Цветок цикория. Книга II. Дом для бродяги

Оксана Демченко

Корректор Борис Демченко

© Оксана Демченко, 2018

ISBN 978-5-4493-9897-0 (т. 2)

ISBN 978-5-4493-7790-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие, а вернее – несколько мыслей от автора.

Бессмертие – это такая же обыденность в сказках, как драконы и магия. Я сама не раз наделяла бессмертием расы или отдельных героев, и вроде бы так было правильно для сказки. Но для самого героя… Впрочем, пока сказка волшебная, она оправдывает авторский произвол.

Эта сказка не очень уж волшебная, в ней действуют только люди, иных рас не наблюдается. Или их видят не все, а лишь немногие обитатели тени, чьи показания вряд ли годны для жандармерии.

В несказочной реальности у жизни образовался иной смысл.

Жизнь, долгая или короткая, уж точно не может и не должна являться, как принято говорить с пафосом, «высшей ценностью». Ведь, если высшая ценность задана, то иные ценности заведомо ничтожны, и ради сохранения жизни ими можно пренебречь. Хотя «иные» – это семья, долг, совесть и прочее подобное, объединенное Юлианой Миран по денежному признаку: такие ценности можно продать, но нельзя купить.

Нет уж, жизнь никак не высшая ценность, она скорее эталон, необходимый для измерения. Именно в сравнении с жизнью каждый вымеряет для себя настоящий вес и смысл иных ценностей.

Глава 1. «Астра глори»

Отчет по переговорам с Тихоном Сущевым, духовником столичного Стосветского монастыря и неофициально – наблюдателем за делами храмовой «суровой нитки» в Трежале и областях окрест. Составлен Кириллом Юровым для передачи Юсуфу, только лично. Пометка «для самого узкого круга лиц»

Склонен думать, что недопонимание, сознательно спровоцированное третьим игроком – таково самое точное определение произошедшего. Ситуацию создал тот, кто сейчас занимает место Микаэле: храм получил запрос за подписью князя, и до сегодняшнего дня сам я для людей храма был лицом, причастным к запросу и уж точно осведомленным о его наличии. В запросе речь шла об оказании храмом помощи духовного плана, лже-Микаэле утверждал, что вокруг него зреет заговор, в деле одержимые, а неродной по крови сын потворствует им и даже готов сменить вероисповедание – не зря рядом с ним так много южан.

Для подтверждения слов лже-Микаэле передал храму двух одержимых, бесоборцы с ними работали. Совместное расследование «суровой нитки» храма и новой, якобы созданной для этого трудного дела, службы охраны дома Ин Тарри, длится уже две недели. За это время люди лже-Микаэле получили немало выгод, используя убежища храма, его каналы обмена сведениями и способности его белых жив. Если мы верно сопоставили сведения, которыми располагаем, эти две недели были использованы, чтобы «обрубить хвосты»: лже-Микаэле по мере сил стер следы своей прежней активности и убрал или отослал прочь сторонников, ставших бесполезными и опасными… Кроме того, он переправил через границу Паоло Ин Тарри, используя возможности храма. Этого мы не ожидали, этот канал контролировали слабо.

Любая тайная служба, если спустить ее с поводка, делается опасно самостоятельной. Сейчас господин Сущев разбирает со всем вниманием, как же случилось то, что случилось. Да, люди храма, в том числе две полноценные боевые группы сыска с приписанными к ним белыми живами, в азарте погони исполняли указания лже-Микаэле, а вовсе не храма. Активно вмешивались в работу моих людей, чиня препятствия. Но высшей точкой абсурда стало покушение на Николо. Если бы не Агата с ее уникальной чуткостью, если бы не ты, Юсуф, с твоей подозрительностью, иногда похожей на болезнь… не хочу и думать о худшем. Водитель подменного автомобиля Ники все еще без сознания, в перестрелке и погоне моя группа потеряла троих, а выявить и по мере возможности снять петли смерти и прочую наговоренную наёмницами мерзость с моих людей сейчас помогают живы храма.

Все это – действительно наименьшая возможная плата за ошибку.

Мы достигли согласия с господином Сущевым. Храм возвращается к традиционному нейтралитету в делах, связанных с домом Ин Тарри.

Инцидент с Яковом и его протеже улажен, девушку отправили к вам, ее не будут преследовать. Ответно храм настаивает на шаге доброй воли в виде разрешения на ввоз в Самаргу мощей святого Михаила, первого из бесоборцев. Дата понятна, она есть в храмовом календаре. Оспаривать не вижу смысла, прежде мы трижды возили мощи из Иньесы, Микаэле неизменно давал согласие. На сей раз беру на себя согласование вопроса с регентом Иньесы.

Поскольку проблема с храмом улажена, я намерен заняться поиском Мики в полную силу. Юсуф, безопасность Николо полностью на тебе.

—

Меня зовут Юлиана Миран. Я еще не проснулась, но уже твердо уверена в своем имени и в том, что это именно я, телом и душою. Быть собой и пребывать в своем настоящем возрасте, в здравом уме и твердой памяти – счастье. Люди о подобном и не задумываются. Что ж, значит, их не вышибали из привычного мира так резко и окончательно, как меня.

Но я не жалею ни о чем. Я не авантюристка и не очень люблю приключения. Но твердо выбрала для себя это правило: ни о чем не сожалеть. Жалось съедает изнутри. Опустошает.

Меня научили новому правилу люди, из-за которых я, собственно, и оказалась вовлечена в водоворот невероятных событий. И я уж точно не жалею о встрече с ними. Хотя Яркут, назвавшись поддельными именами, играл со мною в душевную привязанность… и заигрался. Якову я сама дала имя, он выползок и он всегда, с первого дня, был безмерно серьёзен и честен со мной. Эти двое воистину умеют ни о чем не жалеть. Они просто не оглядываются, так мне кажется. А вот я оглядываюсь и стараюсь принять то, что произошло.

Я – мара, я умею открывать дверь из мира живых… в иной мир. Мой дар опасный и непредсказуемый, но я не жалею о том, что обладаю им.

Сейчас проснусь – и начнется новый день. Именно потому, что я запрещаю себе жалеть о прошедшем дне, в новом я постараюсь увидеть радость и красоту. Когда день завершится, именно их буду помнить. Чтобы снова ни о чем не жалеть день спустя. Даже если придется смотреть во тьму по ту сторону порога смерти. Даже если не получится спасти тех, кого стоит спасать, даже если день причинит раны душе и телу.

Сейчас открою глаза и увижу новый день, наполненный жизнью.

Я открыла глаза, потянулась… Благодать. Даже не стоило себя настраивать. День по-настоящему хорош. Не помню, когда отсыпалась так сладко.

Солнышко по забывчивости решило, что еще лето, и печет во всю силу. Бабочки поверили – слетелись на клумбы, украсить здешние цветы.

Цветы! Я вскочила, охнула и резко уткнулась носом в стекло. Астры такой красоты не доводилось видеть никогда, даже на картинках в альбоме новых сортов. Неужели они настоящие – серебряные и перламутровые, нежно-розовые с золотой окантовкой, винно-фиолетовые… И как подобраны! И ни одной клумбы неудачной формы, и ни одной сухой былинки. Палая листва изящно, с намеком на небрежность, обрамляет дорожки. Терпеть не могу, когда садовники-солдафоны метут красоту в кучи и трамбуют в мешки. Листва ранней осенью – драгоценна. Если приложить усилия, конечно же.

– Кьердорский разбираю через слово, всего-то год учу, а тут еще и незнакомый диалект, – прошептали рядом. – Хм… возможно, это и не кьердорский? Наречие Иньесы с ним схоже, как я не сообразил.

Я нехотя отвлеклась от астр, обернулась. На полу нашего огромного автомобиля удобно устроился тощий юноша. По одежде судя, минувшей ночью именно он дал мне воды и перевязал рану на запястье. Хотя… я и днем не все вижу, а ведь было темно, да еще инакость искажала зрение. Сейчас могу рассмотреть: у юноши каштановые волосы, слегка вьющиеся. Кожа бледная, пальцы длинные, нервные… вот пальцы – помню! Точно он, не сомневаюсь, хотя как раз теперь юноша всем лицом уткнулся в диван, вернее, в край разворошенного свертка из пары толстых пледов, а внутри…

– Паоло, – шепотом позвала я, всматриваясь и не веря себе.

Мальчик, которого якобы невозможно разбудить, уже не спит! Прильнул к Васиному боку и весело щурится, и бормочет певуче, непонятно. Заглядывает снизу в лицо Норского. А еще – держит за палец переводчика, что сидит на полу, облокотясь о диван.

– Юна, почему Павлушка называет слоном вон того льва с крылышками? – возмутился Вася. Помолчал и добил меня новым вопросом: – И куда делся трехглавый дракон?

Как будто за ночь накопилось мало странностей! Теперь белый день, и пожалуй, уже вторая его половина. В воздухе ни крохи тумана, зато в голове… Вот тебе, Юна, сплошная мгла загадок! Ладно, разберусь. Поворачиваюсь… На свободном диване гордо возлежит Дымка.

– Это мой друг, мы уговорились, что его можно звать Дымка. Он… как бы котенок, только невидимый, – осторожно говорю Васе. Хлопаю себя по лбу. – Ну да! Ты его и звал драконом поутру. Ты же зрячий во тьме. Паоло – тоже? Хотя чего тут странного, он долго находился по ту сторону порога. Так, дай соображу. Я удачно рассказала сказку, и теперь ты видишь Дымку не угрозой, а другом.

Вася кивает и смотрит на Дымку, на меня, на Паоло… Тощий пацан, сидя на полу, крутит башкой – он никого не видит. Паоло тоже поворачивает голову, как все – ему нравится забава. В общем, мы дружно играем: у кого глаза станут больше и вылезут на лоб дальше. Думаю, я победила. Паоло рассмеялся, зарылся лицом в Васин рукав.

– Котенок? Вот еще, – фыркнул Вася. Вежливо поклонился призрачному коту. – Дымка, здравствуйте. Странно звучит, но вы чем-то похожи на Юну. Хотя я вижу льва, а Юна – она совсем другая, она… гм…

– Эльа эра гарса, – подсказал Паоло.

– Белокрылая цапля, – неуверенно перевел тощий. – И откуда я знаю бесполезное слово? Могу ошибаться.

– Я тощая, как цапля и голодная, как сушеная змея, – скорбно согласилась я. – Мне бы хоть крошку в клювик.

– Откинь и клюй, – Вася взглядом указал на дальнюю сторону дивана, накрытую полированным орехом. – Юна, повезло мне! Павлушка по-нашему говорит мало, зато понимает все, что говорю я. И твою сказку он понял.

Мальчик защебетал – звонко и тонко, как садовая птаха… Я улыбнулась. Вася зажмурился от удовольствия. Голос Паоло вселяет радость. Он особенный, более живой и ясный, чем у любого иного ребенка. Или мне кажется?

– Лом, он говорит, что сказка замечательная. Еще говорит, вы шутники. Называете львом и котом… слона. Он тараторит слишком быстро. Что за зверье? Где? Я сойду с ума, если не разберусь.

Я согласно помычала – да, с нами трудно! И продолжила хватать грязными руками куски сыра с подноса, заедать их кусками мяса с соседней тарелки. Удобный автомобиль! Знала бы раньше, заснула бы сытая!

– Ммм, тут и хлебушек есть.

Так, начинаю соображать и радоваться сытой жизни. Паоло очнулся! Это хорошо, это камень с души… хотя не надо о камне, – я вспомнила прозвище Якова, поперхнулась.. нашла рядом с едой полотенце, вытерла руки. – Уф, мне гораздо лучше. Яков сказал, что Дымка – дэв и бродяга. Он из мира по ту сторону тьмы. Если подумать, ему наверняка хорошо заметны люди, живущие у порога! Как я. Или облитые тьмой, как ты и Паоло.

– Вот здорово! Мы с Павлушкой оба видим Дымку, а то плохо, когда в семье кому-то надо простые вещи объяснять, – серьёзно предположил Вася.

Вот, значит, как! Вася без подсказок, своей широкой душою, принял пацана. Я должна была предвидеть, ведь знала: он всех малышей в корпусе числит родней, кормит и оберегает. Он даже меня, постороннюю, почти сразу начал подкармливать. Следующая мысль возникла ниоткуда и была яркая, важная: Дымка не кот, а настоящий дэв! Надо было внимательно слушать Якова. Раньше бы поняла, что дэв не имеет облика в привычном мне мире. Дэв переступает порог и делается таким, каким его нарисует воображение обитателя моего мира… Не зря на сельском погосте Дымка был ночным кошмаром! Люди гораздо легче верят в страхи, чем в добрые чудеса. Но Вася и Паоло особенные. Смогли в первый же день знакомства увидеть Дымку милым, ярким… настоящим.

– Ты что, собрался к ним в семью, всерьез? – спросила я у бывшего кота. Моргнула… могу видеть его котом. Но крылья проступают все отчётливее. Соглашаюсь мысленно, крылья так крылья. – Прости, я сразу не рассмотрела. А должна была, ты уж намекал-намекал с медом и пыльцой!

– Хватит тараторить! Как я все это переведу? – простонал тощий.

– По-нял, – выговорил Паоло. Улыбнулся и добавил: – Сдрасте. Харашо. Васия. Братик.

Последнее слово получилось совсем правильно, и мальчик улыбнулся шире. Тощий переводчик завозился на ковре. Смахнул с дивана три подушки, сунул себе под спину. Теперь он сидит рядом с Дымкой, лицом к нам – но ниже, в ногах. Глаза у парня зеленые, как болотный мох! Почему я не заметила прежде?

– Юна, здравствуйте. Мы давно знакомы, но не встречались. Я Шнурок. То есть Павел Котов. Но для вас называю прозвище, вы не посторонняя, вы самому Лому приятельница. И даже знакомы с Топором, то есть Юсуфом. Он – мой начальник. Юна, мы находимся в усадьбе с названием «Астра глори». Сейчас это резиденция Николо Ин Тарри. Уже час дня. Я не будил вас, как и просили. Хотя время не ждет, давно пора свести воедино обрывки сведений, накопленные каждым из нас, и составить цельную картину минувшей ночи.

Шнурок запнулся, резко наклонился, бесцеремонно вцепился в мою руку. Ощупал запястье под намотанной в несколько слоев тканью. Недоуменно нахмурился, вздохнул… и промолчал. Вася проследил за ним и согласно кивнул.

– Юна, ты была той старухой. У тебя на руке свежая рана, и еще была повязка: первую ведь Пашка сделал. Я верно угадал. Юна, у меня сто вопросов. Но я… молчу, – Вася значительно подмигнул. – Порой надо изо всех сил не знать, не спрашивать и не замечать.

Я осторожно выдохнула. Благодаря Васе не придется врать. Хорошо: я ведь совсем не умею! А правда такова, что вслух и полслова не выговорить.

– Дымка, – прошептал Паоло.

Мой призрачный кот… а мой ли? Он выбрал Паоло: вот поднялся на длинных лапах, выгнул спину – и широко раскрыл крылья. Перламутровые, золотые и опаловые, со вставками всех цветов осени. По салону прокатилась волна можжевелового запаха… Дымка, уменьшаясь на глазах, перелетел на плечо Паоло, забрался ему в волосы. Наверное, это приятно и щекотно – когда возле уха пристраивается живая брошь.

Моргаю, встряхиваю головой, морщусь… зрение шалит, поддакивая воображению: вижу дэва то крохотным котенком, то крылатым слоненком размером с мошку, то золотым мальчиком, очень похожим на Паоло. Вот тебе, Юна, твоя же сказочка – охай и держи челюсть обеими руками.

– А ведь ты ребенок, – вдруг поняла я. – Дымка, ты совсем дитя! Забрался далеко от дома, скучал… искал друга, который любит сказки? Да уж, вы поладите. Навещай меня иногда, ладно?

Дэв промурлыкал что-то неопределённое. Паоло зевнул, прикрыл глаза и задремал. Он улыбался во сне. Наверняка видел жаркое лето, волшебные цветы на изумрудном лугу, облако-слона… Вася бережно обнял названого брата. Выбрался из машины и двинулся к особняку. Следом заспешила я. Шнурок-Пашка поддерживал под локоть, он же нес мою сумку. Минувшей ночью я умудрялась забывать и бросать эту многострадальную сумку буквально везде, а она не потерялась. Чудо. Будет время, расскажу Павлушке сказку о сумке-неразлучнице.

– Лом отнесет Паоло и после сам решит, что ему делать и куда идти. А вам прямиком в кабинет, я провожу, – прошептал Юра. – Там… плохо там, Юна. Думаю, Яркуту уже рассказали про доноров и обмен тел. Советник все лето болел, из-за этого ощущал себя ущемленным, его берегли от новостей. Он едва терпел. Подумайте, как туго заведена пружина его гнева!

– Понятно. Где Юлия?

– Думаю, она и рассказала, сама. Больше некому: Николо занят, Дарья Ильинична с ним, Курт далеко, Юсуф проверяет охрану. Было покушение на Николо. К счастью, обошлось, но день тревожный, все хотят надежды и определенности. Вот я и тороплю вас. Очень переживаю за Юлию, хоть она мне и не друг. Простите, вам она… враг? Вам неудобны мои оценки?

– Мне она не враг, точно. И я тоже переживаю за неё. Яркут совершеннейший дикарь. Пружина настроения? Ха, да там бомба готовая.

Пашка Котов кивнул со вздохом. Мы быстро поднялись по лестнице. И как я шею не свернула, на бегу рассматривая залы и переходы! Старалась не отвлекаться, но было трудно. В этом доме мне нравилось все – ковры, паркет, мебель, гобелены, отделка стен и потолков, вазы и цветы в них, шторы, картины, люстры… Тот, кто продумывал стиль особняка и наполнил его вещами, невероятен. Понимать цвет и форму в их полноте – огромный дар.

Приемная перед кабинетом оказалась скучнейшим местом в особняке. Она… никакая. Всего лишь богатая и помпезная. Наверняка старая, обустроенная до большой переделки стиля. В приемной находились трое. Два пацана меня запросто проигнорировали. Третий, их старший, вошел через боковую дверь одновременно со мною, с порога кивнул всем и вдобавок дернул подбородком, указуя мне: мол, шагай сразу в кабинет, не задерживайся. Я собралась кивнуть в ответ… и споткнулась! Это же он, наипервейший друг-соперник Васи Норского – южанин по прозвищу «Топор». До чего переменился! И лицом, и фигурой, и походкой. Прежними остались лишь глаза: бездонно, беспросветно черные, словно зрачок сплошной. Словно это не глаза, а неразбавленная тьма за последним порогом. Мороз по спине… не перепутать. Если Топор глянет на меня из дальнего окна через всю площадь, и то, пожалуй, замечу. Уж точно он зрячий во тьме. Может, от рождения? Не знаю. Позже спрошу, а пока – Котов забегает вперед, чтобы открыть дверь – а я наконец-то киваю Топору.

– Признателен за готовность помочь, – едва слышно шепчет он, пока я шагаю через комнату и думаю: как его зовут по-настоящему? Котов мне говорил имя. Вроде бы Юсуф. Взрослое, солидное имя. И сам юноша под стать! У него манеры человека, уверенного в себе и своем деле. Помнится, недоросль-Топор был молчун и дикарь, а нынешний Юсуф освоил вежливость, которую носит… как парадный фрак. Хотя для меня, по старой памяти, добавил в голос живых интонаций, даже обозначил волнение: – В кабинете тихо. Наставник молчит уже десять минут. Я отложил дела и пришел. Это опасно. Тишина хуже любого шума.

– Еще бы. Так. Я готова, открывай.

Киваю Пашке, и он пропускает меня, придержав дверь. Миную порог, спотыкаюсь, замираю и лихорадочно думаю: что способен вытворить Яркут, если он заводит себя десять минут? Давным-давно, когда он плюнул на землю, проходя мимо нас с Мергелем, он тоже завел себя… но времени прошло многовато, он перекипел до нашей встречи, разрядился. Поругался с жандармами, кого-то пнул, получил ответный тычок в ребра. А встреться мы часом раньше, едва ему объявили об аресте – убил бы, наверное. Или я сгущаю краски?

В кабинете я сразу, резко уперлась взглядом в Юлию. Мы не знакомы глаза в глаза, но до сих пор связаны тончайшей нитью. Юлии больно, и моя душа отзывается. Ей очень больно. А еще… она яркая. Светится перламутровым теплом, ничего подобного я прежде не видела. Ошеломляющее зрелище. Я сморгнула, тряхнула головой: Юлия не имеет дара живы, почему вижу её так? Быстрый ответ знаю. Первое впечатление родится не от зрения, оно – от души, скоро обычный взгляд погасит краски, размажет картинку, сделает ложной и нерезкой. Я сморгнула еще раз, сияние постепенно угасло, зато в душе высветился ответ. Без логики и обоснования, но я знала: он – верный. И значит… Я не посмела додумать мысль. Стало бы слишком страшно. А худшего еще можно избежать.

– Яркут, – позвала я негромко. Крадучись прошла по ковру, нащупала диван и беззвучно села на краешек. – Яркут, это я, Юна. Давно не виделись.

Он сильно осунулся. Кожа да кости… и очень бледный. Глядит в пол. Лицо вижу кое-как, он отпустил волосы, отрастил челку. Даже не кивнул в ответ. Молчит. Стукнуть его, что ли? Меня ведь он не прибьет, наверное. Еще посижу минутку и стукну. Рукой? По плечу? Так об него, об такого каменного, можно ладонь отбить. И душу… Ох, ну что за мысли! Сплошная паника и горечь. Я сказала ему давным-давно, еще в Луговой, что он не умеет прощать. Неужели за два с половиной года ничего не переменилось?

– А вот и барышня явилась, здоровенную сумку принесла. Для извинений, да? – Лицо Яркута дрогнуло и противно, нарочито расплылось в улыбке сельского дурачка Яна. – Эй, барышня-а, не мала сумка? По мне так чемодан надобен. Или целый воз?

– Сними дурака. Даже если тебе больно, сними пожалуйста. Ну что ты их натягиваешь, как плащи… это не дождь, от этого не укрыться.

Он нехотя, медленно стер улыбку Яна. Прямо руками соскреб – и мне показалось, он заодно сдирает кожу. Я чуть не вскрикнула. Но – не смогла, дышать стало нечем. И слова в ком сбились, и мысли. Что умное и уместное надо сказать теперь, чтобы два человека не разошлись в разные стороны навсегда: Яркут – пить и буянить, а Юлия…

– Ты ведь кукушонок, – вдруг припомнила я. И улыбнулась. – Точно. Вот повезло-то. Настоящий кукушонок. Исполняешь одно желание. Заветное.

– Последнее, – криво усмехнулся Яркут и отвернулся, и глянул мимо меня, в окно.

– Оно совсем заветное и самое главное. Мы расстались, так что и последнее тоже. – Я закашлялась, постучала себя по груди, но комок не пропал. Юлия вскинулась, сбегала и принесла воды. Ума не приложу, что с ней приключилось за минувшее время? Стала по-настоящему заботливая… и так еще хуже. Больнее. Пью, а горло остается сухим. Нет, вроде бы комок проглотился. Могу вздохнуть. – Вот мое желание.

Говорю для Яркута, а смотрю на Юлию. Нелепо все, неловко… Смолкаю, закрываю глаза и лишь теперь сполна понимаю выползка Якова. Он свел этих двоих ненамеренно, но и не вполне случайно. Он взрослый и умный, он увидел сразу. Это я была глупая! Хотела как в сказке. Рыцаря, и чтобы спас меня, и чтобы любил вечно. Чтобы являлся по первому слову и даже без слов, стоит на него разок поглядеть из окна высокой башни. Я и поглядела из окна, издали… хотя не была принцессой. Зато Юлия жила, как настоящая принцесса, богатая и избалованная. И бросила без колебаний всё, чтобы устроить себе и ему не сказку, а обычную жизнь. Так за что ей извиняться?

Глаза щиплет. Сейчас начну носом шмыгать, а ведь нельзя, я должна высказать свое заветное желание внятно, уверенно. Вдох…

– Яркут. Пожалуйста, выслушай. Я хочу, чтобы твой ребенок вырос в настоящей семье, где есть папа и мама, а еще домашнее тепло и доброта. И доверие. Чтобы его не бросили и не предали. Ни его самого, ни его маму. Ты не можешь отказать мне в заветном желании. Нет, не так говорю! Ты не можешь отказать себе, права не имеешь. Вот.

Открываю глаза. Ха! Оказывается, я согнулась крюком, словно у меня болит живот. Вижу ковер. Близко так, внятно… А надо разогнуться. Расправить плечи, на которые давит целая гора страхов. Но я справляюсь – и наконец вижу глаза Яркута, и боковым зрением – пятно белого перекошенного лица Юлии. Она сама еще не знала о ребенке! Оборачиваюсь к ней, сразу виновато пожимаю плечами.

– Видно мне, так уж получилось. Может, ребенок с особенным даром? Надеюсь, не в отца, хватит вам кукушек в доме. Не знала, что умею такое заметить. Но знаешь… наверное, это для меня нормально: новая жизнь еще у самого порога, она вступает в мир и как восход… разгорается, – я объясняю торопливо, никак не могу остановиться. Юлия такая бледная, что, если я замолчу прямо теперь, она наверняка рухнет в обморок. – Понимаешь, вот смотрю и думаю: будет сложно, даже если мое желание сбудется. А если не сбудется, вообще беда. Беда-беда! Когда мы познакомились, Яркут хотел знать, почему кукушки бросают детей. Я почти уверена, что нашла ответ. У них нет выбора. Уходят, когда рушится семья. Уходят без оглядки, хотя им очень больно. Нельзя загадать заветное над родным ребенком, если это – проклятие. Мама не должна делать такого. Кто угодно, только не мама.

Юлия вцепилась в меня и заревела. Я вцепилась в неё… уже и не знаю, двое нас или меньше. Мы год были чем-то целиковым, перепутанным и сплетенным. И вот, опять связаны в узел. Я совсем не хочу, чтобы Яркут сгоряча, по-мужски, разрубил этот узел, неудобный всем нам, но очень плотный.

В кабинете, кстати, делается все более шумно. Наши слезы звенят в два ручья, и целая толпа набежала, спасая особняк от потопа!

– Наставник…

– Дядька, врача позвать? Им или тебе?

– Да принесите же капли, хотя бы мои. Кошмарная истерика. Как возможно довести сразу обеих до такого состояния? Ники, иди ко мне и не суетись, они взрослые. Сами разберутся.

– Так. Мало мне одного сумасшедшего дома, во втором дела не лучше. Это особняк Ин Тарри или я все же ошибся? – сухо выговорил мужской голос. – Меня кто-то слышит?

Люди в кабинете дружно смолкли, оглянулись на этот голос, чужой в нашей семейной сцене – и стали рассаживаться. Шум пошел на убыль.

Юлия перестала рыдать и теперь лишь тихо всхлипывала. Не поднимала головы, дрожала – и я обняла ее крепче. Сегодня такой день. Вася назвался братом Паоло, я осталась без любимого призрачного кота и вот, сижу третья не лишняя в семейной ссоре, для меня не вполне чужой. Тоже, вроде, приняла их в дом или к ним прилепляюсь…

Поднимаю голову – и вижу в дверях полноватого человека лет сорока. Голова соображает туго, но я щурюсь и всматриваюсь: да, тот самый. День бы памятный, вот я и смогла узнать его при новой встрече.

– Вы ведь Егор? Да, тот Егор, который дал нам десять минут… давно. Вы кем-то важным приходитесь князю Микаэле, гм… вроде бы управляющим?

– Меня смутно помнят, – Егор сердито развёл руками, прошел и сел в свободное кресло. – Николо, приветствую. Вы-то способны меня опознать без сомнений?

– Безусловно.

Я перевела взгляд – подросток был, конечно же, из семьи Ин Тарри, причем полностью похожий на отца в своем невероятном, солнечном сиянии. Такой же златовласый. Такой же серьёзный и собранный. Вот он убрал с лица следы детского испуга – еще бы, такая сцена в кабинете! Сразу стал старше взглядом и манерами – так мне показалось.

– Егор, вы произносите странные слова, но, возможно, к тому есть веские основания, – Николо заговорил ровно и мягко. – Мы все готовы выслушать вас.

– Все? – Егор поморщился и стал кивать присутствующим. – Дарья Ильинична, чей статус мне малопонятен. Яркут, головная боль княжеского рода и лично Микаэле. Так сказать жена Яркута и рядом – так сказать прежняя его любовь… – Управляющий остро глянул на меня, мясистые щеки смяла короткая гримаса гнева. – Кого еще нам пригласить для пополнения абсурдной толпы свидетелей?

– Юсуф, – негромко позвал юный князь. – Ты и Агата, вы нужны немедленно.

Я охнула, звонко хлопнула себя по лбу и виновато сжалась. Да уж, надо сдерживать порывы. Я постараюсь впредь, а пока позволю себе еще одну невоспитанность: быстро улыбнусь Агате – это именно она! Так хорошо, что удалось повидаться. Я за нее боялась, а она стала старше, спокойнее. И над головой нет темного облака: наоборот, вся сияет…

– Я должна сказать, наверное. Паоло здесь, в доме, – сообщила я Агате, смутилась и обернулась к юному князю. – С вашим братом все хорошо.

– Вы приехали вместе? – оживился Николо. – Мне еще не сообщили.

– Он проснулся, сказал, что Вася ему родня, и снова уснул. Он совершенно здоров. И… думаю, пока он не повзрослеет, с ним ничего дурного не случится. У него сильный защитник.

– Васька, что ли? – Яркут кое-как разжал зубы.

Захотелось улыбаться. Он говорит разумные слова, не плюется и не рычит. Я вообще-то боялась, что даже наше пестрое общество не помешает Яркуту вытворять невесть какие глупости.

– Еще кое-кто появился. Искренне сочувствую всем, кто вздумает обидеть Паоло. – Я оглянулась на Юсуфа и улыбнулась Агате. – Дэв. Настоящий дэв.

– Все знакомые мне Ин Тарри соизволили сойти с ума в один день, – сухо отметил Егор. – Буду краток, если меня хоть кто-то намерен выслушать. Но сперва вопрос. Вы, Николо, нанесли отцу визит в половине пятого утра. Он не спал?

– Нет. Я позже расскажу о цели визита и своих выводах.

– Будьте так добры, – Егор стал мрачен. – Мне хочется понять, что могло перевернуть мир настолько, чтобы князь лег после вашего отбытия. Князь! Лег! Спать! Днем! – Управляющий выплевывал каждое слово, будто оно ядовитое. Закончив с этим, зажмурился, перевел дух и продолжил скороговоркой. – Микаэле изволил отдыхать до одиннадцати. Точнее, в одиннадцать часов пятнадцать минут князь принялся орать, как… как безумный. Он выбежал из спальни, в чем был! Причитал, как… перепуганная сельская баба. О каких-то призраках, о покойниках и ветре с той стороны. Велел опечатать верхний этаж. Нет, не так. Он приказал заложить кирпичом проемы лестниц. Это уже делается. Далее… – Егор надел маску покоя и стал говорить ровно, солидно. – Мы общались пять минут. Он отменил все встречи на неделю вперед. Заочно отказал всем, кого намеревался поддержать по новым проектам. Назвал их попрошайками. Хотя сам же оплатил доставку этих людей в столицу. Уволил утреннего секретаря. Нет, не так: Лука Ильич внезапно попросил об отставке и получил ее со словами «мне не нужны прыщавые выскочки». Сразу после инцидента особняк покинули еще два секретаря.

– Удачно, мне критически не хватает людей. Юсуф проверит их и пригласит сюда, – Николо осторожно глянул на Яркута. – Дядька, ты как? Ты расскажешь Егору о происшествии или я?

Новый взгляд на Яркута обнадежил меня. Лицо у него теперь не каменное, а просто усталое. Он разумен и даже рассудителен. Морщится, трет ключицу. Заметил, что я наблюдаю. Криво усмехнулся.

– Тянущая боль, кукушье проклятие в действии. Ты загадала желание, которое будет донимать меня всегда. Довольна? – Яркут перевел взгляд на Егора. – Ники, отдыхай, я скажу сам. Полезно выговаривать вслух то, что гнетет тебя… меня. Трудно понять и поверить, но я стараюсь, и, когда говорю, получается чуть ловчее. Итак, Егор, дышите глубоко и не падайте в обморок. Князь Микаэле сейчас отсутствует в собственном теле. Тот, кто ночью захватил его личность, нацелен на имущество и власть семьи Ин Тарри. Если я верно понимаю замысел брата, он добровольно отдал врагу личность в обмен на жизнь Паоло. Враг думает, что победил. Для него суть дара Ин Тарри в крови и имени. Он верит, что сможет стать вполне Микаэле, всего лишь «надев» его тело.

– Яркут, вы сами себя слышите? Это же бред, – осторожно предположил Егор.

– Бред, согласен. Но всем нам придется в этом бреду как-то выживать. Мне в первую очередь! Егор, посудите сами: я умудрился выбрать в жены Юну, причем больше рассудком, чем сердцем. Затем полгода состоял с ней в плотных отношениях, не замечая, что в ее теле помещается личность Юлии. Далее я умудрился выстроить отношения с Юлией, влюбился всерьез, но не узнал ее в ее родном теле, – Яркут уронил голову в ладони и долго молчал. Снова выпрямился, глядя на Егора и избегая нас с Юлией. – Более года я жил в бреду. Очнулся, но мне смертельно дурно, я схожу с ума от недоумения: кто кого предал? Я – Юну? Юлия – Юну? Юлия – меня? Или же я – их обеих… ведь невозможно так мало знать своих женщин.

Николо достал тонкую папку и передал Егору, шепнув, что в ней отчет Курта и его людей по нашему с Юлией случаю. Управляющий быстро пролистал, хмурясь и временами плотнее сжимая губы. Впрочем, меня не волновали его переживания. Куда важнее иное: Юлия наконец решилась поднять голову. Вот уж кому досталось! Мало ей пытки – сама ведь рассказала о подмене тел! Так еще и истерика при всех, и новость о ребенке, и никакого уединения… и Яркут на неё не смотрит.

– Господа, – Егор отодвинул папку. – Но это же не семейный скандальчик. Подмена старшего князя Ин Тарри может стать началом мировой катастрофы, я выражаюсь ничуть не фигурально. Торговая война неизбежна, я мысленно уже принял это. Но общая картина теперь далека от покоя. Как бы нам не скатиться к войне полного… формата? Мы не можем громко объявить о краже личности его светлости с такими слабыми доказательствами. Значит, не ограничим дееспособность ложного князя, не объявим его самозванцем. Но разве допустимо позволить ему менять устоявшийся баланс интересов? Мы не готовы начать переговоры с ним, ведь это иной человек с иными целями и методами, но с теми же ресурсами. В итоге… Это война. Увы, я говорю как официальный представитель властей Самарги.

– Егор, не стоит обострять. Просто переходите ко мне на работу и пишите отчеты обо мне, – в голосе Николо скользнула взрослая ирония. Юный князь стал серьёзен. – Егор, самозванец не натворит ничего воистину большого и опасного. Он по крови, по духу и уму не Ин Тарри. Отец поступил с собою крайне жестоко. Но еще более жестоко он поступил с врагом. Вы-то знаете, что завидовать жизни моего отца можно лишь издали. Никто не выдержит нагрузку, которую нес он. Его деньги обращаются со скоростью и ритмичностью, непосильными для контроля кем-либо еще. Даже мне сложно, хотя папа учил меня, я все лето врастал в наши основные проекты и уже освоился с базисом фамильного дела.

В кабинете стало тихо. Юлия шмыгнула носом и чуть отодвинулась: осознала, что мы сидим обнявшись, и смутилась. Зря. Я снова притиснула ее к плечу и не отпустила. Посмотрела на Яркута. Он пока не выбрал линию поведения и глядел мимо нас. Но – без злости. Наоборот, казался потерянным и виноватым. Что-то новое, я не помню у него такого выражения лица. Научился прощать?

– Никто не заменит Микаэле, – шепнула Даша. – Я вела всего лишь малую часть его дел, и меня всегда поражало, как много он помнит, как точно и быстро переключается с темы на тему.

– Даша, и я о том же! – оживился Николо. – Папа решил сломать спину врага грузом золота. Оставил письмо с указаниями. Из-за этого утром я отвез слиток самозванцу. Едва он взглянул на золото, стало совершенно ясно, это не отец… Я торжественно отдал слиток, объявил, что исполнил его же задание. Что сам заработал золото, и вот, с благодарностью дарю. Что прошу его лично установить слиток на вершину горы подобных и тем замкнуть пирамиду. Он спустился в подвал, долго и жадно глазел на золото, отец для такого случая заранее заготовил тонны две. Пока он…

– Значит, я слышала настоящее имя самозванца, или же это было одно из его имен, – шепнула Даша. – Михель Герц. Верно? Это имя шептали ночью в туевом лабиринте.

Я кивнула. Юлия тоже кивнула – и мы переглянулись с некоторым удивлением —слишком уж получилось согласованно. Мы не сговаривались, и нам не потребовались слова. Самое странное: нас не встревожило умение общаться без слов. Наоборот, Юлия улыбнулась и уткнулась в мое плечо. Спокойно, как будто мы не чужие. И я ощутила ответное умиротворение.

– Пусть так. Мне удобнее называть его именем, отличным от папиного. Пока Михель глазел на золото, поправлял слитки, чтобы пирамида стала идеальной, я натянул и перехлестнул нити его жадности. Выполнил один из самых аморальных ритуалов рода Ин Тарри: надел на врага золотой ошейник. Михель одержим золотом, я видел это в нем. Что ж, теперь его одержимость абсолютна. Могу предсказать в точности, чем займется новоявленный князь. Потащит в подвал, поближе к пирамиде, все золото, до какого дотянется. Постарается сложить новую пирамиду, больше и выше. Наймет людей для охраны. Привыкнет подозревать в подготовке покушения всех, даже садовых птичек.

– Кошмар, – выдохнул управляющий.

– Да, сперва будет много шума, но, Егор, вокруг нас столько сплетен, что мир проглотит и эту, не подавившись. Не преувеличивайте нашу значимость. Всего-то и скажут: князь помешался на золоте, – Николо поморщился. – Перебирайтесь в этот особняк, я серьезен. Время, мой дар и ваш опыт, вот что поможет заново сбалансировать ситуацию. Я буду вынужден жестоко встряхнуть биржу, выводя в безопасное состояние проекты, которые надо поддерживать, ведь он станет изымать средства и обращать в золото. Сразу предупреждаю, дом Дюбо замешан, я не оставлю их поведение без ответа. Найзеры тоже станут играть активно, они издревле склонны искать мистическую выгоду… Я буду действовать, сохраняя хладнокровие. Обещаю. Семья Ин Тарри – очень старый столп стабильности мира, я знаю свою ответственность. Егор, решайтесь. Без вас, не исключаю, мне придется свернуть дела и покинуть Самаргу на много лет. Я бы не хотел. Я очень переживаю за отца.

