из прозрачного камня. Крышку сняли, и стало видно – девушка лежит внутри, вся золотая. И такой красоты, что сияние от нее идет.

– Дочка, – тихо позвал чужак. Обернулся к кукушке, глянул на сына вождя. – Будет жить?

– Полновесное желание. Сильно тянет душу, – задумался сын вождя, указал на свою левую ключицу. – Но есть помеха. Ловушка или плотина, не скажу точнее.

– Я и плотина, и ловушка, – согласился чужак, выслушав пересказ слов на знакомом наречии. – Я последний из людей Элиа… вам не понять, но скажу иначе: да, я и есть змей-полоз. Я много тянул и жадно брал, превратив древнюю дружбу в долг, а после в бремя… дружба иссякла, а за долги мне вовек не расплатиться. Но дочка не виновата.

Посмотрел на дочь последний раз – и пошел к реке, к полноводной Гимре, что выливается из Синь-озера аж в пять просторных потоков, чтобы соединиться в общее течение ниже, в скальной теснине.

Чужак шел – и все примечали: скрипят его шаги. Мох проминается и уже не поднимается снова, оборотясь в золотой оттиск следа. И песок берега тоже спекается в сплошные печати золота… Люди чужака шли за ним. Одни несли прозрачный ящик, чтобы погрузить в реку. Иные поддевали лопаткой каждый след и убирали в мешок, припасенный заранее.

На широкой береговой косе чужак расстался со своими людьми. Поклонился им, назвал какое-то место, полное золота, заготовленного заранее в оплату похода. Настрого велел удалиться теперь же и не оборачиваться, не останавливаться до следующего заката. И еще семь дней и ночей не опускать мешков с золотыми следами на землю. Только так и сохранится то, что накоплено – неизменным.

Когда люди ушли, чужак долго глядел им вслед. По щеке сползла слезинка. Полетела, упала в песок – золотая, блескучая!

Чужак поклонился кукушке и сыну вождя. Отвернулся, шагнул в воду и побрел, постепенно погружаясь. Про колено… по пояс… по грудь… по горло… И вот охнули люди на берегу: вода с плеском сошлась над головой чужака! Круговая волна с золотым отливом прокатилась по реке, маслянно-медленная и мощная. И всем показалось: они видят чужака в воде, он делается ярче, наливается золотом и обретает гибкость, недоступную людям. Тело его извивается, уходя все глубже, глубже… и наконец пропадает.

Люди вздохнули, переглянулись… и снова обернулись к реке: на глубине родилось большое сияние, пошло вверх – и проявило подлинного змея-полоза! Каждая чешуйка горела солнечным огнем. Мощное тело крутило речные струи, свивало в воронку. Вода лизала берега – и отступала, лизала – и отступала. Песок менял цвет, светлел… Покуда не сделался вовсе белым. Полоз выявился из воды золотой стрелой, взвился – теперь он был огромен, толще любого кедра! Он, кажется, дотянулся до туч… и рухнул в реку с гулом и грохотом!

Взревел поток, закрутился вьюном, разбрасывая острые, злые брызги. Туман затянул все окрест. И ослабело, угасло золотое сияние. Только земля продолжала дрожать, только река волновалась, только ветер выл зимним волком. А когда все стихло, загомонили птицы. Туман отступил. Солнышко улыбнулось. И не было нигде ни чужака-человека, ни золотого змея.

– Ушел, – кукушка кивнула и направилась в лес, не оглядываясь.

– Исполняется, – сын вождя упал на колени, согнулся от большой боли, застонал.

Все глядели на него. Как же, большое и очень редкое дело – увидеть, как исполняется заветное желание. Настоящее, жизненное, а не поддельное и мелкое.

Когда сын вождя смог встать, он был бледен. Он словно бы состарился и почернел. Такими впервые поднимаются с ложа больные, отдав бреду и жару полный год.

Но прошло всего ничего времени… а первый воин племени исхудал, едва держался на слабых ногах. Его волосы на висках сделались седыми. Его глаза стали светлыми, как у сороки. Вот так изменился кукушонок, истратив дар на непосильное дело.

– Дышится, – прожурчал тихий голосок.

Люди обернулись к реке. Только теперь они вспомнили про дочь змея-полоза. Она стояла на берегу, мокрая и совсем живая. Её волосы стали – искристый снег, а кожа – теплое крыло куропатки. И такая – живая – красота белой девушки сияла ярче прежнего в свете ее улыбки.

– Ты удержал меня на берегу жизни, – девушка поклонилась сыну вождя. – Ты очень упорный. Такой упорный, что я могу дышать. Знаю твою речь и люблю твой лес.

– Артель уйдет? – спросил он.

– Артель… это слово никак не связано с золотом. Артелью люди решают большие дела, непосильные одиночке. – Девушка посмотрела в воду, на свое отражение. Оглядела берега, приметила плоские крыши артельного дома далеко, на другой стороне реки. – Чтобы ушли чужаки, может статься, и мы станем… артелью. Чтобы не вернулись слуги моего отца, мы даже наверняка должны так поступить. Ведь они однажды захотят проверить, глубоко ли упрятано золото.

– Ты много знаешь о жизни вне леса, – сказал сын вождя и было видно, что он опечален.

– Ничего нельзя делать наполовину. Моя жизнь вне леса закончилась. А в лесу я чужая. Вот разве нагрянут слуги отца и придется собрать лесную артель, чтобы их отвадить. А до того – кому я нужна и как выживу?

– Ничего нельзя делать наполовину, – медленно повторил сын вождя. Кивнул и улыбнулся. – Я истратил дар, чтобы ты жила. Значит, я отвечаю за тебя теперь и во все последующие дни.

Они вместе ушли в лес – дочь полоза и сын вождя. Они жили долго и не всегда счастливо. Не зря люди енген у костра любят рассказать старинные были о мудрой жене вождя, которая не умела разжечь огонь и сшить куртку, зато находила общий язык и договаривалась о самом невозможном с самыми упрямыми чужаками. А охотники и рыбаки хранят предания о лесной артели, собранной по решению кукушек семи племен, чтобы отвадить охочих до золота чужаков раз и навсегда. Тем более, как бы ярко ни блистало золото в солнечных бликах на реке Гимре, намыть и присвоить его нельзя.

Глава 6. Неучтенный игрок

Особая группа сыска. Краткая справка для советника Ершова

«Касательно выползков. За последние десять лет нами было после ревизии доступных фактов подтверждено доподлинно семь случаев их появления. Всегда весной, после грозы. Два из семи явились в малолюдных местах, были изловлены заживо храмовыми сыскарями и увезены в неизвестном направлении. Еще один попался в ходе так называемой охоты. Проводили охоту неустановленные лица, причастность к организации сего действа дома Дюбо очень и очень вероятна, документы и опросы свидетелей прилагаются. Выползок был изловлен год назад. Нынешнее его местопребывание неизвестно.

Четыре выползка были убиты селянами при участии жандармов.

Из сказанного следует: принимаемые до сих пор меры по сбережению жизни выползков и их доставке в тайную полицию были недостаточны. Мы прорабатываем более точные указания для жандармерии на местах. Очень кстати была бы помощь лиц, способных выделить значительное вознаграждение. Иногда алчность – лучшая гарантия успеха.

Просим дозволения обсудить выделение средств для награды с господином Юровым, если вы не возражаете против участия дома Ин Тарри в этом деле. Как нам известно после первичного обсуждения темы, господин Юров весьма заинтересован и готов активно содействовать.»

Немногие задумываются о том, причастны ли выползки к роду людскому. Наука осторожно молчит: она сама до смешного молода и ненадёжна в оценках, она постоянно копит факты и сомневается. К тому же ученые склонны отрицать мистику, выводя подобные явления за рамки исследований. Зато храмы и секты всех сортов и мастей спорят о выползках веками, если не тысячелетиями… увы, ответ им не так важен, как поиск удобного толкования вопроса. Это непростое дело: почти все высшие служители хоть в малой степени наделены даром жив, вернее одним из базовых его проявлений – умением затронуть струны душ. Однако затрагивать – мало, если можно управлять! А для такого дела требуются сильные средства.

Что может быть нагляднее устранения засухи или потопа? И стоит ли всем подряд знать, что молебен о дожде окажется успешным, если призвать выползка и «выжать» его; и, наоборот, затяжные дожди прекратятся, если выползка «утопить». Подобных ритуалов немало, они отшлифованы через бессчетные пробы и ошибки. Внесены в тайные книги храма, доступ к которым оговаривают столь же секретные правила.

Выползок Яков знает о рутинно-пыточной сути ритуалов по личному опыту. Сто тридцать лет назад он был «выжат». Следующий раз, покинув нору и спрятавшись, бессильно наблюдал со стороны утопление себе подобного и задавался вопросом: почему нельзя все сделать проще и честнее? Если бы хоть раз храм открыто попросил выползков пожертвовать собой для спасения людей – разве получил бы отказ от всех и непременно? Впрочем, храм полагает выползков бесью околечной, и уже поэтому не оставляет места речам о душе и свободе воли.

Но для выползка вопрос очень даже насущный: а есть ли у меня душа? Все же я – человек или бесь околечная?

Ответ нашелся неожиданно. Совсем простой и окончательный. Выползки – люди! Бывшие люди, которые совершили фатальную ошибку и отчего-то получили шанс исправить ее.

Получив ответ, Яков узнал, что сам вопрос о душе – с подвохом. Он вроде дракона, огромный и коварный! Бесконечно причиняет боль, выжигает изнутри… а еще он неразрешим, то есть – непобедим. Стоило срубить «голову» главного вопроса, как на длинной шее сомнений отрасли новые, многочисленные: всем ли оступившимся дается шанс; сулит он надежду или является изощренным наказанием? А может, сквозь нору выползка тянет долг, не погашенный при жизни? Если так, почему отжатие, утопление и участие в иных ритуалах, а также и принятие необоснованного гнева толпы убивают выползка на время, не избавляя его от бремени изначального долга?

Яков усмехнулся. Многоглавый дракон вопросов, ядовитых и болезненных, не так и страшен. С ним, в отличие от беспамятства и пустоты, можно бороться.

Все прежние явления в мир были похожи на сонный кошмар без надежды на пробуждение. И лишь теперь что-то меняется. С первого дня, с первой минуты эта жизнь – другая, ведь у норы стояла Юна, она смотрела сочувственно… Юна бы, пожалуй, сравнила выползка с цветком, который срезают и снова растят из черенка. Юна бы сказала, что память – это корень души. И еще Юна, даже не задаваясь вопросами о душе и человечности, укоренила выползка в мире, подарив ему имя.

Два года назад выползок стал Яковом. Через несколько дней после памятной грозы в Луговой он удалился на безопасное расстояние от норы и убедился: слежки нет. Направился в столичный пригород, к ближнему из своих многочисленных тайников. Имея опыт десятков смертей и погонь, поневоле научишься выживанию! Уже два века он выстраивал, поддерживал и использовал сеть тайников в областях своего вероятного появления. А еще – завел правило отмечать торжественным ужином успешное врастание в мир.

В первую спокойную ночь новой жизни – с постоянными документами, приличной одеждой и полным кошельком – Яков Янович Локкер заказал столик в модном столичном ресторане. Обсудил с официантом меню, придирчиво выбрал вино. Нашлось занятное – из знакомого погреба, и урожай года, памятного по позапрошлой жизни. Тогда довелось пить вино молодым, оно было дешевое, но яркое. Теперь одна из немногих уцелевших бутылей приобрела значительную выдержку и впечатляющую цену.

Яков ужинал, глубоко дышал, улыбался… всей душою впитывал покой и благополучие. То и другое для выползка мимолетно и фальшиво, а для людей – привычно, хотя тоже ложно. Люди не знают извечности перемен, не накопили опыта…

Столик, один из самый престижных, размещался у воды. Взгляд вдруг оказался магнетически притянут бликами луны, скользнул по поверхности, не нашел опоры – отраженного в озере неба – отяжелел и погрузился во тьму. Проявилось специфическое ощущение: такое сопровождает движение сквозь нору. По спине скользнул холодок… и со дна, навстречу взгляду, всплыла картина прошлого. Яков окаменел, всматриваясь, запоминая и даже – проживая заново. Память щедро вливалась в сознание, полнилась красками, запахами, звуками, движениями души. Яков глотал прошлое, как хмельное вино, и пьянел от восторга: он родился в этом мире! Он – человек, а вовсе не призрак или бесь околечная!

Память сразу отдала последний день человечьей жизни – и смерть. Яков заново перемог отчаяние, вытерпел бессилие, порвал сердце надвое и не смог выбрать, что верно: выжить и предать – или умереть и сохранить верность тогдашним своим идеалам, пусть даже примитивным, детским.

Когда видение угасло, тело выползка корчилось на полу. Левая рука была распорота подвернувшимся под неё ножом, кулак правой сжимал осколки бокала. Над ухом истошно причитал официант: нет, еда не отравлена, надо срочно звать доктора, у гостя эпилепсия!

В тот вечер Яков не натворил глупостей и не выдал себя. Отдышался, дождался врача и вытерпел перевязку, поблагодарил официанта, щедро расплатился по счету и ушел. И после повадился вечерами гулять в безлюдных парках, вглядываться лужи, озера… или гасить свет в спальне и созерцать темные зеркала, оконные стекла. Иногда не помогало, но порой знакомая боль являлась, и Яков спешил выдрать из небытия свежие куски прошлого – всегда кровоточащие отвращением к тому фанатичному пацану, который оказался слаб и выбрал смерть. К недорослю без имени, внешности и характера… Память возвращалась трудно, тот юнец казался призраком – бестелесный, чужой мыслями и делами, решениями и движениями души.

Яков, став выползком, тридцать восемь раз успешно покидал нору. Прятался, боролся с живками, использовал людей и обстоятельства с выгодой для себя. Он научился многому, и обыкновенно первым опознавал врагов, делал противников союзниками и обращал против еще более опасных врагов.

Выползок встраивался в мир людей, но – не жил, лишь изнемогал от бессмысленной и бесконечной борьбы за выживание… И вдруг обрел память, а с ней – смысл.

Яков восстанавливал прошлое того пацана постепенно: его мечты, его окружение, его намерения и ошибки. Каждый новый осколок памяти дополнял мозаику и укреплял в намерении вернуться на испытательное поле судьбы, пройти до конца путь, который оказался непосильным в первой жизни. Увы, Яков не вспомнил своего урожденного имени. Но твердо усвоил, с кем были связаны его жизнь и смерть – те, изначальные, человеческие. Ключевых людей в памяти пока что нашлось двое. Один воодушевил пацана, вооружил идеей, обещал ему новую жизнь… и научил убивать. Второй пытал и отнял жизнь. Оба давно мертвы… Но идея первого не истлела, она по-прежнему вооружает недорослей и учит убивать. Да и второй человек – сам он мертв, но его род не пресекся, не утратил влияния. Значит, есть люди, способные дать ответы на новые вопросы. Многоглавый дракон любопытства встрепенулся, полнясь азартом охоты. Смысл наполнил жизнь красками, сделал плотной, сложной. Каждый день Якова Локкера стал расписан поминутно.

Два имени из прошлого были важны, но имелось третье, не менее ценное – Юна. Пообещав вслух не вовлекать ее в дела и не беспокоить, Яков лукавил: он уж конечно собирался найти, он желал убедиться, что у Юны все хорошо. Он желал по возможности отблагодарить. Все это было два года назад. Давно…

Плотное время настоящей жизни спрессовывало события, встречи, связи. Вот и сегодня утро без остатка истрачено на встречи и знакомства, это каждодневная рутина – надо натягивать сеть связей в столице. Послеполуденное время отведено большому и срочному делу. Для него заготовлены документы, подобраны люди и обстоятельства, выверены сценарии – основной и запасные.

Часы над судебной палатой тихого пригорода отмерили два удара. Обеденное время. Мирное, сонное… удачное, чтобы поднять занавес живой пьесы. Итак, картина первая: большой переполох. Пружиной для него стали сведения, переданные поутру заинтересованным адресатам в тайной полиции. И – закрутилось!

Пять больших автомобилей доставили щеголеватых дознавателей, три пустые кареты распахнули дверцы, ожидая задержанных; с шумом подкатили аж десять разномастных экипажей, набитых городовыми. Людской горох рассыпался по площадке, застучал в парадные ворота больницы…

Яков усмехнулся, наблюдая панику охраны, той самой охраны, которую вчера не удалось подкупить или усыпить. Сегодняшний способ сработал. Стражи больницы для знати, коей сплетни – страшнее чумы, сперва препирались, надменно перечисляли попечителей, но осознали: это заклинание, казавшееся всесильным, на тайную полицию не действует! Ворота оказались распахнуты, дознаватели беспрепятственно вторглись в парк, их авангард сходу захватил главный корпус. Следом, как мародеры за войском, устремились мелкие чины. На улице снова сделалось тихо. Лишь два жандарма терлись в стороне от здешних охранников, надзирая и за ними, и за воротами.

Яков стукнул в переднюю стенку, предлагая вознице, как оговорено заранее, продвинуть экипаж. У самых ворот он распахнул дверцу, спрыгнул наземь и решительно, но без спешки, направился в больницу. Рослый жандарм сунулся было с вопросом, встретил холодный властный взгляд, поежился и торопливо отдал честь, домыслив невысказанное: длинные темные пальто носят надзирающие чины. Облава устроена тайной полицией, значит это – их человек, и очень важный. Прибыл инкогнито: без формы и знаков отличия.

Яков в один взгляд нашел трехэтажный флигель с высокими окнами, закрашенными белым. Отметил краем глаза: да, пока что дознание увязло в главном здании, это предсказуемо и удачно. Но надо бы поспешить.

В холле дежурная сунулась с вопросом, и Яков остановился, глядя сквозь нее. Намеренно четким жестом расстегнул пуговицы, распахнул пальто. Поправил ворот халата. Поморщился, шумно принюхиваясь.

– Профессор Нэймер, – выдерживая жесткий выговор иностранца, представился он. – Почему меня не встретиль?

– Простите, но…

– Тут есть беспорядок. Два часа дня на часы. Тут есть спертый дух, нет вентилляций. Не быть от утро? Вы здесь лечить или… ка-лечить?

Яков обошел дежурную, миновал холл и стал подниматься по лестнице, продолжая негромко критиковать местные порядки. Вот и второй этаж. В коридоре тихо. Санитарам – вчера было установлено, что в комнате при лестнице постоянно находятся двое – хватило опыта, чтобы своевременно оглохнуть. Поворот, еще поворот… Нужная палата видна стразу, к её двери пиявкой прилипла горничная. Та самая: узнаются и поза, и привычка подслушивать, Юна в своих записях все указала точно.

Толстые ковры превосходно глушат звук: горничная отбыла в обморок, не обернувшись. Дежурная сестра в палате разобрала шум, выглянула – и обмякла, придушенная. Поддев тело за ворот халата, Яков нагнулся, прихватил второе и втащил через порог и сестру, и горничную. Свалил беспамятных в углу, прикрыл дверь.

Обитательница палаты стояла у дальней стены. Босая, лицо запрятано в копне нечёсаных волос. Из одежды – только больничная рубашка. В руке зажат осколок чашки.

– Не подходи, урод. Руки порежу.

– Насколько мне известно, вы сообщаете это каждому с тех пор как очнулись, Юлия. – Яков занял стул у кровати, снял шляпу-котелок и положил на подушку, бросил рядом перчатки. – Но для здоровой девушки исключительно верно ценить жизнь. Вы свою очень цените.

– Кто ж такой умный явился, а?

– Вижу, на вас еще не давили всерьез. До недавних пор у них был иной источник сведений, – гость убедился, что девушка слушает, закусив губу и стараясь понять, хотя ей страшно. – Барышня, вы способны сохранять присутствие духа, это удачно. Зовите меня Яков. Отрекомендуюсь так: я многим обязан Юлиане Миран.

– Что с того, мошенник?

– Она – ваш донор. Если вас станут пытать и тем более убьют, ей придется худо. Вот почему я здесь. Даю три минуты. Или вы согласны на побег, или я рискнул зря, прорываясь сюда.

Гость прошел в угол и принялся ворочать бессознательные тела. Стряхнул с горничной – туфли, с дежурной – халат.

– Минута. После уйду, один или с вами. Но прежде решу вопрос, для меня наиважнейший. В теле Юны вас донимали тени, странное движение за окном? Вам казались особенным местом пороги, двери? Вас влекла непомерность простора за гладью зеркала?

– Что за… Ау, ты с головой-то дружишь?

– Ответ в целом ясен. На такой я и надеялся. Не верю, что дар души заразнее ветрянки. Благодарю за честность. Не жду, что вы соизволите высказать благодарность, хотя причин немало. Я нашел вас и смог устроить побег. А ведь с подмены не прошло и двух суток. Итак, ваше решение?

– Прям поверила, что явился спаситель! Я что, дурища базарная? – сквозь зубы выдавила Юлия. – Докажи! Письмецо от отца или еще какой намек. Может, ты вроде оборотня, халатик накинул и ну играть в дружбу. А сам-то отцу враг и мне душегубец.

– Вашему отцу я точно не друг. Но вам я не враг. Доказывать не стану. Или мы вместе покинем палату, или уйду один. Вам я не должен ничего. Но Юна… её пытались убить, вы, возможно, ощутили это? И еще Яркут. Он полез защищать вас или её, так и не разобрался. Три ребра в крошево, еще повреждены ключица, плечо, поясничные позвонки, колено… и это далеко не все последствия. Даже при наилучших врачах он вторые сутки без сознания. И, очнувшись, вряд ли примет помощь посторонней сиделки. Он упрям.

– О боже! Дайте сюда, – Юлия мигом облачилась в халат. Схватила туфли, осмотрела и отшвырнула. Сама стащила башмаки с дежурной. – Велики, и эти тоже, вот бабье мужелапое! Ладно, беру туфли. Ну зачем Яру спасать меня… её? А ты ловок, намеков наплел, чтоб я стала послушной. Отец всегда делает так же.

– Не исключено, что толика вашей энергичности перепала Юне. Гнуснейший обмен тел в указанном случае имел бы хоть какое-то оправдание. Я уверен, вас меняли для лечения, привычка к коке гнездится скорее в сознании, нежели в теле. Да: вы ощущаете себя здоровой? Я не намерен выводить отсюда человека, который не владеет собою. В теле Юны вы не баловались дрянью. Это проверено. И за это я признателен вам.

– Ага, здорова. Одна беда, поглупела и верю пройдохе, – Юлия смахнула слезы, поправила чужой халат. – Это её повадка, Садовой головы. Она всем верила… Ну, я ответила. Давай спасай меня, чего расселся?

– Приведите себя в порядок, – Яков выложил на стол расческу, шпильки, пудру и помаду. – Нас будут проверять. Вот документы на имя Инги Нэймер. Вы племянница и секретарь профессора, коего изображаю я. Иностранка, немая. Ясно?

«Инга» раскрыла рот – и закрыла со стуком зубов. Видимо, прикусила язык, слезы покатились, и Юлия их смахнула быстро, сердито.

– Теперь вижу, вы хотите спастись. Инга нервическая барышня. Тронут хоть пальцем, мычите и царапайтесь… Формальную часть скандала беру на себя.

– Отсюда не сбежать. Юнка так помнит, – выдохнула Юлия, снова поправляя халат и наспех сгребая волосы в кривой хвостик.

– Извольте причесаться аккуратно, – Яков дождался исполнения своего указания, надел котелок, перчатки. Добыл флягу. – Три глотка. Станет дурно, но затем вы успокоитесь. Сами понимаете, второго шанса у нас нет.

Яков сжал плечо Юлии и направил её к двери, по коридору, на лестницу. В нижнем холле уже хозяйничала тайная полиция. При виде незнакомца, неучтённого в планах, люди в форме напряглись.

– Профессор Нэймер, – снова представился Яков. – Вы проводить порядок? Хорошо. Тут нет порядок ничуть. Человек! Вызвать мне возчик, да.

– Документ давай, – выговорил пожилой и – видно по простоватой роже – не особенно важный чин. Он, бедолага, чуть остатков ума не лишился, осознав, что назван «человек», как ничтожнейший служка при трактире. – Эй, замри, дышать забудь! Уж мы проверим всё, ага! Задержим и проверим. Возчик, вон чего захотел. Посторонний в оцеплении, это ж… это…

Полицейский бормотал – и отступал по шажку, продолжая пытаться убого, неумело сломать чужой диктат в разговоре. Поведение укладывалось в ожидания Якова и забавляло предсказуемостью.

– Не есть посторонний. Приглашен консультировать здесь, имя мой больной есть тайна. Я есть профессор Юстас Ингеборг Нэймер, майстер душевного здоровья, да, – задрав подбородок, пролаял Яков. Со щелчком раскрыл корочки тенгойского паспорта, синего с серебряным выпуклым гербом, очень похожего на настоящий. С каждым словом Яков теснил полицейского, пока тот, наконец, не потупил взгляд. – Зеленый аллеэ, двенадцать. Мой адрес есть в посольство. Когда желать меня спросить, давать знать там. Я не есть задержан тут, чужой страна, никак нет.

– Эй, все задержаны, и там, а тут, – запутавшись, вякнул здоровяк. Он был предназначен природой и начальством «стращать и не пущать»… и наконец ощутил свое преимущество в росте, приосанился, цапнул Юлию за локоть. – А ну, замри!

Скорость раздачи пощечин и пронзительность мычания впечатлили даже Якова, готового к этой части представления. Дальнейший международный скандал уложился минуты в три. Яков отрывисто ругался на тенгойском, спеша поднять большой шум до того, как прибудут высшие чины дознания. Их обдурить труднее. Но такое развитие событий маловероятно: Юлия отчаянно визжит и мычит, профессор холодно гневается. Всё достоверно и для окружающих – ново, опасно. Иностранцев хватать не было указаний. Люди из тайной полиции в больницу прибыли спешно именно потому, что старались решить свои дела до того, как явятся иностранные и местные светила, вызванные консультировать побочного отпрыска рода Найзер. Он, кстати, лечится в этом корпусе. Третий этаж – весь для него и его обслуги…

Яков ругался с затаённым удовольствием. Язык Тенгоя он знал в совершенстве, пусть и использовал старое звучание. «Племянница» так вжилась в роль, что от полиции аж клочья летели. Схвативший ее за локоть детина – исцарапанный, с малиновой щекой – давно забился в угол и даже накрыл голову руками.

– Барышня, вы можете гордо именоваться стихийным бедствием. – За воротами Яков сразу поймал извозчика, назвал адрес, уже известный полиции – Зеленая аллея, 12. На ходу Яков озирался, проверял слежку и потихоньку говорил с Юлией, каменной от страха. – Я перестал сожалеть, что выручил вас, хотя пришлось влезть в сомнительное дело, все готовилось спешно и ненадежно.

Яков отпустил экипаж и двинулся по дорожке к особняку. Свернул за угол, не замедляя шага, проследовал к калитке на соседнюю улицу. Остановил нового извозчика. Назвал модный ресторан в самом центре. На месте чуть кивнул служке при дверях и, не замедляя шага, миновал весь зал, нырнул в коридор для обслуги, снова дворами выбрался на соседнюю улочку. Покосился через плечо: Юлия бежала следом, шипя от усердия и злости. Просторные туфли норовили слететь с ног. Усмехнувшись, Яков подал спутнице руку, чуть замедлил шаг. Юркнул в подворотню, пересек малый садик, открыл дверь ключом и закрыл, войдя. Миновал парадное и воспользовался черным ходом, ключ от которого тоже припас заранее. Наконец, в очередном крытом дворике он отпустил плечо Юлии, которую все это время почти нес, не слушая охов и шипящей, шепчущей брани.

Сумка с вещами ждала на своем месте. Юлия охотно приняла легкий плащ, выбрала туфли из числа заготовленных. Схватила сумочку, шляпку. Проследила, как Яков сбрасывает пальто и халат, надевает атласный жилет и поверх – модный сюртук на два тона светлее. Помогла завязать шейный платок, хотя руки дрожали.

– Ваши постоянные документы, – Яков передал новые и забрал прежние. Зашипел, отдирая бакенбарды и стаскивая парик. Упаковал снятые вещи в сумку. – Как же чешется кожа… Итак, вы – барышня Кузнецова. Имя прежнее, иначе выдадите себя, когда рядом окликнут иную Юлию. Идемте, машина за углом.

– Не пойду! Что вообще творится? – Юлия вырвала руку, не позволяя вести себя под локоть. – Ты кто, мошенник? Куда тянешь?

– Желаете сбежать – прошу, сделайте одолжение, – Яков отвернулся и покинул двор. Скоро услышал шаги за спиной. – Не побежите?

– Подлец. Все норовят запугать меня, а ты еще и украл! Индюк надутый.

– Ваша вежливость впечатляет, как и ваше умение быть благодарной.

– Папаша пусть благодарит, – чуть помолчав, девушка добавила тише: – Кто нанял, тот платит. Вот.

Яков завел машину, занял место за рулем. Юлия помялась у дверцы – и тихо скользнула в салон, выбрав кресло рядом с водителем. Довольно долго ехали молча, Яков не глядел на соседку, она ответно делала вид, что его вовсе нет.

– Ну, хватит пытать меня молчанием, – мирно предложила Юлия. – Допустим, я благодарна. Но пока не верю, что к этому есть причина. Что вам не уплачено вперед. Вот. И я хочу знать, куда мы едем.

– Навестим премилое местечко. Там собираются два-три раза в месяц бывшие сыскари и бывшие же воры. Занятно: иногда те и другие пьют в одном зале. Но – не сегодня. Прямо теперь там тихо. Для нас еще важнее то, что после посещения зала любые метки слежения будут стерты с нас.

– И толку? – фыркнула Юлия.

– Сможем говорить свободно. Уже и теперь это допустимо. Начнем с самого начала истории, которая длится более года. Ваш отец, поверенный старшего Липского на бирже, купил вам здоровье, разрушив семейное дело рода. Ваша матушка…

– Мачеха!

– Она считала вас дочкой, а сама была прямой родней Липского-младшего. Пока она дышала, грехи её мужа оставались незамеченными. Её похороны прошли вчера, о чем вы знаете. Далее – новая информация. Вашего отца сразу по оглашении завещания выдали тем, кому он сослужил службу год назад. Они назвались людьми дома Дюбо, это отчасти правда, отчасти ложь. Пока все суетились, я смог найти вас. Ключевыми стали приметы, которые дала Юна. Вы живы и свободны, но, – Яков остановил автомобиль и повернулся к соседке. – У вас более нет состояния, слуг, родни. Некому прибрать за вами, оплатить счета и замять скандалы. То, что на вас надето, составляет всё ваше имущество. Зато у вас есть враги. Они пытали и убили вашего отца. И, повторю снова, я вам не друг. Я действую в интересах Юны.

– О боже, – Юлия закрыла лицо и долго сидела так. – Могли бы подготовить меня.

– Идемте в зал. Налью терновки, от неё боль души смягчается. А беречь вас… Полноте, вы бессовестно пользовались чужим телом. Забрали у Юны мужчину, который был ей, пожалуй, суженным. Смешно звучит, я в такое прежде не верил, – Яков обошел автомобиль, почти силой высадил Юлию. – Время плакать и разбираться в ошибках. Итак, вы закрутили бульварный романчик, шумно бросили ухажера, обеспечив обязательством рассчитаться по вашим долгам. Кого в своей жизни вы жалели и берегли? Нелюбимого отца, презираемую мачеху, зашуганных слуг? Может, Юну или хотя бы Яркута? Нет! Вы уничтожили ее репутацию, лишили ее работы. А ему разбили сердце, бросив со скандалом.

– Я не бросила Яра! Я была в отчаянии… Не могла врать, а правда была опасна, и я отдалилась от него, – срывающимся голосом выкрикнула Юлия и слепо направилась к дому, мимо крыльца. Стукнулась лбом в стену и завыла: – Он – мое все. Но как было терпеть, как? Он смотрел на её лицо, обнимал её тело. А еще мне было стыдно. Слышал, индюк? Да, я воровка. Знаешь, как я завидовала Юнке? У неё нет папаши, который ввел в дом нелюбимую жену, чтобы заполучить её деньги. Сволочь! Сдох, и я навсегда виновата. Все в мире – сволочи! Все, кроме Яра!

– Сядьте, выпейте наливки… теперь воды. Вот бумага. Вам нужны деньги, я посредник. Пишите, что помните о людях, которые меняли вас и Юну. Обещаю, вы помогаете расследованию дела о гибели отца.

– Напишу. Что еще? – Юлия приняла конверт, перебрала крупные купюры, глянула на чек. – Ха, вас нанял кто-то щедрый.

– Ваш отец спрятал документы. Назовите вероятных хранителей. Это спасет им жизнь.

– Снова тайны, – вздохнула Юлия, принимаясь писать. – Хотя зачем мне знать лишнее? Папаша верил только дядьке Кузьме. Он лесничий в провинции, откуда мы родом, – Юлия судорожно вцепилась в кружку, выпила всю воду. – Он добрый, и меня звал «деточка». Пусть выживет. Обещаешь, подлец?

– Ваша грубость сродни шипам розы, Юлия. Я понял теперь… и я обещаю. Пишите подробно, следите за почерком. Я не должен говорить прямо, но бумаги получит Курт, тот самый. Он – ваша надежда выжить, если станет совсем худо.

– А ты… вы?

– Со мной связано много опасного, советую держаться в стороне. Я давно играю, – Яков сухо усмехнулся. – Прежде был слеп, и сослепу научился упорству. Высшие, – Яков глянул в закопченный потолок, – педантичны и неумолимы. Я обречен выползать на треклятое проверочное поле, пока не пройду испытание. Сперва казалось, что такое решение есть чистая жестокость высших. Но теперь я согласен с ними и желаю довести дело до победы. Не важно, с какой попытки. Большое счастье – иметь память и цель.

Юлия вздрогнула, расслышав звук мотора. Стала всматриваться, бледнея: окна мелкие, видно кое-как, а все новое – пугает… Когда в дверях возник Василий Норский, она икнула и отмахнулась, как от привидения.

– Псина бесячья! Чур меня. Да лучше яду выпить, чем… он же… он же меня…

– Василий, знакомьтесь. Юлия во плоти, та самая, – растянув губы в фальшивую улыбку, сообщил Яков. – Будем пока прикрывать её. Для Юны.

– И ладно. Устал злиться на неё, вообще устал, – Василий сполз на скамью, стек всем телом на столешницу и некоторое время молчал. Буркнул, не поднимая головы: – Мои проверили, что велено. Двоих нашли и наладили лечиться. Без шума.

– Хорошо. Юлию я вытащил спешно, деть её некуда. А ведь её ищут, и серьёзно. Разве к советнику в сиделки, но решение спорное, – Яков поджал губы.

– А ничего так, смахивает на месть, – Василий гибко потянулся, сел ровно и устроил локти на столе. – Эй, барышня, отвезу к нему, а дальше сама казнись по полной. Кашу варить обучена? Ссаные порты стирать? Это тебе не свиданки с цветочками, он мужик злой. Он так погонит тебя, аж я пожалею.

– Вася, все же присмотри. Враги у неё сильные.

– В корпус не сунутся, и оттуда новости не утекут, – Норский зевнул, встряхнулся. – По иным делам. Пацана отправил. Он умен крепче многих взрослых, обещал молчать о том, что делал у дома Юны. Дал описание «грузного». Вы правы, другой человек.

– Прыгал с донора на донора, как блоха, – поморщился Яков. – О таком навыке я не слышал. В сумме с историей Юлии и Юны это дает намек на планы моего объекта. Василий, пока новых вводных не будет, я просто думаю вслух. Меня очень беспокоит и занимает тема обмена тел. А еще роль одержимого.

– Юнка его все равно… – Василий покосился на Юлию и смолк. – Яков, спасибо – ну, кстати уж. Видел Топора в больничке. Не узнал. Справный парень, аж нос сворачивать неловко… заново. Хотя по чести если, я не ровня ему. Знаю, злюсь… Он ни разу не ломал мне руки-ноги. А мог всегда. Он вообще… самый мирный злодей на белом свете.

Норский покосился на Юлию, которая глотала слезы, давилась и тихонько ныла, и снова глотала слезы. Пыталась успокоиться и не могла. Получила от Якова платок, спрятала в нем лицо. Плечи задрожали чаще. Василий поморщился, отвернулся.

– А знаете, мы все в корпусе вроде бродячих псов. Кем-то брошены, – громко, раздумчиво сообщил Василий. Сбегал к стойке, мигом приволок графин морса, хлеб, мясо. Сунул Юлии под локоть полотенце вместо платка. Переждал, пока она отсморкается и заговорил снова. – Я сирота. Шалый – сын любовницы. Вьюна из дома погнали, вороват от рождения. Но из всех нас одного Топора и жаль. Он из клана Тумай, а там все, поголовно, убийцы или стражи. Десятки поколений. Служение, традиции и прочее… с молоком матери, как говорится. Он не сирота, не от любовницы, не вор. Но поди ж ты – заячья губа… Как будто стародавние времена и врачей нет. Дикари безмозглые. Лучшего человека забраковали. Жизнь ему оставили, вроде как в наказание. Да еще и ноги перешибли, как подрастать начал… Да уж. – Вася покосился на Юлию, которая не слушала, продолжая всхлипывать, уткнувшись в полотенце. Вздохнул и продолжил рассказ, заполняющий время. – Хуже смерти: ни уважения, ни права на первичный отбор, ни права носить фамилию и звать отца – отцом. За что? Он же лучший. Вслух повторю, хоть и злюсь: в бою на выживание я ему не ровня. И никто из нас. Даже когда он хромал на обе ноги… А только Топор понимает дружбу. Я был бы никакой боец, если б он не учил.

– Хватит нахваливать. Ты занят этим делом уже год. Ты извел своими намеками всех, до кого смог добраться.

– Ну, есть такое дело, постарался, – хитро улыбнулся Василий.

– Ему давно не требуются рекомендации.

– Точно? – оживился Василий. – Слово?

– Слово. Помоги ему подобрать пацанов. Он просил меня попросить об этом тебя. Сложные у вас отношения! Друг за друга горой, а привет передать или узнать о здоровье – без посредника никак. Хорошо хоть, есть у вас Шнурок.

– Да, Пашка такой, умеет людей связывать. Вы первый поняли, что прозвище не от худобы или презрения, – оживился Василий. Помолчал и прочистил горло. – А вот… Ну, сами знаете, о ком спрошено.

– Почти добралась. Место уютное, много цветов и люди хорошие. Надежно: для меня там все как на ладони. Старая закладка гнезда, люди опытные… Ей устроят дельце, которое поможет развить дар. Не опасное, – Яков отмахнулся от очевидного вопроса. – И иные дела подберут, я продумал годные для учебы. Очень жаль, не могу оградить её от бед. Способен только охранять и обучать. Игра движется, скоро такое начнется… Ходи с оружием. Спи с оружием. Навещай Курта. И пацаны для Топора – это очень важно, очень.

Юлия дернула Якова за рукав. Она наплакалась, отсморкалась, поела и успокоилась по-настоящему.

– Хочу научиться стрелять. Пусть учит. Прикажи!

– Василий не подчиняется глупым приказам. Попроси сама.

– Станет он слушать, песья рожа! – Юлия судорожно вздохнула, скомкала полотенце. – Я бы плакала еще, а не могу. Боюсь сойти с ума и кинуться покупать ту дрянь, которую мне прописал подонок-доктор. Не от привычки, которой не осталось. Боюсь его, боюсь тебя. И еще тех, кто убил отца. Ты должен строго приказать довезти меня до места и учить стрелять. Пусть купит мне револьвер понадежнее. Ясно?

– Нет, не ясно. Хватит ломать других через колено, ломай себя. Будет в пользу.

– Отца точно убили? – резко спросила Юлия, отодвинув полотенце.

– Я читал бумаги, – подал голос Василий. – У него был яд, сам проглотил. Его не уродовали. Хоронить можно бы в открытом гробу. Только тело уже сожгли. Кое-кто следы замел.

– Значит, было не очень больно, – шепнула Юлия.

– Он заранее поверил, что надежды нет. Не стал ждать… А ведь его искали, такие силы были брошены. Потерпел бы часок-другой, был бы жив и помог нам. Но, увы, отчаялся. Теперь или смешают с грязью, или оторвут от корней и шваркнут в нору, – усмехнулся Яков.

– Не смей так об отце, – Юлия наконец заплакала. – Он жадный, он от всех откупался… а только нельзя о нем плохо. При мне – нельзя.

– Разве я говорю плохо? Уж я-то понимаю, что он натворил. По себе помню и страх, и ложный выбор, и последствия, – задумчиво выговорил Яков. – Одного не помню: зачем я вообще пошел на ту встречу?

Яков встал, подал руку Юлии. Та привычно, как подобает воспитанной барышне, облокотилась. Хмыкнула, скривилась… и не стала отстраняться.

– Что-то я рассеянный стал. Вот же, по вашему запросу. Был разговор, я настоял. И мы сговорились на сегодня, – Василий потянулся, встряхнулся. Передал Якову сложенный вчетверо листок. – Простое вышло дельце. Все его планы отменены, всё его время свободно. Он вроде как умом тронулся. Сидит у брата, секретарям велел принимать любые решения без согласования. Ну, вам ли не знать! Весь город знает, и если б только Трежаль. В утренних газетах кромешная паника, аж я зачитался, до чего врут складно. «Столичный курьер» надрывается – мол, занемог всерьез, а прочие пошли дальше: и труп его видели, и убийца уже сознался.

Яков быстро прочел несколько строк. Кивнул и убрал листок в карман. Проводил Юлию до автомобиля, усадил.

– Вы почти насильно поставлены теперь на место Юны… Думаю, несладко придется. Рано или поздно раскроется вся картина.

– Знаю, не дремучая дура, – Юлия сникла. – Яр лучше всех, а только прощать он не умеет. Ну и пусть. Выздоровеет, и уж… Эй, закрой дверь, всё. Хватит меня, как лягуху, презрением плющить.

– Я сочувствую. Немного. Совсем немного. Вот столько, – Яков показал узкий зазор меж большим и указательным пальцем. – Прощайте, барышня Юлия. Попробуйте не совершать фатальных ошибок в этой своей жизни. Учтите: не всем дается второй шанс.

Некоторое время Яков провожал автомобиль взглядом. Затем повторно прочел записку, кивнул и отправился жечь её. Стоя у камина в главном зале «Тёрена», переговорил с хозяином заведения, оплатил запрошенное. Велел вернуть в гараж наемный автомобиль и уточнил, вызван ли извозчик. Как обычно, здешние люди исполнили указания тихо и точно.

– Пора, – сказал себе Яков, когда оттягивать дальнейшее сделалось невозможно: – Я строил планы, сам! Но, кажется, исполнять их и не думал. Да именно так: еще утром я полагал, что встреча не состоится, что я увернусь, прикрывшись его отказом. Не вышло. Сбежать бы, но побег тоже невозможен.

«Тоже» – ключевое слово. Яков вздрогнул, словно каленое железо коснулось кожи. Недоуменно изучил руку, даже подул на запястье… И стал исполнять свой же план, неотвратимо приближая опасную встречу – каждым шагом, каждым словом.

Эта встреча до боли напоминала иную, из первой жизни.

Юноша с именем, вспомнить которое не удалось, сам явился на разговор со своим будущим палачом. Хотя мог сбежать. Сейчас, когда тело Якова болталось в тряском экипаже, его душа сделалась бутылью уксуса, ядовито-мерзкого: со дна поднимался мутный осадок озноба, сознание слоилось. Яков обреченно смотрел в стекла плотно зашторенных окон. И видел зыбкий туман незапамятно-давнего вечера. Тогда, в первой жизни, он ехал на встречу с упрямо сжатыми зубами, с ногтями, впившимися в ладони. Трясся в примитивной телеге на больших колесах. Вокруг был лес, ничто не мешало сгинуть в нем… Ничто внешнее. Почему же он доехал до замка и поднялся в каминный зал? Нет в лоскутной памяти ответов. Но, может статься, их даст новая встреча?

Яков прикрыл глаза. Заставил себя разжать зубы и расслабить кулаки. Кто-то однажды сказал ему: обстоятельства повторяются, как сезоны года, такова их природа. Но люди меняются. Ты каждый день – иной человек, потому нет предрешённости и всегда жива надежда. Хорошие слова. Полезные.

– Он не убьет меня, я не убью его, – пообещал себе Яков. – Мы другие люди, для нас жива надежда.

Извозчик доставил к западному вокзалу. Оттуда было вовсе уж просто пешком дойти до больницы – большой, шумной, бесплатной… имеющей такую твердую репутацию, что попасть ко многим здешним врачам полагали удачей и богатейшие люди столицы.

Дежурная встретила улыбкой, сразу узнала и проводила. Она помнила: этот попечитель регулярно навещает хирурга и доплачивает за лечение бедных детей. В том числе – Топора, любимого друга-соперника Василия Норского.

Яков не только платил, он собирал интересные слухи и получал занятные знакомства, а заодно охотно слушал жалобы пожилого врача на лихость мальчишек из корпуса. Вот и сегодня – расплатился, попросил ругать Топора строже, чтобы не лез в новые драки прежде излечения старых ран. С тем и ушел, но больницу не покинул: поднялся на второй этаж, якобы разыскивая знакомого. Часы посещения были выверены заранее. А прочее устроил Норский, он, как обычно, успел всюду: довез и устроил Юлию, убедил Курта и вообще – расчистил дорогу.

Сглотнув сухим горлом, Яков миновал внешнюю охрану в коридоре. Прошел в комнату, дождался, пока внутренняя охрана проверит одежду и имущество, уточнит право на посещение у поручителя. Наконец, был впущен в приемную. И оттуда через порог шагнул в кабинет…

Яков старался контролировать себя, но – споткнулся, даже зажмурился. Было до тошноты противно ощущать собственный животный страх, и тем более показывать его открыто. Увы, он сам пришел за болезненным ответом, и прошлое приступило к пытке, ломая сознание: в светлом кабинете смерклось задолго до вечера, звуки стали гулкими; запах лекарств сменился вонью факелов и горелой плоти… Яков пошатнулся, но устоял.

– Вам дурно? Присаживайтесь.

Голос не имел ничего общего с прошлым, тон – тем более. Яков глубоко вздохнул, на ощупь продвинулся вперед, вцепился в спинку кресла, сел. Прошлое нехотя отодвинулось. Тот пацан давно мертв. Свою короткую жизнь он слепо вверил фанатичной идее… и только под конец попытался открыть глаза рассудка. Пришел к старшему в замке Ин Тарри. Потому что уважал? Хотел любой ценой услышать иное мнение? Или причина была совсем иная? Нет ответов.

Яков рывком поднял голову и сразу, в упор, рассмотрел собеседника. Вздохнул, расслабил плечи… в комнате вроде бы стало светлее и свежее. Ин Тарри, живущий в нынешнее время, ничуть не походил на предка. Да, такой же рослый, златовласый. Но глаза – живые. Лицо усталое, даже измученное. Человеческое. Ни малейшего желания казаться величественным, ни намека на высокомерие.

– Нас слушают? – прямо спросил Яков.

– О да, это ответственное дело исполняет Хват Кириллович, он лучший в сбережении тайн. Ведь Курт сказал ему, что я тоже хозяин, – Микаэле Ин Тарри монотонно выталкивал слова, чтобы заполнить ими пропасть отчаяния. Он не пытался шутить, и, пожалуй, почти не следил за тем, что именно произносит… смолк, прикрыл глаз. Встрепенулся, уделил больше внимания собеседнику. – Мне сообщили: Яков, ни отчества, ни фамилии. Что ж, пусть так. За вас просил некий Норский, он протеже Курта и друг маленького художника Василия. Им обоим верю… и сейчас, когда вижу вас, я рад, – Микаэле поморщился. – Я заинтересован. Вы уникальны на мой взгляд. Тема тоже. Артель, верно?

Князь замолчал, напрягся… сделалось совсем очевидно, его мысли не здесь, он вслушивается в тишину соседней палаты. Равно боится и этой тишины, и любого шума. То и другое может означать ухудшение состояния раненного.

– Ваш брат выживет, – пристально изучив дверь за спиной Микаэле, предрек Яков. – Я бы увидел тень и ощутил близость грани, будь его время на исходе. Нет и малой угрозы. Он очнется уже к ночи. Утром – крайний срок.

– Вы бы увидели, но тени нет, – Микаэле глубоко вздохнул. – Благодарю.

Яков некоторое время молчал, щурясь от того, что намерения и идеи мелькают с пугающей быстротой. Он пришел, ненавидя призрак из прошлого и намереваясь использовать потомка – вслепую, он испытал мгновенную симпатию к Микаэле и сразу отодвинул решение, как эмоциональное и потому неверное. Он вдруг возмечтал вслух сказать главное слово этого дня – наживка… и устыдился такой грубой формулировки. Хотя, если уж предельно честно, для себя самого – да, он здесь потому, что выйти на главную цель без князя в роли наживки, кажется, нельзя.

– Совестливые люди стесняются использовать партнеров, хотя ум советует им быть попроще и не брезговать удобным, но недостойным путем, – отметил Микаэле, пристально изучая собеседника. – Не вижу причин для вас не использовать меня. Однако же вслепую не получится. Я такого не допущу. Мы совершенно посторонние люди, это все упрощает… и усложняет тоже. Давайте попробуем искренность. Будет наверняка больно, зато быстро и эффективно. И это подходит вам. Без амбиций к власти и достатку, но с огромной энергией и ясной целью… О, вы игрок с очень крупными ставками. Жизнь, справедливость, правда или… всего лишь месть. Буду огорчён, если именно месть.

– Жизнь для меня ничтожная ставка. Справедливости по эту сторону порога нет, она за последней дверью. Правда? Пожалуй, мне интересна правда. Я не знаю ее, а желал бы узнать. Что еще? Память. Я жажду вернуть свою память и осознанно принять решение по делу артели. Окончательное решение. – Яков помолчал, обдумывая свои слова и слова Микаэле. Кивнул. – Давайте быстро и болезненно. В моем прошлом есть опыт, из-за которого я бессознательно, панически, избегаю Ин Тарри. Всех. При этом присматриваю за вами, когда получается. Издали… Я осознал свое поведение недавно. Так возник страх перед встречей и потребность преодолеть страх и увидеть вас глаза в глаза. Вы из-за брата отменили дела, и поэтому, – Яков проглотил сухой ком. Прямо глянул на Ин Тарри этого времени, – я согласен быть искренним до неприличия, чего бы это ни стоило мне и вам. Я выползок. В первой жизни, человеком, я попал в плен к Теодору Юргену Ин Тарри. И, хотя я сам пришел к нему и согласился служить, он не позволил… повзрослеть. Мне было двадцать два. Ему пятьдесят. После десяти дней пыток я покончил с собою. И стал выползком. И научился бояться Ин Тарри. Вы видите отношения людей и золота, как я нынешний вижу отношения людей и смерти.

Яков закашлялся и смолк. Быстро нашел взглядом графин, вскочил, прошел в угол, к малому столику. Напился из горлышка. Снова вернулся в кресло. Микаэле ждал в прежней позе, прикрыв глаза.

– Вы безразличны к золоту даже более, чем Куки, – не открывая глаз, сообщил князь. Помолчал и добавил: – Я знаю, мне дано читать новых людей издали. Не всех. Уникальных. Ваше нестяжательство – главная причина того, что мы беседуем наедине, сегодня. Пока не понимаю, что обрекло вас на пытки. Вы тогда не были выползком.

– Я был передовщик. Вам знакомо такое звание старшего над исполнителями в артели? Оно очень старое.

– О да, вы умеете удивить, – Микаэле чуть наклонил голову, нахмурился. – Теодор Юрген… Я не столь хорош в генеалогии Ин Тарри, как принято думать. Очевидно, северная ветвь. Но как давно он жил, где именно? Если это важно.

– Я только что сказал, что был обученным артелью убийцей, одним из лучших, старшим над подобными. Но вы не позвали ни Курта, ни охрану, – Яков почти разозлился. – Мне казалось, отношение не будет столь безмятежным.

– Я опознаю тех, кто мог бы состоять в артели, по косвенной, но мощной жажде золота. В последнее время они ближе, их больше. Вы правы, мне страшно, – Микаэле наклонился вперед, облокотился о столешницу, снова внимательно изучил собеседника, покачал указательным пальцем. – В вас нет жажды. Сейчас артель для вас – или ничто, или враг. А отношение к выползкам… Вас не обидит, если скажу, что таковые безразличны мне?

– Если б я стал безразличен храму, артели и прочей сволоте, жадной до ритуалов и тайн, жилось бы чудесно, – Яков ощутил, что может улыбаться, что руки теплые и дышится легко. – К теме дня. Ваш предок приказал выпытать имя и приметы усредника и всех, кто входил в мое гнездо. Вы знаете, что людей под началом передовщика в старые времена называли гнездом?

– В нашей северной ветви Теодоры через одного, а Юргены так все подряд, – посетовал Микаэле, и Якову показалось, что князь осознанно пробует шутить. Поверил в жизнь для брата? Тема-то у беседы невеселая. – Помните что-то еще? Мало примет.

– Замок Гайорт. Позже те земли стали частью Тенгоя. Усредника, или подрядчика, там и тогда именовали «майстер», почитали великим алхимиком. Он не прятался, окружённый завистью и раболепием. К майстеру шли знатные люди, желая получить долголетие, яд или заем. А вот репутация передовщика, – Яков поморщился, – нас числили оборотнями. Поймав, испытывали огнем и водой. Год назад я едва остался в уме, восстановив в памяти первую пытку. Зато узнал, что попал в подвалы три с половиной века назад.

– О, ну конечно! – Микаэле откинулся в кресле, сплел пальцы, сразу же раскрыл ладони и зачем-то изучил левую, будто в ней лежала записка с ответом. – Слепец Тье, он был ваш мучитель. В семейных дневниках у многих Ин Тарри прозвища, не обязательно лестные. Слепец – общее клеймо бездарей. Яков, рискну пошатнуть вашу веру в кровь Ин Тарри. Мы не все, далеко не все, наделены даром и способны его использовать. Тье был ничтожен по крови, зато мог соперничать с артелью по жадности до золота и власти. Еще он был весьма глуп, не вхож в наш внутренний круг. Потому в архиве нет его дневников, в хрониках рода о нем две строки, не более. Я бы не вспомнил, если бы не Иоганн Юрген Ларс, коротко – Йен. Не скажу точно, кто он был Слепцу – сын, племянник, воспитанник или даже… заложник иного знатного рода в замке Тье? Но в детстве Йен босиком, без медяка денег, бежал от слепца Тье. Следующие лет двадцать его жизни вне любых хроник. А после Йен объявился на юге и выкрал Паоло Людвига. Мальчика притесняли, он был младший сын из пяти, его дар считали неуместным. Йен вырастил Паоло, чье прозвище Блаженный. Он из числа самых полнокровных Ин Тарри всех времен. Йен в дневниках Паоло упоминается как Крысолов. За два десятка лет, пока он жил невидимкой, артель стала гонима на всем просторе от ледяного океана до пекла южных пустынь. Алхимия захирела, сделалась сказкой.

– Йен, – выдохнул Яков и ощутил, как душу рвет боль. Это имя до сего момента не существовало в памяти… Тогда почему для постоянных документов сразу и однозначно было выбрано отчество Янович, такое созвучное? – Йен.

– Возьму инициативу и поделюсь первыми грубыми оценками. Мне проще, я смотрю со стороны, – Микаэле говорил негромко и ровно, глядя в потолок или рассеянно изучая корешки книг в шкафу у дальней стены. – Не искал сведения об артели в столь давнем временном пласте. Майстер, алхимия… недостоверно, так я думал. Уверен, майстер или его ближние сдали вас Слепцу. Допустим, так они установили доверие. А может, их не устраивало то, что вы начали думать. Подозреваю, вы помогли Йену покинуть замок. Рискну добавить: ваше гнездо причастно к методичной травле алхимиков. В Иньесе, в главном архиве рода, есть дневник Йена. Занятнейший, я помню довольно много, хотя пролистывал лишь раз, собирая картину жизни Блаженного. В записях мелькало снова и снова прозвище – Локки. Детали не помню, разве вот: он не участник событий, но Йен постоянно обращался к нему, словно отчитывался… Меня в свое время имя поставило в тупик. Локки, Локо или Локкерг по разным северным легендам – оборотень, вор и совершеннейший мошенник. То ли бог, то ли бесь околечная. У Йена о нем было сказано: наизнанку добрый. О, эти слова я вспомнил точно.

– Везет мне в нынешней жизни, – Яков закрыл лицо ладонями, перемогая тошноту и смятение. Вскинулся, ошарашенно кивнул. – Прозвище нашлось. Мое. Неужто надо менять документы? Если подозрения верны, кое-кто найдет неслучайным мое отчество в сочетании с фамилией.

– Неужели вы – Яков Локки?

– Локкер. Яков Янович Локкер.

– О, и вправду неслучайная случайность, – Микаэле улыбнулся, расправил плечи. – Хоть вы не бог и не бесь, но желания исполняете. Я был в отчаянии, и вы обещали, что Куки выживет. Я не знал, как разгрести завал безответных вопросов, и вы помогли.

– Разве? Пока я лишь убедился: сегодня мы не убьем друг друга ни во имя старой мести, ни ради светлого будущего.

– Но-но, извольте жить, я вошел во вкус и намерен загадать желание. Заветное. Уже ясно, я не способен защитить брата и иных ближних. Добавлю, я давно понял, что отец допустил свою раннюю смерть, защищая меня. Артели не годны малолетние Ин Тарри. Это знаем все мы. Но я не последую крайнему и ложному выбору отца, спасая наследников. Своей смертью я отодвину их от края пропасти на десять или двадцать лет. Если буду жесток и начну уничтожать в окружении всех, кого полагаю причастным к артели, выиграю полвека. Но разрушу себя и не искореню артель.

Яков медленно кивнул. Он наконец сформулировал для себя ответы, которые, возможно, искал еще пацаном в первой жизни.

– Люди, менявшие Юну и Юлию, говорили о возрасте. Что девушки молоды, даже слишком. Люди Дюбо говорили – в холодный резерв и ждать до двадцати лет.

– Мы обсуждали с Куртом. Обмен тел исполним для взрослых, вот наше мнение.

– Я пришел к тому же. Вы сказали, дар в семье не у каждого. Кровь выбирает, кому дать способности?

– О, кровь ничуть не добра. Лишь златоносна, – усмехнулся Микаэле. – Кровь куда строже храмового боженьки, якобы отпускающего грехи даже детоубийцам после слезной исповеди. Мне занятны ваши вопросы. Они наталкивают на одну догадку… Локки, вы ведь любите удить рыбу? Крупную, редкостную и трудноуловимую?

– Интересно, кем надо быть, чтобы использовать вас вслепую?

– Ответ очевиден. Надо быть моим братом. Но Куки никогда такого не сделает.

– Далее по теме. Артель… вернее, западная ее ветвь, ведь была и восточная, лесная. Но давно, даже для Локки – это прошлое. Итак, западная артель существует, чтобы мыть золото и распределять по справедливости, – Яков рассмеялся, осознав, что произносит слова в старом звучании, как привык юноша Локки, ведь для него завет был смыслом жизни и смерти. – Артель сколачивают из фанатиков. Им внушают, что Ин Тарри повинны в неравенстве людей, в голоде и болезнях. Ваш род для Локки был – змей-полоз из северной сказки. Полоз тянул все богатство на себя. Убив змея, артель вернула бы украденное людям. Всем и каждому. Поровну.

Микаэле всплеснул руками и кое-как удержался от резких высказываний. Лежащий у стены пес вздохнул и без злости глянул на гостя, посмевшего огорчить хозяина. Яков, собственно, лишь теперь заметил собаку, черную в тени, неразличимую, пока она не пошевелилась.

– Как я устал от болтовни о равенстве. Все гвозди, доски и нитки надо разделить поровну. Станет хорошо, честно. Вот только без вселенского скандала парус не соткать, корпус не набрать, готовый корабль на воду не спустить. А уж ремонт… вовсе неразрешимое дело, – Микаэле стал серьезен. – Примитивное равенство вещей превозносят мошенники и фанатики. Дальше тоже понятно: отнять, чтобы поделить. Первую часть исполнить проще, чем вторую.

– Я не так молод, как Локки. Артель легко жертвует фанатиками. Иное дело майстер, подрядчик… У него много прозвищ. И, сколько бы слуги дома Ин Тарри ни тянули на свет корень артели, до глубинного его окончания не добирались. Мне кажется, нельзя сохранить тайную организацию с теми же методами и ритуалами, если майстер часто меняется. Хотя Ин Тарри сохраняют свой дар и используют однотипно.

– Наш майстер не ржавеет, – Микаэле погладил широкий перстень с гербом. – Золото постоянно, меняемся лишь мы, люди. Я тоже много думал о природе долгожительства артели, у которой нет твердого базиса.

– Я подозревал, что во главе – выползок. Это объясняло бы исчезновение артели на десятки лет, резкое возобновление активности… но однажды я дал себя изловить для ритуала. Увидел майстера ценою той жизни. Для моего зрения было ясно: он не выползок. Грань смерти для него была далекой и острой. Он не выползок, а нечто обратное. Он отчаянно старался жить и боялся смерти. Не скажу точнее. Нет слов.

– Так, – Микаэле слушал предельно внимательно, и от него такого было трудно отвести взгляд. Он почти светился. – Примечательны записи Юлианы Миран. Одержимый менял тела. Юлиану подменили. Я слушал до вашего прибытия беседу Курта и Юлии. Ритуал детально разработан, исполнители уверены в успехе. Огромнейшее недоумение у меня вызывало то, что подмену использовали в банальном дельце.

– Полгода назад я подумал о том же, осознав, что Юна – иной человек в знакомом теле. Сама подмена не удивила мою глубинную память. Но, увы, я не восстановил свою память и сегодня. Есть лишь уверенность: подмены практикуются давно.

– Вы осторожны в суждениях. Но выводы напрашиваются. Подмена Юны – проверка. Или у них новая пара жив, или новое… гнездо. Учтем и вовлеченность дома Дюбо. Я проверил: имение в Луговой лет двадцать было излюбленным местом отдыха старшего из Дюбо. Он давно отошел от дел, а год назад вовсе пропал. Говорят, странствует. Но это ложь. – Микаэле некоторое время глядел на собеседника пристально, чуть настороженно. – Яков, вы прикидываетесь благоразумным, но это же бессовестная ложь. От вас будет сплошная морока, словно мне мало Куки с его норовом. И знаете… я устал от оголенной искренности. Уверен, это взаимно. Вечереет, пора разойтись, чтобы каждый из нас смог в своем логове уединенно сгрызть сахарную кость сомнений. Мы умеем, нам привычно такое собачье занятие.

Яков кивнул, ощущая растущую легкость, словно душа сделалась воздушным шаром, чей беспечный пассажир сбрасывает новые и новые мешочки с грузом, намереваясь взлететь к самому солнцу.

– Я сошел с ума и не хочу сомневаться. Идея равенства сладка молодому выползку, он умирает снова и снова, перетерпев боль и унижение, и хочет всё это разделить поровну со своими палачами. Я давно не молод. Микаэле, меня не покидает ощущение, что майстер и есть полоз-змей, изначальная цель Локки. Не хочу свести все к мести. Скорее я повторяю шаг за шагом путь того Локки, и на сей раз дойду до сути. Как выманить зверя, мы с вами, кажется, знаем. Вслух не скажу лишнего. Лучше уж я, как и подобает при встрече с вами, затребую деньги. Не обещаю в обмен исполнить заветное желание. Но я умею создавать гнезда. Свежие заложены и развиваются, старые не пустуют, меня не было лет двадцать, я ничего не пропустил. Птенцов много, они требуют корм, а сами гнезда вьются из нитей влияния и информации. Золотых нитей, сами знаете.

Яков смолк, пытаясь сообразить, как же выразить в словах невнятные ощущения. И стоит ли пояснять, как выползки видят жизнь и смерть. Упоминать, что по твоему мнению дар не болезнь вроде ветрянки, он принадлежит не телу, а душе… Что Юлия в теле Юны не стала Юной, не научилась видеть тьму за порогом. Не глаза для такого требуются, а душа.

– Вы неуемны, – заинтересованно отметил Микаэле. – Охота на полоза для вас смысл всех жизней? О, не искушайте, надежды губительны. Вернемся к деньгам. Как быстро желаете получить, готов ли у вас план передачи?

– Одержимый был опытен, заменить такого нелегко. Они истратят два, три месяца. Не стану уточнять, как высчитал срок, я давно наблюдаю активность артели. Думаю, я верно указал надежный запас времени у… гм, у нас.

– У нас. Звучит многообещающе, – Микаэле повел рукой, словно листал книжку. Вероятно, чековую… – Проект передачи средств перешлите через Норского.

– Удобно. Но я не затевал бы разговор из-за пустяка. Корм, знаете ли, тянет на солидную даже для вас сумму, поскольку её надо передать, не привлекая внимание.

– Солидная сумма – не наше понятие, слишком примитивно. Мы оцениваем деньги по эффективной массе. Сами мы, не все, но лучшие, такой оценке не поддаемся, нас не гнут деньги, мы управляемся, хотя и нам сложно, тут требуется сохранять ритм. Для внешних людей мы видим критическую массу денег, которая раздавит их. Дело не всегда в моральных качествах, важны подготовка и ресурсы. Я вижу вашу критическую массу, она… – Микаэле взвел бровь с отчетливой насмешкой, – солидная. Но рискну дать совет. Извольте грузить себя, продумав хранение, распределение и доступ. Запрашивайте с запасом, позже ошибку экономии не исправить, – Микаэле покосился на дверь палаты брата.

– Держите его в неведении как можно дольше, иначе не защитить. И… вы не боитесь, что я возьму так много денег, как только смогу выманить, и сгину?

– О, взять деньги у богатея – не предательство, а безобидная игра. Всякий Локки-мошенник полагает так. Мне убыль не повредит, зато я выявлю вашу суть. Есть польза, нет угрозы. И вы уже златоносны: брат выживет, я поверил и вернусь к делам, – Микаэле с брезгливостью изучил ладонь. – Золото прилипнет уже сегодня. Увы… Отдых требуется всем, мне тоже. Яков, позволите небольшой опыт?

Микаэле обошел стол, оказался рядом. Осторожно накрыл ладонью запястье выползка. Постоял, прикрыв глаза. Кивнул и направился к двери в палату брата.

– Йен часто держал вас за руку, – сказал Микаэле, остановясь вплотную к двери. Обернулся, сложил руки на груди и стал говорить очень ровно, выверяя слова. – Ваша душа и тогда не содержала жадности. Йен рос спокойно, золото не липло… не удивительно, что Паоло Блаженный – его ученик. «Свободу, в отличие от золота, можно и нужно раздать всем поровну». Так он говорил. Полагаю, жизнь и тем более смерть Локки стала пружиной, которая через многие иные шестерни и валы обстоятельств завела сложнейший механизм запрета на работорговлю. Не буду обсуждать, благо ли это. Но так мы, Ин Тарри, смогли приблизить смену способа хозяйствования и значит, ускорили оборот денег. Если бы Блаженный не справился, золото на годы и даже века отяготило бы сундуки и само… сгнило, а гниль взрезают ножом войны. Вот так причудлив мир. Из-за вас, Яков, я скоро заподозрю, что даже для артели есть место в великом плане бога. Пугающая широта воззрений.

– Да уж, – осторожно кивнул Яков.

– Локки дорого заплатил за право говорить со взрослым Ин Тарри о равенстве. Но Теодор был никто, а я заболтал тему, сведя к ниткам и доскам. Золото есть стихия, как вода или огонь… отчасти. Золото неотделимо от общества, и оно не может и не должно распределяться равномерно. Это неэффективно и опасно. Я склонен сравнивать золото с водой. Артель строит обвинение крови Ин Тарри на том, что в мире есть пустыни и океаны. Я отвечу так: бессмысленно вычерпывать океаны ради полива пустынь. Они соленые, вода станет питательна и благословенна, лишь пройдя природный круг. И еще, многие пустыни прежде были дном морским. Все изменчиво, то есть – неравно. Мы, Ин Тарри, не копим золото, а лишь помогаем ему совершать круговорот быстро и с пользой. Локки, я благодарен за встречу. Доведется свидеться снова, приглашу в Иньесу, читать дневник Йена. Это обещание.

Микаэле поклонился, подтверждая серьёзность слов. Отвернулся, толкнул дверь. Черный пес метнулся от стены и прижался к бедру хозяина, чтобы покинуть комнату вместе с ним, принюхиваясь к угрозам, всматриваясь в людей по ту сторону двери. Яков остался сидеть в полутемном кабинете.

Было тихо, лишь часы на стене щелкали и постукивали маятником. В такт этому звуку – казалось Якову – вечер крошил грифель сумерек, неровными полосами растирал по холсту реальности. Слой за слоем, гуще, плотнее… Все делалось серым, смазанным.

«Йен», – едва слышно выговорил Яков. Проморгался, стер слезинку, не веря, что настолько расклеился. Но – обида злее боли! Почему из прошлого запросто выбрались в явь кошмары: ненавистный и лживый Теодор; холодный, как лед, передовщик артели; палач замка – огромный, тестообразный, склонный во время пыток напевать и посвистывать… Почему мерзкие хари опоганили сны, отравили душу, а Йен остался в небытии? Золотой мальчик Йен… Он сам выбрал из толпы друга – хотя разве в то время князья заводили знакомства так запросто? Он целыми днями держал за руку. Хлопал линялыми ресницами, чесал затылок и недоуменно переспрашивал: зачем тебе золото? Но, если надобно, скажи сколько, и не глупи про солидную сумму. Нет такой, вовсе нет. И может, лучше сбежать без единой монетки? Золото – проклятие, оно давит душу, а еще оно ядовитое, травит верность и гноит дружбу…

До момента, пока Микаэле не назвал имя Иоганн, не упомянул прозвища Йен и Локки, весь свет прежней жизни оставался незримым. Свет, ради которого и стоило возвращать прошлое с его болью, ошибками и озарениями. Все прошлое, без изъятий!

– Я обязан вам, Микаэле, – Яков поклонился давно закрытой двери.

Встал, поправил воротник. Некоторое время глядел в оконное стекло, сегодня – обыкновенное, без картин прошлого и бликов воспоминаний… Затем Яков покинул кабинет, не оглядываясь. Возвращённая память вынудила спешить, уплотнила дни. Теперь все стало еще серьёзнее. Йен был урожденным Ин Тарри. Настоящим! Йен, которому не исполнилось и пятнадцати, плохо спал и мало ел, если ему не готовил Локки. И наверняка вырос внешне очень похожим на этого вот Микаэле. Умным, сильным и очень одиноким… Но Микаэле умеет сберегать фальшивое спокойствие даже рядом с палатой брата, израненного одержимым.

Йен был иным. Он делался страшнее лесного пожара, если кто-то затрагивал ближних. Как можно было позволить себе умереть, зная характер Йена? Он наверняка боролся, искал способ спасти… И позже полагал себя виновным, предателем, корнем бед.

– Крысолов, – Яков виновато ссутулился. – Теперь помню. Его не вывели из замка, времени не хватало, а я не хотел рисковать жизнями, это же мое гнездо и мой Йен. Из-за них я пошел к старику. Не было никакого вопроса к нему, я шел с ответом, я сделал свой выбор… но все перепутал, вспоминая.

На улице совсем стемнело, фонари выжигали в ночи рыжие проплешины, туман норовил окольцевать их, делал похожими на монеты. Ни собирать это золото, ни делить поровну нельзя, и это замечательно. Яков покинул больницу. Некоторое время постоял у перекрестка, глядя в сторону вокзала. Сердито отмахнулся от дел – и побрел в темные кварталы пригорода. Там, недалеко – парк, в нем есть пруд… и нет ни единого фонаря.

Черная гладь воды бережно выложена бархатом тумана. Если вглядеться, если очень постараться…

Ночной проводник. Кьердорская легенда

(Легенда давно забыта, ее запись сохранилась лишь в дневнике Крысолова Йена. На полях – пометка: «Локки не мог уйти, не оглянувшись! Это обнадеживает». )

Не стоит людям попадать в гиблый лес, а только живые не ведают грядущего страха, а мертвые уже не могут ничего изменить. Через лес не проложено троп. Каждый торит свою, а она – ускользает, петляет, норовит сгинуть. Тут уж кто кого осилит: тропа путника или путник тропу.

Жил-был сын купца, богатейшего на все долины и перевалы большой Кьерской гряды. От рождения наследник отцовских трудов ел с золотой тарелки, за всю жизнь он ни разу не высказал слов благодарности. Когда батюшка умер, он спустил богатство удивительно быстро. Хотя чему удивляться? Семейного дела не знал, людей не умел ценить, трудиться не желал. Разбазарив кровное, наследник не поменял привычек и жил в долг… а, как пришел срок отдавать, спрыгнул с крепостной стены. То ли пьян был, то ли блажил. «Ваш убыток – ваша забота», – так он крикнул напоследок.

Под стеной скалились камни. Падение, удар… и вмиг все поменялось для должника. Кругом встала вязкая тьма, подобная туману в непроглядной ночи. Чуть приметно светились заросли по опушке. Должник ощупал камни под ногами. Понял: позади – пропасть! Нет иного пути, кроме этого – сквозь колючий шиповник и паутинные полотнища. Должник усмехнулся победно: нет погони! Получается, он всех обманул, и теперь никто не востребует плату по счетам. Вязкая тьма молча впитала людскую усмешку. Выждала… и вот за спиной должника что-то шевельнулось, вздохнуло. Оно было огромное. Ужасное в своей непостижимости. Осознав его, должник завизжал и помчался опрометью, запрыгал зайцем, раздергивая по нитке не одежду – саму душу. Черный лес впитал ее… без следа. И стало тихо в гиблом лесу. Совсем тихо. Как обычно, впрочем.

Жил-был переписчик книг. Однажды он занемог, позвал лекаря и узнал, что недуг его наверняка смертелен. И принялся переписчик перетирать зерно домыслов в жерновах страха. Скоро устал от мыслей, от груза грядущих утрат. «От меня все откажутся. Боль сожрет меня заживо. Лекари все до единого – проходимцы, помощи не дадут, а сбережения вытянут до последнего медяка»… так он рассудил, и добыл яд, и принял… И встал на опушке гиблого леса.

Для него все началось, как и для должника; За спиной – пропасть. Впереди – чащоба непролазная, стылый туман… и незримое нечто, жадно глядящее в душу. Хворый брел, всхлипывал… и скоро устал. Нет надежды в жизни, нет ее и во тьме последней. Так решил. Лег, притих… и слился с гиблым лесом. С тьмою и тишиною. Совсем слился. Без остатка.

Жил-был проводник. Лучший в Кьерских горах, опытный и находчивый, хоть и молодой. Весело жил, ярко. Друзей у него было много, купцы его уважали. Но однажды попался проводник в ловушку: разбойники приневолили его помочь с устройством засады. Ведь кто, как не он, укажет верное место? Кто, как не он, поймет, когда ждать богатый караван… Проводник завел разбойников в скальный лабиринт – и прыгнул с обрыва, прокричав в гулкую долину о приходе врагов. Эхо подхватило крик, разнесло широко. Всполошилась стража на заставах, залаяли псы, горные охотники и пастухи стали перекликаться, готовя общую облаву на разбойников…

А проводник ничего этого не слышал. Он уже стоял на опушке гиблого леса. Нет, он не стоял, он и опушки-то не заметил, он вскочил и помчался через лес. Он даже не понял, куда угодил, просто бежал, спеша предупредить хоть кого о разбойниках… Он рвался через заросли, спешил. Он чуял тропу и в этом особенном лесу, не зря он был лучший горный проводник! Он не оглядывался, не отдыхал, пока не добрался до полянки.

Седая в тумане трава оплетала ноги. Было довольно много света, его давали серебряные цветы вереска. А вот дороги далее не было: ежевичник рос плотной стеной, а за ним угадывалась другая стена – чернее ночи, от неба до земли… В стене была всего-то одна калитка. У калитки сидела женщина. Не молодая и не старая, не седая – и не чернявая. Туманная, ночная.

– Сегодня ты один и добрался на мою поляну, – сказала она. Оглядела проводника и сокрушённо покачала головой. – Торопыга… Хоть бы разок оглянулся! Там ведь прошлое твое! Целая жизнь.

– Я должен был… – начал проводник и смолк, ведь женщина покачала головой.

– Нет на тебе долга. Гиблый лес – не то место, куда следует убегать от жизненных долгов. Тем более, бахвалясь своей ловкостью. Пробовал тут один сунуться, да весь по ниточке раздергался, порвался… Загнала его хиена. Потешилась.

– Но я не мог иначе! Они умеют спрашивать, а если б я ослабел и указал им выход из лабиринта…

– И не о страхе речь. Шел через лес испуганный. Жаль его, – женщина внимательно осмотрела тьму за спиной проводника. – Бывает и непосильное бремя у живых. Я бы помогла… но – не дошел. Не бремя его сгубило, а собственная слабость. В тебе нет такой слабости. За тобой нет долга. Зачем ты отказался от жизни легко, не сожалея и не оглядываясь?

– Честь превыше. Нельзя выживать любой ценой, – не очень уверенно сказал проводник. Подошел, сел в траву рядом с женщиной. – Разве не так?

– Не совсем так. Ты ценил честь, ты высоко ставил свое умение искать тропы, ты дорожил словом и доверием…, но не жизнью. Ты отказался жить – легко. Совсем легко. Да, ты очень молод… – женщина погладила серебряные бутоны вереска, льнущие к ее руке. – Понимаю. Но помочь не смогу. Хиена не видит в тебе света. Порвет.

– Хиена – ваша собака? Я не боюсь собак и даже волков, – проводник показал старый шрам на руке. – Меня рвали, но я оказался упрямее.

– Не собака. Она тут всегда, а я… я иногда прихожу, чтобы поправить изгородь. Она вроде тебя. Кому-то проводник, а кому-то – приговор. Нет, не пропустит. Вот разве научишься ценить жизнь. Постепенно.

Женщина указала взглядом на самую темную и густую часть изгороди, и проводнику почудился узкий лаз, обозначенный вересковыми цветами. Юноша благодарно поклонился… и заметил, как по лицу незнакомки пробежала тень огорчения.

– Это не одолжение, а наказание, малыш. Тебе придется доделать много дел. Перешагнуть много утрат. Отчаяться и заблудиться бессчетное число раз, словно ты опять и опять идешь через гиблый лес.

Женщина смолкла, вглядываясь в заросли. Проводник тоже стал смотреть – и скоро разобрал: приближается человек. Весь встрепанный, нескладный. Идет – и слегка светится. Рядом с ним крадется кошмарное чудище, а человек ему улыбается, что-то рассказывает. Вот он не глядя, на ощупь, нашел калитку, легко толкнул – и пропал за ней, во тьме… словно сквозь стену прошел. Чудище проводило путника до порога, обернулось, обожгло душу проводника ледяными, смертными очами – и нехотя впиталось в стену мрака.

– А этот, он ведь тоже не оглядывался. Ему все можно? – удивился проводник.

– Он не в счет. Блаженный, – пожала плечами женщина. – Хиену зовет лебедушкой, да и видит ее именно так. Он хочет дать людям крылья. Небось, опять с колокольни прыгнул, и опять неудачно… Не смотри так. Он ценит жизнь, только дело ему важнее.

Вдруг изгородь прогнулась изнутри, задрожала. Облетели лепестки с многих цветков, жуткий рев прокатился и улетел во тьму волнами колючего мрака.

– Хиена борется, – пояснила женщина, заметив, как проводник вздрогнул. – Кое-кто с той стороны полез в ваш мир. В нем не было света и хиена его порвала.

– Она зверь или человек?

– Что за вопрос. Здесь не живут звери и люди. Ну что, малыш, отдохнул? Понял мои слова? Когда научишься ценить жизнь – тогда пройдешь вон в ту калиточку. А покуда… полезай. Ох, всего он тебя обдерет, до костей обглодает, этот черный ежевичник. А иного нет тебе пути.

Проводник встал, вежливо поклонился, прощаясь и благодаря за наставления. Зажмурился – и полез в колючую тьму. Ледяные иглы шипов рвали его тело, кусали душу… Но юноша был упрям.

С тех пор много воды сбежало с каменных склонов Кьеры. Новые тропы и дороги легли, прежние травою заросли, осыпались, обвалились. Но до сих пор его можно встретить в горах – ночного проводника. Мирных путников выводит на дорогу, хотя заплутали они безнадежно. Немирных заманивает в лабиринт… Люди, обязанные ему спасением, приносят камни и складывают у слияния троп, на седловине самого высокого перевала. Говорят, однажды камней накопится достаточно, чтобы оплатить цену одной молодой жизни, отданной легко, без сожалений…

Глава 7. «Барвинок»

Его высокому святейшеству, исполненному света полуденного, от сумеречного служителя Храма, с полным смирением. Тайно. Срочно

«В сей год весенний сбор источников был скуден, лишь два выползка доставлены в храм живыми. Прилагаю запросы почтенных прихожан, готовых воздать за чудо, нисходящее по вашей воле. Просители ревностны в вере и умеют беречь тайну. Перечислю в порядке подачи.

Восстановление здоровья и продление лет Льва Васильевича Кряжева. В оплату может быть передано в ведение храма имение, одно из пяти на выбор. Условие: окончательная смена собственника через пять лет, если господин Кряжев жив и в уме.

Прекращение засухи в южном уделе, запрос срочный, поступил от «Хлебного дома Пасецких». Оплата паями, золотом либо землями, но строго после сбора урожая.

Наполнение силами супруги губернатора Юносова, она на сносях. Теряла дитя уже четырежды, вынашивание и роды без вспоможения совершенно невозможны. Вознаграждение господин губернатор указал как «любое посильное».

Есть сверх перечисленного сомнительный запрос дома Дюбо. Хотя принадлежат они к иной конфессии, не смутившись нимало обратились ко мне и предложили выбрать удобную храму форму возмещения и объем его. Желают получить источник, живым и без всяких оговорок по использованию. Из беседы ясно, что у них есть люди, способные провести ритуал, какой именно – не указывают. Намекали, что в обмен, например, могут создать полную поддержку для утверждения веры на просторах инаньских, где пока мы весьма слабы.

Упомяну и совсем уж сомнительный запрос. Некий Михель, известно лишь имя, готов передать полные правила совершенно нового для нас ритуала, проводимого парой жив. Он также готов показать ритуал в действии и отдать храму сложившуюся пару жив, работающих совместно. В обмен желает получить источник, тут его запрос сходен с запросом Дюбо. Согласен на иной вариант: наши гарантии полного отказа от поддержки дома Ин Тарри в любых запросах хотя бы на год.

(Резолюция его святейшества: «Кряжев, Юносов – да. Дюбо отказать с показным гневом, сей торг не терпит спешки, а нас пытаются торопить. Последний запрос… Не отказывать, не соглашаться. Проверить все, что возможно. Связаться с Ин Тарри и выведать, какие запросы мы можем ждать с их стороны». )

Никогда бы не подумала, что прятаться так легко и интересно. Я уехала из столицы в вагоне с дощатыми скамейками. Старый паровозик тащился кое-как, на каждой малой станции отдыхал минутку-другую. Одни люди с тюками и корзинками горохом сыпались на перрон или прямо на травянистый откос, а другие тараканами лезли в поезд – все они были юркие, потрепанные и ничуть не столичные. Духота, гвалт, двери вагонов распахнуты, ветер пронизывает поезд насквозь, но разбавить махорочный угар не может… Зато для покупки билета на этот поезд не нужны документы.

Сперва мне было совсем неуютно. Я забилась в уголок, серее и тише мыши, и настороженно впитывала запахи, впечатления… К ночи поезд отдалился от «Тёрена» верст на тридцать-сорок, и только-то. Я покинула вагон на заплеванной станции, где почти не было керосинового света и совсем – электрического. Название в темноте не читалось, но это и не потребовалось. На соседней с моей скамейке от самой столицы ехал, просторно разместившись, здоровенный мужик. Зычностью баса он напоминал Васиного папашу-мясника, и шумел так же бесцеремонно: учил всех ездить стоя и молча, объявлял заранее названия станций, а при виде кондуктора ревел: «Убью, твою ж свинью!»… и билетов в нашем вагоне не проверяли ни разу.

Благодаря басовитому дядьке я вышла именно там, где посоветовал Василий. В темноте пришлось наугад пробираться в парк – Вася строго рекомендовал ночевать на скамейке, уложив сумку под голову. Такова была худшая часть плана по смене имени. Зато утром все пошло проще. Я припрятала деньги в задичалом парке и, достоверно изможденная, явилась в местную жандармерию, рыдая: обокрали, по голове стукнули и вот – ничего не помню, денег-документов нет…

Помещение размером и затхлостью напоминало собачью будку, а оба служителя закона – шелудивых псов, негодных к службе. Они скучнели на глазах, а по окончании рассказа, когда я громко потребовала дознания, впали в уныние: придется же что-то делать! Не облегчая их участь, а следуя советам Васи, я взялась нудно выспрашивать, полагается ли мне, беспамятной, место в больнице и содержание, пока устанавливают личность? Служивые сгорбились: на их станции происшествие, того и гляди понаедут проверяющие из столицы, а уж сколько отчетов придется написать… Вдруг старший разогнулся, глянул на меня с прищуром, мигом выписал временную бумагу, сунулся по пояс в шкаф с документами, раскрыл жестяную коробку, прибитую внутри и гордо именуемую сейфом, порылся…

Бумага и мятая купюра в три рубля вмиг оказались втиснуты мне в кулак, а сама я выдворена за порог под скороговорку – иди-иди, сядь на первый поезд и дуй в столицу. Под громкое обещание «там ужо разберутся!» дверь закрылась.

Я для порядка постучала и пошумела. Жандармы не открывали, их собачья будка словно вымерла, внутри ни шороха – ни скрипа. Я с надрывом вздохнула и удалилась, изучая казенную бумажку с временным именем «Юлиана Липова» и пояснением: потеряла документы, следует к месту проживания. Смешно… в липовых бумагах вот такая фамилия! Хотя это не со зла, просто в спешке иного не выдумалось. Возьмись я настаивать, поименовали бы даже и Кряжевой, лишь бы сгинула.

Три рубля истратить не довелось. Я только-только добыла из тайника свои деньги, присела на скамейку и убрала кошель в сумочку, а ее – на дно большой сумки… как в меня вцепилась говорливая старушка с тяжеленым чемоданом. Конечно, я согласилась помочь ей. Кое-как проволокла чемодан через парк. Пыхтя, втащила по лестнице на перрон. Отдохнула и побрела к месту, против которого предполагалось увидеть двери нужного старушке вагона, когда подойдет её поезд… Разметка мелом или краской делается только для двух-трех купейных вагонов, чтобы состоятельные пассажиры не метались по перрону, не били ноги зазря.

Бухнув чемодан на меловую отметку, я отдышалась и наконец-то удивилась: старушка явно богата, могла бы нанять… Я почти додумала вопрос, но тут прибежал нарочный с телеграммой.

Внучка внезапно простудилась! – эту горестную весть узнали все и сразу, ведь огорченная бабушка причитала визгливо, громко. Я забыла о своем недоумении и побежала за водой, быстро перебрала флаконы в сумочке старушки, нашла сердечные капли, бормоча слова утешения. Пожилая путешественница плакала, усевшись на свой чемодан, а вокруг нас множилась, гудела суета…

Ума не приложу, как получилось, что внезапно я оказалась в уютном купе, с чужим билетом, намертво зажатым в потном кулаке! За окном старушка слезно благодарила за заботу и махала вслед тронувшемуся поезду. А я тяжело дышала, не в силах одолеть недоумение. Не могу вспомнить, как меня втолкнули? Кто именно первым крикнул, что билет не должен пропасть? И – дальше-больше, общее мнение толпы загудело, внесло меня в вагон, смяв кондуктора.

Поезд набрал ход. Паровоз засвистел, и я сама сделалась вроде котла: вот-вот взорвусь от волнения! Ведь высадят, упекут в жандармерию, потребуют документы… Но никто не стучал в дверь, не обзывал меня безбилетницей и хуже – мошенницей. Вероятно, кондуктор издох, отравленный презрением толпы… Несладко приходится тем, кто проверяет билеты в здешних поездах, вспомнить хоть прежний, пригородный.

Через час или два я поверила, что купе, целиком выкупленное бабушкой, стало моим. Умаявшись бояться, я взялась разбирать вещи, которые предусмотрительно подобрал в дорогу Вася. Занятие и успокоило, и насытило. В отдельный узелок оказались увязаны копченые колбаски, вареные яйца, хлеб, бутыль с квасом.

В сумерках я, отдохнувшая и бодрая, покинула поезд на станции Дубравь. Название вызвало теплую улыбку – такое зеленое, крепкое… Сама станция оказалась под стать. Чистенькая, вместо изгороди вдоль перрона подстриженный шиповник, в крохотном зале ожидания очаровательные скамеечки на кованых ножках и вазы с живыми цветами – огромные на полу и крохотные на столиках. Даже жандарм душевный: рыжий, улыбчивый парнишка лет двадцати, и при нем кудлатая собачка. Вдвоем они встретили мой поезд, как, наверное, и всякий иной, вставший хоть на минуту. Поздоровались с каждым, кто сошёл на перрон. Привечая меня, жандарм приподнял фуражку, а песик дал лапу… Не город – сказка.

Припомнился совет Васи – мол, далеко бежать не надо, ты ведь не в розыске у тайной полиции, так что выбери милый городок и живи себе тихо-мирно. Вася особо подчеркнул: не годны село или глухой разъезд! Нужен городок, где людей много, но все ж не толпа.

И я твердо решила пожить в Дубрави.

Пожилая тетушка, которая на станции торговала билетами и вообще отвечала за все, от хранения багажа до изложения родословной градоначальника, охотно продала мне газету и заварила чай, а еще посоветовала столик у распахнутого окна.

Пахло скошенной травой. Я пила чай вприкуску – с крендельками и новостями. Всё в здешней газете, кажется, было одинаково малозначительно. Не события – семечки… Статьи и объявления помещались на восьми серых страничках. На первой обсуждался весенний парад пожарной части, с описанием нарядов местных важных дам. Далее было много про грядущие осенние состязания – слово умилило, ну хоть не битва! – на самую большую тыкву. Рядом размещалось официальное обещание от «Помольного дома Лукиных» выделить победителю двадцать рублей – в толстой рамке, словно по деньгам заранее справляли траур. Далее шли мелкие объявления, на каждой страничке на свою тему. Я сразу присмотрела одно, о сдаче комнаты «с балконом и розочками». На душе сделалось легко… и, не вчитываясь в прочие заметки, я быстро добралась до последней страницы. Там обнаружилось здоровенное, во весь лист, сообщение, и не местным шрифтом, который весь из одной наборной кассы, что в заголовке, что в примечаниях. Нет! На листе вверху помещался рисунок, ниже – стильный шрифт, еще ниже снова рисунок. Я прочла три раза и впала в недоумение. Так не бывает!

Контора поверенных «Петр и Петр»

по поручению известного городу лица снова предлагает

место управляющего усадьбой «Барвинок» любому, кто сможет там жить.

Оплата теперь – восемьдесят рублей!

Деньги будут выданы по окончании месяца, дальнейшие условия обсуждаются с успешным претендентом.

Если бы это написали для меня, как зашифрованное послание, я бы расшифровала запросто. Но я оказалась здесь случайно. Скажу больше: за год это первая газета, купленная мною! В общем – мистика… Третий год меня находят весенние неслучайности! Два одинаковых мужских имени и сумма в четыре раза больше прошлогодней: Яковов я спасала по пять рублей за каждого, Василиев – по двадцать, а тех, кого представляют Петры… В общем, я не смогла отложить газету. Так и пошла, держа перед собой. Тем более, нижняя картинка показывала, как от станции добраться до конторы.

Было интересно, но самую малость боязно: прежде деньги брали с меня, а теперь, кажется, сулят мне? Впрочем, и это укладывается в мистическую логику. Яковы взяли деньги, оба. Из Василиев деньги потребовались только одному. Петры вовсе не нуждаются в моих скромных финансах, просто указали сумму, верную для последовательности ежегодных неслучайностей.

Контора «Петр и Петр» видна от станции, если знать, куда смотреть. Фасад дома – яркий из-за вечернего света, коричневый и кремовый, как корочка выхоженного пряника. И еще «глазурь»: медная вывеска, на цепочке – молоточек. Я неторопливо постукивала им по накладке на двери – и улыбалась, вслушиваясь в переливчатый звон.

Как ни странно, вечером, в крохотном городишке, в темной тихой конторе обнаружился служащий. Правда, открыл не сразу, вид имел сонный, помятый. И сам – не столичный, любезный и без пустой важнявости. Выслушал мои попытки вежливо и длинно поздороваться, смущенно поклонился и сразу пригласил войти, не говорить же через порог. Я шагнула, продолжая пояснения и предъявляя газету. Он – глянул, вдруг проснулся и весь подобрался! Глаза хищно вспыхнули. Служащий протащил меня через прихожую, впихнул в зал для гостей, отобрал сумку и замер, прижимая её к груди, как законную добычу.

– Никуда не уходите. Никуда!

Прокричав это, он умчался, и сумку унес. Охнул уже на улице, вернулся, поставил сумку в уголок и снова убежал, резвее прежнего.

В конторе не горела ни одна свеча, за окном зрел тишайший вечер. Утонув в кожаном кресле, я уютно задремала с полуприкрытыми глазами. Улица медленно делалась розовой и золотой, в стеклах домов напротив плескался жидкий огонь заката. Ветерок нагонял туман, липы перемешивали его темными лиственными лапами… Сквозь сон думалось, что город словно для меня создан, я сейчас Липова, и кругом – липы. И сезон наилучший, липам предстоит долго густеть-расти до цветения, лето едва народилось, а я люблю это время молодой сочной зелени. Все сильнее хотелось остаться в чудесном городке надолго, чтобы увидеть вечер, когда туман сделается медовым. Ничто так не кружит голову, как сладкий липовый цвет.

Звук резкого дыхания, топот ног. Кому неймется? Разве есть причина спешить в такой вечер, здесь… Ах, да: я пытаюсь наняться на работу! Пора очнуться.

– С ума сошла! Ночь вот она, а ты без крыши над головой, пора бы и поволноваться, – шепотом отругала я себя. Поправила волосы, села ровно.

Первым вбежал знакомый служащий, увидел меня, выдохнул и откинулся на стену, словно ему только что объявили помилование от смертной казни. Следом ворвались двое, крепкий парнишка лет двадцати и крупный мужчина, годный ему в отцы. Оба светловолосые и светлоглазые настолько, что и в сумерках родственность очевидна.

– Здесь она, – невежливо ткнув пальцем, сообщил служащий. – Не ушла.

– Приезжая, – сразу решил старший из прибывших. Рухнул в кресло напротив. – Ох ты ж! И врать некстати, и правду враз высказать никак.

– Вы, случайно, не богаче Дюбо будете? – спросила я. – Восемьдесят рублей обещаете невесть за что! Невесть кому. Чудеса. То есть лучше не врать, вот.

– Скажу, – младший безнадежно махнул рукой, повернулся ко мне, поклонился и выпалил: – Батюшке имение во внезапное наследство досталося два года назад, с тех пор у нас маета да убытки. Спасения никакого нет, по закону «Барвинок» – наш, никто не хочет его забрать.

– Так продайте задешево, – посоветовала я, чтобы поддержать беседу.

– Да кто ж купит? – навзрыд выдохнул старший и уронил голову ниже плеч. Добавил дрожащим шепотом: – с привидением. Там на одну ночь, и то не остаются. Оно, в общем-то, и днем не легше. Дверьми хлопает, воет…

– Жертвы есть? – уточнила я, пока рассказ о привидении не затянулся из-за пустяков вроде скрипа дверей. – Может, оно кого-то об стенку хрясь… или, скажем, по запаху крови нашло и загрызло?

– Н-нет, – шепотом выдохнул младший и даже прикрыл рот ладонью, ужасаясь тому, насколько все могло быть хуже.

– Хоть дралось, ругалось мерзостно?

– Нет, – хором отозвались наниматели, глядя на меня с недоумением. Старший аж вскочил и принялся быстро перечислять: – воет, холодом пышет, волосы от него дыбом, иной раз посуда бьется или еще…

– Отдельную комнату бы. С видом на липовую аллею, – я не стала дослушивать.

Подумаешь, привидение! Видели бы они санитаров в больничке Юлии… или одержимого. Впрочем, разве такое можно всерьёз пожелать хорошим людям? А эти мне глянулись сразу. Совестливые, милые. За меня, незнакомую, уже переживают. Вон – в слова мои не поверили, сидят и молчат. В темной комнате так тихо, что хочется, как в детстве, вскинуть руку и заорать: «Выполз!». Наверняка все взвизгнут от страха. Н-да. Если со стороны изучить мои мысли… то мои ли они? Я обычно не так спокойна. Я обычно совсем не спокойна!