Егор некоторое время молчал. Затем осторожно уточнил, как скоро он должен дать ответ. Немедленно, то есть пока его самого не попытались подменить? Управляющего чуть не перекосило от таких слов. Он принял, как горькое лекарство, новую папку с бумагами и прочел их, морщась и ослабляя шейный платок. Оглянулся на Дашу. Взялся втолковывать ей что-то умное о риске обескровить экономику и подорвать стабильность власти, спровоцировать кризис в правительстве… Я старалась не слушать, я молчала и задыхалась! Теперь Юлия успокаивала меня. Она кое-что понимала, ей было не так душно в капкане чужих рассуждений. А я потерялась. Почему история с подменой тел вдруг угрожает перерасти в войну? Отчего наше правительство должно оказаться в кризисе, если оно и без князей Ин Тарри умудряется наворотить горы глупостей в любой день, а после никак за них не отвечает?

Все, отвлекаюсь от непонятного. Смотрю на юного князя – а над его головой копится знакомая тень. Тускнеют и золото волос, и яркость улыбки. Прежде туча дел угнетала Микаэле. И только Яркут мог отстранить ее, пусть ненадолго…

– Как станем искать Мики? Все же вы узнали о происходящем прежде меня, и времени имели достаточно, – резко выговорил Яркут. Он вроде бы спрашивал всех сразу, но глядел на меня. То ли злился, то ли пробовал поверить в мою полезность.

– Он наверняка не ранен, не отравлен, – залепетала я. Ну чего он так смотрит? – Князь для самозванца донор, от его здоровья, душевного и телесного, зависит здоровье того… второго. Юлия, как долго ты ощущала меня после подмены?

– Плотно – дней десять, – задумалась Юлия. – А после стало отпускать. Мне чудились обрывки слов, отблески картин… это было настоящее безумие, оно очень угнетало.

– Зато мне как донору, – я задумалась, вспоминая свои ощущения, – перепало меньше странностей. Первое время я плохо спала, изредка мелькало что-то… было похоже на двоение в глазах. Но внятных картин не являлось. Сейчас вот что важно: самозванец знает, где его донор? Настоящий князь все еще в имении?

– Нет, – сразу отозвалась Даша. – Если ночные указания по поводу старика исполнены в точности, тогда Микаэле выброшен из кареты в глухом пригороде. В чужом теле. Без денег, документов и памяти. Боже, какой ужас.

– Боже, какое счастье, – у меня проявилась кривая усмешка, как утром при виде мерзавцев, зарубленных Яковом. – Он свободен. Делайте что угодно, лишь бы его не нашли те, другие. Донора отпустили сгоряча. В припадке золотой эйфории, наверное.

– У самозванца было мало людей в имении, – предположил Юсуф, молчавший до сих пор. – Их спровоцировал старший хозяин. Он сам подсунул возможность подменить себя. Беда: ему тоже не хватило времени для подготовки отступления.

– Михель не сможет видеть глазами отца и так искать его, – осторожно предположил Николо. – Михель теперь крайне увлечен золотом в подвале! Папа сказал однажды, что мы, Ин Тарри, рабы божьи. И, если не исполняем свой долг, делаемся рабами куда менее значимого господина, нежели Бог. Нынешнее состояние Михеля сродни одержимости.

– Николо, я сегодня же переберусь в «Астру глори», – решился Егор. Искоса глянул на Дашу. – Непременно прослежу, чтобы ваш брат благополучно добрался.

Я осторожно постучала Юлию по локтю и взглядом указала на дверь. Она кивнула: да, уходить можно и даже нужно. Я совсем собралась тихонько сгинуть…

– Юна, вы остаетесь в особняке, это не обсуждается. И прямо теперь я не отпускаю вас из кабинета, – юный князь обвел взглядом присутствующих, – наоборот, прошу остальных удалиться.

Как ни странно, все послушались сразу же. Словно Николо не просил, а приказывал! Я выдохнула сквозь зубы, огляделась. Ночь и день – как целая жизнь! То летаю на самолете, то за порог смерти с косой бреду, то в княжеский особняк вваливаюсь без приглашения… чтобы меня не отпускали.

– Вам сложно, понимаю. Мне не проще. Люди, отчаянно желающие попасть в этот кабинет, ничуть не ценны. Увы, самые дорогие и важные норовят отсюда сбежать, – Николо прошел к малому столику в углу, налил воды из хрустального графина. Подал мне стакан. Сел напротив, плотно сжал кулаки и уложил на колени. – Мне не с кем обсудить происходящее. Юсуф поймет, но не ответит. Яркут ответит, но не теперь, он потрясён новостями. Даше еще хуже, чем мне. Остаетесь вы. Вдобавок лишь вы знаете относительно точный ответ. Вот вопрос, дайте подумать о формулировке… очень страшно стать донором? И телесное здоровье: оно страдает?

– Ритуал прост, сменить тело не больно и даже не очень страшно. Когда это проделали со мной, я испугалась, но я вообще трусиха. А так… нет, перенос личности не ухудшает самочувствия.

– Тот старик… боюсь говорить вслух, но вдруг самозванец охотно бросил прежнее тело из-за его плохого состояния? Я обеспокоен. Юна, когда вы попали в больницу, вас донимали болезни Юлии?

– Подмена принесла пользу нам обеим. Ее тело лечилось быстрее и успешнее как физически, так и душевно. Улучшения оказались долгосрочными. Я теперь лучше вижу: зрение прежней Юны было весьма слабым. После вторичного обмена Юлия научилась понимать боль людей и заботиться о них. Прежде не умела.

Николо прикрыл глаза и долго молчал. Понять мысли этого существа мне не дано. Сколько ему лет? Смотрю – и кажется, он не больше человек, чем Дымка. Он слишком взрослый, и, когда глубоко уходит в свои мысли, слегка светится… хотя вряд ли многие люди способны заменить его сияние.

– Вы знаете Якова, – отметил Николо. Добавил тише: – Выползка Якова.

– Да. Очень хорошо знаю. То есть не очень… он свихнулся, что ли? Направо и налево трубит о своей сущности. Васька знает. И Юсуф тоже, а уж Агата не может не видеть, она особенная. Придурок! Ну какой мне был смысл тащить его в жизнь, когда он норовит убиться всеми силами, каждодневно!

Я осеклась и даже прикрыла рот рукой. Хотя чего уж там. Наговорила многовато. Николо вон – выслушал, щурясь от смеха.

– Вы верите ему, – это был не вопрос, Николо кивнул и продолжил: – И я верю, безоговорочно. Мы общались. Яков бывал в особняке трижды. Сразу, в наш первый разговор, он передал папку с расследованием вашего и Юлии дела о подмене. В последнюю встречу сказал… тогда я не понял, зачем это было, о чем… Он сказал, что по его мнению исходный смысл ритуала древних по обмену душ – в лечении этих самых душ и еще, возможно, тел. Обмен мог быть крайним средством. Но люди, как обычно, обратили благо в выгоду. Вы согласны с идеей? Как донор – согласны?

– Для нас с Юлией все так и вышло, пожалуй. Да, лечение души и тела. Это важно?

– Очень. – Николо осторожно улыбнулся. – Я в смятении. Хочу поддаться порыву и искать отца всеми средствами, но сознаю опасность такого безрассудства. Вы дали мне возможность взглянуть на ситуацию со стороны. И я решил пока не искать папу.

– Вряд ли я сильно помогла.

– Очень помогли. Вот каков мой страх: если два тела расценивать как сообщающиеся сосуды, то при обмене один из них опустеет. Само понятие «донор» предполагает утрату для дающего. Но вы, Юна, поделились с Юлией своей душою, и не потеряли ничего. Не исказили свой духовный стержень. Мой папа обладает сильной волей. С другой стороны, его враг опытен и беспринципен. Контраст их жизненных ценностей дополнен несходством телесного возраста. Но я верю отчаянному решению отца. Он всегда щедр. Его щедрость всегда не слепа и не бессмысленна.

– У вас замечательный папа, – согласилась я. – Мы виделись однажды, но мне хватило короткой встречи, чтобы понять его уникальность.

Николо расслабил кулаки, встряхнул руками и некоторое время сидел, склонив голову и пристально, с легким неодобрением изучая свои ладони, спокойно лежащие на коленях.

– Юна, еще один вопрос, неотложный. У вас осталась обида к моему дядьке? Я могу убрать ее? Все же духовная щедрость причиняет боль и наносит раны. Возможно, вы отдали Юлии и моему дядьке слишком много доброты… именно сегодня.

– Делиться не больно, мне самой стало легче. Но, если говорить о компенсации, – я глянула прямо на юного князя и усмехнулась деловито, даже жадно. – Велите вашему волшебному садовнику быть терпеливым к назойливой барышне. Хочу копаться во всех и любых клумбах! Хочу спрашивать про семена, сорта, подкормку. Хочу жить в саду.

– Это совсем просто устроить, – улыбнулся Николо. – Я распоряжусь. Можете полностью обновить цветники, если пожелаете.

Ох, что со мной? Сейчас лопну от гордости! Оказывается, амбиции мне не чужды. Устроить клумбу в особняке князя Ин Тарри – такой случай выпадает раз в жизни. Пусть подавятся всякие там Дюбо, эти жалкие губители весны, не умеющие оценить настоящие замыслы Дэйни и Рейнуа. Уж теперь я развернусь! С такой мыслью я развернулась – и удалилась. Почти бегом… Было немножко стыдно: веду себя, как ребенок. И еще где-то в недрах сознания копошилась нелепая мыслишка: хочется отослать набор семян и рисунок клумбы Мергелю… он-то тут при чем?

–

Выползок, первая жизнь. Волчонок

Родной дом стоял на сваях над рекой. Лодка помещалась под домом, как конь в стойле… Он любил думать, что лодка и есть речной конь, норовистый, но послушный отцу. Он помнил отца огромным, косматым и могучим, как медведь. Иногда видел его такого – во снах. И не мог понять, очнувшись, кошмар это или отблеск счастья. Прошлое ведь не вернуть. Прошлое – мокрый пепел на воде и черные сваи, торчащие по-над берегом…

Когда бешеный пожар ночью прилетел из леса на крыльях злого ветра, он был дома один: отец ушел проверять ловушки. Он поздно проснулся, кругом был сплошной дым. Он лег на пол и пополз. Обмотал голову мокрым полотенцем, спустился на настил у воды. Нащупал лодку, напрягся – и с третьей попытки спихнул в воду, толкнул изо всех сил – подальше, на главное течение. Поплыл рядом с бортом, держась за веревку. Дом горел и удалялся. Лодка покачивалась и замедляла ход, наполняясь водой. Неуправляемая лодка, не способная держаться на воде: отец не успел просмолить и законопатить днище.

Тот год был жаркий и сухой, даже ночи полнились смолистой духотой. Над рекой гудел пожар, и казалось, кедровый воздух плавится и полыхает в легких, кожа лопается на щеках. На обожженном берегу реки ярко, словно настал неурочный день! Камни глянцевые от жара, река только что не кипит, белый туман мешается с черным пеплом и серым дымом…

Лодка быстро утонула, а он спасся: ниже по течению начинались пороги, втиснутые в каменную узость.

Он всю жизнь помнил, как жутко было плыть в черной горячей воде, как больно было дышать раскаленным воздухом, как страшно было остаться в кипящем котле реки – совсем одному… И все же он упрямо терпел страх и медленно пробирался к берегу, к каменным отмелям, неподвластным пожару. А затем, когда огонь ослаб, побрел вверх по течению – по пояс в воде, вспененной и серой от пепла.

К рассвету пожар сожрал на берегу все, до чего смог дотянуться. Стало можно дышать, и он выбрался на черный от сажи песок. Пошел, а затем побежал. Сердце выпрыгивало из груди. Если отец уцелел, он теперь спешит к дому. Он опытный и сильный, должен уцелеть!

Он надеялся, звал… эхо онемело – на пепелище ничто не желало отзываться и повторять слова. Отец не пришел, не откликнулся, не подал знака.

Весь тот жуткий, бесконечно длинный день он бродил по берегу, не сознавая себя, и говорил вслух. Спрашивал у леса: ведь ты не сам загорелся? Третьего дня мимо дома проходили люди города, я дал им хлеба и вяленой рыбы, я показал им тропу на перевал… Зачем? Люди города – худшая из бед. Они беспечны и равнодушны, они уверены, что мир целиком принадлежит им, и всем в этом мире можно и нужно пользоваться без меры, без бережливости.

К ночи от потерял голос и перестал звать отца. Понял, что не сможет ни найти тело – ни доказать себе, что отец жив и просто… заплутал.

Отказавшись от новых поисков, он старательно вымылся, усилием воли заставил себя думать о насущном. Он один на один с мёртвым берегом. Без обуви, в рваной рубахе. Нет пищи, нет даже ножа. Он пытался рыться в головешках на месте дома – и зря. Ничего не добыл.

Придется голодать. Если бы нашлось хоть какое оружие, он упрямо побрел бы к перевалам, вслед за горожанами. Чтобы отомстить. Ведь они ушли в каменные верховья и наверняка выжили, убив лес, отца… Но без ножа не отомстить. Он еще мал. Без ножа остается лишь разумное и безнадежное – брести вдоль берега вниз по течению и врать себе: я вырасту, найду их и отплачу. Вырасту и найду. Вырасту… Выживу для начала.

Прежде он видел мало людей. О большом поселке лишь слышал от отца. Мол, туда идти семь дней без отдыха, и придется спуститься вдоль порогов, по скалам. Трудно… Он шел гораздо дольше – от рождения луны и до ее смерти… За это время стал похож на призрака, так исхудал.

Люди в поселке не испугались «призрака», но и не сжалились. Очень быстро, в несколько недель, он узнал: когда люди живут кучно, они не заботятся друг о друге. Доброте нужно выделить место в душе и в мире, а вот злоба куда более живуча, она яростно и упрямо занимает любое приглянувшееся место. Собаки, и те подстраиваются: в лесу – виляют хвостом и радуются свободе, а здесь до рвоты лают из-за забора, роют землю и жаждут вылезти, порвать! Любого. Всегда. Не потому, что голодны – как раз от сытости.

За лето он возненавидел поселок, научился приворовывать, рыться в отбросах и терпеть побои. Зиму он бы не пережил… Но пришел старый охотник, таежный человек. Обменял шкуры куниц на соль, крупу и ткань. Долго сидел на бревне у крайнего дома, грелся на солнышке, прикрыв узкие лисьи глазки. Затем что-то для себя решил, кивнул.

– Ну, сам думай, со мной или тут, – сказал негромко и пошел в лес.

Решать не пришлось. Он побежал за охотником прежде, чем понял человечьим умом смысл сказанного. Ему хватило звериного чутья, чтобы знать без сомнения: это последний и единственный выход из ловушки.

Хорошая была зима. Счастливая. Вот только весной охотника убили. Люди города, кто еще? Не повезло старому найти залежи «земляных костей». Охотник. отколол один кусочек, показал в поселке торговцу и узнал от него название – бивень. И пообещал принести еще, ведь «в том месте» их много, так много, словно это не бивни, а поваленный бурей лес. Далеко ли то место? Рядом. Пять дней пути.

Охотник сам отвел своего будущего убийцу, сам показал ему ущелье. Сам устроил привал, пригласил разделить пищу… и умер от удара в спину.

За зиму сирота-погорелец окреп и подрос. Теперь у него был нож. Убийца доброго старика, которого он мысленно учился звать отцом, стал первым человеком, чью кровь он выпустил из жил. На сей раз он не кричал до хрипоты и не разговаривал с лесом, как в ночь после пожара. Убил – и сел молча, сосредоточенно. Обдумал важное: кто знал о походе, как сбить со следа погоню, куда спрятать тело. И еще, не менее важное: где можно прямо теперь застать таежных людей, дальнюю родню охотника.

Он явился на стоянку таежных людей, как призрак – худой и оборванный, с горящими злобой глазами. Он вдруг понял: родной дом стоял недалеко от ущелья с бивнями. Прошлогодний пожар мог быть вовсе не случайным!

Его накормили и выслушали. Позвали старую кукушку. Затем вождя, мудрых стариков. Долго думали. Наконец, кукушка сказала: город не отступится. Если все верно, если из-за бивней сперва горел большой пожар, а после умер человек, дело плохо. Не один торговец слышал про ущелье. Жадность города велика, вон как она шумит в кронах кедров! Надо собирать артель, как делали таежные люди уже трижды, изживая беды. Без артели, силами одиночек, не одолеть беду.

Так он впервые услышал это слово – «артель». И сразу получил поручение от таежной артели.

– Ты по виду – человек города, – решила кукушка. – Должен помочь, никто другой не справится. Иди в город. Не в ближний, а в дальний, совсем большой – там, за озером. Иди и узнай, зачем городу нужны кости земли, в чем их ценность. Ты должен справиться. Даже артелью нам не одолеть беду, не зная ее примет и повадок.

В тот год ему исполнилось девять. Он ушел в большой город совсем один, но знал: за спиной – тайга и её люди. Он шептал слово «артель» и радовался: волшебное, теплое. Как семья. С этим словом исчезает одиночество. Прирастают силы. Жизнь получает смысл, наполняется…

Он шел и еще не знал, как далеко заведет его многозвучное слово, способное в мире города изменяться до неузнаваемости.

Он быстро вызнал нужное – про бивни, которые ценятся на вес золота, если они целиковые. Он выследил шайку злодеев, готовящих поход в горелый лес. Ему помог иноземец, гость города. Добрый человек, который принял «лесного волчонка» – с распростертыми объятиями. Помог с жильем, рассказал о важном. Дал денег, чтобы волчонок смог накормить сирот, брошенных всеми взрослыми злого города… Сам купил им одежду. Бескорыстный иноземец легко отпустил волчонка в лес, с вестью для таежной артели. Он был опытен и знал: мальчик вернется. Сироты города, которых он однажды кормил, ждут его…

Когда волчонок вернулся, пришло время сказать важное: в тесном, гнилом мире городов тоже есть артель. Эта артель добывает золото, чтобы кормить детей. И очень далеко, так далеко, что пешком не дойти за год, есть место, где золота – горы! Там живут злые люди, отнявшие золото у целых городов, земель и стран. Они могущественны, у них есть охрана, их дома – каменные, выше леса! Но, если бы волчонок, который знает лес и способен запутать любой след, присоединился к справедливой охоте городской артели, дело бы сладилось. Он ведь не один, у него уже сейчас есть помощники – такие же как и он сироты. Дети, достойные права жить, а не выживать!

Ради исполнения справедливости он долго учился полезному – бою, языкам, погоне и бегству, тайной передаче посланий. А шесть лет спустя оказался далеко-далеко на западе, в мире без настоящего леса, без свободы и радости… Он еще не знал, что будет дальше. Не ведал, что получит новое имя – Локко. Что в свои шестнадцать он станет уже не волчонок с молочными зубами, а сильным и хитрым зверем-вожаком.

У него будет своя стая! Сироты, которых он назовет «гнездом», подразумевая, что они – именно стая, сбитая из зверья ради большой охоты. Так ему будет казаться в его отчаянные шестнадцать лет.

Глава 2. Бродяга в ночи

Распоряжение для внутреннего распространения в тайном сыске

«…есть все основания полагать, что ряд крупнейших денежных семей не просто создал информационные каналы тайного и спешного сношения, но и формирует полноценные шпионские сети. Две из них весьма активны на территории страны. Есть и иной опасный признак: сращивание интересов этих семей с храмом, активизация религиозных фанатиков, обострение противоречий меж конфессиями, переходящее в территориальные и имущественные споры.

Похожие действия финансовых домов Старого Света были замечены полвека назад, перед «Конфликтом пяти», унесшим полтора миллиона жизней наших с вами соотечественников и создавшим колоссальную брешь в бюджете Самарги. О потерях во внешнем влиянии и большой политике умолчу. Во что выродились Кряжевы, тоже знаете. Прямо скажу иное: господа сыскари, не ловите мелкую рыбку в сей мутной водице. Хотите узнать причину – сходите в архив, полистайте список коллег ваших, погибших в том конфликте. Мздоимцы полегли наравне с бессребрениками. Пуля, господа, – та еще дура, а штыковая атака и вовсе не для тайного сыска придумана.

Вас будут вербовать, перекупать и изводить под корень. Все это не новость. Но быть осмотрительнее – советую. Мы – сыск, наше дело не политика, а порядок и покой, в первую очередь – в столице и иных крупных городах.

Далее. Мною получены из трех независимых источников списки наемных живок, обученных проклинать, причинять иной ущерб здоровью и делам. Пока совершенно нет понимания, с какой целью и кто именно собирался использовать их. Списки изъяты у слуг домов Дюбо, Найзер и, по косвенным данным, Эббарт, хотя они-то уж конечно посредники, а не приобретатели выгоды.

В связи со сказанным настаиваю на еженедельном контроле личного состава на предмет вредоносных плетений. Особенно важно выявлять узоры слежки. Живкам сыска быть бдительными. Старшим по округам – быть бдительными дважды.

Клим Ершов, тайный советник»

—

– Сволота! Всех со свету сживу, вот вы где у меня, вот… Еще дай, чего жмёшься? Я ж умер, умер я, сдох, всё! Добили, на костях сплясали… выродки. Мертвому не надобны денежки, а? Во, пусть выкусят! Всё пожгу. Всех по миру. Еще дай. Еще! Что за шум? Курьерский воет? Час до полудня, значит. Пусть заткнется. Всем молчать! У меня ж душа болит, а они…

Страдалец с больной душой зарычал, выгибаясь дугой, заматерился… и паровозный гудок иссяк. Можно было подумать – от испуга. Еще бы: выл и матерился не абы кто, а сам купец второй гильдии Степан Щуров, слепой спьяну и неумный до остервенения. Огромный, грузный, в волчьей шубе не по сезону.

Пока Степан оставался трезв, ему кланялась вся округа, искренне уважая и еще более искренне побаиваясь. Во хмелю его старательно не замечали, тем более специальный поверенный того же Степана щедро платил пострадавшим и прилагал силы, чтобы поскорее доставить купца домой, ограничив его буйство просторами родных стен. Но нынешнее состояние богатейшего человека станции Переборы давало повод к мысли: не зря он тут обосновался. Уж перебрал, так перебрал! Начал еще пятого дня, и вот, дошел до края, взялся крушить и громить дома подряд, как шел по улице. Перепуганные городовые оказались в безвыходном положении. Заманили буяна штофом водки в арестантский сарай – да и заперли дверь. Подумавши толком, подкатили вплотную телегу, груженую дровами. Было это, если верить вокзальным часам, полсуток назад, сразу после полуночи.

Штофа водки Щурову хватило на три глотка. Затем Степан осознал и тесноту сарая, и полное отсутствие новых запасов спиртного – а ведь говорили, здесь склад, пять возов груза, идите да проверьте… «У, прощелыги!»… Первый мощный удар сотряс сарай. А дальше стало вовсе жутко: стены шатались и гудели, бас купца приводил в дрожь и стекла окон, и жильцов за этими стеклами. На прилегающих улицах люди всерьез задумались о бегстве… Городовые беспорядочно метались, но, увы, их премудрое начальство усердно не замечало происходящего и указаний не слало.

Щуров всеми силами рвался из заточения. И не было ответа на вопрос, как же быть: выпускать его – или наоборот, подкатить вторую телегу для надежности? Пьяный купец страшен, не зря дано ему прозвище – Бычий глаз. В гневе сам наливается бурой кровью, а окружающим ставит синяки характерной формы. Да уж, остановить раззадоренного Щурова не проще, чем племенного быка… Но пьяный Степан хотя бы малосознателен. А каков он сделается, протрезвев и обнаружив себя в одном сарае со всевозможным отребьем?

Вот зазвенел разбитый штоф, хрустнули доски дубового, добротного пола, загудели бревна стен… И вдруг стало тихо. То есть Степан орал временами, но недолго и не в полную силу. Стен не атаковал, дверей не выламывал.

Жандармы затаились. Собаки притихли. В домах окрест стали гаснуть огни… Только вблизи сарая горели фонари, шелестели голоса и шаги. На рассвете служивые люди решились заглянуть в слуховое оконце. Увидели в углу плотно сбитую кучу тряпья – арестанты дрожали и вжимались в стену! Все они были – привокзальные нищие и мелкое ворье, таких Степан мог покалечить, даже поубивать, ему бы, вероятно, сошло с рук… Люди знали и старались не привлекать внимания, даже дышать пореже.

Сам Степан лежал навзничь в другом углу, иногда рычал и ругался, но в основном… говорил. После смолкал и – разве такое возможно? – слушал. У купца имелся собеседник. По виду – обычный привокзальный попрошайка, вот только почему-то с ним купец охотно общался, хотя в предшествующие пять дней изукрасил синяками и отправил в больницу с переломами всех, кто пытался вразумить и урезонить или просто не успел убраться с пути Бычьего глаза.

Собеседник Степана оглянулся, едва его окликнули. Попросил передать рассол, свежие полотенца и воду для умывания. Пообещал, что купец скоро сделается разумным существом… В эту сказочку никто не поверил, но запрошенное было немедленно доставлено и протиснуто в слуховое оконце. С тех пор Степан орал все реже и тише. И жители Переборов встречали рассвет с надеждой. Кажется, их не пожгут хотя бы в ближайшее время, их даже не лишат работы: именно склады Щурова, его контора и его пошивные фабрики превратили Переборы из жалкого сельца в процветающую станцию с претензией на звание города.

– Как полагаете, не стоит ли защитить рассол патентом? Магическое средство, – собеседник Степана негромко рассмеялся.

– Рассол есть достояние народа. Нельзя лишать людей средства первой небоб… неходимости. Тьфу, я ж не дурак, могу выговоривавы…

– О, сложные слова несут огорчение. Скажу больше, они не помогают передать главное. Краткость и емкость мата порою делает его незаменимым. Однако же в вас чувствуется воспитание, вы даже во хмелю избегаете сгущать краски.

– Во-во, избегаю, – гордо согласился купец. – Помоги сесть. Голова моя… ой голова, на кой ты такая крепкая? Долбанули меня вот сюда третьего дня, вроде бы верно помню. Не проломили, зато раззадорили. Ну и я и… Н-да. Так говоришь, выход есть. Мошенник ты, но мне приятно слушать. Еще повтори.

– Может, и мошенник. Но выход непременно найдется.

– Имя бы назвал. Я вот преставился… тьфу, так вроде о покойниках говорят. Я назвался.

– Степан, для меня честь общаться с вами. Я был бы рад назвать свое имя, но я не помню его. Собственно, я ничего не помню. Это настораживает и даже обескураживает.

– Я б со страху обделался, – шепотом сообщил купец. – Имя-то что. У меня дети. У меня дело. Я слово давал… и все забыть?

Степан сощурился, с трудом приподнялся на локтях и уставился в свет, бьющий из оконца. Закрыл его вытянутой рукой, выругался. В окошке смущенно засопели.

– Эй, он мошенник?

– Не знаем. Без документов он. Вроде ошивается туточки дня два, а то и три. При станции, то есть. Ну мы и… до выяснения.

– Кабы они еще и выясняли, заперев людей без причины, мир бы стал раем земным, – трезво и грустно сообщил собеседнику Степан. – Но мир, зараза, несовершененен-ный… тьфу.

– Ничего страшного, он и такой неплох. Степан, вас ждут дома. Это уже плюсик в мировом балансе.

– Ну, вроде того. Эй, служба!

– Туточки, Степан Фомич.

– Дверь открой. Меня дома ждут. Мошенник со мной. Документ пришлешь. Имя ему одолжу лично. Первого моего управляющего, он еще при батюшке служил, звали Лексеем Боровым, он тутошный был. Вот так и запиши.

– А…

– Бэээ, – запрокинув голову, басом проблеял купец. – Поспеши и обрадуй меня, пока я в уме. Я ж вечером окончательно решил спалить склады мануфактуры к той самой фене… гм. В горле пересохло.

– Пейте. Зачем же труд людской жечь?

– Лексей, а что делать? – раздумчиво вздохнул купец. – Пожгу, и пеплом станет воровство сыновье. Не пожгу, всё о том воровстве узнаю. Короче, моя душа уже горит, мануфактуру не жалко.

– О, но как же ваше слово? Сами сказали, шелк поставлен вам под честное слово.

– Слово – да, это да… Так вторая гильдия, не первая! И вообще, старомодные правила прошлого века, – неуверенно отговорился Степан. Завозился, сел ровнее. – Хотя конечно… батя мечтал, чтоб я приподнялся. Я пуп рву, вверх лезу, в первой гильдии знакомства завожу, с иноземцами торгую крупно. А родственная вошь грызет мне темечко. Тифозный сынуля, тьфу.

– Степан, есть много способов урегулировать вопрос. Но, покуда вы пьете, никто этим не занимается, им без вас не справиться. И ваша боль не делается меньше.

– Да, выхода нету, – купец уткнулся лицом в ладони. Вскинулся и заговорил трезво, внятно. – Дочь ударилась в святость, муж её – так, одно слово, а не мужик. Пенсне чахоточное. Меня до икоты боится. Ему нищий шляпу подержать не доверит: или обокрадут, или сам уронит. Сын… ну, я тебе порассказал о нем. И что остаётся? Или прожечь, или поджечь. Понимаешь? Дело мое – оно живое, оно мне как рука или нога, отрежу – и что? И стану калекой. Не отрежу, – купец вздохнул совсем тяжело, со всхлипом, – буду жить под пыткой и глядеть, как уродуют мою денежную руку-ногу.

– Степан, вся ваша безвыходность от того, что вы опустили голову и глядите в землю. Вам надо поднять голову. Решение есть. Оно зреет в вас, при вашей деловой хватке невозможно не найти ответ. Вы строили это дело, значит, вам его и защищать.

У двери загрохотало, поленья звонко посыпались вдоль бревенчатой стены, ушибли кого-то, и он тонко, жалобно завизжал. Фыркнула лошадь. Люди загомонили на много голосов… и, наконец, лязгнул засов.

Полный, румяный начальник станционной жандармерии лично вплыл в сарай.

– Степан Фомич, ну как же вы – и вдруг тут, ну что ж мои олухи оплошали, – не особенно усердно изображая недоумение, выговорил он. – Выходите, неловко-то как.

– Лексею документы. Теперь же. Мне рюмку, одну. Хотя это можно и дома. Казенная водка – дрянь.

– Склады, слух был, под угрозою, – морщась и отодвигаясь, уточнил начальник жандармерии.

– Не сегодня. Я в печали, но шелка жаль, да и слово… он прав, я давал слово.

– Алексей, значит, Боров, так и запишем, – пообещал начальственный голос уже из-за порога. – А отчество?

– Фомич. Он мне как брат, – гулко ударив себя кулаком в грудь, сообщил Степан.

В дверь протиснулись два огромных мужика, поддели купца под локти и бережно понесли или повели – это как глянуть – через двор, к просторному экипажу. Следом двинулся собеседник купца. Он выглядел старым, горбился и прикашливал. У экипажа его нагнал жандарм. Не сам начальник, а его расторопный помощник. Придержал за плечо.

– Документы сделаем. Но прежде желаю понять, отчего он стал слушать вас?

– Он не слушал. Он и теперь не слушает, – очень тихо ответил собеседник Щурова. – Он желает быть услышанным. О, полагаю, он давно нуждается в своем колодце… знаете выражение —« кричать в колодец»? Вот, этим он и занят. Двенадцать часов крика улучшили его душевное состояние.

– Если вы все это знаете, отчего не знаете свое имя?

– О, я желал бы найти ответ! Если меня опоили или прокляли, то мне следует спасаться бегством, – задумался новоназванный Алексей. – Сами посудите: я прихожу в сознание посреди привокзальной площади. Утро… совсем незнакомое место, при мне ни денег, ни документов, ни памяти. Я бы заявил о краже своей личности, однако же кто примет такое заявление? Далее: если мою личность украли, мне лучше помолчать и поберечь хотя бы жизнь. Без памяти я беззащитен. Вот до чего я додумался, пока бродил по окрестностям. По совести сказать, я был рад очутиться в этом сарае, меня накормили, над головой появилась крыша… а снаружи шел дождь.

– Звучит не так уж глупо, вдобавок вы не высказываете претензий… особенно при Щурове. У вас будут документы. Но строго под гарантию того, что Бычий глаз не сожжет склады. Он грозится с весны, и ведь не шутит. Если разрешите дело полностью, я прослежу, чтобы в бумагах жандармерии никогда не появилась запись о человеке без имени и прошлого, помещенном в арестантский сарай.

– Вы щедры. О, вероятно, Степан обеспокоил многих.

– Он принес пользу многим, мой брат учился на деньги его отца, а племянник моего начальника и теперь лечится у моря на его средства. Но знаете, вся добрая память станет пеплом в один день, если он… Скажу проще. В пожаре я обвиню вас, и вымещу гнев на вас. Это удобно и необременительно.

– Лексей, забирайся, что ты встал, – купец высунулся из экипажа и почти упал, цепляясь за плечи старика. —Я вспомнил, ты говорил, мой сын не обязательно и вор. Говорил же?

– Я говорил, что боль делает нас опрометчивыми. Не исключено, что некто посторонний и коварный намеренно растравил вашу боль. Вы сильный человек, но семья – это ваша душа, он ударил исключительно подло! Вам надо трезво рассмотреть всю историю так называемого воровства: кто сообщал о нем, когда и в каких выражениях? Что предъявлял для доказательства? О, полагаю, вы не дали себе такой возможности. Хотя вы держались весьма хорошо. В столь тягостных обстоятельствах ваше дело не в упадке, товар движется, и, как я понимаю, жалование выплачивается в срок.

– Я держу слово.

– Степан, вы человек большой души. Отчего-то мне трудно поверить, что ваш сын мог воровать, тем более намеренно губить отцовское дело. Если он унаследовал хотя бы отчасти ваше мировоззрение….

– Слово длинное, – упрекнул купец.

– Учетные книги, – так называемый Алексей сменил тему. – Давайте начнём с общей оценки движения денег и товара. Затем выборочно проверим склады. Поговорим с поверенными вне Переборов. Обязательно сделаем все это вместе с вашим сыном. Степан, если он человек вашего склада, у него тоже горит душа. О, как еще склады уцелели в таком-то семейном пожаре, просто чудо!

– Я тебя уважаю, хоть ты наверняка мошенник. Ох и гладко говоришь. Вся столичная шелупонь ровно так выражается. А ковырни ногтем, ихие умности отстают вроде краски на гнилой доске.

Купца втащили обратно в экипаж, его собеседник начал взбираться по откидным ступенькам, кряхтя и вздыхая… споткнулся, покачнулся – и неловко сел на землю. Некоторое время слепо ощупывал колесо и мелкий щебень, которым был засыпан двор. Помощники Щурова всполошились, подхватили гостя под руки, пока трезвеющий хозяин не показал свой бычий норов, не потребовал снова водки и керосина – с этого и началась гулянка пять дней назад.

– Лексей, тебе что, поплохело? Простыл? – всерьез забеспокоился купец.

– Как ни странно, мне стало лучше. В глазах потемнело, это да. И вроде кто-то кричал… почудилось. И время. Такие часы… бронзовые, напольные, – недоуменно выговорил Алексей и показал форму часов двумя точными жестами. – Одиннадцать пятнадцать. И маятник интересный – солнце-подсолнух в янтарной отделке. Туда-сюда, туда-сюда… О, похожее со мной было вчера, примерно в то же время. Странно.

– Поесть тебе надобно, да чтоб пожирнее-погуще. Сам ты маятник, мотаешься туда-сюда, – проворчал купец. – Лексей, я трезвею. Когда трезвею, делаюсь грустен и груб. Скажу прямо. Выслушал меня пьяного – молодец, словчил. Пьяный я делаюсь падок на лесть. Но теперь тебе пора увидеть меня трезвого! Если ты мошенник, беги сразу. Трезвый я мстителен. Ха! Если ты не мошенник, тем более спасайся. Я жду от людей больше, чем они могут дать. Ох, беда, по совести если рассудить, я всеми недоволен. Дело не любят, душою не болят, жилы не рвут. Я накормлю тебя, а после из тебя же все силы работой выгоню. Понял ли?

Экипаж наконец тронулся. Помощник начальника жандармерии недоуменно пожал плечами: первый раз он слышал, чтобы Щуров так прямо высказался о себе. И первый раз видел человека, ничуть не испуганного советом Бычьего глаза, похожим на угрозу…

– Степан, а знаете, меня так и тянет поработать, не жалея сил. Я вроде как заскучал… Но сперва расскажите о сыне, у вас дар к описанию характеров. Он внешне на вас похож? Наверняка вы отправили его учиться, я так и вижу диплом на стене гостиной. О, это может быть… бакалавр Сьенского университета? Или же он учился на родине? При вашем сильном характере было бы уместно, если пофантазировать, изучение математики и логики. Такие дисциплины дают личности верное развитие в организованности.

– Дурак из вредности учился в медицинском, из чистой вредности! Лексей, кроме тебя, никому и не понять. Из вредности! Он сказал мне, что выбрал университет, пропитанный спиртом. Он мстит мне и смерти моей желает.

Это были последние слова, которые расслышали жандармы у арестантского сарая. Экипаж, наконец, отбыл. Помощник начальника жандармерии вздохнул с облегчением. Чуть постоял, провожая взглядом превосходный выезд Щурова – его коней и конюхов норовили перекупить в прошлую весну сами Кряжевы! Отвернулся, подозвал дежурного по станции. Уточнил, что известно о так называемом Алексее. Оказывается, нашли у вокзала, без памяти. То ли три дня назад, то ли четыре. Вроде бы кто-то из нищих видел, как старика высадил извозчик. Определенно, извозчик был не здешний, может даже столичный, хотя кто бы поехал в такую даль, да еще ночью? Дорого и без пользы: поезда хотят часто, кому охота тащиться вдоль путей?

– Записи удалить, нищим вправить мозги и выбить память, – велел помощник начальника, обдумав новости. Поморщился и добавил, устраиваясь в двуколке, когда никто не мог его услышать: – Он перешел дорогу кому-то покрепче нашего Степана – Бычьего глаза. Живки в деле, вот на что похожа его потеря памяти. А крепкий сон дается тем, кто мало знает. Так не будем же знать ничего… и удалим его со станции, как только разрешится дельце.

–

Выползок, первая жизнь. Оборотень

Проведя лето в поселке, он решил, что жизнь там нехороша, но, попав в город, ужаснулся куда сильнее: соседи друг друга не знают в лицо и по имени, может ли быть хуже? Но все это было до того, как он создал гнездо, многому выучился у старших городской артели и отправился в дальнюю страну для охоты на злого хозяина золота. Вот уж где жизнь показалась вовсе вывернутой наизнанку, безнадежно изуродованной.

На новом месте пришлось долго таиться, изживать неверный выговор, нездешние повадки – и привыкать к местному укладу.

Земли золотого злодея простирались широко, и всё на этих землях – леса, поля и горы – принадлежало ему. Даже люди! Здесь считалось обычным делом покупать детей и взрослых. И хуже, они сами себя продавали – чтобы выжила семья, чтобы узнать сытость, чтобы не принимать сложных решений и слепо исполнять чужие приказы.

Вообще люди тут селились тесно, возделывали всякий клок земли. Здешний лес был жалок: всего лишь рощи, плешивые от вырубок, да перелески, любой из которых можно пройти насквозь в два-три дня.

Когда все в гнезде попривыкли к новому месту, пришло время перебраться ближе к замку. Время было подходящее: перед сбором урожая здесь многие брели по дорогам дальше и дальше от дома – искали сезонный доход. Так что появлению пришлых работников никто не удивлялся.

Старший артели указал поселок, где дадут фальшивый найм и вполне настоящий безопасный кров. Добираться до места было всего быстрее через «великий лес», который охраняли особые наемники – егеря. Они следили, чтобы нищеброды не посмели взять даже кроху от хозяйского имущества, будь то дичь, сено, дрова или всего лишь ягоды и грибы. Хворост, и тот дозволялось брать лишь жителям ближних сел! Не удивительно, что торговая дорога усердно огибала «великий лес», его запреты и его егерей.

Впрочем, навыки здешних следопытов были смешны таежному жителю. Он легко прошел бы мимо любого егеря средь бела дня – невидимкой… Но на опушке душу вдруг накрыла тень сомнений, следом пришли боль и страх. Он оглянулся: за спиной – гнездо. Два десятка лиц, обращенных к нему. Два десятка жизней, сплетённых его трудами и болью воедино. Крепкие этим единством.

– Скажи, и мы сделаем, Волк, – молвил Ворон.

Из старших в гнезде Ворон – самый надежный и несуетливый. Он первым назвал вожака «Волк». Потому что волки живут стаей, но верны семье. Так Ворон сказал, поясняя… и все согласились.

– Знаю, – Волк передернул плечами и не стал пояснять своего настроения, но Ворон понял и без того. Чуть помедлил и первым вошел в лес, не задав нового вопроса.

– Лисенок, пригляди за неопытными и успокой тех, кому страшно. Кабан, ты замыкаешь. Мало ли… оружие наготове.

Младшие пошли мимо, ступая осторожно, как их учили, но трава все равно шуршала, а ноги спотыкались… Лисенок метался туда-сюда, кого-то гладил по плечу, кому-то отвешивал подзатыльник или пихал в ладошку сладкие сушеные яблоки, кусочки пирога, изюм. Лисенок гибкий и тонкий, во всякую щель проникает… чтобы извлечь оттуда чужое имущество. До того, как попасть в гнездо, он кочевал по притонам большого города, и взрослые воры прочили ему большое будущее. Он умел воровать, он не мог не воровать… и не желал быть вором! Его ломали всеми иными доступными способами для «его же пользы». И убили бы: он был упрям, как настоящий звереныш. Но Волк приметил рыжего заморыша, забитого до полусмерти. Украл у воров и выходил. Сказал: живи, как сможешь. Не нравится с нами – уходи в любой день. Но Лисенок уже три года – рядом… то пропадает, то возникает из ниоткуда. Тощий, веселый, с мешком чужих вещей и ворохом сплетен.

– И это они зовут лесом. Вот дурь, – прорычал Кабан, встав рядом с Волком.

Из всего гнезда лишь Кабан и Ворон по-настоящему знали тайгу. Прочие выросли в городах или поселках. А теперь в гнездо добавилось трое здешних. Им жалкий лес казался непролазным и очень опасным. Странно: не тигра боялись, которого нет, даже не медведя, который может и найтись, – а каких-то бесов, черных призраков и прочей небыли-невидали. Горожане, что с них взять?

Кабан принюхался, повел головой на короткой шее, и все тело качнулось вправо-влево. Кабан – кряжистый, чудовищно сильный и обманчиво-спокойный. Старший в гнезде. Давно мог бы стать вожаком или уйти, но не хочет. Снова втянул воздух, нарочито шумно фыркнул.

– Гнилой край, Волк, – скала Кабан так тихо, что никто из младших не разобрал. – Старший артели не держит нас за людей. Здешние пацаны не нашей породы. Далась тебе золотая охота! Не наше дело. Непутёвое вовсе.

– Мы уже здесь. Теперь должны или загнать дичь, или уйти так, чтобы нас самих не загнали вместо дичи. Кабан, веди всех. Ты и Ворон, вам верю.

– А сам?

– Хочу глянуть на замок. Сразу, понимаешь? Пока мне никто не рассказал, что и как я должен видеть.

Кабан одобрительно кивнул, отступил… и сгинул. Ни одна веточка не шелохнулось. Волк еще постоял, мысленно спрашивая себя: кем стали дети твоего гнезда? Обзавелись звериными кличками и именами здешнего, непривычного толка. Обучились убивать и выслеживать. Того ли ты хотел, Волк? Может, ты попал в хитрую западню? Злодей с горой золота до сих пор не поддался артели. Он силен и опытен. А ты привел малышню, которой обещал защиту. Вдобавок сам мало что умеешь вне леса. Ты только начал входить в силу, копить ум…

Волк, забывший урожденное имя, запрокинул голову и беззвучно взвыл. Встряхнулся, прогоняя сомнения, сорвался с места – в стремительный бег! Он видел карту земель хозяина золота лишь раз, но верил своему чутью. Пока Ворон и Кабан тащат гнездо безопасной тропой, он метнется по срезке мимо домика егерей – и глянет на замок со стенами выше леса. Побродит по внешнему городу, подумает, как относиться к золотой охоте, своей ее считать – или чужой.

Волк еще до полуночи миновал сторожку егерей, а утром уже выбрался на большое поле, сплошь – в серо-розовом тумане. Как раз когда удалось выбраться к дороге, туман стек на траву радужной росой. Молодой день пах свежестью, дорога не пылила. Волк огляделся: безлюдно. И вот она, развилка, в город – налево. И он побежал к городу ровно и неутомимо, как бегал дома, в тайге. Он сперва и не подумал, что здешние так не умеют… а после сообразил и заставил себя двигаться быстрым шагом и чуть стелиться, и слегка шаркать башмаками.

Дорога выглядела добротной. Широкая – две повозки разъезжаются – и вымощена камнем. По сторонам были устроены канавы для стока воды. В дорогу то справа, то слева вливались тропки.

День разогревался, на брусчатке делалось людно – замок рядом, при нем город, многие желали попасть туда с грузом или делами. Волк теперь ловчил, сторонясь повозок, огибая телеги, шарахаясь от верховых. Душа успокаивалась: он одет, как местные, понимает их речь и разбирает, кому уступать дорогу и кому кланяться. Он пока примеряется к делу, он не полезет нахрапом во внутренний город, – тот, что обнесен стеной. Лишь погуляет по улочкам внешнего, открытого для всех.

– Пади!

Волк сперва не понял слово. Кричали далеко, невнятно. Но шум приближался. А люди – все, даже верховые в богатой одежде – спешно покидали дорогу. Кто-то норовил спрятаться, кто-то падал ниц, кто-то встал на колени и бесконечно кланялся пустой дороге. Неужели?.. Сразу, прямо теперь – можно увидеть золотого злодея?

По обочине пролетели вскачь два верховых. Появились еще шестеро, эти громыхали рысью. На них было надето так много железа, что смотрелось это не страшно… а глупо. Волк подумал с ехидством: положим, захотят они по нужде, как быть? А если оса заползет за шиворот? А если пойдет дождь? Волк поежился, мысленно перечисляя новые и новые «если».

Показалась карета. Большущая, она катила по середине дороги, мягко раскачиваясь на огромных колесах. Выглядела очень дорогой, новой. Волк щурился и пытался понять: он разочарован? Почему же?

Карета вдруг остановилась! Волк насторожился, кинул взгляд вправо-влево, выбирая путь отступления. Отметил: верховой – тот, что одет богаче всех, у него и доспех с золотым узором – нагнулся к оконцу кареты и внемлет, не смея даже коснуться ткани шторки. Вот он поклонился, отвернулся. Привстал в седле, обшарил взглядом толпу – макушки и затылки, согнутые в поклоне спины и немногочисленные лица самых наглых, готовых глазеть с риском для здоровья…

Всадник резко, с металлическим звоном, выбросил вперед руку – и кончик плетки указал на Волка! Через толпу ринулись железные конники. Волк дернулся было улизнуть, но коленопреклонённые селяне и горожане повели себя нелепо. Кто поумнее, те стали расползаться, а глупые ретиво вцепились Волку в руки и плечи, давя к земле. Отпустили, лишь отброшенные охраной кареты. Застучали совсем рядом копыта – это подъехал тот, кто говорил с хозяином.

– Ты! Господин желает задать вопросы. Лезь в карету. На пол, на колени, глядеть вниз. Всякий ответ начинать со слов благодарности за право жить на его земле. Не смей сам спрашивать. Руки вперед.

Волк отрешенно пронаблюдал: вот ему связывают руки, кидают на шею петлю и волокут к карете – как скотину, выбранную на убой из большого стада. Вот сунули через порог… или как это называется в карете, если не порог? Напоследок пнули пониже спины.

Хлопнула дверца. Снаружи щелкнул кнут. Карета тронулась, стала покачиваться.

– Извини, – шепнул слабый голосок. – Не умеют они иначе.

Сначала Волк увидел нож. Проследил, как этот нож – с костяной ручкой и серебряной насечкой, с камнем в основании рукояти – разрезал веревку на руках, затем на шее. Стало возможно растереть запястья, опереться о край бархатного сиденья… и поднять голову. Зажмуриться от недоумения, на ощупь сесть на бархат и снова открыть глаза. Протереть их… хотя и это не помогло.

Он хотел удивиться – и вот, изумлен до потери дара речи! Напротив, на таком же бархатном сиденье, сидит ребенок. Сам Волк, пожалуй, выглядел точно так, когда миновал лесное пепелище и добрел до поселка: кожа да кости, в глазах отчаяние… Ему тогда было восемь. А сколько этому ребёнку-призраку? Восемь? Двенадцать? Или все четырнадцать, если он не растет…

Руки оказались проворнее головы: Волк еще не поверил в то, что видит, еще не решил, как к этому относиться – а сам уже протянул ребенку полоску сушеного мяса. Он привык к такому припасу с детства и теперь полагал его лакомством, напоминанием о родной тайге.

Мальчик нагнулся вперед, охотно принял угощение, снова откинулся на подушки и стал грызть – понемногу, неловко. Похоже, такая еда была ему внове. Но – облизывался, кивал и даже улыбался. Вот он прикончил мясо и жалобно глянул на Волка. Получил второй кусок, съел куда быстрее… и сыто расслабился.

– Вкусно. Знаешь, мне три года никто не давал пищу, желая накормить. Все в конечном счёте хотят не дать, а получить. – Мальчик горько усмехнулся. – Я всюду ищу людей, лишенных жадности. Отчаялся. Решил, мир сплошь черный, без просветов. Но мне повезло сегодня. И вдобавок я сыт.

– Ты… кто? – кое-как справившись с собой, шепнул Волк. – Я думал, в карете хозяин золота. Злодей, которому тут все рабы, и даже лес – просто вещь.

– Все так думают, – кивнул мальчик. – Знаешь, правду услышать очень опасно. Кто знает ее, должен молчать. Иначе умрет.

– Я помолчу, раз надо.

– Я более ценная вещь, чем лес или даже весь урожай. Я приумножаю золото. Каждый год я должен заполнять столько сундучков, сколько он поставит. Не справлюсь, он сожжет целый поселок. И меня заставит смотреть. – Мальчик сжался, уткнулся лицом в колени. – Так было дважды. Мир делался сплошь черный, рассыпался в пепел… я бредил и умирал до середины зимы. А после заставлял себя очнуться и жить. Скажи, почему я все еще хочу жить? Это ненормально.

Волк сам не понял, как очутился рядом с мальчиком, как притиснул его к боку, согревая и оберегая. Ощутил руки-прутики – холоднее льда, и кожа рыхлая, влажная… Мальчик не плакал, но сильно дрожал. Вдруг вскинулся, извернулся и глянул Волку в глаза.

– Я так обрадовался! Тебя за золото не купить. Ты… человек.

– Меня кличут Волком, – усмехнулся Волк.

– Значит, ты настоящий оборотень, – хитро сощурился мальчик и рассмеялся, глуша ладонью звук. Запрокинул голову и шепнул в ухо, доверительно: – Настоящий оборотень, а не жалкая подделка из сказочек. Те оборотни только и умеют убивать. Как будто для убийства надо обрастать мехом! Ты настоящий оборотень, волшебный. Умеешь перекинуться в человека. Есть старая легенда о Локко, сыне бога диких людей. Младшем сыне. Он носится по лесу, творит невесть что. От его шалостей худо небу и земле. А только он не злодей. И умеет перекинуться в человека. Настоящего.

Мальчик шептал быстро и невнятно, постоянно прикрывал ладонью рот и поглядывал с опаской на дальнее окошко кареты. Волк и сам полагал: верховой в золоченом доспехе там, он едет близко, старается подслушивать.

Волк крепче притиснул пацана к боку. Сердце болело. Вот он, настоящий хозяин золота, и не только здешнего, а любого, наверное… Но разве он злодей? Разве город хоть однажды был искренен, обвиняя одних и назначая святыми – иных? Почему так легко оказалось поверить старшему артели? Почему…

Волк встряхнулся, сбросил пустые сожаления.

– Почему ты не сбежишь?

– Причин много. Но первая и очевидная… Сам глянь.

Мальчик указал на свои ноги. Волк нагнулся, сперва не понял… потрогал башмаки, желая удостовериться: защелкнуты на щиколотках замками. И весят, кажется, непомерно. В таких не то что бежать, кое-как брести едва ли посильно!

– Я совсем отчаялся, – со вздохом признал мальчик. – Локко, тебе скажу, как есть. Я еще мал, и все равно очень умен. У меня дар, но даже с ним золото не прирастает само, мы не в сказке. Я работаю, как ломовая лошадь, без отдыха и смены. Меня впрягли в ярмо давно, я не помню иной жизни. Сперва управлять мною было легко. Но три года назад я начал забирать власть. Два года назад подкупил многих – охрану, слуг, того, кто ими распоряжается.. Год назад понял: он следит за мной. Сейчас он все сильнее боится меня. А я приращиваю власть через золото. Пройдет еще три года, четыре… и я стану хозяин замка. Вот что страшно. Когда займу его место, пользуясь золотом, сам стану хуже, чем он. Я не оборотень. Один раз шерстью обрасту и буду зверь. Княжеский титул дает право метить в короли. Такого дела без большой крови не уладить. Озверею, точно захочу в короли.

– Говоришь, будто старше меня на целую жизнь, – удивился Волк… то есть Локко. Он вдруг понял, что согласен принять имя. – Как ты увидел меня через занавеску?

– Все дергаются в золотой паутине, как мухи. А ты… ты свободен. Совсем просто увидеть. Гораздо сложнее отпустить тебя из кареты на волю, живого и невредимого. Пока он не узнал.

– Кто «он»?

– Нынешний хозяин замка. У него титулов целый лист. Не хочу выговаривать их вслух, зачем?

– Погоди. А ты ему… кто?

– Меня взял в замок его брат. Родной или сводный – не скажу. Не успел узнать, его отравили. Теперь я вещь, а отравитель – полновластной князь. – Мальчик слепо уставился в занавеску. – Его брат был как я, только старше и добрее. Он много хорошего сделал. Слишком много. Надо было таиться. Он очень выделялся. И кое-кто помог людоеду захватить замок. Кто-то очень властный. Король?

– Зачем?

– Чтобы не нарушал принятого порядка вещей.

Локко долго молчал, пытаясь переварить новое знание. Сжимал челюсти, словно перетирал их… и ощущал себя беззубым: не хватало цепкости ума для осознания всего, что мальчик мог иметь в виду, не произнеся вслух. А ведь есть еще и ложь артели! Там не могли не знать о ребенке. Нет, не так: там – знали! Волк усмехнулся недобро. Не зря он с Вороном шептался ночами, пытаясь понять: зачем гнездо тащили сюда из тайги, из неведомой, невообразимой дали? Разве тут, поблизости, нет иных охотничков?

– Артель, – вслух выговорил Локко. – Знаешь о таком деле?

– Немного. Это неинтересно. Им всем – королю, храму и еще невесть кому – нужно золото. Всем нужно золото, нет разницы, как они себя называют и какие причины придумали, чтобы отнять его. А что? Только не говори, что ты… тебе тоже нужно золото? Я ошибся?

Лицо мальчика стало бесконечно усталым и даже старым. Он осторожно отодвинулся, забился в угол и прикрыл глаза. Локко потянулся дотронуться до тонких пальцев… и не решился. Вместо этого тихо, шепотом, рассказал легенду таежных людей – о дочери змея-полоза и пропавшем золоте. И добавил быль: о том, как в тайге несколько раз собирали артель. Настоящую, для общего дела.

– А можно все золото… утопить? – чувствуя себя глупым, все же спросил Локко.

Мальчик долго молчал. Затем вдруг закашлялся, стер со щеки слезинку и опять закашлялся… то есть рассмеялся.

– Разве в золоте дело, лесной дикарь! Ты такой большой, и такой… как первый день живешь. Пусть будет не золото, а железо, – мальчик взвесил на ладони свой кинжал. – По твоей логике выходит, если утопить все железо, люди перестанут убивать, да? Почти все убийства совершаются железом – стрелами, ножами, мечами, топорами. Железо виновато? Нет уж, какое там! Железо – исполнитель, золото – поверенный в делах, а хозяин-то человек! Всегда так. Может быть, незапамятно давно мы могли сделать иной выбор… но теперь уж поздно. Мы протоптали себе дорогу, мы идем… и остановиться, сделать выбор снова, не способны.

– Ты прав, я понимаю. Но так было бы здорово…

– Точно, было бы здорово, – улыбнулся мальчик. Помолчал, прислушиваясь к звукам вне кареты. – Меня зовут Йен. Я рад, что встретил тебя, Локко. И мне горько, нам пора прощаться. Я сказал, что хочу узнать у тебя о цене найма на сезонные работы. Что высажу тебя возле колокольни святого Теодора. Надеюсь, тебя отпустят.

Карета встала. Локко быстро соскользнул на пол. Припомнил, как было велено стоять, и сгорбив спину, нагнул голову.

Дверца открылась. Сзади до плеча дотянулась большая рука в железной перчатке, сжала когти пальцев, чтобы выдрать из кареты, вышвырнуть навсегда и безвозвратно.

– Хозяин!

Локко вцепился в железные башмаки Йена, и хватка руки-капкана на плече ослабла: ведь рывок теперь выдрал бы из кареты и нищего попрошайку, и драгоценного золотого ребёнка – обоих! Локко выдохнул, довольный тем, что смог выиграть время. Выпрямился, нагло щурясь. Теперь были распахнуты обе дверцы, и охрана пялилась на невероятное зрелище всем немалым числом глаз, и слушала тем же числом ушей… Локко усмехнулся. Чем больше свидетелей, тем лучше!

– Хозяин. Я очень умен, хозяин. Я понял вашу тайну. Не надо платить за меня золотом, его отберут. Не надо отсылать меня, там голодно и грязно. Дайте мне одну каплю от щедрот, и я – ваш с потрохами. – Локко неуловимо быстрым движением вынул кинжальчик из ножен, чиркнул кончиком лезвия по пальцу мальчика, поймал на ладонь каплю крови и слизнул. Кивнул, с важным видом умнейшего из мошенников… – Только ваш. Я угадал, ваш дар в крови?

– Ах ты падаль, – взревел главный человек в охране, рванул плечо когтями стальной перчатки!

Волка вынесло из кареты, шмякнуло всей спиной о камни – так, что на миг и дух вон, и в глазах черно. Но лишь на миг: тело помимо сознания сделало необходимое – спружинило, смягчило удар и свернулось в клубок, готовясь принять новые удары… которых не последовало.

– Он мой, – резко и внятно сказал Йен. – Что, претендуешь на мою вещь? И что, даже способен расплатиться? Да неужели? Пшёл вон. Сей миг, пока я не занялся тобой всерьез, пшёл вон!

Голос мальчика сделался звонким, в нем проявились неожиданные для Волка нотки – право приказывать, брезгливость, гнев… Волк-Локко сел, шало встряхнулся, едва веря себе. Закованный в доспех конник спешился, рухнул на колени с грохотом и лязгом. Ба-бах! Латный нагрудник протаранил булыжник.

– Умоляю. Это оплошность. Я опасался, он достал нож. Я не посмел бы. Умоляю.

– Допустим, сегодня мне не приснится, как горит одна никчемная голубятня, как полыхает одна вшивая усадебка и как ростовщик находит пачку чьих-то долговых расписок, – едва слышно выдохнул Йен. – Допустим. Но если хоть один из твоих людей не так глух и нем, как ему следует…

– Они еще и слепы, это несомненно.

Волк поднялся в рост, отряхнул штаны, шагнул ближе к карете и заново взглянул на золотого мальчика. Маленького, тощего до прозрачности, едва живого – и способного внушать страх. Поклонился, касаясь лбом пола кареты.

– Я дам тебе имя, – Йен оставался таким же холодным и чужим, хотя глядел в глаза, прямо и уверенно. – Волк. Мой личный волк. Надоели псы, готовые вилять хвостами за малую подачку, перед каждым.

– Приму с благодарностью, – едва слышно выдохнул Волк.

– Дам тебе день. Отрежь прошлое. Здесь, на этом месте, завтра тебя будет ждать вот он. – Йен отвернулся, пошарил в углу дивана… и метнул на пол кареты тяжелый мешочек. Звук не оставлял сомнений, внутри деньги. Наверняка золото. – Купи одежду. Добротную, но без причуд. Вымойся. Волосы отрежь короче. И еще. Не смей явиться, не исполнив поручение. Цену найма на хлебных полях ты указал, а вот условия мямлил, как площадной дурак. Не исправишься, велю выпороть. Это все. Мы отбываем.

Волк схватил мешочек, отступил на несколько шагов, прижимая золото к груди и часто кланяясь. Упал на колени, оказавшись на обочине. Проследил, как дверцу кареты бережно, не смея стучать, прикрывают. Как двое проворно поднимают коленопреклонённого начальника стражи, разгибают. Вот он неловко лезет в седло, поддержанный слугами. Утверждается там, обретает горделивую осанку… и продолжает старательно не замечать Волка. Хлопает кнут. Карета трогается. Процессия удаляется…

– Город, чтоб ему, – хмыкнул Локко, когда карета скрылась вдали. Высыпал на ладонь золото. Монеты крупные, много. – Парня жалко. Он прав, обрастет шерстью, и все. А что я могу? Такого в гнездо не втащить, он птица… – Локко улыбнулся шире, расправил плечи, глянул в небо. – Не нашего полета птица, вот так-то.

На душе наконец стало легко и светло. Йен был – человек. Йен не солгал ни разу. Потому что для всех дал это негодное имя – Волк. А по-настоящему назвал Локко. Йен принял помощь, хотя какую помощь может ему оказать не особенно умный дикарь из леса? Но Йен – принял. Поверил. Даже не стал вмешиваться, хотя решение продаться было мгновенным и необдуманным. Наверняка человек города нашел бы что-то более умное и тонкое.

– Локко, – едва слышно шепнул Волк. Новое имя казалось настоящим и очень важным. – Йен…

Он огляделся, запоминая место, и побежал прочь. За день надо ох как много успеть сделать! Гнездо нельзя подвергать опасности. Но дать знать о новых своих планах – надо. И поговорить с Вороном – надо. И усовестить Лисенка, он всегда норовит украсть хоть какую мелочь на новом месте. Ловок, а все равно попадается иногда, удержу-то не знает.

Волк расхохотался на бегу, раскинул руки. Он уж точно – не жалкая псина, и хвостом вилять не станет из-за подачек. Он —оборотень. Это даже артель поняла сразу. Он оборотень, и он обязательно украдет ребенка, чтобы утащить в дикий лес совсем и безвозвратно. Такое случается во всех страшных сказках.

Глава 3. Чужие дети

Информация для ознакомления, тайная полиция, особый отдел по надзору

«По имеющимся у нас данным, в столице возможна активизация мошенничества любого толка. Устроитель нам неизвестен, но мы уже пять раз отмечали схемы с общим сходным звеном. Это ребенок (приметы прилагаются), для которого собирают средства то на лечение, то на прожитие после пожара, то на учебу. Предлагаем проявить полное внимание к данному вопросу в связи с масштабом вероятных финансовых потерь пострадавших и категорической трудностью дознания. Вот пример: Сосновичи, два года назад. Сбор средств вовлек даже подпольный игорной дом, предположительная сумма жертвования – 50 тысяч. Заявление, конечно же, не было подано официально. Но внутреннее дознание в среде воров и мошенников привело к резне с далеко идущими последствиями. Причин внезапной тяги к меценатству содержатель игорного дома объяснить не смог даже в приватной беседе. Вот разве – „мальчик был очень мил, а дело казалось выгодным“. Похожие слова говорили год назад мошенники на станции Плесы, полгода назад – биржевые аферисты города Лидова. Единственное, что известно о ребенке более или менее точно – прозвище „хомячок“, однажды упомянутое подельниками».

—

Карта столицы и пригородов выглядела необычно. Это и не карта была, а стопка листков с крупными планами улиц и более мелкими – целых районов и железнодорожных станций. Каждый лист содержал множество стрелок, крестиков, разноцветных кружочков. Сложенные вместе, листки образовывали колоду: яркую, прямо-таки игровую… но сведения копились не для развлечения. И результат их использования, даже наилучший, по мнению Якова никак не мог называться победой.

– Вот такая работенка.

Гордость в ровном тоне Берложника смог бы разобрать лишь человек, знающий его очень хорошо. Таковых, по мнению Курта, вовсе нет. Кстати, именно Курт приложил все силы, чтобы убедить Клима Ершова – самого толкового и одновременно несговорчивого мастера сыска – заняться делом вслепую, без выяснения полной его картины.

– Заказчик наверняка доволен, – добавил Берложник, не дождавшись ответа. И горько усмехнулся: – Если заказчик не ты. Иначе…

– Отчасти я. Вернее, в том числе я, – пробормотал Яков, продолжая изучать листки. – Работа добротная, но ты меня знаешь, радоваться тут нечему.

Хозяин кабинета кивнул: он хорошо понимал гостя и во многом разделял его оценки. Но сейчас Берложника не занимали ни победы, ни провалы. Клим рассматривал нежданного гостя – и временами расплывался в счастливой улыбке… чтобы согнать ее и снова глядеть, и, забывшись, улыбаться.

– Тебя прикончили у меня на глазах. Давно… и тот Камень, прежний, смотрелся постарше и покрупнее, – вслух удивился Берложник и сразу добавил: – но и такой ты неплох.

Яков не стал ничего пояснять. Нельзя ведь, в самом деле, навещая каждого из друзей прежних жизней, сообщать с порога: «Я – выползок». Это ничего не объясняет, лишь создает досаду и недопонимание. Почему не сказал раньше? Почему не пришел раньше… целая гора бесполезных оправданий. На них нет времени. А жаль: хотелось бы посидеть, поговорить. Клим по прозвищу Берложник – особенный человек. С ним связано много занятных воспоминаний. Конечно, он был совсем иным в юности. Но и нынешний— отрада и гордость для души.

Курт, гордо сообщив об исполнении просьбы Якова о поиске наилучшего дознавателя, представил легенду столичного сыска весьма неопределенно: «Он, скажем так, частное лицо… с особенными возможностями и бешеными причудами». А еще добавил, что именно Берложник способен находить любые иголки в столичном стоге сброда. Досадливо вздохнул: даже он, глава охраны князя Ин Тарри, не смог купить надежных сведений о прошлом Клима Ершова, а значит, не способен угадать его интересы и потаенные слабости.

– Камень, я конечно рад, бесовски ряд. Одна беда, ты серый и скучный, – Берложник снова продвинул вялый разговор. – Устал?

– Нет азарта.

– Вот дрянь, знакомая шарманка! Тот раз слово в слово было, чтоб тебе! И через день хлоп – и нет Камня, зарыли… Н-да, а давай я определю тебя в кутузку, вот прямо теперь? Для твоего же блага.

– Я спец по побегам. Ты же знаешь. – Яков дотянулся до корзинки с хлебом, разломил булку пополам вдоль и принялся набивать всем, что хозяин кабинета приказал спешно добыть посреди ночи – луком, зеленью, мясом, творогом. – М-мм, вкусно. Голодная смерть грозила мне уже сегодня, но завтра – край, сдох бы. Десять дней такое творится, спать не успеваю, есть тем более.

– Голод – повод для уныния или гордости?

– Я честно жалуюсь, тебе-то могу, – прожевав очередной кусок, сообщил Яков. – Уж как я рад, что ты взялся за ум и остепенился. Дожил до… сколько тебе?

– Шестьдесят три. Вот в чем повод для радости? Помер бы я молодым, не узнал бы ревматизма, не жалел о выбитых зубах, не прятал в столе очки для чтения. – Берложник навалился локтями на стол, сразу оттолкнулся и разворошил стопку карт. – Курт толковый мужик. Манерный, а все ж правильный. Но чтобы вывести на тебя? Найду его кобелю пару, только так и рассчитаюсь. Меньшим не отделаться.

– Щедро.

Клим кивнул, сосредоточенно выбирая листки из стопки и раскладывая на столе. Затем четко, короткими фразами, пояснил: он получил заказ на выявление людей и групп, в свою очередь занятых поиском некоего беспамятного старика. Причем поиском тайным и усердным. Сперва дело казалось малым, а щедрость Курта в обеспечении ресурсов – излишней, даже позерской. На самого Ин Тарри работает, ему деньги – пыль… Но дело быстро разрослось и теперь выглядело затратным, а пожалуй и опасным.

– Три активных независимых ядра у них, у проныр. Вот столько я нашёл пока. Два составлены из скучной, обыкновенной мразоты, ты читал отчет, да? Первая группа шастает по барыгам и ворью, деньги сует на две стороны, и им, и сразу – жандармам. Вторая посолиднее. Люди тертые, из сыскарей. Дело ведут сами, следов мало, я нашел их не сразу. Была еще поклевка, да сорвалась: на меня вышли, покрутились… тут некстати явилось мое неблизкое начальство. И они сгинули.

– Да уж, Курт намекал. Я не поверил! Ты и тайная полиция в каких-то… отношениях. Мир полон чудес.

– Старею, шкура линяет, я уже не зверь лесной, а цирковой медведь в наморднике, – сообщил Берложник с намеренно фальшивым вздохом.

– Ну-ну. Горожане думают, что медведи неуклюжие и на морду добрые, но я-то происхожу из диких мест, мне не ври.

– К делу. Курт сказал, придет особенный человек, спросит про малышню. Я сразу подумал о тебе. Но – быть не может, нет тебя давным-давно… а вот вычудилось чудо, ты опять жив. На малышню я вышел всего-то три дня назад, и сразу потерял двух осведомителей. После еще пятерых устроил по больничкам. Камень, они режут свидетелей ловко и без рассуждений. Почти уверен, что эта банда помешана на мировой справедливости, за ними такой хвост мошенничества тянется, что я едва решаюсь поверить. Они же нищие, куда девают деньжищи? Тысячи, десятки тысяч!

– На детей, – оживился Яков. – Как сам я делал, пока был главарём похожего гнезда.

– На детей? А, тебе виднее. В общем, нынче вечером я свел воедино сведения, опять подумал о тебе… и ты уже на пороге. Что, скучно на том свете?

– Не знаю. Мне ни разу не удалось добраться до конечной станции. Или меня ссаживают с мертвецкого поезда, или я с него спрыгиваю.

– Ты сомневаешься в правильном ответе? Я вот сразу понял.

– Ты знаменит на всю столицу умением сразу понимать. Курт так и сказал: самый понимающий в сыске. Еще самый ленивый, самый упрямый и самый мстительный. Впускает охотно лишь гостей, запасших гостинец – незнакомый напиток высокой крепости, – Яков доел крошки хлеба, смахнув в кулак. Подмигнул хозяину кабинета. – Я сразу подумал о тебе. Так и прежде: или ты спал, или вынуждал окружающих прикидываться спящими. И спирт тебе слаще меда.

Хозяин кабинета расхохотался, звонко шлёпая ладонями по столешнице. Якову было странно видеть Клима-Берложника огромным, косматым, почти старым и – о чудо! – благоразумным. Да что там, просто живым. Полвека назад мальчишка Клим казался неспособным повзрослеть. Он ненавидел мир, не щадил себя, не знал рамок и границ. Он был тощий и черный. В первую встречу особенно: обмороженный и израненный, голодный до полуобморока и вдобавок – непотребно пьяный.

– Малышня, – Яков поморщился, изучая карты, – сколько их старшему?

– Его ни разу не замечали мои люди. Лет пятнадцать или чуть больше, так думает городовой, который вроде бы именно с ним лаялся на станции Борки два дня назад. Сейчас, скорее всего, логово пацанов тут.

Берложник примерился и вычертил на одном из листков карты треугольник, захватывая несколько домов и сараев.

– Да уж… а как мы с тобой первый-то раз столкнулись! Эх, было время.

– Явись ко мне гость из такого времени, я б его пристрелил. Ради спокойной жизни для себя и благополучного будущего для детей.

– Внуков. У меня уже трое, все – пацаны. Вот если б ты не заявил тогда с непостижимой наглостью, что будешь представлять меня в суде, и до детей не дошло бы. В суде! Как вспомню морду управляющего, от смеха задыхаюсь. Ночь, затравленный псами ворёнок помирает среди леса. Кругом погоня из обобранного имения… все ссорятся и решают, как меня кончить. Вдруг из-за елки являешься ты, весь такой… строже проповедника в постный день. Без ножа, без ружья, зато с диким бредом о суде и законе.

– Надо было начать разговор с чего-то. Я и начал.

Яков улыбнулся, припомнив случай, чудом оставшийся без последствий. Не пролилось крови, даже толковой стычки не вышло, уж тем более – упомянутого некстати суда… Обошлось резким разговором, переросшим в трое суток беспробудного пьянства со слезливым братанием и обещаниями вечного взаимного уважения.

– А чего ты полез тогда в дело? – тихо спросил Клим. – Я стоил хлопот?

– Ты запорол волкодава острым сучком и пытался придушить второго, уже порванный. Я подумал: далеко пойдешь.

– Так уж и волкодава. Но ты прав, я шел-шел и добрался до столицы.

– Не стоило запросто признаваться, кто я, – досадливо шепнул Яков. – Благодарность – бремя. Прости.

– Ты определенно устал. Камень, не назовись ты, я б тебя так и так срисовал. Вот… узнал бы и пристрелил сгоряча. За недоверие и забывчивость.

– Я разве похож на себя прежнего?

– Глаза. И помешан на бездомном пацанье.

– Допустим. К делу. Курт просил мягко притормозить тех, кто ищет старика.

– Отчего ж не развлечься, когда денег вдоволь и жандармерия на коротком поводке? Мои белочки таскают сведения, как орехи в урожайный год. Вмиг нагребли кучу, я покопался, прикинул так и сяк… и прикрутил фитилек в их фонарике, чтоб стало им темно и неуютно. Облавы устроил, по притонам прошелся, с нищими перетер без стервозности, свойски. Взрослые умники все поняли. Попритихли. Залетные, что сунулись ко мне, вовсе из Трежаля сгинули. Нервные.

– А малышня?

– Вот с чего б им уняться? Сам знаешь, такие не доживают до взрослого ума.

Берложник поморщился и отвернулся. Долго глядел за окно, в сырой туман, серо-черный с мутными прожилками фонарного света. Прокашлялся, сходил и на ощупь выловил мелких огурчиков из пузатой склянки, установленной на столике возле шкафа – не иначе, вместо вазы с цветами. Посопел, глядя на картину рядом со шкафом. Решительно снял ее, любовно огладил явившейся взору фасад сейфа, годного украсить богатый банк, всерьёз помешанный на безопасности. Повозился, растирая ладони. Добыл из-за рамы картины конверт и прочел вложенную в него записку. Смущенно пояснил: не меняюсь, выпивку не разлюбил… прячу от себя. Шифры помощник ежедневно обновляет, чтобы занятнее было угадывать.

Яков благожелательно изучал спину Клима и мысленно одобрил зрелище. Берложник поджарый, вальяжно-величественный. Грива волос стала сивой, но еще не поредела. Движения отличает особенная, ложная медлительность. Когда-то Яков долго и трудно прививал ее Климу-пацану: не будь глупой торопыгой, дай уму выбрать решение! Ты человек, ты должен управлять своим телом, прежде чем возьмешься резать чужие… Было сказано безмерно много слов, хотя в их действенность не верилось. Полвека спустя оказаться в этом кабинете – доброе чудо. Можно наслаждаться настоящей победой: наблюдать Берложника, гордого семьей и репутацией. Трезвого! Не предавшего себя, не согнутого властью, не ущемленного рамками, но признавшего их полезность для себя и общества.

– Как тебя занесло в тайную полицию? – не удержался Яков. – Ты не уважал никакую власть. Тогда, давно.

– Никуда меня не занесло. Сами пришли, штоф выставили. Начали нести чушь о долге перед страной. Я промолчал, штоф-то был дивно хорош. Ну и вот. Сосуществуем в приятной тишине, – шепнул Клим. – А если чуть серьёзнее… ты виноват! Из-за тебя я принялся думать о пользе своего существования, смысле жизни и прочем нелепом и безответном. И вот. Кто-то ведь должен в безумной столице находить ответы, а не стряпать их. Так я решил. Сперва казалось, меня скоро вышвырнут, мои ответы неудобны. Но в итоге меня то гонят, то возвращают. Занятная жизнь, нескучная.

Продолжая шепотом рассуждать, Берложник быстро, как-то даже играючи, крутил наборный диск, кивая и вслушиваясь. Вот последняя цифра оказалась определена – и дверца открылась. Внутри солидно блеснули бутыли, установленные плотными рядами. Клим долго и нежно трогал их, гладил. Вздыхал, прикашливал… и наконец выбрал годную. Вернулся к столу, расставил рюмки, значительно, со стуком, утвердил посреди стола хрустальный шар с темно-гранатовым содержимым.

– Камень, а вот скажи: когда поумнеешь ты?

– Я весьма умен. Меня интересуют дети, ничего не изменилось. Хотя не так: я наконец-то вышел на след того, кто втравливает их в мерзкие взрослые дела.

– Разве он один? Сколько думаю над твоей охотой за призраком… Пустое дело. Мир так устроен, хитрые используют наивных, старшие уродуют малышню, зверье лезет по трупам, а святоши вещают о высоком, отворотя морды. Ну, за встречу. В тринадцать лет ты подло принудил меня к трезвости. Как видишь, держу слово. Одна рюмка в день… обычно так. Обычно. Вот.

– Да, я подлый, но горжусь тобою: за полвека ты не передумал жить по-людски, – Яков нащупал рюмку, звякнул стеклянным ее боком о рюмку Берложника и выпил. Снова обратил внимание на карту – ту самую, с незримым взгляду треугольником логова. – Умеешь работать.

Хозяин кабинета провел пальцем по усам и прокашлялся. Вряд ли в его окружении знали: Берложнику не чуждо тщеславие. Клим, если припомнить, и пацаном хвастался лишь перед «подлым законником»… Яков подумал все это мельком и вернул свое внимание листу карты.

– Они проверили все ветки железной дороги? Успели так быстро?

– Судя по косвенным признакам, вокзалы и ближние станции проверены. Сейчас поиск тяготеет к западному кусту. Значит, что-то нащупали.

– Ты всегда называл пути – кустами. Не переучился… интересная наливка.

– Будь добр, поставь в сейф, набери шифр и дай мне наводку… то есть подсказку. Зря я про водку-то. Зря. Выпьем по второй, я разойдусь, я себя знаю.