Поверенный очнулся первым. Сходил, принес лампу. Шесть блестящих глаз уставились на меня, и снова стало тихо. Летающую лошадь изучали бы менее пристально. Я бы покраснела от смущения… но слишком устала за эти дни.

– Не передумали? – уточнил старший наниматель.

– Комнату хочу. Отдельную, – напомнила я.

– Тридцать пять комнат и залов только в главном здании, – сообщил поверенный. – Еще флигели, конюшни, дома для обслуги, оранжереи, особняк в парке, для гостей…

– Все пыльное, заросшее, два года нетопленное? Понятно. Так, давайте закончим с наймом. В счет дохода, который я пока не заслужила, получить бы сразу одеяло, корзину с припасами и… И, пожалуй, все. Нет, не все! Хоть раз в неделю хочу выезжать в город. Продукты, цветы, то да се… понимаете? Повозку бы. Шарабан или телегу, мне все равно. Пешком тащить покупки далековато, вот что я подозреваю.

– Это можно, – кивнул младший наниматель. – Но там же… привидение.

– А где сама усадьба?

– Три версты отсель до ближних ворот, – насторожился старший.

– Поехали.

– До ограды довезем, но дальше – нет. Ночью внутрь мы ни-ни, – младший смутился и развел руками. – А вам что, вовсе не страшно?

– За два года оно никого не убило, – я прошла к дверям, подняла сумку. – Можно сказать, у него накопилась положительная рекомендация. Да: а что от меня требуется? Привидение выгнать, что ли?

Наниматели молчали, потрясенные вопросом. Тем временем я миновала прихожую, выбралась на крыльцо – служащий конторы успел придержать дверь, он очень вежливый, такие только в провинции и водятся, пожалуй. Не за золото услужливые, а от природной душевности. Вдруг стало понятно: этот служащий – тощий и чернявый, молодой – кажется мне похожим на Яна-Якова, вернее, на Яна, простоватого селянина. Вот отчего я чувствую себя свободно. Хочу встречать Янов, а никак не Яковов… Устала от города, а привидение – деревенское, значит, ничуть не злобное.

Перед домом нас ждал добротный экипаж, весь лаковый, новенький. Пара коней в упряжке – холеная, ладная. Старший наниматель подал мне руку и помог забраться на задний диванчик, младший белкой прыгнул на передний, потеснил мальчишку лет десяти, пристроился. Служащий охнул, метнулся и вручил мне керосиновую лампу. Махнул прощально всем, отдельно поклонился мне. И еще долго стоял на крыльце, глядя вслед.

– Страница в газете… Да вы отчаялись, – запоздало сообразила я.

– Затейливо зазываем, это да, – кивнул старший наниматель. – А только вон как сработало-то! Третьего дня нам посоветовал добрый человек, и уже помогло его средство.

Пожалуй, в иное время я бы удивилась, стала расспрашивать… но не сегодня. Весь мой побег из столицы складывается так, что я не успеваю задавать вопросов. Перемены быстрые, как мелькание видов за окном поезда… А я ощущаю себя пассажиром. Душу кутает покой: я следую туда, куда меня везет поезд обстоятельств. И вот – добралась! Короткая бодрость иссякла, снова хочется выспаться, отдохнуть от впечатлений. Хочется попасть домой – куда-то в постоянное место, годное называться домом не один день…

В общем, история с привидением не взволновала меня, и странное объявление в газете – тоже. Я благодушно выслушала, что «добрый человек» прибыл из столицы, что контора ему не принадлежит, для двух Петров он заказчик, но по другим их делам. Здесь был проездом, случайно узнал о беде и обещал помочь. По его совету поверенный выделил бешено много денег – десять рублей! – и тетушка на станции согласилась на продаваемых приезжим газетах менять внешний лист. Именно на нем, замененном, и есть объявление. Оно не гравюра, а рисунок чернилами. Я кивнула и сонно удивилась: ничего себе скорость принятия решений в конторе «Петр и Петр»! И денег у них много. Привезти из типографии лист с пустой стороной и нанять художника, чтобы рисовать объявление для каждой проданной газеты? Это же прорва работы. Я спросила, много ли нарисовано. Оказалось, штук тридцать, а раздать успели от силы десяток.

И вот она я, уже нанята.

– «Барвинок», – зевнула я. – Южное название, уютное. Пахучий цветок, живучий и яркий.

– Так-то оно так, а только в Тенгое он, по слухам, прозывается кладбищенским, – уныло сообщил старший наниматель. – Вот и вышло по-ихнему, с привидением.

– Меня зовут Юлиана, – спохватилась я. – Липова я… э… то есть Липова.

– Петр Семенович, – кивнул старший наниматель. – Мельник я. И батюшка мой, и дед… мы дело ведем крепко. «Помольный дом Лукиных», вот это мы и есть – батюшка старшой, далее я да четверо сыновей. Может, слышали? Мы известны далеко окрест. Вот и контору завели по вопросам… юридическим. Их не было, даже когда папаша вагонами погнал муку к иноземцам. А пять лет назад пошло-покатило! Ну, как старший мой занялся выпечкой и удумал древние рецепты ржаного хлеба переложить наново, калачами увлекся. Из-за тех калачей и пришло приглашение аж от князя Ин Тарри, – наниматель подбоченился, кивнул значительно. – Ох и человек… Такими горами золота ворочает, подумать страшно! Но – некичливый. Долго говорил с сыном. Твердо обещал, что слава выйдет с его затеей. На другой день и началась та слава. Люд шустрый понабег: одни денег суют, иные нашими именами называются и те деньги берут, третьи нас же ворами кличут. Слово Ин Тарри, одно слово, меняет мир! А он для газеты велел сделать фотографику: сидит сам, значит, рядом с моим сыном, и калач они вместе держат.

Мельник вздохнул и затих. Я улыбнулась украдкой. До чего славные люди! Немножко смешные. Мельники – и все такие беленькие, словно мукою обсыпанные. Схожи меж собой, будто вижу одного человека в трех возрастах – пацаном, юношей и солидным мужчиной… У родовой знати это называется «порода». Кстати, лица у всех не здешнего толка. Я видела в имении Дюбо одного из их курьеров, иностранца. Точь-точь похож: лицо широкое, с грубыми чертами. Рослый, мощный. Только курьер мне показался злодеем, он щурился и сводил губы в линию. А мельники улыбчивы, глаза у всех широко раскрыты, отчего кажутся вовсе светлыми, какими-то лунными. И точно: луна отражается в зрачках, делает их лимонными… самую малость светящимися. Ха! Лукиных можно в ночи принять за привидения. Но – не скажу такого вслух. Вдруг обидятся?

– Ин Тарри, – мне вдруг вспомнилась имя. – Да, я слышала о нем.

– Еще бы, все знают о нем, – отозвался старший мельник. – И мы знали, только издали. Кто мы – и кто он. А вот, сошлись дорожки и загремел шум, и поднялась пыль до небес! Хуже пожара она – слава столичная… Пропали бы, но поверенный князя прибыл, градоправителя вразумил, жандармерию встряхнул, прочий люд непутевый… Теперь в городе тишина-благоденствие. Жандармы нового набора, мзду не берут. Ворье будто повымерло. Сын мой то в столице открывает пекарни, то невесть где, вон хоть в Тенгое, лишь бы вода по вкусу пришлась и люди глянулись. Хлеб – он от воды и от рук очень много берет.

Мельник попритих. Я тоже задумалась: что за странное притяжение? Курт служит у князя Ин Тарри, Яркут возил меня в его лесные угодья близ столицы… а я знать не знаю, что за князь такой! Мало ли, о ком пишут в газетах. Мне не важно. Или важно? Как зовут князя, есть же у него имя?

– Микаэле. Всегда без отчества, на лад его второй родины, он же двуродный, там поименован, тут вырос, – пояснил мельник, и я поняла, что имя спросила вслух. – Княжество его малое, сплошь из лесов и парков составлено. Люд живет богато до изумления. Сын рассказал, он год назад гостевал там. Смехом добавил, что на земле Микаэле родятся не булки-пряники, а прямо сразу деньги… Больше и не знаю о нем ничего. Мне что? Я муку перемалываю, а прочее – пустая пыль.

– Мики, – в голове щёлкнуло, и я наконец сообразила, отчего Яркут попрекал год назад, что читаю наощупь, что дикая живу в столице.

Голова загудела! Хоть плачь, хоть смейся, а только поздно. Ну, кому такое расскажешь? Сидела за столом с легендарным князем и… не узнала его. Не поняла, что меня привезли всерьез знакомить с семьей. А сообразила бы, не ругалась с Яркутом, и, кто знает, как сложилось бы дальнейшее? Вряд ли для Юлии не нашлось бы иного «донора», окажись я в то утро вне дома. И спал бы мой дар беспробудно. Ведь так? Или не так? Вася не зря рассказал напоследок о жизни, где цель – пройти полигон, а не проспать на печи от рождения до старости.

– Он бы нагнал, только позже… и злее, – шепотом, нехотя признала я.

– Кто? – так же шепотом спросил Петр Семенович.

До меня докатилась еще одна мысль: рядом сидит тот самый Петр, которого предстоит спасать. За его же деньги.

– Мой дар. Ну, или проклятие, – я припомнила выползка, лысого Якова. – Нет, все же дар. Вася прав, жизнь – испытательное поле. Если есть способности, они потребуют раскрытия. Жизнь накажет того, кто не желает принять бремя. Кто спрятался.

– Точно так князь сказал моему старшенькому, – удивился Петр Семенович. – Мол, по хлебу у тебя дар, а что трудно, что на смех поднимают и помощи нет – это всегда так. Дар вроде травы, через корку засухи должен пробиться, чтобы вырасти. А не пробьется, одна засуха в душе и останется.

Я молча кивнула. Захотела еще раз поговорить с князем, которого я помню солнечным человеком. Не зря, получается. Интересно, в чем его дар… который наверняка гораздо тяжелее моего?

– Прибыли, – шепнул пацан, молчавший всю дорогу.

– Одеяло доставят утром. Припасы тоже. Шустрого отряжаю к тебе в работники, будет с выездом ждать тут всякий день до обеда, – Петр Семенович дотянулся, взъерошил волосы пацана. – А покуда не взыщи, никто из нас за ворота не сунется. Очень уж злой мороз дерет по спине, когда оно воет.

Меня высадили. Смущенно посопели, пожелали удачи, сунули в одну руку лампу, в другую узелок – кто-то отдал свой ужин, наверное сам Петр Семенович… Стук копыт затих, суета улеглась. Я осталась одна в ночи. Поздние птахи, недопевшие весенние песни, взялись перетягивать канат живой природной тишины с ранними кузнечиками, репетирующими летний концерт.

Я убрала узелок в сумку, надела кольцо лампы на запястье и осторожно толкнула створку кованых ворот. Та со скрипом подалась. Возникла щель – и я втиснулась в пределы усадьбы, целиком перешедшей под власть привидения два года назад. И смешно, и чуть-чуть страшно. Привидения никто не видел. Иначе мне бы рассказали, как выглядит, набросали ворох жутких подробностей: глазищами зыркает, зубищами клацает…

– Да уж, дела, – сказала я, рывком протаскивая сумку в узкую щель ворот. – Эх, большое имение. Идти и идти. Знать бы еще, куда?

Пробираться по густой высокой траве оказалось крайне неудобно. Роса уже легла, и обильная. Ноги мокли, юбки тяжелели. Юлия напялила их на себя… то есть на меня, аж три: нижнюю с кружавчиками, затем корсетную и верхнюю, с бантиками-лентами. Я в этой сбруе безвылазно вторые сутки, я устала и хочу вымыться. Вдруг без прежней злости подумалось: а ведь Юлия в чем-то права. Я не прилагала усилий. Не пыталась выглядеть красиво, хотя было ради кого. Значит, я была дура, и Юлия не зря меня так называла. Аж в ушах стоит звон, когда в памяти отдается её… наш голос: «Дура Юнка, коза суконная!»…

– Не умею включать бабу, как электрический свет, – сообщила я заросли шиповника, продираясь мимо и сторонясь крапивы. – Эх. Толку от лампы? Крапиву рассмотрела, но поздно. А что там, за кругом света? Ни троп, ни дорог. Где тридцать пять пыльных комнат? Где хотя бы аллея с липами? Все тут – липовое, даже я. Ночь, вот она настоящая. Я одна в целом мире. Сама виновата, не смогла быть честной, не прилагала усилий, а обвинила его. Разве Яркут молчал? Это я молчала, как шпион на допросе. Он мне: люблю тебя! А я ему: мы незнакомы… Поговорили, называется. Как он мог меня узнать, если я не дала ему шанса мирно познакомиться?

Рядом кто-то хихикнул и сразу вздохнул. Голос прозвучал мягко, и я обрадовалась: собеседник требовался отчаянно! Я кивнула, благодаря за сочувствие, повернулась… И увидела молодую женщину в светло-зеленом платье. Старомодном: шнуровка корсета тесная, такие перестали носить лет тридцать назад. Женщина стояла меж двух лип, как в рамке картины. Позади была ночь, очень подходящая для фона. Я улыбнулась, незнакомка тоже… и ночь постепенно высветлили летучие звездочки, зеленые и золотые. Они вспыхивали тут и там, роились, фонариками висли в кронах лип.

– Юлиана, а короче – Юна, – я присела в реверансе, вспомнив правила пансиона.

– Дивиния, то есть Винка, – ответный реверанс был глубже и грациознее.

– Винка… это, кажется, название цветка и усадьбы, только старозвучное?

– Да. Меня назвали так, и усадьба от рождения была моим приданым. По завещанию дедушки. Он умер до моего рождения. Слепая щедрость, – женщина в зеленом неопределенно повела рукой. – Как приятно поговорить хоть с кем-то! Я все время окликаю людей, но мне не отвечают. У меня столько вопросов… все очень важные, жизненные, – Винка покинула пространство меж лип, и ночь потемнела. – Я ищу ребенка. Моего ребенка. Понимаете?

Она приближалась, не беспокоя траву! Я внимательно смотрела на подол ее платья… и, если бы спать хотелось меньше, если бы ноги не промокли, если бы сумка не оттянула руку – я бы, пожалуй, надумала убежать. Как-никак, первый раз встречаю привидение.

– Поселите меня хоть куда, – зевнув, попросила я. – Очень был длинный день. Я устала убегать и бояться. Вчера всю ночь дрожала в парке, как осиновый лист, даже и не спала. Сегодня в купе тоже не отдохнула, все ждала – испозорят и высадят.

– Идемте, Юна, – улыбнулась Винка. – Вам понравится в домике при оранжерее.

– Точно. Люблю цветы, – я с ненавистью уставилась на сумку. – Бросить тут? Промокнет. А если тащить, руки отвалятся.

Винка смущенно повела плечами. Мне почудился в движении намек на помощь, которую она могла бы предложить, но почему-то не решается.

– Кроме вас в имении есть особые жильцы… посетители… как же сказать? Ну, которых не все слышат, – с третьей попытки я выдрала сумку из кустов, как легендарную репку. Нет, мне было труднее, даже мышь не помогла, не говоря уж о добрых собаках и кошках. – Особенные такие. Уф, ну и тяжесть.

– Вы что, поняли сразу? – Винка резко обернулась. Вмиг придвинулась вплотную, глядя сквозь меня чуть светящимися бледно-лунными очами. – Поняли же? Почему не кричите и не бежите? Все так делают.

Холод коснулся щеки, стёк мурашками за шиворот. Было ли страшно? Пожалуй. Но и интересно – тоже.

– Наверное, они видят и слышат иначе, – зевнув и растерев холодную щеку, предположила я. – Или хорошо выспались, и им нравится бегать.

– Что ж, тем лучше. Юна, давайте перейдем на ты. Мы почти одного возраста. Я стала такой, когда мне было двадцать пять. И я могу помочь с сумкой, – Винка оживилась… если так можно сказать о привидении. – Фонарь тоже отпустите.

Сумка взмыла над травой и поплыла по алее, следом заскользил фонарь. Я разогнулась, растерла шею. Подобрала юбки и бросилась догонять имущество, шипя на крапиву и ругая шиповник. Винка скользила рядом, чуть посмеивалась.

– Слушай, – я перешла на ты, как и предлагалось, – а ты днем заметна? Или при ярком свете пропадаешь?

– Не знаю. В зеркалах меня не видно… мне. А прочие иногда что-то замечают и кричат. Днем и ночью, нет разницы.

– Двадцать пять. Ты упала с лошади, простудилась, наступила на змею?

– Я хотела уйти из дома, совсем. Была ночь. В самом начале аллеи, там, у цветника с фонтаном, – Винка указала вперед, – что-то случилось. Помню боль в затылке. Темноту. Свет… острый, как нож. Свет прорезал ночь, и мой ребенок заплакал. Я, кажется, должна была идти в свет, но я пошла на голос малыша. Самое страшное – я так и не нашла его. Отчаялась. Пока тут жил брат, пробовала спрашивать. Он не отвечал. Только в последний день накричал и хлопнул дверью. Отвратительный разговор. Он грязно выражался, обвинял… мол, я не имела право разрушать его жизнь из-за ошибки юности. Злорадствовал, что устроил мне какую-то месть. Словно безумный был. Неузнаваемый. Мерзкий карлик… и чем ближе к двери, тем мельче.

Пока Винка рассказывала малопонятную нормальным людям историю, мы добрались до уютного домика, целиком заплетённого диким виноградом. Винка повела руками, и лозы расступились. Дверь запросто поддаваться не пожелала, пришлось мне бить в нее плечом, раз за разом. С пятой попытки я провалилась в прихожую. Там было черно и холодно. Пахло сыростью и немножко – грибами. Винка вплыла сквозь стену, сумка шмякнулась на порог снаружи, а летучая лампа протиснулась в щель, цвиркнув по косяку, и взялась закладывать лихие виражи под потолком. Пришлось ловить её и прижимать к столешнице – чтоб одумалась и не шалила.

– Я все высушу, я умею. В главном особняке цела моя одежда, разрешаю носить, если подойдет. Они даже носового платка не тронули, – Винка гордо подбоченилась. – Я была против и дала им понять.

Пока Винка говорила, в комнате делалось светлее и теплее, запах грибов сменялся тонким ароматом хвои. Я села, плюхнула на стол перед собой узелок с едой. Развязала. Сыр, хлеб, домашняя колбаса.

– Ты не кушаешь? А то угощайся, – предложила я из вежливости.

– Не ем, но… впитываю, – Винка пристроилась напротив, вроде бы села на стул, хотя фигура казалась слегка нечеткой, да и блики от лампы пронизывали её насквозь – это выглядело необычно, слегка тревожно. – Мне полезно то, что отдают как угощение.

После сказанного одна колбаска иссохла и покрылась плесенью, хрустнул и зазеленел крупный ломоть хлеба. Винка вздохнула… то есть по комнате пролетел холодок с запахом барвинка. Я почти сразу сообразила: пахнет им, а не хвоей! Фигура привидения уплотнилась, теперь блики не пробивали её насквозь.

– Вкусно. Ты угостила от души. – Покойная хозяйка имения облокотилась на стол, склонила голову и глянула на меня искоса, щурясь и явно оттягивая на себя мою сонливость. – Поможешь искать сына?

– Хотя мои догадки почти ни на чем не основаны, но, – я пристально изучила ее широковатое лицо, светлые волосы с крупной волной, и особенно – бледно-голубые с лунным отблеском глаза, – дело может оказаться простым. Утром начну проверять. Да: мне бы посмотреть портреты твоей родни.

– То есть поможешь, – Винка улыбнулась… и сгинула.

Не истаяла мгновенно, а угасла мягко, как дымок над угасшей свечой. В щель двери скользнули одеяла, промчались через комнату и слоями улеглись на кровать – три штуки! Скрипя наволочками, протиснулись подушки, стайкой уселись в изголовье. Цветами запахло отчетливее, спать захотелось до дури. Я кое-как заползла на кровать и… сразу стал день!

Раскаленное солнце резало комнату напополам. В свете танцевали пылинки. Тень была густой, бархатной, и вся принадлежала Винке. Неугомонная покойница, окруженная роем огоньков, скользила туда-сюда, поправляла рамы картин, расставляла по вазам цветы. Не руками – но у неё и без того получалось складно. Я молча наблюдала перемены и думала: всем бывает одиноко. Даже привидениям. Страшно подумать, как давно ей не доводилось разговаривать с собеседником, способным слушать и отвечать.

– Я славно выспалась, доброе утро, – в проклятущем корсетном платье отдохнуть невозможно, но я и правда выспалась. Буду считать это чудом. – Ты заботливая.

– Мы начали говорить о моем сыне. Мы продолжим разговор, – Винка устроилась на краю кровати. – Его надо найти. Надо! Эти… захватчики. Явились в имение, бродили по моему дому. Мельники. Ха! Брат не мог поступить так подло. Они пройдохи, бумаги у них фальшивые. «Барвинок» должен достаться сыну.

– Значит, они сказали правду, но не всю, – глубокомысленно предположила я.

Ну, в самом деле: мыслимо ли, чтобы в городе и окрестностях не нашлось ни единого человека, лишенного суеверий и нуждающегося в деньгах? До меня в имении пытались жить многие, но Винка выдворяла всех. Не калечила, хотя наверняка может, ведь по ее воле летают не только лампы и одеяла. Вон – кресло невесть как образовалось в углу, с ним рядом встали комод и сундук. Громоздкие, тяжеленные.

– А вот и портреты, целая галерея, – я изучила картины, развешенные на стене.

– Прадед. Тут он же с семьей. А вот дедушка, отец, брат, – Винка указывала на тех, кого называла. – Ты хорошо придумала. Чегдоши – древний род, так что фамильные черты легко отследить. Не всегда и не у всех, но кровь у нас сильная. Наше родовое древо уходит корнями на глубину в семь веков. Мы – восточная ветвь семьи, перебрались сюда и приняли подданство еще при империи. Три века прошло, и все равно порода видна.

– Очень даже видна, – я изучила потрет деда. – Слепы тут все, что ли? Привидений не замечают, это ладно, но картины-то всем одинаково видны! Так, я собираюсь в город. Что привезти на обед, Винка? Есть у тебя заветное съедобное желание?

– Мороженое. Клубничное с шоколадом, и побольше, – Винка смутилась. – Невозможно, да? Везти далеко, жарко.

– Сливки, масло и все прочее куплю, сделаем прямо здесь. Хотя… ледника нет.

– Холод будет, – сразу пообещала Винка.

– Тогда жди.

Я прошла к зеркалу, которого вчера не было. Покрутилась, повздыхала. В роли пугала – цены мне нет, но как барышня я страшнее привидения. Мятая, нечёсаная, заспанная. Без шляпки, без перчаток. Рукав порван – видимо, ночью я ворочалась…

– Платье, – Винка повела рукой, и требуемое выпорхнуло из сундука, который по воле хозяйки широко зевнул и со стуком захлопнулся. – Простенькое, для ухода за садом. Ты не любишь сложности, верно?

Переоделась я быстро. Голубое платье в тончайшую полоску-невидимку не имело корсета и сложных нижних юбок. Я добавила к наряду сумочку с кошелем, добытую со дна своей большой сумки. Башмачки Винки не подошли мне, зато она высушила мои очень бережно. И носочки подобрала.

В наилучшем настроении, улыбаясь и напевая, я зашагала по заросшей алее, мимо одичавших розовых кустов, сторонясь зарослей породистой, жирной крапивы…

Косой удар меча-невидимки срезал у ближней липы треть кроны! Ветки захрустели, кора лопнула, листья разлетелись испуганной мошкарой… И это что! Винка у меня за спиной выла так, что уши закладывало! День нахмурился. Я ощутила гусиной кожей, дрожащими коленками и икающим горлом: должность управляющего заброшенным имением оплачивается не так уж щедро.

– Нет! Не отпущу! Нет! Мой сын! Нет! Не-пу-щу!

День потемнел злее прежнего, ветер крутил листья зеленым вьюном до неба, бросал в лицо зло, резко. Волны звука гнали холод пополам с туманом и страхом. Хотелось сесть, накрыть голову ладонями и подвывать в такт… А лучше лечь и зарыться. Но я стояла – памятником! Боялась? Да! Злилась? Самую малость. Куда сильнее досадовала: моя прическа, моя новая шляпка…

Полезная штука – женская досада. Спасает от наихудших глупостей.

– Как невежливо. Взять и раскричаться при гостье, – дождавшись затишья, шепотом укорила я. Громче говорить не имело смысла, вдобавок у меня дрожал голос. Чтобы обернуться, пришлось сделать над собой огромное усилие: Винка опять выла. – Совсем нехорошо. Обвинить меня во лжи.

– Нет! Нет! Нет!

При каждом выкрике с лип рушились водопады листьев. Небо меняло цвет, словно над нами зависла тень каменной тяжести – и опускалась ниже, ниже, ниже! Ветер прокатывался пульсирующими волнами от Винки во все стороны – и снова к ней. Трава возле привидения сделалась седой… неужели иней?

– Мол-чать! Пре-кра-тить! – устав шептать, проорала я во всю глотку. В жизни, кажется, первый раз я расшумелась. – Моя прическа! Не смей превращать меня в пугало!

– Не отпущу, – устало выдохнула Винка. – Кто еще поможет? Кто услышит?

Небо чуть поднялось, ветер поутих.

– Я помогу, если мне поверить. Ну подумай, а вдруг бы я перепугалась до икоты и хуже, до обморока, – я почесала в затылке. – А будь у меня слабое сердце? Хлоп, и стало бы два привидения.

– Извини. Я испугалась. Ну, все убегают, вдруг и ты…

Я порылась в сумочке, попыталась привести в порядок прическу. Руки дрожали, из сумки сыпались мелочи, терялись в траве, но сразу взлетали, чтобы парить стайкой… необычно, зато удобно. Шляпка тоже летала чуть в стороне. Ага, вот и расческа вспорхнула из крапивы. Нашлась. Увы, она маленькая, зубья вязнут в волосах. Винка некоторое время следила за моими трудами, наконец, смущенно повела плечами и стала помогать. Я прикрыла глаза и расслабилась. Дождалась, пока шляпка усядется на голову, приколется двумя шпильками.

– Спасибо. Я вообще-то умею делать одну прическу. Хвост, называется.

– Эту тоже несложно соорудить, Юна. Могу научить.

– Обязательно научишь, потому что я вернусь. Слово. А пока займись-ка делом. Безобразные сцены происходят от безделья. Выкоси траву, изведи крапиву, реши, где сделать цветники. Паутину из дома…

– Это не сказка, ты мне не мачеха, и вообще, я не исполняю желания! Карет из тыкв не делаю, – надулась Винка. Добавила тихо, смущенно: – Мне трудно влиять. Я из-за этого слабею. Если бы ты не угостила вчера, я бы и не натворила такого сегодня.

– Глупости, при чем тут еда. От злости ты слабеешь. От неверия в хорошее. Ладно, не надо убирать все начисто. Иней выведи и ветки сгреби в кучу. Бедные липы. Бедная я, руки вон как дрожат.

Я бормотала и шагала, не останавливаясь. Соблазн сбежать рос, как на дрожжах. Если бы я сгоряча не дала слово, если бы я сама не пряталась под липовой фамилией, если бы мне не было жаль Винку, если бы она не подарила платье, если б прическу не сделала…

– Правда вернусь, – проскользнув в щель ворот, нехотя подтвердила я.

Холодок вздохнул, пролетел над оградой – и рассеялся. Вне усадьбы мир был такой обыкновенный, что показался плоским. Без особенных, глубоких теней, без двоения, кружащего голову… Жара стлалась над лугом, истомлённые мотыльки трепыхались в восходящих потоках цветками, сорванными со стеблей. Смирная лошадка щипала траву. Пацан лежал на мешковине, брошенной в тени повозки. Он глядел в небо, и его прозрачные глаза казались голубыми. Сегодняшний небесный оттенок смотрелся обыденнее вчерашнего, лунно-лимонного.

– Привет, – кивнула я.

– Сбегаешь? – сморщив нос, предположил пацан. Подмигнул, перевернулся на живот. – Ты хоть не орешь. А прошлый управляющий, по слухам, штаны обмочил. А в том году один поседел. Во как!

– Ясно. Ну, прости, я не устроила красивого представления. И не уеду. Пока что мне требуется повидать кое-кого. Твой дед жив?

– Очень даже жив. Амбары проверяет с самого утра. Небось дорвался до дальних, на станции. Он дотошный, папаше задает шуму похлеще привидения. А тебе он зачем?

– А!

Я спохватилась, бегом вернулась к воротам и просунулась по пояс в усадьбу. Спросила, когда родился сын. Выбралась в обычный мир и задала тот же вопрос, но уже про Петра Семеновича. Простейшая задачка сразу сошлась. Слишком легко… хотя, конечно, требовались подробности. На цвете глаз и волос, форме лица и прочем подобном доказательств не выстроить. Даже если учесть слова брата Винки, сказанные после смерти: думаю, он хлопнул той дверью. Или не хлопнул? Винка сказала – шел и делался мельче. Думать о подобном жутко. Я не умею рьяно молиться доброму боженьке из храма, но убеждена, что души долговечнее тел. Получается, не все? Ох, хорошо не знать лишнего, не видеть странного, не стоять на пороге… Хорошо ли? Раньше слепота и глухота казались мне благом. После истории с одержимым я засомневалась. А сейчас и вовсе передумала. Будь я как все, Винке не нашлось бы собеседницы.

Пацан довез до станции и убежал искать деда. Я устроилась за знакомым столиком, заказала чай у то же самой тетушки, поболтала с ней всласть о цветочной рассаде вообще и особенно – о черенках сортовых роз. Заодно выведала: старый мельник однолюб, его жена никак не могла родить, и всего-то сладился один сынок, Петр. Мальчика долго прятали, лет до пяти, потому что боялись людской зависти. Но – не уберегли! Вся семья мельника, все родичи дальние и побочные – здешнего вида, а парнишка сразу был непохожий, совсем белый, словно мукой обсыпанный. Яснее ясного: злая живка прокляла, вытянула цвет из волос, из кожи. Безвременная седина называется. И на детей его проклятие перешло, вон какое сильное оказалось…

Тетушка говорила охотно. Еще бы! В глуши все всех знают, даже очень занятной историей соседку не удивишь. А тут – свежий слушатель!

Я не приметила, когда явился старик Лукин. Глянула – а он стоит у двери, слушает нашу болтовню, повесив голову. Когда тётушка примолкла, потребовал чаю со смородиновым листом. Сел напротив меня, дождался, пока принесли чашки ему и внуку. Ревниво уточнил: из чьей муки выпечка, нравится ли помол?

– Как догадалась? – негромко спросил дед, едва тётушка удалилась, получив его приказ «идти отсель и не пороть бабью чушь».

– Я способна увидеть привидение. Еще успела с утра глянуть на портреты владельцев имения. Ну и мысль была сразу: с чего «Барвинок» отдали вашей семье?

– Петька-то по сю пору не скумекал, умник, – дед поморщился. – Уж я ввалил деньжат, чтобы чушь сделать правдою. Ну, злые живки, мучное проклятие, то да сё… бабий треп. Сам почти поверил. Как вдруг нате-ешьте, имение хомутом на шею наделося. А с ним в одной упряжи – привидение.

– Фамильное, – хмыкнула я.

– Что делать-то? Ты навроде не дурная на голову, так не тяни кота… н-да.

– Я поговорю с Винкой… ну, с привидением. Наверняка можно разрешить дело мирно. Она милая женщина, когда не кричит. Хотя знаете, господин Лукин, характер у вашего привидения не просто сложный, а вовсе уж взрывной, – пожаловалась я шепотом. Вздохнула и добавила: – А с виду и не сказать.

– Ты Петьку моего не видывала в черном гневе, – оживился старый. – Кого хошь зашибет. Да-а, кровь – не водица, тайна – не камень на дне. Сколько воды утекло, а прошлое всплыло. Ладно, жена оглохла, не узнает. А проче-всяко – пустая пыль.

– Деда, о чем вы шепчетесь? – внук поперхнулся чаем, наконец сложив в уме услышанное. – Это что, папа… и все мы тоже… и…

– Завсегда от столичного люда морока, – зыркнув на меня, сварливо приговорил дед. – Ох, беда, тут заныло, здесь отдает… и склады не проверю, Петьке на радость. Не до них теперь. А вы – вон, и чтоб духу вашего в Дубрави не было! Сам поговорю, с кем надобно.

Он быстро удалился. Маленький, жилистый, с худым лицом и пышными, кудрявыми волосами цвета дубовой коры. Неродной отец сына знатной барышни Дивинии, который и вырастил, и к делу пристроил, и любит здоровяка Петра Семёновича, как не всегда родных любят. Мне подумалось: дедова идея пустить сплетню о проклятии была удачной. Без нее кто бы поверил в общую кровь маленького мельника – и его позднего наследника-богатыря? Рост полбеды, но они ж несхожи… как недокормленный барашек и племенной бык!

Меня пребольно ущипнули повыше локтя.

– Эй! Чего ты треплешь! Не хочу быть деду неродным, – пацан надулся. На белёсых ресницах-невидимках повисли слезы, радугами поблескивают… – Не хочу! Не-хо-чу! Нет!

– Фамильный мягкий нрав, и ведь почти дословно, – вздохнула я. – Поехали. Надо купить масло, молоко и шоколад. Еще клубничное варенье и много прочего. Хватит шмыгать носом! Если тебя пустят в имение, наешься мороженого вволю. И вообще, у тебя не убыль в семье, а пополнение. Понятно?

– Вот дал бог радости, не живая родня и не мертвая, ни увидеть ее, ни услышать. Маета. Пустая пыль.

Повторяя любимые присказки деда, внук повел меня в лучший городской магазинчик. Лучший из трех, это стоит уточнить…

Я улыбалась, настроение было – превосходное. Дело казалось решенным…

К середине лета оно и правда разрешилось. И как не поседела, не приобрела привычку дергать головой, не обзавелась бессонницей? Восемьдесят рублей в месяц – много? Ха! Да я сбежала бы, отдав в откуп и свои деньги, все до медяка. Но – не смогла. Увязла в чужом семейном деле. Винка мне подруга. Мы так легко, сразу сошлись… Не помню, чтобы прежде я всей душой принимала кого-то. А еще я дала слово её голубоглазому внуку и не могла расстроить пацана…

Лучше бы все же нарушила слово, предала дружбу и сбежала. А так… Винка была милой все время, пока не гневалась, а гневалась она хотя бы через день. О, причины всегда находились! Почему родня не видит ее? Почему даже сын не слышит? От фамильного мягкого нрава липовая аллея скоро стала прозрачной. А я почти оглохла: дед орал и топал ногами, наследник швырялся всем, что под руку подвернется, и предпочитал звонко бьющиеся крупные предметы… Окна в главном здании усадьбы меняли чуть не ежедневно. Понять досаду Петра Семеновича можно: юристы искали способ узаконить за ним подлинную фамилию. Но годных суду доказательств не было, и в добавок любой новый человек мог пройти в имение только с согласия Винки.

Словно перечисленного мало, вся семья, вплоть до глухой бабки, желала воссоединения. Под таковым понимался совместный ужин. Но привидение видела и слышала я одна!

Мы с Винкой исхитрялись, как могли. Я собирала идиотские суеверия деревни и города, как собака – репьи… Ходила в местный храм, пока меня не выгнали с позором из-за слишком уж странных вопросов. Заказала из Трежаля два пуда книг, от нелепых гадательных до научных непонятных. Еще я читала базарные заклинания до хрипоты, пела гимны Сущему, меняла рамы зеркал, расставляя их кругами и звездами, подбирала угол падения света и положение штор, рассаживала по углам кошек, давила на глаз – верное средство, все сплетни за него горой…

Петр Семенович открыл охоту на златолюбивых живок, чтобы и они расстарались, помогли сделать Винку видимой. Он же оплатил позолоту купола храма и усовестил-таки служителей, чтобы написали в столицу и всерьез испросили помощи у тех, кто знает тайное. Старший сын, тот, что печет куличи, прислал каких-то ученых… В общем, скучно не было.

Пока мы маялись, липы отцвели. Я устроила дюжину клумб и убедила пацана стать садовником – в семье и без него хватает мельников, а имению нужен пригляд. Высаженные нами розы зацвели. Парк приобрел ухоженный вид… Но Винку по-прежнему видела только я, и на меня саму уже смотрели с подозрением.

Когда лето перевалило через середину, я решилась на крайнее средство. Невозвратное. Обсудила все с Винкой, с ее семьей. Она и прочие нехотя, но согласились.

Был вечер. В бальном зале имения горели все свечи в люстрах и напольных канделябрах. Два ряда зеркал создавали бесконечные коридоры отражений. Семья собралась за столом. Я открыла парадную дверь и встала на пороге. Настраиваться пришлось долго. День был душный, и даже вечером я не ощущала никакого намека на холод. Вдобавок сама затея мне не нравилась, выполнять свою же задумку я в общем-то не желала… Но постепенно ветер загулял, свечи затрепетали. Дверь дрогнула, скрипнула… Я уперлась в тяжелую створку – и она начала меня выдавливать в зал, к людям. Я всеми силами сопротивлялась, тьма за дверью делалась тяжелее, объемнее, норовила поднажать и отрезать наш мир от инакости.

Как же я умаялась! Ведь приходилось вдобавок держать Винку, а ее тянуло за порог, прочь…

В проеме двери Дивинию Чегдош увидели все. Ненадолго ветер стих, высшие силы смилостивились, дали ей время попрощаться. Дед Лукин и его жена щурились, им хозяйка имения показалась лишь через отражение в зеркалах. Внуки Винки увидели ее саму, но бледным контуром. Зато Петр Семенович рассмотрел всё ясно, подробно. Этот большой, солидный мужчина расплакался, стал повторять – мама, мама… И я рыдала. Слезы мерзли на щеках. Проклятущая дверь жгла кожу. Вот она дрогнула – и снова стала наливаться тяжестью! Я упиралась, стиснув зубы: ну что за подлый случай. Мама и сын могут увидеть друг друга всего-то раз, и не обняться им, даже за руки не подержаться. Ледяной ветер могуч, он – в своем праве. Налегает на дверь с другой стороны, норовит захлопнуть ее! Щель делается тоньше, тоньше… и – пропадает со стуком!

– Все, – я сползла на пол.

– Мама, – шепотом выдохнул Петр Семенович. Стер слезы. Присмотрелся ко мне, всплеснул руками. – Юна, ты навроде… седая? Нет, показалось. Пыль.

– Пыль, – я стряхнула с волос то, что казалось пылью и не оставляло внятных следов на одежде и на полу. Не вынуждало чихать. Оно – нездешнее, холодное и тусклое. На сей раз отдать его некому, и груз пребывания рядом с порогом давит меня к земле, гнетет… Эту пыль я бы назвала – прах. Но мне страшно так думать. И я не скажу ничего подобного вслух.

Прощальный ужин закончился быстро. Никто не разговаривал. Только я разок нарушила молчание и пообещала, что еще поживу в имении. Попросила больше мне не платить. Не знаю, хотели они платить или нет, желали видеть меня гостьей или наоборот, стремились выдворить. Но – промолчали. Я отвернулась, побрела в свою комнату. Свернулась клубком и рыдала всю ночь.

Я нелепое создание! Нашла подругу. Нам было легко вдвоем. Вот только она умерла до моего рождения. А мы бы ладили, поддерживали друг друга… в какой-то иной жизни. Не в этой.

– Юна, ты коза суконная, ты дура! Не умеешь ничего такого, что надо уметь людям, – сказала я себе утром.

Села, ощупала лицо, похожее на тесто. Глаза опухли, не могли открыться в самую узкую щель. Нос стал облезлой картошкой. Я умылась, кое-как открыла глаза – и пошла сажать барвинки. Их запах должен сохраниться в имении.

Я такая жалкая… ничего не могу сберечь. Только память и этот запах.

Светоч и огарок. Притча, рекомендованная к рассказу в сельских храмах

Душа есть свет лампады, божьим промыслом возожжённый. И лишь Вышнему ведомо, сколь масла в той лампаде, каков срок ее горения в сей жизни. От людей же зависит, очищено ли от скверны стекло помыслов, не разбавлено ли масло болотною водою алчности и себялюбия, в срок ли подкручен фитилек искренней молитвою и праведными деяниями. Покуда светоч горит ровно, не угасит его бесовская тьма, не одолеют порывы сиюминутных невзгод. Но, увы, слабы люди. Сами мы потворствуем тьме, а после сокрушаемся и возводим напраслину на высших – не остерегли, не защитили, не отзывались на горячее моление…

Вот жил селянин. В храм захаживал, когда иные шли – чтобы выказать усердие. Молился словами, а не душою. А вне храма жил во грехе: пил нещадно, уста осквернял черными словами, а мысли – еще более беспросветной завистью. И вот однажды услышал он голосок – шепчущий, слабый, не содержащий никакой угрозы: «Желаешь уморить соседскую скотину? Помогу. Желаешь бесплодной сделать соседскую пахоту? Пособлю. Желаешь пожечь соседский дом? Научу»… Селянин не отринул сей подлый шепот, не обратился к вышнему с молитвой о спасении, не очистил душу покаянием, и даже к совету белых жив не прибегнул. Смолчал. И молча, не размыкая уст – согласился: желаю! И шепот стал громче, увереннее. Он сулил больше, обещал слаще. Ведь есть в селе дом, где жена-красавица, и есть дом – полная чаша, и есть дом, где стол ломится от яств и хмельного вина… Шепоток рос, покуда не сделался трубным гласом! Он грохотал, а селянин слушал да кивал. Улыбался ехидно. Ведь издохла корова соседская, да и пашня посохла. Дело говорит голос, дело! И не просит взамен ничего, к тяжкому труду не склоняет, обременениями не беспокоит.

Очнуться бы селянину от наваждения бесьего, а только силы нет в душе. Мерцает лампада, слабеет… И вот настал худший час. Не смолчал селянин, в полный голос сказал: «Желаю! Всего, что обещаешь, вот всего этого желаю!»…

Стоило ему возвысить голос, как проявилось бесье коварство. Словами черными задута была лампада души. Остался лишь холодный огарок от жизненной свечи… Бесь завладела тем маслом лампадным, что на всю жизнь отмеряно было – и возмогла пожары тем маслом разжигать неугасимые, рознь меж родней палом пускать, до смертной ненависти люд доводить. Завладела бесь и светильником дивным, поселилась в обездушенном теле.

Поселение беси в теле, оставленном человечьим духом еще при жизни и зовется одержанием. Одержимый выглядит, как человек, а внутри он бесчеловечен, опустошен и разрушен. Он – суть кукла бесовская, раб покорный, скованный крепчайшими оковами собственного греха, своего же бессилия.

И вот наиважнейшее, что надо знать: нет для беси, самой наисильнейшей, пути в жизнь, кроме того, какой сами люди дают своею слабостью.

Как червь, вгрызается бесь в душу, покуда не достигнет сердцевины ее. Чтобы основаться там, иссушая плод жизни и лишая грешника не только нынешнего бытия, но и надежды на жизнь нетленную, духовную.

Беси рассеяны по миру широко, голоса их тихи и вкрадчивы. Всякий способен однажды расслышать такой шепот. Истинно – кто из нас без греха? Но одержание не бесьей силою вершится, а только людским попущением. Ибо, услышав глас нечистый, одни сознают ошибки и спасаются покаянием, а иные поддаются ложному выбору.

Выбор людской – свобода воли, данная богом. Выбор вершит исповедимый путь. Вот почему тщетны жалобы грешных, чьи молитвы остаются без ответа. Нет в тех молитвах голоса души, лишь голос страха и привычки…

Селянин же был спасен. Жена его денно и нощно молила за непутевого мужа. Бесоборца звала, гимны свету полуденному воздавала по полному чину, жертвовала на благо слабых, привечала белых жив и служила им, не ропща на тяготы.

Есть душа у человека, но есть душа и у семьи. Она тоже – свет нетленный. Да только поддерживать тот свет надобно общими трудами, чтобы не иссякло прежде срока сияние, оберегающее дом и всех его домочадцев.

Глава 8. Семейные ценности

Строки из писем князя Ин Тарри партнерам и поверенным

«…вы знаете мое правило: не входить в дела такого толка контрольным пакетом. Думать за вас мне недосуг, имя вам вместо щита давать – уж и подавно. Я лишь поддержал вас в момент, когда вы оступились. Я получил свое. Говорить о еще большей выгоде со мною, простите за прямоту, глупо. Я вижу течение вашего дела лучше, чем сами вы. Могу уверить, впереди довольно-таки длинный участок спокойной денежной реки. Добавлю: мне претит ваше упрямое желание плыть, так сказать, на примитивном плоту, якобы проверенном временем… Учитесь меняться и искать новое, и, может статься, тогда я рассмотрю ваш проект».

«Вынужден решительно отказать в любой финансовой поддержке. Беда ваша огромна, это – неумение подбирать людей и затем давать лучшим свободу действовать и принимать решения. Деньгами сия беда не решится. Итак: или вы безоговорочно ставите моего человека в дело с полными правами управляющего на весь кризисный срок, а это пять лет и никак не менее, или – конец переписке. Я не меняю решений из-за того, что вы изволили звать жалостью».

«Любезный друг! Я желаю и далее вас так звать. Но, если вы продолжите знаться с господами, о коих я предупреждал, то с ними и останетесь в дружбе, похожей на рабское служение. Говорю последний раз: нет, я не так слеп, чтобы не видеть вашей привычки искать связи через мзду и подковерные игры. Вы победите в краткой перспективе, о, нет сомнений. Но далее случится то, что я предсказал. Выбор ваш».

«Егорушка, блаженный вы мой, умоляю, прекратите слать отчеты о тратах, мне недосуг их разбирать. Между тем, я не могу не читать ваших писем, ведь всякий раз надеюсь найти в них чертежи и расчеты математические, конструктивные или – в них вы особенно изящны – гидравлические. Егорушка, бросьте учет денег. Это не ваше. Я не жду и через десять лет выгод от любого из поддержанных мною проектов летательных аппаратов. Шлите чертежи, умоляю. Зимой – порадовали, пакет был объемист, а расчеты – интригующе смелы. И то, как вы сработались с крикуном Кростом – восторг. Он ужасен по характеру, он кошмарно жаден… но в то же время он лучший в проектировании планеров. Егорушка, и вот спасибо за полезный отчет: я присылал к вам нового для себя человека, имя ему Яков, именно в надежде узнать ваше мнение. Говорите, ужаснее и полезнее чем даже мой брат? Порадовали. Я так и надеялся».

Темный, мучительный сон постепенно развеялся, но ощущение беды осталось. Оно было едкое, как отрыжка желчью… и первая осознанная мысль тоже оказалась – чистая горечь: нет, это не предчувствие, беда уже разразилась. Поздно искать способ предупредить её. Рассвет озарит последствия и не принесет света, только боль.

– Бинтуй, – прошипел Яркут. Упрямо скривился. – До рассвета еще далеко. Вдруг да переупрямлю?

Юла дернула одеяло на голову и застонала. Вздохнула, нехотя села.

– Ну ночь же, глухая ночь, – тихо упрекнула она. На ощупь разыскала бинты, подтянула ближе корсетный пояс. Повернула будильник с фосфорными стрелками. – Три часа, три! Усердные грабители, и те дрыхнут. Яр, ну не надо…

– Я спрашивал твое мнение? Просто бинтуй.

В ответ – лишь скорбное сопение. Отмолчала, на сколько хватило упрямства, затем поднялась, пошла и зажгла свет. Вернулась. Бинтовать принялась нарочито усердно, с невнятным шипением вместо своих милых присказок – «утречко», «твое сердце ровнее ходиков»… Обычно Юла просыпается первой, и, прижавшись ухом пониже ключицы, слушает пульс. Трется носом. Она в повадках – кошка. Ласковая, очень ласковая, навязчиво ласковая… и готовая в любой миг вывернуться из-под руки.

Появление в доме женщины – стихийное бедствие, – глубокомысленно сказал однажды Норский. С некоторых пор он сыплет изречениями. Не скрывает, что слова чужие, но чьи? Спрашивать бесполезно. Деда Норского не сломили злодеи из банды, где он год был – за своего, покуда не выследил высокого покровителя и всех его сообщников. После впустую бились дознаватели тайной полиции, то ли купленные, то ли урождённые идиоты… Не просто так кличка у внука – Лом. Хоть гни его, хоть руби, проку не будет. Зато если сам на что нацелится – расколет, взломает, свернет!