– Ладно, – Яков отнес бутыль, бегло осмотрел прочие в сейфе. – Богатый выбор! Но в чем смысл устанавливать шифр? Ты вскроешь любой… а, мне-то что. Подсказка: две начальные цифры имеют отношение к нашей первой встрече в смысле погоды, остальные связаны с твоим запасом спиртного… качественно и слева направо.

– Завернул, однако! День-то провожусь, думаючи, – Берложник вскочил, крадучись подобрался к сейфу и погладил наборный диск. Покрутил, вслушиваясь. Пальцы дрогнули, и первая цифра оказалась опознана. Клим прижмурился и, гордясь собою, неискренне посетовал: – Мозги не те уже, да и времени на баловство маловато.

– Хорошо, что ты не охотишься на выползков, – Яков поежился. – Не жить бы… им. Всем.

– Не охочусь и другим укорачиваю руки. Любые предубеждения – зло. Ловить надо тех, чья вина доказана. Дюбо получили свое два года назад. Кой-кто наведался к ним, приключилось громкое дело о подкупе. Ох и весело было провожать вагончик на рудные-то промыслы, сколько белоручек к труду приспособлено стало… Конечно, суета полыхнула. А только они поняли предупреждение, близ Трежаля больше не баловались. По слухам, на юге чудили. Кстати, в прошлом месяце вагон льда вкатился к ним в имение. Не помню, в которое, верст сорок отсюда, недалече. Мои люди проверили на всякий случай. Ничего подозрительного, но…

– Стоило явиться к тебе раньше, я-то понял бы, зачем везут лед, – вздохнул Яков. – Но я хотя бы теперь пришел.

Он продолжал изучать карту. Судя по ней, логово недорослей, которые возможно – и даже наверняка – работали на артель, было устроено толково. Красные метки обозначали десяток очевидных выходов из домов и сараев, и наверняка кроме них имелось куда больше необозначенных – тайных, не выявленных наблюдением. В бедных предместьях дома лепятся друг к дружке, подвалами можно пройти всю улицу, а если поработать лопатой и укрепить своды – то полгорода твои, через канализацию… Дома в пределах «логова» высокие, с их чердаков открывается обзор на обе смежные улицы, на перекрёстки и дворы. Из-за этого наблюдателям не подобраться вплотную, а значит, упускают они многое.

– Что хочешь вычудить, смертник? – Берложник тяжело вздохнул.

– Ничего такого… Поговорю по душам.

– Вот тут тебя грохнут, – ноготь Берложника нанёс засечку на лист. – Или тут, поближе… ты ж везучий. Не лезь. У них дело. Ты – помеха и враг.

– Я кое-что знаю, если они – те самые, легко пройду внутрь. Вдобавок их главный любознателен и умен. А еще у него принципы. Наверняка так, иначе твои люди не по больницам бы лежали, а сразу отправились на кладбище.

– Утешил, ага! Пришел ко мне, выпил со мной, и теперь я должен смиренно наблюдать, как ты лезешь умирать героем. Опять? И даже на трезвую голову?

– Клим, ты можешь устроить малую облаву, выловить их младших. Пленниками неизбежно займутся в тайной полиции. Большая облава станет делом обязательным. Тогда погибнут и люди в форме, и эти дикие дети. Они станут яростно отбиваться и прикрывать самых ценных в гнезде, забыв все рамки и принципы. Уцелевшие отомстят. Разве я не прав? Бесы-беси, я опять прав и опять не рад этому… но я знаю мирное решение.

– Вот спасибо, баранья башка! Я просил о совете и помощи?

– Я прошу о помощи, Клим. Я войду и останусь в их логове на какое-то время. До утра выведу кое-кого, если я прав в своих предположениях. Не следи на нами. Подгони машину на перекрёсток, сюда.

– Если тебя убьют, ты вернешься… опять? – голос Берложника дрогнул, на лице промелькнуло выражение детской надежды на чудо.

– Все будет хорошо. Пора, выведи меня на любого их соглядатая, желательно поближе к логову.

Берложник тяжело вздохнул и не ответил. Яков встал, порылся в карманах и аккуратно выложил на стол документы, нож и, чуть подумав – второй малый нож. Кивнул, подтверждая, что готов.

Всю дорогу Берложник молчал, и это получалось у него все мрачнее и досадливее. Яков, наоборот, в своем молчании ощущал душевный подъем. Если этот вот Берложник врос в мирную жизнь, обзавелся семьей и гордится внуками…

– Во-он там, у порога, тощий заморыш. Точно из их ватаги, – нехотя выдавил Берложник, остановясь на углу.

– Пойду. Не переживай.

– Жду. Время тебе до рассвета.

Яков отвернулся и зашагал по пустой улице, мимо темных домов, считая редкие фонари. В обшарпанном предместье был заправлен один из трех, и тот не горел, теплился. Трактир едва виднелся вдали, у следующего перекрестка. Закопченный, с перекошенной дверью и таким же кривым вышибалой, подпирающим косяк. Яков брел сквозь городской туман, иногда прикрывал глаза, глубоко вдыхал кислый угольный дым, гниль, палую листву… и снова открывал глаза, слепые в ночи. Тело леденело, душе казалось, что она минует нору времени, шаг за шагом проваливается из нынешнего Трежаля в иной город трехвековой давности… в первую свою жизнь. Люди – не меняются. Пацан лет двенадцати, что жмется к стенке, кутаясь в клифт – он из родного гнезда, из того, самого памятного. Конечно, до Лисенка ему далеко. Но был в том гнезде малыш с прозвищем Сыч. Угрюмый парнишка с круглыми глазами, светлыми и зоркими в ночи… очень похожий на этого – смугловатый, сутулый. У него чуть подергивалась голова: однажды Сыча насмерть перепугали какие-то выродки… и он сделался способен резать всякого, чтобы не быть зарезанным, избитым, изуродованным. Он слабый, для него зарезать заранее – единственный способ выжить и спасти себе подобных. Урвать у проклятого мира еще один день. Голодный и опасный, но – свободный. Сыча было трудно отучить. Если б не Лисенок… рыжий умел дарить тепло, а еще он был – сплошная радость, при нем даже Сыч улыбался. Интересно, в этом гнезде есть свой Лисенок? Узнать бы… но – не теперь. Долой лишние мысли.

– Комнаты есть? – подойдя вплотную, спросил Яков у вышибалы.

– Рубь, – не прекращая ковырять в зубах, отозвался тот.

– За рубь тут можно выкупить все, аж по самую крышу, – буркнул Яков.

Свободно опущенная рука шевельнулась в скупом и точном жесте – вроде бы перетерла что-то в пальцах. Таким и должен быть тайный знак: коротким, обычным для глаз непосвященного. Вышибала ничего и не заподозрил, зато пацан напрягся. Яков отметил это, отворачиваясь. И зашагал мимо фасада трактира в сторону соседней улицы. Вышибала ругался в спину, называл скрягой, и это было единственное слово, допустимое в разговоре при ребенке. Яков усердно давил злость – втаптывал башмаками в грязь. Нет времени воспитывать вышибалу. Нет и смысла. Но было бы так удобно сбросить раздражение. Вот и поворот за угол…

– Ты эта, дядь, полтинник не пожалеешь? Я хорошее место знаю, – доверительно сообщили из подворотни. Значит, пацан успел оббежать забор, перелезть или поднырнуть. А еще – он не удивился появлению взрослого, который жестом назначил себя проверяющим от артели. И сейчас мальчик играет по правилам, поддерживает разговор о дешевом жилье. Вдруг рядом посторонние наблюдатели?

– Веди. Эй, – Яков замер, поморщился, мысленно ругая себя, – может, вернешься и нагребешь жратвы впрок? Я голодный.

Пять рублей мелькнули ночным мотыльком, зашуршали в полете – и были пришлёпнуты жадной ладошкой пацана.

– С выпивкою?

– Без. Но с хлебом и непременно с чесноком.

Яков добавил еще один тайный жест артели, провоцируя удивление и неизбежное подозрение. Пацан притих. Яков тяжело вздохнул и выпустил нового пятирублевого мотылька.

– Купи поесть и себе тоже. Чтоб от пуза. Понял? Приказ тебе такой, тайный и строгий.

– Будут мне тут всякие…

– Просьба.

Пацан засопел, не двигаясь с места. Наконец, решился, щелчком языка вызвал помощника. Едва тот вынырнул из-под забора, отдал ему деньги, а сам повел гостя в логово. Двигался порой впереди, а порой сбоку и даже сзади. Яков не сомневался: отставая, провожатый показывал кому-то жестами, что ведет чужака, что гость назвался проверщиком, а только пусть-ка докажет, что он проверщик! И, даже если всамделишный, из артели – старшему гнезда он не указ.

Тишина казалась Якову затхлой, шаги отдавались не эхом, а болью в сердце. Город выглядел все более древним и мерзким, он дурно пах и чернел, как пропасть. Ничего не меняется. Ничего…

– Туда.

Пацан указал – и отодвинулся вдоль стены, в ночь. Скрипнула калитка, приоткрылась. Яков канул с улицы во двор, черный, как омут по ту сторону порога смерти. В спину сразу уперся нож.

– Шагай давай, ну!

Голос прозвучал хрипло, зло. Новый провожатый был постарше, заточку держал сноровисто и крепко. Он тоже боялся взрослого незнакомца: острие царапало кожу и портило куртку. У стены таились еще двое. Яков не видел их, но знал чутьем, он бы и сам разместил там людей. Как раз двоих. Обязательно с пистолетом. Туман густой, обостренному нюху чудится ружейное масло и даже порох… Хотя это игра воображения. Пацаны осторожны, лишних запахов в своем логове не устроят. А это именно логово. Дом тот самый, из треугольника на плане.

Уткнувшись лбом в притолоку, Яков зашипел и нагнулся ниже. На ощупь пробрался тесным коридором вперед и вниз, в холод, в запах прошлогодней гнилой картошки… и далее сквозь него, трогая осклизлые бревна стен и сплевывая паутину. Опять ушиб лоб – и полез вверх, к тонкой нитке света по шву досок.

Люк подпола открылся. Света сразу стало много, Яков заморгал, пока его рассматривали. Замер, подняв руки и не делая попыток забраться по крутой лестнице.

– Эй, подделка, кого на хвосте тащишь? – спросил ломающийся юношеский голос.

– Сядем, поговорим. С тебя вопросы, с меня ответы, – предложил Яков.

– Заметано. Лезь сюда, трепло, – хмыкнул тот же голос. – Знаки показываешь странно, второй был вовсе старый. Прирезать бы сразу, но вопросы есть, ты прав.

Яков плавно взобрался по лестнице. Сел, куда толкнули, уложил руки на столешницу, чтобы ладони были на виду. Наконец поднял голову, взглянул на собеседника. Сразу, остро порадовался: наверняка настоящий главарь этого гнезда! И выглядит, как хотелось. Сразу понятно, что он любознателен, а еще – умен. Пришел, чтобы выиграть время, получить сведения и не подставлять под удар малышню. Он зол, но не готов совершать ошибки. Он – ответственный.

Как и обещал Клим, пацану – лет пятнадцать или чуть больше. Тоже показательно, он в гнезде не самый старший, а значит, уважение к нему строится на более прочном основании, нежели грубая сила. Глаза у парнишки ледяные, лицо замотано темной тканью. Хороший признак: еще не решено, стоит ли убивать гостя…

– Кого привел? Служивых? Я слежку чую. Два или три дня мы дико палимся, – сообщил пацан.

– Яков. Так меня можно звать. – Яков приподнял руку. – Хочу достать кое-что из куртки. Справа, из внутреннего кармана. Ладно?

Пацан кивнул. Яков плавно добыл сверток. Подвинул по столу. Пояснил: осень – трудное время. В желтом пакете порошок от болей в желудке. В белом – от жара. И еще на бумаге под пакетами адрес. Надежная аптека, помогут и ничего не спросят.

– А прирежу тебя здесь и сейчас, тоже не спросят? – усмехнулся пацан.

– При чем тут я, нет никакой связи. Там лечат всех детей. Днем и ночью. Деньги берут только за редкие лекарства, какие трудно достать. Аптеку держит пожилая тетушка, она выросла на улице, вот и спасает таких же. Она и ее сын тоже.

– Ты показал знаки. Первый был обычный, вроде как ты с проверкой. А второй… сразу ясно, подделка, – пацан помолчал, обдумывая свои же слова. – Не понимаю. Ты намеренно подставился. Ты уже здесь, но облавы нет. Объяснись, пока цел.

– Один вопрос. У меня всего один. На кой тебе и твоему гнезду сдалась артель? Она не дает еды вдоволь. Она не обещает защиту и заботу. Больше того, я точно вызнал: вы сами добываете деньги, и много, и сами кормите детей, даже не входящих в гнездо.

– Заткнись.

– Я прошу всего один ответ. Твой, настоящий. Я сунулся сюда ради этого ответа. Когда-то давно я был недоросль вроде тебя, и мой ответ был прост: чтобы гнездо выжило и выросло. Чтобы никто не смел пнуть моих младших. Чтобы они были сыты, – быстро сказал Яков и добавил: – Взрослые в артели охотятся за золотом, чтобы разбогатеть, хапнуть власть. Хотят, чтобы им кланялись. Чтобы сдохли те, кто живет лучше их… Очень много ответов у взрослых. За их ответами я не полез бы под нож.

– Деньги надо поделить по-честному, – строго и серьёзно сказал пацан.

– Так… даже слова не изменились, прямо мой ответ из прошлого, – Яков поморщился, глядя на свои руки. – У артели много золота. Но для тебя нормально, что вам не помогают, с вами не делятся?

– Мы сильные. Помогают слабым. А сказал, что вопрос один, лживый Яков. – Пацан придвинул сверток с порошками. – Тебя навели те, кто пасет нас. Они видели Хому. Пожалуй, записали в отчете, что болен: его крепко рвало. И ты принес порошки.

– Я взял заранее, самые полезные по сезону. Осенью всегда или жар, или живот прихватывает, или то и другое. Отправь Хому в аптеку. Там хороший врач. Опасно наугад пить порошки, если совсем болен. Он в сознании?

– Третий вопрос, – пацан даже нагнулся, чтобы увидеть глаза Якова, упрямо изучавшего столешницу. – Ты что творишь, наглый дядя? Ты вообще чей? Страх иметь надо, всем надо, даже мне!

– Тебе особенно. Младшие – камни на твоей шее и хуже, на душе. Каждый, кто умрет – твоя гнойная язва. Он не станет взрослым. Не выучится, не женится, не купит дом, не заведет детей. Он будет мертв, а ты выживешь, чтобы корчиться: «Я не помню его лицо. Уже не помню. Я не знаю, каким он стал бы теперь». – Яков повозился, устраиваясь на шатком табурете. Улыбнулся. – Я с утра был в дурном настроении. Мол, ничего не меняется, мир черный, нет просвета. Но к ночи встретил одного из своих. Он стал почти старым, у него три внука. Знаешь, полегчало. Многие мои умерли старыми, в кругу семьи. У них выросли домашние дети, сытые и непуганые.

– Ты вообще… о чем? – насторожился пацан. – Бред же.

– Предлагаю сделку. Так будет просто и удобно. До рассвета никто не сунется сюда, слово. Твои успеют уйти. Тем временем мы двое съездим на прогулку. Жизнью клянусь, своей и всех своих гнезд: высажу тебя в городе и позволю затеряться. Управимся часа за три-четыре. Если сам ты не решишь иначе.

– Условия?

– Только одно. Не убивай никого там, куда отвезу. Если невмоготу, я рядом, меня режь. Других не трогай. Тебя там никто не тронет. Слово.

– Ты на голову насквозь больной, дядя?

– Мне уже говорили. Но, думаю, я здоров. Кое-кто нашел годное определение для меня. Я дэв-котенок. Знаешь, кто такие дэвы?

– Нет. И я не давал согласия.

– Ты согласился. Ты любишь новое. Это – совсем новое.

В подполе зашуршало. Снизу пискнули: на перекрестке машина. Здоровенная! И никого в ней, пригнали и ушли. Забрать бы да покататься. Последние слова были сказаны громко, с явной надеждой.

– Пошли, – решил старший пацан. Оглянулся на люк подпола. – Всем сгинуть до утра. Новое место знаете. Меня не хвостить, сам управлюсь. Этого вы видели, если что…

Пацан не стал договаривать и обернулся к гостю.

– На машине покатаешь?

– Конечно. И звать тебя буду… Стариком, из вредности. Глупо, но хоть как-то. Ты не назвался, а нам еще говориться и говорить.

– Клим.

– Надо же, и ко мне прилетела птица-неслучайность! Вдруг попались два имени, одинаковые. Одному Климу я помог давным-давно, а другой – как раз ты. Что же делать? – Яков двумя пальцами оттопырил карман. – Деньги. Ты думал, сколько у меня и как умыкнуть. Я сам отдаю. Примета такая, недавно утвердилась в моей жизни: когда совпадают два имени, надо отдавать деньги. Да, я просил твоих купить еду. Пусть сами ее и скушают, ладно?

Клим тяжело вздохнул и покрутил пальцем у виска. Метнулся, изъял деньги точным коротким движением. Бросил в люк подпола и сразу пошел к двери. Первым! Поворотясь спиной к опасному гостю. Яков оценил и, чуть выждав, двинулся следом. Через незнакомый двор, за скрипучую калитку, на темную улицу – и к перекрестку. Машина тихо урчала и светила подслеповатыми карбидовыми фарами.

– На новых фары электрические, – Яков открыл дверь и жестом пригласил Клима на переднее сиденье. Подумал и добавил: – пустил бы порулить. Но тут город.

Яков обошел капот, занял место водителя и повел автомобиль небыстро, плавно. Заговорил снова о фарах, обсуждая с самим собой старые и новые. Клим настороженно озирался, щупал кожаное кресло, трогал стекло, прикасался к рычагу передач и сразу отдергивал руку, как от горячего. Закончив с фарами, Яков завел речь о переключении передач и работе педалями. Сам с собой обсудил ранние ременные приводы и нынешние, весьма удобные и прогрессивные – с шестернями и сцеплением. Вот на этом автомобиле коробка трехскоростная. Вполне неплохо, но бывает и получше. Числа подобраны так себе. Инженер, видно, был самоучка или ленивый ремесленник…

– Когда мне было пятнадцать, – вздохнул Яков, выруливая из тесноты улочек на широкую дорогу, – я отчаянно хотел поделить золото по справедливости. Но я рос и думал все чаще, как именно стану делить. Еще хотел понять, насколько злые и жадные те, кто копит золото. Ведь было бы так просто – если б они не упирались. Ну, поделить.

– Знамо дело, кто ж отдаст, – буркнул Клим. Вдруг рассмеялся сухо, неумело. – Ты отдал! Ты отдал мне деньги… сам. Или ты дурак, или меня видишь дураком. Ясно же, что меня. Типа купил задешево, а?

– Разве это деньги? Это мелочь, разок поесть досыта. Деньги – когда много, когда можно делить на всех до самой взрослости… В общем, я думал-думал и не нашел ответа. Решил спросить напрямую. У того, кто с золотой кровью. – Яков мечтательно улыбнулся. – Никому в гнезде не сказал, что затеваю, кроме Кабана. Он был старший. И он не стал удерживать меня. В тот же день я встретил золотого человека.

– Врешь. Тебя сразу пришибли б. Видел я охрану у этих, золотых.

– Меня пришибли, но гораздо позже. Заказчиком был не он.

– Ну-ну, ври дальше.

– Когда убивают старшего, гнездо мстит. Нет, не так говорю. Важно другое: гнезда, как и люди, взрослеют. Или научаются ценить деньги и власть, или их старшего убивают, чтобы втравить прочих в слепую месть. А дальше сплошная кровь. Младшие гибнут… и губят. Раньше не было бомб и ружей, а теперь дети страшнее взрослых в причинении смерти. Всем нормальным людям жаль их. А им не жаль никого. Особенно если их старший подло убит. Ты – их отец и мать, их закон… их солнце.

– Куда мы едем?

– Сейчас деньгами ведает Николо Ин Тарри. Ему и отвечать на твои вопросы.

– Микаэле. Я знаю имя. Знаю, что он такой один. Очень ловкий, змеюка.

– Микаэле вне игры. Артель вышвырнула его из его собственного тела. Сейчас в этом теле обитает майстер. Вы все еще зовёте его майстером?

– По разному… глупый вопрос. Ты же врешь.

– Он надел золотую шкуру десять дней назад. Старик, которого велено искать, и есть прежнее тело майстера, связанное теперь с личностью Микаэле. Так я думаю.

– Врешь.

– Мне не веришь, спроси у Николо. Отправь своих к имению Микаэле, пусть потрутся и поспрашивают. Газеты почитай. Ты умный. Сам реши, где заканчивается мое вранье и начинается общее безумие. Десять дней все золото Микаэле, вся его власть – в руках артели. Для меня это неоспоримая правда.

– Врешь, – еще тише выдохнул Клим.

– Если вру, убей меня за мою подлость. Могу дать адрес и пообещать, что не съеду оттуда неделю. Тебе хватит недели, чтобы разобраться?

– Врешь в каждом слове! – пацан закричал, срывая голос и дергаясь, чтобы достать нож, и останавливая себя. – Как можно увидеть, что твои младшие из гнезда стали старыми? Кто второй Клим? Откуда бы тебе знать про майстера? Его так не зовут, давно не зовут… Артель не может предать меня. Никогда. Я служу делу, живу для дела, я и мое гнездо…

– Твое. Вот главное слово. Береги их. Ради них ищи правду. Даже если больно. И ты обещал, что никого не убьешь там, на месте.

– Никого, окромя тебя, придурошного, – пацан взял себя в руки и снова заговорил ровным тоном. Откинулся на сиденье, надолго притих. Наконец, что-то решил и нехотя добавил: – Допустим, обещал. И недели мне хватит.

– Микаэле дал много золота тем, кто строит самолеты, – выруливая на широкую аллею, сообщил Яков. И добавил, ведь похвастаться желал давно, но, увы, не перед кем было: – Я недавно летал. Ночью. Кромешно страшно. Облака – кисель. Фар нет никаких, и воздушные ямы, скажу я тебе, душу наизнанку выверчивают… Бесы-беси, как же я орал. Но мне даже не было стыдно… почти.

– Врешь, – шепнул Клим, отчаянно завидуя.

– Сам почти не верю, что остался жив. Ну, мы на месте. Тряпку размотаешь? Или конспирация превыше искренности?

– Конспи…

– Скрытность. Секретность. Клим, у тебя очень чистая городская речь. Ты учился. Или сам по книгам, или в прежней жизни, дома. Тебе бы доучиться на адвоката. Для начала удачный выбор. Твои влипают каждый день. Ни тебя, ни их не узаконить, если не знать закон.

– Заткнись, а?

Пацан несколько раз вытер ладони о штаны, посопел, пожал плечами – и размотал тряпку. Покосился на Якова и поморщился, заметив наблюдение за собой. Клим был худой, с бледным скуластым лицом полукровки – от местного и южанки, так показалось Якову на первый взгляд. Волосы волнистые и черные, с ночью сливаются, а глаза зеленые, аж светятся. Бровные дуги выпирают, прячут глаза – в драке это важно.

Быть на виду Климу не нравилось. Он отвернулся. Стал с опаской изучать ворота роскошного особняка. Людей у ворот. Вжал голову в плечи, когда из парка бегом явился рослый южанин.

– Мы к Николо, – сказал ему Яков, так и не припомнив, видел ли этого юношу раньше. – Встреча вне его планов, но было бы кстати устроить поскорее.

– Он, – смуглый взглядом указал на Клима и не добавил в вопрос ни слова.

– Он обещал, что в дурном настроении будет убивать только меня. У него все нормально с самоконтролем. Умеет держать слово, ручаюсь.

– Вы странно шутите, господин. Пора привыкнуть, но никто не может привыкнуть, – посетовал южанин. – Я провожу в сад. Василий там. Он тоже странно шутит. Старается делать, как вы?

Яков выпрыгнул из машины и отметил: Клим сразу метнулся по сиденью и оказался рядом. Южанина он боялся так, что даже не прятал страх. Не иначе слышал о людях пустыни, убивающих на расстоянии – словом, взглядом… мало ли чуши намешано в сплетнях про чужаков?

В саду было темно и тихо. Лишь один фонарь горел – поставленный прямо на траву, маленький… Тени тянулись длинные, бархатные. По мере приближения Яков начинал разбирать голоса. Тихий детский всхлипывал и щебетал. Взрослый женский журчал и утешал. И это был голос Юны…

– Холатна. Нет: холод-но. Савсейм.

– Павлушка, как ты быстро учишься! Все слова знаешь. Говоришь все чище. Сов-сем.

– Сов. Птица. Тот дом, дом сов. Не хочу тот дом. Не надо.

– Какие совы? Мы сажаем сон-траву. Еще три росточка, и будет готова сказка. Сон-трава цветет перед рассветом. На ней роса сладкая. Дымка слизнет, меду из неё сделает и поделится с тобой.

– Дымка…

Паоло вздохнул, завозился и притих. Сразу стало видно, как разгибается кто-то рослый. Яков сообразил – Василий Норский, именно он. Держит малыша на руках. Глаза у Васи бешеные, таким взглядом убить можно, даже без пустынных премудростей. Вот и Клим почуял, сжался в комок. Расслабился, лишь когда Вася удалился, пропал в парке.

У фонаря снова шевельнулись тени.

– Я с ума сойду. Думала, разбудим и все наладится, – Юна чуть не плакала. – У него сам Васька брат! Ну какие кошмары с таким-то братом!

– У него идеальный слух. Кто мог подумать, что через две двери и коридор, – Яков удивился, ведь это был голос Николо. – Через две двери, да… он расслышал мои слова и решил, из-за него отец отказался от себя. Юна, я жаловался дядьке Яру. Раскис и жаловался… Мне не хватает опыта. Я не справляюсь. Надо быть гением, чтобы подбрасывать, как отец. Я правда не справляюсь. Мне стало жаль себя, я позорно расшумелся.

– Нашел, к кому идти шуметь! Яркут человек душевный, но очень по-своему. Он или ехидствует, или надевает шкуру дурака-Яна. Иногда это полезно, а иногда наоборот, хочется… голову ему оторвать хочется!

Николо тихо рассмеялся. Вздохнул, сел удобнее.

– Все из-за верфей. Я ужасно распустился из-за этих самых верфей.

В парке на какое-то время стало тихо. Яков покосился на Клима: тот окаменел и весь обратился в слух. Впитывает новое, боясь упустить любую мелочь. Удачно. Можно пока не вмешиваться в общий разговор. Так даже лучше.

– Расскажи, – попросила Юна.

– Да что рассказывать. Вчера доставили конверт от этого… который в теле отца. Письмо в одну строку: «Твое упрямство станет пеплом». А после, днем, пришла срочная телеграмма. Сгорели верфи архипелага Мьерн.

– Они так важны тебе? Они особенные?

Снова стало тихо. Роса медленно остужала парк, садилась на кожу, серебрила волосы. Роса делала мир свежим и умаляла боль души…

– Когда пароходы победили парус, на Мьерне все стало вымирать, – мягким повествовательным тоном сообщил Николо. – Пять островов кромешной нищеты… В глобальном смысле – пустяк. Но это моя первая большая покупка, очень личное решение! Пять лет назад началось. Даже папа долго не знал. Было так интересно, я спать не мог, метался между биржей, телеграфом и поверенными. Опрашивал мнения, думал. Рядом нет торговых путей, так что через порт острова не оживить. Урожай с полей никого не прокормит, там все каменное. Бухты малы, строить океанские корабли нельзя, да и везти надо буквально все с большой земли, невыгодно. В общем, пока я метался, в азарте скупил десяток клиперов. Призовых! С чайных гонок прошлого века. Элита. Они красивые, как птицы, и они живые… Но их слава в прошлом. На них, бесполезных в новом веке, возили мазут, дублёную кожу и уголь. Богатый фрахт парусами не поймать, денежный ветер переменился. Было больно смотреть на их гибель, я перекупил – и поставил в мертвый порт. Загрузил верфи ремонтом. Стало лучше, задышали острова. Но это было временно и ненадежно. И вдруг – телеграмма от папы. «Фрахтую „Золотую лань“, на пять дней для чаепития». И все перевернулось.

– Из-за нескольких слов?

– Папа волшебник. Он понимает, что деньги – всего лишь отражение людей. Кривое, очень часто ложное. У карликов случаются огромные денежные тени с кровавой оторочкой, а у гениев иной раз нет теней – они сияют… и гаснут голодной смертью. Папа всегда умел правильно двигать людей и обстоятельства, чтобы свет дела и тень денег стали соразмерны, чтобы не давили человека и не разрушали его. И еще он умел использовать репутацию, связи и слухи. После той телеграммы газеты будто взорвало! Все напечатали фото «Золотой лани» на первой полосе. И месяц несли чушь, расписывая всячески бриллиантовое чаепитие, примирение князя с первой женой и романтику морских прогулок. Мьерн стал самым модным местом отдыха… в мире, наверное. На меня насели все, кто прежде подшучивал и называл папиным нахлебником без чутья к золоту. Они хотели купить землю, зафрахтовать клипер для чаепития, построить яхту… Ты правда ничего не слышала?

– Нет. Вот если бы на островах, – Юна пожала плечами, тени шевельнулись: она наклонилась и шепнула на ухо Николо, – если бы там рос редкостный цветок, другое дело. Я в то время читала только про цветы. И не покупала газет, зачем тратить деньги? Но я рада, что острова ожили.

– Моя коллекция кораблей росла и росла. Вчера в ней было три десятка призовых клиперов… – Николо выдохнул со всхлипом. – Их сожгли. Вывести на большую воду успели с десяток, а прочие… Юна, ведь из злобы, даже без выгоды! Этот черный человек отнял у меня отца и захотел причинить новую боль. Пеплом развеять то, что я создавал. Он справился. Мне сообщили, и я ощутил себя ничтожным. Погибли люди. Газеты разразились заказной истерикой: от юного князя отвернулась удача… Мьерн снова под угрозой запустения и нищеты. А меня насмерть ссорят с Дюбо, пущен слух, будто я обещал разорить их в отместку за Мьерн, будто жгли они, будто я хочу ответно отжать у них новые верфи и строить танкеры. Но я не говорил подобного. А они – поверили…

– Жалуйся дальше. И если кто-то вздумает нас подслушивать, я откручу их бессовестные головы, – громко сообщила Юна.

– Мне уже стало легче, – Николо оглянулся и сразу встал. Сделался отчетливым силуэтом на фоне фонарного света. Кивнул гостям, толком их не видя.

– Это я, Яков, – издали подал голос Яков и пошел к свету, придерживая пацана за плечо.

Клим двигался деревянно, рывками переставлял ноги, и получалось так, будто тело его не слушается. Он, без сомнения, уже понял, куда попал и чей разговор подслушал. И он никак не мог уместить в голове – его не убили, его не гонят прочь, от него не шарахаются…

– Николо, вы слишком ответственны, – продолжил Яков. – Не надо так много ждать от себя. После разговоров с Микаэле мне представляется, что ваша семья – жонглеры. Ваш папа подбрасывал и держал в полете безумное число золотых шаров… и вдруг пригласил на арену вас, а сам ушел посреди номера. Вы остались работать вместо него. Публика в восторге и предвкушении. Толпа обожает освистывать и охаивать. Есть такие – они ходят в цирк, мечтая увидеть акробатов, падающих с каната, и фокусников, у которых кролики застревают в шляпах.

– Что же делать, я правда не могу удержать все, что подбросил папа, – Николо виновато развел руками. – А это чьи-то судьбы. Если сдамся и прерву выступление, будет катастрофа. Мне некого позвать на замену. Наши обычные обходные схемы не сработают, ведь старший князь дома способен в любой миг порушить их, за ним право и сила. Пока, увы, все именно так плохо…

– Тогда ответ очевиден. Делай, что можешь и не слушай свистунов. Кстати, этого юношу зовут Клим. Он всей душою желает, чтобы деньги были поделены по честному. Я рад, что именно сегодня вы встретились. Клим тоже старается изо всех сил, от души. У него, как и у вас, многое валится из рук. Но Клим дорос до того, чтобы задавать вопросы напрямую.

– Знаете что, доросшие, – тихо и зло сказала Юна, – а идите-ка куда подальше. – Ники надо выспаться. Утром станете портить ему кровь. Яков! От тебя не ожидала. Уж ты-то…

– В чем еще я неправ? – с напускным смирением вздохнул Яков.

– А в чем ты прав? Ты постоянно приводишь детей в нездоровом, недопустимом состоянии. Вот опять: мальчик голоден, плохо одет и ужасно, вовсе не по сезону, обут. Он же заболеет!

– Ты видишь в темноте?

– Когда злюсь… да, – почти не удивилась Юна. Подошла ближе, пристально глядя на Клима. – У него взгляд как у Васи в нашу первую встречу. Ники, надо выделить средства для его подопечных, у него конечно есть такие. Помнится мне, Вася, пока в корпусе творилось невесть что, держал в страхе весь пригород, и только так мог добыть еду младшим. Клим, вы наверняка добываете деньги всеми способами. Клим, это совершенно недопустимо, и однажды вам станет больно думать о своих ошибках.

– Терпи, Вася дразнит ее заучкой, – громко прошептал Яков. Одернул себя и постарался избавиться от неуместной веселости и еще более опасной беспечности… но все же закончил фразу: – Юна преподавала в пансионе. Она и теперь норовит всем детям выдать еду, учебник и домашнее задание.

Клим стоял все такой же деревянный, моргал и морщился. Переводил взгляд с одного лица на другое. Потел, кусал губы…

– Ты и есть Ин Тарри, – сказал он наконец. – Настоящий золотой человек. От рождения до гроба… в золоте. Точно?

– Поправка, – Николо поддернул запачканные землей манжеты. – Я не знаю, где родился. До пяти лет жил в приюте. О том времени помню мало… Холодно было, и еще крыса. Рыжая. Она бегала по одеялу, и я не мог спать, боялся, что она съест лицо. Но пришел папа и забрал меня. С пяти лет все в золоте.

– Ты, – Клим рывком отвернулся от князя и уставился на Юну, – тоже из золотых?

– Вот, – Юна добыла из кармана сто рублей. – Это все мои деньги. Таскаю с собой, а зачем? Меня кормят, но наружу не выпускают. Подкупить соткой никого в особняке нельзя. Хочешь, и эти отдам.

– Юна моя гостья, – пояснил Николо. – Дорогая для души, хотя мы знакомы недавно.

Клим снова рывком повернулся и глянул на Якова.

– А ты? Кто ты, наглый дядя?

– Я сам по себе. Однажды пришел к Микаэле и потребовал солидную сумму, чтобы мои гнезда хорошо развивались. Он выделил средства и поставил условие: присмотреть за его детьми. Я присматриваю. – Яков положил руку на плечо Клима и осторожно придвинул его к себе, чтобы расстояние от пацана до Николо стало безопасным. – Так я стал состоятельным. И цель моя сделалась досягаема: Пашка-Шнурок дописал труд всей жизни под названием «Устав вольных воспитанников». Желает устроить самоуправление в среде учащихся, приглашенных с улицы. Идей много, даже слишком. Николо, там есть и такая: походы на парусных судах и шлюпках. Он вписал еще самолеты и автомобили. Он бы и паровоз вписал, но я успел отнять перо.

– Он подал мне на рассмотрение. Толково, – кивнул Николо. – Со временем даже станет прибыльно, это когда он научится совестить и ублажать меценатов. Павел Котов гибкий и умеет ладить с людьми, у него получится.

– Вы можете отправить детей на Мьерн. Пусть разбирают горелые верфи. Уверяю вас, уцелевшие корабли будут в исключительной безопасности. И, если на острова забредет борзый газетчик, ему же хуже.

– Но детей он станет подбирать лишь весной, – огорченно возразил Николо. – Я слышал, как за обедом Павел Котов обсуждал тему с Юсуфом и Василием, а дядька Яр их всех отчаянно ругал. Думаю, на самом деле он ревновал и желал войти в дело.

– Дети для пробного набора, может статься, найдутся немедленно, – Яков сжал пальцы на плече Клима. – Хотя я могу и ошибаться. У Клима под рукой довольно-таки многочисленное гнездо.

– Давайте отложим до утра сложные темы, – Николо снова поправил манжеты. – Признаю, я очень устал. Вышел в парк, чтобы отдохнуть. Учился сажать ростки, надеясь подкупить Юну или разжалобить, но непременно выслушать любимую сказку брата. Стыдно, я занят и не знаю то единственное, что обеспечивает Паоло крепкий сон. Клим, вы сможете задержаться в имении хотя бы на день-два? Мне порой трудно выкроить время. Но мы могли бы кушать вместе, меня не отвлекают делами во время еды. Завтрак в пять. Вас устроит?

– Да, – Клим кивнул быстрее, чем понял свой ответ.

– Хорошо, в таком случае желаю всем доброй ночи, – Николо отвернулся было, но остановился и оглянулся. – Яков, вы серьёзны в отношении детской морской школы на Мьерне?

– Вы сами дали идею, рассказав про острова. Там бухты малой глубины и неплохая погода. Рядом нет большого города, просторно.

– Определенно, вы прибыли кстати. Юна, идемте.

Князь удалился, следом неслышно скользнули люди его охраны, южане – Клим, кажется, лишь теперь их заметил и передернул плечами. Сел, как подрубленный. Долго молчал.

– Что такое клепер? Или как там его?

– Клипер. Пошли, покажу. В стеклянной галерее три десятка картин. Николо без ума от кораблей, это был удар в сердце – сжечь верфи.

– Клипер. Корабль… и только паруса, нет паровой машины?

– Эта история началась больше полувека назад, когда скорость доставки груза стала поводом для устройства парусных гонок. Наверняка в библиотеке Николо есть подходящая книга, не очень научная и не слишком длинная, с рисунками и данными о победителях – капитанах и кораблях.

Клим поднял руку, обрывая поток слов. Судя по лицу, он мгновенно разозлился и так же сразу взял себя в руки. То есть понял, что его кормят сладкими обещаниями, и постарался вернуться к теме, которую обдумывал.

– Ты пришел к старшему князю, потребовал золото и он отдал? Неужто просто так, вот тебе, чужаку с улицы…

– Да, он принял решение после нашей первой встречи, сразу. Микаэле умеет видеть людей насквозь. Он велел брать с запасом, понимая, что из-за истории с артелью не сможет повторно выделить средства долго… даже если уцелеет.

– И я мог прийти, потребовать? Меня бы пропустил Курт-волкодав?

– Ну, знаешь ли, требовать неумно и неправильно. Пашка-Шнурок год писал план дела, считал деньги до копеечки: и как расходовать, и на чем заработать. Он даже первый список меценатов уже подготовил. Ин Тарри не помогают тем, кто берет, чтобы разбогатеть. Они поддерживают настоящих сумасшедших, для кого вопрос жизненный, а не шкурный.

– Я мог прийти, – снова повторил Клим. – И не сгорела бы верфь. Если б мои были на островах, не сгорела бы. Клиперы. Парусные. Ха, я думал, меня хотят задешево купить, а меня – задорого… ведь не может все это быть на самом деле. Никак не может. Где-то ловушка. Нет: все тут – ловушка. Хитрющая. Все это имение подставное! Мне подсунули какого-то парня, и я уши развесил. Почти поверил, что он и есть князь. Ха! Князь. Сидит и в грязи копается. Князь, как же…

Пока Клим сопел и бормотал, Яков поднял фонарь, осмотрел: масла на донышке, но еще есть и даже, пожалуй, хватит.

– Вставай, пошли.

Положив руку на плечо Клима, который больше не дёргался от прикосновений и даже не замечал, что его ведут и поддерживают, Яков зашагал через сад. Все пока складывалось слишком гладко. Еще бы понять: где же галерея с картинами? Он и был-то в ней всего раз, когда Пашка Котов показывал клиперы, сходя с ума и задыхаясь от избытка радости… Высокие окна – от пола до потолка, целиком стеклянные, с витражными вставками. Яков помнил их, но не мог сообразить, где именно искать, тем более ночью. Из-за спины призраком явился Юсуф. Отобрал фонарь.

– Клиперы посмотреть, – шепнул Яков.

Юсуф не возразил, повел короткой дорогой, пользуясь неприметными лазами в зеленых изгородях. Зажег электрический свет в галерее. И сам стал водить от картины к картине, поясняя: почему выбрано именно такое название корабля, кто художник, новая картина или старая, в каком году корабль победил в гонке и уцелел ли он после пожара на Мьерне.

Долго-долго Клим стоял перед маленькой картиной почти в самом углу. Отчего-то именно этот корабль он выбрал из всех, еще не узнав его имя. С распахнутыми во всю ширь глазами, каменно неподвижный, он слушал про постройку, участие в гонке и страшный шторм. Про первое имя – «Астра» и его смену, ведь крушение сочли проклятием, позвали белых жив и попросили дать паруснику новую судьбу… Так он стал «Золотой ланью» и был успешно снят с рифа, восстановлен. Но, увы, время клиперов уже прошло, спасенная «Лань» дешевела и меняла хозяев, превращаясь в грязную, скрипучую развалюху… Николо нашел ее и выкупил за смешную цену. Полностью восстановил, даже перевез на острова уникального резчика по дереву для точного повторения фигуры женщины под бушпритом – такая была изначально, еще на «Астре». И вот эта маленькая картина изображает обновленную «Астру», ценитель поймет по набору парусов и иным мелким деталям. Картину написал Микаэле Ин Тарри, она, как и вся галерея – подарок, полученный Николо не так давно. Часть имения, ставшего для него резиденцией.

– «Лань» ведь не сгорела? – жалобно спросил Клим, глядя на Юсуфа и уже не отодвигаясь от пустынника, такого страшного и большого…

– После прошлого ремонта Ники сберег все промеры, чертежи, рисунки кают и надстроек, подробные описи мебели и отделки… как чувствовал. Осталось много фотографий. Могу найти альбом. – Юсуф прищурился, что-то решая. – Держи друга рядом, а врага еще ближе, сказал мудрец. Я смиренно последую завету. Рядом, во второй линии, у нас есть еще один наш особняк, он пустует. Твоя банда могла бы захватить его уже завтра, о непочтительный враг моего господина и хозяина. Подвоз дров и продуктов налажу. С тебя список размеров обуви и одежды захватчиков. И примерное их число, я не допускаю расхода продуктов попусту.

– Зачем бы такому, как ты, делать одолжения такому, как я?

– Сделка, – улыбка Юсуфа была змеиной. – Накормлю, одену и согрею. Все – в долг. Но «Золотая лень» должна быть снова спущена на воду через… три года, да? Пусть именно через три, о гость, охочий до чужого золота. Решено. Не справишься, я перережу твое горло. Лентяи не должны дышать заемным воздухом до старости.

– Но деньги не твои, – вскинулся Клим. – Все подарки от князя, что за сделка?

– Я уже подарил тебе жизнь, о враг моего друга, – совершенно серьёзно пообещал Юсуф. Кивнул, подтверждая сказанное. И беззвучно сгинул…

Яков проследил всю сцену молча, и даже не рассмеялся, наблюдая занятнейшее выражение на лице Клима, когда от остался один перед картиной.

– И что же теперь… – устало пробормотал Клим, озираясь. Добрел до кресла, ощупал шелковую обивку, скривился и сел на пол.

– Прежде всего я вернусь к тому Климу, другому – который теперь взрослый и который мне друг. С него начался вечер, он переживает за меня. Твои младшие убили его людей. Мне надо понять, устроены ли семьи. Что можно и нужно сделать для осиротевших детей. Ты думал, что у них могли быть дети? Что эти дети не нуждались в золоте Ин Тарри или еще чьем-то, пока жили в полной семье?

– А если и думал… они сами полезли, ужасно грубо. Хотели сдать Хому жандармам.

– Разберусь. Тебя и твоих в дело не буду мешать. Если вы не намерены принести извинения. Подумай. Это больно, но иногда очень полезно – извиняться. Даже за то, что уже не исправить.

Клим кивнул и снова оглянулся на картину. Парусник лежал в полупрозрачной ладони волны, картину рассекал узкий луч света – как нож. Луч прорвал тучи и ударил в борт, и сделал черную пену волн – жемчугом…

– Я не стал бы брать деньги Ин Тарри для некоего Клима и горстки его пацанов, – Яков сел в кресло. – Мне надо больше. Отнять у артели всех детей. Всех! Я хочу, чтобы они выросли, выучились, нашли себе дом и дело. Дожили до старости.

Клим покачал головой и усмехнулся. Вслух он не сказал свое любимое «Врешь!», но определённо подумал. Он устал спорить и вообще – устал. Все слишком, все странно, мир развалился, и сам ты – корабль, схваченный штормом. Впереди рифы, удар… и дальше – кто скажет?

– Тебе подарил жизнь сам Юсуф… Значит, ты можешь уйти и все, что слышал здесь, рассказать взрослым в артели, чтобы они передали майстеру. – Нехотя признал Яков. – А можешь остаться и позавтракать с Николо. Что дальше – не знаю. Будет трудно. Но сам я постепенно повзрослел и понял: деньги не поделить по-простому. Ты думаешь, деньги – мертвое золото. Вещь. А они… пар в машине людского общества. Их надо заставлять работать. Ин Тарри на мой вкус вроде инженеров. Точно просчитывают КПД любого дела. Знаешь, что за штука – коэффициент полезного действия? Придется выучить, если останешься здесь. Конечно, тебе не выдержать темпа работы Николо, он спит по четыре часа, он помнит всех и все… Но и ты будешь пыхтеть, тащить свой вагон дел. Учиться.

– Он точно из приюта?

– Да. Он и еще один сын Микаэле. Иди, отдыхай. Тебя проводят, вон человек у двери, давно стоит и ждет. А вот мой адрес на этой неделе. Сделка в силе.

–

Выползок, первая жизнь. Десять дней до смерти

– Ну и толку – понимать в золоте больше, чем кто-то еще, – хмыкнул Локки. —Золото оно и есть золото.

– Ты упрямый, братец Локки, – задумался Йен. – Из-за одной буквы в имени мы спорили месяц, и все равно мне пришлось уступить. Ты безнадежно упрямый… первый раз я оказался бессилен хоть что-то объяснить и отстоять. То есть с тобой такое – каждый раз, тебя нет в сети золота. Я о чем? Не знаю, как объяснить свой дар, а ведь очень хочу быть понятым. Пробую снова… представь: ты зрячий, а все кругом слепые. Ты знаешь, что небо синее, трава зелёная и летом летают бабочки. Ты знаешь, что орел в вышине, ворон сливается с ночью, голуби умеют кувыркаться и вспыхивают светом. А прочим слова-то такие не нужны! Они не видят. Синее, солнце, небо, бабочки, орлы… все – пустое.

– Принято. Золото тебе – целый мир, а мне – желтый кругляш, – кивнул Локки, тайно гордясь тем, как смог изменить последнюю букву в имени. Зачем спорил? Трудное было время, полудохлого Йена никак не удавалось расшевелить. Сгорели запасы зерна, была разгромлена пивоварня. То и другое Йен полагал важнейшим: не золотоносным, а жизненным. Зерно спасает от голода, пиво в гнилом, пропахшем нечистотами, городе – безопаснее воды. Поэтому в крупных поселках и в каждом районе города поблизости от замка Йен за счет княжеской казны копал и выкладывал камнем огромные емкости – пивные колодцы, так он называл их. Привозил издали семьи мастеров-пивоваров, создавал для них выгодные условия жизни. Радовался продвижению дела, делился с Локки: он уверен, если люди варят и пьют пиво, то живут дольше и болеют реже… И вдруг – пожар, погром! То и другое не случайность. Йен видел нити – золотые связи злодеев и их злодеяний. Он все понимал умом… и не мог внутренне смириться, сам-то не умел завидовать. Пришлось устроить долгий спор по поводу имени, а заодно выведать подробности о главных бедах, вовлечь в дело гнездо. В зиму Кабан поселился в городе и назвался новым пивоваром. Наконец-то – в его возрасте давно пора – завел свое гнездо. Понабрал нищей детворы, заодно разыскал осиротевшую малышню погорельцев. Его дом тоже пробовали жечь, но Кабан – это Кабан! Куда местным наемным негодяям до его навыков в обнаружении чужих ловушек и установке своих?

Вроде все правильно, а гнездо Локки осиротело… без Кабана всем младшим неуютно. Зато сам он уже к весне звался пивоваром княжеского двора, слыл фигурой важной и таинственной. Явился невесть откуда, от злодеев отбился и обрел покровителей. Опасный человек. В городе стали завистливо шептаться: того и гляди титул выхлопочет. Первое толковое пиво отправил не абы кому, а настоятелю храма. Испросил благословения для нового дела на новом месте, а еще смиренно молил о совете и наставлении. Как будто знал, что пиво – слабость пожилого светоча веры, а советы и наставления – тем более! В общем, настоятель Тильман лично посетил и благословил дом и дело Кабана. И только Йен знает, во что обошлось благословение – он натягивал нити поддержки, он же эти нити укреплял, вплетая золото без скупости.

Локки улыбнулся. Трудно жить в чужом краю. Больно. Сперва все тут казалось чужим, неправильным, и так было – проще. Отторгать, а в душе лелеять надежду: я однажды вернусь в тайгу, я стану сильный и мудрый, все наладится в моей жизни, и в жизни каждого малыша моего гнезда.

Теперь прежней простоты нет и в помине. Здешние законы уже не кажутся отвратительными и глупыми. Просто они иные. И здешние люди чужды, но и они не кажутся негодными. Жизнь у них не такая, как дома – но устроенная интересно и сложно. Йен много рассказывал о торговле, о постройке больших кораблей, о гильдиях, о складах в портах, о ненадежных, полузаконных ссудах – их порицает храм, а ведь они дают возможность начать большое, непосильное без денежной поддержки, дело!

– Я слушаю, – отвлекаясь от мыслей, заверил Локки. Он заметил, что Йен притих и добавил. – Правда, я внимательно слушаю, не моргаю и не упираюсь, хотя золото мне непонятно.

– Хорошо. Золото – это мой мир. В нем свои цветы и птицы, своя погода. Торговые сделки. Виды на урожай. Долги старые и свежие, запасы в амбарах, товар на дорогах, жадные разбойники в лесу, мздоимцы у ворот… Что еще? Число работников годного возраста и их готовность работать, алчные наследники, великие мудрецы, готовые дать миру новое, – перечислил Йен задумчиво. – Большой и сложный мир. Он пульсирует, дышит. Золото в нем как кровь, течет и меняет все вокруг. Я – зрячий. Могу править русла рек, устранять засухи и гасить пожары.

– Так в чем беда?

– Все кругом слепые. Положим, я начну рассказывать им, что вижу. Их ответ?

– Я бы слушал взахлеб. Я уже слушаю!

– Ты – да. Но прочие назвали бы меня безумцем и возмутителем спокойствия. Тихо удавили, пока я не начал говорить о золотом мире всем подряд. Пока мои идеи не стали опасно бурлить в умах.

– Возможно, – нехотя признал Локки.

– Допустим, я унялся и стал говорить важное немногим избранным: куда ведет дорога, где подстерегает опасность. Ну, с этим способом жизни все ясно. Я уже сижу в железных башмаках при хозяине. Он очень старается, чтобы никто не узнал источник его растущего благосостояния. А еще он боится меня, ведь я зрячий, и он понимает, я многое могу. Он уже теперь намеренно и злобно мешает мне – из зависти и желания показать свою силу. Скоро станет хуже, он захочет убить, не считаясь с моей полезностью.

– Допустим, – приуныл Локки. – И как же быть?

– Искать таких же зрячих, им ведь не проще выжить, чем мне. Пока что ходить с палочкой, притворяясь слепым. Иногда и очень осторожно забегать вперёд, убирать с общей дороги преграды. Или оставлять знаки, которые позволят слепым заранее понять: впереди пропасть, надо в обход. Моя жизнь – бесконечное выступление канатоходца. Ни одной ошибки, ниточка тонкая, а внизу – дикая толпа, которой зрелище моего падения желанно.

Локки загрустил. Теперь он и правда понял. Захотелось выть… но не здесь! С утра Йен объезжает свои обожаемые пивоварни. Задержался в этой, ближней к замку. Он очень уважает старика, которого уговорил переехать издали, с берега холодного моря… Он вообще умеет ценить людей. Видит в них лучшее. А сам – не ценим. Он маленький, блеклый и вечно мерзнет. Конечно, за то время, пока Локки-Волк числится его личным рабом, Йен изменился. Подрос, перестал кашлять и даже внешне поменялся. Волосы обрели золотистый тон, а были серые, словно пылью пропитанные. И кожа была серая, а теперь – румянец на щеках проступает. Слабый, но это уже что-то.

– Поешь вот.

– Ты слишком жалостливый, братец оборотень. Я скоро растолстею, – хихикнул Йен и охотно принял хлеб с мясом. Прожевал, запил легким пивом. – Интересно, сколько мне лет? Нет, не интересно. Я отвлекся, а ты еще не понял моего дара.

– Я кое-что начал понимать. А если тебе вообще не помогать никому, просто жить для себя?

– Что, добровольно глаза себе выколоть? – огорчился Йен. – Я уверен: всякий, у кого сильный дар к золоту, подобен мне. Он растет, сознает себя и выбирает, как жить. Чтобы стать канатоходцем, надо неустанно учиться и трудиться. Это утомительно, но интересно… или наоборот, кто то скажет: интересно, но утомительно. Добавит: непосильно и опасно. Он будет по-своему прав. Но если у нас, зрячих, хватает силы всю жизнь работать, то мы делаемся почти всемогущи… постепенно. Конечно, сперва братец-оборотень должен помочь снять железные башмаки и уволочь в лес, подальше от хозяина. А вот когда мы себя жалеем… мы или слепнем, или делаемся дрянью. Мошенниками, грязными посредниками в темных делишках. Мы мстим миру слепых за то, что он изуродовал нас. И продолжаем уродоваться.

– Ты снимешь башмаки, – пообещал Локки. – Мы ведь все подготовили, да?

– Осталось наладить впрок некоторые второстепенные дела, – кивнул Йен. – Я не желаю видеть этот край нищим и убогим, однажды вернувшись. Торговые связи, пригляд за дорогами, общинные амбары – это я устроил. Но послабление ростовщикам в обмен на…

– Не надо подробно.

– Хорошо. Но ты ведь понял, – Йен улыбнулся шире.

Локки не ответил, резко развернулся, еще не видя угрозу, но заранее чуя ее, как умеют лишь звери и… оборотни.

Лисенок стоял в дверях. Он был бледным и как-то незнакомо, болезненно подергивался. Он был здоров, не ранен – Локки метнулся, проверил лоб, встряхнул за плечи, заглянул в глаза. И все же…

– Я полез в кладовку за дворцовой часовней, – тихо, нехотя выдавил Лисенок. – Там сладкое к празднику. А ты же знаешь… ну, мои повадки. Вот.

– Дальше.

– Они пришли. Я затаился. Они говорили. После я проследил… В общем, все правда. Тебя, – Лисенок встал на цыпочки и глянул на Йена через плечо Локки, – то ли продали, то ли отбирают силой. Король прислал карету. Снаружи она карета, но внутри клетка. Тебя посадят внутрь и наглухо закуют вход: ни двери не будет, ни замка, ни ключа. Ты будешь зваться казначеем его величества. Все сделают завтра. Утром. Они знают, что ты в городе, и что учуешь подвох вблизи… они еще не ставили в известность здешнего князя. У них особые права.

Лисенок всхлипнул и отчаянно вцепился в руку Локки. Дернул его к себе, уткнулся в плечо.

– Я бы сказал: «Брось его». Я бы сказал… но я сам к нему привык. И нам не уйти запросто, про нас знают. Эти, они говорили и о тебе. У них есть записи. Много, подробные. И еще. Я метнулся… внешние ворота города уже сейчас наглухо закрыты. Вот так.

– Кому-то успел дать знак? – прикрыв глаза и собравшись, уточнил Локки.

– Никому.

– Йен, что скажешь?

– Есть нитка. Тонкая… из столицы тянется. Я видел, но я не понял, что это важно. Указ не оглашен, нить не натянута и силу свою не показывает.

Йен говорил быстро и смущенно, словно был в чем-то виноват и оправдывался.

Локки мгновенно озлился – и так же сразу остыл от гнева. Никто не виноват. Нельзя одному играть против всех – и запросто выиграть. Он знал, он понимал куда лучше, чем Йен. Но не хотел знать и понимать – намеренно. Страх бы ничего не дал. Только отнял остаток сил и решимости.

– Лисенок… Нет, Йен. Сперва ты. Отсюда до пивоварни Кабана один дорогу найдешь?

– Да, но…

– Дойдешь. Лисенок! Сними с него башмаки. Ключ готов? Отдай ему свою одежду. Ты сегодня будешь Йен. Я верну тебя в замок и уложу спать. Я точно знаю, ты – выберешься. Верно?

– Да. А сам-то…

– Я тем более справлюсь. Но ты уйдешь сразу, в ночь. Заберешь Йена. Нашим лазом под стеной не пользуйся. Воровской знаешь? Вот им и иди. Дальше – бегом к Ворону. Скажи ему: черный час. В гнезде определенно подсадной, и вряд ли один. Нельзя медлить и сомневаться. Я не готов потерять хоть кого-то. Йен теперь тоже с нами. Ясно?

– Да! Но как же ты? – Лисенок возился с замками на башмаках, а еще он плакал. Растирал грязь и ржавчину по лицу, опять шмыгал носом и всхлипывал громче, отчаяннее.

– Иного выхода из западни не вижу, хотя я Волк. Все. Прекрати рыдать, не маленький. Укутайся, понесу на руках. Скажу, что хозяина разморило с пива, он молод и не привык. Им такое в пользу, они обрадуются и не станут проверять.

– Я не уйду один. Нельзя из-за меня… – залепетал Йен, вдруг делаясь совсем ребёнком, окончательно беззащитным.

Он не договорил – смолк, впервые за время знакомства получив оплеуху! Шало дернул головой, потрогал горящую щеку, растер затылок.

– Ты…

– Я Волк. Я принимаю решения и веду… стаю. А ты просто знаешь свое место. Сейчас мы уедем. Ты выждешь, пока вот эта свеча не угаснет. После возьми тот мешок. Кряхти, гнись и молчи. Иди вниз по улице, на мерзкий запах. Там помойка. Дорога одна. Поймешь даже без навыка, есть ли за тобой слежка. Если нет, от помойки прямо беги к Кабану. Если есть, иди через помойку, в квартал нищих, и жди Лисенка там. Ясно? Или ты не такой умный, как говорил?

– Ясно.

– Лисенок! Готов? Башмаки на себе застегнул?

– Да. Я могу взять в его спальне все, что пожелаю?

– Бери, – недоуменно согласился Йен.

– Что в карманы влезет, только так. Все, пора.

Локки вынес «хозяина» на руках. Он укутал лже-Йена в покрывало, но все видели рыжеватые волосы, тяжелые башмаки. Этого им было довольно. Вот лже-Йен бережно устроен в карете. Локки захлопнул дверцу, поклонился старшему охраны и пожаловался, растирая шею таким точно жестом, каким недавно тер сам Йен: хозяин пьян, и пока не заснул, клялся всех со свету сжить. Обладатель роскошного доспеха опасливо поёжился. Это движение создало скрип и лязг. Лисенок в карете старательно рыгнул, замычал… и никто не посмел проверить, исполнит ли он угрозу, проснувшись окончательно.

Карета покатилась к замку. Волк запрыгнул на подножку и ехал, вцепившись в поручень и подставя лицо ветру. Лицо ощущало свежесть, но душа оставалась в помоечной духоте страха. Выбранное решение – плохое. Вот только иного нет, а скоро не станет и этого способа сделать так, чтобы гнездо выжило. И Йен – тоже.

Очень хотелось разжать руки, спрыгнуть и бежать без оглядки… Но в карете был Лисенок. Рыжий пройдоха, презирающий любые замки и законы. Он тоже должен был уцелеть. Обязательно.

Локки отнес Лисенка до самой спальни на руках, не позволив никому вмешаться. Уложил, погладил по голове. От дверей следили… Лисенок исправно изображал пьяного и беспробудного. Лишь на миг сжал руку и выдохнул едва слышно: «Когда заведу свое гнездо, воровать не смогу, буду просто взвешивать чужие кошели на ладони, вот увидишь».

Локки улыбнулся, поправил одеяло и покинул спальню. Усмехнулся. Лисенок упрямый, еще на что-то надеется…

Пусть так. Даже к лучшему.

На галерее Локки встретили двое незнакомцев, богато одетых и властных. Спросили, куда идет. «Хочу задать вопрос князю, но не смею обеспокоить в такой час», – ответ выговорился быстрее, че осознался умом. И Локки пошел в каминный зал. Пока он говорит с князем, выигрывает время для всех, и в первую очередь для Лисенка и Йена. А после… поле время станет работать на врагов.

Он шел и думал о Кабане. Знают ли о нем? Захочет ли он уйти? Сможет ли? У него теперь свое гнездо. И нет ему защиты, ведь Йен лишился тайной власти над деньгами князя и через них – над его людьми и законами…

Черный вечер, а за ним – черная ночь. И чёрный день, первый из многих. И никакого света впереди. Только боль и смерть. Неизбежно.

Глава 4. Песья свара

«Переборы сегодня», газета

«Купец второй гильдии Степан Щуров сообщает о своем искреннем намерении изучить тенгойский язык. Для такого дела он подыскивает наставника. Оплата достойная. Особое условие: сугубое, переходящее в полную безмятежность, терпение. Сверх того готовность давать уроки в любое удобное для господина Щурова время дня и ночи. Дополнительное условие: запрет на распитие крепких вин, даже если сам наниматель будет к тому склонять преусердно».

—

На станцию «Переборы» снизошло двенадцатое по счету тихое утро. Некоторые жители даже выразили неудовольствие: раньше-то и ярмарки не были надобны, и скоморохи, Щуров так вжаривал, только держись. Страшно, да. Но ведь и интересно! А теперь? Скукота. Осталось одно – наблюдать за поездами.

Пробило пять часов. У темного западного горизонта возник гул. Зло и остро сверкнул электрический глаз и стал надвигаться, ослепляя. Это мчал Одноглазый Бес, скорый дальний, прозванный так за громадность черного паровоза, бешеный ход и, конечно, за особенную, по тенгойской моде устроенную, одиночную фару-прожектор.

Одноглазый на пути от столицы Тенгоя до здешней столицы – Трежаля – делал лишь одну остановку, на границе Самарги. Мимо «Переборов» он пролетал дважды в месяц. Сегодня, как обычно, Бес миновал станцию, не тормозя: гаркнул жутким басом, напустил пара – и сгинул в осеннем тумане.

Для многих Бес воплощал мощь прогресса, рядом с ним «Переборы» вдруг делались провинциальны и старомодны. «Сам Щуров – лишь купец второй гильдии, а мы и вовсе пыль дорожная», – думали некоторые, провожая взглядом Беса…

А вот и Мелкий Бес подал голос. Прозвище к нему пристало, конечно, из-за предписанной графиком привычки являться следом за Одноглазым. Казенное название у паровоза скучное: НК-18, и дело его малое – каждодневная пригородная перевозка. В иные дни Малого Беса вроде и не замечали. Лишь в сравнении с великолепием скорого он ранил тщеславие переборских обывателей, а то и Щурову портил сон.

Мелкий Бес притормаживал всегда издали, заблаговременно. Устало пыхтел, старчески скрипел. Наконец, замирал у перрона, распахнув беззубые рты дверей – словно засыпал… Люди сновали туда-сюда, перекликаясь, суетясь. Мелкий Бес первый забирал утренних пассажиров и вез в столицу. Он же высыпал на короткий переборский перрон горсть небогатых путников с дальних станций, все больше – щуровских работников.

Вот и сегодня: утро ранее – нет толчеи, нет шума, темно и холодно… но торговые ряды просыпаются. Лавочники принимаются топить самовары, кое-кто ленится и выкладывает вчерашние плюшки, а иные спешат подать свежие. Продавцы говорят друг другу неизменное во веки вечные заклинание от соседского сглаза: «Ну нет торговли, ну вовсе убыточный день»…

– Я бы кое-что поменял. Не возражаете? – вдруг предлагает негромкий, прикашливающий голос.

И тот лавочник, кому задан вопрос, ощущает себя избранником судьбы.

Загадочного человека все на станции зовут Лексеем. Именно так, без отчества и чуть фамильярно: следом за Щуровым, по его привычке. Сам купец, кстати, пока что крепко спит и проснётся часам к семи. Но гость его, по слухам, вовсе не отдыхает! Первый случай на памяти станции: воловье упорство Щурова надломилось. Клялся умотать гостя, так закидать делами, чтобы сдох под их грузом… а сам запросил передышки! От удивления поговорил с сыном, подробно и без крика. Выслушал дочь, хотя прежде надсаживался при первом ее слове: бабе место на кухне, даже если она – не чужая и не глупая, но пусть-ка помолчит… А теперь – чудеса. Дочери позволил войти в дело и обустраивать салоны женской моды, как она давно желала. Сына мирно отпустил в Тенгой – прямо сегодня Одноглазый заберет его из столицы. Глянет Степан Степанович на родные «Переборы» из окна купе – и умчится на чужбину. Закупать станки, свое дело вести, силами с отцом меряться. Лексей устроил все эти наиважнейшие перемены, он уж конечно знает тонкие детали и сочные подробности, но расспросы учинить никто не посмел. Себе дороже любопытство, о котором Степан неизбежно узнает.

Вот и получается: Лексей, никем не спрошенный о заветном, сегодня, как и в прежние дни, бродит по перрону и ближним улицам, рассматривает торговые ряды, словно первый раз в жизни видит нечто подобное и очень рад. Улыбается – ну чисто дитя… и ему в ответ начинают улыбаться.

– Меняйте, – шепчет очередной лавочник, молитвенно сложив руки. – Все меняйте!

Когда Лексей впервые задал свой вопрос, с ним спорили. Но, поддавшись уговорам чужака, продали вдвое против обычного. Похожая история случилась на следующее утро со следующим лавочником. После третьего торгового чуда никто уже не сомневался в Лексее, и его появления ждали, затаив дыхание. Зазывали, здороваясь издали, уговаривали наперебой – зайди, хоть словцо шепни, глянь. Времени-то мало, проснется Щуров, и, если не застанет любезного друга, вся станция вздрогнет.

Разговоры торговцев с Лексеем всякий раз складываются по-разному. Тетке Глаше, лотошнице, он исправил извечное деловое невезение в один миг. Что-то шепнул на ухо, даже не пробуя ее знаменитые пирожки… дождался смущенного кивка – и все! Абаза-кожевенника наоборот, долго-долго мирил с его родичем, трактирным служкой. Что втолковывал им обоим после – не сознались, сколь их ни спрашивали. А только дело у Абаза пошло. С юрким пацаном, разносчиком газет, Лексей сидел два дня, сверяя расписание поездов и выясняя, какие газеты доставляют на станцию, а какие можно было бы прихватить из столицы, и даже ходил договариваться с машинистами и почтовиками – в обед, бросив щуровские дела. И журналы, и заказ книг обсудил, и новое дело – доставку по домам, вместе с молоком или пирожками, это уже для всей работящей малышни на станции копеечный приработок… Вот уж в тот раз никто слова злого не сказал и завистью не мучился: газетный парнишка усерден и приветлив, он один кормит семью после гибели отца, с ног валится, а живет впроголодь. То есть жил: уже третий день он не верит себе, считая денежки. Норовит всучить Лексею половину прибыли. А тот принял оговоренное вознаграждение в первый день и отшучивается: не интересны процентные деньги, в них нет новизны. Что это значит? Пойди пойми…

В нынешнее утро Лексей взялся перевешивать дверь и править вывеску в чайной, зажатой меж лабазом и обувной мастерской. Пошептался с хозяином, похвалил чай, поругал скатерти, слишком длинные и грязные. И пошел себе дальше. Как обычно – а его привычки уже знали – остановился пролистать газеты. Он не покупал, лишь просматривал. Да так быстро… все гадали: ему что, картинки нравятся? Или разыскивает тайный знак?

В общем, все шло своим чередом, пока Лексею в локоть не вцепилась девчонка лет двенадцати. Нездешняя. Только и приметили переборские сплетники: тощая, бледная, одета на деревенский лад.

– Деда спаси!

– Сядь. Говори толком, – сразу согласился Лексей.

Выслушал очень внимательно. Взял девочку за руку и повел в дом Щурова. Хозяин уже проснулся и чаевничал. Глянул на гостя – и раздумчиво кивнул.

– Уходишь.

– Умеете вы видеть людей. Большой дар.

– Да будет уже нахваливать, я трезв, – вздохнул Степан. – Третьего дня понял, что уйдешь. Пора… Я разогнулся, новую жизнь начинаю. А ты… кто бы ты ни был, а только тесно тебе в «Переборах». Ничего не припомнил о прошлом?

– Душа ленится вспоминать. Я тоже вроде бы разогнулся и стал свободен. От чего – не ведаю, – задумчиво признал Лексей.

– На вот, за мое вытрезвление, – Щуров передал конверт. – Как оговорено, а только продешевил ты.

– О, не в деньгах дело, а в деле деньги, – рассмеялся Лексей.

– Витиевато… Что ж, иди. Не повезу сам, и провожать никого не пошлю. Приметный ты. Если ищут, то через моих людей вызнают лишнее. И напоследок скажу, – Степан нахмурился. – Ты не видишь, такое нельзя заметить на себе. В сарае со мной возился старик. Сегодняшний Лексей моложе того старика лет на… десять? А примерно так, да. Кашель попритих. И волосы. Особенно – волосы. Был ты седой, а сделался сивый с рыжиной. В общем, пора тебе уходить.

– Пора. Может, свидимся однажды, – Лексей серьёзно поклонился. – Прощай. Благодарю за теплый прием.

– Прощай. За идейку с дорогой отдельное спасибо. И про склады на объездной подумаю. Эх, раззадорился я, вот дотянусь до столицы, другого калибра стану.

– Станешь.

Лексей убрал конверт, еще раз поклонился и вышел. Девочка семенила рядом, настороженно озираясь. На улицах было еще пусто, и никто в «Переборах» не проследил даже из любопытства, куда ушел загадочный Лексей. Конечно, Щуров все знал, но вслух о своих мыслях поговорил лишь с собою самим. Звякнул чайной чашкой в бок второй чашки, поставленной для Лексея. И буркнул: «Дед Фрол бате был первый советчик, как не испробовать крайнее средство? Прочее уж все в ход пустил, и зазря. Авось, сей редкий вычудок устроит чудо».

Вычудок, коего в «Переборах» знали Лексеем, миновал последний дом на окраине, прошёл по тропке мимо огородов до опушки и там пристроился на пеньке сухой березы, кем-то заготовленной впрок: сучья обрубили, а ствол попилить не успели.

– Итак, барышня Ольга, самое время сесть на пенек и съесть пирожок, – Лексей отдал девочке узелок, полученный еще на перроне у знакомой торговки. Достал конверт Степана, улыбнулся, проверив содержимое. – Большого ума человек. Денег дал, как оговорено, от щедрот добавил полезное – новые документы. О, имя занятное! Оленька, я теперь зовусь Степаном Удачиным. Душевно. Конечно, если он ограничился указанным… Оленька, у вас манеры барышни строгого воспитания. И речь грамотная, рассудительная. Вы знакомы с людьми дома Щуровых?

– Да. Дядя Степа… он мне не родня по крови, но все равно как дядюшка, знаю его, сколько себя помню. Он вчера гостил у нас. Велел мне одеться в деревенское, найти вас на станции, попросить слезно. Еще сказал, если не удумаете способ вывернуться, то и нет такого способа, – прошептала девочка. Села и притихла.

– О, премудрый купец дал мне новое дело! Славно. Положусь на его осмотрительность. Итак, ваш дедушка – управляющий в доме Юровых.

– Эти самые Юровы завладели землями. Заповедными. Златоречье, слышали о таком? Продали землю как-то хитро, поменяли всё в бумагах, и сделалось можно лес валить и завод ставить. А когда неправда выявилась, дедушку назначили виновным. И теперь ему смерть… даже дядя Степа сказал: безнадежно. Он уже полгода помогает, пока дело тянется… адвокатов нашел, хлопотал, а только нет надежды. Неделю назад сказал, что заберет меня в дом. Совсем нет надежды, – шепнула девочка. – Все на деда заготовлено: документы, свидетели и улики. Дело громкое. В столичной газете упомянуто. Мне дед пояснил, как мы последний раз виделись, что Юровы – двурушники. Такой у них промысел, но дед поздно понял. Юровых нанимают, чтобы прихватить ценное и запетлять след. А суд у деда через пять дней. Нельзя ничего исправить. Я понимаю, я уже большая. Но дядя Степа сказал, вдруг вы…

– Значит, требуется быстрое решение. Логика или право не помогут, на логику и право они ответят силой и ложью. Будем искать нечто нелогичное.

– А как звать вас? Дядька звал Лексеем.

– Теперь я Степан, – бывший гость Степана Щурова пожал плечами. – Но мне и это имя не подходит. То ли жмет, то ли наоборот, широко, и я тону в нем. Нет, не Степан я стану, себя вспомнив.

– А кто?

– Самому занятно, – улыбнулся так называемый Степан. – Ну, пошли. Говорили, в перелеске повозка?

– Вон там, за оврагом да горкою. А дядя Степа предупреждал, вы хромаете. А вы не хромаете.

– Это же хорошо.

– Еще как! Далеко идти-то. Я и палку припасла. Там, за корягою.

– Вы заботливы. А бумаг деда не припасли? Ехать нам час или два, верно?

– Верно. Все верно, и бумаги есть, и ехать два часа. Как угадываете?

– Загадка легкая. Боюсь, с делом вашего дедушки так просто не справлюсь.

Оля доела второй пирожок, старательно вытерла руки и так же старательно завязала остатки угощения в узелок. Повела гостя к повозке. Отдала бумаги в твердых корочках. Села к кучеру, спросила у Степана, удобно ли он устроился… ответа не получила: страницы мелькали, тихо шурша. Степан что-то быстро сверял, кивал, глядел то в небо, то зачем-то себе в пустую ладонь… Повозка катилась по лесной дорожке, через поле, вдоль ручья, снова лесом и полем.

Степан очнулся резко. Сказал «О!», вздрогнул.

– Тряско? – посочувствовала Оля.

– Нет ли поблизости промыслов? Нам бы такого мастера, кто посуду расписывает или шкатулки сооружает. Требуется работа высокого уровня, обязательно сделанная руками, не фабричная. Лучше бы вашим дедом, лично, но сойдет и чужое.

– Деда режет картины в целиковом дереве. Времени у него немного, а дарит он легко. У дяди Степы дюжина картин накоплена, он ругается, что в растопку пустит… а только зря шумит: очень он дедовыми картинками гордится. Там люди в старинной одежде. Дядя Степа пошивом занят, такое дело перешло ему от отца. Мой деда много лет трудился, по деревням ездил и все точно повторял в резьбе: от платка головного до башмаков. И еще картинки карандашные с пояснениями. Вот…

– От Степана мы уехали. Думайте, Оленька: что из сильных работ не раздарено и находится здесь, в доме деда?

– Сразу и не соображу… хотя – рыба! Все породы, какие водятся в здешних реках и прудах. Да, еще имеется большущая картина. «Пароход пробирается по реке». Имя того парохода вроде бы «Тендрог». Деда видел его и очень был поражен.

– Пароход и рыба. Как же мне сложить из них дедово спасение?

Степан задумался. Молчал долго, отрешенно. Когда повозка уже катила вдоль ограды имения Юровых, тихонько рассмеялся.

– Боюсь, мое вмешательство может оказаться слишком злодейским. Еще и ненадежное оно, но уж если сработает…

– Для деды злодейское? Зачем?

– Нет, не для деда – для Юровых. Оленька, вы, возможно, слышали высказывание древнего инаньского мудреца: «В схватке псов побеждает волк».

– Вы о чем вообще? Ни слова не поняла.

– О, кажется, я сказал на их языке, точнее, на северном диалекте, – удивился Степан. – Я знаю оба диалекта… хм. Пока это, впрочем, не важно. Перевожу: в схватке псов побеждает волк. Еще так говорят о креветках и рыбаке, о двух сильных лосях и третьем безрогом. У разных народов разные герои. Суть одна.

– Нет в ближнем лесу ни волков, ни лосей.

– Ваш дед – как раз и есть волк, его травят. Наше дело – повернуть охоту так, чтобы о нем хотя бы забыли.

– Вот уж точно!

– Несите картину с рыбой. Одну… нет, две. Дед дома?

– Нет. Забрали уже месяц как, держат за решеткою. Говорят, насовсем.

– Тогда у вас попрошу прощения. Буду писать письма от его имени, ему не показав. Принесите образец дедовой росписи. Да: еще нужен альбом со здешними видами и карта заповедных земель, если есть таковая.

– И все? А деньги, подробные бумаги от следствия, от наших адвокатов…

– Не надо. Переоденьтесь, прямо теперь мы отправляемся в город. Дело опасное. Не побоитесь? Одному мне трудно управиться.

– Так ведь для деда! Я все для него сделаю!

Выпалив обещание, Оля убежала. Ей хватило получаса, чтобы надеть нарядное платье, тонкое пальто поверх и упаковать запрошенные чужаком вещи в добротный кожаный чемоданчик. Тащить его, довольно громоздкий, было непросто, но девочка старалась. Степан ждал у повозки, принял чемодан и сразу открыл, изучил картины, забрал листок с письмом деда и еще две долговые расписки.

– Три автографа, более чем достаточно. – Он улыбнулся кучеру. – Говорите, от станции «Вязы» через час идет удобный поезд в Трежаль. Успеем?

Кучер закивал и стал суетливо пояснять подробности. Было видно: загадочный дед ему – человек важный и близкий, в виновность которого веры нет. По дороге кучер признался: вообще в имении никто не понимает, отчего столичные дознаватели злы и безмерно упрямы. Назначили сразу виновного – и ни в какую не меняют взглядов…

К полудню барышня Ольга Флерова и ее опекун Степан Удачин сошли с поезда на западном столичном вокзале. Наняли извозчика и отправились в довольно дорогую гостиницу. Устроившись, сходили в ближние магазины и купили много полезного для дела: дорогую упаковочную бумагу, еще более дорогую писчую и для рисования; тушь пяти цветов, набор перьев и кистей; пачку разных газет. Вернувшись в номер, Оля долго, с подозрением, рассматривала гору покупок.