Яркут поморщился. Некстати сравнения: и без них спина болит. Бинтовка должна помочь. Но Юла проснулась заведенная, и кто виноват – понятно. Отговаривать бесполезно, она того и ждет. Попрёков заготовила вдоволь, чуть не лопается от них, невысказанных.

После особенно резкого движения бинтовки Яркут прикусил язык, зарычал… и смолк.

– Обезболивающее, – забыв злиться, умоляюще предложила Юла. Движения стали мягче. – Есть слабое, не опасное. Яр, давай накапаю, а? Немножечко. Можно втереть в кожу, вовсе безвредно.

– Не так уж мне плохо, – соврал Яркут, с ненавистью глядя на столик у изголовья, сплошь заставленный баночками с порошками и пилюлями. Привыкать к любой дряни, якобы не вызывающей привыкания, он не желал. Довольно и лета, прожитого в полубреду. Сейчас память о том лете не различает явь от морока, живых гостей – от сонных видений… – Юла, не сопи. Все терпимо.

– Ну-ну. «Все терпимо!», сказало яблоко ежу, пока верхом каталося, – хмыкнула Юла.

Яркут благодарно кивнул. Боль и вправду – колючий ежик. Юла не подначивает, она советует: отвлекись, хотя бы через злость. На кого бы озлиться? Ага: пригождается Норский, не зря о нем подумалось! На него можно злиться неустанно. Василий – один из лучших выпускников корпуса. Как он посмел отказался от всех заманчивых назначений! Видите ли, решил остаться при советнике и учить младших. Несказанное вслух яснее слов: пожалел больного. Подставил плечо, будто его просили! И, странное дело, тайная полиция забыла о строптивом выпускнике, прочие ведомства тоже отозвали свои запросы. Хотя чего странного: Курт поучаствовал, если не сам Егор.

Злость закипела в душе бурно, яростно… и оттеснила боль. Егор – ловкий прилипала, хуже репья при братце Мики! С-скотина служивая, ловит хозяйские намеки, как пес – подачки. Хуже только Курт: повадился вместо ответов демонстративно облизываться. Мол, я-то сыт сведениями, а ты – голодай, хозяин не велит тебя волновать. Псина бесячья, правильно Юла дразнит его.

– П-предатели, вс-се, – выдохнул Яркут, когда молчать сделалось непосильно.

– Скоро полегчает. Яр, поругайся еще. Или я сама покричу. Так и так пора вставать.

– Уже, – на выдохе, упрямо не ругаясь и не повышая голос, Яркут сел. Сознание немножко померцало и восстановилось. – Выздоровею, первым делом отметелю Курта. С весны мечтаю!

Именно что с весны! После драки в «Коде» не боль, а неизвестность изводила Яркута до тошноты, до черного гнева: он словно оглох и ослеп. Ни новости, ни даже сплетни не проникали в палату, а позже в квартиру!

– Доброе утро, Юла. Вот мне как стало хорошо после бинтовки. Слышишь?

Мурлыканье в ответ. Яркут осторожно расправил плечи, повернул туда-сюда голову. Ощутил, как боль заползает в обычное «логово» возле почек. Можно дышать и двигаться. Он осторожно облокотился на больную руку… Да: ключица приняла нагрузку, плечевой сустав сработал идеально.

– Юла, я тебя люблю. Какой я постоянный. Каждое утро до бинтовки ненавижу, а после – обожаю. В общем, собирайся. У нас дело.

– Умм… У нас, – отметила Юла. – Завтрак?

– Нет, мы спешим. Пока оденусь, решу, куда – к кому. Или сообщат.

– Я быстрей курсанта, поднятого по тревоге! – Юла вскинулась, снова прильнула к плечу, заглянула в лицо снизу-сбоку, подмигнула: – мой кукушонок.

Юла, полное имя Юлия Кузнецова, словно родилась с правом опекать и распекать «своего» кукушонка. А кто она? Просто сиделка. Так вначале, в больнице, и было. А после – кормление с ложечки, обмороки и ссоры, отупение под обезболивающим… Яркут не заметил, как сложились нынешние отношения. Насторожился лишь в памятный день бегства из больницы, но прогнать не смог. Не до Юлы было! Ранним утром очередное светило хирургии вплыло в палату прежде солнышка. Изрекло: грудную клетку смял не кулак, а паровой молот… Тяжесть поражения ужасающая, состояние позвоночника не дает надежд, и в целом обсуждать выздоровление неуместно. Надо принять реальность. Ключевое слово честных прогнозов – «если». Итак, если лечение сложится удачно, к зиме больной сможет пробовать сидеть без поддержки. Если его ноги не отнимутся, попозже допустимо начать осторожные нагрузки; если получится восстановить работу плеча, хотя бы частично… Яркут слушал, морщился и молчал. А вот Мики – он каждую неделю присутствовал на осмотрах – не стал тратить время, коротким жестом прервал умствования. Глянул на Курта.

«Кирилл! Мы с братом ненавидим больницы. Куки надо вернуть домой, то есть в корпус. Пусть сиделка немедленно подготовит переезд. Далее: я поговорю с Егором, хватит таскать звезды с медицинских небес. Тряхни неявные связи, спроси своего протеже Васю, его дикарей и того человека, что он приводил в больницу… да кого угодно! Воров, военных, сплетников при вокзале, блаженных у храмов. Мне требуется чудо. Вернее, чудак, который не знает слова если. Невменяемый, без образования, лишенный права на практику, каторжанин – все допустимо. Добудь, и я стану звать тебя Куртом», – Микаэле говорил и наблюдал, как светило науки молча багровеет. Мики договорил и любезно улыбнулся – возражайте, я выслушаю. Но светило уже погасло… не справилось с княжеским безразличием и крадучись сгинуло.

В сумерках длинного, болезненного дня Яркут перебрался домой. Носилки качало, все тело было – сплошная боль… и радость. Нет запаха больницы, нет ее серого света, тягучего, как микстура.

Мики первым поднялся в квартирку над казармой старшекурсников, постучал в дверь. С интересом изучил Юлу, когда она открыла и кивнула без подобострастия.

«О, та самая сиделка, протеже курсанта Васи. Вы запаслись упрямством, барышня? Куки порою невыносим, даже и здоровый»… Князь сел и прикрыл глаза. Яркут не знал, надолго ли, он утонул в бреду, и оттуда Юла казалась – настоящей юлой, она бесконечно крутилась у кровати, жужжала… Часы тикали болью в виске. Свет мерк, тени ложились пылью на предметы и лица… Совсем стемнело. Юла зажгла керосинку – кто-то успел сказать ей, что Мики не любит электрического света, когда не работает.

Наконец, на лестнице зашумели шаги, Яркут очнулся и взбодрился. Зрелище того стоило: двое мужиков разбойного вида под локти вволокли косматое недоразумение, похожее на скелет. Поклонились, усадили гостя к столу напротив Мики… и сгинули.

Скелет – сивый в седину, обернутый огромнейшей рубахой, босой – забился к стеночке, поджал ноги. Поскребся, устраиваясь: заозирался, тряся пегой бороденкой, заматерился шепотом, обнимая какую-то бадейку. Тайна содержимого быстро развеялась: запах квашенной капусты пошел гулять по комнате… и Яркут улыбнулся впервые за много дней: не больница. Не больница, ничуть!

«Доброй ночи, доктор. Мой Куки будет ходить?», – князь распахнул глаза, без ошибки угадав профессию «скелета» даже в густых сумерках. Улыбнулся, когда странный пришелец отставил капусту и заковылял к кровати. Терпеливо выждал, пока он читает записи из больницы, трогает и больно щиплет кожу на руках, ногах, шее Яркута. Стучит по гипсу… И после – молчит, замерев у изголовья кровати в нелепой, согнутой позе. Глаза тощего врача созерцают его череп изнутри, а Яркуту видны лишь бельма белков – это смотрится жутковато, нелепо…

«На ноги поставлю, а пойдет ли, спроси у его лени, – лекарь разогнулся, почесал макушку, с интересом изучил ноготь, даже понюхал. Вернулся к столу, подвинул разделочную доску, уже заготовленную Юлой – с огурчиками, салом, колбасками… примерился и в одно движение рассек шмат сала! Скальпель он добыл из рукава. – Сало должно быть толстым, мил человек. А вот люди – худыми! Тебя, прямо скажу, резать удобственно. Ну-ка встань, живот прощупаю. Спиной поворотись, ага… Жаль, здоровый. А раз здоровый, так и вали отсель, на сало зубы не точи, обкрошу». Мики не обиделся, что к столу не приглашен: пожелал приятного аппетита и ушел…

Яркут до сих пор помнил, как было страшно глядеть брату в спину! Мики опирался на стену, горбился. Хуже всего было выражение его лица, мельком замеченное в зеркале. Безмятежное, неуместно светлое. Словно принято решение. Крайнее! Такое, что его не одобрят ни Курт, ни Яркут, если узнают. Если… опять это проклятое словцо!

– Эй, ты кислый или сонный? Руку держи выше, ага? Сейчас я, рывком.

Юла отвлекла от воспоминаний. Натянула на больное предплечье вязанный рукав верблюжьей шерсти с замысловатым шитьем. То ли полезную вещь, то ли суеверие… прощальный подарок Топора. Вот, кстати, еще один жирный повод для злости! Упрямец сгинул прежде Норского, еще до болезни. Собственно, с осени он появлялся в корпусе набегами, и всегда – с ворохом подарков для малышни. Это у них общее, у Топора и Лома, они для младших волчат – добытчики… Зимой Топор не хромал, и это было странно. Хотя что не странно в нем? Лучший на курсе, да что там, уникальный! Стоило слегка поворошить его прошлое, и такое выявилось… углубляться в детали было решительно невозможно. А вот еще довесок к злости: Топор отказался от замечательного назначения. И тоже безнаказанно. Столько всего происходит вокруг, и все молчат. Все. Даже Юла молчит. Кстати: а кто она? Курт уместил прошлое сиделки в два предложения: у неё никого не осталось; её ищут люди Дюбо и не только они. С тех пор Юла крутится рядом. Готовит пересоленные подгорелые каши; ругается так, что врач прекращает нюхать свой драгоценный ноготь! Еще Юла рыдает и чистит сковородки; униженно умоляет местную кухарку поделиться рецептами; делает перевязки, зеленея от вида швов на гнойных ранах… И, не моргнув глазом, пропускает мимо ушей придирки больного.

Яркут сразу переиначил неприятное слуху имя Юлии в прозвище. Юла не оспорила. Она оставалась покорной тихоней, пока молодая зелень весны сохла без дождей и туманов. Но лето раскалилось добела, и кто-то из курсантов первым назвал ее «барышня Гимская»… С того дня Юла начала огрызаться. Яркут слушал – и злился пуще прежнего. Да уж: летом поводы для злости не переводились! Врач отменил пытку на дыбе, которую именовал вытяжкой, и велел Яркуту каждый день ковылять с тростью «до упада». Бинты давили, кожа потела и чесалась. Легкие хрипели, горели огняной болью. Лето тянулось бесконечно! Когда оно перелиняло в осень, Юла победно приволокла двуспальное одеяло – нарочно посреди дня, да через весь плац, на виду у курсантов! Яркут сделал вид, что не знает этой оглушительной сплетни. Он был занят: упражнялся, осторожно нагружая плечо. Настроение выравнивалось, ведь боли сделались умеренными, сон улучшался.

С неделю назад Яркут благодушно признал – вслух! – что Юла попроще и поприятнее иных замороченных барышень с похожими именами. Готовит так себе, но учится. Бинтует, как заправская санитарка. Еще она смешная: присвоила мужчину с первого взгляда и старается защищать его.

– В тебя блажь ударила, так отчего трещит моя башка? – Юла не выдержала молчанки. Отшвырнула куртку, пнула башмак Яркута. – Ну, и куда лезешь? Он князь! У него охрана злее, чем у премьера нашего. И не нашего, чтоб им всем, индюкам! Курт ловкий пес, и иные все, и…

– В одном ты права. Поговорю с Куртом. Соедини.

– Его нет в городе. Вася предупредил.

– Все вы хомяки, аж щеки лопаются от секретов! И чего новостями давитесь, я настолько здоров, что переварю любые, – рявкнул Яркут и добавил тише: – особенно ты. Смотришь в пол, когда молчишь о прошлом. Дай куртку.

– Я расскажу. Но, если можно, попозже.

– Чего ты боишься, глупенькая, – Яркут здоровой рукой подгреб Юлу и поцеловал в шею. – Лом-правдоруб признал, что мы с тобой «смотримся». Так говорил его незабвенный брат о родителях. Понятно?

Кивнула… и обреченно уставилась в пол. От ободрения ей делается хуже, и так – не впервые. Очень кстати звякнул телефон. Юла метнулась, схватила трубку, подала.

– Пакет вам, от Мелка, – не здороваясь, незнакомый голос выговорил условную фразу. – Лесная, пять. Забирать будете сразу?

– Да.

Юла суетливо поправила волосы, сунула револьвер в сумочку, привычно, на ощупь, проверив флажок-предохранитель. Подставила плечо… Но Яркут встал сам, и куртку надел сам, шипя сквозь зубы. Врач, охочий до соленого и квашенного, позавчера после осмотра вдумчиво сожрал две горсти капусты, облизал пальцы, сыто рыгнул… и послал Яркута далеко-далеко, причем единственное цензурное слово в адресе было – симулянт. И Яркут сразу поверил в свое выздоровление. Вот и сейчас: запросто пустил Юлу за руль. Да, плечо болит, но доказывать обратное себе и прочим больше не нужно. Нет больше страха остаться калекой.

Водит Юла по-мужски решительно, это Яркут отметил давно. Вообще, в ней словно две личности: плаксивая княжна и злющая бандитка… Первая знает денежные и родовитые семьи, понимает в акциях, скачках, интересуется поэзией и способна рыдать из-за сломанного ногтя. Вторая – безропотно ютится в крохотной квартирке, нахрапом лезет в ссоры, огрызается с голодной злостью.

– Прибыли, – сообщила Юла, тормозя у нужного дома.

– Пересаживаемся, – Яркут указал на автомобиль, ожидающий в переулке. – В газетах нет суеты?

– Проверяю каждое утро, и в вечерних тоже смотрю. Нет.

– Тем хуже, – помрачнел Яркут, забираясь в салон большого автомобиля и втаскивая Юлу следом. На протестующий жест водителя сухо бросил: – Со мной.

До места добрались быстро. Особняк узнался еще от поворота – самый ненавистный из домов Ин Тарри, с детства памятный запахами больницы… Он звался «Снежная астра» и много лет пустовал, но весной Мики переименовал его, полностью обновил и подарил сыну. Решение показалось Яркуту пустым, принятым ради газетных сплетен и княжеских условностей. Зачем Николо собственная резиденция, если он приехал жить с отцом? Но сейчас в особняке горит свет, суетятся слуги. Охраны много, ее присутствие не пробуют скрывать. Значит, хозяин живет здесь постоянно, а не наездами.

Провожатые помогли миновать прихожую и темный бальный зал, указали нужную лестницу. Перекинулись парой слов с внутренней охраной, оживающей на верхней площадке, и удалились. Яркут нахмурился, кивая этой самой охране: через одного – пацанье из корпуса! Есть и незнакомые, в основном южане. Возраст тот же, не старше шестнадцати-семнадцати.

Советника узнали, вежливо поздоровались… что не отменило полной проверки. Завершив её, один из бывших курсантов указал на дверь приёмной. Очень давно в кабинете за этой самой приемной работал юный Микаэле. Тогда князь едва ковылял… Яркут пацаном каждый день убеждал брата занять кабинет на первом этаже: лестница от приёмной спускается крутая, брести по ней с тростью – трудно. Словно с глухим говорил! Именно эта комната помнила отца Мики, и такой довод был сильнее любых иных. От злости Яркут-пацан гонял княжескую охрану, хотя официально не был ее главой…

Прошло много лет, теперь в приемной устроился глава охраны Николо Ин Тарри. Пока – незнакомый в лицо и по имени, но Яркут заранее сделал предположение о том и другом, шагая через порог. Взглянул и кивнул: он не ошибся. Почти, ведь лицо сильно изменилось.

– Не один я успешно лечусь! Топор, ты красавчиком заделался. Не хромал ты уже в зиму… выходит, не просто так лечился. Желал забраться очень высоко.

– Учитель, – Топор поклонился.

Он всегда оставался непроницаемо-вежлив с наставниками и старшими. Даже после первого покушения на ненавистного советника, полтора года назад. Тогда Топор был вне себя – раззадорен легким ранением и смертельно оскорблен проигрышем в схватке! Но – поклонился почтительно и помолчал, перебарывая гнев. Наверняка он молча ругался… но именно молча. А вслух – отдышался и ровным тоном поблагодарил за опыт. Принял возвращенный советником нож, погладил острие и вроде бы случайно разрезал палец. Не иначе, в этот миг он молча поклялся преуспеть во втором покушении. Дрался Топор яростно и умело, мог и справиться… если б не изуродованные ноги, если б не постоянный голод, и еще – если б его змеиное хладнокровие не дополнялось стойким презрением к необоснованным убийствам.

– Времена переменились. Бешено зол я, а не ты. Увы, нет причин благодарить за опыт, все вы не делитесь им, – проворчал Яркут, бесцеремонно рассматривая бывшего курсанта. – Топор… То есть Юсуф, у тебя под рукой сплошь дети. Наверняка есть причина.

– Артель. Учитель, я расскажу все, когда хозяин дозволит, – прошелестел Юсуф.

Смолк, прикрыв глаза. Значит, более подробный ответ пока недопустим. Яркут тоже молчал, и досадливо думал, глядя на подросшего, окрепшего юношу: кто садистки пощадил его в детстве? Кто бросил малыша в дикой степи, намеренно изуродовав ему ноги? Каким чудом Юсуф выжил, почему ушел так далеко от родной пустыни, на чужой и незнакомый север, в иную страну? Хотя это понятно, его наверняка искали, чтобы добить. Разве допустимо оставлять в живых и без присмотра непризнанного сына самого, пожалуй, загадочного клана пустынных убийц? Вряд ли Николо Ин Тарри знает о прошлом своего слуги. Или – наоборот, он знает все? Не зря у лестницы полно южан.

– Учитель, вы первый поняли, из какого я клана, – словно разобрав мысли, отозвался Юсуф. – От меня отреклись, но кровь сильна, в ней закон чести, один на все поколения, до последнего отпрыска. Мы – служим. Убиваем врага или спасаем полезного человека, уничтожая убийц. Я счастливее всех в клане, мне довелось выбрать хозяина и службу.

– Курт слюнями исходит, слушая, – проворчал Яркут. – Он еще не начал звать Мики хозяином? Надеюсь, нет… Юсуф, мы мило болтаем. Что, есть время?

– Ждем человека. Проходите, хозяин в кабинете. Девушку тоже впущу.

– Юсуф, ты был на юге? – Яркут остановился, обернулся. – И кстати, ты выбрал фамилию? Помню, твое личное дело занятно смотрелось. Юсуф Найденов, и прочерк на месте отчества.

– Фамилия прежняя, спешить нет причин, по вступлении в брак я возьму фамилию жены, это решено, – сразу откликнулся Юсуф. – Отчества нет и не будет. Вы правы, я навестил клан. Был честный бой. Я сломал ногу брату и поджег дом, из которого мою мать выгнали, чтобы она иссохла в песках. Все как вы учили, без кипения крови и неоправданных смертей. Воздаяние, а не месть. У меня добрый хозяин. Сделал подарок слуге до найма, помог выстроить храм в память о маме. Дал время, связи и золото, чтобы разрешить осложнения в семье, важной для меня. Вопросы долгов закрыты деньгами. Вопросы чести – кровью. Хозяин не оспаривал моих решений, я горд и благодарен.

– Юг – это юг, – Яркут приобнял Юлу, шагнул в кабинет. – Топора я не понимал никогда. То есть понимал, но не принимал. Нашел ему место в охране посла. Наилучшее: своя банда, далекое начальство и право плести интриги, стравливать врагов… Да и посол тот – никто, Юсуф был бы хозяином себе и всей миссии. А он?.. Так, хватит сплетен. Ники, утречко. Сказал бы доброе, но сам не верю.

Николо Ин Тарри кивнул, ненадолго отвлекшись от бумаг. Взглядом указал на диван. Он был одет буднично; белая рубашка без шейного платка делала кожу особенно бледной. Яркут поморщился… у нормальных людей утро еще не началось, а этот трагически взрослый мальчик весь в работе. Время сошло с ума, отпрыгнуло назад: фамильное сходство, а вдобавок это выражение лица – сосредоточенность и мягкая, безмерно упрямая готовность отвечать за все в целом мире и не ломаться. Вдобавок за лето Ники стал гораздо более похож на отца. Он не был златовласым в первую встречу. Определенно не был… но память странным образом не желает открывать подробности того облика и настаивает: этот – истинный и неизменный.

Николо методично прочитывал и перекладывал бумаги из правой стопки в левую, делал пометки. Его утренний секретарь – Яркут насторожился, узнав старшего и самого опытного из любимцев Мики – закрыв глаза, целиком отдавался телеграфной беседе.

– Ники, ты завел пса, не выбрав друга? – огорчился Яркут.

– Он друг, хотя на людях прикидывается слугой, – отозвался Николо, отвлекаясь от бумаг. Взгляд стал живым, даже детским, и тотчас снова обострился. – Две недели назад отец велел переехать сюда. Я навел справки. Даны указания относительно всех наследников. Луиса отправили в кругосветное плаванье. Сесиль в Иньесе, введена в полные права наследницы княжества. Её мать – опекун и регент. Паоло… он был в Тагезе, собирался посетить наш горный замок. Не удивляюсь, что новых сведений о нем нет, поскольку мост поднят и замок отрезан от мира.

Николо глянул на секретаря, чуть помолчал. Было очевидно, он верит этому человеку полностью, но не желает нагружать лишним бременем тайн. Секретарь разогнулся от аппарата, шепнул «торги успешны», поклонился Яркуту и вышел из кабинета.

– Я тоже выйду, – предложила Юлия.

– Нет нужды, – жест Николо вернул ее в кресло. – Я в курсе всей истории, и вы не сбежали во время дядиного лечения. Кроме того, увы, от вас потребуется многое… надеюсь, не теперь. И вы при любом исходе этой ситуации останетесь частью моего ближнего круга, обещаю. Поэтому вы остаетесь.

– Спасибо, – голос Юлы дрогнул.

Яркут недоуменно повел бровью: снова намек на тайну. Он бы пожал плечами, но старая привычка слишком болезненна. Пришлось ограничиться поворотом головы, чтобы глядеть на названого племянника прямо, даже пристально. У Ники, как и у его отца, есть привычка при важном разговоре читать отклик в глазах.

– Куки, папа ведь сказал тебе, что я не кровный сын? – резко побледнев, выговорил Николо. Сжал руки, сразу заставил себя расслабиться, откинулся на спинку кресла, не моргая и не отводя взгляд. Дышать он смог, лишь когда Яркут улыбнулся, подбадривая: ничего между нами не поменялось. – Тот ребенок умер в неполных четыре, мать погрязла в балах и не знала. Месяц не появлялась в имении. Не заметила подмены, вернувшись, хотя я почти на год старше! Безумие…

– Знаю. Мики сказал, что искал тебя не для замены. Что ты – родной в самом глубоком смысле. Я не удивился. Я ведь тоже родной, и тоже не по рождению.

– Отец нашел меня в приюте. Я был совсем мал, но помню наш первый разговор дословно. Папа сказал, мы настоящая родня по крови и по духу. Пригласил в семью. Предупредил, судьба всех Ин Тарри непростая и опасная. Пообещал, я смогу выбрать осознанно и отказаться, повзрослев. Он собирался официально усыновить меня. Но так получилось, в ночь смерти Николо мы были в том же городе… папа любил ту женщину и полагал, ей будет больно, хотя она… – мальчик прикрыл глаза и добавил совсем тихо, – глупенькая. Я тоже хотел жить в семье. И чтобы мать. Родная. Папа предупредил: лет семь необходимо прожить вне его дел и его дома. Я часто писал ему. Он почти не отвечал, но мои желания исполнялись.

– Ники, ты Ин Тарри и мой племянник. Всех нас Микаэле собрал в семью, тут нет повода для душевных метаний, он надежнейший человек и предельно искренен с близкими. Не вижу никакой важности в тайне рождения.

– Думаю, это стало важно. Луис приемный сын, официально. Сесиль и Паоло родные, – Николо прикрыл глаза и откинулся в кресле. – Мне страшно за них. Артель уверена, что именно кровь несет дар. Я на виду и рядом, но в безопасности… пока что. Папа намеренно рассказал о моем происхождении тому, кого считает человеком артели.

– Опять артель.

– Здесь собраны средневековые байки, страшные и неуклюжие, – Николо встал, прошел к сейфу, набрал комбинацию и открыл дверцу. – Думаю, тебе пора прочесть. Даже если отец против. Дядька Куки, я не верю в мистику. Когда Курт начинает говорить об одержимых и прочем подобном с Юсуфом, мне кажется, я смотрю дурно поставленную пьесу бездарного автора. Но ты ранен, и вроде бы это сделал настоящий одержимый. В наше время, в столице, белым днем. Вот, все тут.

Николо передал толстую тетрадь и пояснил, что в ней – краткое изложение подтвержденных сведений об артели. Вернулся в кресло и продолжил перекладывать бумаги.

Яркут листал тетрадь, одним взглядом выхватывая общий смысл каждой страницы и тратя чуть больше времени на фразы, зацепившие внимание. Иногда досадливо морщился: на затененной стене таились часы. Шелест их механизма не вызывал значимого раздражения, но добавлял нервозности.

«Прослеживается достоверно на десять веков… Не имеет постоянной географической локализации… Иногда принимает поддержку великих денежных домов, однако в их архивах и истории не значится… Вербует боевые группы в беднейших слоях, предпочитая уличных детей… Издавна пытается наладить связи с храмами, отчасти поддержана, отчасти запрещена и гонима… Активность может пропадать на многие годы, но в период больших войн и особенно при смене формации и уклада жизни проявляется ярко… Структура сложная, полностью выявить ее не удалось, но центральный элемент – майстер – обладает абсолютной властью»… Яркут перевернул последнюю страницу, закрыл тетрадь и замер, вспомнив давний разговор у реки.

– Мики дал тебе дело? Большое? – вслух задумался Яркут. – Ты появился в Трежале раньше, чем он ожидал. Он был насторожен, колебался. Для Мики все это необычно. Если б тогда я меньше пил, я бы больше знал. Увы.

– Земляные деньги теперь мои. – Николо отложил лист и закрыл колпачок вечного пера. – Не думал, что сразу получу полное дело. Ты болел, и я не успел поделиться. Дядька, я хорошо приспособлен к предназначению Ин Тарри. Я толстокожий, а папа – оголенная душа. Я мечтаю однажды дать ему свободу. Увы, то, что папа несчастлив, не умаляет его гениальности в подбрасывании. Знаешь словцо, да?

– Конечно, – улыбнулся Яркут. – Мики говорил, деньги надо ворошить и подбрасывать, чтобы не лежали мертвым грузом. Он сравнивал деньги с водой… пытался примириться с ними.

– Папа не простил золоту того, что оно отняло и продолжает забирать подлинные сокровища его души, – подхватил Николо. – Когда тебя ранили, отдал мне биржу. Понимаешь, теперь у меня и медленные деньги, и быстрые. За медленные отец переживает, в них много пота, от них зависит выживание. Биржу папа называет котлом. Что я должен сварить, имея зерно и кипяток? Почему я, если он – несравненный повар по золоту. Папа…

В приемной вполголоса заговорил Юсуф. Почти сразу дверь кабинета отворилась, и Яркут повел бровью, с трудом удерживаясь от иных жестов – эмоциональных, но болезненных.

Он ожидал увидеть Курта, кого-то из его ближних, самого Мики, его секретаря, управляющего делами семьи – Егора… варианты можно множить. Среди них все равно не найдётся места для бледной девушки в инвалидном кресле. В первый миг Яркут отказался верить глазам. Дарья Ильинична – сестра младшего и наиболее одаренного секретаря Мики. Много работает для дома Ин Тарри. Сперва это был способ занять больную, дать ощущение полезности. Но Мики быстро оценил ее способности, и уж тогда нагрузил по полной. С весны Дарья ведет всю переписку с семьей Ин Лэй, представляющей княжеский дом в аукционном мире, и не только там.

Навещая брата в больнице, Мики рассказал, как сложилось знакомство с Дарьей. Задолго до стычки в «Коде» князь задумал порадовать брата и перевез целиковый склон из степи. Хотел, чтобы у реки, над малым озерком, весной расцвели дикие тюльпаны… Как девушка в инвалидном кресле добралась через парк до озера, как поднялась по склону? Яркут не спросил. Ему хватило основной истории: кресло на колесах опрокинулось бы, но Мики удержал и – стал героем… «В тебя постоянно влюбляются», – сварливо упрекнул Яркут, от души забавляясь княжеским смущением. «Влюбляются в титул, власть и золото. Дашенька не знала, кто я. Мы мило поговорили, выпили чаю в беседке у озера. Я слегка рисовался. Попросил завязать мне галстук, я всегда завидовал Луи в этой мелочи. Куки, ты ведь знаешь, меня впечатляют умные женщины с твердым характером и мягкими манерами… – Микаэле неловко повел рукой. – Ну пойми, лишь два существа женского рода любят меня бескорыстно. Одной семь, она повзрослеет и приобретет практичность. Второй восемьдесят, она хочет выдать за меня внучку. Дашенька третья. Можно сказать, у нее нет соперниц, ведь она не изменила отношение ко мне, узнав имя». Яркут помнил свой ответ: «Трепло ты, когда речь о женщинах. Эх, будь у тебя больше времени…» Брат перебил, поспешно заверив, что при наличии времени выбирал бы тщательно и женился только раз, по взаимному уважению.

После того разговора о Даше доводилось слышать лишь мельком. Она устраивала выставку ценнейших гравюр Дьери, и Мики не нашел изъяна в размещении полотен. Она проводила ревизию галерей, существующих на деньги Ин Тарри, и хладнокровно выявляла нечистых на руку служителей, а Курт продумывал охрану для неё, поскольку воры оказались мстительны.

И вдруг Даша – вот она, на пороге кабинета Николо Ин Тарри. В четыре утра! Лицо девушки бледное до желтизны, по блуждающему, мутному взгляду понятно: сознание готово угаснуть. Но закушенная губа и костяшки пальцев, сжатых на поручнях… Даша и умереть себе не позволит, пока не исполнит дело.

– Хреново все аж до слез. Я выйду, – шепнула Юла.

– Сидите. Вы с дядей, и вы уже увязли в делах семьи, – велел Николо. – Даша, может, сперва врача или хотя бы чаю с травами?

– Нет. Все срочно.

– Ладно. – Николо тронул колокольчик, тотчас в дверях возник Юсуф. – Позови ее. Нужна оценка по наитию, не по логике… и еще нужна поддержка.

Яркут глубоко кивнул, с растущим раздражением сознавая, как же много упустил за лето. Кого это – ее? И обращение: Даша, на ты! Сестра секретаря не гостья. Самое малое – друг семьи, причем из ближнего круга.

– Микаэле пришел на закате. Иногда мы пьем чай в садовом домике, тут нет необычного. Но… он попросил об одолжении, и как, – Даша горько усмехнулась. – Вдруг сказал, что знает о моей влюбленности и верит в меня. Что верить во всем имении более некому. Велел передать конверт тебе и господину Яркуту, тайно. Изложил план: когда сказаться больной и вызвать врача, куда ехать, под каким предлогом отказаться от сопровождения брата. Он продумал тонкие детали. Было страшно слушать.

Даша щелкнула замком сумки, достала конверт и передала Яркуту, он сидел ближе. Без сил откинулась на спинку кресла, и на миг показалось – она завершила дело, отдыхает. Но девушка снова села прямее.

– Просил, если справлюсь, тайно присутствовать в туевом лабиринте в одиннадцать вечера. Выслушать разговор, выждать несколько минут и вернуться в садовый домик, чтобы там устроить приступ недомогания. – Даша закрыла глаза, заговорила короткими фразами. – Микаэле пришел в лабиринт с секретарем. Гости… они явились в имение, как гости. Трое. Старик, женщина и… не знаю, он молчал. Думаю, молодой мужчина. Шаги крупные, уверенные. Князь сразу спросил о сыне. Ему ответили: Паоло в «Домике сов». Секретарь ушел, чтобы сделать звонок. Старик насмехался: и отчего князь верит своим людям, если они уже могут не быть собою. Велел высказать последнее желание, – выдохнула Даша, проваливаясь в обморок.

Яркут ощутил, как утро лишается света, а воздух – живительности. Обвел взглядом кабинет… Удивился: Юсуф снова вошел беззвучно. Стоит возле Даши и с невозможным выражением на лице – оказывается, он умеет быть ласковым – смотрит на незнакомую девочку-южанку. Маленькую, прозрачно-тонкую. Она позади инвалидного кресла, и держит ладони так, словно спина Даши – костер, дающий тепло иззябшим ладоням. Глаза девочки пусты, улыбка блуждает солнечным бликом, такая бывают у блаженных… да еще у белых жив. Настоящих.

– Узлы крепкие, затянуты ровно. Нет путаницы. Князь провел встречу, как пожелал, – молвила южанка, созерцая нездешнее. – Он жив. Но покоя нет, и простого решения нет, нить скользкая, убегает…

Девочка мягко, расслабленно завалилась назад и была подхвачена Юсуфом. Очнулась, запрокинула голову и глянула на спасителя с улыбкой.

– Талик, я не устала. Узор внятный, свежий. Легко разбирать.

– Талик, – проворчал Яркут. – Топор, не имея отчества, ты богат на имена?

– Юсуфом я записался в приюте. Настоящее имя тут, оно не для посторонних.– Юсуф добыл из-под рубашки ленту с вышитым мешочком, показал и сразу убрал. – Талисман, это мое единственное наследство от мамы – и имя, и оберег. Брат и отец не отняли её прощальный подарок. Я учёл их доброту, когда стал взрослый и пришел закрывать долги.

Юсуф держал южанку на руках – бережно, ласково. Смолк, в два шага отнес в свободное кресло, усадил, продолжая поддерживать под спину. Совершенно понятно, – заинтересованно прикинул Яркут, – болтливым Юсуф сделался, чтобы выиграть время. Он не уйдет, пока не уверится, что девочка полностью очнулась. Вот южанка кивнула, улыбнулась… и Юсуф сгинул.

– Вас знаю, – южанка присмотрелась к Яркуту. Оглянулась на бессознательную Дашу. – Успею сказать. Мы, айлат, сплетаем узоры в поле жизни, только в нем. Мы бессильны против удавки смерти, когда она уже накинута. Я знаю: сама жила с удавкой, долго боролась, но никак не справлялась. Талик от рождения в петле тьмы. Ему не просто сломали кости, его прокляли. И вот она, – легкая рука указала на Юлу, – тоже жила с удавкой, есть след. У вас смерть внятно проступает на коже. Но все мы выжили и стали свободны, встретив Юну. Она не айлат, не видит узоры, не спрядает. Что за чудо? Для меня сказала всего-то три слова. Короткие, простые…

– Не понимаю, – насторожился Яркут.

– Агата! Ты – Агата, ну конечно, – Юла подалась вперед. – Ты подросла. И лицо стало живым, спокойным. Такие милые щечки! А была – сушеная хурма. Даже я тебя жалела, хотя я-то…

– Вы знакомы? – нахмурился Яркут.

– Не надо отвлекаться. Наставница сказала: Агате нужен талисман, – айлат прямо смотрела на Яркута, и ее глаза казались огромными, бездонными. – Вася услышал эти слова и решил: она назвала имя Талика. Мы стали связаны, и так возник новый узор, спасительный. Все думают, Юна странная и смотрит в пустоту… Нет, не так. Её сила там, где я ничтожна. Её сила не в жизни, а в смерти. Это все, что просил сказать Талик.

Южанка поднялась, покачнулась… Юсуф, кажется, возник из воздуха. Подхватил, унес. Его место занял врач. Остро запахло нюхательной солью. Даша застонала, попыталась сесть прямее… отчаялась и позволила уложить себя на диван. Жестом отметила готовность продолжить рассказ, и врач удалился.

– Старик называл себя победителем. Злорадствовал, что займет место по праву, – прошептала Даша. – Микаэле странно шутил… мол, не верит в модные книги о людях, чья судьба меняется извне. Нищие просыпаются князьями, слабаки обретают великое предназначение. Еще сказал, что все Ин Тарри верят в бога очень искренне, потому что нельзя быть настоящим Ин Тарри без стержня в душе. Что его отец устроил ловушку, и это помогло надолго. Что смерть – заряженное ружье, которое не следует беззаботно вешать на видное место. Старик долго молчал. После проскрипел: завидуй мертвым, без памяти, денег и имени! Сразу велел третьему, молчаливому, отвезти старика в Трежаль, там нанять извозчика, дать много денег и конверт с адресом. И обязательно позаботиться о стирании.

Даша смолкла, тяжело дыша. Яркут вдруг остро осознал меру отчаяния девушки. Одна в ночи, и приступ болезни не подставной… и нельзя рассказать даже брату, и нельзя упасть в обморок, и никак невозможно провалить дело.

– Даша, ты хорошо держишься. Получается, сам же старик велел отвезти старика, – уточнил Николо. – Точно так?

– Я сразу удивилась, но расслышала все в точности так. Старик добавил, что извозчику надо дать любой конверт, не вскрывая, а прочие конверты сразу сжечь. Микаэле смеялся… советовал отправляться в странствие, чтоб не прослыть безумным. Вдруг серьёзно спросил, каков подвох в деле Паоло. Старик ответил охотно, ему нравилось гордиться обманом, – Даша сникла. Зато вскинулась Юла, принесла воды, нюхательной соли. Добыла платок, вытерла пот со лба и щек Даши. Та снова заставила себя шептать, хотя получалось совсем тихо. – Старик кашлял и кричал: там хиена… хиена мара. Хиена заберёт во тьму… всех, порвет всех, кто полезет за порог. Если повезет, то хиена прикончит и подлеца Курта. Старик буйствовал, звал себя законным владыкой, вернувшимся на престол. А после затих, и мне стало страшно без причины. Руки заледенели. Женщина, третья из гостей, зашептала имя – Михель Герц. Она повторяла так долго… охрипла. Наконец, Микаэле сказал «свершилось». И таким тоном… невозможным для него! Напыщенно, холодно, властно. Микаэле резко приказал кому-то удалиться и не появляться до поры. Кому? Он был там один! Сразу добавил слово… матерное, понимаете? Злорадно, с презрением. Это он-то! И… всё.

В кабинете стало очень тихо. Но почти сразу Юла охнула, зазвенела склянками, сквозь зубы обзывая бессознательную Дашу – втрескавшейся овцой, заводным мотыльком и сопливой бестолочью. Юла всхлипывала, оглядывалась на дверь, на Яркута и Николо… наконец, не выдержала, громко позвала доктора. Вместо него явился Юсуф, поднял Дашу на руки и унес. Юла убежала следом. В кабинет шагнул помощник Юсуфа, собрался укатить коляску – но Яркут жестом велел ничего не трогать и выйти.

Доставленный Дашей конверт требовал внимания. Вскрыв его, Яркут с привычной злостью больного, которому не говорят дурного из лучших побуждений, прочел вслух текст, написанный твердым почерком брата: «умягчитель лени слева три».

– Что это значит? – Николо подошел, сел рядом. Взял бумагу, уронил… у него дрожали пальцы.

– Детская шарада. Мы много играли, пока Мики болел. Я злился, ведь он всегда угадывал. Часто – не глядя в текст. Умение читать самих людей, а не их обещания и намеки, у него было всегда… – Яркут подгреб племянника под руку, притиснул к боку. – Ники, ты ведь слышал, он жив. Что за несчастливая у нас семья! Отец Мики выбрал смерть, спасая наследника. Я давно заподозрил что-то такое… и взял с Мики слово не играть со смертью. У Мики есть мы, и ему никак нельзя сбрасывать со счетов наше мнение. Так я сказал. И он обещал помнить. И ты помни. У Мики есть мы!

– Я стараюсь, дядька, – Ники уткнулся лицом в куртку. – Но я раскис.

– Кому не страшно, тот на голову больной. А ты вполне здоров. С избытком… Вспомнил, шарада про подушку на диване или стуле. Осталось понять, что дает уточнение «слева три», – Яркут огляделся. – Мики не стал бы делать одноходовых намеков. Письмо само по себе указатель, шараду помню лишь я. Письмо привело сюда нужного человека. – Яркут осмотрел сумку Даши, бесцеремонно вытряхнул. – Пустая… Племяш, кресло у неё новое? Кто заказывал?

– Папа лично оговаривал заказ с мастером. Я точно знаю, Даша гордилась.

– Уже что-то. Туевый лабиринт, хиена мара, старик. Что знаешь о них?

– Ничего. Но есть сведения о незнакомом ритуале. В нем участвуют две живы. Произносят похожие имена, и люди меняются телами. Отец ведь не мог согласиться на подмену? Нет, это слишком. Хотя… ради Паоло.

– Меняются телами? Уж тайная полиция знала бы. Так или иначе, Мики жив. Это пока и есть наша надежда: он жив. Думай о себе, как о старшем. Мики оставил тебе много такого, что для Ин Тарри – оружие.

Яркут говорил, рыча от боли. Рывками, неловко, ворочал инвалидное кресло. Он обрадовался, когда Юсуф присел рядом, стал помогать. Вдвоем удалось осмотреть кресло куда скорее. Тайник нашелся под сиденьем, как и указывала шарада. Механизм приводился в действие при нажатии заклепки – третьей слева… Справившись, Яркут извлек плоский ящик, откинул крышку. Добыл бумаги. Николо перебрал их в несколько движений, бледнея и кусая губы.

– Невероятно! Папа открыто назвал меня приемным сыном. Выделил из семьи. Дашу ввел в права опеки. Здесь перечислены активы, проекты. Предметы искусства. Подробности в сейфе банка, – Николо по-детски вцепился в руку Яркута. – Дядька, что происходит?

– Ты умнее меня и понимаешь сам. Он сознательно принял главный удар. Заранее позаботился о тебе. Подробности в сейфе. Юсуф, – Яркут обернулся к бывшему курсанту. – Змея пустынная, хватит гипнотизировать взглядом пол. Он-то неподвижен, а вот у меня руки чешутся.

Юсуф церемонно опустился на колени. Добыл из внутреннего кармана куртки очередной конверт. Передал на вытянутых руках Николо. Быстрым шепотом уточнил, что исполняет приказ старшего хозяина. Микаэле велел отдать конверт, если до рассвета явится с письмом Даша. Исполнить указания из письма следует немедленно по прочтении. Вернуться в особняк надо прежде выхода утренних газет. И, конечно же, автомобили и люди готовы. Охрана и для хозяина, и – взгляд на Яркута – для наставника.

– Все верно. Я займусь Домиком сов. Я знаю туда короткую дорогу, – Яркут пошевелил плечами и сморщился. – Юсуф, ты же умный, обезболивающее заготовил?

– Внизу ждет врач. Тот, кто не знает слова если, – серьёзно кивнул южанин. – Он сохранит за вами полную ясность сознания, мы уже обсудили.

– Домик сов… местечко в пригороде, направление на Луговую. Жизнь странно выкладывает петли. Ники, – Яркут снова приобнял племянника. – Если б не было страшно и больно, ты был бы не человек. Если б сдался и дрожал в углу, предал бы отца. Бойся, но делай это с прямой спиной. И лицо… да, уже лучше. Улыбку поправь. Вот, парадная и пустая, самое то. Ники, станет вовсе худо, покричи на Юсуфа. Он поймет, а прочие сочтут допустимым.

– Ваш выездной костюм в машине, переодеться успеете в пути, хозяин, – Юсуф положил руку на плечо Ники, и это не был жест слуги. Он схоже опекал южанку… – Агата едет с нами. Ее решение. Агата сказала: в имении Микаэле теперь гнилые живки, и без нее никак нельзя появиться там.

– А нам прямо теперь ехать… туда? – удивился Николо, наконец то вскрывая конверт. Прочел письмо, кивнул. – Дядька, днем или вечером снова собираемся в этом кабинете. Я буду знать, кто теперь… кто в его теле. Папа просит сделать одно нехорошее дело, которое посильно полнокровным Ин Тарри, но запрещено нашими правилами в мирное время.

– Значит, особый случай, – не усомнился Яркут.

– Вернусь и расскажу, – пообещал Николо.

Яркут кивнул и вышел. На душе было черно. Брат не оставил даже малой записки своему кукушонку! Словно прошлое перевернулось в злом волшебном зеркале: почти пятнадцать лет назад сам Куки сбежал из дома, не оставив брату ни строчки в утешение.

Вздох разбудил боль. Выдох стравил ее – сквозь зубы, со стоном… Юла сунулась под здоровую руку, помогла опереться и идти быстрее: время тикает, как снаряженная злодеем бомба…

Договор первого из Ин Тарри. Запись в архиве тайной библиотеки в Иньесе

Мы долго передавали эту историю изустно, предпочитая не составлять весьма опасных для хранения записей: ведь они позволили бы внешним людям знать о нас слишком многое и слишком точно. Основание Иньесы, создание и укрепление княжеского дома, построение паритета интересов с крупнейшими денежными домами и правящими династиями – это была большая работа, и она наконец-то позволила нам создать надежное хранилище, выстроить внутренние правила и убедиться в их надежности. И в нашей способности из поколения в поколение быть – Ин Тарри. Истинными, полнокровными.

Я, двенадцатый правитель княжества Иньеса, Луис Гарза Ин Тарри, решился записать первичную историю. Все же слова не всегда удается донести неискаженными. Все же сейчас мы живем и действуем в двух десятках стран, используем в работе три десятка наречий. Так что неискаженные слова изустного предания невозможны, мы давно себя обманываем. И то, что запишу, не есть первичный рассказ, это лишь искаженная многими пересказами на многих наречиях история договора, который создал нас – людей золотой крови. Но запишу первичный текст, как сам понимаю его. Со всеми личными моими домыслами и догадками. По мере роста дара каждый полнокровный придет к неискаженному договору, ведь кровь знает его. А до взросления сгодится и моя запись.

Началось все весьма далеко от нынешнего центра так называемого цивилизованного мира. Вероятное имя первого из нас – Микеле, хотя произношение я искажаю по своей привычке. Однако же имя Микеле, Микаэле, Михель – для нас всегда было особенным, его не давали просто так, и оно – обязывало.

Микеле был вынужден бежать со своим отцом в дикие пустоши, и далее попал на пиратский корабль, чудом уцелел в крушении и оказался выброшен на берег мира вечного лета. Сейчас тот континент зовут Черным, людей с её северной оконечности полагают бездушными и потому продают, как скот… Кто-то из нас займется этой проблемой, полагаю. Рабство искажает души людей, замедляет движение золота и уродует природу общества. Но – я отвлекся.

В то время белых людей не знали в краю вечного лета. Отец Микеле был тяжело болен, он не оправился после кораблекрушения. И доживал свой срок среди диких людей. Приняли его весьма радушно, хотя бы потому, что не сочли опасным и чужим, не обратили в рабство и даже снабдили ничтожным минимумом съестного припаса.

Микеле постепенно привык к чужому миру, выучил язык и усвоил обычаи. Он обладал задатками нашего дара – был наделен острым умом и умел ладить с людьми, общаясь на равных. Он по-своему полюбил дикий край, который после дождей расцветал буйно и празднично. И он болел душою за ту землю, выжигаемую зноем дотла – ежегодно… Гибли звери и птицы, сам посев зерна не имел смысла, ведь воды для полива не было. Люди голодали, терпели каждодневные лишения и не могли развиваться, борясь за выживание.

В знойный сезон великой суши Микеле похоронил отца. Он был в отчаянии – единственный белый человек посреди пекла. Чужой всем. Неспособный улучшить жизнь тех, кто помог ему, не способный спасти себя самого и вернуть в северный край, на полузабытую родину…

Микеле брел по земле, прорезанной трещинами засухи на глубину в локоть и более. Он бредил, и вдобавок миражи в том краю – обычное дело… так или иначе, Микеле увидел облако. Невидаль, чудо – воды в любой ее форме не ждали в ближайшие два месяца. Микеле улыбнулся облаку, формой похожему на круторого быка его северной родины.

– Тебе тоже одиноко. И, даже если прольешься тут до капли, никого не спасешь. Значит, тебе тоже больно.

Так сказал Микеле, и эти слова передавались нашими предками из поколения в поколение очень точно. Они предварили встречу и договор. Микеле добрел до чахлого дерева, скорчился в жалкой тени его стволика. Микеле потерял сознание, он уверен в этом и прямо указывал подобное в своем первом рассказе для сына. «Я был между жизнью и смертью, и там небывалое, нелогичное, меня устраивало. Мой рассудок, весьма привередливый в выборе пищи для рассуждений и ее переваривании, отключился. И я принимал себя и мир безрассудно», – так он говорил о моменте встречи, когда по каменно-твёрдой корке иссушенной земли загрохотали копыта быка.

– Я люблю работу. Пахота – мое счастье, – сказал бык, заслоняя Микеле своей мощной тенью, даруя ему отдых от зноя. – Но этот мир не ведает пашни. Он совершенно дик. Ты прав, мне больно. Никто здесь не покушается на мою волю, а мне – больно.

Микеле внимательно изучил спину быка. В тени она казалась темной, а по кромке горела золотом. Он спросил – это золото? И получил ответ – да. И не испытал жадности или азарта. Рассмеялся, удивляясь тому, как одичал в мире вечного лета. Забыл, что значит дома золото.

– Я тоже люблю работу, – сказал он быку. – Я люблю эту землю, где никто не смотрит косо на меня, чужака, где люди щедро делятся последним и не копят впрок, отбирая у слабых. Я мог бы помочь им. Но это огромная работа. Ей нужны время, золото и еще что-то… чудесное. Как понять, на кого положиться, ведь для исполнения замысла надо пойти туда, в мой мир, и надо вернуться, и еще надо привести с собой безопасных для дикого мира людей.

– Я пробовал дружить с людьми и дал им очень много… чудесного, – вздохнул бык. – Мы все еще общаемся с потомками моего друга, но прежние отношения общности делаются бременем и даже они почти непосильны. Прости, малыш. Я не готов впрячься в новую дружбу.

– А если это будет договор? Договор пахаря и поля, так я назову его. Дай мне умение видеть золото в движении и еще дай умение находить его отражение в людях. Думаю, этого довольно.

– Что ж, ты не жадный. Попробуем. Но учти, договор свяжет нас. Пока ты работаешь, пока исполняешь его, он не в тягость. Только так. Ведь я сохраню волю, а бремя отдам тебе, целиком. Я стану впрягаться в ярмо лишь для пахоты. О, я очень люблю большие поля. Огромные! Я желал бы накормить всех… но люди принимаются делить урожай, едва заподозрив ничтожный излишек. Ты уверен, что не изуродуешь этот дикий мир? И еще. Я одарю тебя, но этим и обременю. Люди охотятся на меня, золотого быка. Они станут охотиться и на людей с каплей золота в крови.

– Люди охотятся на себе подобных и без причины. И я не изуродую этот край, я слишком люблю его, – горячо пообещал Микеле.

– Тогда – договор заключен, маленький друг. Отныне ты принадлежишь к людям Ин Тарри, ты пахарь золотого быка. Я дам тебе чуть больше, чем обещал, но только в этот раз… будем считать это одолжением.

Микеле провалился в черный сон без видений. Когда он очнулся, сидел под огромнейшим дубом, у перепутья дорог перед воротами портового города Иньес, по другую сторону морского пролива, на земле своей северной родины. Под рукой у него был мешок, тяжелый. Полный золотого песка…

Дело, которое начал Микеле, забрало всю его жизнь и было унаследовано двумя поколениями потомков. Оно – первое и одно из величайших наших дел, оно живет и поныне. Микеле отвез в дикий мир наилучшие стальные инструменты. Составил точнейшие чертежи и сметы. Уговорил вождей сорока семи племен – если верно это число, а привирать склонны все, Ин Тарри не исключение.

Десять лет ушло. Десять долгих лет, чтобы сдвинуть с места «плуг» большого дела и начать золотую пахоту. Собрать первых работников, обучить, убедить и снабдить необходимым. Наладить сменность труда. Бессчетное число раз заверить: дело полезное, не пустое.

Микеле мечтал увидеть исполнение своего замысла. Он заключил договор в мистическом для любого человека возрасте тридцати трех лет. Он дожил до восьмидесяти девяти в твердом уме, полным сил. И все же увидел лишь краешек замысла, воплощенного в явь. Огромное, бескрайнее лазурное озеро Тайучи, сейчас именуемое пустынным чудом и морем среди суши. обрело настоящие очертания через сто лет после начала работ. Озеро поит и кормит зверей, птиц и людей. Благословляет дикий мир, наполняет жизнью даже в сезон жесточайших засух. Оно имеет пологое дно и весьма глубоко в средней своей части. За время засух оно почти исчерпывает живительную влагу, чтобы снова наполниться в сезон дождей.

Говорят, птичий взгляд из небесной вышины позволяет заметить, что очертаниями озеро напоминает быка, напряженно тянущего плуг. Впрочем, это мои домыслы. Пока никто из нас не смог найти столь занятного чудака, чтобы тот научил людей летать.

А договор – в силе. Пока мы работаем на благо большого мира, бык впрягается. Пока мы думаем о большом урожае, мы видим золото мира в его движении очень точно и ярко. А еще мы умеем находить себе подобных. Не жадных и не ленивых, с острым умом и готовностью упрямо воплощать в жизнь дела, которые иные сочли бы бредом, миражом, пустой блажью…

Глава 9. «Бессмертник»

Наседке самого уютного из гнезд

(записка, оставленная выползком Яковом в постоянном тайнике)

Вынужден обеспокоить, хотя это крайне неловко, ведь второй раз с весны. Я жив, именно я прошлый раз просил о помощи, все верно. Ограничусь этим заверением вместо благодарности за точнейшее исполнение поручения.

И теперь попрошу: Лизка, перебирайся к осени в столицу. Не укажу точный срок, но кроме тебя кто еще устроит деликатное дело без суеты и срывов?

И вторая просьба. Мне понадобится, вполне вероятно, подсадная утка. Не старше двадцати, и это должна быть девушка со способностью хотя бы изобразить хорошие манеры, даже если она не владеет таковыми по-настоящему.

Было бы славно, если бы она умела стрелять также метко, как ты. Но, вероятно, я желаю несбыточного.

PS

По-прежнему тоскую по твоим сырникам. Короб с лекарствами по составленному списку готов, доставлен в знакомый тебе адрес. И не смей отказываться от безделушки, что я положил сверху. Такие пустяки всегда забавляли тебя».

Под чужим именем, без дома и надежного дохода я прожила лучшее лето из всех, какие могу припомнить! И пусть сперва оно опустошило душу, но затем наполнило ее лунным волшебством, жутковатым – ночное ведь! – и все же головокружительно ярким.

Когда Винка шагнула за порог, когда дверь во тьму наглухо закрылась за ее спиной, я разучилась ощущать тепло. Лето пылало красками, истекало медом… А я упускала цветение и замечала увядание: жара выжигает зелень, как засуха старит цветы.

Черная дыра утраты в душе не затягивалась… и я, как заводная, упрямо заполняла клумбы. Добрейшие потомки Винки настрого запретили мне покидать имение. Согласились не платить за труды, если я того не желаю.

Липа зацвела, дождики осадили жару, воздух сделался плотным, сладким. Лучшее время летело мимо курьерским поездом… а я отрешенным наблюдателем безвольно таилась в тени. Не слышала запахов, не смотрела на слепящее солнце. Горбилась, рылась в земле, сморкалась, гундосо бормотала однообразные сожаления… Вспоминала другое лето – в Луговой. Тогда мимо просвистела моя любовь. Теперь следом умчалась дружба. Что же осталось мне? Неужели совсем ничего?!

Прямо скажу, я жалела себя. Времени для этого бесконечного дела было вдоволь, я бы извела себя до полного истощения, не помешай случай, и опять какой-то… неслучайный.

Однажды утром на пыльной дороге перед главными воротами, ведущими в липовый парк, объявился служитель Сущего. Он был ничуть не столичный – тощий, слегка шепелявый, в застиранном балахоне. Все перечисленные несовершенства не умаляли его твердокаменной уверенности в себе – вернее, в боге и важности угодных ему дел. Гость прошел в пустые ворота без стука, не дожидаясь, пока встретят и пригласят. Он не искал обитателей «Барвинка», он – молился. И высший, похоже, был на его стороне: именно на меня сивый и набрел. Издали нацелил острый ноготь: «Ты ли ересью обуянная девица, что отвадила привидение? Ага! Дело божье имею к тебе! Оно – наипервейшее в жизни бренной и в вечности последующей, от так-то», – завершив скороговорку, сивое существо непонятного возраста приблизилось вплотную, прямиком через клумбу… вцепилось в мою руку и поволокло меня на выход, перемежая молитвы изобретательной руганью: без грубых слов, зато с яркими образами. Слова лились густо и дробно, как спорый ливень. Всех не помню, но были отборные, весомые градины вроде шелудивых ангелов, бесей враскорячку и елейных щелкунов.

Служитель не умолкал. По пути к воротам он воспитал сонмы отсутствующих поблизости злодеев и воздал хвалу святым с первой буквы алфавита по пятую, ненадолго обогатив мою память множеством вычурных имен. Последним – не забыла до сих пор! – служитель громогласно восславил Дюдюгу вымученика. И вспомнил обо мне. «Дитя! Ну, в добрый путь, во благо храма и особенно моего прихода. Дельце дней на семь, ага. Что взять с собою желаешь?».

Я уронила тяпку, которую невесть зачем тащила все это время. Икнула, ушибленная выбором, сделанным за меня: ехать обязана, и все дела! Невнятно вякнула, что, мол, не желаю я… И оказалась втиснута в двуколку без всякого имущества.

Похититель стер пот со лба, умостил локти на оглобле и умильно воззрился на «образец кротости и добродеяния»… на меня, то есть. Рыжая кобылка, самоуверенная, как и хозяин, быстренько зажевала рукав его рясы, и я снова была забыта. Служитель юркнул на переднюю скамью, разобрал вожжи и разразился проповедью! Довольно скоро я осознала сквозь звон в ушах: на пусть истинный направляются все вокруг, от бестолковой рыжей кобылы до пролетающих мотыльков! Слова – и не дождь уже, а бобовый посев из сказочки: буйно прут, вьют плети недоумения в моей больной голове, соединяют в непролазные заросли отупения… Иногда служитель встает в рост и рубит воздух руками, азартно восклицая «восславим!». А мне кажется: он рубит не воздух, а свои же слова, так что весь возок – вроде стога, и я по уши закопана в свежескошенных мыслях, отрезанных от смыслового корня. Стог колышется, шуршит, и я гипнотически вязну в проповеди, не могу рта открыть, слово вставить… нет своих мыслей, ни одной!

Меж тем, двуколка катит через поле, ныряет под теневой полог леса, пушистого от медуницы. Снова выплывает в яркий полдень и весело поскрипывает, минуя нарядное поле – хлебное, пушистым караваем выгнутое по-над речкой. С холма дорожка сползает многими невнятными петлями, путается, теряется… В скрипе и дробном скрежете трясется весь этот безумный день, дробится бликами, прыгает солнечными зайчиками! Рыжая лошадка ржет – надо мной хохочет… Все дико и странно, я даже забыла сморкаться и излечилась от соплей! Впилась в доску ногтями, сжала зубы и гляжу выпученными глазами на шаткий мостик впереди – он ближе, ближе… Узкий, горбатый, для возка непроходимый!

Служитель смолк, решительно натянул вожжи. Рыжая резко встала, повернула морду и ехидно уставилась на хозяина: ну, допроповедовался?

– Есть брод-то на короткой дороге, а? – возница озадаченно спросил у лошади, почесал в затылке… – Ну, найдется с божьей помощью.

– Вы что, первый раз… тут? – прохрипела я, озираясь.

– Второй. А на кой мне ездить на чужбину? Мой-то приход на том бережку. Кабы не благая весть, я б не снарядился в путь дальний.

– Благая… что?

Кобылка заржала, отвернула от нас морду и решительно потянула возок в реку, забирая левее от мостков. Я поджала ноги – заранее. Проблеяла уточненный вопрос: куда меня, собственно, везут? Ну не топить же… наверное.

– Прямиком на погост, дитя, – твердо пообещал служитель.

Возок по днище ухнул в яму! Вода плеснула, я пискнула, кобыла блаженно фыркнула… Служитель подобрался, вскочил и заголосил, совестя блаженного Еремея, пути указующего. Да уж, поделом: святой мог бы расстараться, вкопать близ берега пару-тройку табличек «Брода нет!»… но поленился. И вот итог: мы почти застряли посреди реки. Возок то ли катится, то ли плывет, норовя зачерпнуть бортами. Берег почти и не приближается. Я дышу ртом, вжимаюсь в лавку. Рыжая кобыла совсем замедляет шаг, встает, обнюхивает воду. Проповедник – эдакая тощая камышина – торчит в возке в рост, качается и говорит, говорит. И, о чудо, наш возок упрямо не тонет. Служитель смолкает на полувздохе… И вот оно, чудо.

Тишина нисходит на реку. Мир леса проявляется во всей своей полноте.

Журчит вода под днищем. Кувшинки танцуют в заводи поодаль. Плеснула и ушла некрупная щучка… Синее небо, опрокинутое в реку, сверкает и течёт, раздёрганное на мириады струй!

Я вздохнула – и лето проникло в душу. Горячее, яркое! Зашуршали крылья стрекоз. Загудели шмели. Утка показалась в камышах, а следом – как на нитке – вереница солнечных бусин-утят… И я отпустила Винку, глядя в синий омут опрокинутого неба. Её душе сошьют новую одежду. Счастливую: я верю накрепко, словно могу знать подобное!

– На погост, – повторила я слово, неуместное посреди яркого дня. – Зачем?

Служитель не сразу ответил. Он сел, устало ссутулился и негромко, без прежнего задора, изложил кобыле притчу о добровольном служении неразумных тварей роду людскому, чем, надо думать, подвел рыжую к мысли: ходить надо посуху, не по водам текучим… Служитель вздохнул, виновато развел руками.

– Слепни. Ишь, хитрая, брюхо бережет, хвост-то ей озорники сельские подкоротили, – сообщил он.

Намотал сильно провисшие вожжи на край лавки, отвернулся от лошади, представив ей отдых. И совсем обычным голосом, без завываний и перечисления святых, пояснил мне, глядя в лицо и более не играя роль блаженного: кладбище старое, люди в деревне чтут Сущего кое-как, пьют изрядно. За грехи и расплата… заселилась на погост тварюка. Тенью шастает, собак да коров лишает сна и аппетита, людей стращает. Буйствует неуемно. Кой-кто из селян бегством спасался и поломал кости, местный винокур неделю параличный был и навсегда седым сделался… такое безобразие тянется беспрестанно, люди устали и покидают дома, село понемногу пустеет, хотя поля щедры, а заливные луга лучшие на все окрестности. Обычные средства – молебны, окропление водою, рисование знаков солнца и установка икон, вызов на подмогу успешного бесоборца из храма аж за сто верст – не помогли. Неунывающий служитель засел за требник, вымаливая у высших сил ниспослание знака. Аккурат после седьмого прочтения текстов, всех насквозь от корки и до корки, явился гость и рассказал об изгнании привидения из «Барвинка».

Служитель прокашлялся, напоказ порылся в карманах и смущенно развел пустыми руками. Мол, деньгами не богат, приход-то пустеет. Я безразлично отмахнулась и пообещала осмотреть погост просто так. Хотя подозревала: честнейший плут не случайно начал разговор о бескорыстии посреди реки.

Ох, стоило сигануть с возка и вернуться на свой берег вброд, и пешком бежать до «Барвинка». Но я осталась. И даже не улизнула от опасного дела вечером первого дня, и не передумала во все последующие.

На погосте оказалось предсказуемо жутко. Я одна-одинешенька упрямо бродила по заросшему крапивой кладбищу, икала и клацала зубами. Никто, совсем никто, не сопровождал, не ждал поодаль! Я злилась на трусливых селян: они-то дрожат, заперев двери и ставни, зарывшись с головой в одеяла. А я – снаружи, во тьме. На погосте инакость накопилась густая, вязкая. Мне слышалось и чуялось неладное: многовато холода, да и тени мелькают, будто играют в кошки-мышки. Из-за страха я от заката до рассвета ходила и ходила, не присев и на миг. Да что ходила – бегала! Уставала, потела. Согревалась и снова мёрзла… Украдкой подозревала, сбив ноги: я привезена для прокорма нечисти, а вовсе не для её отлова.

Впрочем, зря описываю это дельце подробно и мрачно. «Тварюка» меня не съел. Да, в вязкой тьме обитал некто загадочный. Сначала он показался мне огромным, а еще он непрестанно менялся, оставаясь бесформеннее тумана – могучий, косматый… Не ведаю, чем бы дело кончилось, но я кстати припомнила наставления премудрого Васи-художника.

«Юна, когда человек не видит, он всемогущ! Я так решил. Ночами зажмурюсь и рисую страху мирное лицо и добрый взгляд. В этом деле самое трудное – поверить в свой рисунок и увидеть именно его, открывши глаза «… Вася, пока мясник пил, неделями ютился по чужим сараям да дровникам. Так что успевал густо населить тьму веселыми домовятами и славными щенками.

Мне оказалось сложновато представить домовят. Щенков я не держала в доме. Так что сразу решила выдумывать кота. Для начала тщательно выбрала имя – Дымка. Мех сразу прирос к имени – серый, пушистый. И прочие подробности собрались складно, быстро: роскошный хвост, лунные глаза с переливом. Голос… я хотела потише-попроще, но воображаемый кот не согласился! Я сделала уступку: пусть будет у Дымки рокочущий, солидный голос. Как у большого кота. Очень большого.

На четвертую ночь я так увлеклась игрой в придумывание кота, что умчалась на погост до заката, не покушав! К полуночи Дымка шагнул из тьмы. Дал себя погладить… и мы сразу стали друзьями.

А на рассвете я устроила селу концерт – малый, на час. Вещала величественно, как директриса пансиона и азартно, как явившийся из засады Мергель. Ну, действительно, есть ли смысл жалеть селян? Кем надо быть, чтобы по дикой, беспричинной злобе закопать котенка живьем в ящике? Он до самой голодной смерти пищал, надеясь на спасение, но – увы… Зато после смерти научился будить в людях совесть. И проступала та совесть крупными мурашками, скручивала параличом, вынуждала бегать до изнеможения, ставила подножки и ломала кости! Я прямо так и излагала: стращала и совестила. Служитель восторженно подмигивал мне, порой являясь из-за спин селян – молодец, давай еще, поднажми! Я угрожала оставить чудище тут на веки вечные и накормить страхом досыта, чтоб росло и яростно когтило злодеев. И кто бьет скотину будет наказан, и кто обижает жен, и особенно кто пьет и сквернословит…

Забрать меня приехал знакомый пацан, младшенький Петра Семеновича. Обрадовался встрече: он скучал, у него накопилось много вопросов по цветникам и особенно – уходу за розами… И я обрадовалась! Самое время сгинуть, пока село не очнулось и не отплатило за мой концерт чем-то увесистым. Благо, пока всем не до меня! Одни обихаживают заброшенные могилки, другие поправляют покосившийся храм. Молитвы гудят по всем домам на радость тощему служителю. А я удаляюсь, удаляюсь…

С холма последний раз глянула на село. Красивое: березняк кудрявится по макушке холма, чуть пониже – озера синеглазые. В летнем мареве плывет треньканье колокола. Звук не просто докучает селянам, он собирает на проповедь. Еще бы! Я пообещала, что всем, кто не заботится о душе, явится призрак. Дымка выслушал – и согласно помурлыкал басом…

Пара гнедых бежала ровно, споро. Рессорный экипаж покачивался. Через сомнительный брод мы не полезли, свернули на длинную дорогу лесами-полями, деревнями.

Вечерело. Туман копился, надвигался и волок за собою сумерки. В сырой прохладе усиливались запахи свежего сена, меда и хлеба. Дымка сидел на плече, укутав хвостом мои шею и спину – согревал. Совы ухали вдали. Ну, им же хуже: Дымка в ответ пристально, заинтересованно щурился. А вот пацан из семьи Лукиных призрачному коту понравился. Тем лучше, вдвоем уютнее слушать байки о сплетниках и ходоках: меня, оказывается, по всей Дубрави советуют знакомым! Мол, если какая дрянь ухает в подполе или слизывает сметану, сходите к Липовой, поспособствует… Смешно! Эдак я сделаюсь средством от суеверий.

Мне вдруг наглядно представилась перспектива обзавестись дюжиной воображаемых котов. Но страха не возникло: я уже дремала, плыла в тумане, между сном и явью – и этих самых котов считала…

На следующий день удалось закупить розы редкостного лилового оттенка, а еще забрать переданные с поездным проводником черенки, и не абы какие, из главного питомника Трежаля! Ну, еще мы с пацаном тихонько обсудили, чем кормить котёнка, если он призрачный? Дымку мальчик не видел, но рукой ощущал щекотку и иногда замечал тень, глядя искоса. На пробу после обсуждения мы предложили Дымке варенье, мед, плюшки, мороженое, молоко, сосиску и даже кузнечика в коробке! Он выбрал мед. А вечером ушел слизывать пыльцу с барвинков.

Мне показалось: жизнь наладилась, успокоилась… ага, как же, на целых три дня! Слухи – они хуже дикой ежевики. Не выкосить их, не выполоть, не выдрать с корнем. Едва спасение села от кладбищенского привидения стало общеизвестно, ходоки повалили в «Барвинок»! Кто с денежкой, кто с рассадой, кто с мешком прошлогодней картишки… и обязательно – с надеждой на спасение.

В следующем месяце я извела трех так называемых леших. Два оказались ненастоящими, соседи шутковали, зато третий – он взаправду обитал в тени. И, пока его любимый родник не был вычищен и выложен золотистой галькой, не успокоился. После я выпроводила угрюмую сущность из старого дома, так и не узнав, кто или что это было. Оно лишь посвистывало сквознячком и показывалось вдали смазанной тенью, желая поиграть с Дымкой. А я сидела, слушала свист и плакала – долго, горько… наконец, мне полегчало, и оно ушло. То есть оно-то ушло, а вот живые люди повалили к воротам «Барвинка» гуще прежнего!

К осени стало понятно: тень у порога мира заселена не очень-то плотно. Скажу в стиле болтливого проповедника: вьюны суеверий растут буйно, однако же причины, породившие их, сродни зерну – разбросаны редко и собою малы. Чаще всего от меня требовалось выслушать историю перепуганных людей и глянуть, что их так обеспокоило, на месте. Затем утомительно, многократно повторить отрицания: нет, в вашем доме – сарае, огороде, парке, шкафу – нет невидимок. Совсем нет! Поимённо: нет домовых, банников, пеструх – кто такие? – а также нет призраков предков, злобных духов коровьего мора, бесов и бесей, чертей ужорных и мороков заглотных…

Меня ознакомили с местными суеверами так подробно, что впору написать книгу сказов и сплетен – с упором на последние! Добавлю: Дубравь и окрестности со мной тоже ознакомились. Совершенно все знали в лицо! При встрече вели себя разнообразно: одни почтительно здоровались, другие перебегали улицу и прятались, а были и те, кто плевал через плечо, сыпал под ноги соль, шептал молитвы или проклятия.

Особо впечатлительный и по-своему богобоязненный писарь угостил меня яблочным соком, щедро сдобрив питье выжимкой аконита. Если б не Дымка, я бы до срока убралась за порог… А так – сок разлился сам собою, и стало одной сплетней обо мне больше. Нет, двумя: писарь проснулся заикой. Пришлось серьезно поговорить с Дымкой о прощении и великодушии как критически важных качествах призрачных котов, чтобы мир… не обезлюдел. Дымка выслушал – и пропустил мимо ушей с чисто кошачьей грацией. Спасибо ему уже за то, что никто из сплетников не помер! Даже не пожаловался. Зато в каких-то три дня, а вернее три ночи, слухи обо мне иссякли. Я вздохнула с облечением… и пообещала себе жить потише. Разве я правильно прячусь от злодеев, сменив имя, но создав шум на всю округу?

Впрочем, уезжать я не собиралась. Уже нет сомнений, меня ловко направили в Дубравь. Значит, за мной приглядывают. И явно оберегают, то есть мои покровители – не враги мне, а еще они люди умные и влиятельные. Если так… Дымка ли был причиной исчерпания слухов? Не знаю и не буду выяснять. Главное – слухи уничтожены, могу жить и радоваться. Дом Винки мне почти родной, я всегда мечтала о семье, большой и дружной. Дымка счастлив, он обожает цветники. Могу я отдохнуть? Могу же? Ведь меня найдут и оповестят, если что.

В дверь постучали посреди ночи. Я не сразу услышала, спала крепко, а вот Дымка явился немедленно. Он такой, то дни напролет рядом, то ныряет в тень, глубоко… И мне делается холодно, зато, когда он возвращается, душа согревается, и в комнате витает запах можжевельника. Этот солнечно-летний аромат и разбудил меня посреди осенней ночи. Я зевнула, потянулась – и в дверь снова постучали.

– Ну, кто? – буркнула я намеренно невежливо.

Второй фразой – убедившись, что это не пацан – я собиралась усугубить грубость. Младший из Лукиных порой не спит, просит рассказать про столицу, волков из корпуса, про Ваську-художника. Отказать невозможно, мне эти рассказы самой нужны и дороги.

– Как бы объяснить? Юна, возможно, вы помните… – за дверью притихли, выбирая пояснение.

Я обернулась к Дымке. Премудрый кот намывал гостей аж в две лапы! Он обожает безобидные приметы, старается соответствовать и прямо сейчас намекает: да, ты права, ты угадала!

– Колобок? Эй, ну ты вообще зачерствел, так долго катался невесть где! Это же ты? Эй, отвечай! Яков! Я сейчас оденусь, не пропадай! Не смей пропадать!

Хотелось прыгать на одной ножке и визжать от радости. Я вскочила – и в минуту была готова на выход. Два года назад… два с половиной скоро накопится, да? Тогда он был чужак, выползок и все такое. А сейчас – другое дело! У меня куча вопросов! Мне надо столько рассказать! И просто убедиться, что он жив, цел.

Я рванула дверь, распахнула настежь, – и увидела Якова. Слишком взрослого, чтобы быть пацаном из снов. Слишком настоящего… Но я упрямо вглядывалась, пока не нашла ту сумасшедшинку вечного недоросля, что тлела на дне рассудительного, спокойного взгляда.

– Узнала? Я настолько приметный? – Яков поднял выше руку с фонарем и заодно отгородился от моей назойливой внимательности. – Не думал, что меня ждут. Больше того, сперва я сам верил в свое же обещание не искать встреч.

– Так нечего было сниться! И всякое вытворять… сколько ты людей угробил во снах, подумать страшно. И сам угробился, вообще безобразие. И тот мальчик, солнечный: мне надо знать, он выжил? Эй, расскажи немедленно! И твои волчата, как они прожили жизнь? Не совсем ведь одичали?

– Вот почему вернулась память. Сны мы смотрели вдвоем, – Яков опустил фонарь, привалился плечом к стене, зажмурился. – Бесы-беси, я бы не явился запросто, если б догадался! Стою тут… голый. Опять! Нет, теперь я хуже голого червяка у норы, теперь вся душа наизнанку.

– Да ладно, – я, пьяная от радости, ткнула гостя локтем. – Эй, это ведь ты спрятал меня в Дубрави? Молодец, место расчудесное, люди добрейшие и цветов много.

– Все так, – хмурясь и делая шаг назад, признал Яков, глядя куда угодно, лишь бы мимо меня. – Бесы-беси… Юна, вы… то есть не мог представить, что при второй встрече на ты перейдешь ты. Тьфу, что я горожу! Юна, ты совершенно не похожа на барышню, которую я ожидал увидеть. Ты изменилась. Это упрощает разговор и страшно усложняет само общение. Бесы-беси! Ну я и влип.

– Не сбежишь, потому что я тебе пригожусь, – на ум вдруг пришла сказочка о дураке и его попутчиках, которые присоединялись с этим самым обещанием пригодиться. Прежде оно не казалось мне похожим на угрозу, а вот Яков вздрогнул.

– Бесы-беси, – задумчив проговорил он. – Юна, я не готов к такому повороту. Это мои сны. То есть даже и не мои, а Локки. Я не отождествляю себя и Локки. Но вдруг из меня полезли его присказки. Стоило бы уйти, привести мысли в порядок и лишь затем вернуться, чтобы трезво все обсудить. Но времени нет. Там беда, – Яков неопределённо указал в ночь. – Мы подготовились ко многому, но не к такому же! Оно непосильно людям. Сейчас оно готовится нажраться досыта… человечиной. Мешают двое, это наверняка. Норского, впрочем, уже могли смять. Сейчас надеюсь на Яркута.

– Так, – я нырнула в комнату, схватила сумку, готовую постоянно, меня ведь зовут когда угодно, и всегда кричат, что дело неотложное. – Пошли.

Яков ждал на прежнем месте и не дышал, кажется. Вот он, настороженно глядя мимо меня, сощурился, отодвинулся по стенке.

– Юна, там бродяга. Видишь?

Я обернулась и неуверенно кивнула. То есть Яков видит Дымку и так грубо обзывает? Хм, надо же: Дымка прикидывается котом усерднее обычного, играет с хвостом и старательно не замечает свеженамытого гостя.

– Дымка не бродяга, он домашний. Мы решили, что он – призрачный кот.

Яков сквозь зубы выдохнул. Поправил шейный платок. Одет выползок – наконец-то я заметила – стильно, по-столичному. Значит, врос в мир, и наверняка с документами все отлично.

– Ладно, домашний, – чуть спокойнее отозвался Яков. – Скажи ему, я не враг.

– Дымка, это Яков, он хороший, – послушно выговорила я.

Дымка шевельнулся, потянулся… и оказался сразу на плече. Хвост распушил. У меня из-за осенней погоды горло побаливает, вот он и старается, греет.

– Ладно, домашний, – повторил Яков. Ссутулился, отвернулся и пошёл прочь. Я заспешила следом! – Лукиных предупредят, что ты уехала по делам. Не переживай хотя бы о них.

– А Вася? А…

– Мы постараемся успеть. Есть надежда, раз я с вечера здесь, в Дубрави. Это счастливый случай, хотя вообще-то я часто бываю тут.

– Приглядываешь?

Он промолчал. Я прикусила язык, мысленно ругая себя за бестактность. Зачем взялась нахально, совсем не в своей обычной манере, провоцировать человека на крайнюю искренность? И уняться не могу, рядом с Яковом я – пьяная, и для меня любое море проходимо посуху: ведь на руках перенесут! Уф, до чего я додумалась. Аж щеки горят. С ума я, что ли, соскочила? Мы знакомы два с лишним года. Мы знакомы ближе, чем близнецы: я знаю сны Якова, движения его души, потаенные страхи и надежды… Я привыкла с ним молча спорить и молча же соглашаться. И вот мы рядом, по-настоящему. Я дышу прохладным туманом, глотаю осеннюю сырость, пробую трезветь. Не успеваю: у ворот экипаж. Яков, как средневековый рыцарь, подает мне руку, помогает забраться внутрь и сам занимает место напротив.

Кони сразу рвут в галоп, ухабистая дорога вытрясает все мои страхи, а заодно и ничтожную, с трудом накопленную, трезвость ума. Хотя я отчаянно цеплялась за дверь, подушки, стенки… почти сразу меня срывает и несет через всю карету, к заботливому Якову под руку. И дальше он один спасает нас обоих от участи лягушек, засунутых в мяч и пущенных с горки. Между прочим, руки у выползка жесткие. Не понимаю, как он умудряется бережно ловить и держать меня. Такими железными пальцами самое то – кости крошить!

Встали кони резко, но Яков справился, не позволил мне вмяться лицом в переднюю стенку кареты. Быстренько выволок на свежий воздух… а экипаж укатил, скрипя и громыхая.

Кругом туман. Стою растрепанная, потерянная, громко дышу через рот, мне жарко и неловко… Но я все равно цепляюсь за руку Якова. С ним в ночи уютно. Вдыхаю осеннюю прелую свежесть пополам с грибным запахом, осторожно улыбаюсь. В уши вливается родниковая, хрустальная тишина. Так и кажется, вот-вот перелетные птицы заголосят, заплачут о бесприютности душ.

– Станция во-он там, далеко, а мы тут… где-то, – чуть отдышавшись, проблеяла я.

Яков – особенное существо! Второй раз встречаю его, и второй раз грядет поворот в моей судьбе. Так и вижу: жизнь переменится, мир треснет, покой испарится… Но страха – нет! Я бессовестно, безоглядно полагаюсь на выползка. И так легко верю в него, что трезвость сознания никак не восстанавливается.

– Место подготовлено, – Яков указал в туман, где один за другим распускались буро-рыжие цветки костров. Настороженно покосился на Дымку. – А ты полна сюрпризов. Мало того, что влезла без спросу в сны, так еще и бродягу добыла.

– Дымку! Кота! Я не добыла, мы дружим.

– Их зовут бродягами на западе, если перевести с древнетурского. На юге, в пустыне, уважительно величают дэвами, – Яков не поддался на провокацию, даже не повысил голос в ответ на мой возмущенный крик. – Таежные люди верят, что ёкиейг доводится старшим братом деду-медведю и наделен полноценным умом, большой душою и безмерной хитростью. Все народы и сказы в одном сходятся: бродяги морочат людей. Юна, видеть его котенком – опасно!

– Дымка мой друг, не обижай его подозрениями. Не котенок, ну и что?

– Ну и что, в самом деле, если тигра звать цыплёночком, – поморщился Яков. – Юна, когда люди говорят, что они хорошие, что работают в жандармерии, что с детства мечтают спасти всех на свете, не стоит им запросто верить. Хотя они одного с тобою вида и мира, они живые и с документами… Дэвы совсем иные. Дэвы не дружат с людьми. Может, мы интересны им как мыши кошкам или как овцы волкам? А может, мы просто мотыльки над костром мироздания, – Яков поморщился, отвлекся и проверил часы на цепочке. – Ждем, уже пора бы. Ладно, продолжу о дэвах. Мы, выползки, понимаем грань смерти. Для нас бытие – тонкий лед на реке с неведомыми водами и недосягаемым дном. Люди переходят с берега рождения на берег смерти, лед кажется им прочным. Но мы знаем тонкие места. В таких возникают полыньи. Души тонут, и приходят бродяги. Иногда, редко. Нельзя заранее понять, спасти пришел бродяга или добить и обглодать. Ну, напугал я тебя? Хотя бы вразумил?

Я потерлась щекой о мех Дымки, согрелась. Демонстративно-возмущённо сморщила нос, – и мы дружно зашипели на глупого выползка! В имении Дымка только и ел, что пыльцу цветков и еще немножко – мед, предпочитая свежий липовый. Я рассказала и велела извиниться. Яков сделал это серьёзно, без фальши.

– Сам ты дэв! У тебя сны красивые, но жутко страшные, – я вернулась к важному, пока ночь и Якову не видно, что я малиновая до самой шеи. – Яков, я вросла в твои сны, и они стали немножко мои. Не сердись, а? Мне не проще, чем тебе, я тоже голая. Я тебе то ли чужой человек, то ли близнец сросшийся. Я пьяная от всего этого, вот… Мне трудно, я убежать хочу, но терплю. Я веду себя как… как не я. Но пока хватает слов и безумия, чтобы эти слова выговаривать, я не молчу. Поверь, ты – дэв. Даже если я придумала тебя такого, как придумала Дымку. Ты – дэв, одних спасаешь, а других готов обглодать. Заранее не понять, как поступишь. Но я верю, что меня ты спасешь. Я очень сильно в тебя верю.

– Мы делим сны мальчишки, мертвого три с лишним века. Это не повод верить в меня нынешнего. Фанатик Локки желал вытрясти золото из змея-полоза и накормить всех детей на белом свете, – Яков отвернулся. – Несбыточные бредни… Может, нет конца моему пути по испытательному полю из-за глупой цели? Ложная она. Детская.

Яков ссутулился, отвернулся. Пришлось оббежать его, чтобы снова заглянуть в лицо. В ночи я не вижу самого лица и пользуюсь вторым зрением, с выползком это совсем просто: я вижу душу во взгляде. Мурашки по коже! Не могу врать. Не могу умалчивать. Ему больно, а я говорю, хотя мне тоже больно выталкивать слова, не отводя взгляда.

– Детские цели – самые настоящие. Яков, – цепляюсь за его руку. Опять. Как же хорошо, что ночь! Слезы текут, но я не всхлипываю и могу ровно выговаривать слова… – Яков. В снах у Локки я видела большое сердце, не засушенное рассудком, не стиснутое рамками правил и опыта. Я думала: люди начинают стареть, поверив в рамки, рассудок и смерть. Вася-художник не состарится душой, и его картины смогут долго-долго менять людей. Даже после того, как он шагнет за порог.

– Я верю в рамки и рассудок. Меня научили. Почему я все еще здесь?

– Не лги себе, ты бродяга-котенок. Иначе в нашу первую встречу снял бы кошель с трупа, забрал телегу и лошадь. Никакой возни с шалашом от дождя, и не надо думать, промолчит ли свидетель. Яков, я все помню. Ты прикинулся котенком, я пожалела тебя. Так это выглядело. Но теперь я знаю больше и вижу иначе: это ты пожалел меня, хотя ты очень опытный и хитрый дэв.

Яков отмахнулся, но не отодвинулся. Ох, стояла бы и стояла… согревалась. Рядом с Яковом я бесстрашная: вдали возник шум, но я не вздрогнула. Зато Яков оживился, с заметным облегчением отвернулся и зашагал к самому большому костру.

– Уже не могу спрятать тебя. Да ты и не согласишься. Выходит, я не котенок, а полноценный дэв-злодей. На словах хочу, чтобы ты жила долго и спокойно, а на деле толкаю в омут черной беды.

– Недавно я очнулась ночью и подумала: нет у меня ничего надежного. Имени, друзей, работы, дома… почему же сплю крепко? Раньше я много плакала, – на ходу я задыхалась, теряла мысли. – Понимаешь? Не могла спать, горько рыдала в своем доме, с документами и без врагов. А теперь улыбаюсь. Мне так – лучше!

Яков остановился, кивнул человеку, махнул еще одному поодаль, и я наконец поняла: на темном туманном поле полно людей! Сразу возгордилась выползком, его ловкостью и его друзьями. Моя гордость была как пожар, в ней делались пеплом все страхи, а надежды обретали крылья: мы успеем, и никто не пострадает. Пока Яков рядом, мне легко звенеть и бодриться. И мне надо это делать: оступлюсь, усомнюсь – и погасну, сделаюсь тихая… заранее проигравшая.

– Очень коротко о нашем деле. Юна, похищен ребенок, и ему уготована судьба похуже смерти. Неделю назад мы поняли, что его ввезли в страну и используют в большой игре. С тех пор мои люди и люди Курта отсеяли ложные сведения и выявили адреса возможного пребывания мальчика… его зовут Паоло. Увы, адресов было много, противник грамотно запутал следы. Мы отправили группы для скрытной проверки, и она затянулась. Последние новости: нужный адрес – у Васи… и там слабая группа, не мои люди, а служивые из тайной полиции. В драке ох как хороши, но дракой не решить ничего.

Шум надвинулся, накрыл… и удалился. Скоро снова приблизился – и я увидела его источник. Еле-еле поверила глазам!

– Самолет. У тебя есть самолет? Прямо здесь? Ну ты и дэв… ну ты…

– Микаэле верит в полеты. Значит, дело обречено на успех, пусть и нескорый. Он помог трем группам инженеров в этой стране. Когда я попросил, для меня проверили: летают на приличное расстояние и могут находиться в удобных мне точках десять машин. Уже почти месяц эти машины в моем распоряжении.

Яков говорил, а сам тащил меня к рычащему самолету. Я молча упиралась и даже отбивалась, пока он бережно, но решительно втаскивал на крыло, заталкивал в кресло, пристегивал. Сникла и сдалась я, когда на макушку был надвинут шлем.

– Лететь тут рядом! Одна беда, пилот из меня никакой, а выбора нет, машина двухместная. Заранее прошу прощения, если что. Я буду стараться.

Ненавижу четность Якова! Хотя ею же и восхищаюсь. Он такой с первого дня. И во снах такой… а мог бы соврать: летаю каждый день, орел я, а не человек. Глядишь, мне стало бы легче.

Самолет взревел, люди засуетились, толкая его под брюхо, как увязшую лошадь. Я зажмурилась, и мысленный взор некстати воспроизвел картинку: художник Вася судорожно сгребает и прячет кучку газетных вырезок. Там каждое слово – о разбитых самолетах и погибших пилотах. Вася плакал над этими бумажками. Твердил, в полете художнику откроется огромное счастье… боготворил тех, кто конструирует самолет – машину, исполняющую его заветное желание. Подозревал в каждой аварии черную волю наемных жив, проклятия завистников и скупость меценатов. Отчаянно ненавидел газетчиков, пишущих: «безумцы, возомнившие себя птицами», «не способные предвидеть и готовить технику недоучки», «глупый риск»…

Я думала о глупом риске и сглатывала сухим горлом. Не желаю изойти на визг при взлете и тем более – посадке. Стыдно. Невозможно: на меня надеется Яков. Увы, совесть отключилась, мужество увяло. Вера в Якова, и та барахлит, до него не дотянуться, рукам холодно, душе тряско. А еще меня тошнит.

Дымка прижался к щеке, басовито заурчал. Стало тепло, я сморгнула – и открыла глаза в тишине. Самолет стоял на обширном поле. Лес далеко, за ним холмы… это точно другое поле!

– Ты что, спишь? – Яков встряхнул за плечи.

– Дымка решил, так лучше. Я ничего не видела! Полет… Васькина мечта… – забормотала я, хотя была безмерно благодарна призрачному коту.

– Тут туман, там вообще кисель, – Яков ткнув пальцем вниз, а затем вверх. Сел на крыло, стащил шлемы – свой и мой, отшвырнул. Стер усталость с лица. – Решение отчаяния и пацанская бравада, вот что такое наш ночной полет! То есть мы, возможно, успели… но как я рассмотрел посадочные костры, как не сбился с курса? А как сел? Никак. Благодаря Дымке. Он и правда домашний кот. Для тебя.

Яков спрыгнул с крыла, поймал меня и потащил за руку – в ночь, мимо костров, мимо незнакомых людей, слаженно снующих туда-сюда… Темно, ночь еще не проредилась! Я осознала это и обрадовалась. Летели мы, значит, недолго. Успели… но – куда? Впереди – два пятна жгучего света. Щурюсь, всматриваюсь… автомобиль? Вася-Лом рассказывал про электрические ночные фары, вот и довелось их увидеть в действии. Слепят кошмарно, и цена у них – не выговорить… да уж, все чудеса техники к услугам моей скромной персоны!

– Микаэле Ин Тарри, – выговорила я, цепляясь на руку Якова. – Паоло его сын? Если в деле Курт, то наверняка все именно так.

В просторном салоне пахло знакомой роскошью. Яков обошел машину, жестом убрал постороннего с места водителя. И как он знает, что мне важно, даже в мелочах? Усадил дрожащую барышню рядом, а не сунул назад, на почетное место для перепуганных олухов.

– Именно Микаэле, – Яков заговорил, едва автомобиль тронулся. – Охота идет на его кровный дар. Используют его сына, Паоло. Кроме нас никто не выручит мальчика. Учти, у меня свой интерес. Ты видела сны, понимаешь о чем речь.

Я кивнула. Во снах ни разу не упоминался тот, кого Яков люто ненавидит. Но я знаю тянущее состояние подавленной ярости: каждый раз, теряя кого-то из своих пацанов, Локки сознательно добавлял камень на незримые весы боли и долга. Копил счет к подонку. Заранее копил, еще не зная имени врага, не понимая всей картины преступления… Но – не прощая, не забывая.

– Доберусь до сволочи. Рано или поздно, сам или через своих людей, – негромко сказал Яков.

Автомобиль резко затормозил у развилки, в свете фар мелькнул столб с кованной вывеской вроде флюгера «Бессмертник» и узором чугунных цветов… килограмм на пять красоты. Я икнула: кто согласится жить в доме с такими названием? Даже эта вывеска —вроде надгробья… Я вообще сухоцветы не люблю, не могу решить: то ли они иллюзия жизни, то ли овеществлённая смерть. Яков покосился на меня и усмехнулся.

– Все старые указатели убрали, я и не знал этого названия усадьбы, нынешнее – «Домик сов». Но случай мрачно шутит, мы едем со стороны пустошей, по заброшенной дороге, и здесь старый указатель уцелел. Кстати, о всякой сушеной сволоте: я понял недавно, кто мой враг. Он глава артели, майстер. С первой жизни знаю о нем и ему подобных, а нацелился лишь теперь. Не успел еще уяснить: титул это или дар, как у живок? Один он или их несколько? Как часто сменяются? Отчего век за веком эти выродки безжалостны к детям? Внушают малышне про полоза-змея, пищу для обездоленных и коварство богачей. Но теперь я иду по свежему следу. Враг уже попался, хотя полагает себя победителем.

– Ничего не поняла, я не особенно умная, а ты сейчас зол и нелогичен. Отвлекись от намёков и прямо объясни, в чем моя задача?

– Кое-кто провел ритуал, отчасти похожий на тот, с пролесками. – Автомобиль снова катился быстро, и я удивлялась, как успевает Яков все рассмотреть в такой темнотище? Вот глазастый! – Дом стал полыньей во льду бытия. Если, желая спасти Паоло, люди вошли внутрь, мы не поможем ни им, ни мальчику. Если Вася и Яркут удержали слепых простаков снаружи, мы еще поборемся. Ты и я, мы – зрячие во тьме. Юна, будет трудно. Придется брести против чёрного ветра. Внутри, в норе, растет… трава, что ли? Нет, дрянь сродни колючему вьюну. Путает по ногам, вращивает во тьму. – Яков вздохнул и добавил досадливо: – Этот майстер большой позер! Если б мне месяц назад указали старое название имения, я бы поехал сюда сразу. «Бессмертник»! Он знал, когда выбирал место, чтобы ломать лед и устраивать ловушку, чтобы сушить детскую душу год за годом. Сволочь!

Яков притормозил, опустил стекло. Почти неслышно прошипел бранное словцо, наугад трогая и дергая рычаги у руля. Свет фар резко наклонился, лучи уперлись в траву перед самым носом машины. Люди на обочине убрали руки от лиц. Я только теперь их заметила – призраков в ночи, обряженных в черные длинные плащи. А Яков увидел издали. Он вообще предусмотрительный: уже достал бумагу, показал. Я не стала щуриться и пробовать понять выражение лиц тех, кто нас остановил. Проще рассматривать дорогу. Впереди – плавный поворот, много кустов, трава высокая и жухлая… Дальше, за деревьями – костры, темные силуэты людей.

Нас пропустили, автомобиль покатился к повороту. Яков не поднял спицы электрического света в прежнее положение – и я отчетливо видела окружающее. Нет, не так: видела и ощущала, причем видела кое-как, но ощущала все полнее. Инакость уплотнялась по мере приближения к кострам. Смерти в ней не было, зато имелась кровь. И свежая, и пролитая давно. Кровь добавляла особенный тон к теням, делала их зловещими. Тени от людей сделались черными змеями: они ползли во тьму, остывая и мертвея, словно каждый из живых – одной ногой в могиле, почти приговорен. Жуткое зрелище.

Пока Яков не дал мне годного слова – полынья – я не понимала ни своего озноба, ни прочих впечатлений вроде мурашек на спине и льда в позвоночнике. Слово помогло понять ощущения. Но принять… душу сводило судорогой от мысли, что придется искупаться в проруби, заполненной не водою, а смертным мраком…

Я постаралась отвлечься. Сощурилась, усердно примечая детали обычного мира. Сжала руки в замок: нельзя постоянно хватать Якова за локоть или за край одежды, я не дитя малое… и Яков, увы, занят.

Люди у ближнего костра смотрятся боевитыми, молодыми и ловкими. Все до одури злы, аж скалятся! За костром ограда, вдоль неё – еще несколько костров. И там похожие люди, и они тоже жмутся к огню.