– Это все… поможет деду?

– Не отвлекайте меня. Займитесь делом, – велел Степан, быстро листая газеты. – Упакуйте картину так, чтобы самой понравилось. Возьмите деньги, вот. Спуститесь и поговорите со здешними людьми. Требуется заказать комнату в ресторане, я написал адрес. На сегодня, на шесть вечера. И начните с этого дела, весьма трудного и исключительно важного. Нам надо попасть в ресторан любой ценой. Хоть взятку им суйте, хоть смертью угрожайте. Вам все понятно? Справитесь?

– Да, но…

– О, как можно все успеть до пяти? Я в некотором недоумении, – раскладывая бумагу и перья, расставляя плошки с чернилами – густыми и разведёнными водой – посетовал Степан. Решительно растер ладони. – Приступим. Родной язык ему – валейсанский, в том портовом городе на границе с Кьердором чаще говорят на валейсанском. Однако годен ли тут родной? Хм, кьердорский тоже не подойдет. Мы не подхалимы, а деловые партнеры. Для деловой переписки в Старом Свете он определенно использует тенгойский.

– Кому подойдет? В чем?

Шёпотом удивилась Оля… но Степан не ответил, даже не услышал! Он быстро и ровно заполнял страницу текстом. Ольга постояла за спиной у странного незнакомца, глядя, как он пишет без единой помарки. Ровно – будто по линеечке. Когда Степан начал второй лист, Оля вышла на цыпочках, прикрыла дверь… еще постояла в коридоре, пожала плечами. Чуть не надумала звонить дядьке Щурову и спрашивать: уж не мошенник ли его тезка и друг? Но отмахнулась от подозрений. А если и мошенник! Честные свидетели отступились, опытные адвокаты не помогли. Зато Степан не сомневается, не впадает в отчаяние и что-то делает…

– Был бы он мошенник, потребовал бы много денег, – заверила себя Оля.

К ее огромному удивлению, получить столик в указанном Степаном ресторане оказалось невероятно трудно. Пришлось самой стать мошенницей и слезно врать в телефонную трубку о памятном ужине, семейной традиции и прямой вине ресторана, якобы потерявшего бумажку с заблаговременным заказом.

В пять картина была упакована. Степан тоже завершил задуманное, сложил листки в плотную папку и растер затылок. Стал завязывать шейный платок, напевая и щурясь заинтересованно, в явном предвкушении что-то занятного.

– Пора. У нас есть места, барышня?

– Да. Уши горят, стыдно-то как. Я сказала, день рождения у меня, а дедушка болен, а они перепутали… и еще я плакала.

– Вы превосходно справились, мое уважение.

– А зачем все это?

– Учтите главное, – сказал Степан, уже заняв место в экипаже очередного извозчика и назвав адрес. – Вы мало знаете о деле, но вы уж всяко убеждены: ваш дед желал исполнить мечту всей жизни, ради чего писал трижды господину Дорзеру. Эйбу Дорзеру. Третье письмо он составил с моей помощью. Первое было отправлено год назад на адрес в Тенгое. Второе полгода назад на адрес в Валейсане. Третье вернулось невскрытым неделю назад, на какой адрес оно было отослано, вы не знаете.

– Я запомнила. Степан, а мы с вами мошенники?

– О, ничуть. Мы не получим с дела денежной выгоды… наверное, – задумался Степан. – Уж я точно не получу.

– На месте, барин, – прокричал извозчик.

Степан первым покинул экипаж и подал руку девочке. Вместе они прошли по аллее и вступили в первый зал ресторана, на удивление тихий и пустой. Сразу были оттеснены в уголок, и далее в малую отдельную комнату. Оля смущенно жалась к боку спутника, потрясенная великолепием места и раздавленная лощеной небрежностью официантов, глядящих на гостей с нарочитым презрением.

– Как-то здесь все… не ухожено, – посетовал Степан, бегло оглядев комнату. Нахмурился, растер лоб. Устроился за столом, двумя пальцами поднял салфетку, словно сомневаясь, чистая ли она. Бросил на колени. – Три года без обновления. Три? Оля, определенно я прав, и значит, я что-то вспоминаю. У меня, несомненно, весьма хорошая зрительная память. Любезный, – Степан подозвал ближнего официанта, брезгливо изучая меню, – как же вам удалось три-то ошибки на одну страницу уместить? Угря вы подаете на родном и тенгойском, а вот на иньесском тот же угорь именуется каракатицею. О, меню на трех языках – это же нелепо, вы что, изволите экономить на бумаге?

– Как это… каракатица? – побелел официант. И шепотом добавил: – Мы надеялись заполучить очень важного гостя, вот и добавили… переводчик был весьма опытен, я так слышал.

Степан быстро пролистал меню. Щелчком пальцев привычно потребовал чего-то, не поясняя словами. Поморщился и тяжело вздохнул, когда официант заметался, не понимая указание. – Перо. Я понимаю природу сей досадной ошибки. Иньеса мала, язык княжества схож с наречиями соседей, так что путаница случается весьма часто. Но ваш переводчик был преизрядным неучем.

Получив перо, Степан глянул на старшего официанта, уже явившегося проверить, что за происшествие с нежданными, неудобными гостями.

– Могу поправить прямо в этом меню?

– Извольте… признательны будем, – прошептал официант, подавая перо.

– О, не стоит, дело пустяшное. И надо ввести очень важную поправку вот тут: в Иньесе принято указывать породу быков и место их выращивания, когда подаются блюда княжеского стола. У вас таких три.

– Так местное мясо-то, – ужаснулся повар, ведь прибежал уже и он! – Свежего забою, откорм наилучший, браться Буровы поставляют…

– Вот давайте их и укажем. Мясо всегда местное и свежее, это не нарушает традиций, – успокоил повара Степан.

– Буровых мой дед немножко знает, – пискнула Ольга. – Село того же имени, Буровка. А порода у скота… мне говорили. Не помню.

– Валейсанская черная, – сообщил повар.

– Вот теперь все по правилам княжеского дома, – Степан дописал строку и вывел в конце, на хвостике буквы «я», сложный узор. Изучил его с некоторым недоумением, пожал плечами. – И что это я? Ах, да. Мы с барышней будем кушать угря, я выбрал.

Повар кивнул. Старший официант поклонился и забрал меню, переписанное на треть. Степан отложил перо и потер ладони.

– Я бы попросил об одолжении. Барышня желает передать подарок вашему нынешнему важному гостю. Просто детский подарок. Уверяю, раздражения это не вызовет.

Степан указал на картину, дополнил просьбу мягкой улыбкой… и сверток нехотя, но забрали. Скоро из комнаты ушли все посторонние. Ольга едва дышала, недоуменно рассматривая своего «опекуна». Степан рассеянно глядел в темный парк за окном.

– Теперь остается лишь ждать. Надеюсь, наша рыбка не сорвется с крючка.

– Картина и есть крюк? А рыбка… тот, Эйб Дорзер? Вы знаете его? А почему вы меня – на вы, я же маленькая? Как-то это…

– О, нехорошо переходить на ты, не получив доверия. Покуда его маловато, я вижу. Хотя… я сам себе не очень верю. Я бывал в этом ресторане, много раз, – задумался Степан. – Но я решительно не помню обстановку комнаты. Парк – помню. Меню – помню! Текстура бумаги особенная. Кажется, мне она нравилась.

– А этого вот Эйба – тоже помните?

– О нем я прочел в газетах. Я искал подходящего злодея. Эйб – опасный хищник мира денег, его кличка «хётч». Так называют породу псов, состоящих на треть из зубастой пасти, бойцовых. Порода же поименована по звуку захлопывания челюстей. Эйб неизменно ужинает в этом ресторане, посещая Трежаль. Его страсть – телятина валейсанской породы… Это я понял из газет. Именно там выбрал трех злодеев. Эйб самый сильный и удачный для нашего дела. Если не сложится с ним, станем дразнить Норберта Хоффа. О нем знаю меньше, увы… Эйб идеален. Если вцепится этот хётч, порвет всех.

– А ему-то зачем… рвать? – тихо уточнила Оля, косясь на дверь с растущим опасением.

– Амбиции. Привычка. Интерес. Честолюбивая мечта. О, если мы поговорим, все сложится. Но первый шаг – его. Так что ждем. Да: полная деловая кличка Эйба – Клетчатый хётч. Он обожает желтые и оранжевые костюмы в клетку. Можно решить из цвета и прочего, что он позёр и пустышка, однако же нет, не так. Полагаю, он выбрал нарочитый, почти клоунский стиль… из своеобразного чувства юмора. А еще ему удобно казаться позером, простаком и неучем.

В дверь стукнули. Не дожидаясь разрешения войти, открыли и вошли сами. Два великана в черном, у обоих лица боксеров, – отметил Степан, изучая художественные изломы многократно травмированных носов и прикидывая, как было бы занятно нарисовать портреты в карандаше… нет, лучше в угле, будет грубее, и характернее.

– Хозяин сказал: вести к нему, – утробным басом прогудел левый монстр.

– Тогда позаботьтесь переместить нашего угря на ваш стол, – Степан сложил салфетку и встал, подал руку Ольге. – Идемте.

Эйб гулял широко: весь зал с видом на пруд был в его распоряжении, да и смежные пустовали. Только в отдельных кабинетах, кажется, ютились малозначительные гости ресторана. Причем снаружи их двери подпирали плечом однообразно-огромные боксеры и борцы. Одного Степан узнал – видел портрет в газете. Значит, человек известный в столице, и его работа в охране стоит недешево.

– Хозяин желает узнать породу рыбы, – с порога сообщил вертлявый переводчик Эйба, одетый более канареечно, чем это вообще возможно. Даже платок, торчавший из кармана – ярко-желтый!

– Красавка, – шепнула Ольга.

– Хозяин желает спросить: а водится ли в здешних прудах упомянутая красавка? – обличающим тоном провизжал переводчик.

– Садитесь, Оленька, – игнорируя крикуна, Степан провел девочку к столу и подвинул ей стул. Поклонился маленькому человеку в огромном кресле и остался стоять, положив руку на спинку стула Ольги. Заговорил на валейсанском, игнорируя переводчика. – Господин Дорзер, это весьма грустная для маленькой барышни история. Ее дед проявил безмерное честолюбие и возмечтал работать на вас. Он служил в доме Юровых и вел межевание границ заповедных земель, когда впервые подумал о вас и стал строить безумные планы. Прошу простить его, но таковы люди… прыгают выше головы. На землях Златоречья – а так именуются и усадьба, и обширная лесистая долина – есть холмы и даже каменная гора. С горы течет чистейший ручей, в него можно запустить красавку, форель и любую иную, редкую в наших равнинных местах, рыбу. Красавку вы можете знать под названием крумела. Дед этой девочки мечтал: передам Златоречье сильному хозяину, и расцветет его слава превыше «Белого плеса» князей Ин Тарри, поднадоевшего всем. Там, по совести если, кроме леса ничего и нет. В «Плесе» из рыбы лишь обычный речной набор – щука, карась… сом. А горный ручей – природный аквариум, вы ведь знаете как хороша красавка в сезон нереста.

– Карту покажи, – вдруг велел маленький хётч.

Степан поклонился и передал папку, содержимое которой готовил весь день. Там был и рукописный план дела, и рисунки горного склона, и список пород рыб, и черновой проект размещения усадьбы на краю заповедника под условие вытеснения соседей – и даже примерный проект автомобильной дороги до столицы.

– Год назад. Почему я не знал? – Клетчатый коротыш всем телом развернулся к ближнему из гигантов-охранников и заорал: – Ну? Было письмо? Было? Мал-чать! Ты, – клетчатый глянул на переводчика. – Спроси девчонку: что знает. Сам переведи, ему нет веры.

Оля выслушала вопрос и старательно повторила то, что заранее было велено – про три письма без ответа. И что третье – вот оно, в папке, наконец доставлено.

– Золотые сосны, – читая описание лесов, буркнул клетчатый. – Я слышал, такие только в «Плесе» и растут. Слово премудрое… реликт.

– В долине Златолесья тоже растут, но всего в одном месте. Еще имеется уникальный дуб возрастом в полторы тысячи лет, и даже не один, в составе рощи таких же древних деревьев, – быстро откликнулся Степан. – И красивейшая равнина ледниковых камней, посмотрите рисунок и план. Похоже на север Тенгоя, но компактнее и зрелищнее.

– Что хочет ее дед за подготовленный план?

– Ничего. Получить земли теперь невозможно. Юровы оказались посредниками у побочного отпрыска Кряжевых. Его интерес – передать заповедник под завод. Будут производить бумагу, как я понял.

– Загаживать мои озера? – тихо уточнил хётч. И еще тише добавил: – всякую дрянь пихать в мой ручей с моей крумелой?

– Но, видите ли, по досадной случайности почта не добралась, и теперь…

– Ты, – клетчатый обернулся к самому смуглому гиганту из охраны. – Гараж Юровых сжечь. Дотла, да? Ты понял. Супер! В полицию сдаться двоим, я оплачу и адвоката, и пребывание на каторге, оно будет недолгим. Людей из гаража вывести… на первый раз. Юровым передать устно: не уймутся, им же хуже, а мне – лучше. Не жди их ответа. Готовь список их дел вне Самарги: долги, счета и недвижимость, акции… и побольше грязного белья. – Хётч оглянулся на Степана. – А ты сядь и ешь, ты ж не в охране. Хочу подробности. Дорогу до столицы считал? Выкуп смежных имений считал? Кто соседи?

– В общих чертах. Я лишь переводчик.

– Дед барышни, – клетчатый уставился на Ольгу. – Сюда его, сразу. Мне уезжать через пять дней, время – деньги.

– Увы, он попал под суд, – вздохнул Степан, старательно избегая нарочитого огорчения на лице и в тоне. – Юровы выставили его виновником…

– А как иначе? Всем нужны пленные на войне, заложники и языки, – усмехнулся клетчатый. Гордо добавил: – особенно когда враг силен. Ты и ты. Доставить гостя в мой нынешний особняк. Украдёте его из тюрьмы или вызволите законно, не важно. Позвоните, кому следует, пусть замнет дело. Дознавателя предупредить всерьез. К утру управитесь, оценю – супер. Барышню и ее опекуна тоже ко мне, под охрану. Нет! – Клетчатый нагнул голову, остро и азартно изучая Степана. – Ты. Ты знаешь тенгойский и валейсанский лучше моего бездельника. Примкнешь к своре на все пять дней охоты в Трежале. Ты смог войти сюда и втравил меня в затратное дело, как пожелал. Было – супер. Но теперь я втравлю тебя в мое дело, чтобы тоже стало супер.

– Я рад, что вы рады, – Степан чуть кивнул. – За свою работу возьму тысячу золотых крон. Меньше с уважаемого человека… не супер. Условие: прозрачные переговоры.

– Для прочего есть черные псы, – усмехнулся хётч. – Девочка пусть идет. Детям надлежит рано ложиться и крепко спать.

– Степан, – пискнула Оля, когда ее бережно поддели под локоть.

– Утром проснетесь, а дедушка рядом, – улыбнулся Степан. – Идите. Все у нас хорошо и складно.

Оля медленно кивнула и отвернулась. Пошла прочь, часто оглядываясь. Она выглядела бледнее себя утренней. Кусала губы, слезинки смахивала… на пороге уперлась, вцепилась в дверь и крикнула: «Буду звать на ты, дядя Степа» – и скрылась в коридоре.

– Зачем я нанят? – уточнил Степан, едва закрылась дверь.

– Ты умен, ты ведь сразу понял, кто я, да, мистер Стейп? Я – бойцовый хётч семьи Найзер, когда у них есть сочная вырезка, чтобы кормить меня. Я вхожу в дела любых иных денежных семей, если сам того пожелаю. Мне интересны заказы Эбботов и Корпов, они платят вперед и не меняют условия. У меня есть постоянные партнеры, с одним из таких прямо теперь случился… как же мне сказали? Слово короткое, как шило, и от него пучит. Да: казус, – Эйб поморщился, рассматривая мясо с кровью на своей тарелке, нетронутое. – Заменить. Остыло. Кусок тощий и сухой. И вы все – вон! Жёлтого дурака выпороть, лгал, что знает дело.

Люди вышли. Переводчик повизгивал под локтем одного из огромных охранников, жалко сучил ногами и был похож на таракана – желто-черный, усатый… сплющенный.

– Казус, мать его, – выдохнул Эйб. – Знаешь, Стейп, для меня дело дрянь. Я ехал воевать с Ин Тарри. Я был так рад… супер! Такой враг, это же честь и вызов. Война не в полную силу, грызня напоказ. Натан Игер заказчик.

– Игер, это самая умная и хваткая поросль дома Дюбо в Новом Свете, – кивнул Степан.

– Да, так. Мой приятель, вместе ходим на охоту. На уток, не на людей, что ты морщишься… Натан решил, что младший князь разинул пасть на его танкеры, у Натана интерес в большом нефтяном деле. Натану сказали много разного, все звучало достоверно. Час назад он позвонил: все ложь, гаси войну, мирись со щенком. Мирись? – клетчатый вскочил, подпрыгнув на полметра. Сразу сделалось понятно, он не просто маленького роста, а совсем коротышка. В смешных башмаках на подошве толщиной в ладонь. – Я хётч, как я могу предлагать мясо? Отнимать и рвать, вот это – супер!

– Трудный день, – посочувствовал Степан. – Дружба требует жертв.

– Вроде того… Так вот, Стэйп: напиши текст на здешнем языке. Я должен не просить и извиняться, а требовать и угрожать, – коротышка сел, устало сник. – Даже если мне велено быть вежливым. Да уж… пять дней подготовки псу под хвост. Я был зол. Ты кстати дал врага, ты умный. Но и я не глуп, Стейп. Я вижу, ты написал план за деда девчонки. Три письма за год пропало? Ха! Но – пусть будет три, сделаю вид, что верю. Я всласть поиграю с Юровым, вытащу старика… дам ему место управляющего. Пусть строит особняк, надоело ютиться по наемным. Езжу сюда двадцать раз в год, а не завел ни бара с набором выпивки, ни выезда. Тем более нет горы и дуба. Как его? Реликт. Супер.

– Вы, смею надеяться, еще не сожгли гараж юного князя?

– Успел отметить… активность.

– Почему младший из семьи? Я читал газеты и понял, в княжеском доме раздор. Пока что свет ставит на старшего, а деловые люди колеблются.

– Старший показал себя брехливым псом. Мы думали, он вышвырнул щенка из всех дел и порвет, а он оказался – беззубый. Зато щенок, – клетчатый благожелательно глянул на официанта, пошевелил носом, склонился, изучая огромный кус почти сырого мяса, – приблудный. Я ценю приблудных, сам такой. Породистые не прогрызали зубами путь, не знали боя насмерть. Я дам две тысячи крон, Стэйп. Напишешь текст такого замирения, чтобы супер. Я всегда – победитель. Понял?

– Бумаги по делу я получу сегодня?

– Нет бумаг. Все на словах. Прямо теперь обсудим, я наедаюсь медленно.

– Тогда приступим. С кем будет разговор?

– С их управляющим, Егером… Игером? Бесы, что за имена у здешних… ударяют их куда-то под хвост.

– Егор, я понял. Не соглашайтесь, это занижает ваш статус. Говорите только с князем. Пусть найдет время. Если желаете, я позвоню его секретарю и теперь же оговорю новые условия.

– Не заставляй меня сказать вслух…

– Но-но, стоит ли сомневаться. Вас должен принять князь. Вы теперь не на войне. Переговоры о мире делает ваш статус иным. О, скажу точнее: переговоры надо начать с установления статуса. Я позвоню и решу вопрос.

– Супер. Решай. Но пойду я без тебя. Стэйп, у меня постоянная стая, я новых морд не терплю. Так что пиши как следует, с пояснениями. Кстати уж, долго ты писал тот план, для девчонки?

– Долго, – Степан задумался, взвешивая правильный для оглашения срок, солидный, но не особенно долгий. – Две недели.

– Мне сделаешь за день. Супер? Или шкуру спущу.

– Суть договора?

– Пусть войдет в дело по танкерам. Нам требуется его имя и его поддержка. Деньги тоже, но побочно. Он как ты, пусть пишет план. Его планы – супер.

– То есть мы составляем договор о намерениях.

– Сам понял, зачем катаешь костлявые слова?

– Срок гарантированного нерасторжения их стороной?

– Пять лет. Супер – это десять, так мне сказано. Но я не дурак. Натан и трем годам будет рад, как дитя – конфетке.

– Тогда кушайте, а я обдумаю черновик. – Степан улыбнулся, двигая ближе порцию угря. – Будет супер, Эйб. Как вам идея взять гарантией клипер? Сами войдите в дело, сейчас это возможно. У юного князя, как пишут газеты, сгорели любимые игрушки.

– Говорят, я сжег. Но, если я люблю жечь, не надо записывать на меня всё! Нет, не я. Жечь реликт – не супер.

– Пусть отстроит заново корабль и подарит вам, чтобы вы решили, как с ним быть дальше. Пока будет строить, сделку не расторгнет. Вы вложитесь в его игрушки, он – в ваши дела. Эйб, общий интерес с Ин Тарри – это ваша игра, а не вашего друга, вот что важно осознавать.

– Пиши. Что-то тут есть. Пиши толком.

– На местном и на валейсанском, подстрочником.

– Под чем? А, понял. Пиши. – Эйб Дорзер длинно и задумчиво глянул на своего нового переводчика. – Откуда ты взялся, Стэйп? Очень странно, что я не знаю человека, стоящего две тысячи крон. Бесы, я дам три, если ты умеешь пожизненно молчать о сделках. Я, странное дело, не хочу угрожать тебе. Не супер.

– Провалы в памяти, вот моя беда. Может, через неделю я не вспомню вас и девочку Ольгу, а тем более ее деда. О: вы можете сделать мне новые документы? Тогда я забуду не только вас, но и нынешнего себя – Стэйпа.

Клетчатый хётч откинулся на спинку кресла и надолго задумался, прицелив в потолок вилку с нанизанным куском мяса.

– Да ты бесценный человек! – решил он наконец. – Все можешь и ничего не помнишь? Супер.

–

Выползок, первая жизнь. Смерть

– Они спорили, можно ли выманить нас, если… – Лисенок сжался и опустил голову. Прошептал тихо, так тихо, что его услышали лишь Йен и Ворон, сидящие напротив: – Если голову насадить на пику и выставить на площади. Если вот так страшно показать нам, что он мертв.

– Ясно, – выговорил Ворон, чтобы помочь Лисенку очнуться.

Йен тоже хотел сказать хоть слово, но не смог. Мир вдруг сделался сплошной золотой паутиной, вязкой и клейкой, и сам Йен стал мухой, наглухо увязанной и намертво отравленной. По дрожащим ближним нитям подбирался паук, его внимание леденило душу, и любая борьба была бесполезна. Зачем теперь дар, который и прежде-то был проклятием? Зачем сама жизнь, если она пуста. Локки нет в живых. Нет – и это окончательно, необратимо. Нет воздуха, света и тепла. Есть лишь золотые нити, более мерзкие, чем любая удавка…

Лисенок шевельнулся, судорожно вздохнул. Ворон подал ему кружку с водой, помог напиться. И стал держать за руку, ведь Лисенку сейчас не лучше, для него тоже нет воздуха, света и тепла. Локки однажды рассказал другу Йену о рыжем пройдохе, которого ненавидел весь родной город. Лисенок был с городом в общем-то согласен, но меняться не хотел и не умел. В первый год он воровал у Локки, тогда еще Волка, каждую ночь – то деньги, то ножик, то ключ или вовсе ничтожную безделушку из кармана. Что угодно – но каждую ночь! А утром таился, делая вид, что спит, и ждал побоев, ругани, презрения. Но Волк лишь хохотал и похваливал: ловок, справился…

– Только ничего они не решили. Те, из столицы, на огласку не идут, – едва слышно закончил рассказ Лисенок.

Он вдруг вскинулся и жалко, фальшиво улыбнулся, не осознавая этого движения – но выпрашивая всем своим видом насмешку или недоверие. Так ему стало бы легче, хоть на миг… Но все молчали. Лисенок сник, закрыл лицо ладонями, скорчился.

– Тебе нельзя возвращаться в город, на тебя охота, – Йен разлепил губы и сказал совсем уж бессмысленное, известное всем.

– Да ну их, слепых! Вернусь и гляну! – оскалился Лисенок. – Я мог ошибиться, правда. Я наверняка ошибся. Всякое бывает. Этот разговор вообще ничего не значит, можно обсуждать что угодно, даже если он жив… еще пока.

Лисенок шептал тише и тише, и никак не мог уняться. Ворон сел рядом, вплотную у правого бока. Положил руку на плечо, подождал, пока иссякнут слова и всхлипы, погладил рыжие жёсткие волосы, намеренно засаленные, запорошенные сажей: описания Лисенка действительно есть у любого стражника в городе, и цвет волос указан особо, это яркая примета. Но приметить ловкого пройдоху даже она не помогает… Ворон приобнял легкое жилистое тело, дрожащее, как в лихорадке.

Йен теперь сидел напротив, совсем один на широкой лавке, и ощущал себя мертвым. Удивлялся: а почему он не падает, продолжает дышать и даже шевелит руками? Водит тощими своими, паучьими пальчиками, не умеющими дрожать даже теперь. Как будто им и всему телу – не важно, жив ли Локки.

– Ты не ошибся, ты прежде ни разу не ошибался в главном, – внятно сказал Ворон. Голос звучал ровно, это пугало больше крика. – Значит, мы не успели. Значит, нам осталась лишь месть.

– Они намеренно путают нас. Я могу устроиться на черную княжью кухню, на нижнюю, – сразу предложил Снегирь. – Там кой-кто помнит моего покойного папашу. Ну и вызнаю толком, что и как. Не может быть, чтобы… никак не может.

Йен повернул голову, сощурился и припомнил, глядя на Снегиря: да, это его прозвище. Подходящее для румяного и бойкого парнишки. Он из младших, в гнездо попал совсем недавно. До того жил в верхнем городе близ княжеского замка. В один день осиротел и оказался выброшен на улицу. К ночи замерз и отчаялся, но «добрые дяди» утешили, дали корку хлеба, позвали на большой праздник, где много еды. Он обрадовался и пошел, куда повели… но не дошел: Волк зарезал добряков в темном переулке. Снегирь рассказывал, как дрожал и ждал смерти, пока Волк ругался, протирая нож рубахой одного из убитых: «Ты вовсе без ума? Они с помойки, ты что, не слышал о них? Людоеды». Снегирь сполз по стеночке, зажал рот обеими руками. Его бы все равно вырвало… если б плесневой корки хлеба хватило на рвоту. Он слышал о выродках с городской помойки, но полагал россказни взрослых – байкой. Не могут ведь люди до подобного дойти! Не могут, правда? Снегирь давился сухой рвотой, сполна понимая, кем стал бы «на празднике» – пищей! Он жался в угол и думал, как страшен нынешний спаситель, если запросто порешил злодеев, один! «Экий ты румяный. Ну чисто Снегирь, – Волк нагнулся, рассматривая сиротку. Сбросил с плеч куртку, укутал. – Со мной неспокойно, а только один ты или сдохнешь, или одичаешь. Ты пока что птаха, безобидная и беззащитная. Последнее время мне птахи кажутся не худшей породой людей»… С того дня Снегирь полагал Волка если не богом, то уж наверняка святым. Поэтому не терял присутствия духа после рассказа Лисенка. Не мог поверить, что всемогущий Волк – мертв.

– Худшая слабость – обман самого себя, – вымолвил Ворон. Обвел взглядом гнездо – два десятка тихих, жмущихся друг к дружке, малышей и подростков. Всех, кого успел собрать для разговора. – Волк мертв. Мы… осиротели.

Ворон прикрыл глаза. Не согнулся, не утратил спокойствия: он уже все для себя решил, и потому был готов действовать.

– Я могу сказать? Хотя я чужой тут, и из-за меня… – осторожно начал Йен.

– Он привел тебя, как любого из нас. Он никогда не рассуждал, опасно ли спасать кого-то. На тебе нет вины, у тебя есть право голоса, – не открывая глаз, сообщил Ворон. – Но говори о деле. Жив – не жив… не мусоль ложь, правдой она не сделается.

– О деле, – эхом отозвался Йен. – Прости, я скажу страшное. Князя нельзя убивать. То есть, – Йен заспешил, ведь Ворон распахнул глаза и зарычал! – Нельзя прямо теперь. Выслушай, умоляю. Я постараюсь коротко. Если совсем упростить, то последние три года я менял баланс в княжестве. Усиливал гильдии и храм, чтобы они могли влиять на князя и знать. Думаю, я перестарался, перемены сочли опасными. Вот почему князь отдал меня королю. Если меня не привезут в столицу, а князь выживет, он окажется в опале и долго, пять лет или даже семь, будет отстаивать право на власть. Все это время княжество проживет относительно мирно, пусть и бедно, с притеснениями и поборами. Но если мы убьем князя… на нас объявят охоту всюду, безжалостно.

– Боишься смерти? – Ворон презрительно сощурился.

– Дослушай. Короли никогда не говорят того, что имеют в виду. Охоту объявят на нас. Но как это сделают? Нас назовут или чернокнижниками, или оборотнями. И возьмутся жечь и рубить всех рыжих, – Йен глянул на Лисенка, затем на Ворона, – или всех, у которых брови срастаются на переносице. Когда трупов накопится три или четыре десятка, нас возненавидит весь этот край!

Йен задохнулся и смолк. Увидел в своих руках кружку – ту самую, из которой прежде Ворон поил Лисенка. Очень удивился. Неужели его правда слушают? Ворон – великий человек! Такая выдержка.

– Спасибо, – Йен вернул кружку. – Не важно, поймают нас или нет. Жечь будут все равно. Их цель – местные храмы, гильдии и неугодная знать. Кровь пустят не для забавы, а для зачина великой резни. Золото очень удобно добывать через войну. Княжество богато, оно лежит на границе трех стран с большими армиями, которые давно рвутся в бой. У князя нет законного наследника.

Йен смолк и некоторое время смотрел с отвращением на свои бессильные, перебинтованные во много слоёв ноги. Под железными башмаками нарывы копились давно, брести, а затем и ползти через город в дом Кабана, пришлось в чужой обуви, и вот результат… Йен поднял голову и глянул прямо в глаза Ворону. Еще раз удивился: как Локки умел найти и собрать в гнездо таких людей? Никто иной не стал бы слушать. Все слова – яд, и каждое непонятно, ведь для Ворона город – чужое место, он в мире города ничего толком не смыслит, а деньги презирает, ничуть не понимая их подлинной роли.

– Ты рвешь мне душу, но ты, возможно, в чем-то прав. Волк бы не одобрил того, что сожжет дома и выгонит на улицу много новых сирот, – нехотя выговорил Ворон. – Дальше. Пока не понимаю, куда клонишь.

– Он князь. Его надо убить так, чтобы за подлость заплатил он сам, а не все люди, которые живут на его земле. Ворон, я могу казаться тебе трусом и подлецом. Я сам себе таким и кажусь. Мне Локки – единственная семья, даже больше, чем семья… а я прошу не трогать выродка, который его… Но я вот такой. Прости.

Ворон долго молчал. Лисенок испуганно смотрел то на него, то на Йена. Снегирь вдруг поверил в худшее и заплакал тихо и горько. Кто-то еще из младших всхлипнул…

– Давай подробнее, – потребовал Ворон.

– Артель. – Йен растер затылок и сосредоточился. – Они нашли Локки и привезли сюда его и вас. Зачем? Разве трудно устроить охоту на меня с помощью местных? Я много думал. И мне делалось все страшнее. Локки, ты и Кабан. Для вас троих золото не существует. Любой из вас годен, любой для меня – капкан. Вы так отличаетесь, что я бы попался с первого взгляда. Артель знала. И я попался. Все, как они хотели.

– Согласен, – Ворон задумался, подался вперед. – Дальше.

– Я умею управлять золотом во всех его видах. Артель хочет управлять мною, но это непросто. Локки… ради его спасения я бы пошел на любую сделку. – Йен сморгнул слезы и разозлился на себя, прикусил губу. – Я до такого умею додуматься, что делаюсь себе противен. Вот самое жуткое, что я заподозрил: князь не убивал Локки. Из столицы не было такого приказа. Его пытали, да. Хотели узнать, где вы и тем более я. Локки предвидел это. Он сдался… и выиграл для нас время. Много, мы успели найти предателей в гнезде, переправить малышню в безопасное место, предупредить тех, кто помогал нам. Локки с самого начала так и хотел… Он не ждал, что мы спасем его.

– Ты…

– Если ударишь, мне станет легче, – тихо попросил Йен. Сморщился, как от горького и хрипло выдохнул: – Но я не замолчу и скажу прямо, что думаю. Он терпел, пока время было нам в пользу. А сегодня понял, что больше нельзя терпеть. Это… вредно для нас. Локки принял решение. Умер.

Ворон все же ударил – резко, и не ладонью, а кулаком. Йен ослеп, стало очень больно и страшно, запахло кровью… но душа не ощутила и малого облечения. И слезы не пришли. Как будто глаза совсем сухие, и едва ворочаются в опухших глазницах.

– Я не знаю, как еще остановить тебя, – упрямо выговорил Йен, стирая кровь с подбородка. – Я бы хотел молчать о том, что понял. Но не могу. Локки решил за тебя и за меня, за всех. Он совсем не подумал о себе. Он, если по честному, не подумал и о нас, ведь у нас есть право на выбор! А теперь мы должны выжить, чтобы он… хотя бы не зря. Мы должны вернуться сюда сильными и задавить всю мерзость, полностью: князя, артель и тех, кто уже готовит сундуки для золота войны. Это займет много времени и будет куда труднее, чем убить князя. Если тебе не годится такой путь, я пойду один. Но подумай еще раз! Живой Снегирь и мертвые людоеды. Если начнется резня, а за ней война… будет наоборот.

– И ты предлагаешь тихо уйти? – Лисенок вдруг зашипел, в его глазах замерцало звериное бешенство. Он рассмеялся, задыхаясь. – Ты… тебя надо было прикончить! Давно. Сразу.

– Надо было, – согласился Йен. – Только поздно.

– Как плохо. Без Кабана никто мне не врежет, – безжизненным голосом сообщил Ворон. Опять обнял Лисенка, надолго притих и затем сказал иным тоном, спокойно и грустно. – Я подумал о Кабане и его гнезде. Они живут здесь, вросли. Этого не изменить. Значит, Йен прав. Ужасно.

– Мы можем убить палача, – подумав, предложил Йен. – Из-за мелкой дряни война не начнется. Но князь устрашится и будет ждать покушения каждый день.

– Первые умные слова за день, – криво усмехнулся Ворон.

– Я думаю, Локки… тело в пустых подвалах над винным погребом. Туда никого не пускают, и теперь стало особенно строго, – Лисенок встрепенулся, сморщил нос и сощурился, глядя на Йена. – Сжечь погреба можно, да? Правда, с ними заодно ползамка погорит.

– Никто не насадит его голову на кол и не выставит на площади, – Йен улыбнулся.

Лисенок вывернулся из-под руки Ворона, вскочил и засуетился, осматриваясь.

– До утра подожгу, успею, – бормотал он. – Уходите, пора. Я догоню.

Он вдруг замер, глядя на Йена.

– Обойдется, – пообещал тот, пробуя угадать новый страх рыжего. – Самый влиятельный человек храма в княжестве – светлейший отец Тильман. Он происходит из сильного княжеского рода, знатностью равен владетелю земель. У него под рукой войско храма, он умело толкует божью волю. Когда он был юношей, похоронил младшего брата и ушел в храм. Этот брат ему был… как мне – Локки. У Кабана теперь имя, как у того покойного брата. Я сам подбирал ему одежду для первой встречи с отцом Тильманом, сам выучил его каждому слову, и даже выговор поправил. Нет, Кабана не тронут.

Пока Йен отрицательно качал головой, Лисёнок сгинул… его умение пропадать и появляться казалось волшебным. Йен смущенно пожал плечами, глянул на Ворона.

– Уходим, – окончательно решил тот. Добыл из кошеля медную денежку, долго рассматривал. – Придется мне научиться городской охоте, где эти вот штуки и приманка, и капкан, и добыча. Я совсем их не понимаю и потому отрицаю. Но я буду стараться. Чтобы убить князя по-твоему, надо освоить. И мне, – Ворон остро глянул на детей гнезда, – и вам. Потому что мы вернемся и полностью решим дело. Даю слово.

Ворон не спеша добыл из ножен кинжал, разрезал ладонь и протянул вперед. Йен не знал, что полагается делать в ответ, дернулся было к кинжалу, но Ворон поймал его руку и просто сжал своей, окровавленной.

– Мы вернемся.

– Мы вернемся, – эхом отозвался Йен.

Глава 5. «Черная лилия»

«Бизнес реверс», биржевой ежедневник, выходящий на восьми языках во всех странах, где расположены крупнейшие торговые площадки

«Некоторое время слухи о расколе в семье золотых князей казались намеренными, ведь Ин Тарри умеют провоцировать и использовать итог провокации, как никто иной. Князь Микаэле, чего уж там, скажем прямо, на биржах имеет давнее, еще в детстве полученное им кодовое прозвище «зайчик» за умение путать следы, и по необходимости выглядеть жертвой – невероятно достоверно.

Однако же сводки последних недель исключают сомнения: два представителя семьи сейчас играют против друг друга по целому ряду тем. Это не было бы сенсацией, если бы при таком раскладе игра старшего князя сохранила весь блеск, всю изощренность расчета и непостижимую спонтанность маневра. Но, господа, сейчас каждый аналитик, сколько-то понимающий в торгах, задается вопросом: а жив ли князь Микаэле? Ныне за него играет жадный и примитивный недоучка. Мы выражаемся жестко, но такие слова – лишь цитата иных игроков первого ряда. Полагаем, активы семьи под большой угрозой. Пока относительную стабильность создают лишь действия младшего князя. А он, как мы видим, в основном играет оборонительно. С его стороны грубой агрессии в адрес неродного по крови отца не было отмечено ни разу».

—

Говорят, романтики и художники обязаны любить осень. Апчхи на такие обязанности! Что хорошего в лихорадочно-пестром ознобе увядания? Не знаю. Может, такое заметно Яркуту, живущему посреди полуденного пекла? Может, Юла тихо обожает осень из-за плеча своего мужчины… А способ Паоло найти счастье вообще хорош в любой сезон: надо лишь крепко держать Васю за руку и улыбаться Дымке…

Сейчас для всех, кого упомянула, осень прекрасна и добра. Для моей садовой головы, наверное, тоже. Я сделала прическу и примерила наряд, добытый Яковом. Явилась в класс – и меня встретили хоровым гудением. В былые времена я бы провалилась на месте от смущения, а сейчас… не убежала и даже не покраснела. Так – моргнула разок и чуть-чуть отвлеклась от урока. Пусть гудят. Я сама не прочь погудеть: Яков сделал мне личный подарок. Платье – необыкновенное! Новомодное, просторное и без корсета. Все, как мне нравится, и туфельки в довесок, и такой милый цвет… вот только наводит на мысли. Меня запихнули в вечнозеленый бесформенный мешок? По мнению Якова, я достойна лишь маскировки в хвойных зарослях?

– Тебе не угодить, – Яков запросто прочел мои невысказанные вслух мысли и бессовестно рассмеялся вместо сочувствия. И это – стоя в дверях, перекрикиваясь со мной через головы учеников… Я что, до сих пор не сгорела от стыда? Пора бы.

– Надо было сразу тебя… тяпкой по башке и прикопать в сосновых иголках, для перегною, – сообщила я, не думая о последствиях сказанного. – Ну, тогда.

Класс восторженно притих. Кто-то из старших детей намеренно громко прошептал: ясное дело, заучка не просто так клумбы вскапывает. Того и гляди, пустит неуспевающих на перегной. Уж если сам Яков едва увернулся… Малышня захихикала. Ох, когда уже я испепелюсь? Не скоро: все смеются, я – тоже. Это особенный класс. Чтобы в нем улыбались, я согласна делать глупости и даже создавать сплетни.

– Жадная Юла потребовала это самое платье в подарок, – создание новых сплетен взял на себя Яков. – Так и сказала вчера, едва получив от мужа кольцо и фамилию. Но я был быстрее молнии. Пока Гимские ругались и ворковали, урвал добычу из витрины. Платье одно на всю столицу. Значит, я теперь злейший враг Яркута.

– Ой, ну подеритесь уже, надоели угрозы на словах.

Я отмахнулась от пацанской бравады Якова и внимательно изучила класс. Что-то притихли детишки. Стараются быть вежливыми? Нет: наблюдают бесплатный цирк, опасаясь спугнуть клоунов…

– Для драки надо быть в одном месте, в одно время, и к тому же бездельничать. Слишком много неисполнимых условий, – Яков отвесил церемонный поклон. – Исчезаю. Да, напоследок скажу для всех. Клим прислал весточку, он скоро объявится. Ваш Клим умничка.

Сказал – и сгинул, а ведь я хотела попрощаться и попросить, чтобы не подставлялся и берег себя… Не успела. Стою, возмущенно шлепаю губами, превращая заготовленные слова в невнятный выдох – та-та-та. Обвожу взглядом класс… нелепо призывать детей в свидетели или союзники. Оборачиваюсь к Норскому. Он с ногами утоп в громадном кресле, установленном так, чтобы при желании просматривался весь класс. Но желания такого у Васи нет, он созерцает осень за окном, игнорируя мои «та-та-та»… Вася всегда на стороне Якова.

– Эй, глазастый! – не унявшись, окликаю Норского. Занятия длятся с самого утра, дети устали, пусть развлекутся. – По-твоему, а вот что за отношения у меня с Яковом?

– Мне откуда знать? – Норский от вопроса аж вздрогнул. Резко вынырнул из кресла и сбежал к дальним партам, раздавать карандаши. Там, заняв удобное для идиотской беседы положение спиной ко мне и почти всему классу, нехотя буркнул: – С его стороны все серьёзно… ну, так я вижу. А только до решительного объяснения у вас не доходит, дальше тем более не движется. Вдобавок ты шпыняешь его. Ты стала колючая, хуже Юльки! Я едва верю своей памяти. Прежде барышня Юна была тихая-милая, что ни слово, то шур-шур шепотом. А теперь? Так, карандаши! Не сопи, малек. Бери еще. Я наточу свежих, хватай красный, раз глянулся. И зеленый тоже, тогда сможешь нарисовать Юнку.

Пацан, получив карандаши, глянул на меня с новым интересом. Вероятно, осознал: я красная от смущения и зеленая… от платья. Вот же дурная барышня! О чем говорю при детях? Хотя при этих детях о чем только ни говорили. Вдобавок они не слепые, всё видят и смекают… Да, у нас с Яковом сложные отношения приязни на расстоянии вытянутой руки. Думаю, причина в том, что он – выползок, а еще пацан и фанатик, хотя прикидывается взрослым и рассудительным. Яков не умеет и не желает беречь себя. Не живет личной выгодой, не отдыхает. Он яростно и неустанно рвется к цели и панически боится лишь одного: утащить меня за порог прежде моего срока.

Вот невезуха! Получается, мы до сих пор чужие, потому что Яков меня очень, очень ценит. Вздыхаю со всхлипом. Вася оборачивается и делает брови домиком – мол, ты чего? Плачешь? Нет еще, лишь сожалею о своей болтливости. Зря сказала Якову вчера: «Спасибо тебе, я жила растением, глубоко укорененная в привычном, я боялась изменчивости мира. Но я оторвалась от корней, я уже не мох у порога, я – живая»… Яков выслушал молча. Отвернулся и ушел.

– Теть Юн, а теть Юн, уже кончай страдать по пустякам. Любит – не любит, ха! Ромашки отцвели, не угадаешь, – донесся с самой дальней парты комариный писк, да такой тонкий… Вообще не вижу говоруна! Прячется ловко, но не молчит. Ага, выглянул на мгновение над партой, прищурился хитро. – Дай еще задачку. Эй, тётка-ёлка! Зеленка-колючка!

– Хома… то есть Феденька, ты как сюда прополз? А ну дай ухо, откручу! И одноухого оттащу обратно в койку, – грозно пообещала я.

Класс зашуршал шёпотками и смешками. Я постаралась удержать на лице строгую мину… не справилась, фыркнула. Покосилась на дверь. За Федей обещала присмотреть Лёля, она – человек ответственный, она старше и серьезнее всех иных здешних девочек. И еще: Лёлю привез в имение Яков, и сперва я думала, она никак не связана с Климом и его гнездом, но при первой встрече эти двое переглянулись… и чуть не испепелились от переглядушек. В чем виновен Клим и какую ответную неправоту он знает за Лёлей? Не ведаю. А только «вооруженный нейтралитет» – самое мягкое описание их отношений… Да что там, с Лёлей всё непросто. Я сама ее уважительно побаиваюсь: почти не говорит, совсем не улыбается и смотрит – словно целится. Но даже так: Лёля ответственная. И, если уж она обещала… тем более врачи строго велели держать Федю в постели. Неужели сама принесла? Он бы не дошел пешком по длинному коридору. Если так, сейчас Лёля тихо ждет моего решения как раз там, вне класса, в коридоре. А вдруг – улыбается, пока ее никто не видит? Странная мысль. Но приятная. Я тоже улыбнулась… и признала, что мне нравится нынешняя осень.

Вообще-то неприязнь к сезону накопилась не из-за дождей и гниения листвы. Слякоть залегла в моей памяти, пока я училась в пансионе. После летнего отдыха одноклассницы возвращались нарядные, одетые во все новое. А я обычно приходила в перешитом платье, которое стало тесновато, но не настолько, чтобы тратить деньги на новое… Я научилась не слышать, что шепчут за спиной. Не видеть, как смотрят. Но полюбить осень?

Теперь я взрослая. Хожу в модном платье по роскошному залу, наспех переделанному в класс. Меня слушают и слушаются странные, особенные дети. Вот хоть Феденька, прозванный Хомой, хомяком. Его кличка не дразнилка, а пожелание жизни и отражение привычки Феди. Он постоянно добывает и прячет еду. Остальные дети знают, но делают вид, что им ничего не известно. В гнезде Клима все – друг за друга горой, они привыкли выживать вместе. И еще они слишком уж взрослые. Тот же Федя: он сомневается в своем возрасте – вроде бы семь – зато умеет вести себя на допросе в жандармерии, убегать из детских домов, добывать еду и информацию с помощью своего вида, жалкого и милого. Яков шепнул мне, что Федя не по годам умен и много раз с помощью гнезда устраивал масштабные мошеннические схемы, вымогая деньги у ворья и швали, когда эти деньги отчаянно требовались – на зимовку, на спасение тех, кто попал в жандармерию, на кормежку для чужих гнезду детей… Кажется, именно узнав о том, что Хома мошенничал при общем одобрении, Лёля на Клима и взъелась.

Я – первая, о ком синеглазый скелетик охотно сочиняет дразнилки. Хотя еще вчера никто в гнезде и не знал, что Федя любит капризничать и дразниться… Ох, до чего милый. Стоп, хватит лыбиться. Делаю усилие, напускаю грозный вид – первые ряды хихикают. Решительно шагаю через класс на галерку. Там всплеск суеты, шушуканье. Федю оттесняют за спины. Он – общий любимец. Раз явился на урок, его не изгнать, даже для его же пользы.

– Порошки выпил? Жара нет? Дай гляну, ты вспотел? Покажи руки, не дрожат?

Федя то кивает, то мотает головой. Я спрашиваю быстро, он путается и принимается отвечать невпопад – намеренно. Пацаны рядом повторяют за Федей кивки и неканья, получается складно, в такт.

– Кашу съел?

Федя кивает. И уже весь класс – в такт.

– Прижилась?

Кивает и улыбается. И все улыбаются. Я обожаю осень! Вот так все изменилось за пять дней. А началось – там, в парке соседней усадьбы, когда Паоло плакал и Ники жаловался, и вдруг из тумана возник Яков, а с ним и Клим.

Утром я узнала, что на задворках «Астры глори» запрятан еще один особняк семьи Ин Тарри – «Черная лилия». Он пустует, и вообще его назначение – быть запасной кладовкой при резиденции. Ничего себе кладовка! Трехэтажная, в стиле неоклассицизма, полностью обставленная и окруженная парком… С пристройками, гаражом и конюшней.

«Кладовку» и прилегающий парк утром отдали в распоряжение Клима и его гнезда. Я думала, Юсуф возмутится. Он отвечает за безопасность, а тут – толпа детей с опасными идеями и повадками. Но мудрый Юсуф, когда я примчалась сочувствовать, сказал на родном пустынном всего одно слово – «судьба». Он уже обновил схему охраны и как раз прикидывал вдвоем с Агатой, как дополнить ее незримыми узорами и сторожевыми нитями против наемных живок.

Отвлеклась я.

В тот первый день «Черная лилия» и впрямь была темна – ни света, ни тепла… ни людей. Даже слуг не наняли: Клим был резко против, он нехотя признал лишь необходимость присутствия садовника, водителя и конюха. Даже от охраны отказался. Его гнездо прежде само справлялось и теперь не оплошает… Пока все это решалось, малышня начала просачиваться в засыпанный листвой парк. Я сперва не собиралась идти в «Черную лилию», но вспомнила ноги Клима – обмотанные драными тряпками, всунутые в великанские галоши, перевязанные почтовым шпагатом. Если он так обут, что говорить о прочих? Не додумав мысль, я помчалась спасать детей. Вася смеялся за спиной – но не отставал. Я позже узнала, Яков велел ему оберегать меня.

В общем, я перебралась в холодный дом, и с первого дня наблюдала безмолвное, осторожное нашествие уличных детей. Оно сопровождалось шуршанием, будто сквозь осень текли ручейки бесприютности… достигали крыльца, замирали. Поодиночке пришельцы не решались взойти по широкой мраморной лестнице. Копились серыми сплоченными группками нахохленных воробьев… Их приходилось встречать и уговаривать. Вспоминаю глаза детей, неуверенно преступающих порог, – и задыхаюсь. Уличные никому не верили, ни на что не надеялись… и все же они были дети, а значит, ждали чуда.

Яков, а с ним и Вася Норский, понимали с самого начала: дети разные, есть и совсем дикие. Оружие, хоть какое-то, припрятано у каждого. А я сперва не сообразила. Во мне проснулась заучка. Вася сразу понял и громко посочувствовал обитателям «Черной лилии». Мол, спасайтесь от ее усердия, как умеете… Уж как я усердствовала! К ночи были протоплены печи и камины, подготовлены спальни, распределено белье. В доме сделалось влажно и душно, запахло паленым. Дикари сушили вещи на каминных решетках… Как они готовили ужин, я не смогла смотреть. Многие жрали сырые продукты, а вилки и ножи прятали кто в рукав, кто в сапог… Фарфоровый столовый сервиз после собирал по одной тарелке Клим, совестя и раздавая оплеухи: какой смысл воровать у себя, в своем новом доме?

Утром второго дня доставили наспех закупленную одежду и обувь, а еще парты, книги и прочее полезное. Почти сразу прибыли пять врачей с бессчетными запасами лекарств. Детей накопилось до сотни, если не больше. Сытые вчерашние маялись животами, голодные сегодняшние хватали еду руками… я шмыгала носом, глядя на все это, а Яков утешал: дела идут лучше любых ожиданий, ему-то видно. Кстати, все пять дней Яков возникал и исчезал, как призрак! Оглянусь – разговаривает со старшими в гнезде, никуда не спешит. Моргну – нет его… Отвлекусь – опять рядом, шепчет в ухо: «Юна, ты преподавала. Надо провести первичный отбор. Кто-то не знает и грамоты, а кто-то имеет надежное базовое образование. Кто-то умен, а кто-то простоват. Займись».

После этого распоряжения выползок сгинул надолго. Я бы волновалась за него, найдись на это время. Мешали и занятия, и нудные разговоры с Климом в перерывах. Он гордо расхаживал в новых сапогах и покрикивал на меня! Жалеть его вовсе расхотелось. Он оказался хуже Васи по въедливости, суше и жестче Якова по манере речи. Ему, видите ли, надо срочно отправить старших в инженерное училище! А еще Клим донимал меня запретами: нельзя учить скучно; нельзя запрещать ходить по дому в уличной обуви; нельзя проверять, чистые ли у всех руки – и еще туча зудящих осенними мухами нельзя, нельзя, нельзя…

Сейчас пятый день переполоха. Проверка знаний вчерне закончена, это последний сборный класс. В инженерное училище старшие уезжают завтра. И еще трое пацанов, способных запомнить наизусть буквально все, скоро начнут учиться на переводчиков. Утром я выдала необучаемым подросткам совки и тяпки, разрешив вместо занятий вскопать клумбы под зиму. И начала составлять программы для постоянных классов с примерно равным уровнем знаний.

А еще я нашла сокровище, которое, надеюсь, однажды обогатит мировую науку. И это – Федя. Его позавчера доставили из больницы, куда малыш попал в тяжелом состоянии. Но даже полумертвый, он умудрился выклянчить на этаже все яблоки, сахар и хлеб. Он, не имея сил удержать кружку с водой, ловко прятал добычу в наволочку, затем в наперник матраца, а, когда и там стало тесно, в шкафчики, за батареи – да куда угодно!

Федя панически боится голода, и глисты лишь одна из причин. Кроме них – язва желудка, увеличенная печень. Он попал в больницу в бреду, горячий, как уголек. Очнулся… Увы, что бы он ни пробовал кушать, еда не приживалась. Его рвало, и он опять выпрашивал сухари и яблоки, опять ел, и ему неизбежно делалось еще хуже…

Сегодня Федя впервые позавтракал, как все. Не выпросил ни единого яблока, ни крошки хлеба. Детям в гнезде сам Клим сказал: не подкармливать, будет во вред. Клима слушают так, что мне и завидно, и страшно. Скажет убить – пойдут и убьют. Кого угодно. Без колебаний… Но Клим велел иное: учиться и вести себя «прилично». Между прочим, это кошмарно трудная каждодневная работа для детей гнезда.

– Задачки! – заныл Феденька, уверовав, что ухо ему не открутят. – Теть Юн, меня тошнит. Мне плохо, совсем. Ой, помру… Дай ту книжку, а? Последнее желание. Эй, ёлка-тетка! Ну ты чего колючая такая, дай книжку! Ту книжку. Хочу. Дай! Жадина!

Капризничает Федя самозабвенно. Он по дороге из больницы увидел домашнего пухлого мальчика, упавшего на спину посреди улицы, чтобы выпросить пирожное. Говорят, Федю аж перекосило от презрения. Так мало себя уважать… так жалко унижаться! Но сейчас Федя украдкой изучает пол возле парты. Это что, ради получения книжки он готов на всё?

– Задачку хочу! Дай, не жадись. Эй, страница сто семь, я там застрял.

Сто семь? Уже? Я икнула. Это что, ночью книга была у хомяка? А куда смотрела Лёля? А кто вообще… Я возмущенно засопела. Класс притих.

– Дай! – пронзительно зудел комариный голосок Феди.

Задачник, который он просит, имеет толщину в две мои ладони и весит, как сам Федя, причем сытый. Книгу доставили по просьбе Николо Ин Тарри. Князь сразу же позвонил и попросил меня выписать задачи с пятой или седьмой страниц, но лучше – с пятой, и давать их каждому ребенку при первичной проверке знаний. А, если дети заинтересуются, предложить полистать неподъемную книгу. В ней страницы из тончайшей папиросной бумаги, и все испещрены мелкими, как муравьи, буквами и символами. В первых главах задачи на логику и сообразительность, а дальше сложная математика, переходящая в нечто совершенно заумное – ну, на мой взгляд… Большинству взрослых непосильны задачи уже на второй полусотне страниц.

Листать книгу никто из детей гнезда не рвался. Пятеро попробовали, но быстро отказались от любопытства. Федя – наоборот, жадно вцепился в неподъемный том. Задачку с пятой страницы – смешную, про волка, козу и капусту – он решил мгновенно. Прижмурился, посопел и попросил еще. И еще! И еще… Первый раз в жизни он клянчил не хлеб, яблоко или кашу! Но как он добрался до сто седьмой страницы? Как?!

– Сдаюсь. Тащите книгу, – разрешила я. – Ты и ты, устройте Федю на диване. Одеяло, подушки и тот чай, который для него…

Договорить я не успела, указания уже исполнялись. Дети в гнезде, повторю, очень серьезные. Клим велел слушаться меня во всем, что касается уроков. И они слушаются.

– Мне нужно объяснять много всякого, – одержав первую победу, Федя гордо устроился на диване, закутался в одеяло и запищал звонче прежнего. – Эй! Там же сложно, там слова непонятные. И значки. Их не знаю, ну вообще все! Вот упаду, как таракан, на спину, и сдохну с горя. А ты виноватая будешь.

– Значки расскажу. Есть книга больше-лучше, пять том… томов, да, – старательно выговаривая каждое слово, сообщил Паоло, выползая из кресла у окна – второго, поставленного напротив кресла Норского. – Несу? Я – несу?

– Лучше используй телефон, если книга в соседнем особняке, ее быстро доставят. – Вася метнулся, подхватил названого брата, забросил на плечо. – Понесет он! Самого тебя покуда носить надобно. И еще привязывать на верёвочку, чтоб тебя ветром не сдуло.

Я кивнула. Вася молодец, свое дело знает крепко. А я вот путаюсь, упускаю важное. Пять дней суеты! В голове такое творится… аж череп трещит. Вот хотя бы: почему Николо разрешил брату жить в «Черной лилии», среди уличных пацанов? Паоло – член княжеской семьи Ин Тарри. Всю его родню в гнезде недавно полагали вселенским злом! Почему Вася не волнуется, почему промолчали Яркут и Яков? Особенно последний. Вчера в ответ на мой вопросительный шепот выползок хмыкнул и громко спросил: и кто же разрешает барышне Юне жить здесь, в логове дикарей? У них и ножи за пазухой, и вши в шевелюре, и на коже – парша… А еще уличная вольница недолюбливает заучек, – взгляд на Васю, – склонных благодеять.

Опять я отвлеклась.

– У кого готовы работы и нет дополнительных задачек, – похлопав себя по щекам, я зевнула и оглядела класс, – сдавайте и идите в столовую, пора накрывать обед.

– Много уроков, – горестно вздохнул крупный южанин с задней парты.

Ему семнадцать. Он не очень умен, он устал, ему непосильно так нагружать мозг. А еще рядом – конюшня. Он прибыл вчера, увидел скакунов, только что переведенных из главного особняка, и заночевал в стойле самого восхитительного. Даже отказался от ужина. Ему бы не надо долго сидеть в классе, но первичные задачи он решить должен, и сам это понимает. С ним Клим поговорил.

– Иди, с тебя довольно грамоты и основ счета. Не обижаешься?

– Прямо сказала, хорошо. Только я сперва дам корм коням, кони не люди, не могут ждать. Обед после, да.

Южанин широко улыбнулся. Даже подмигнул мне! Прянул с места кошкой – и пропал в коридоре. Щель двери узкая, но даже не шелохнулась… как он протиснулся?

Еще двое глянули на дверь с надеждой. Я отпустила обоих. Прочим раздала новые задания, пообещав, что эти – последние.

Принесли пудовую книгу. Вася усадил Паоло на диван рядом с Феденькой, и маленький князь сразу юркнул под одно одеяло с уличным «хомяком». Оба запищали тонко и звонко. Вася сел рядом, держа на коленях неподъемную книгу и листая ее по мере надобности. Задачи разбирались разве что не в драку, хотя какая драка? У них на двоих едва набирается вес одного здорового ребенка… Но Паоло по крайней мере лохматый, а Федю вчера обрили, жёлтый череп – это страшно. Так и хочется укутать Хому-хомячка, закормить до пухлых щек. Ох ты: он сам добыл сухарь, украдкой сунул Паоло. И тот – грызет и хвалит…

Отворачиваюсь, продолжаю занятия. Я обещала себе до обеда распределить всех по уровням обучения и вроде бы справляюсь. Мне тоже трудно. Запахи наплывают с кухни волнами, размывают страсть к знаниям у самых стойких, подтачивают усидчивость у самых сонных.

– Все, пора кушать, – наконец, говорю я.

Мне хлопают. Срываются с мест, толкутся в дверях, гомонят. «Ха, тетка-ёлка вообще в мужиках не разбирается, ну чисто – дитя малое!»; «Тс-сс, Яков узнает, вдарит, я сунулся у него кошель подрезать, огреб болестно»; «Говорят, три раза в день жрать, вот как принято у домашних. Уписаться, во закон дельный!»; «А чё кошель-то? Опух от наглости?»; «Да так… думал проверить, трепло он или сечёт»; «Ага, по жопе ремнем. А кто сунулся Климу клепать?»; «Кто сунулся, тому по сопатке Клим и добавил, аж до юшки»; «Ну хоть не Лёльке, та б вмиг прирезала, она доносчиков завсегда давит»…

Я зажмурилась. Вроде все понимаю. Они ведь стараются, даже почти не ругаются… Но я – тетка-елка, деревянная и вообще дитя малое! Не могу так говорить, и не хочу понимать, что дети доведены до подобного состояния. Яков прав: надо покончить со злодеем, из-за которого возникают «гнезда». Зачем ловко и злонамеренно селить в детских умах и сердцах запутанные отношения ненависти, лжи и фанатизма? Дети ведь еще малы, а вот Лёля… ей-ей, я не зря опасаюсь её.

Все ушли. Осматриваю пустой класс и выбираюсь в коридор. За спиной чирикают смехом Федя и Паоло. Вообще не понимаю, на каком языке они общаются? Через слово выговаривают что-то незнакомое. И обоим нет дела до еды!

В коридоре сидит на корточках Лёля. Молча, как всегда. С плотно сжатыми губами, как всегда. Смотрит в пол сосредоточенно, не моргая, по-звериному… Вскинулась, сразу поникла.

– Я привела его. Слово не сдержала.

– Лёля, да кто ж ему откажет? Говорят, в больнице его пытались усыновить раз двадцать. Загадочное существо этот Федя. Даже волшебное, пожалуй.

– Ага, и как же его, такого волшебного, родная мать выбросила на помойку? Даже без пеленки, зимой, – шепнула Лёля. И снова сползла по стене.

– Иногда люди рождаются без пальцев, даже без рук и ног. А иногда без совести. Жаль, такого увечья окружающие не видит. – Я села рядом. – Значит, ты нашла его?

– Он уже холодный был. А врач попался хромой на эту самую совесть. Глянул разок и приговорил: не жилец. Я с ума сошла и почти его… – Лёля усмехнулась и закрыла глаза. – Клим воровал лекарство и увидел. Так мы и познакомились. Врезал мне, я огрызнулась, но доктор уцелел. А после Клим забрал Хому. А я ударила Клима и сказала, что вырасту и еще отомщу, побольнее. И ушла… почему Хома тебе дразнилки кричит? Тебе, а не мне?

– Хочешь отомстить мне?

– Платье изрежу, – пообещала Лёля.

– Давай перешьем тебе, так и порезать получится, и годным оно останется, и не мое будет. Удачная месть?

– Ну ты и дура, – Лёля повесила голову и замерла в странном положении на корточках, чуть покачиваясь. Волосы у неё обрезаны коротко и неровно. Падают на лицо… я три раза дарила Лёле заколки. Без толку, все подарки мгновенно оказывались у младших девочек. Хотя я – дура, а она как бы умная.

Внизу, в бывшем бальном зале, переделанном под столовую, кто-то громко расхохотался. Ладони захлопали по столам, звук стал общим, и таким громким, аж стекла задребезжали. Значит, кормят вкусно. Или блюдо новое? Позавчера так орали и хлопали, глядя на Якова с салфеткой под горлом: он пилил ножом мясо, а заодно рассказывал о правилах этикета, часто отвлекаясь на жонглирование попавшими под руку предметами. Вчера еще громче ревели и гудели: Паоло раздобыл инаньские палочки для еды и разобрал ими рыбину в считанные мгновения! Ему кричали «браво!»… и после просили освободить от костей всю рыбу, для всех. Он чистил и радовался, чирикал тонким голоском, сбиваясь с одного наречия на другое и смущенно прикрывая рот, когда никто не понимал сказанного. Интересно, сколько языков знает Паоло? Вроде бы пятнадцать. Но пишет грамотно лишь на пяти, – так он сам сказал, отчаянно смущаясь. Как будто признался в лени и безграмотности.

– Пятнадцать? Да он не старше Федьки, когда успел.

Ну вот. Опять я, оказывается, бормочу мысли вслух.

– Я правда сказала вслух? Или ты мысли читаешь, Лёля?

– Не читаю. Вот еще.

– У Паоло дар к языкам, у его отца такой же. Говорят, Микаэле Ин Тарри ни разу не потребовался переводчик. Вообще ни разу.

– А золото? Вытягивать золото – тоже дар?

– Не вытягивать. Они что-то другое делают, я не понимаю, что именно. Я вообще не понимаю про деньги, если честно. Но даже я внятно вижу: Микаэле и Николо похожи, они оба делают что-то невероятное. Не тянут золото, не присваивают и не прячут по сундукам. Они… пахари. Готовят почву, сеют и растят, собирают урожай золота и опять его пускают в дело. Еще вижу, что Паоло не хочет заниматься деньгами. Слишком тонкая душа. Мне и Николо сказал: брату трудно, золото вроде норовистого коня, слабых и сомневающихся сомнет на раз. Хотя Паоло не слабый, а деликатный.

– Плохо объясняешь, то пашня, то лошади. Но пусть так. А сам Николо?

– У него нет выбора. Теперь он старший, ты же знаешь.

– А…

По коридору потянуло холодом. Я поежилась, удивляясь сквозняку… и замерла, осознав его природу. Темный ветер! Тот самый, из-за порога. Значит… да: вот и ледяные иглы явились. Секут кожу, врезаются остро и болезненно, выстуживают душу.

– Лёля, – шепотом выдохнула я, морщась от боли. – Лёля, кто-то открыл дверь. Нет, что я говорю? Надо объяснить, ты же не знаешь моего дара. Рядом беда. Или ритуал, или человека убили? Нет, не то, все не то. От смерти была бы только тьма, от порога – ветер. А тут еще и иглы, и лед. Никак не могу сообразить…

– Что ты вообще говоришь? О чем?

В столовой вдруг стихли голоса, смех оборвался резко до жути. Я поперхнулась шершавым ледяным воздухом. Тьма – густая. И лед, и тень все плотнее ложится…

– Одержимый, – наконец, я выбрала годный ответ. – Лёля, можешь выглянуть в зал? Только смотри через зеркальце. Прямой взгляд он учует.

Шагов Лёли я не слышала. Мне было очень плохо, я вовсе не двигалась, дышала через раз. Сидела, осторожно терла ладони друг о дружку. Затем заставила себя резко, с силой промассировать уши. Надо очнуться! Пора мыслить трезво и быстро. Что происходит? Что именно я чую, как мне понять свои ощущения? Темная жуть мощнее и плотнее всего, что доводилось испытать прежде. Хотя я не стою на пороге, тем более не перешагнула его! Я – в своем мире, но воспринимаю лед так, словно очутилась в норе, по ту сторону! В чем же дело?

– Юна, вот одеяло, грейся и поскорей успокаивайся, – на плечо легла рука Васи, и сразу же одеяло накрыло меня с головой. Норский зашептал сквозь шерстяную ткань в ухо: – Паоло вдруг смолк, будто закаменел. Я испугался, бегом к тебе, а ты – тоже… Юна, я и сам вижу, темновато стало, да? Копи силы, думай. Без тебя не разобраться.

– Там посреди зала Клим, – шепнула Лёля во второе ухо. Впервые слышу, как у нее дрогнул голос. – Он… Клим целится себе в голову из пистолета. Клим не может так поступать! Только не он. Клим шатается, белый весь. Его корёжит, будто от боли. Еще важно вот что: он свободной рукой делает знак, чтоб никто его не слушал, и еще знак – опасность. У входа в зал незнакомая женщина. За спиной у Клима два недоросля, чужие. С оружием. По бокам еще двое, знаю их. Толковые парни из старших в гнезде, тоже с оружием. Они как каменные, не шевелятся. Целятся в Клима. Наши – и в Клима. Что это? Что творится?

Лёля умеет наблюдать и замечать. Один взгляд – и вон сколько сведений. Теперь бы обдумать… а лучше глянуть самой. Но я приметная для обитателей тени. Мне Агата объяснила: для неё совсем просто найти отличия моего узора от узоров других людей. Агата и Якова видит особенным. Даже Паоло после пребывания за порогом показался ей иным…

– Думаю, у дверей – живка. Наемница.

Я сказала и засомневалась. Можно ли так сразу утверждать, что женщина в зале – живка? Нет веских причин. Агата сплела вокруг «Черной лилии» охранный узор, в соседнем особняке должны были сразу заметить, что у нас беда, но пока подмоги нет… Хотя именно эти мысли и дают основание думать, что женщина у порога – живка! Она прячет злодеев от плетения Агаты. Наверняка сможет беречь тайну своего появления недолго. Потому весь план нападения на «Черную лилию» такой дикий и жестокий. Враги – спешат.

Если честно, я подспудно жду беды, слишком все спокойно и удачно в последние дни. Хотя Яков снова и снова твердит: не расслабляйся.

– Ультиматум, – я отодвинула колючее одеяло, почесала нос и удивленно отметила, что согреваюсь. Темный ветер дует так же мощно, но Вася рядом, да и Лёля тоже. С ними легче перетерпеть, найти в себе силы. – Вася, нам скоро выдвинут ультиматум. Вот их план! Страх и боль, а после – приказ. Все быстро, одним ударом. Хотят убить Клима, точно. Он слишком важен для гнезда.

– Он же сам себе в голову, – шепотом ужаснулась Лёля.

– Не сам. Не он! Это бес. Бес пробует влезть в его душу, ломает волю. Бес целится его рукой.

– Бесы правда существуют? – быстро уточнила Лёля. – То есть я знаю мнение храма, но не верю. И не важно! Скажи иное: бесов можно застрелить?

– Вместе с тем, в кого они влезли, и то без гарантий. Не спеши, я думаю. Мы сглупили и расслабились. Мы все… даже Яков, Юсуф и прочая охрана Николо – мы твердо верили, что у подростка до восемнадцати нельзя украсть личность. Но мы забыли, что артель умеет вызывать из-за порога бесов. – Я сбросила одеяло, глубоко вдохнула ледяной воздух, взбодрилась. Обернулась к Лёле. – Если я права, то Клим еще борется. Когда устанет, бес начнет говорить и сможет выстрелить. Но Клим пока держится, именно он подает знак «не слушайте меня». Клим сильный, он дал нам время. Из-за его упорства живка занята, бес не имеет полной силы, весь план врагов затягивается. Так, думаю дальше. Кроме Клима и живки в зале четверо опасных людей, никак не меньше. Двое чужаков – сознательные пособники, наверняка. Двое из гнезда, которые целятся в Клима… вряд ли они в уме. Ветер очень темный. Или бес страшно силен, или под влиянием трое: Клим и те, которые целятся.

– Значит, хотят убить Клима, – Лёля кивнула. Голос стал тише, тон – мягче. – Ясно. Чужих надо убрать в любом случае. У Клима выбить оружие. Наших… в крайнем случае. Но меня очень беспокоит живка. Ее убрать первой или наоборот, последней?

– Сама по себе живка не очень опасна. Не смертельно.

– Поняла, последней. Буду готова через пять минут. В свои планы меня не вмешивай. Я решу без подсказки, что и как делать. Клима убить не дам.

Сказала – и ушла. Вася проводил ее взглядом, погладил кобуру. Я как-то привыкла за последние дни, что он ходит с оружием. Совсем перестала замечать.

– На тебя облава, Юна?

– Нет. Точно нет: они бы вызвали меня в сад или еще куда, в безлюдье. Я не нужна живая, убили бы сразу. Тут иное. Меня вообще не учли. Думаю, охота идет на Клима и еще на кого-то. На Якова или Николо, например…

Темный ветер хлестнул зло, больно. Стало совсем как в норе, даже свист в ушах знакомый – мощный, похожий на голос большого зимнего бурана.

– А где Дымка? – я вспомнила, кого еще не учли враги.

– Он ненадолго исчезает каждые два-три дня, – сразу отозвался Вася. – Сегодня его нет с утра.

– Жаль. Ага: из-за Дымки узоры Агаты могут отзываться неточно, неполно. Им что бес, что дэв – оба с той стороны порога, оба чужие нашему миру.

– Что делать будем, Юна?

В обеденном зале сдавленно охнул хор детских голосов.

– Разнесу голову, – прорычал хриплый бас, ничуть не схожий с голосом Клима. Но я не усомнилась, говорит он. Я ждала, когда он, а вернее его бес, начнет разговаривать. И дождалась… теперь смогу выслушать ультиматум и понять план врага. – Хлоп! И тело сдохнет. Я управляю этим человеком и хочу убить его. Хочу забрать душу. Но я отдам тело и не трону душу, если будет обмен. Дайте мне другое тело. Более ценное. Слышали? Обмен! Прямой обмен. Сразу, здесь.

– Нам нужен Паоло Ин Тарри, – прожурчал вкрадчивый женский голос. Мне показались смутно знакомыми интонации, хотя в нашем особняке уж точно нет взрослых женщин с такими голосами. – Дети, нам нужен Паоло. Он вам не друг, он чужой. Обещаю, мальчик не пострадает. Обещаю, мы сразу уйдем, и ваш драгоценный Клим очнется. Это выгодно всем. Просто приведите Паоло. Быстро!

Кто-то в зале смачно выругался. И я разозлилась. Мне хуже ледяных игл и темного ветра эти грязные слова, сказанные срывающимся детским голосом. Малышня в отчаянии! Любой в зале готов броситься на злодеев. Они за Клима – горло порвут, это не пустые слова… Но, если хоть один дернется, начнется самое худшее. Резня, выгодная нашим врагам. Ведь в зале – бесы.

– Отдайте, – резко приказала женщина. – Я – опытная жива, моя сила велика. Не подчинитесь, и я прокляну всех вас. Хуже, откажусь снять проклятие с вашего драгоценного Клима. Он очернен. Другая жива, очень опасная, сожгла его имя. Набросила петлю смерти на его шею. Отдайте Паоло, и я все исправлю.

– Паоло нельзя вести в зал, он был за порогом, если его снова затянут на ту сторону, он погибнет, а все мы окажемся в большой беде, – прошептала я. – Эх, знать бы наверняка, верно ли я угадала их затею…

– Хиена мара, – согласно кивнул Вася.

– Ты тоже так считаешь? Пытаются повторить тот кошмар? Очень уж темно.

– Я пойду, – прощебетал слабый голосок. – Я вместо Павлушки.

Рядом стоял Федя. Он покачивался, держался за стену… но был такой решительный, серьёзный… совсем взрослый! Я будто проснулась. Мне сделались безразличны холод и тьма. Вся инакость больше не вызывала страха, лишь причиняла боль. Но смотреть на Федю – больнее. Малыш принимает решения и отдает приказы!

– Я похож на Павлушу. Опущу глаза, вот так. У меня синие, у него карие. А что лысый, даже лучше. Можно сказать, для маскировки.

– Нельзя подставлять тебя, – Вася мотнул головой.

– Клим. Главное – спасти его. Только так, – Федя строго обязал себя и нас.

– Время кончилось, – в наш разговор вмешался хриплый бас из обеденного зала. – Стреляю на счет десять. Раз!

Я подала руку Феде, он кивнул и улыбнулся.

– Норский, как только нас увидят, устрой скандал. Что угодно требуй и предлагай, но пусть живка смотрит на тебя. Иначе заподозрит неладное, – я быстро укутала Федю в одеяло, подняла на руки. – Все. Мы пошли.

– Девять! – прорычал бас.

– Она будет смотреть только на меня, – пообещал Вася.

Я плотнее прижала Федю, зажмурилась на миг – и шагнула по коридору, слушая рычащее «восемь», а затем «семь». Изменённый голос Клима рявкнул «шесть», и мы с Федей показались на верхней площадке парадной лестницы. Так сказать, явились на бал…

– Эй, шагай, не спотыкайся, сказано же – отдать, – Вася положил руку на мое плечо и чуть толкнул вперед. – Так, кто главный? Мне нужен главный, я готов отдать княжеского пацаненка, но ведь не просто так, не задаром.

– Допустим, я, – отозвалась живка.

– Слушай сюда. Я человек взрослый и разумный. Работаю за деньги, за большие деньги. Отдам пацана, лишусь дохода и окажусь в бегах. Как компенсируешь? Нет ответа, нет сделки. Пристрелю пацана, если не найдешь решение, – сообщил Вася. – Я бью без промаха.

– Что за… – живка насторожилась.

Вася выругался и напористо приступил к обещанному скандалу. Он угрожал и требовал, он целился мне в спину всерьез… я чуяла, ведь мне было совсем холодно. Живка тоже чуяла: Вася не шутит! И потому – торговалась. Паоло был нужен ей невредимым, по крайней мере, пока…

Я спустилась в зал и остановилась у первого обеденного стола. Смотрю в пол, Федю прижимаю и боюсь задушить – руки окоченели, я плохо себя контролирую. Одна радость: басовитый голос прекратил счет на цифре «четыре». Дети – вижу ближних краем глаза – сидят неподвижно. Все глядят на Клима, но руки под столешницами заняты. Кто-то достает нож, кто-то щупает кастет…

Вася торгуется так яростно, что даже бес его слушает! И, пока внимание врагов не нацелено в меня, я могу отдышаться. Осторожно, искоса, скольжу взглядом по залу, аж до самой входной двери. Скулы сводит: у порога стоит знакомая мне бледная моль! Живка-наемница, которая давным-давно меняла нас с Юлией. Она знает меня в лицо! Нет, не надо спешить с выводами: их было две. Лишь одна знает меня. Возможно, это не она. А если и она! Прошло время, на мне необычное платье, да и прическа… Думаю, я мало похожа на прежнюю барышню Юлиану из пансиона «Белая роза». Как кстати

я распустила волосы и завила локоны горячими щипцами!