Яков снова рядом! Возится со мной, как с младенцем, а я пользуюсь: вцепилась в его руку, согрелась и почти заставила себя верить в хорошее… Вылезла из машины, нырнула в огромный плащ. Яков сразу надвинул капюшон мне на голову аж до глаз. Из густой тканевой тени смотреть в обычный мир – удобно. Не замечаю лишнего. Я мысленно пообещала себе прикупить плащ для ночных вылазок в парки с привидениями и на погосты с котятами… Инакость сама собою отодвигается за капюшон. Там, вне поля зрения, властны тени и холод. А я в маленьком живом мирке. Отгорожена плащом. Сейчас и того лучше: держу руку Якова. И глаза Якова – он глядит в упор – теплые, лучистые. Локки во сне так смотрел на своих волчат, и я завидовала им. Зря! Всамделишный Яков наяву глядит на меня, и защищает – меня.

– Юна, внимательнее. – Яков встряхнул за плечи… не знаю, который раз за эту бесконечную ночь он приводит меня в ясный ум. – Объясняю еще раз, с норой и вьюнами не помогло. Знаешь сказку про спящую княжну? Ту, что укололась об веретено.

– Да. Шиповник до небес и сто лет беспробудности, – пробормотала я и улыбнулась. Протянула руку, потрогала щеку Якова. – У тебя глаза черные. В них беда… Говори правду, что-то не складывается? Не надо беречь меня, я уже перестала дрожать. Справлюсь. О себе думай, о деле.

– В Кьердоре не шиповник, а вереск и ежевичник. В Иньесе не вереск, а бессмертник… так-то вот. Стоит людям войти, колючий вьюн уколет, обовьет, напьется крови и расцветет. Заполонит парк вокруг дома. Но Дымка ушел в парк, и я продолжаю видеть дэва, это хороший признак. Юна, некогда объяснять подробнее. Я постараюсь справиться сам, если тебе тяжело. Отказаться – не предательство, понимаешь?

– Мне страшно, но я смогу. Объясни попроще. Я плохо понимаю про нору и шиповник с вереском. Не надо сравнений, говори, что делать. По шагам.

– Ты умница, – Яков отвернулся, принял у кого-то вещь и вложил в мою ладонь… – Вот. Я просил приготовить маленькую. Дикость, конечно. Но это самое надежное средство.

Сперва мои пальцы ощутили отполированное многими ладонями древко, затем и взгляд изучил «средство»: в левой руке я держала косу. Маленькую, как обещал Яков. Лезвие блестело жидким серебром, очень ярко. Я вгляделась, недоумевая…

– Стой в круге света, не дёргайся, – вдруг приказал голос из-за ограды, из темного парка. И мне стало душно, ведь говорил Яркут! – Еще хоть капля грязи с языка упадет, закопаю вон под той рябинкой и тебя, и грязь.

– У нас приказ! Вы на чьей стороне, советник? Курт лично ве…

Звучно щелкнул металл, и фраза оборвалась на полуслове. Я замерла. Хотелось и сгинуть, и наоборот, шагнуть к свету, сбросить капюшон, позвать Яркута по имени и убедиться, что здоров… Но я стояла каменная. Мне нельзя отвлекаться. Именно сейчас это сделалось очевидным: я всего-то разволновалась, дернулась, чуть сместила капюшон… и тьма уколола сердце, сжала ледяной болью. А еще Яков некстати отвернулся, отошел к ограде. Ночь резко сделалась зловещей.

– Эй, чучела в плащах, оба-два! – окликнул Яркут. Голос донёсся глухо, словно из пещеры. – Я зол и палю во все, что дергается. К костру топайте. Живо, покуда живы.

– Мы здесь, чтобы помочь, – Яков шагнул к свету, поднял руки, показал, что ладони пусты. – Мое имя Яков. Обо мне могли говорить Курт и Норский.

– Допустим. Жаль, оба не подтвердят прямо теперь, – спокойнее отозвался Яркут и добавил досадливо: – А я недоверчив.

– Оставим доверие для лучших времен. Мы поможем, если никто не открывал дверь дома. Дверь или даже окно. Требуется точный ответ, с гарантией.

– Я что, банкир, гарантии давать? До моего прибытия вроде бы нет. Норский защищал дверь, как бешеный. Три черепа проломил прежде чем подставил свой, – буркнул Яркут. Вздохнул и добавил: – Служивые рвались в дом, как стадо на водопой. Почти успели разбить окно, когда я вмешался. Звука падения осколков я не слышал. Такие мелочи важны?

– Да. Мы рискнем, – отозвался Яков с сомнением.

– Мальчика надо вытащить. Живым!

– Ты мне приказы не кидай, а то и я кину… что под руку ляжет, – сухо предупредил Яков и добавил примирительно. – Войти в дом просто, а вот выйти, и тем более вынести пацана… Там смерть. Слышал о ритуале солнечного сна?

– Нет признаков, – Яркут чуть помолчал и хмыкнул огорченно: – Хотя нужен бесоборец, чтобы выявить эти самые признаки.

– Солнечный сон пустяк по сравнению с тем, что зовется хиена мара. Я рассчитывал на сон, а вижу иное и худшее, – медленно выговорил Яков. Шагнул от костра к ограде. – Теперь осень нам на счастье, дни короткие, рассветы поздние. Как бы ни сложилось, уходи из парка, когда станет совсем светло. Никого уже не защитишь, только сам сгинешь.

– Пойдете вы двое?

– Да. Сейчас мой человек принесет рабочий инструмент. И мы будем готовы.

– Я еще не впустил вас.

– Яр, этот человек – друг Юны. Его имя Яков, он спас меня весной. Он дружен с Норским и Куртом, подтверждаю, – выговорил звонкий голос.

Первый раз слышу Юлию со стороны. Когда сама говорила ее горлом, мне казалось, что звучание визгливое. Зря, у ее голоса глубокий, певучий тон… Я не завидую. Просто реагирую. Едва она заговорила, натянулась какая-то нить – и я узнала её. Если бы она хрипела и кашляла, я бы все равно узнала… Получается, Юлия снова прилепилась к Яркуту. Что ж, весна моей обиды отцвела, лето забвения выгорело, и теперь медленно вызревает осень безразличия. Рана моей души заросла, но рубец свежий, и я предпочла бы находиться подальше от Юлии. Опускаю голову, позволяю капюшону сделать тень на лице гуще. И понадеюсь на Якова.

– Опознаны, – с отчетливым облегчением выдохнул Яркут. – Вам откроют ближнюю калитку.

– Почти готовы. Сейчас выберу инструмент…

Яков пробормотал тихо, ни к кому не обращаясь. Я слышала, как он шуршит плащом и звякает чем-то металлическим. Перехватила косу удобнее. Странный инструмент для борьбы со сказочным шиповником. Интересно: у Якова тоже коса? Поднимаю голову, чтобы видеть не только траву, но и башмаки, ноги, тела, руки… Нет, у Якова сабля. Тяжелая, длинная. И мне хочется видеть выползка целиком. Наверняка сейчас он похож на Локки! Нет, не решусь сбросить капюшон, да и не успею. Яков рядом, обнял за плечи, вынудил горбиться и глядеть вниз. Потянул к ограде.

– Яркут, внимание. Мальчик в доме. Надеюсь, мы спасем его. Но будить ребенка простыми способами нельзя. В сказке княжну поцеловал суженный. Увы, насколько я знаю, рядом с Паоло нет человека, полного любви и заботы. Отец, мать и брат – все трое не помогут.

– Что за бред, уж двое-то рядом, в Трежале, – Яркут вдруг резко свистнул: – Эй, у дальнего костра! Я все вижу. Не стриги ушами, охота на зайцев открыта. Прыгай к свету. Еще ближе. Вот так… А ты, незнакомый Яков, не проповедуй зазря.

Мы подошли к ограде. Яков первым ступил в парк, принюхался, вздохнул – вроде бы недовольно. Но промолчал. Помог мне перешагнуть высокий порог калитки, встроенной в ворота.

– Капюшон ниже. Для успокоения считай шаги. Через парк идем свободно, от порога ты впереди, я следом, – Яков держал руку на плече. – В норе сможешь понимать несказанное вслух. Там нельзя вслух, пока я не разрешу. Поняла?

Я молча кивнула. Стоило шагнуть в парк, и сделалось ясно: тьма уже залегла под деревьями. Она нездешняя, слишком мрачная, с багровой окантовкой. Из парка внешний мир кажется… просторным. И сумерки там, как редкая марля. А здесь марля сложена многослойно, и сам мир – теснее и темнее. Мы идем по жухлой траве, а мне она кажется мехом на вздыбленном загривке хищника. Слишком жесткая. И пахнет… угрозой. Мороз по коже. Хочется согнуться, чтобы макушкой не задевать беззвёздную твердь.

– Что-то не так. В дом входили? – насторожилась я.

Яков плотнее обнял, прижал к боку, согревая и успокаивая. Мне из-из-под капюшона видно, как мелькает в такт шагам сабля, иногда играючи рубит головки цветов, стебли крапивы. Лезвие серебряное, будто облитое лунным светом. Яркое, с искорками.

– Обещаю, я выведу тебя оттуда, – ткань моего капюшона стала теплой от дыхания Яков. – Все будет хорошо.

– Эй, опознанный знакомец, – буркнул от ограды Яркут. – Ты сам понял, тут имеется хиена мара. Нам сказали, внутрь не пройти из-за ее аппетита. А ты и она, типа, несъедобные?

– Авось подавится, – громко отозвался Яков, и продолжил говорить для меня, совсем тихо. – И три сотни лет назад никто не помнил, на каком древнейшем наречии дано это название, как оно произносится и что означает. Южане переводят хиена мара как «тропа смерти». Примитивно. В Иньесе один теолог высказал мнение, что это мираж пути над пропастью. – Яков плотнее прижался щекой, два капюшона теперь терлись и шуршали, и шепот едва удавалось разбирать: – Алхимики Тенгоя полагали, что хиена – зверь, стерегущий нору, а мара – та, кого зверь пропускает. Когда был жив Локки, кое-кто еще помнил: кроме жив рождаются и мары. Жив звали белыми, их сила на свету. Мары – темные, их сила в тени. Храм Тенгоя по подсказке майстера охотно жег темных. Крепко запомни, Юна: артель тебе враг. Думаю, если доберутся, они постараются отделить от крови, снова сделав донором. Так случилось с Микаэле. А после…

Договаривать Яков не захотел. Мы миновали парк и теперь стояли перед крыльцом кирпичного дома. Небольшого, его и особняком называть неловко. Я приободрилась. Всю дорогу боялась не найти Паоло в лабиринте комнат. Вдруг их тут – полсотни и даже более?

«Сам Локки будет защищать меня», – подумала я. Мысль отдалась эхом… Дверь дома и вся стена утратили резкость, по фасаду, как по озерной глади, прошла круговая волна тьмы.

«Буду защищать, конечно», – отозвалось ответное эхо. – «Вне парка тебя ждет мой человек. Ты знаешь его, не ошибешься».

Яков погладил меня по голове как ребенка, и один взошел на крыльцо. Рубящими движениями прочертил контур двери. Сабля противно скребла по камню, лязгала по металлу. Рябь тьмы разбегалась от лунного лезвия, впитывалась в стену… и скоро дверь выглядела совсем обычной. Медные заклепки, золотистая ручка, дорогая отделка, кое-где попорченная свежими царапинами. Яков взялся за ручку и мягко, без рывка, потянул дверь. Тьма полезла через порог! Мне тьма показалась спрессованным сеном, а еще – черной водой в рыбьей чешуе льдинок. Тьма шевелилась, топорщилась иглами, текла отростками, подобными вьюну… Колыхалась, разбитая в мелкие струйки, – и сочилась вовне, за порог. Ощупывала крыльцо нитяными побегами. Яков сосредоточенно и быстро резал их! Отсеченная серебряной саблей тьма сжималась, таяла, пропадала… А Яков спешил шире приоткрыть дверь и повторял свою работу, и снова тянул дверь… Сабля рубила со свистом, движения выглядели танцевально совершенными. А я… всего-то и могла стоять за спиной Якова.

Было неуютно смотреть на зажатое в пальцах древко косы и тупо соображать: как оно называется по-правильному? Черенок. Нет, черенок у лопаты. У граблей – просто палка. У мотыги… Я забивала голову бесполезными мыслями, как паклей. Страх стлался сквозняком, свистел во все щели сознания, но я упрямо конопатила их глупостью. Мне чудилось, что Яков забавляется и одобряет…

Наконец, дверь оказалась распахнута настежь. Яков шагнул в сторону, повернулся и плавным жестом указал – вперед, теперь твоя работа. Да, я знаю: мне надо идти против ветра и косить, косить… Но я, если честно, до последнего мгновения не верила, что участвую в средневековом мистическом ритуале – наяву, в главной роли. А уж как со стороны смотрюсь! Тощее, сутулое существо в балахоне, с косой наперевес. Во всех круговых росписях сводов храма Сущего имеются такие. Их фигуры рисуют намеренно нечетко, прячут в тенях, не наделив собственной тенью. Современное толкование канона полагает их символом конечности жизни. А на поверку…

«Юна, соберись. Не время для самокопания», – мысль вошла в сознание и подстегнула меня. Эхом её стало сочувствие: Яков понимал, как трудно вдруг узнать и название, и суть своего дара.

«Ты справишься, для мары это прогулка», – мягко подтолкнула новая мысль, и на плечо легла рука Якова. Сознание не отторгло мысль, плечо обрадовалось теплу и поддержке… я встала перед распахнутой дверью.

Упругая тьма источала холод. Ручка косы грелась в ладонях, деревянная – и потому живая. Дерево растёт от семечка и сохраняет силу жизни, даже отделенное от корней. Поставь палку в воду – и, может статься, проклюнется спящая почка. Свершится чудо воскрешения!

Руки удобнее перехватили косу. Я качнулась вперед… и замерла. Из—за порога вынырнул Дымка, встряхнулся, разбросав кляксы мрака. Вспрыгнул на мое плечо, заурчал в полный голос – басом.

Я первый раз провела косой над порогом. Тьма была нитяная, волокнистая. Лунное лезвие не встретило сопротивления, не создало звука. Повторяю движение… справа налево, и опять – справа налево. Волокна рвутся, никнут, упругое тело тьмы отступает. Свободного пространства делается больше… довольно для первого шага.

Движение за порог сразу погрузило меня в холод, немоту и ослепление сплошной инакости. Краткий миг беззвучия… и удар в лицо! Тьма загудела, понеслась навстречу яростным бураном! Иглы льда секут кожу. Надо склоняться ниже, прятать лицо. Крепче сжимать косу – и махать ею монотонно, упрямо. Для ритма, Яков прав, удобно считать шаги. Хорошо, что спина не мерзнет, Яков, верит в меня. Мысленно направляет и подбадривает.

Раз-два, правой-левой… в подобии норы нет времени, направления, скорости движения. Только плотная тьма стен, наглухо забитая потоком ревущего холода… Я бреду сквозь буран, ложусь на ветер всем телом. Едва справляюсь, и то – благодаря Дымке, он перебрался на спину и помогает сминать ветер. И – воет, шалея от радости! Он настоящий кот, брезгует окунаться в черную воду иномирья, а со мной – знаю и это! – впервые минует порог посуху.

Долго ли я кошу? Бесконечно. Я выбилась из сил, заледенела, перестала ощущать руки. Яков теперь держит косу поверх моих ладоней, и я всего-то мотаюсь туда-сюда, пока он работает за двоих… Но вот я споткнулась, подняла голову – и увидела свет! Огонек мелькнул далеко впереди. Пропал, снова явился и оказался стерт жёсткой щеткой метели. Я приободрилась: буран и тьма не всемогущи. Опять прилагаю усилия отчаянно, самозабвенно. Свет мелькает чаще, ближе. Нора наполняется теплом. Встречный ветер стихает, тьма расступается…

Золотой шар-игрушка висит в вечной ночи, как летнее украшение, забытое после праздника. Случайное, сиротливо-неуместное на оголенной ветке осени. Шар полнится липовой пыльцой и солнечными зайчиками. Свет в его недрах плетется тончайшим кружевом, хотя я не вижу ни крон деревьев, ни солнца, пронизавшего их.

Последний шаг… и я вступила в свет. Для «Первоцвета» я однажды воссоздала весну Дэйни, а теперь попала в лето, выстланное подсолнухами великого Рейнуа. Я мечтала увидеть подлинник этой картины, да и Вася-художник бредил им! Пробовал смешать краски. Без навыка и школы укладывал крупные мазки, нащупывал наугад настроение – яркое, брызжущее энергией!

– Прикрой глаза, – вслух посоветовал Яков.

Значит, здесь можно говорить. Я вздохнула, готовясь спросить…

– Мне можно, а ты молчи, – голос Якова хриплый, тревожный. – Не верь игрушечному лету, увязнуть в нем проще, чем во тьме. Работа очень грубая. Так они и хотели. Ты понимаешь несовершенство, неосознанно пытаешься исправить… а картина подстраивается и тянет в себя душу. Знаешь, почему ты трижды переделывала «Первоцвет»? Им был нужен даровитый, но безразличный ремесленник. Они ждали, что станешь повторять хуже и хуже, лишь бы отстали. Но твоя душа велика для их карликовых злобных делишек. Тебе заплатили, но не сделали нового заказа. Настоящего. Думаю, тебя выбрали донором, чтобы похоронить тайну «Первоцвета».

Слушать подобное по идее страшно, но я не боялась ничуть. Я покачивалась… и дремала. Тепло разморило меня, запах липового меда одурманил.

– Плохо дело, – усталый, дрожащий от слабости голос Якова заставил меня очнуться. – Не спи! Сказал ведь, ничего настоящего тут нет. Брось косу, не нужна. Держи малыша, я не донесу. Береги его, думай о хорошем для него.

Я приняла на ощупь тело – легкое, безвольное. Ребенок холоднее льда: мои пальцы мерзнут, касаясь его кожи! Я прижала малыша, запахнула плащ поверх. И резко, в один миг, перестала верить подсолнухам! В подлинной картине не замерз бы самый равнодушный зритель. В ней – сама жизнь, яростный свет полудня!

– Теперь можешь смотреть. Ты поняла, – устало выдохнул Яков.

Рыжее поддельное лето увиделось аляповатым. Уродливым: сердцевина картины была разрушена. Шапки цветков смяты, стебли выдраны, корни изломаны. Грунт оголен, а глубже, под ним, виден лед! Выползок рвал цветы, рыл грунт, спеша очистить ледяное основание фальшивого лета. Отдохнул мгновение, нащупал на поясе топорик, удобно перехватил. Примерился, всадил в лед. Изучил трещины – и продолжил крошить глыбу. Я настороженно прикидывала: он умеет пройти сюда, понять ловушки и разрушить их. Но рассказывает мне лишь самое необходимое. Почему?

Думать трудно: лед летит крупными обломками, сыплется крошевом. Яков отчаянно спешит, дышит со стонами. Ложное лето дрожит, как гаснущая свеча, а внешняя тьма сжимает ладони, готовясь раздавить свет без остатка.

Еще несколько ударов топора! Приходится защищать ребенка, заслоняться самой от осколков. И все же успеваю заметить: в ледяное основание вмуровано тело. Даже лицо могу разобрать, молодое, почти детское. Задыхаюсь от жути: скрюченный мертвец распахнул глаза! Они – яркие, полные летней синью, живые и страдающие…

Яков выпрямился, стер пот.

– Сам выползешь? – вопрос прозвучал, как приказ. Яков положил топор рядом с телом синеглазого. – Презираю слюнявые благодеяния. Пользы от них никакой. Особенно таким, как ты и я. Учись бороться, даже без надежды победить. Однажды найдешь свою настоящую цель, свой подлинный смысл. Ты возвращаешься, потому что этот смысл у тебя есть, он для тебя так велик, что смерть его не стерла. Понял?

Синеглазый согласно моргнул. Я собралась задать сотню вопросов и обязательно помочь новому выползку, ведь он точно – выползок… Но Яков приказал: зажмурься. Рывком повернул за плечи, обнял со спины.

– Ветер будет толкать, но упасть нельзя. Неси пацана и помни, ты в ответе за его жизнь. И думай: как разбудить? Мать предала его. Микаэле не поможет, сам в беде. Старшего брата он не встречал. Нет сердечной родни, нет любви и заботы. Все. Нам пора.

Тоннель сразу оглушил, ослепил и заморозил. Ветер рвал плащ, путал им ноги. Но за спиной был Яков! Он принимал удар, а мне оставалось лишь перебирать ногами и считать шаги, сбиваясь снова и снова. Пусть, мне довольно и мысленного «раз-два, раз-два». Я слишком устала для сложных дел. Упала бы, но с некоторых пор впереди вышагивает Дымка, и путь делается… ровнее? Среди подсолнухов кота не было. Откуда взялся? Ставит лапы по линеечке, несет хвост и завывает, оглушая буран. Всем котам кот!

Обратный путь казался бесконечным, но оборвался резко: я шагнула в обычный мир. Опустила малыша на обычное крыльцо, вдохнула обычный воздух. Дело – сделано, душа знает это и радуется! Над тучевым морем осени, далеко и высоко, греется рассвет. В сумерках парка разгорается ранняя осень: рябина трепещет факелом, винно-бордовый клен пьяно хлопает пятернями листьев…

Я – дома! Эти слова очень важно сказать Якову, он поймет. И еще надо поблагодарить. Если б не Яков, я не узнала бы о себе ничего, не спасла мальчика, не…

Оборачиваясь, я заготовила улыбку – и споткнулась, упала на колени. Я-то дома, а вот он… Тьма все еще лежит за порогом, она клочковатая, похожая на свернувшуюся кровь. И она уже отделена от мира людей: подобие темного стекла колеблется в дверном проеме, утолщается, все надежнее отделяет ночь от рассвета… ледяная тень отступает, редеет – но там, в ее сердцевине, остается Яков. Мне, вне дома, Яков кажется призраком, он выцветает, меркнет… Его виноватый взгляд остро царапает мою душу: «Прости»!

Несказанное вслух вспыхивает болью! В этой горькой, большой боли мне делается ясно: выползок заранее знал свою обреченность. Вот почему не договаривал о подробностях ночи и наоборот, спешил изложить то, что будет важно утром: смысл слов хиена мара, пробуждение Паоло, и даже то, что вне парка меня ждет его человек.

«Окно все-таки разбилось. Я понял, едва шагнул в парк. Но даже уцелей стекло… Юна, я не рассчитывал вернуться. Вошли двое живых, и отпустили без осложнений двоих. Такова хиена мара. Тропа во тьму взимает плату, всегда», – Яков думал намеренно громко.

– То есть… выползешь после? Не сегодня? Весной? – ломким голосом уточнила я, хотя не верила в свои примитивные надежды.

Он промолчал.

– Яков, не смей! Ну что за привычка? Ты намеренно подставился. Ты привык захлёбываться кровью вместо всяких там волчат… Снова и снова. А я? Мне приходится смотреть из жизни на… это. И полное бессилие, полное! – Я кричала, и мне делалось все хуже. Тьма редела, Яков пропадал. Скоро рассвет вызолотит порог, и тогда все закончится. – Не смей! Не уходи! Ты нужен мне…

Крик сошел в шепот. Я боялась отвести взгляд, потерять последнюю нить, связующую нас. Ладони судорожно ощупывали плитки порога, перебирали наметенные ветром листья, камешки, ветки. Что я искала? Что могло сгодиться? Да будь в мире удобная выручалочка, Яков подсказал бы…

– Яков! Яков, я не могу отдать тебя хиене. Яков, у нас общие сны. Ты влез в мою душу. Яков, я только с тобой веду себя, как живая. Яков, не уходи…

Вдруг пальцы нащупали что-то… сжались, и я сразу поняла: это сабля! Та самая, серебряная и яркая, с неё началась тропа за порог, когда Яков вычертил контур двери – словно срезал печать тайны.

Сабля охотно легла в ладонь. Горячая: она еще помнила руку Якова. И я решилась. Не знаю, умно это и глупо, верно или бессмысленно. Иного не успею, не придумаю. Я зажмурилась, сжала зубы – и полоснула по руке выше запястья. Закричала, передумала, испугалась… но дело было сделано, кровяные нити оплели клинок, рукоять.

– Кровная связь – самая сильная, – губы помимо моей воли повторили слова Агаты, сказанные давно и по иному поводу.

За порогом тьма окончательно побледнела, я не видела фигуру Якова, но еще ловила блеск его взгляда. Якову было больно, он противился моему решению. Значит, в нем есть какой-то смысл?

Слабой рукой я вцепилась в лезвие, толкнула его за порог, рукоятью вперед.

– Держи. На, держи! Кто позволил тебе решать за меня? Я что, чужая? Я дала тебе имя! А ты – распоследний обманщик. Не смей пропадать. Не сдавайся. Яков! Яков, ты не можешь предать меня. Уйти – это предать. Не предавай меня. Только не ты, пожалуйста…

Сабля выскользнула из пальцев – мокрая, тяжелая. Стала падать… и не зазвенела по плиткам крыльца. Пропала! И сразу стёрлось из яви все нездешнее: тьма, багряные тени, взломанный лед полыньи…

На крыльцо медленно лился серо-розовый рассвет. Я сидела в тени распахнутой двери, у самого порога, и качалась, и выла бессильно… Попробовала опереться на мокрую от крови ладонь – и заваливалась на бок. Снова села и снова завалилась. Не поняла, что со мной не так… лишь с десятой или двадцатой попытки осознала: рука отнялась. Боли нет, но есть судорожное, тянущее омертвение. Оно гонит волны слабости по телу, оно похоже на пульс, но разносит по жилам не жизнь, а смерть. Каждый раз выпрямляться после падения труднее. Сил меньше. И надежды нет…

Кто-то набросил на плечи объемное, тяжелое. Одеяло? Плед? Не знаю, мне безразлично. Кто-то сел рядом, подставил плечо. Я прижалась к теплой руке живого человека – и наконец смогла удержаться, не упала.

– Дверь открыта. Теперь можно входить? Даже мне и даже в большой злости сложно удерживать за оградой такую прорву важных людей при исполнении.

Голос Яркута. Не хочу слышать его, не могу заговорить с ним, не желаю видеть его и тем более – быть узнанной. Вдруг он снова прищурится и выговорит оскорбление, как было тогда, в «Коде». Я сорвусь! А мне нельзя. В душе намерзло так много боли, что последствия будут кошмарными.

Молча киваю: да. После смогу дать пояснения. Всё – позже, хотя оставаться в этом доме неполезно, тень еще долго будет портить сны и даже, наверное, подтачивать здоровье.

Опора пропала. Меня подвинули не особенно бережно, прислонили к стене. Ноги Яркута в дорогих начищенных ботинках шагнули через порог, в прихожую. Керосиновый дрожащий свет лизнул обои, тронул массивные рамы картин, перебрал, как пальцы – тени решетчатой, ажурной вешалки на пять крюков… Все это я видела своими никудышными глазами, годными лишь мутно различать обычное. Я дышала – и слышала только свое дыхание. Ни эха мыслей, ни посвиста бурана, ни потрескивания черного льда под ногами, ступающими над бездной.

Живой мир принимал меня – нехотя, медленно. Как сказал Яков-выползок прошлый раз, сидя у норы? Обоняние возвращается почти сразу, понимание тепла и холода восстановится позднее.

– Воды? – предлагают сбоку, из-за капюшона. Суют флягу. Поят почти силой. – Что с рукой? А рана-то глубокая.

Пока мне обрабатывают рану, сижу неподвижно и смотрю на мальчика, из-за которого мы с Яковом надрывались и брели сквозь буран. Паоло, так его зовут? Он лежит как брошенная вещь, комком… и на живого не похож. Он слишком долго спал в фальшивой картине с подсолнухами и сам стал отчасти нарисованный. Карандашный набросок человека. Волосы темные, сам… тусклый. Ничуть не похож на отца – солнечного человека, с которым меня познакомил Яркут.

Мимо марширует обувь. Много, вся – мужская, темная и начищенная… башмаки, ботинки, сапоги. Я мешаю, и меня обходят, бухая каблуками. Сколько же шума! Голова болит. Злость копится, хотя она не злость, она – усталость. Досадливая, неодолимая.

Тот, кто обработал мою рану, кладет на ступеньку знакомую сумку.

– Передали из машины. Вам надо выпить горячего, руки ледяные. Я, конечно, не врач, но в таком-то случае вряд ли ошибаюсь.

Смотрю из-под капюшона. Мой сосед – он молодой, легкий. Пальцы длинные, нервные: то мнут край куртки, то проверяют пуговицы, то теребят застежку сумки-планшетки. Стоило бы увидеть и лицо, но мне потребуется огромное усилие, чтобы поднять голову. Второе и куда большее – чтобы оторвать от каменного пола каменный взгляд. Я сознательно не прилагаю усилий. Страшно вылить на кого-то тьму. Сижу, сутулюсь, паникую… пока в поле зрения сам собою не вкатывается Дымка! Вот он вытянулся на спине, запрокинул мордочку. Тьма моего взгляда ему не вредна: выпил, облизнулся. Вроде доволен? И мне легче. Могу сбросить капюшон, осмотреться. Рядом – пацан лет семнадцати. Наверняка из того же корпуса, где учился Норский. Стрижен по-военному коротко. Глаза внимательные, спокойные.

– Вася, – говорю вслух, и горло не хрипит. – Он очнулся?

– Нет еще. Он поехал со строевыми олухами, – пацан оправдывается, бледнея и запинаясь. – Один против всех оказался. А я отстал, он велел позвонить, непременно передать сообщение. И вот! Я цел, а Лом… а они моего Лома…

– Он здесь?

– Вон в той машине. Советник привез врача, очень кстати.

– Неси мальчика. Ему тоже нужен врач. И его нельзя будить. Пока нельзя.

До чего огромен парк! Переставляю ноги – правую, затем левую и снова правую —рывками, словно бреду через болото. Меня швыряет из стороны в сторону, пацан охает, пытается подставить плечо, и обычно не успевает. Хорошо хоть, кругом полно деревьев… Но для опоры их мало. Мне нужно душу чем-то укрепить, наполнить. Я пуста.

И вдруг – вот оно: от ограды я остро, как будто чужими глазами, увидела лицо Васи, поймала его осознанный взгляд. Норский полулежит на заднем сиденье большой машины.

Я даже смогла улыбнуться. Поверила в жизнь, и сил прибавилось! Доковыляла до машины, заползла с ногами в пустое кресло водителя, обняла его спинку, глядя в салон, на юркого взлохмаченного старичка, на свинцово-серого Васю с обмотанной головой.

– Тетушка, – прохрипел Вася. – Что с Павликом?

– Жив. Спит.

Свой голос я не узнала. А еще поняла: дело плохо, Вася глядит в упор – и не называет меня по имени! Что за дела, какая тетушка?

– Она ходила в дом. Говорит, нельзя будить, надо врача, – подсказала тощий парень, бережно уложив Паоло на заднее сиденье рядом с Васей.

– Где Яков? Он должен быть здесь, он все знает.

– Тоже ходил в дом. Я знаю, сам принес ему плащи, две штуки, – отозвался парнишка.

– С ней ходил? – Вася скрипнул зубами, заставил себя сесть ровнее и глянул на меня требовательно, почти зло. – Где Яков? Что ты сделала с ним, старуха?

Старуха… Я рассмотрела свою руку и ужаснулась. Кожа пергаментная, пятнышки на запястье делаются заметнее с каждым мигом. Ногти желтые, изуродованные. И узлы суставов. Необходимо найти зеркало и убедиться, даже если я без ошибки угадываю кошмарный результат.

Я вылезла из машины, захлопнула дверь и глянула в стекло: а ведь Вася польстил мне, назвав тетушкой. Нет сил понять перемены, даже бояться сложно, я слишком устала. В сознание въедается, как пятно крови, одна мысль. Она мерзкая, ничем не выводимая: Яков пропал. Яков остался в норе, и наверняка это – окончательно. Виновна хиена мара. Подлая дрянь сожрала выползка, но выплюнула меня. Когда я попыталась оспорить ее решение, она наказала… Черная, ледяная хиена. И Яков – ее добыча.

Я отвернулась от машины и побрела через обочины и овраг, сквозь крапиву и кустарник… я не выбирала путь, просто шла туда, где нет людей. Где можно выть, кататься по земле и орать в голос. Во мне сплошной яд, я отравлена им и мне очень больно. Смертельно плохо, но здесь я не упаду. Я поняла зверей, желающих умереть без свидетелей, в глухом лесу. Ради права на последнее уединение я продираюсь, бреду и брежу… рвусь сквозь боль, страх, отчаяние… Сердце колотится в горле. Иногда острая игла прокалывает шею, спину… я сгибаюсь и рычу. Отчётливо и жутко чую: на спине растет горб. Кричу – а выхаркиваю лишь хрип.

– Эй, старая, подь сюда, – деловито говорят мне, поддев под локоть и рывком уронив на кочку.

– Она, вроде бы. Экономка здешняя, – говорят не мне, а кому-то еще.

– Ты не глухая, бабка? Ты в парке была? Отвечай толком, дам сто рублей, во, без обмана, – мне в морщинистую ладонь суют морщинистую, засаленную банкноту. Противно. Кашляю, пока в уши вталкивают слова: – Скажи, пацана вынесли? Там был кто-то с косой? Эй, взяла деньги, так не хрипи, сдохнуть успеешь и позже. Отрабатывай!

– А то мы освежуем память, живенько так, – обещает из-за спины третий голос, низкий и рычащий. – На перо посадим голубушку.

В бок утыкается острое. Нож? А пожалуй, именно нож. С меня срывают капюшон… а когда он снова оказался надет на голову? Ах, да: я нагнулась и брела, а на спине рос горб. Кошмар наяву. И ведь не кончается! Зато сейчас, без капюшона, стало светло. Могу дышать… и вижу их, всех троих. Молодых, наглых, полных жизни, запросто приговоривших незнакомую старуху к смерти.

– Яков, – шепчу едва слышно. Еще не знаю, отчего на губах сама собою возникает кривая ухмылка. Но мне так весело, что даже не страшно. Хрипло кричу, голос слабый, но разве дело в голосе? Главное – я поняла, чему радуюсь. – Яков! Я-ков! Сюда! Я нашла, кем расплатиться.

Нож впивается в бок. Больно! Смеюсь и продолжаю это безумие: сама толкаю себя на лезвие. Чем ближе к смерти, тем надежнее. Рядом – порог. За ним – тьма. Там… Яков. Если он слышал меня, если борется, если треклятая хиена…

– Яков!

Три рожи молодых выродков надо мной. Не хочу видеть их, злобные и наглые, последними в жизни. Но вдруг их перекашивает страхом… мне это нравится, и я смеюсь громче. С ума сошла, вот уж точно. Это же я. То есть – барышня Юна, преисполненная уважением к жизни во всех ее проявлениях. Она верила, что людей недопустимо не только убивать, но и запугивать, использовать, просто беспокоить впустую. Та наивная барышня – разве я? Вряд ли, ведь мне нравится все, что я прямо теперь вижу.

Широко распахнув глаза, слежу за серебряной саблей. Эта сабля мгновение назад оказалась вынута из ножен пустоты: призраком скользнула мимо моего бока, вплотную – и стала настоящей! Теперь ее лезвие густо окрашивается алым и багряным, и крови так много, что она каплет, летит веером! А лезвие будто не верит, что краски вдоволь, и опускается на толстую шею. Я смотрю и смеюсь, и мне занятно то, насколько легко, прямо-таки играючи, серебристая сабля режет стебли жизней. Один за другим. Мне знакомы танцевальные движения сабли, потому что я знаю ее хозяина.

– Яков…

– Плащ на голову. Дыши реже. Молчи! Никогда – слышишь? – никогда не повторяй такой глупости. Ты соображаешь, что натворила? Ну и самомнение! Перетягивать канат со смертью. Ты – человек, твоих сил в лучшем случае хватит на час-два. А если б подонки не подвернулись? А если б их было не трое, если б не хватило для дела? Я бы устроил тебе… там!

Никогда не слышала Якова таким злым. Рада, что не вижу его, укутанная в плащ: испугалась бы и померла сгоряча. Обидно помереть теперь, да? Думаю всё это – и продолжаю смеяться. Жарко. Так жарко и радостно… Я свихнулась. Яков зарезал троих, а мне – хорошо? Ну хотя бы стошнило от запаха крови. Неприлично веду себя. Не по-людски.

– Имя свое помнишь? – шепчет знакомый голос в капюшон.

– Юна. А ты Яков, а еще Локки. И главное – ты обманщик!

– Руку дай, сейчас проверю, стара ты или юна. Так, есть откат… Еще посмотрим, хватит ли отката, чтобы дотянуть тебя обратно до юности, но хотя бы от старости ты отошла. Повезло тебе. По первому моему впечатлению, года два спалила, не больше. Но впредь не пробуй отнять добычу у смерти. Она обычно не возвращает того, что забрала.

– Ты тоже не возвращаешь. Эй, отдай пять рублей, – требую я, продолжая давиться смехом, пока Яков мнет мою пустую ладонь. – Нет! Не надо. Должники обязаны жить, пока не рассчитаются. Яков! Будешь у меня в долгу пожизненно.

– Да.

– Ты обязан был рассказать. Мы бы вместе… В общем, я требую извинений.

– Не дождешься. Я был прав. Я знаю это. Вопрос закрыт. Но я не стану ругать тебя, хотя ты была не права и знаешь это. Кстати, голос восстановился, кожа на руке натянулась. Садись. Разматываем плащ и смотрим…

Я так и поступила – стала смотреть. На фоне розовых облаков и ржавой крапивы Яков бесподобен. Потому что – живой. Рядом. И держит за руку.

– Состарилась на два года минут за двадцать, но ничуть не поумнела, – Яков вгляделся, поворошил волосы на моей макушке и выдрал один. – Вот, первый седой. Боюсь, снова отрастет и снова будет белый. Прекрати хохотать, даже мне страшновато. Пошли, надо отпоить тебя водой, хотя спиртное было бы полезнее.

Он подал руку, помог встать. Я рассеянно огляделась. Мятая крапива, изломанные ветки, стоптанная кочка, пятна крови, брошенные сумки. А вон и банкнота в сто рублей. Не хватает лишь злодеев, хотя бы в виде трупов. Пропали? Так даже лучше.

– Совсем глупая мара… Прежде была тихой барышней с твёрдыми принципами. И что? Взяла да и влюбилась в выползка. Ведь влюбилась? Эй, девушка с малиновыми ушами, отвечай. А то начнется однажды: я отдала тебе лучшие годы жизни, то да сё…

– Имей совесть! – я перестала смеяться и пощупала уши.

– Имей мозги! У тебя был шанс утопить нелюдя в проруби и выплыть с победой. Но ты не справилась. – Яков глядел в упор и ничуть не смущался. – А ведь я вру тебе с первых слов! Помнишь – что не кровожадный, никого не убиваю и вообще надо пожалеть меня, многожды убиенного. Что уйду и не стану искать. Я и сейчас запросто совру.

– Ври, – шепотом попросила я.

– Я чуть-чуть опоздал, когда искал тебя в пансионе два лета назад. Застал уже Юлию. Опять опоздал весной год назад, разыскивая по больницам, и поэтому самую малость помог у тебя дома, но вовсе не помог с одержимым в «Коде», хотя очень старался успеть. Мы, как и твои враги, не знали про выход через сарай, ты ускользнула… дальше: я подсунул дело о привидении и следом – о кладбищенском котенке. Сделал тебя известной на всю округу. Так я учил ощущать тень и порог. Мне нужна была мара с опытом. Могу сказать, что делал это ради пользы. Должен сказать так. Для нас обоих это правильнее и проще…. Но мне плевать на правила. Я хотел видеть тебя. Не каждый день, то часто. И еще: опыт позволит тебе выжить, а я хочу, чтобы ты жила долго.

– Хорошо врешь. Слушала бы и слушала, – голос у меня ровный, еще бы уши не горели…

– Сразу признаюсь, это я свел Юлию и Яркута. Ненамеренно, просто Норский дал хорошую идею. Со стороны дело выглядит сомнительным. Очень трудно сказать «ты мне дорога», сведя их и втащив тебя в полынью смерти. Вдобавок я выползок. Сам не знаю, что это значит. Но людям вредно связываться с нами, от нас одна морока.

– Ты ухажер похуже того Якова, от которого рикошетом получил имя. Он плюнул в меня, хотя я кормила его и спасала за свои же деньги. – Я требовательно пошевелила пальцами, и получила нечестно заработанные сто рублей. Расправила бумажку, изучила и аккуратно убрала. – Накорми меня досыта, и ври, что взбредет в голову. Но пожалуйста, не пропадай надолго.

Яков почесал в затылке и смущенно развел руками. Мне это совсем не понравилось.

– Раз я выжил, у меня уйма дел. О тебе я уже позаботился: ведь это именно я бережно отнял у злодеев сто рублей! Гляди, даже не забрызганы кровью. За такие деньги тебя накормят где угодно.

– Как подло.

– Сам на себя зол. Но время не терпит: Микаэле стал донором нынешнего майстера артели, вот так я понимаю худшее, что случилось ночью. Или лучшее? Майстер думает, что осуществил величайшую трансмутацию и сделался воплощённым золотом. Но, как я понимаю, он в ловушке. Значит, мне в руки упал редкий шанс отследить ядро артели, пока ее передовщик торчит у всего мира на виду. Это позволит выявить одержимых. Как найду, подставлю тебя под их удар. То есть их… под твою доброту. Жди меня, прибуду с косой и плащом… цветы не обещаю.

– С кем я связалась!

– В первой жизни меня называли оборотнем, – гордо сообщил Яков. – Юна, сейчас очень темное время, для мары лучшее… и худшее тоже. Я постараюсь уберечь тебя. Это неожиданно, но признаю: я привык думать о тебе, пока искал и прятал. А ведь я тогда не знал, что у нас общие сны. Все. Сказал. Пора сбегать. Ужасно устал быть голым аж по самую душу.

Он отвернулся, глубоко вздохнул… крутнулся на пятках и снова глянул на меня. Укутал в плащ, прямо запеленал. Рывком надвинул мне капюшон до самого носа. Подхватил меня на руки и понес через заросли, крапиву, канаву.

– Попробуем всех обмануть. Пусть-ка отслеживают старушку. А ты сгинь. Так безопаснее. И сгинь не абы куда, а вместе с Норским в дом Николо Ин Тарри. Тогда я буду спокоен. Почти.

Резкий звук: это Яков открыл дверцу автомобиля. Вбросил меня внутрь. Сразу стало темнеть. Судя по шуму, кто-то зашторил стекла.

– У неё ножевое, левый бок. Подробные указания позже. Пока побудь наживкой. Плаща им хватит, чтобы перепутать вас. Что еще? Готовь обещанную утку. Все, пошел.

Дверца хлопнула, в салоне стало совсем темно. Я лежала, упакованная в плащ. С сотней рублей в кармане, с улыбкой провинциальной дурочки от уха до уха и урчащим пустым животом – живая, в общем. И наверняка похожая на барышню Юну. Скоро узнаю в точности. Как только меня распакуют.

– Душечка, да на тебе лица нет!

Открываю глаза – и вижу знакомую старушку. Весной она вынудила меня тащить чемодан и подарила купе в поезде. Какая я была глупая! Не спала ночь, хотя наверняка тот парк был самым безопасным местом в стране. Да и купе: кто бы обвинил меня в краже билетов, если Яков заранее уладил любые недоразумения?

– А внуки у вас… настоящие? – осторожно уточнила я, рассматривая старушку.

– Конечно, – она расцвела улыбкой. – Придется резать платье. Рана-то глубокая, терпи. А мы скобочку положим тут и вон тут тоже. А после вот, шарфиком поверх замотаем.

Слушаю и слушаюсь. Платье мокрое от крови, бок болит так, что в глазах темно. Значит, я по-настоящему очнулась, почувствовала себя человеком. Закусываю обернутую тряпкой палку, как велит старушка. Рычу от боли – и злюсь! Как давно старушка знает Якова? Не его ли это внуки? Он такой шустрый врун… Стоп. Я что, ревную? Немыслимо.

– Зови меня бабой Лизой. Надо же, надо же! Ни разу не видела его живым-то. Он серьезный человек, а порою и страшный. Помню как сейчас, было мне девять, когда он нашел под забором, отмыл и накормил. Да уж… осень, дождь, я избитая, рук не чую… а кто бил, тот уж ничего не видит и не слышит, на расправу кое-кто скор. Я в слезы, а плакать нельзя, жандарм соседним переулком идет. Но разве он шумел на меня тогда или позже? Сколько помню его, не дразнил людей, не шутил и не менялся в лице. Он голоса не повышает вовсе, так я думала до нынешнего дня. Прозвание у него в нашем-то окружении – Камень. По мне так не камень он, а сухарь. Сколько людей об него зубы обломало, да-а…

Не знаю, каким снадобьем баба Лиза обработала рану, но боль ушла сразу. Осталось лишь онемение, удобное и не очень обширное. Могу расслабиться. Опять улыбаюсь: внуки бабы Лизы не имеют отношения к Якову. Страшная штука – ревность. Незнакомая, и лучше с ней не знакомиться. Наконец понимаю Юлию, которая с первого дня вцепилась в Яркута. Я, оказывается, тоже способна вцепиться. Вот отосплюсь, покушаю – и со свежими силами побегу в модный салон. На все сто рублей куплю нарядных тряпок. И даже добуду шелковые, чтоб им, чулки.

– Баба Лиза, – вздыхаю сквозь сон. – Так сколько же лет вы знаете его?

– Шестьдесят. Вернее сорок из шестидесяти. Он то является, то пропадает. Деятельный, аж глянуть больно. То стреляют в него, то травят, то режут. Я сперва плакала, а после поняла, он и есть собака, с которой присказка придумана. Что заживает на ней хорошо, вот та самая.

– А вы поедете в город?

– Не бросай где попадя, – баба Лиза подвинула по сиденью мою сумку. – Ну, будь здорова, деточка, расти да умней. Мне пора, я покуда остаюсь тут вместо экономки. Пусть-ка явятся, вопросы позадают о ночном переполохе.

– Опасно же.

– Деточка, мухи сами лезут в паутину, зачем же им мешать?

– А вы, баба Лиза, что… паук? Не похожи, знаете ли, – осторожно удивилась я.

– Я самый опытный паук из всех, сколько их есть у Камня. Скорее садись в машину и уезжай. Много лишних глаз, не к добру. Ой, до чего милый, – глядя на смуглого молодого жандарма из свежеприбывшего пополнения, заулыбалась старушка: – Эх, где мои семнадцать лет…

Набросила плащ, натянула пониже капюшон, открыла дверцу со своей стороны. Кряхтя, выбралась на обочину и побрела к воротам, хромая и сгибаясь, словно она горбата. Я проводила бабу Лизу взглядом, немного выждала… Суета на заброшенной дороге делалась несусветной! Прибыли еще два или три экипажа с чинами полиции, какие-то люди в штатском шныряли по обочинам и взглядами, как граблями, собирали ворох подробностей для отчетов. Вдали надсадно орал особо важный умник: он опоздал, ничего не знал и никому не был нужен… но пытался громогласно доказать обратное хотя бы себе самому.

Большой автомобиль – тот самый, в нем я видела Васю Норского – завели, он начал разворачивался, рыча и сминая кусты. Я открыла дверцу, метнулась, застучала в окошко – и была опознана. Машина притормозила, я юркнула внутрь. А там – простор, за креслом водителя аж два дивана, и повернуты друг к дружке! Я уселась на переднем, положила сумку, поправила нелепый шарф, замотанный поверх платья…

– Ух ты… Н-да, – вместо приветствия пробормотал Вася, мигом заметив и повязку на руке, и тем более попорченное платье. – А я все думал, куда ты запропала.

– Паоло, – вместо ответа выдохнула я.

Малыш лежал, укутанный в два толстых пледа, притиснутый к правому боку Васи. Рука Норского обнимала пацана, и спал он по-живому, и выглядел живым – даже на щеках наметился слабый румянец.

– Павлушка согрелся, – заверил меня Вася. Виновато улыбнулся и добавил: – Никакой от меня пользы не случилось в деле. Как словил башкой дубину, так и начал звездочки считать… до утра не мог уняться. Худо вам пришлось. И мне тошно, Яков-то даже не отругал. Только и велел, что накормить тебя.

– Заглядывал?

Вася кивнул. С водительского места знакомый голос тощего парнишки коротко уточнил: ехать нам в корпус – или на место? Указаний-то пока нет. Вася подумал и выбрал «место». Я не стала спрашивать, где это, мне не важно. Смотрю на Паоло и опять ощущаю бессилие. Было все так хорошо, ведь мы победили… только малыш спит. И Яков не оставил указаний.

– Нам долго ехать?

– Если без спешки, то изрядно. Утро, основная дорога одна, по ней и на рынок ползут, и на работу спешат, и просто от безделья шлындают, – предположил Вася. Поморщился, поморгал. – Опять бесовы звездочки. Я ж вроде очухался. Ан нет, не звездочки…

Вася настороженно изучил диван рядом со мной, зевнул и завозился, смущенно бормоча, что ужасно устал и вообще в деле показал себя слабаком и тряпкой. Я тоже оглянулась. Дымка лежал в позе идеального кота – все лапки подобраны, голова гордо поднята, ушки насторожены. Он смотрел на Паоло, словно ждал чего-то. До меня докатилась мысль: Вася видит моего призрачного кота! Конечно, я ведь вылила на него тьму. Интересно, а как Вася видит Дымку? Котом или кем-то покрупнее и пострашнее? Лицо у Норского стало… серьёзное. Подмигиваю ему, намекая, что все хорошо, врагов рядом нет. Он делает усилие – и осторожно улыбается Дымке. Года два назад он так же улыбнулся бы советнику, готовя первое покушение.

– Вася, это Дымка. Он кот. Честное слово, именно так. Поверишь, сразу увидишь.

– Ага… – Норский скрипнул зубами, выдохнул и зажмурился. – Я верю тебе. Я точно и полностью верю. Юна, только уточни: кот… трехглавый?

– Нет. Обычный. Серый, пушистый. Домашний. И ты ему не чужак, а почти что друг.

– Ага. – Вася раскрыл глаза и решительно глянул на Дымку. Поморщился, виновато повел плечами. – Знаешь, все равно трехглавый и саблезубый. Но глаза… добрые. В общем, познакомились. Поедем без спешки.

Машина покатилась чуть быстрее, миновала внешнее оцепление и выбралась на ровную пустую дорогу. Я пересела на задний диван, пристроилась плотнее к левому боку Васи. Поглядела на призрачного кота. Определенно, Дымка навевает сон. Может, так и надо?

– Вася, закрой глаза. Буду рассказывать сказку, пока сама не засну. Нет у меня сил придумывать умное и нужное, сейчас просто хочу отдыхать. И чтобы мир цветной, и чтобы тепло. В общем…

Я откинулась на кожаную спинку дивана. Повернула голову и стала глядеть в окно. Большая машина плыла мягко, солидно. Серо-розовый бутон облачного утра раскрывался в замечательный цветок дня. Глаза неба смотрели на меня из прогалов туч, осень играла оттенками бирюзы, вставленной в узор лесов и полей – опаловых, малахитовых, яшмовых. Я дышала небом и ясно понимала слова Якова в первый день знакомства. Небо – живая вода мира людей.

– Далеко-далеко в мире синего неба и зеленых полей жил-был слон. Золотой и розовый, с крыльями, как у бабочки, – пробормотала я и зевнула. – Вася, мне кто-то рассказывал про слона, кажется. Лет в пять… но тот слон был попроще. А наш волшебный, совсем как Дымка. Он из небесного мира, и в земном мире его видели только те, кто умел в него поверить. Иногда слон Дымка делался огромным, больше вон того облака, и в засуху накрывал тенью луг и лес, чтобы солнце не пожгло их. А порой он становился крохотный, и даже малыш Павлушка мог носить его в кармане или прятать в волосах. А еще Дымка любил отращивать крылья и играть с мотыльками, он ведь кушал нектар. Летом вился в кронах цветущих лип. Осенью порхал над клумбами золотого шара, есть такой цветок. А зимой… – я сморгнула, глядя на Дымку и окончательно пропитываясь сонливостью, – зимой он рисовал на стеклах снежинки. Очень красивые. И еще он любил, когда зажигают пахучие свечи и готовят имбирный чай. Оу… со смородиновым листом, с душицей… с мятою…

Всего рецепта не помню. Кажется, я непрестанно составляла его, сбивалась и начинала заново, с имбиря. Опять сбивалась. Засыпала и просыпалась, смотрела в окно, моргала, переводила взгляд на Дымку, он лежал на своем диване все так же гипнотически-неподвижно. Низкое солнце плело золотой узор по призрачному меху. Я спала в полглаза, так это называют. Душа отдыхала и наполнялась. Это было очень важно и очень во время, ночью меня исхлестало черным ветром, я сделалась ветхая и растрепанная, состарилась и чуть не рассыпалась в пыль. А теперь заново собиралась, чтобы стать целиковой.

Ночной гость. Сказ клана тумай

Шел через пески караван, подобный всем иным. Караван – он сродни канату. Стягивает нити судеб, перекручивает и напрягает до предела бременем долгого пути. Нити похрустывают, но остаются прочными… до поры.

В глухую ночь, когда умер старый месяц, а новый не народился, темный ветер растрепал костры, угасил все – кроме последнего. К нему и вышел чужак. Темный, как ночь. Не было при нем коня, оружия и даже бурдюка с водою. Так что никто не усомнился: он не человек. Он – дэв, и взял себе людскую личину с тайной мыслью и просто так не уйдет. Увы, бесполезно спрашивать дэва, зачем он явился. Нет у смертных силы, чтобы одолеть дэва, надежного способа выдворить в родной его мир. Дэв сродни черной буре – возникает мгновенно и берет все, что захочет взять.

– Будь гостем, прошу, – сказал купец и вежливо указал чужаку лучшее место на шёлковых подушках, подвинул ему пиалу с чаем, халву.

Всем ведомо: дэвы тонко разбирают запахи и особенно ценят пряные. Может, знаменитый чай из оазиса Чегеш, подаренный продавцом шелка, и стал причиной явления дэва? «Неповторимый запах», – так шептал продавец, и вид имел… победительно-лисий.

Чужак беззвучно сел. Теперь он смотрел на огонь, и сам был видел в свете костра. Обычный человек пустыни. Худощавый, крепкий, а еще – безмятежный. Только глаза выдавали его природу. Чернее ночи, глубже бездонного колодца, холоднее горного льда! Чужак растянул губы в улыбке. Взгляд его прошелся по лицам людей у костра… и каждый ощутил, как душу покрывает изморозь страха: невозможно избежать трепета, находясь в шаге от бездны. А дэв – он величайшая, окончательная бездна.

Ни слова не вымолвил чужак. Мягкой рукой обнял пиалу и прижмурился, нюхая чай. Изморозь оттаяла, в головах людей капелью зазвенели мысли. Очень разные. Очень!

«Он всемогущ. Говорят, он помогает исполнить главное желание. А я желаю владеть всем в караване».

«Как уберечь хозяина? Враг превыше сил людских… если он враг. Не стоит спешить. Пока буду лишь смотреть и слушать. Порой дэвы уходят, никого не тронув».

«Он – пустынный волк-одиночка. Явился, чтобы охотиться, и не уйдет, покуда не прольется кровь. Пролью кровь старого Юсы и наконец возьму дочь упрямца, когда некому станет спорить – и дэв будет рад. Он сам хищник и благоволит себе подобным».

«Он не уйдет прямо теперь. Иначе не натянул бы личину. Хорошо! Ни один пустынный разбойник не страшен. Смел ли я надеяться на такую помощь? Не иначе, дед оплатил шелковое полотно с вышивкой сильной айлат!».

«Он ужасен и в то же время прекрасен. Нет сил глянуть в его сторону. Пойду и помолюсь. Он – соблазн, и кто-то поддастся, и будет кровь… Упаси меня праведник Иффа, упаси меня вода святого источника Каф!»

«Он явил знак. Это ночь, когда правы сильные. Значит, и я буду прав, когда потребую лучшее место для себя и лучшую оплату для своих людей»…

Ни единого слова не было сказано людьми. Но каждый молча обнажил свои желания и страхи. И каждому показалось, что ему дан знак, и каждый дерзнул истолковать этот знак.

Когда у кромки горизонта вспыхнул великой костер солнца, пустыня окрасилась кровавыми бликами первого луча. Солнце быстро поднялось и побелело, а кровь впиталась в песок и сделалась черна. Посчитали: восьмерых забрала ночь.

Купец выжил, ведь его оберегал человек нашего клана. А вот глава охраны сменился. И новый не выказывал жадности и не угрожал, требуя пересмотреть оплату за свой труд, якобы непосильный. Что ж, люди каравана все поняли и промолчали.

Поверенный купца напоролся на свой же нож. Так сказал старый Юса, и ему поверили, а как иначе? Уважаемый и достойный человек.

Толмач задохнулся, пока прятался от беды в самим же им вырытой яме. Никто не сказал и слова жалости. Зачем трус шел через пустыню? Таких и пожирают пески!

Лишь одно удивило людей каравана. Сын купца, хрупкий юноша со взглядом поэта и здоровьем имрадской розы, поутру был замечен поодаль от стоянки, на вершине большого бархана. Он смотрел на восход, как и во многие иные дни. Но только в это утро был не один: рядом сидел чужак и тоже смотрел на солнце, будто желал и его выстудить своим чудовищным взглядом.

– А вот кардамон из Гюлим-Иши, – негромко говорил юноша, и бережно клал пряность в крохотную чашечку, и протягивал ее дэву. Чужак нюхал пряность, тихо мурлыкал львиным рокочущим басом. Сын купца слушал, кивал и продолжал угощать: – Лучше? И мне думается, нельзя сравнивать с дешёвкой с усаимского базара. Еще советую мускус, который готовят люди клана Гоч. Только его берут дворцовые евнухи сиятельного правителя. Они-то понимают в пряностях. Или вот, – розовое масло. Редкостное, мы купили лишь один флакон на торге у северной кромки песков. Говорят, такое можно добыть лишь в малой долине неведомых мне Кьерских гор. А еще…

– Я доволен, – пророкотал дэв. – Выскажешь ли просьбу?

– О чем ты? Мы вместе смотрели на восход, я счастлив. Обычно я смотрю один. Никто в караване отца не слушает моих глупых россказней.

Юноша закашлялся и смущенно прикрыл рот ладонью.

– Я получил все, что желал, и это в придачу, – дэв обвел приправы широким жестом… и они пропали. Обернулся к людям каравана – безликим теням в тени бархана. – Знаете ли вы, что не во всяком мире при рождении сердце дается каждому? Только сердце умеет отличить свет истины от тьмы обмана, только сердце делает людей – кострами в ночи. Во многих мирах сердце считается высшей ценностью, а сердечные существа – равными богам. Не знали? Вы умеете не знать очевидное, о да. Что ж, я скажу то, что вам стоит запомнить. Мой народ уважает сердечных. Но охотимся на тех, кто убил свое сердце. Зачем им, мертвым при жизни, топтать мир? Ведь они именно топчут…

Дэв снова повел взглядом… и уставился прямо на человека нашего клана. Тот не закрыл глаза, перемог ужас взгляда. Сильный был, да… Надеялся узнать ответ. Дважды дэвы приходили в наш клан и дважды ночь окрашивалась кровью, и мы оказывались на грани уничтожения. И мы не знали, почему одним дозволено увидеть новый рассвет, а иным – нет.

– Ты, ночная тварь. Знаю твой запах. Передай старшим: третий раз я с вами покончу, детоубийцы.

Дэв взрыкнул – и все ощутили изморозь страха, и вздрогнули, и зажмурились. А, когда окрыли глаза, на вершине бархана сидел лишь сын купца, совсем один.

Юноша вдруг рассмеялся и запел. Никогда прежде он не решался петь громко, и никогда прежде его голос не звучал так сладко и ярко. Люди каравана знали горе купца: все лекари давно отвернулись от старшего его сына, все признали, что юноша не доживет до двадцатилетия. Сердце слабое, вот-вот оно встанет… Больной и в караван-то попал лишь потому, что боялся не дождаться отца, не проститься перед кончиной.

После встречи с дэвом юноша выздоровел. Он дожил до ста лет, и все это время с ним был человек нашего клана. Мы надеялись, что дэв вернется. Мы надеялись, что узнаем тайну его слабости. Мы оберегаем тех, кому присягнули и убиваем тех, на кого укажет первый в клане. Мы не можем потерпеть неудачу, даже из-за такой помехи, как дэв… Но мы не нашли разгадку. Однако с тех пор дети клана, не прошедшие первое испытание, остаются в живых. И пока что это помогает: дэв не приходил к нам в третий, роковой, раз.

Пряности всегда наготове у наших людей. Но – зачем? Мы не умеем понять слова дэва о сердечных людях, не умеем отличить таких.

Возможно, мы вполне бессердечны и для любого из нас лучше не встречать дэва?

Или слабость дэва такова, что использовать ее в борьбе с ним – невозможно.

Мы не знаем ответа, но храним память о той встрече.

Глава 10. Подсадная утка

«Столичные ведомости». Первая полоса

«Князь Микаэле Ин Тарри, единственный и полноправный владетель состояния семьи, официально оповещает о том, что его старший сын, Николо Ин Тарри, не является его кровным родственником, но при этом сохраняет имя, титул и все привилегии семьи. Однако же такое положение исключает для него право вступления на престол княжества и полностью отдает это место старшему кровному титулованному ребенку, а права регентства – его кровной матери. Соответствующие распоряжения уже отданы.

Николо Ин Тарри волей приемного отца выделяется доля состояния в полное управление и владение».

Выше приведен текст телеграфного сообщения, переданного в ночь на сегодня. На момент выхода газеты это единственная официальная информация по делу. Нет и малейших намеков на то, какие решения будут приниматься в отношении двух других сыновей князя – кровного Паоло и приемного Луиса. Нет и понимания того, останутся ли отец и его старший сын в согласии; известно лишь, что все новые художественные выставки из коллекций семьи будут проходить под патронажем дома Николо Ин Тарри; запасники произведений искусства, по крайней мере расположенные здесь, в Трежале и вообще на территории страны, с сего дня в ведении Николо Ин Тарри – эти косвенные сведения мы получили, опросив поверенных крупнейших аукционных домов.

Оценить указанную информацию слишком сложно, ведь даже само состояние дома Ин Тарри – величина вне людского разумения. И мы даже не ведем речь о коллекции предметов искусства.

Согласно мнению экспертов нашей газеты, любое дело, куда в последние десять лет князь Микаэле входил с капиталом, дорожало пятикратно уже в течение года. Были и мистические, немыслимые взлеты: полотна любого художника «Лесного клуба» подорожали стократно после покупки серии «Золотое лето» князем и оказания им же помощи в строительстве загородного дома-мастерской для творчества и обучения молодых; паевой дом «Воздушный флот» прирос в цене троекратно в первый день от оглашения новости по участию князя в деле. Можно назвать это пустяком на общем фоне, однако же до указанного момента ни один пай не был востребован хотя бы по какой-то цене! Добавим: через месяц будет запущена регулярная линия «Трежаль – Ньес», и прогнозировать цену паев после удачного полета с пассажирами, купившими первые билеты, не берется никто… Тем более теперь, когда дом Ин Тарри то ли вырос вдвое – то ли раскололся надвое!

Мы будем следить за развитием событий, а пока желаем хладнокровия и стойкости всем, кто связан с биржей. Шторма, какой предстоит сегодня, мы, возможно, еще не наблюдали. Появятся ли на публике князья? Сделают ли они заявления? Как изменятся их отношения с партнёрами дома и, назовем их так, прожектерами, коих старший князь поддерживал до сей поры со щедростью расточительной и даже нарочитой на фоне иных его прагматичных и даже жестоких деловых решений…»

Яков сложил газету и, чуть подумав, подвинул вправо. «Ведомости» – лучшее деловое издание страны. В такой день не опустилось до заголовков на пол-листа и скороспелых пророчеств о крахе финансового мира и взрыве – политического. Текст телеграммы снабжен лишь сухим комментарием «от редакции». Нельзя и вообразить, каких усилий и нервов эта сдержанность стоила человеку, который отвечал за выпуск.

Рука дотянулась, выбрала из корзины следующее издание. Один взгляд – и бестолковая бумага, пропитанная людскими страхами, отброшена в кучу слева. В мусор. Что осталось? Три газеты и специальный выпуск еженедельного финансового вестника. Яков бегло просмотрел их и отправил в общую кучу. Даже еженедельник не удержался, разразился базарными обещаниями вселенской катастрофы.

– Можно убрать? Кроме «Вестника», да?

Яков кивнул. Это кафе он присмотрел давно. Улица тихая, готовят вкусно. А еще – умны и неназойливы. Причем все, от вышибалы при дверях – вокзал рядом, лакеем тут не обойдёшься! – и до последнего уборщика. Газеты не пришлось спрашивать: корзина набита до верху и готова утолить любопытство каждого гостя. По мере выхода из типографии дневных изданий и они добавятся в информационный набор.

– Сегодня, пожалуй, блинчики. – Решил Яков, не заглядывая в меню. – Две порции, мне и моей гостье.

Посетив кафе впервые, Яков заподозрил, что его содержит полиция. Но сразу передумал: чиновные, чернильно-казенные хозяева не создали бы столь ненавязчивой атмосферы. Яков попробовал навести справки, но тайна не поддалась. Хорошо, Курт быстро узнал о расспросах и сообщил: он не числится хозяином, но является таковым. Подобных кафе и клубов у него с десяток только в Трежале. Разных – не всякого гостя дома Ин Тарри можно привести в дорогой ресторан, и, наоборот, не любого допустимо напоить дешевом пивом, даже если встреча неофициальная и сведения о ней не должны попасть к случайным людям. Это заведение – у пригородного товарного вокзала – часто используют курьеры и поверенные. Конечно, тайная полиция знает и присматривает. Что с того? Господина Локкера уже внесли в список прожектеров при доме Ин Тарри: он помогает в делах, связанных с самолетами. Удобная полуправда.

Принесли блинчики, варенье и сметану. Отдельно поставили кофейник и набор блюдец: цветочный мед, кристаллический сахар, мелкие маковые сушки. Все это Яков хвалил прежде – и теперь получал при каждом утреннем визите.

– Ваша гостья прибыла. Проводить? – Прошелестел официант. Заметил кивок и удалился.

Девушка, подобранная на роль подсадной утки, понравилась Якову с первого взгляда. Уверенная в себе и в то же время не наглая. Села, мило улыбнулась – ведь предполагается, что она знакома с господином за столиком. Сразу подвинула тарелку с блинчиками, попросила чай с молоком вместо кофе.

Пока длилась эта мелкая суета, Яков изучал незнакомку. Лет ей – не более восемнадцати, и то с огромной натяжкой. Худенькая, невысокая. Волосы светло-каштановые, острижены коротко. Для милой барышни, какой ей предстоит притворяться, даже слишком коротко. Лицо овальное, правильное. Милое, и в тоже время никакое – без особых примет. Это верно, пока она не смотрит на собеседника прямо и пристально. Взгляд – жесткий и цепкий, совсем не детский. Сами глаза не очень крупные, серо-карие с внезапным промельком синевы. Губы мелкие, но не злодейски-тонкие, и на «веревочку», какую тянут и мнут скупердяи, ничуть не похожи…

– Яков, все верно? – уточнила девушка, едва официант удалился. – Лёля. Разберемся сразу с оплатой. Все ее условия обязательны. Я не работаю в долг.

– Телеграмму вот-вот доставят, я сделал распоряжения, едва мне сообщили способ оплаты. Лёля, в вас чувствуется опыт, это успокаивает. Дело непростое. Могу излагать?

– Не люблю вежливых темнил. Сперва гладко стелют, а после… – Лёля усмехнулась, отложила вилку и отодвинула пустую тарелку. – Я тебе не пансионная барышня, ты мне не дядюшка родной. Накормил завтраком – уже лишнее, но спасибо. На этом все, хватит исходить на сахар.

– Ваше имя на время работы – Юна, полное – Юлиана. Обращайтесь к собеседникам на «вы» и ведите себя, как пансионная барышня. Переодеться сможете в купе, нам ехать до ближней станции, поезд через десять минут. Вас будут отслеживать от имения, если не от вокзала. Ваше дело – не замечать слежку, вы ведь неопытны. А после, когда они проявят себя, бежать и паниковать. Мне важно понять, кто станет вас преследовать, чтобы позже выведать цели и заказчиков слежки. Дело может занять и час, и день. Что важно? Придерживайтесь плана. Большинству заинтересованных Юна нужна живой, но есть одна сила, которая способна пойти на убийство. Уверен, если и попробуют, строго после проверки личности, с близкого расстояния, а не из засады. На этот крайний случай допускаю применение оружия, оно…

– При мне. Сколько ей лет?

– Двадцать один… или два? Странно, я как будто позабыл о ее возрасте. Парик и шляпка, платье и сумочка – сходства будет достаточно. Еще вопросы?

– Оговорен найм на один день. Если дело затянется, вина ваша. Оплату придется повторить. Скидок не делаю, торг – не мое.

На край стола легла телеграмма: «500 чисто тчк». Значит, деньги по найму получены доверенным лицом Лёли. Официант поклонился Якову, подал куртку: уже понял, что гость уходит. Лёля убрала телеграмму в карман, встала. На миг задержалась, изучая передовицу «Ведомостей», и официант немедленно подал ей газету. Проводил до прихожей, помог надеть пальто. Тонкое, поношенное… Яков вышел на улицу первым и двинулся к вокзалу, прикидывая, как Лёля тратит деньги, ведь при ее репутации и опыте доход должен быть велик. Вероятно, есть семья, и там не все просто – деньги уходят без остатка. Спросить было бы интересно… У Лёли холодный и острый взгляд человека, которого жизнь никогда не пробовала гладить по шерсти – только против. Очень похожий взгляд был у юноши-Локки. И возраст. И отношение к деньгам.

– Не думай так много. У тебя аж мозги в затылке шевелятся, – Лёля догнала, зашагала рядом. – Но… согласна баш на баш. У меня, знаешь ли, вдруг появилось много вопросов. Вот первый. Чье кафе? Сыскари б удавились так ублажать. У них рожи в улыбку не складываются.

– Хозяева не потерпят огласки. Но если баш на баш? Хм… заманчиво.

– Тайнами не торгую. Для себя спросила.

– Верю. Кафе имеет отношение к ним, – Яков взглядом указал на «Ведомости», сложенные первой страницей вверх.

– Примерно так и думала, – кивнула Лёля.

– Я не слуга их дома. Но прямо теперь нашлось общее дело. Так, вот и наш вагон, – Яков показал билеты и подал руку, помогая Лёле подняться по ступенькам. Она, конечно, помощью не воспользовалась. – Первое купе. Одевайтесь, примеряйте имя и манеры.

Лёля с порога оглядела купе, вошла. Сразу проверила размер приготовленных для переодевания вещей. Кивнула – годятся. Прищурилась, изучая Якова с головы до пят.

– Ведь хотела удвоить, попахивало от дельца…

– Разве не удвоила?

– Один раз, – хмыкнула Лёля. Толкнула нанимателя вон из купе. – А надо было – дважды. Или трижды. Стой там и жуй свой вопрос. Я быстро.

Она переоделась действительно быстро, и вещи сели удачно. Кроме парика. Яков вошел в купе, закрыл дверь и помог поправить, а затем приколол булавками шляпку. Кажется, Лёля ничего не понимала в шляпках и булавках. Потому безропотно принимала помощь, наблюдая в зеркало за движениями рук.

– Я внимательно слушаю вас, господин Яков, – сказала Лёля тоном пансионной барышни, едва шляпка кокетливо и надёжно устроилась на парике. Голос прозвучал мягко, без издевки и нарочитости тона.

– Вот план имения, – Яков положил на стол тонкую кальку. – Из поезда выходишь… выходите одна. Берете извозчика, торгуетесь смущенно и неловко. Юна небогата и слегка манерна. Вот деньги. Попасть вам следует в имение «Домик сов». Юна была там всего-то раз, причем в сумерках, до рассвета. У нее не очень хорошее зрение. Может плохо помнить место, никто не удивится. Если у ворот имения вам встретится побирушка, подайте ей, Юна сердобольная. Если побирушка…

– Ясное дело. Метку на меня накинет, – хмыкнула Лёля.

– Скорее подарит предмет с готовой меткой. Цветок. Юна любит цветы, это известно… им. Кто бы они ни были. Далее. Надо пройти в дом и найти экономку, она назвалась Мартой. Вот портрет. С ней вы в безопасности. Дальнейший план сообщит она. Я встречу вас позже. До того момента вас страхуют три группы. Люди надежные, но следуйте плану в точности. И постарайтесь не применять оружие, разрушая всю затею.

– Поняла. Зачем Юна вернулась в имение?

– Якобы забыли сумку. Марта дала телеграмму на вокзал, позвонила в жандармерию и вообще преизрядно посуетилась. Кое-кто оплатил её усердие.

Поезд набрал ход и запыхтел, застучал дробно. Лёля глядела в окно и щурилась. Левой ладонью тихонько повторяла ритм колес…

– Юна важна самим Ин Тарри? Завидую, – Лёля, не отворачиваясь от окна, подмигнула отражению лица Якова. – Так прикрывают девку. Она из знатных?

– Нет. Ин Тарри в деле косвенно. Юна важна мне. Все ее достояние, пожалуй, меньше вашего сегодняшнего наемного договора. Вы рискуете жизнью, так что вот вам еще одна тайна: у нее дар, это и есть причина охоты на Юну.

– Живка? – Лёля презрительно поморщилась.

– Гораздо более редкий и трудный дар. Я говорю больше, чем должен. Это не щедрость, а расчет. Мне намекали, что вы понимаете в делах храмового сыска. Я хотел бы нанять вас повторно для консультации по теме так называемой суровой нитки.

– Намекаете, что я ценна?

– Да.

– Дороговато встанет. Ин Тарри мне противны ровно так, как и храм. Темнил терплю с трудом, а вы темнила из самых злостных. То есть, – Лёля отвернулась от окна и прямо глянула на Якова, – утрою.

– Договорились.

– Трепло. Вот чую, трепло… и сдашь меня, тоже чую.

– Я не сдаю своих людей. Очень старое правило. Лёля, еще раз прошу убегать и паниковать, а не калечить злодеев или ловко сбрасывать хвост. Таковы условия найма.

– Уже поняла.

– У меня осталось право на два вопроса. Верно? – Яков дождался кивка. – Они странные. Первый. Вы цените свою жизнь? Второй. Я так понимаю, у вас есть семья или хотя бы близкие люди, кровно вам не родственные. Вот вопрос: вы цените их больше своей жизни или такое сравнение недопустимо?

Лёля кивнула, принимая вопросы, и надолго замолчала. Яков тоже притих, даже прикрыл глаза. Вопросы были старые и болезненные. Возможность разрешить их выползок ампутировал вместе с жизнью человека-Локки. Именно так – в качестве операции, проведенной неопытным, паникующим хирургом – Яков видел произошедшее. И нынешнюю свою боль полагал фантомной. Давным-давно нет в мире Локки, нет и его названого брата Йена. Ничего нельзя вернуть и исправить… но есть боль, она не унимается. Эта старая боль делает выползка получеловеком, духовным инвалидом.

Три дня назад регент княжества Иньеса согласилась на телефонный разговор с незнакомым ей господином Локкером. Княгиня лично – такова была просьба ее бывшего супруга – зачитала текст из дневника Крысолова Йена. Сообщила, что на полях есть надпись, которую со старотенгойского можно перевести как «Оборотень не мог уйти, не оглянувшись. Я в него верю». Княгиня так и прочла – «оборотень». Хотя, нет сомнений, в исходнике значилось имя: Локки или Локко. В тенгойском все существительные пишутся с большой буквы, это правило мешает отличить прозвище от обозначения, если перед ним нет признака имени. А Йен не стал бы в дневнике придерживаться формальных правил.

Было очень больно слушать легенду о ночном проводнике, записанную в том же дневнике. И еще большую боль причинили душе заметки на полях. Йен всю жизнь искал способ понять и принять безвозвратное решение Локки… Упрямо не верил, что названый брат ушел из жизни без оглядки на близких! Йен знал о пытках в замке. И все же верил, что брат не отчаялся, не сдался, а наоборот – нашел спорное, даже невозможное решение. Ведь Локки был старшим, он всегда справлялся. Он был сильным! Он не мог бросить всех, кого защищал и называл семьей.

После того длинного телефонного разговора Яков утратил сон. Проклятущая фантомная боль сделалась непереносима. Вынудила искать занятия, суетиться – лишь бы отгородиться от мыслей. Боль помогла оказаться в Дубрави и поговорить с Юной совсем откровенно… И узнать: оказывается, Юне вовсе не важно, выползок ты или тварь еще похуже. Для неё ты – человек. Не призрак, не опасный и лживый нелюдь – а человек. Важный, близкий, живой… Когда это осознание окрепло, что-то очень важное изменилось, и Якову показалось, что душа начинает приживаться в мире. Как сказала бы Юна с ее привычкой все сравнивать с цветами – пускает корни. Тьма отодвинулась. Свет жизни перестал причинять боль, обжигая, как жег бы чужака… Впервые Яков прошел за порог и не замерз в норе до бессознания, хотя был к этому готов. Он исполнил дело, проводил Юну к выходу и остался во тьме… а после случилось вовсе невозможное: вопреки закону хиены он смог снова жить. Юна видела его человеком – и он перешагнул порог, хотя в спину дышала клыкастая ледяная жуть!

И сейчас – первое утро в новой жизни. Утро, когда смотреть на солнце легко, и улыбаться легко, и ощущать себя живым – легко. Но, увы, старый вопрос остался безответным. Насколько она важна – жизнь выползка, похожая на засаленную козырную шестерку, прошедшую через множество игр. Вроде и масть главная, но карта так себе – мелочь. Ее не очень и жаль… разменять. Используя ее, можно спасти людей – их жизнь неповторима; или остановить засуху, истратив себя на храмовый ритуал. Можно сделать много, и все эти дела будут важнее собственного выживания. Ведь так? Если верить в легенду, записанную Йеном – не совсем так…

«Слабые и сильные, жестокие и великодушные одинаково называют жизнь высшей ценностью. Но вкладывают в слова противоположный смысл. Разница хорошо видна лишь в момент оплаты: одни истратят свою жизнь, а иные не поскупятся, рассчитываясь чужими», – такой была еще одна заметка на полях дневника Йена.

– Есть кое-кто, – наконец, сказала Лёля, и Яков вздрогнул, он совсем забыл о своем вопросе. – Есть… живет отдельно. Со мной нельзя, от меня угроза и грязь. А только я больше всего боюсь, что он совсем про меня забудет. Тогда смысла ценить жизнь не останется. Не для денег же я живу! Ну, которые за найм. Без денег ничего не изменится, а без него я не буду знать, где остановиться, чтобы… чтобы иметь право смотреть ему в глаза.

– В мире огромное число людей живёт вообще без смысла, – Яков благодарно кивнул Лёле, он не рассчитывал на ответ, тем более искренний. – Когда мне было пятнадцать, я верил, что жить без смысла нельзя. Что смысл ценнее жизни. Смысл казался чем-то надежным, неизменным. Теперь я знаю: чем дольше живешь, тем сильнее меняется смысл. Он плавится, растворяется в сомнениях… делается неуловим и множественен. Лёля, – Яков улыбнулся сидящей напротив девушке, – вы умнее меня. Вы с первой попытки знаете, что деньги вообще за скобками, а дорогих людей надо беречь всеми силами. И еще: им нельзя причинять боль.

Лёля покрутила пальцем у виска. Яков виновато развел руками – сам знаю, что сказанное похоже на высокопарный бред, но от слов не отказываюсь. Хотелось добавить пояснения… но паровоз загудел, предупреждая о приближении к станции.

– Ну ты и трепло. Аж башка болит, – пожаловалась Лёля. – А мне пора работать.

Она встала, старательно выпрямилась, мило улыбнулась, потупила взор. Качнулась вперед-назад, повела плечами, примеряясь к новой манере держать голову и спину – слишком прямо, несколько скованно.

– Юна: она тихоня? Она не заикается?

– Говорит очень чисто. Иногда тихоня, а иногда наоборот, воспитывает злодеев и жандармов, всех скопом. Кое-кто зовет ее заучкой и садовой головой. Она выглядит рассеянной, иногда смотрит в одну точку. У нее слабое зрение.

– Вот что надо было мне втолковывать, а ты – жизнь, смысл, то да сё…

Лёля обернулась к зеркалу и подправила выражение лица: прищурилась, настороженно поджала губы. Покачала головой и попробовала снова, менее отчетливо.

– Не хромает? Не дергает руками, не кривит губы?

– Нет. Все смотрится достоверно. К тому же о Юне мало вызнали. В прошлый год ее никто не видел, да и прежние описания вряд ли точны.

– Год не видели. Удачно. Я пошла.

– Иди. После обсудим еще разок тему смысла жизни. Ладно?

Лёля кивнула и покинула купе. Яков тоже засобирался. Быстрым шагом миновал вагон и вышел на перрон из соседнего, потоптался, глядя, как в поезд забираются новые пассажиры – в купейные вагоны с короткого перрона, а в сидячие, прицепленные впереди, сразу за паровозом – лезут по приставным лестницам прямо с насыпи. Людей на станции было немного. Таких, кто явно бездельничал и мог оказаться неопытным наблюдателем, не нашлось вовсе. Леля – отметил Яков краем глаза – уже торговалась с извозчиком, перебирала монетки, высыпав их из кошеля на ладонь. Пансионная барышня получилась у нее достоверно, хотя пансион ее воспитал… скажем так, не самый престижный.

– Не переигрывает, молодец, – буркнул Яков.

Еще раз осмотрев станцию, он поморщился вроде бы брезгливо – и побрел к зданию вокзала. Купил пирожок, просмотрел газеты и поспрашивал у чистильщика башмаков и иных местных, где можно вкусно отобедать, если придется задержаться до середины дня. Отдарил малой денежкой шустрого носильщика, согласного не только рассказать дорогу к трактиру, но и проводить. Миновал привокзальную площадь, пыльную и тесную. Свернул за угол, прошел пустую улицу до поворота, заглянул во двор трактира – и там, наконец, остановился. Носильщик юркнул следом, продолжая негромко и нудно расхваливать здешнюю грибную похлебку и ругать уху. Когда с порога трактира ему кивнули, смолк и обернулся к Якову.

– Чисто. Вас не отслеживали, а вот ей, наоборот, сразу присели на хвост. С рассвета тут крутятся разные. Один купил у носильщика место на весь день, второй пристроился с пирожками. Этот… да вы сами видели, пока покупали пирожок, он точно из сыска. Следит за носильщиком. Нашу барышню не просек, смысла всего дела не понимает. Он из дешевых хвостов, безмозглый.

– Как ты сразу его рассмотрел. Ладно, пусть работает.

– Вроде есть и третий. На лавочке в парке устроился, поодаль. Глазастый! Кто таков, за кем следит, не понимаем. Но книжки так не читают. Битый час мусолит две страницы.

– Что в имении?

– Те, которые дали деньги за телеграмму о сумке, устроили засаду возле дома. К ним в усиление две машины пришло. Человек десять, и все похожи на дешевое ворье. Их старшего мы отследили. Кому звонил, тоже знаем.

– Это мне сообщили еще в городе… Что ж, пока все без перемен, охоту они и откроют. Или я не прав?

– Они, – кивнул носильщик.

Был он вихрастый и остроглазый, тощий как прут – и чересчур азартный. Держал себя в руках из последних сил, ведь сама матушка дозволила помочь в большом деле! Яков не сомневался, читая лицо пацана. Лет ему – никак не более семнадцати, и пока что он прост. Смысл его жизни – матушка Лиза. С улицы она подобрала этого своего сына недавно – Яков точнее учел одежду, руки в карманах, привычку оглядываться и наклонять голову – может, год назад. Или два года? Жил до того пацан наверняка на юге, он бы прямо теперь охотно сел на пятки и привалился к стене, уже дважды косился и дергался. А еще он часто и ловко проверяет взглядом важное – окна, двери, улицу через щель калитки. Значит, слежку осваивал до того, как попал в семью.

– Меня к вам матушка приставила на весь день, – сообщил пацан, снова осматривая окна и мельком, не поднимая головы, чердак и крышу. – Зовите меня Младшим. Она так велела.

– Это секрет, не говори ей, что я рассказал. У матушки Лизы был родной сын, давно. Чахотка… ну и люди тоже навредили. Когда тот ее муж погиб, родня выставила вдову из дома, в чем была. Выходить сына Лизка не смогла, но с тех пор стала учиться на врача. Она очень хороший врач, да?

– Да, – настороженно кивнул пацан.

– Ты похож на ее сына. Очень похож, – задумчиво добавил Яков. – Ты просто обязан заботиться о ней и всегда быть рядом. И никакого воровства.

– Но я же…

– Сразу проследил, куда я убираю бумажник. Это привычка, я не оговариваю. Просто вижу. И она видит. Еще скажу. Не думай, что ты попал в дом из-за сходства. Скорей уж наоборот, трудно принять ребенка, который так похож… и на самом деле другой. Трудно ни разу не ошибиться в имени, не попытаться сделать его подобием того, кто умер. Лиза сильная, она справляется. Но ругать тебя труднее, чем любого другого в семье. И огорчать ты можешь за двоих. Понятно?

– Ему сколько было? – едва слышно выдохнул Младший.

– Девять. Ты старше, но сходство… даже родинка у виска, даже то, что правый глаз щуришь сильнее левого. Он умел резать по дереву и говорил, что выучится на архитектора.

– Я тоже толково плотничаю, – удивился Младший. Заметил промельк в окне. – нас ждут, что-то выявилось. Слушай, я вот что спрошу, раз всё знаешь. Почему подсадная взята со стороны? Ненадёжно.

– Потому что нельзя вас поставить под удар, – отозвался Яков, наблюдая, как во двор вкатывается легкий экипаж. – Лёля нанята за деньги. Это выяснят и уймутся. Ее семья, ее прошлое и ее связи не важны им и не окажутся под угрозой. А вот человек из семьи – опасная ниточка. Дернут и станут разматывать.

– А как же матушка?

– Экономку зовут Марта. Ее уже нашли, очень похожую, и везут сюда. Как только сегодняшнее дело закончится, подменную Марту отправят в Иньесу, ведь она служит дому Ин Тарри и может просить о защите, если кто-то угрожает ее жизни и выведывает тайны семьи. Она попросит и отбудет на новое место, наверное, уже в ночь.

– Ловко, – похвалил Младший, открыл дверцу экипажа и замешкался, – я здесь… или с вами. Как решите.

– Поехали.

Младший просиял и мигом очутился в экипаже. Поправил шторки, прикрыв поплотнее. Проверил дверь. Он суетился, пряча гордость: его не бросили у вокзала, от него не прячут важное и, может статься, опасное. Яков чуть подумал, достал бумажник. Вынул и перепрятал деньги, оставив мелочь и одну банкноту в пятьдесят рублей. Торжественно протянул бумажник Младшему.

– Держи. Нет смысла глядеть на чужие кошельки, когда свой солиднее. Этот весьма хорош. Мне подарил его Курт, первый человек в охране дома Ин Тарри. Он приобрел вещицу в Иньесе. Штучная работа, заказная. Вот почему тиснение – литера «кей» и собачья морда.

– С ума рехнуться, – на вдохе выговорил Младший, принимая подарок на обе ладони.

Смолк и занялся изучением драгоценности. Прощупал застежки, клепки и швы. Понюхал, попробовал на зуб, поскреб уголок, отполировал рукавом… в общем, дел хватило до самого имения. Яков того и желал: проехаться без лишних расспросов и подумать о своем, о давнем.

Точно так – в наёмном экипаже – он ехал на встречу с Лизой сорок лет назад. Тогда не было сложных планов и скрытых угроз. Просто захотелось навестить девочку, спасенную невесть когда, выросшую и вроде бы счастливо устроенную в жизни. Чужое благополучие греет душу, – для себя Яков полагал это правило исключительно верным. Он не завидовал. И в то же время никогда не пытался создать семью. Зачем? Жутко уже от одной мысли, что тебя однажды опять убьют, а где-то останутся беззащитными близкие. До них доберутся, с них спросят за все: были в одном доме с выползком и смолчали; знают его тайны и должны их выдать; годны стать приманкой – вдруг выползки быстро возвращаются… и так далее.

Он ехал в почтовой карете на юг, к границе. Лизе тогда было тридцать с небольшим, замечательный возраст. Она в третий раз вышла замуж, и наконец-то очень удачно. Муж – из военных, в довольно высоком звании, к тому же состоятельный. На десять лет старше Лизы. Все, с кем Яков говорил, хором твердили: в жене души не чает, потакает капризам и при этом – о чудо! – не допекает беспричинной ревностью. Яков ехал и заранее предвкушал радость отдыха в тихом поселке, прилепившемся к скалам над ущельем. Сказочное место – водопады, низкорослый лес переходит в горные луга, на которых по утрам пасутся синие и розовые облачные стада.

Говорили, на границе тихо. Говорили, муж Лизы прибыл на юг ненадолго. Много разного говорили – и притом хорошего. Издали было легко верить, и он верил, как в добрую сказку. Хотя знал название ущелья, а еще помнил по одной из прежних жизней дурную славу «черной» караванной тропы, идущей через ближний перевал.

Все надежды на сказку оборвал выстрел. Эхо загуляло в скалах, множась и искажаясь. Скоро почтовую карету остановили: нет дальше ходу никому, «опять началось», и значит, теперь небезопасно от перевала и до границы, всюду. Яков – конечно, тогда у него было иное имя, но разве это важно? – послушно покинул карету. Пообещал, как и велено, найти жилье в ближнем селении при военном гарнизоне. И, конечно же, сразу сообщить о себе властям, таков закон приграничья.

Яков забрал свой чемоданчик с вещами и зашагал по тропе к селению, и выглядел настороженным и растерянным мирным жителем, пока его могли видеть… Но, едва скрывшись от прямого наблюдения, он бросил вещи и поспешил к границе, к ущелью. Пешком. Бегом… Гул водопадов помог выбрать тропу. Он очень спешил, но – опоздал еще до того, как услышал первый выстрел.

В маленьком поселке при гарнизоне, где жила Лиза, все знали всех. И новости, как их ни скрывай, тоже были на виду. Мужа Лизы тут знали как офицера Рыкова, без точного звания и принадлежности к роду войск. Говорили о нем со слезами благодарности: неделю назад банда увела людей на «ту сторону». Подобное случалось и прежде, и чаще всего оставалось безнаказанным. Но Рыков не закрыл глаза на чужую беду. Договорился по ту сторону границы с властями и бандой, и, хотя это невозможно, всех вернул… вот только сам пропал. И еще с той стороны не вернулся переводчик. Сдал он Рыкова из трусости или корысти – неведомо. Но сам не был казнен, так что сдал, это безусловно. Как и то, что Рыков погиб. День был ясный, ущелье не такое уж широкое. Глазастые рассмотрели казнь в подробностях. Черный Хасим того и желал: показать каждому, что его власть здесь – безгранична.

Яков слушал подробности, и ощущал в себе пустоту. Когда рассказ иссяк, эта пустота сделалась чернее ночи и огромнее гор. А ведь худшее еще не было сказано! «Вдова не в уме, – горская женщина шептала, не поднимая глаз на чужака, – ходила к большому начальнику. Требовала вернуть тело, отплатить Хасиму. Все знают, он тут решает, кому жить или умереть. Все знают, нельзя отнять у него добычу безнаказанно. Нет, она совсем не в уме… туда ушла, на их сторону, сегодня как раз торговый день. Хасим на всех женщин с севера смотрит жадно. Она сказала, так даже удобнее».

Время, которого только что было кошмарно много – ведь поздно что-то делать! – вдруг иссякло. Дальнейшие события Яков помнил обрывками. Из-за лихорадочной спешки не мог расставить в нужном порядке. Он сразу пошел на ту сторону? Или сперва навестил штаб-майора, отказавшего Лизе? И что именно сотворил с трутнем в погонах? В памяти дыра… так или иначе, в тот день Яков добывал сведения из всех доступных источников, любым способом – за деньги, страх, совесть… черпал, не думая о последствиях. Завтрашнего дня не стало: Лиза оделась в лучшее платье и ушла, положив в сумочку перламутровый револьвер, который все здесь полагали игрушкой. По пути Лиза заглянула в гарнизонный храм, оставила у служителя конверт с имущественными распоряжениями. Детей – их в доме Рыковых было шестеро, и Яков не уточнял детали кровного родства – Лиза еще накануне отправила с адъютантом мужа «куда-то на север».

Вызнав о детях, Яков помчался что было духу на базар по ту сторону границы… и снова опоздал. Торговая площадка вымерла. Брошенный без присмотра товар не интересовал даже нищих. В небе кружили стервятники. Поодаль, на пыльной улице, копилась толпа. Опытные плакальщицы выли на разные голоса, пока мужчины молча обмывали и переодевали покойных, готовя в последний путь. Страх висел в воздухе гуще осеннего тумана. Каждый местный житель знал: безумная женщина с «той стороны» отомстила всемогущему Хасиму, застрелила и его самого, и еще двух стражей. Женщина жива, даже не ранена: она пока что привязана, как жертвенная овца, посреди лагеря сторонников Хасима. Их там пять сотен, и все вовлечены в грызню за освободившееся место вожака.

Выжила – это была первая по-настоящему хорошая новость. Вторая оказалась не хуже: поблизости, в имении знатного вельможи, гостит сам Ак-Гюли-Дэв. На склоне горы для него выбрано пастбище сплошь из целебных трав, а вода ближнего горного ручья сладка, как шербет. Несравненного скакуна из столицы отослали к местному вельможе надолго – он поскучнел и плохо кушает. Болезнь коня затянулась, ее причины неясны, в отличие от последствий. Они-то могут быть убийственны и для вельможи, и для конюхов, и для кого угодно еще. Уже четыре года Ак-Гюли-Дэв именуется божественным. Шейх так назвал его сразу после первой для молодого коня оглушительной победы на скаковом поле. С тех пор Дэв ни разу не приходил вторым. Прошлогодние скачки в песках – Дэв пронесся мимо шатра шейха, когда прочие участники еще не подняли пыль у горизонта – так вдохновили правителя, что конь получил титулы «перламутровое сокровище сердца» и «крылатый». У четвероногого Дэва в столице свой дворец!

Украсть коня оказалось до смешного просто. Никто и помыслить не мог, что подобное безумство придет кому-то в голову. Ведь такая глупая голова скатится с плеч неизбежно, но нескоро, после многих дней изощренных пыток! Коня шейх ценил выше любого из подданных-людей. Значит, не пощадил бы родню похитителя, его друзей и даже случайных знакомых…

Яков улыбнулся, слепо глядя сквозь шторку плотно прикрытого окна. Сорок лет назад… Да, громкое было дело! Конь сразу признал похитителя: толковый седок, раз не шепчет похвалы, не кутает в шелковую попону, не кланяется копытам и не дрожит. Гонит вскачь вверх по склону, почти отвесному – горные бараны бы поостереглись там лезть в непроглядной ночи!

Приближаясь к лагерю банды Яков прокричал во весь голос имя коня – троекратно! И, едва эхо умчалось скакать по скалам, направил «божественного» к ближнему костру.

Ак-Гюли явился из тьмы подобно настоящему дэву – вспышкой летучего света! Он имел особенную, свойственную немногим скакунам его крови, масть: перламутрово-розовую. В свете костров шкура переливалась багрянцем и серебром, не опознать было невозможно! Все слышали имя, все узнали скакуна – и окаменели… Яков вырвал из чьих-то безвольных рук длинную пику, разметал костер и, опытным взглядом выбрав старших в банде, принялся уничтожать. Горячая кровь брызнула на шкуру Дэва – он вдохнул запах смерти и зашелся азартным визгом! Бой. Первый в его жизни, наконец-то настоящий, а не поддельный, заранее выигранный…

Банда очнусь от столбняка, завыла во все глотки, вскинула лес рук, зазвенела саблями, защелкала затворами, кто-то даже выстрелил, но – вверх: самые умные и быстрые успели ударить глупых по рукам. Конь не может пострадать, даже и случайно! Только не Дэв… только не здесь!

Яков рубил и резал, оставляя оружие в трупах и выхватывая новое – яростно, неустанно. Ак-Гюли-Дэв плясал и крутился, метался призраком, безнаказанно проламывал черепа. Он кусался, сминал врагов грудью со всего хода… и наконец-то ощущал себя победителем.

Пять сотен вооруженных до зубов головорезов проклинали похитителя… и ловили голыми руками. Яков хохотал, пьянея от азарта. Ему ли не знать: банда гуляла по приграничью непобедимая и безмерно жестокая – пока ей позволяли быть такой. Пока она нужна и выгодна. Россказни о неуловимости злодеев – ложь, как и байки об их бесстрашии. У всех есть семьи и связи, шейх способен их уничтожить мгновенно, если пожелает. Он очень мстителен. Дэв – единственная сердечная привязанность немолодого, черствого ко всему и всем правителя.

Скоро лагерь превратился в нечто невообразимое. Чадили разбросанные угли. Тут и там тлели палатки, потники, заготовленное сено – Яков старался поджечь все, способное вспыхнуть. Дым мешался с туманом, пыль все плотнее вплеталась в серое безумие… Раненные орали и стонали, но зря – и их, еще живых, и смолкших навек мертвецов, обезумевшая толпа втаптывала в каменное крошево. Псы выли, бараны блеяли, во тьме поодаль ржали кони. Эхо грело панику, и она бурлила все выше, так что варево шума вскорости выкипело из тесного ущелья, выплеснулось – волнуя горы аж до верхних перевалов!

Труднее всего оказалось освободить Лизу и забросить в седло. Все пришлось делать в дикой давке, в каше людских тел… Яков рычал, забыв внятную речь, скалился зверем и продолжал без устали рубить руки, полосовать спины и плечи, гвоздить черепа. Он был ловок и делал все, чтобы не увязнуть в трясине общего безумия. И он – справился. Жаль, Лиза никак не могла понять происходящего, цеплялась за руку и бессмысленно повторяла, что уходить надо вместе… Кое-как припомнив человечье наречие, Яков заорал: «Гони! Лизка, дуреха, у тебя дети, ты должна жить. Гони, и без оглядки»… Прощально хлопнул Ак-Гюли по взмыленному боку и конь, почуяв легкого седока, прыгнул метров на десять – так показалось Якову. Банда охнула, расползаясь из-под копыт.

Яков использовал краткую передышку, стряхнул кровь с опущенной сабли, глубоко вздохнул. Жизнь – он понимал и ни о чем не жалел – получилась короткой. Едва умчался бесценный Дэв, драка превратилась в побоище. Банда нацелилась на общего врага – он один, он давно устал… его можно и нужно смять, повалить и взять живым. Только так удастся облегчить собственную участь!

Ночь тянулась бесконечно. Яков резал и рубил. И его ответно – резали, рубили. А после, отчаявшись, в него стали стрелять. Он помнил кипящую боль, которая прибывала удар за ударом. Ночь с каждой раной делалась темнее и холоднее, и все же он опять вставал – и снова резал, рубил… Он был уже мертв и затоптан, но до последнего мига ощущал себя победителем, ведь в глазах врагов застыл суеверный ужас: чужак что, бессмертен? Он вообще – человек ли?

Много позже, лет через двадцать, очередной раз явившись в мир, Яков посетил южную границу. Тогда и довелось узнать подробности давнего дела. Как оказалось, люди вельможи постарались вернуть Ак-Гюли-Дэва прежде, чем о его похищении узнает шейх. Для начала – в ту самую ночь! – они общими силами с приграничными властями уничтожили банду Черного Хасима. На рассвете вельможа лично начал переговоры. К полудню тело офицера Рыкова с воинскими почестями передали вдове. На закате был подписан договор о приграничном добрососедстве и мирном торговом сообщении через перевал. Тот самый договор, ради которого Рыков и прибыл на юг… В ночь Ак-Гюли-Дэв вернулся на родину. Он – не сомневался Яков – помнил бой и был раздосадован: опять шелковые попоны, поклоны и движение степенным шагом! Месяц спустя Елизавета Рыкова уехала на север и увезла с собой десять сирот из военного гарнизона. О дальнейшей ее жизни люди в горах ничего не знали. Историю похищения божественного коня предпочли поскорее замять и забыть по обе стороны границы…

– Эй, ты заснул? Прибыли, – Младший тронул Якова за руку.

– Можно сказать, заснул. Мне снилась твоя матушка Лиза. Она и теперь красивая, но видел бы ты ее лет в тридцать.

Яков улыбнулся, подмигнул ошарашенному Младшему и прыгнул из экипажа.

– Ты опять живой? Дай пощупаю, – Лиза Рыкова поседела, но все еще не утратила гордой осанки, да и цвет глаз не потускнел. – Не делай такое лицо, никто не следит за нами, проверено трижды.

– Лизка, – Яков быстро подошел, обнял ее. – Лизка, ты молодец. У тебя глаза счастливого человека. Я сразу согрелся.

– Врешь, – она небольно хлопнула Якова по щеке. – Ты всякий раз врешь. Ох, было дело, я смертельно тебя обожала. Лет шестьдесят назад. Но я уже тогда отличалась трезвым умом, вот и доказала себе: обожать надобно людей. А ты… тебя надо уважать, угощать и утешать. И только-то. Ну, пошли в дом. Как тебе Лёля?

– На тебя похожа самую малость. То есть лучше, чем я смел надеяться. Лизка, пока мы не влезли в дела, выслушай и учти: я сейчас при деньгах. Сколько надо на детей, столько и выделю, даже с запасом. Завтра пришлю Васю Норского, с ним обсудишь.

– Норского?

– Да. Его дед тот самый Норский, кто был дружен с твоим Рыковым. Ошибки нет. Я проверил. Очень хочу свести вас. Вася ничего не знает о жизни деда от очевидцев, он будет рад любой мелочи.

Постаревшая Лиза слегка прихрамывала и шла довольно медленно. Она сделалась ниже почти на ладонь – так показалось Якову. И все это было не важно. В разных жизнях он встречал особенных людей, которые стареют, но для внутреннего зрения остаются неизменными. Или, как Лиза, делаются все красивее. Это отражается в глазах… и это бесценно.

Лиза устроилась в кресле и дождалась, пока Младший подаст чай, расставит блюдца с выпечкой. Долго смотрела на Якова, что-то для себя решая.

– Ты изменился. Повзрослел. И знаешь… на юге говорили, я не в уме? Эта девочка Юна куда безумнее. Она видит тебя человеком. Совсем человеком, да. Я бы хотела так, а не могу. Мне всегда казалось: если смочь, ты станешь человеком. Понимаешь, о чем я. Не обижаешься?

– Спасибо, что сказала. Это ценно.

– Наспех спрошу, с тобой нельзя откладывать и деликатничать. Мне было десять, когда ты говорил о гнездах, помощи тебе в будущем и большом общем деле. С тех пор ты ни разу не повторил таких слов.

Яков пожал плечами, оценивая сказанное, примеряя на себя. Он перестал говорить о гнездах? Не может быть! Хотя… он твердил что-то похожее Микаэле и иным, не имеющим отношения к делу. А сам-то не считал Лизу и ее детей – гнездом. Они семья. Их нельзя запросто втравливать в беды, попрекая старыми долгами… Даже теперь, если разобраться толком, он пригласил Лизу и ее детей вроде бы для помощи, а сам надеется выделить им деньги, взятые у Микаэле. Лиза всегда была практичной и в то же время гордой, она бы не взяла деньги просто так. Способ найден… но кого Яков сейчас обманывает – Лизу или себя? И когда он начал менять взгляды на жизнь? Может, как раз после истории в горах? Может, тогда он впервые ужаснулся, глядя со стороны: вот Лиза, совершенно счастливый человек, вдруг теряет все и погружается в отчаяние. Вот она сознательно вычеркивает себя из жизни, чтобы отомстить. Кошмарная, окончательная несправедливость мира, который вообще-то по природе несправедлив и несовершенен.

Лиза могла в тот день уйти из жизни сознательно и охотно. Может статься, она попала бы в лес у порога смерти, и далее – в нору… чтобы мотыльком кружиться близ света настоящей жизни – и биться о стекло, раня себя и не имея шанса даже сгореть, как сгорают люди.

Там, в горах, выползок по-настоящему очнулся и смог понять ценность жизни. Не для себя, но хотя бы для Лизы. Стало отчаянно больно. И он сделал все, чтобы Лиза жила – и не мстила, чтобы в единственной жизни нашла для себя более ценное и настоящее дело.

– Лизка, ты умнее меня. Мои большие дела… это просто мужские глупости. Твои дела лучше и правильнее. Дети. Дом.

– Ой-ой, сейчас начну искать платок. Определенно, ты изменился. Но – к делам. Норского присылай в аптеку моего Сашеньки, адрес знаешь. Список составлю, деньги мне очень кстати. Запрошу много. Семерых надо отправлять на учебу немедленно, это из тех, на кого не хватает вот уж совсем никак. В этот год много свадеб, надо бы помочь с жильем кое-кому. – Лиза улыбнулась виновато и развела руками. – Сам кричал мне вслед тогда: живи, у тебя дети. Вот и кручусь, как умею. Приноровилась, а только их поболее сотни накопилось, в мои годы непросто за всеми уследить. Старшие, конечно, помогают, но им-то никто не велел жить для всех моих детей.

Лиза помолчала, улыбнулась Младшему, который ерзал на краешке стула и впитывал новости всей кожей, а не только зрением и слухом. Ждал: вот-вот погонят прочь, а ведь так интересно!

– К делу, – отодвигая чашку с чаем, сухо выговорила Лиза. – Люди, которых привел твой протеже, хороши исключительно. Особенно южане, хотя сам знаешь, не люблю их. Пока мы смогли детально проверить две группы слежки. Первую повязали шумно, как и решили заранее. Ну, с ними иначе нельзя. Дурные, наворотили бы всякого. Теперь они в жандармерии. Одного мы аккуратно упустили, и он помчался с докладом. Струхнул, с вокзала сразу позвонил курьеру дома Дюбо.

– Хватит о них, пустые люди. Дюбо, я так понимаю, сами увязли в деле и не знают, как выбраться. Кто еще?

– Ворье пригородное. Их используют втемную. Их нанимателя мы не установили, все оплачено через посредника, заранее. Дальше… Лёля сидела у меня полчаса. Ушла пешком в сторону поселка, по длинной лесной тропе. Направить ее туда мне велели. Это указание дал третий игрок в деле. Мне уплатили щедро, сверх того припугнули. Мол, они из тайной полиции. Имена покровителей были указаны громкие. Звучало достоверно. Судя по всему эти, как и ты, пробуют отследить, кому интересна Юна. Пока их люди не проявили себя. Еще была побирушка. Лёля первая же и сказала: храмовая, из их суровой нитки. Цветок мы проверили. Метка на нем свежая и сильная.

Лиза смолкла и взглядом велела Якову обернуться: в темном коридоре, за полуприкрытой дверью, наметилось движение. Беззвучно возник смуглый юноша, поклонился и прошелестел: есть новые сведения. В лесу на Лёлю напали. Сработана засада была грубо, злодеев всех отследили, но брать не стали. Появились иные люди, исполнившие эту работу. Лёля ведет себя замечательно: оружия не достала, паникует, бежит через лес, покинув тропу. Нельзя не поверить, что она «пансионная барышня», испуганная до потери рассудка. Ее уже не преследуют прежние злодеи, зато у опушки ждут новые. И это конец игры: там два жандарма и трое в штатском. Значит, девушку намереваются отвезти в ближний участок, чтобы проверить документы и провести первичный допрос. Она обрадуется, что спасена и скажет все честно, – вероятно, на это делается расчёт. И, надо думать, после первого допроса Лёлю уже не отпустят.

– Согласен, – кивнул Яков. Обернулся к Лизе. – Будь осторожна. Васе Норскому можно верить полностью. И, хотя ты не любишь южан, этому юноше – тоже. Иным не верь, даже если станут передавать письма от меня.

– Сам поосторожнее, – усмехнулась Лиза. – Ты вряд ли изжил привычки завзятого игрока.

– Я не играю.

– Разве? То и дело ставишь жизнь на кон, сев за чужой стол и взяв чужие проигрышные карты, – Лиза устало выпрямила спину и отвернулась. – Иди, непутевый. Вот счастье, что ты чужак. Такой сын – горе для матери. Младший, и то менее безрассуден, в его-то годы. Эй, Лёля не пропадет. Она имеет опыт найма, она…

– Тогда тебе было тридцать с лишним, сейчас ей нет и двадцати, – Яков подмигнул Младшему. – Мама Лиза не волнуется за Лёлю, ведь, набросав попреков, знает, что будет дальше. Мне пора. Надеюсь, я не создал и не создам осложнений для всех вас.

– Ин Тарри в деле, – ворчливо попрекнула Лиза. – Пусть они тряхнут мошной. Зачем кровью платить за то, что решается деньгами?

– Лизка, хоть за меня не волнуйся, – Яков быстро обогнул стол, обнял приятельницу со спины, поцеловал в макушку. – Лизка, я ждал возможности выпить этот чай много-много лет. Спасибо. Младший! – Яков выпрямился и строго глянул на пацана. – Следи за ее здоровьем и душевным покоем. Это дело – на тебе, мамкин любимчик.

Последние слова Яков выкрикнул уже из коридора. Проходя мимо, хлопнул по плечу притаившегося в тени южанина – смутно знакомого, уж точно из числа доверенных людей Юсуфа – и заспешил дальше. Покинул дом, замер на миг. Южанин призраком возник рядом и поклонился.

– Те штатские… как ты видишь, наемники или хуже?

– Если мне дозволено прямо высказать мнение, – быстро зашептал южанин, кланяясь, как старшему, – нет, не наемники. Я видел их. Иносветцы.

– Вот этого я и опасался.

Яков заспешил через парк. Южанин беззвучно скользил рядом, не отставая и на полшага. Не иначе – прикинул Яков – у него строгий приказ Юсуфа: беречь наставника. И, если сказано именно так – «наставника», да еще с поклоном, то усердный исполнитель костьми ляжет. Вот еще беда на ровном месте! Хорошо хоть, человек Юсуфа сперва высказался честно, а после пожалел о своей говорливости. Иносветцы – так люди песков с показным презрением зовут служителей чужого для них северного храма.

– Я сообщу старшему, – южанин попытался заступить дорогу. – Умоляю, не надо спешить. Со мной лишь три человека, прочие заняты в слежке. Если вам удобнее он, я вызову господина Курта, но умоляю…

Яков тихонько рассмеялся. «Умоляю» в исполнении пустынного убийцы слишком уж созвучно угрозе. Шепчущее слово – вроде сброшенной змеиной шкуры. Весь настоящий смысл уполз, осталась лишь тонкая оболочка звучания: Юсуф велел сберечь наставника любой ценой, и значит, прямо теперь исполнительному южанину надо остановить спутника. Пока он пытается сделать это мягко, словами, но, если не выйдет так – он отравит, оглушит или… Яков нахмурился, заинтересованно перебирая варианты, пробуя рассмотреть их в черноте непроницаемого взгляда.

– Малыш, прости. Я гораздо старше. Юсуф знает и поймет, – утешил Яков, обездвижив спутника в одно касание. Усадил его под дерево, поправил голову. – Это ненадолго. Очнешься, звони Курту, я почти уверен, тут полезно имя старшего князя. И не переживай, я вовсе не желаю себе вреда. Я ничуть не безрассудный. Ничуть.

Бормоча под нос и фыркая от возмущения, Яков огляделся. Слежки не было, да и спина не ощущала взглядов. Спина выползка – она ох как умеет потеть и холодеть, предвкушая пули и ножи. Раньше были в ходу стрелы, – передернув плечами, припомнил Яков и побежал через парк. Отравленные стрелы с зазубренными наконечниками. Выдирать такие… брр, даже подумать мерзко!

Двое помощников южанина ждали у ворот. Яков строго приказал им вернуться в дом за указаниями, забрался в машину, развернул ее, безжалостно уродуя клумбу, тараня аккуратно стриженный кустарник. Последний раз глянул на дорогу. Да уж, за ночь ее размесили, первый же дождь сделает доступ к усадьбе невозможным. Клумба тогда уцелела чудом, а сейчас и ей не повезло.

Мотор зарычал в полную силу. Машина жестко запрыгала по ухабам, лязгая и дребезжа. Свежих луж не было, старые таились в длинных колеях, накатанных еще летом. Попав в лужу, машина пританцовывала, кидала задом… и Якову казалось, что сейчас его последние надежды увязнут в грязи, что он опять опоздает. Люди в штатском рядом с жандармами… это особенная порода тайной службы храма. Если нет ошибки, если именно они, дело плохо! Методы этих выродков вряд ли изменились за полвека с прошлой встречи. Тогда Яков тоже спешил, но – опоздал.

– Почему храм? – бормотал Яков, кое-как вписывая машину в крутой поворот. – Почему? Они не знают, кто я. Они не знают всего про Юну. Если так, зачем им прямо лезть в дело на стороне артели? Что-то мы все упустили…

Вдали показались первые дома поселка при полузаброшенной станции, где поезда и летом останавливались раз в неделю. Яков сразу выбрал нужную крышу – жандармерия должна находиться там. Хочется верить, Лёля еще там, еще жива и в уме. Наверняка: надежда полыхнула сигнальным костром, когда Яков увидел шагающего по обочине человека. Здоровенный мужик, лет ему… тридцать или чуть более. Стрижен почти налысо. Листья с подола стряхивает, значит, натянул поверх своей одежды балахон храмового служки прямо в лесу, только что.

Яков решительно вывернул руль и догнал «служку» за обочиной, у самого орешника. Парень уворачивался слишком проворно для постороннего в деле. Удар пришелся вскользь, и все же повалил и оглушил… Машина еще не встала, а Яков уже распахнул дверцу, выпрыгнул, перекатился, метнулся – и в два удара обеспечил жертве бессознание аж до сумерек. Воровато огляделся: нет свидетелей. Рывком затащил «служку» на место пассажира. Избавил от балахона и оставил в позе, дающей намек на сладкий сон. Быстро натянул одеяние, фыркая от злости: велико, утонуть в таком можно! Но ладно же, сойдет…

Полдела сделано. Яков замер на миг, медленно выпрямился, придал лицу благостное выражение. Подобрал полы одежды и заспешил к жандармерии. Поселок был совсем маленький, к тому же выглядел брошенным. Наверняка те, кто еще не уехал отсюда, работали в столице, и потому в любой день все три местные улицы делались совсем пустыми… Не зря Лёлю повезли сюда! Вот и жандармерия. От дверей Яков чинно кивнул заспанному толстяку в форме.

– Меня ждут, дитя, – Яков расстарался, чтобы голос шелестел доверительно, не выдавая азарт и злость.

– Ага. Так эта… Там они. – Толстый очнулся от полудремы, встал, выказывая уважение к храму. – Всем велели уйти, а мне, значит, тут стеречь и ждать. Вот, жду. Теперь можно уходить-то?

– Нужно, – с нажимом посоветовал Яков. – Случай сложный. Нас никак нельзя беспокоить.

– Так и они сказывали, что бесноватая девка-то, – толстяк стер пот с дрожащей щеки и бочком подвинулся к выходу. Бесноватых побаивались даже ушлые горожане, а жители деревень полагали их напастью страшнее выползков. – Так я пойду.

– Свет с тобою, дитя, – из последних сил сдерживая нетерпение, Яков растянул губы в благостной улыбке. – Иди-иди.

Толстый метнулся прочь со всей доступной ему поспешностью. Яков тихонько вздохнул, глядя вслед: досадно отпускать свидетеля, не расспросив толком. Было бы

кстати вызнать, один человек храма рядом с Лёлей – или их двое? Если в комнате трое дознавателей, спасти девушку будет очень трудно. Хотя и двое – много: второй уже слышал голоса, мог насторожиться и уж точно страхует вход с оружием… Яков мотнул головой: нет, троих там быть не может. Помощник Юсуфа видел троих, один должен был осмотреть окрестности. Наверняка он и отдыхает в машине.

Яков открыл дверь и сразу стер из сознания мысли, сомнения. Лишние они. Мешают.

Все же – двое! Выстрел продырявил балахон и обжег левый бок. Уклониться оказалось непросто, сойтись с бойцом в один шаг, до нового выстрела – тоже. Опытный человек, сильная выучка, – отметил Яков, толкая безвольное тело в угол. Повел плечами, обшарил комнату быстрым взглядом. Сосредоточился на главном здесь человеке. Все палачи думают о себе и именно так, хотя они – жалкие, вторичные исполнители.

– Дитя, тебе жить надоело? – негромко осведомился палач. Потер ладони и демонстративно поправил перстень на указательном пальце правой руки. Крупный, оправленный в серебро черный камень. Для взгляда обычных людей – просто полированный, непрозрачный. Для тех, кто хоть раз переступал порог… Яков поморщился и отвел взгляд. Палач усмехнулся победно и продолжил: – По глазам вижу, ты подробно осведомлен о нас. Должен знать, с нами нельзя… безнаказанно. Если мой брат погибнет, кара явит себя.

– Какие «если», труп и есть труп, – сказал Яков негромко.

Прошел мимо тощего, похожего на сушеную цикаду, мерзавца. С отвращением изучил его ручки-прутики, сбоку глянул на мордочку – вроде хитинового жучьего рыльца. Удержал себя. Да, так и хочется смять это рыльце, чтобы весь череп – в крошево, и никаких разговоров! Кажется, намерение отразилось на лице: тощий настороженно прижался к спинке кресла, притих. Яков обошел стол, нагнулся к низкой лавке в углу, бережно обнял Лёлю, поднял, переместил к столу и помог сесть, облокотиться. Быстро провёл рукой по спине – кости целы, и даже ребра. А синяки… сойдут, не страшно.

– Только били? Ничем не поили? Не заставляли вдыхать? Не вынуждали глядеть в зеркало, не наматывали нитки на голову… или что-то подобное?

– Только били, – тихо подтвердила Лёля.

– Хорошо, – Яков подвинул от входной двери стул, еще хранящий тепло тела покойного бойца. Подобрал его пистолет, осмотрел глушитель, хмыкнул – довольно свежее изобретение, в армии о нем толком и не знают, в тайной полиции едва начали внедрять, а тут, пожалуйста, новейшая модель. Пистолет лег на стол, возле правой руки. Яков сел, сухо улыбнулся хитиновому уродцу. – Уточняю: для тебя хорошо, что ущерб исчерпывается синяками. Эта девочка – мой человек. Прямо скажу, мнение храма о твоей ценности мне безразлично. И перстеньком не свети, не впечатлишь.

Палач недоуменно изучил свою руку. Перстень он полагал абсолютной защитой – тем более от человека, знающего его смысл. В черном камне сокрыто безотказное проклятие, приготовленное по очень старому и тайному храмовому канону. Тот, кто отнял жизнь носителя перстня, не переживет новолуние. Это правило не имеет исключений, – полагал палач. Яков был бы с ним почти согласен… если бы подчинялся подобным правилам.

– Ты не в уме, дитя? – тихо спросил палач, и стало заметно, что покровительственный тон дается ему все сложнее.

– Все так говорят, и сам я давно перестал спорить. Значит, били… – Яков подпер подбородок кулаком, сразу откинулся на спинку стула и стал этот самый кулак рассматривать. – Зачем допрашивать девушку нарочито грубо? Ответ очевиден: подозревали, она нанята теми, кого нельзя трогать. Но, пока за ней не пришли, она ваша добыча. А когда придут… Я видел подобное. Реакция на укус пчелы, досадная непереносимость чая с травами или что-то столь же абсурдное. Дальше – ваши невинные рожи по ту сторону стола, мое бесполезное бешенство – по эту. И Лёлин труп в уголке… Ваш звонок вашим хозяевам, мой – моим. И сплошная бумажная канитель.

– Дитя…

– Более всего на свете я ненавижу плачей. Из всех мерзких сортов особо выделяю храмовых, – веско сообщил Яков.

Он чуть помолчал, выбирая надежный способ получить сведения и стравить злость. Усмехнулся, резко качнулся вперёд… основание ладони смяло хрящи носа, пальцы опасно надавили на глаза, но не ослепили палача. Очень короткий удар. Тощий не успел увидеть движение, и даже после его голова лишь слегка дернулась на хлипкой шейке. Зато впечатления… он мгновенно ослеп от удара и боли! Он ощутил запах своей крови и жуткую боль в глазах. Он потерял сознание на краткий миг и, очнувшись, зашелся визгом. Яков все это пронаблюдал, довольно щурясь. Злость иссякла. Стало легче говорить и думать.

– Ну, как ощущения? – поинтересовался Яков. – Ты уродовал людей много раз, но сам не испытывал похожего. Тебе нравилось бить. Сейчас тоже нравится, когда получаешь удар? Смешно… перстень против этого не помогает. Я могу превратить тебя в отбивную, и никакого проклятия. Да: носовые хрящи хорошо срастаются. Хорошо, но небыстро и болезненно. Если повторю удар, впечатления станут обширнее. И, знаешь… лицо тебе уже не соберут. Только харю или рожу. Нет, харю – это с третьего удара. Свиную харю. Чтобы люди знали с одного взгляда, кто ты есть на самом деле.

Яков встал, огляделся. Прошел через комнату, снял с крюка полотенце, вытер руки. Взял с полки графин и стакан. Наполнил, подал Лёле. Дождался, пока выпьет, протянул ей полотенце. Велел умыться, полил воды. Остатки поболтал на донышке, наблюдая мутный осадок… и опрокинул на макушку палача. Хмыкнул, медленно и отчётливо показал движение – как мог бы ударить графином по черепу.

– Хорошая штука – осколки. Впрочем, комната полна полезных предметов. Я даже не стану изучать твой гнилой набор… ты ведь принес набор? Киваешь. Сотрудничаешь и не умничаешь. Молодец. Сам же сказал, причем сразу: я не в уме. Зачем доводил меня своим паскудным «дитя»? Мне такая семья не требуется.

Яков оторвал от шторы длинную полоску, сел к столу, и принялся свивать жгут. Медленно, напоказ. Палач следил, морщась от боли и не смея шевельнуться.

– Я нанял девочку. Ты быстро понял, что она не Юлиана Миран, а подсадная утка с ее документами. Зачем бил? Что она могла сказать ценного, а? Сразу признаем главную причину: тебе нравится уродовать людей. Копнем глубже. Вперед, сам назови следующую. Я так зол, что готов пойти за лопатой и копнуть по-настоящему. Лопата… это же соблазн.

Тощий дернулся и испуганно распахнул глаза, уставясь на Якова. Взгляд едва протиснулся сквозь узкую щель в сплошной лилово-багряной опухоли от лба до разбитых губ… теперь палач по-настоящему боялся безумца, сидящего напротив.

– Мы следуем приказу. Они… там, наверху, – палач перебрал тощими лапками и затих. – Там договорились с самими князем Микаэле Ин Тарри. Он лично написал прошение к храму. Он. Лично! Чтобы поймать бесноватых, наемных живок и прочую дрянь. Допекли его. А мы исполнители. А она… мы думали, она нанята бессветными выродками.

– Понятно, – теряя интерес к палачу, нахмурился Яков. – Значит, нас обманули… уточняю: и тебя, и меня. Тот, кто подсунул вам прошение от князя, оказался умнее, чем я надеялся. Или он трус. Или он так стравливает две службы охраны дома Ин Тарри, которые верны старшему и младшему князьям. Или он стравливает Николо и храм… у меня еще с десяток вариантов. Наилучший вот: у него в столице пока что мало людей. Трое были убиты ночью, передать полезные сведения прочим не успели, и новых он не прислал. Досадно.

– Кто – он? – дрожащим голосом уточнил палач.

– Бессветный выродок, конечно. Наш общий враг, – пафосно возвестил Яков. Поморщился. – Да, вот же гадость, у нас есть общий враг… Он действительно вызывает в этот мир тварей и подселяет в тела людей. Создает бесноватых, то есть одержимых. И он – ваш настоящий наниматель, святые люди. Уже который раз вижу эту дивную картинку: бесы уродуют людей руками храма. До чего ж охотно вы обманываетесь.

За окном просигналил автомобиль, резко загудел второй. Затопотали подкованные башмаки и сапоги – шаги широкие, быстрые. Яков прислушался, чуть подумал и убрал пистолет со стола. Понаблюдал за палачом – тот очень надеялся на реванш и жадно глядел на дверь. Сник: первым вошел человек, которого он узнал и совсем расстроился.

– Ты явился лично и сразу. Бездельничал, что ли? – Яков сразу поддел Курта, не желая показывать свою радость.

– Знал бы ты, какой шум парни подняли, когда ты сунулся сюда один, – Курт оглядел комнату. – А я был недалече, так уж сложилось. Вот уроды, милую девушку – и по лицу. Вдруг захотелось устроить скандал. Как называется та газета, что делает себе имя на выставлении храма рассадником мракобесия? Прогресс… чего-то там. Позвоню-ка я им. Избитая девушка, надеюсь, несовершеннолетняя?

Лёля кивнула. Курт тоже кивнул. Яков пожал плечами, не влезая в чужие игры. Он не сомневался, за дверью есть слушатель, достойный этой игры более всех, присутствующих в комнате.

– Верующая, – тихо добавила Лёля. Потрогала ссадину на щеке. – Еще я жертвую на храм с каждого заказа.

– Ты назвалась? В чем причина задержания?

– Назвалась. Документы показала. Причину не назвали.

– Да-а… – громче протянул Курт, глядя на дверь. – Дикость средневековая, а до столицы рукой подать.

Дверь открылась, в комнату нехотя ступил худощавый пожилой человек, одетый дорого, но строго. Он недовольно изучил лицо Лёли. Усердно не заметил сплошного кровоподтёка на месте лица палача. Прислонился к дверному косяку и задумался.

– Господин Юров, с чего вы взялись блажить? Можно ведь всех отправить по домам и обсудить условия без показного спектакля.

– Нельзя. Час назад в одном квартале от особняка Николо в его машину была брошена бомба. Пострадал водитель, и тяжело. Мы взяли бомбистов. Глупые люди, слабая подготовка… но перстни, отводящие взгляд, им наговорила белая жива. Храмовая, это бесспорно. И направлял их господин, засевший в кафе поодаль. Вот с таким перстнем на указательном пальце. – Курт указал на руку палача. Резко обернулся. – Только не говорите «это недоразумение», я не готов услышать столь глупые слова от вас!

– Давайте удалим из помещения лишних людей и во всем разберемся, – пожилой щеголь миновал порог и жестом велел палачу исчезнуть. Покосился на труп бойца. – Ваш человек перестарался. Проклятия черных колец не имеют отмены. Но прочее я готов обсудить. Возникла… ошибка. Прямо скажу, именно ошибка. Серьезная. Будем разбираться.

– Яков? – Курт не стал задавать более длинный вопрос.

– Отвезу Лёлю в дом Николо. Ей теперь требуется хороший врач и еще – много покоя. Худшая ночь миновала. Я тебе обещаю, дальше будет только лучше.

– Каждое утро стану тебе звонить, не слова – золото, – Курт устало улыбнулся. Поклонился Лёле. – Барышня, рад знакомству. Если вас обеспокоят, дайте знать. Если с вами что-то случится… ну, всякое бывает, иной раз не уследишь. Без последствий дело не останется. Я дал обещание громко, при свидетелях.

– Спасибо, – Лёля оценила, было заметно.

Яков помог ей встать и повел к выходу. Сразу увидел южан из службы Юсуфа – все четверо тут, аж черные от злости. Их не взяли в дело, их человек пострадал… Переминаются у большой машины, зыркают на людей из чужой охраны, не считая за «своих» даже тех, кто прибыл с Куртом.

– Молодцы, успели, – похвалил их Яков. Усадил Лёлю в машину южан и сам забрался следом. – Прямиком в дом Николо. Там ведь найдется хороший врач.

– Я в порядке, – тихо возразила Лёля, когда поселок остался позади и машина стала плавно покачиваться на полном ходу, выбравшись на мощеную дорогу. – Можно высадить у любой станции.

– Нельзя. Месяц или два тебе нельзя носу показать на улицу. Сама знаешь, – упрекнул Яков. – Упрямая! Я не делаю одолжение, я исправляю свою же ошибку. Никто из нас не мог ожидать того, что храм втянут в дело так глубоко. Они должны были следить издали.

– Но ты странный, сунулся спасать, – усмехнулась Лёля. Один из южан подал ей кружку, намешав какие-то капли, и девушка выпила, не спрашивая о составе. – Значит, правда своих не бросаешь. Смешно… Это же найм. Ты заплатил, я отработала. Конец.

– Кому ты отсылаешь деньги?

– Да есть один… хомячок.

– Так я и думал.

– А вот перстень, – Лёля спросила осторожно и не стала завершать фразу.

– Он опасен. Он обычно отнимает у людей жизнь. Но, видишь ли, я не вполне такой человек, со мной расправиться гораздо сложнее. Худшее для меня теперь, – Яков усмехнулся, – выжить. Они поймут однозначно, кто я. Храм своего не упустит, да уж…

Яков отвернулся и стал глядеть в окно. Небо серое, давит. Солнце то утопает в тучах, то вырывается, чтобы разок хлебнуть небесной синевы. Кажется, вот-вот захлебнется дождем. Но пока обходится… и это радует душу.

– Ценность жизни, – сказал Яков медленно и тихо. – Я наконец понял, о чем та притча. Легенда о ночном проводнике. Я расскажу, если хочешь, – Лёля кивнула, и Яков продолжил. – Он ушел из жизни без оглядки. Мне было важно понять, что в истории значит эта фраза «жить с оглядкой»? Бояться смерти? Беречь себя больше, чем других? Жить малым и не замахиваться на то, что непосильно? Мерзкие и мелкие предположения. Негодные ничуть для сказки, и даже для жизни – суетные и жалкие.

– Как у тебя башка не лопается, – хмыкнула Лёля, но в голосе звучал интерес.

– Я понял. Все дело в куче камней на перевале. Расскажу легенду – поймешь. – Яков закинул руки за голову и блаженно улыбнулся. – Бесы-беси… мир несправедлив, при жизни воздаяния нет, а что после смерти, то живым неблизко и не страшно. Но есть я! Иногда меня вполне довольно для устройства немедленной справедливости. Не мести и не кары, а всего лишь справедливости. Справедливость дает обычным людям шанс пережить худший день. Позже они могут вспомнить меня и отнести камень на гору. Если я помог тем, кому стоило помочь. Да! Хотя я однажды ошибся, но я не исчерпал себя. Постепенно я завершу дело и освобожусь от него. Стану просто жить. Как все. Гм… странно даже выговаривать это – «просто жить». Но я обязательно попробую.

Лёля сокрушенно покачала головой. И стала слушать притчу о ночном проводнике, давним-давно записанную Крысоловом Йеном. Яков говорил охотно, красочно. Он сейчас хотел говорить – много, обязательно вслух, для толковых людей, а не самому себе…

За спиной – относительный покой вчерашнего дня. Впереди – неведомое и новое. Семья Ин Тарри расколота надвое. Артель наконец проявила себя. Черный перстень… хотя это – мелочь. Обойдется. А даже если не обойдется, уже не повлияет на то, что началось.

«Дар похож на раковину улитки. Он тяжелый, его приходится постоянно таскать на себе, он давит и ограничивает. А еще делает тебя заметным. От него бы отказаться и стать просто… слизнем, способным сплющиться и укрыться от бед под надежным камнем. Но я не хочу жить слизнем, Локки», – так говорил давным-давно малыш Йен.

Сияло лето, Йен держал на ладони улитку и улыбался… И не было никакого смысла задаваться вопросом о смысле жизни.

Конец 1 части

Глоссарий и пояснения

О географии и экономике мира

Активно влияющие на геополитику этого мира страны располагаются на трех континентах, условно называемых Старым, Новым и Южным светом. К Старому свету относится территория, где происходят основные события книги. Самарга – одна из крупнейших по территории стран этой части мира; столица – Трежаль – расположена в ее северо-западной части, в пятистах километрах от границы с Ньесским протекторатом, который далее граничит с горным княжеством Осар и Тенгоем.

Решение о переходе к единой системе мер и весов было принято общим собранием семи стран – лидеров патентного дела, и позволило сделать расчеты рациональнее и точнее. Новой системе не более полувека, так что многие до сих пор ведут учет в милях, вёрстах и иных старых системах, обычных на их территории.

В данной истории по сути не упоминается Южный свет, хотя это территориально крупное образование, включающее несколько десятков стран, в том числе весьма влиятельных и развитых. Самая северная из этих стран, притом одна из крупнейших и наиболее развитых – Тайучи – контролирует главный транспортный путь север-юг, который теперь проходит по территории Кьердора и Велейсана двумя рукавами. Название страны происходит от названия величайшего озера юга, а также от одноименного «водного договора» сорока племен. Этот полулегендарный договор некогда дал начало развитию Южного света, которое позволило ему нарастить силы исключить прямую колонизацию. Интеграция юга в общую экономику и политику пошла более мягкими методами торга и политики, а не порабощения. Тот период в истории плохо изучен, п пробелы кое-кто полагает намеренными… Так, до сих пор для Старого света предпочтительно не замечать особенного отношения всех конфессий Тайучи к роду Ин Тарри. Храм нехотя допускает причисление двух представителей семьи к лику святых (их почитают только на территории Тайучи), а вот шаманы диких пустынных территорий Тайучи и стран южнее до сих пор полагают возможным обожествлять весь род «золотых» людей, якобы причастных к искоренению рабства на юге (хроники Старого света таких записей не сохранили).

Новый свет в этой книге также почти не участвует, но несколько раз упоминается. Это мощный промышленный центр, составляемый рядом стран с двумя ведущими и дюжиной сильных сателлитов, балансирующих на грани независимости и колониального подчинения. В Новом свете сильны финансовые семьи Дюбо (это их главная база) и Найзер, которые перетягивают там канат промышленных и финансовых интересов. В последние полвека Найзеры склонны фокусироваться на экспансии в Южный свет и юго-восточные промышленные концессии на границе Старого света и вспомогательных в плане экономики для него территорий за горным массивом Нань.

Дюбо же заинтересованы в нефти – они негласно обозначили свое намерение стать «королями черного золота» и так сбросить с финансового пьедестала «золотых» князей Ин Тарри, якобы отставших от жизни.

Дюбо крайне плотно вовлечены в так называемую колониальную экономику, где, впрочем, не только приобретали много, но и теряли. По слухам, ставшим основной для ряда авантюрных романов, флотилия чайных клипперов Дюбо возила вовсе не чай, а партнером их были не торговцы, а тайные службы ряда стран Нового и Старого света. Вероятно, увязнув в бюрократии и дележе влияния, участники сделки упустили создание и начальный рост пароходных торговых линий. Впрочем, их ловко водили за нос, выстраивая «новый восточный путь» отрезками, на основе косвенных договоров, на базе никому на тот момент неизвестных верфей юга. В итоге за два десятка лет до событий этой книги клипперы вдруг оказались вне игры, а торговое сообщение с землями за хребтом Нань вышло из-под влияния прежних хозяев.

Доподлинно известно, что старший Дюбо того времени – Генрих Клаус – прямо обвинил старшего из Ин Тарри в «подковерной возне» и пообещал свести в могилу. Многие после этих слов не сочли случайными гибель двух «золотых» князей и смертельную болезнь третьего. Репутация дома Дюбо оказалась под большим давлением, ряд старых и надежных финансовых связей был надорван. Так, Дюбо потеряли доверие дома Найзер, и особенно – в Новом свете, где и без того были конкурентами.

После публичного проклятия наследника семьи Ин Тарри наемной живкой обвинения дому Дюбо гласно не выдвигались. Но целый ряд дел Дюбо в Старом свете оказался свернут из-за проблем с партнерами, а патриарх дома – Генрих Клаус – полностью отошел от дел и даже передал все личные активы во внешнее управление.

За десять лет до начала событий книги многие осведомлённые люди приватно обсуждали вероятность мировой войны, которая кое-кому позволила бы списать старые долги, а иным обелила бы репутацию. Поговаривали, что наследник Ин Тарри, если выживет и выздоровеет, уж непременно отомстит за отца; что дом Дюбо приложит силы и устранит юного князя любой ценой – лучше так, чем жить в страхе. Однако князь Микаэле ни разу не высказывался о Дюбо, на тему мести также не говорил. Его крайне мягкая манера общения и непрямые методы влияния осложняли составление мнения о его намерениях и решениях.

При том, что не было замечено ни одного явного конфликта интересов, дом Дюбо продолжил терять влияние в Старом свете, не улучшая позиций в Новом и Южном.

Немного о странах, упоминаемых в книге.

Иньеса – крохотное княжество, расположенное весьма далеко от страны, в которой развивается основное действие книги. Общее направление – к юго-востоку. Иньеса находится на живописном высоком берегу, отделенном от основного материка горной грядой. Включает до полусотни островков в прибрежной зоне. Княжество многие полагают раем земным… увы, получить подданство или даже право на прожитие в нем почти невозможно, ведь для этого требуется прямое приглашение одного из князей. При всей ничтожности территории княжество играет немалую роль в финансовой и культурной жизни мира.

Более восьми веков, если верны летописи, в Иньесе поддерживается преемственность власти семьи Ин Тарри, хотя обыкновенно при младшем наследнике полновластно правит регент – супруга или опекун из княжеских домов Ин Лэй, Ин Тье или же Ин Бьен. Сами же князья Ин Тарри (в том числе нынешний, хотя так поступали и многие до него) на родине появляются редко, но к этой их странности все уже привыкли. Она ведь далеко не единственная в правящей семье и точно – не самая существенная.

Валейсан – богатая и обширная страна к востоку от Иньесы. Имеет крайне выгодное географическое положение и бессовестно им пользуется время от времени, наживаясь на торговых путях по суше и по морю. Не меньшая удача «благословенной земли лоз и олив» – соседство с Иньесой. Это малое княжество традиционно декларирует нейтралитет по широкому кругу вопросов… однако же странным образом соседи не сомневаются, что беды обойдут их стороной, пока князья Ин Тарри в силе. Чаще всего так и случается.

Кьердор – страна к северу от Иньесы, обширная, но не слишком благополучная. Много гор и мало пашни, низкая плотность населения, разбросанного по горным долинам и занятого преимущественно примитивным трудом. А еще – много борьбы за власть и мало реальной власти. В каждой долине свой уклад, даже плата за пользование перевалами и горными тропами окончательно установилась лишь полвека назад, и только после вмешательства князя Луиса Ин Тарри. Он отговорил союзников – Тенгой, Ранган и прочих – от военного решения в торговом споре, якобы сказав, что нет менее выгодной войны, чем война с нищими горцами в их каменных лабиринтах. Какие доводы привел его светлость Луис старейшинам ста великих (хотя некоторые не насчитывают и дюжины жилищ) долин Кьердора, неизвестно. Однако же в итоге возник стабильный и весьма прогрессивный федеративный договор, сделавший наконец-то Кьердор не территорией, а страной с единым законом. Следствие сказанного – знаменитое «тридцатилетнее партнёрство», итогом которого стала прямая дорога на юг с пятью туннелями и тремя сложнейшими и красивейшими мостами через горные ущелья. Включение в один из главных транспортных маршрутов дало толчок к развитию промышленности и росту городов.

Тенгой – федеративное государство на севере континента. Возникло на базе трех десятков княжеств и вольных торговых земель морского прибрежья. Традиционно отличается воинственностью и склонностью к политическим ультиматумам. Что в общем-то понятно, страна богатейшая, весьма развитая научно и технологически, с сильным положением в морской торговой и военной сфере.

Самарга – страна, в которой происходят основные события книги. Столица – Трежаль. Устройство, как оно указано в конституции уже более века, после череды волнений и смут, «федеративная республика». И это вызывает сомнение у большинства соседей, которые полагают, что Самарга так и не смогла уйти от привычной ей дикости, когда в каждой провинции власть исполняется абы как, а жаловаться и вовсе некуда, до Трежаля-то далеко. Впрочем, страна стабильно существует в своих границах, довольно успешно развивается технологически, хотя остается аграрной, и это понятно при ее обширной территории, при наличии богатейших пахотных земель юга.

Инань – страна далеко на юго-востоке от Самарги. В настоящее время находится в плачевном состоянии колониальной раздробленности, чаще именуется «конгломератом провинций», причем на месте властью почти неограниченной обладают владельцы концессий. А это и страны вроде Тенгоя, и крупнейшие финансовые и промышленные дома и семьи.

О людях и терминах

Ин Тарри – княжеский дом, один из древнейших известных. Обычно людей этого рода называют «золотыми». С ними связано огромное число мистических историй, слухов и легенд, так или иначе назначающих Ин Тарри то ли хозяевами, то ли рабами золота. Из-за этого в дремучие средние века нескольких представителей рода даже сожгли, как пособников тьмы. Впрочем, этот трагический факт породил новые слухи. Покойных позже видели, и неоднократно… даже стали подозревать в бессмертии. Хотя логичнее было бы предположить, что золото позволило фальсифицировать казнь.

Долгое время княжеский дом подразделялся на три ветви, причем южная и северная традиционно конкурировали за влияние. Восточная ветвь рода наиболее загадочна, уже три века именно она, вроде бы прямо не участвуя в борьбе за влияние, в итоге правит – гласно или же тихо, через третьих лиц.

К началу нового века, в котором и происходят события книги, род Ин Тарри подошел очень малочисленным. Южная ветвь исчахла, северная встретила ряд странных, трагических происшествий. В финансовом мире стали поговаривать о вырождении князей, о том, что новый рациональный век не годен для тех, кто базирует успех на мистике и каких-то непонятных ритуалах. Припомнили и вовсе древнее – легенды о семье Элиа… Однако не учли одной особенности княжеского дома, которую могли бы заметить очень легко. Ведь, вопреки всем трагическим обстоятельствам, качество управления огромным достоянием князей не упало.

Жива, живка – два названия (варианта произнесения) для носителей особенного дара. Живами, а чаще белыми живами, принято уважительно именовать тех, кто возносит мольбы в храме и вершит плетение во славу божью. Живками более презрительно и настороженно зовут тех носителей (чаще носительниц) дара, которые полагают для себя незазорным разменивать дар на деньги, то есть идут на прямой найм, без сложных храмовых ритуалов и кодексов допустимого и разрешённого.

Дар жив используется всеми конфессиями, позволяя значительно укрепить веру. Он также используется людьми финансового мира для получения прогнозов и влияния на события, хотя надежность результата бывает не вполне понятна. Живки также используются, пусть об этом и не принято говорить, для продления жизни патриархов ведущих денежных семей или же сокращения жизни их врагов. Хотя и тут результат не особенно надежен.

Наука к «плетению» – так именуют работу жив – относится с некоторым пренебрежением. Надежного результата в рамках экспериментов не было получено. Впрочем, участвовали в опытах наемные живки, привлечь к исследованию полноценных, ярко одаренных белых жив храма не представляется возможным.

Айлат – храмовое название для ярко одаренной живы, обычное в южной традиции.

Выползок – загадочное существо, которое проникает в мир невесть откуда, обычно после грозы. Научно именуется инфинес. Храм гласно полагает выползков бездушными бесями и рекомендует их искать и изводить, а вот негласно, для узкого круга допущенных – старается заполучить живыми и использовать в тайных ритуалах. Наверняка известно, что эликсир на мозговой жадности выползков, обработанной особенным способом при помощи дара жив, помогает увеличить срок жизни людей и вливает силы, порою спасая безнадежных больных.

Поскольку появление выползков – явление ничуть не массовое, системному исследованию со стороны науки оно пока не подвергалось.

Кукушонок – в таежных, северо-восточных малонаселенных землях Самарги так называют детей смешанной крови, чьи матери принадлежат к племенам «людей леса». Часто название не имеет смысла, но порою за ним кроется загадочная для современных людей способность таких детей. Как утверждают северные сказы и легенды, они умеют исполнять заветные желания. Еще того точнее, они определенно могут исполнить одно заветное желание, которое называют «крайним», поскольку оно сопряжено с утратой. Более точных и внятных подробностей вне тайги нет. Однако же кукушат порою стараются разыскать для богатых людей, обитающих очень далеко от тайги, что, в общем-то понятно. У всех имеются неисполнимые мечты. Но не всех есть средства, чтобы рискнуть ими в слепой и ненадежной погоне за чудесами.

Content

Цветок цикория
Книга 1. Облачный бык
Оксана Демченко

Предисловие

Глава 1. «Первоцвет»

Проклятие кукушки. Сказка таежного народа ёманхэ

Глава 2. Кукушонок

Цветы и корни. Сказка южных провинций Тенгоя

Глава 3. «Белая сирень»

Конец династии Му. Инаньская дворцовая хроника

Глава 4. Солнечный человек

Облачный бык. Притча пустынного племени куреш

Глава 5. «Тёрен»

Дочь змея-полоза. Сказ охотников хребта Гимь

Глава 6. Неучтенный игрок

Ночной проводник. Кьердорская легенда

Глава 7. «Барвинок»

Светоч и огарок. Притча, рекомендованная к рассказу в сельских храмах

Глава 8. Семейные ценности

Договор первого из Ин Тарри. Запись в архиве тайной библиотеки в Иньесе

Глава 9. «Бессмертник»

Ночной гость. Сказ клана тумай

Глава 10. Подсадная утка

Глоссарий и пояснения