Так, живка глянула не меня – и не удивилась, снова смотрит на Васю. Это уже победа.

– Предатель, – громко сказал кто-то из старших пацанов. – Тебе не жить!

– Никому их них не жить, – добавил второй голос. – Подонок! И ты, белая гнида! Проклянёшь? Ага, с шилом в боку все проклинают, пока не сдохнут.

К обвинениям и угрозам присоединился третий голос, четвертый… Васе приходилось орать во все горло, чтобы перекрыть гвалт. Я двинулась вперед, надеясь, что дети подыгрывают Васе, а не просто так орут. Уж точно все они видят – я несу Федю, а не Паоло. Видят и молчат о подмене.

– Всем молчать, – басом взвыл Клим.

Бес… Рановато он насторожился. Мне еще идти и идти. Шагов двадцать.

– Эй ты, в зеленом! Неси ко мне, – велела живка.

– Тетя-ёлка, – внятно и весело выговорил кто-то из младших детей.

Это было совсем неуместно. Немыслимо! Живка запнулась, обернулась на голос.

– Жадная тетка, ее удобно рисовать в два цвета, красный и зеленый, – без спешки, раздумчиво, сообщил подросток из-за дальнего стола. Помню его, завтра он уезжает в инженерное училище, очень толковый парень.

– Тетка-елка трусливая, руки у ней трусятся, – сообщил писклявый голосок у меня за спиной. – Уронит князя или удавит.

Я резко сунула Федю, укутанного в одеяло, кому-то на колени. Хватит играть по правилам врага! Не буду умничать, просто пойду и сделаю, что должна. Я решила так – и пошла вперед быстро, почти побежала!

– Клим! – закричала я, и страх пропал окончательно. – Клим, иди на голос, ты справишься. Клим! Тот, кто душит тебя – бес. Не верь в его силу, борись. Это твое тело, понимаешь? Твое тело и твой мир.

– Стоять! – заорала живка, наконец осознав, что ее одурачили.

– Разнесу голову, – взвыл бес. – Раз…

Он запнулся, дернулся. Я была уже в трех шагах от Клима, и моего зрения вполне хватило, чтобы увидеть его глаза очень внятно. Я сразу, глубоко нырнула в его взгляд, сосредоточилась на черноте зрачков, пробуя нащупать самое их дно, логово беса.

Ответный взгляд был – клин ледяной тьмы! Взгляд беса прорубил мне позвоночник, впился в сердце яростно и жутко. Я перестала дышать, споткнулась, дернулась… кто-то поддел под руку и помог устоять. Кто-то еще подставил плечо и помог сделать еще один шаг. Против темного ветра, сквозь острый, ранящий душу лед…

– Клим! Возвращайся. Ты сможешь. Я держу его.

Говорить – больно. Я хриплю на выдохе, захлебываюсь на вдохе. Легкие смяты… Но мне помогают, меня почти несут! Где-то далеко визжит живка. Проклинает? Не важно. Она ничего не успеет.

– Клим!

Тьма лопнула резко, мне даже почудился хлопок. Я упала вперед, вцепилась в куртку Клима, дернула его ближе, ударилась лбом в его лоб и отстранилась. Смотрю в упор – глаза в глаза. И вижу, как в его взгляд возвращается человеческое – рассудок, осознанность, злость и недоумение. Щупаю рукой его плечо, помогаю руке, сжимающей пистолет, опустить оружие, нацелить дулом в пол… Это трудно. Клим борется, помогает мне – но рука плохо слушается. Все еще хочет убивать. Помнит чужой приказ. Но мы – справляемся. Правда, в глазах у меня темнеет, а в ушах грохочет пульс.

– Бей! – орет живка. – Бей! Бей…

Крик переходит в визг. Выстрелов не слышу, только свой пульс. Но тьма взорвалась черными кляксами: двое тонут в смертельной полынье… Еще одну душу облепляет лед обреченности. Не знаю подробности, обычное зрение отказало. Меня выдирает из живого мира – на порог! Для меня, оказывается, близкая гибель вроде вспышки в ночи: дает и полноту теневого зрения, и прилив сил, и особенный покой. Сейчас я исполняю важное дело. Может, даже долг мары: я должна выпроводить бесов, всех. Толкаю их прочь, за порог – и впервые ощущаю, что черный ветер мне не враг. Он расчесывает волосы, отбрасывает с лица, он обнимает тело и поддерживает, утверждает на пороге…

– Ты, – моя рука обозначает беса в теле Клима. Толкает, ощущая упругость тьмы. – Не противься, хиена рядом. Я могу позвать ее. Ты же знаешь, что могу… Верни тело, отпусти душу, и я просто вернусь в свой мир, забыв о тебе.

– Отпусти всех нас, – стучит пульсом в ушах.

Я наконец-то вижу беса внятно. Он… вроде червяка. Темный, юркий, бесхребетный. Он бьется, нанизанный на мой взгляд, как змея – на вилы. Захотелось смеяться: для меня взгляд беса – ледяной клинок в позвоночнике, но ему-то гораздо хуже от моего взгляда! Он чужак в мире живых. Его донимает палящее солнце, он корчится, ослепленный общей яростью людей, их единым решением, не содержащим и капли суеверного страха: изгнать, стереть начисто! Бес сжимается, отползает в тень, поспешно пересекает порог, перетекает – как струйка дыма, уносится дальше, во тьму…

Упругая тень клубится вокруг меня, обозначая порог. Она не холодная, не опасная. Даже… наоборот? Что-то чиркает по плечу, я ощущаю горячее, вижу алость, вдыхаю запах крови… и вываливаюсь в свой мир.

Открываю глаза, наблюдаю потолок. Значит, лежу на спине. В зале дикий ор, топот, свист… Звенит и сыплется стекло. Выстрелы – много, вдали и вблизи. Кислый запах плывёт, колышется вместе с дымом. Надо мной склоняется кто-то… моргаю, щурюсь и узнаю Васю.

– Эй, ты цела? Киваю. Ага, молодец. Очень даже хорошо, тебя задело совсем немножко, стрелок у них – так себе, неопытный.

– Живка, – шепчу Васе главное. – Она не успела проклясть. Скажи, пусть дети не переживают.

– Да куда ей, ее ж саму всеми словами, да с выражением и приложением рук… – Вася хмыкнул, посерьезнел. – Я приказал не добивать, но помяли крепко.

Киваю, сажусь. Меня поддерживают со всей сторон. Кто? Не разбираю лиц. Зрение шалит, одно я вижу внятно, а другое… оно словно бы пропадает. И вообще зрение стало – как труба, остро и ясно вижу объекты в узком ее конусе, а прочее, по контуру, или делается нерезким, или вязнет в сумраке. Зато могу мыслить и даже сижу самостоятельно.

– Вася, как сюда проникла такая прорва злодеев?

– Яков перемудрил, – морщится Норский. – Дети, ах дети, всех накормить и пощадить на первый раз… Ну, вот тебе и дети. Погоди, плечо гляну. Только шкуру подпалило, кажись. Чуть погодя перевяжу, даже врач не потребуется. Ах, да: чужаки. Мы ждали гостей. Клим звонил утром и предупредил, что приведет старших из другого гнезда.

– Кто стрелял? – Я ощупала плечо здоровой рукой. Зло, резко растерла лоб. – Плохо вижу. И тошнит. Воды бы. Вася, кажется, меня довольно трудно прикончить, пока я на пороге. Тьма спружинила, пуля прошла краем. Если бы били прицельно, стреляли снова и снова, попали бы точнее, а так – обошлось. Думаю, им словно бы что-то мешало целиться.

– Главное, ты цела. Пей.

Мне сунули кружку с водой. Пью, и так хорошо делается – словно я жизненную силу глотаю, сладкую и неразбавленную. Зрение обретает однозначность, обыкновенность… тьма редеет. Вижу Васю целиком, а не только его глаза и злость. Слежу, как мне обрабатывают рану, бинтуют руку. Вяло соображаю, что платье попорчено. Морщусь – не важно, о чем я вообще! Озираюсь – и наконец замечаю Клима рядом. Его облепила малышня, и такой стоит визг… зачем только слух восстановился?

Клим бледный, слабый. Словно бы слепой: шало трясет головой, ругается. Первый раз слышу, как он ругается! Обычно Клим говорит намеренно сухо и резко, а когда совсем зол, то еще и медленно. А сейчас его прорвало! Он грязно, многословно матерится…

Зову Клима по имени. Долго и глубоко гляжу в глаза, ныряю до самого дна. И он, наконец, замечает меня. Умолкает. Пробует моргать. Озирается…

И каменеет, не дыша. На ощупь, кончиками пальцев, пытается добыть из кармана кастет. Я ищу причину такого поведения – и почти сразу нахожу.

– Дымка… ну ничего себе!

Бедняга Клим! Наверняка я вылила ему в глаза тьму. И первый, кого он увидел вне мира живых – дэв. Вот уж зрелище, не во всякий кошмар пролезет! Я-то привычная, и то захотела отползти и вовсе – сгинуть!

Дэв – он в ярости! Первый раз увидела его таким. Настоящим? Дымка – туго свернутый шар мрака, он ощетинен иглами стали и ядовитого многоцветья. Весь сплошь – пасти, клыки, когти… изрыгает клубы инакости, плюется тьмою.

– Кажется, я солгала залетным бесам, – здоровая рука сама полезла чесать затылок. – Пообещала не замечать, мол, уходите и все дела. Н-да… Вася, ты тоже видишь?

– Он питается не только нектаром, – шепотом соглашается Вася. Отнимает у Клима кастет. – Клим! Тише, без нервов. Он друг. Поверь и отвернись, позже вас Павлушка познакомит. Это его друг и защитник.

Клим, сжав зубы, кивает и резко отворачивается. Молодец, так владеть собою! Я бы не справилась так, в одно усилие. Если подумать, мне потребовалось три ночи, чтобы найти для Дымки мирный облик.

Толпа детей вокруг нас принимается шуметь громче, злее. Уплотняется, полнясь внутренним движением. Толкает на пятачок свободного пространства живку. Помятую – не то слово. Одежда порвана, кровоподтёки на лице и руках, волосы висят редкой растрепанной паклей.

– Меня нельзя убивать, – с победным видом шипит неумная женщина. – Без меня и сестры вам не вернуть старшего князя в прежнее тело. Только мы умеем. Я очень ценная. Очень!

Она еще что-то бубнит, то пугая нас, то нахваливая свой дар, то требуя денег и почета… и вдруг срывается в визг. Такой пронзительный, что я закрываю глаза, затыкаю уши. После всего случившегося резкие звуки болезненны. Кажется, череп вот-вот лопнет. А она орёт и орет! Вдруг стихает… и весь зал словно набивают ватой молчания. И – тьма раскрывает свежий бутон смерти. Красиво, если смотреть отрешенно. Цветок похож на черную лилию. Зев глубокий, душа скользит в него пушинкой… или крохотным шмеликом. Скользит и пропадает. Цветок схлопывает лепестки, чтобы растаять без следа… Да когда уже кошмар закончится? Кто-то умирает даже теперь!

Открываю глаза. Вижу Лёлю – крупно, отчетливо. У неё безмятежно спокойное лицо. Её руки методично протирают полотенцем длинное лезвие. По ткани расплываются пятна. Бурые пятна…

– Из-за Феди я делаюсь быстрой в решениях, – Лёля, запрокинув голову, глядит в потолок. – Клим, опять прогонишь? Ну и ладно. А только я не жалею. Этих тварей надо сразу. Иначе они начнут торг, окажутся полезными. Взрослые умники с законами и планами на сто ходов вперед учинят сделку. Глядишь, через полгода тварь станет невиновна, выйдет на свободу. А ты и Хома…

– Не прогоню, – Клим поморщился. – Но это в последний раз. И, Лёля… спасибо. Тех, в парке, тоже ты?

– Которые были с ружьями? Одного я. Второго люди Юсуфа, они быстро появились. Мне понравилось, как они работают.

– Что ж, разобрались. Пойду, – бодро сообщил Норский и подхватил на руки Федю. – Там Павлушка один. А ты, Клим, садись писать подробный отчет. Юну попроси помочь, я первые отчеты носил ей, очень было полезно.

И жизнь пошла дальше, как ни в чем не бывало.

Дети расселись на прежние места и доели обед. Корками хлеба подчистили тарелки… у них не пропал аппетит. Они не плакали, не спешили уйти из зала, где пахнет порохом и кровью. Я тоже не смогла уйти, ведь Клим старательно составлял отчет, поминутно спрашивая, как правильно нарисовать место утренней встречи с живкой, как записать приметы людей, устроивших эту встречу. И еще по памяти описывал лица. Я должна была рисовать, исправлять и уточнять – и снова перерисовывать.

Звенело стекло, визжали пилы. Разбитые окна временно закрывали досками, осколки сметали и выносили. Кто-то мыл полы. Трупы чужаков, обманом проникших в особняк, унесли. Живку завернули в скатерть и тоже уволокли…

День тянулся, медленно густел беспросветными сумерками.

Мир казался мне перевёрнутой лодкой, которую конопатят и смолят, и щелей все меньше, и свет в них просачивается по капле, а скоро его приток иссякнет вовсе… Я видела не раз, как смолят лодки. Давно, в забытом детстве. Тогда работа с лодками мне представлялась тайным волшебством. Брюхо маленького суденышка делалось черное, вонючее, но это была не беда, а благо: лодку после обработки переворачивали, и она надежно служила людям.

Нынешний день – вроде лодочного брюха. Он мерзок, но необходим. Умом понимаю… но чувствую себя так, словно обварилась смолой. Жуткий ожог. От такого боль остается надолго, а шрам – навсегда.

Когда Клим закончил отчет, я пошла к Лёле. Уговорила ее готовить чай. Отвела за руку к Феде. Заставила пацанов – обоих, Паоло и Федю – придумать для Лёли по десять дразнилок. Вася тоже участвовал. А я смотрела, и мне было страшно думать о жизни, которая сделала Лёлю такой. Определенно: завтра же куплю ей платье. Подговорю Федю, чтобы покапризничал и заставил надеть. Эта девочка не может и не должна дольше оставаться в своих старых штанах и сапогах. И прическа. Позвоню Юлии, потребую помощи.

Следующий день прошел тихо. Население особняка пополнялось теперь очень медленно, и мы справлялись. Яков примчался ненадолго, похвалил меня за живучесть и привел трех взрослых, годных в учителя. Юла явилась к полудню, дала рассмотреть колечко, попросила позволить ей примерить зеленое платье, уже починенное и выстиранное после вчерашней стрельбы. Забрала Лёлю и укатила с шиком – на большой машине дома Ин Тарри, с пачкой денег и охраной. Обещала купить одежду всем девочкам. Невесть откуда возник Пашка-Шнурок и начал у всех проверять документы, а вернее наспех делать временные каждому, у кого не было никаких. Тут и выяснилось, что хоть какие-то бумаги имеются в лучшем случае у одного пацана из десяти.

К обеду стекла в большой столовой были полностью восстановлены, о происшествии с бесами и живкой стали забывать. Юлька привезла платья и сгинула. Девочки стали наряжаться, и каждая норовила торжественно спуститься по парадной лестнице, и чтобы никто не мешал, и чтобы внизу охала толпа – ну хотя бы собранная из проказливой малышни… Все было неплохо, даже мило. Правда, к чаю появилась Даша, и долго молчала, тяжело глядя на Лёлю.

– Я понимаю вас. Но я не прощу вас, – сказала она наконец.

Сведения о том, что душу Микаэле, вероятно, никогда не получится вернуть в его тело, Даша восприняла, как личную катастрофу. Я попыталась ее утешить: живка могла и солгать. Мы пока не знаем ничего о нынешнем местонахождении души Микаэле; Паоло цел и в безопасности; белобрысая злодейка никого не успела проклясть… Даша выслушала молча, кивнула и удалилась, напоследок посоветовав нам тщательно переодеться к ужину. Определенно, ей не стало легче от сказанного. А совет… о чем это вообще было?

К ужину зал сделался роскошным. Зажгли все свечи – в люстрах, в напольных канделябрах, в маленьких подсвечниках на столах. Столы расставили полукругом в три ряда и снабдили вышитыми скатертями с кружевной отделкой до пола. Нас рассадили, как важных гостей. Было очень странно смотреть на детей – все опрятные, ухоженные. Все причесаны и отмыты… Лица словно бы светятся в золотом сиянии множества свечей. И запах по залу распространяется тонкий, обволакивающе-домашний.

После ужина нам вывезли на тележке роскошный торт. Федя – герой вчерашнего дня – лично выбирал кусочки для каждого, а Вася нарезал их и укладывал на тарелки. Настоящий праздник. Когда торт поделили, явился Юсуф и занял место в уголке, неприметно. Агата скользнула через зал следом. Я нахмурилась: у нас гости?

И точно – Николо вошел через парадную дверь. Весь такой… князь до кончиков ногтей. В сливочно-белом фраке. Пацаны даже не решились охнуть или выругаться. Перестали есть торт и замерли, созерцая сиятельного – во всех смыслах! – гостя. А уж когда по лестнице спустился Паоло, одетый так же торжественно, все вообще дышать забыли.

Яков вдруг оказался рядом со мной – умеет он возникать из ниоткуда! Принес стул и подсел. Шепотом сообщил, что его вызвали срочно, и даже он не знает причину. Но зато уверен: такие шейные платки и тем более такие броши с фамильным гербом князья Ин Тарри носят лишь по официальным поводам самого высокого ранга.

Паоло кивнул брату и прошел к столу, отведенному малышне. Сел рядом с Федей. Николо наоборот, не занял места за столом.

– Клим, прошу уточнить, – негромко сказал он. – Если для любого из детей гнезда требуется важное решение, оно принимается сообща? Я верно понимаю ваши правила?

– Мы решаем вместе, когда вопрос важный.

– А если дело целиком тайное и не подлежит огласке?

– Дела внутри гнезда не обсуждаются с внешними людьми.

– Понятно. Тогда я могу все сказать в этом зале.

Николо вышел на середину свободного пространства и обернулся к залу. Чуть поклонился.

– Мой брат Паоло третьего дня высказал пожелание и просил обдумать очень серьёзно. Вчера многое произошло, но события в этом зале не имели решающего значения для данного дела. Все главное состоялось этажом выше. Я объясню чуть позже, что имел в виду. Итак, Паоло официально обратился ко мне, как старшему обладателю дара на данный момент. По традиции рода старший и одаренный принимает подобное решение. Паоло сообщил, что видит кровь Ин Тарри в одном из вас. Это было заметно и мне. Когда мы находим родную кровь, стараемся понять два важных обстоятельства: уместность вмешательства в чужую жизнь и взгляды того, кто нам родич. То и другое рассмотрено. Теперь пора все объяснить прямо, – Николо поклонился Климу и повернулся, нашел взглядом Федю. – Мы с братом видим в вас дар Ин Тарри, мы с вами определенно родственны. Мы видим также сильный характер и желание создавать, а не изымать. У вас нет семьи в смысле фамилии и родителей. Исходя из всего сказанного, я официально приглашаю вас в дом Ин Тарри. Если бы вы были старше, я должен был бы изложить дело подробнее. Но вы еще малы, и я ограничусь простыми словами. Вы решили задачу волка, козы и капусты. Она в самом общем виде объясняет то, чем занимаемся мы, Ин Тарри: помогаем очень разным людям, проектам и даже целым странам добираться до нового берега в целости. Мы с братом отдаем себе отчет, что предложение выглядит поспешным. Но в семье принято по возможности рано принимать детей, чтобы они имели надежду хотя бы на какое-то детство. Мы быстро взрослеем и рано начинаем работать. Да: никто не обязывает вас впрягаться в денежное ярмо. Скорее мы даем такую возможность. Независимо от того, готовы ли вы работать с деньгами, мы – родственники с общей кровью. Даже не приняв приглашение в семью, вы останетесь для нас братом. – Николо смолк и смущенно оглянулся на Паоло. – Это должен говорить отец. Я не умею… Мики пригласил меня, и я сразу понял, что это мой дом, что Мики – мой папа. Что я наконец нашелся. А я сейчас… все засушил и сказал плохо.

– Хорошо, – улыбнулся Паоло. – Даже очень.

Зал дружно вздохнул, пытаясь смириться с услышанным. Кто-то схватился за чашку – запить новости – и разбил её. Осколки ссыпались, и снова стало тихо. Я оглянулась на Якова. Он – улыбался. Он был совсем довольный, даже счастливый, пожалуй.

Николо чуть помолчал и снова заговорил.

– Я понимаю, что это неожиданно. Но откладывать было неуместно. Мало ли, как все обернется. Если со мной что-то случится, никто не сможет ввести Федора в семью. Моя сестра не имеет дара, вдобавок она постоянно живет в Иньесе. Дар княгини-регента слаб, к тому же ее интересует лишь будущее Иньесы. Наш брат, отсутствующий здесь, младше меня, его дар не раскрыт. И еще. Паоло уже принял Федора всем сердцем. Он твердо уверен, что у него два самых близких человека, Вася и Федор. Паоло быстро принимает решения, что не делает такие решения поспешными. Мы не можем предложить Василию войти в семью, и дело не в крови. У Василия есть фамилия, он гордится своей семьей. Зачем предлагать то, что приведет не к приумножению, а к потерям? Собственно, я сказал все, что следовало. Федор может обсудить предложение с кем угодно в рамках гнезда, мы с Паоло подождем решения.

Николо коротким кивком обозначил поклон, прошел и сел за стол рядом с Паоло. В зале стало так тихо, что, кажется, воздух не смел затекать в легкие… Вдруг Паоло вскочил и зачирикал своим звонким голоском:

– Все да, но… но не так. Я сразу вижу, тут вижу, – он прижал руку к груди, – что родной. Тут вижу. Трудно молчать, когда вижу. Вася мне брат, но Вася свободный. Нет дара, свободный. Я спросил, он сказал, есть семья. Есть имя. Нельзя пригласить, неполезно.

И снова в зале сделалось тихо. Не знаю, как остальные, но я была в полнейшем шоке. Николо и Паоло – дети золотой во всех смыслах семьи, владеющей невесть какими богатствами. У них титул, и даже своя страна, пусть маленькая. У них герб и родословное древо, уходящее корнями так глубоко, что, пожалуй, подобных ему не найдется в целом мире. Боже, да они – Ин Тарри, живая легенда… И все их могущество вдруг предложено на равных – Феде? Уличному хомяку, который и в этом особняке уже успел набить сухарями три наволочки… Я зажмурилась. Перед мысленном взором вспыхнула золотом крупная монета с чеканным профилем Феди. Я ошарашенно встряхнулась и распахнула глаза.

– Мне тоже было трудно, когда меня нашел папа, – негромко сказал Николо, глядя на нового родственника. – Я не мог ни с кем посоветоваться. Но меня пригласил папа… взял за руку и сказал: пошли домой, мы – родная кровь, нам никак нельзя потеряться, раз повезло встретиться.

– Родная кровь? – едва слышно шепнул Федя.

– Да. Мы не ошибаемся в опознании. Я не могу точно объяснить, как мы связаны, есть ли где-то общий предок, но я вижу золотую кровь. Род Ин Тарри очень, очень древний. Дар вообще, наверное, был всегда… Мы не знаем, все ли золотые люди – Ин Тарри, но мы приглашаем всех, кто близок нам взглядами и дорог нашему сердцу. Мы склонны верить, что у нас есть общие корни. Это объяснимо. Иногда люди уходили из семьи, рвали узы после брака или ссоры. Иногда рождались дети, о которых не знали их родители. Случались катастрофы вроде войн или пожаров. На нас охотилась артель, нас похищали и прятали… много способов потеряться. Другие семьи не способны опознать своих. Но мы – Ин Тарри. Дар отчетливо обозначает нас, – Николо повернулся к брату. – Паоло, мы учинили изрядный переполох. Мне неловко бросать тебя без поддержки, а ведь назначена встреча и я должен… Если хочешь, приглашу гостя сюда. Занятный гость. Неожиданный. Он должен был уехать, но задержался. Он должен был начать с нами войну, то ли торговую, то ли какую-то еще, а вместо этого умно и азартно налаживает мир. Еще важно: он будет работать с Федором и Климом по делу морской школы.

– Зови, – пропищал Федя, щурясь узко и хитро. – Если я скажу, пригласишь?

– Конечно. – Николо кивнул Юсуфу и тот быстро удалился.

– Разве бывают князья с таким именем, как у меня? Разве можно статься князем, если не родиться им? – Федя раскраснелся и пищал громко, напористо. – Эй, а если я скажу, что Лёля мне вроде мамки, как быть? Она зарезала ту живку, которая могла вернуть твоего папу. Значит, она тебе враг? А сколько у меня теперь денег? А я могу подарить Климу машину? А мне тоже такую одежку дадут? А…

Федя задохнулся, стал шарить по столу в поисках чашки с водой. Паоло восторженно захлопал в ладоши – тихо, но отчётливо. Ему понравились вопросы. Николо задумался, даже глаза прикрыл.

– Имя не стоит менять без причины. Но было бы неплохо добавить второе, например Йен, это обрадует Якова. Лёля вряд ли может легко и сразу стать опекуном, тут важна безупречная репутация, и дело не в доверии, а в том, чтобы через её прошлое не стали отнимать у тебя свободу принятия решений и ресурсы. Но при усердной работе Курта и Юсуфа года через два можно устроить и это. В остальном не вижу осложнений. По поводу живки я говорил с Дашей, она в отчаянии, но моё мнение иное. Если бы такое мерзкое существо, как Михель Герц, вселилось в мое тело и распоряжалось им полновластно, я отказался бы от обратного обмена. Это сродни осквернению. А еще… мне было бы страшно вернуться. При обмене неизбежно взаимное влияние. Я не желаю испытать даже остаточно такую огромную жадность, да еще при такой кошмарной подлости. Занять тело, в котором жил он – тот, кто хотел убить Паоло, кто покушался на Клима? Нет, папа не согласится. Я твердо знаю. Значит, Лёля мне не враг, я понимаю ее решение, хотя не согласен с методами. Что еще? Машина. Клим, вам удобен такой подарок? С учетом того, что вы отбываете на острова теперь или чуть позже. Думаю, лучше пользоваться любой из гаража и вернуть ее, когда перестанет быть нужна. Деньги. Это самое сложное. Деньги можно передать запросто, пока они помещаются в кошелек. А вот большие, настоящие деньги… их не держат в запасе. Их пускают в дело. Конечно, Паоло и Федору будут выделены все активы, необходимые для морской школы. Если надо изыскать средства сверх этого, почему бы нет? Но – стоит ли? Я нанял поверенного и начал играть на бирже лет в семь. Это занятнее, чем просить подачку у старших. Это полезно для человека с золотым даром, помогает видеть потоки и оценивать риски… хотя не менее важно научиться во время остановиться в игре.

Я смотрела на Николо и думала: ни разу он не говорил так много и охотно. Ему уютно в нашем пестром, совсем не княжеском, обществе. Еще я смотрела на Клима. Видела его сбоку, почти скрытого за соседями. Но и так понятно, старший гнезда потерял дар речи. Еще бы! Я уже привыкла к причудам князей Ин Тарри, а ему-то каково…

Дверь распахнулись со звоном стекол, резко и – настежь. В зал буквально ворвался смешной маленький человек, одетый во все ярко-желтое, клетчатое. За ним стали протискиваться громадные мужики в черном.

– Возьму на себя роль переводчика, – негромко сообщил Николо Ин Тарри. – Это Эйб Дорзер, извольте поприветствовать. Он хётч, так он сам себя называет. Человек безусловно достойный. Он вырос на улице, смог возглавить банду и нагонял страх на портовые районы родного города. А после смог уйти из банды, когда старший решил торговать кокой. Теперь в родном городе Эйба никто этой дрянью не торгует под страхом смерти. Что еще? Эйб очень дорогой наемник, в Старом Свете его ценят Дюбо и Найзеры из семей первого ряда. В Новом у него тоже занятные партнеры и заказчики. Мы прежде не встречались, но Эйб вдруг решил поменять жизнь, прислал мне дивное по красоте предложение о сотрудничестве. Я был потрясен проработкой той части, которая касается сфер влияния и отношений… – Николо смолк, кивнул гостю и быстро повторил все, что сказал, на родном для него наречии. Жестом пригласил клетчатого за свой стол. – Эйб, это те самые дети, которые будут строить наш с вами корабль. Вот их старший, Клим. Он – наш капитан. А вот мои братья, Паоло и Федор. Полагаю, они пока что юнги на непостроенном корабле. Эйб, я уже распорядился, вам готовят самое сырое и свежее мясо, какое только смогут добыть.

– Супер, – Эйб устроился один против всех на свободной стороне стола, обвел взглядом зал. – Супер! Тут весело. Дети похожи на мою семью. Моя семья велика, в ней три сотни братьев, и мы по-прежнему родня. Любой примет меня в дом, за любого я сожгу дом его врага. Эй, капитан Клим. Иди сюда, будем говорить про наш корабль. Надо построить – супер. Я хочу катать на нем всю мою семью. Всех, кто жив.

Николо быстро перевёл и спросил: что стало для хётча причиной коренных перемен в жизни? Ведь понятно, что войти в общее дело с Ин Тарри – значит, начать новую главу летописи дел. Хётч выслушал перевод и азартно кивнул. Быстрого ответа не смог дать – принесли мясо, закуски. Набежала целая толпа обслуги, и заказы блюд теперь брали у всех, уговаривая поесть хоть что-то. Клим, и тот дрогнул, выбрал наугад кушанье с незнакомым названием, не уточняя перевод. А Федя ничего не заказал, но уговорил Паоло отдать белый фрак и стал ходить по залу, здороваясь со всеми подряд и важно представляясь. Он пищал так, что в ушах звенело. Он был безмерно горд – два имени и настоящая фамилия! Он, правда, еще не решил, в каком порядке имена расставить: то ли Йен Федор, то ли Федор Йен… и советовался по указанному важнейшему поводу буквально с каждым.

– Яков, Юна, – позвал Николо особенным, напряженным голосом.

Я сразу перестала улыбаться, вскочила и подбежала. Яков тоже заметил странность тона, бросил вилку торчащей в тортике… Николо сидел неподвижно и смотрел сквозь нас испуганно, слепо.

– Эйб сказал, что план написал новый для него человек, случайно встреченный в Трежале, – Николо шептал, задыхаясь. – Он говорил на родном языке Эйба без акцента, и сразу стал повторять в точности портовый выговор. Тот человек не помнит своего имени. Ничего не помнит о прошлом. Он выправил меню ресторана на трех языках. Яков…

Я поняла, что князь сейчас заплачет. Как он сдержался? Помолчал, посидел с прикрытыми глазами.

– Я займусь прямо теперь. Где сейчас тот человек?

– Неизвестно, – жалобно выговорил Николо. – Эйб от него был в восторге и уговаривал ехать вместе в родной город. Но тот человек, Эйб называет его Стейп, получил оплату и новые документы – и сгинул. Вроде бы он интересовался театром. Люди Эйба видели его много раз в окружении прилипал, то есть актеров без постоянного ангажемента. Эйб думает, те люди правда прилипалы и выманивали у Стэйпа деньги. Еще он точно помнит одну фразу Стэйпа.

Николо обернулся к гостю и кивнул, уговаривая вслух повторить то, что казалось ему бесценным свидетельством. Клетчатый хётч быстро вытер руки, отодвинул тарелку. Нахмурился, пожевал губами… И выговорил слова, смысла которых не понимал, но заполнил звучание: «О! Тут можно кое-что поправить»… Затем Эйб чуть приподнял брови, едва заметно повернул голову, будто прислушиваясь – и улыбнулся по-детски счастливо. Громко расхохотался, завершив «свидетельство» и забавляясь: мы замерли с перекошенными рожами, даже Яков не смог сохранить невозмутимость.

Меня скрутило сразу после восклицания «О!», памятного даже мне и даже по одной-единственной встрече. И поворот головы, и это вслушивание в подсказку, которой нет.

– Это он, – Николо смахнул шальную слезинку. – Хотя трудно поверить. Эйб говорит, Стэйпу лет пятьдесят, если не сорок. Он не кашляет. В первые дни был простужен, но быстро поправился и больше не хрипел. Яков, очень прошу…

– Займусь теперь же. Начну с ресторана, – кивнул Яков.

И – сгинул. Я зарычала от злости! Ну почему я не участвую в самом интересном? У людей дар как дар, а я? Открываю дверь на тот свет, мерзну на ледяном ветру. А как же живые люди? Я хочу спасать их, я хочу искать, встречать и провожать – и вовсе не в тот путь, последний, а просто в дорогу.

Я бормотала вслух. Паоло молча сочувствовал, Вася тоже. А больше никто не слушал и не слышал. Зал гудел, все бегали с места на место и пробовали друг у друга из тарелок незнакомые кушанья. Эйб не видел в упор ни этого безобразия, ни новой порции мяса на своем столе. Он общался с Феденькой, успешно игнорируя разность наречий. Он уже подарил малышу часы и прямо теперь обещал добавить к ним любимый морской кортик. Я оглянулась на Николо. Князь тоже наблюдал переговоры в исполнении нового родственника. Глаза блестели стеклянно, уголки губ чуть вздрагивали…

– Видишь, как он похож на папу Мики? Гораздо больше, чем я. Папа обманчиво мягкий, он умеет ладить с людьми. Папа видит в людях стержень, а не просто золотые нити, за которые можно дёрнуть ради дела. Папины проекты безмерно удачны именно этим – он расставляет людей на места, для них наилучшие… это высший дар и огромная работа над собой. А я пока умею лишь подбрасывать деньги. Малыш однажды станет большой человек в доме Ин Тарри. – тихо сказал Николо и вдруг широко улыбнулся, найдя опору в своих сомнениях и страхах. – Папа вернется и сможет отдохнуть! Да, сможет. Когда подрастут Паоло и Йен, мы вместе пойдем на рыбалку. И я выберусь, и папа, и дядя Яр, и все прочие в семье. А пока… увы, мне пора. Я должен подбрасывать деньги. Паоло, ты отвечаешь за гостей.

И он ушел. Унес темное облако извечной угрозы, висящее над каждым старшим в семье Ин Тарри. Я долго смотрела ему в спину и думала: какое же счастье, что деньги – не мое бремя. Я бы не выдержала! Даже теперь, зная величайшую тайну этого загадочного рода, который нельзя истребить, ведь лучшие его представители могут обитать на соседней улице, бездомные и безденежные… пока что никому неизвестные.

–

Выползок, первая смерть. Финал золотой охоты

Ворон высоко подбросил монету и ловко, не глядя, поймал в кулак. Усмехнулся и стряхнул в пустой кошель.

– Тебе понадобилось меньше года, чтобы нагрести здоровенный сундук золота. Мы исполняли твои указания слепо и усердно, а ты старался объяснять все, что мог… но мы усвоили лишь одно: понимание золота для нас недосягаемо. Хотя вот еще, тоже наверняка: ты не ошибаешься, а если и рискуешь, то стараешься сберечь нас. Иногда в ущерб делу.

– Кажется, ты долго выбирал слова, – не прекращая изучать учетную книгу, пробормотал Йен. – Я внимательно слушаю, хотя это грустная тема. Ты пытаешься объяснить, насколько мы несхожи. И получается, мы несхожи бесконечно.

– Не то, – поморщился Ворон. – Ты нагреб сундук с верхом. Не знаю, как у тебя получилось, ведь мы не грабили богатеев на ночных улицах и не чеканили фальшивую монету… Нам показалось, ты продолжишь в том же духе, ты ведь умеешь. Так почему все изменилось?

– Разговор более важный, чем я решил, – Йен отвлекся от книги. – Ты нашел верный вопрос, наконец-то! Значит, готов принять то, что моя цель сложнее накопления. В первый год я строил лестницу, ведущую вверх, на иной уровень связей и сил. Теперь мы поднялись и готовы начать большое дело.

– Бред какой-то, сколько ни думаю, бред! – огорчился Ворон. – «Делом» стал мой титул графа? В нем вообще нет смысла!

– Титул и есть лестница. И в нем, конечно же, есть большой смысл, граф Крэйг, – Йен церемонно поклонился. – Я тщательно выбрал место для нашего лагеря. Эта маленькая страна бедна и никому не интересна. Титулами тут торгуют бойко, и никто не следит за новоявленной знатью. Рядом море, лес и горы. Близко хорошая дорога и речной порт. Мы чуть в стороне от важных мне стран и людей, но именно «чуть». Здесь легко прятаться и прятать. Отсюда легко устраивать встречи и дела. Легко следить за движением средств и сведений. Лисенок очень помог с почтой, хотя голуби и этот рыжий… даже мне было смешно. И главное: ты граф, ты сияешь и создаешь замечательно густую тень для меня.

– Но мы влезли в долги! Подозреваю, это последний золотой во всем гнезде.

Ворон вытряхнул монету на ладонь и снова предъявил Йену, как доказательство своих слов. Тот безразлично пожал плечами.

– Долги? Да, как только ты стал графом, я принялся заимствовать. Весь второй год загребал чужое золото. в общей сложности… как проще измерить? В сундуках, пожалуй. Тогда – два десятка сундуков.

– Я-то не сдохну в долговой яме, скорее крысы сбегут оттуда. Но ты не продержишься одного дня, в тебе росту прибавляется в ущерб весу. Ты уработался до того, что стал тоньше скелетика цапли, – Ворон подвинул блюдо с пирожками по столу. – Ешь. Лисенок пек. Божится, что именно пек, а не воровал.

Йен хихикнул, закрыл учетную книгу и заинтересованно покрутил блюдо. Выбрал пирожок покрупнее и надкусил. Пробормотал, что вкусно, съел целиком и взял второй.

– Долгов, если честно, у нас вовсе нет, – шепотом сообщил Йен и облизал пальцы. – Если совсем честно… вымогательство, вот что принесло плоды. Я давно собирал чужие грязные тайны, скупал впрок за княжьи деньги. Теперь использовал заготовки. Грешники дали нам золото или долю в делах… положим, это их наказание и покаяние. Не знаю, одобрил бы Локки такое дело?

– Наверняка. Дальше.

– В кошеле пусто, но это временно. В движении уже сейчас значимая масса ценностей, еще год-два, волны улягутся, и ты станешь завидный богатей с твердым доходом. – Йен сморщил нос, забавляясь гневом ничего не понимающего Ворона. – Золото уж точно кошка, а не собака. Не исполняет приказы и обожает игры. Охотно выпускает когти, и, едва расслабишься, превращается в голодного тигра. Но я не расслабляюсь. Твой титул, твоя репутация, твое влияние – вот что сейчас прирастает.

– Зачем?

– Чтобы ты сиял, а я был в тени и делал, что мне угодно, не привлекая к себе внимания. Чем жаднее люди глядят на золото, тем вернее слепнут. Я такой счастливый! Сам зрячий, но и вы тоже: вы видите меня, а не мой дар. И цените меня, и жалеете. Локки собрал всех вас, а вы приняли меня, как родного.

Йен выбрал еще пирожок, но было заметно, что жует через силу, стараясь угодить. Все же упрямо доел. Погладил тонкими пальцами корешки учетных книг, поворошил письма. Добыл на ощупь с самого низа стопки одно, ничем не отличимое от прочих. Погладил конверт и подвинул Ворону. Тот усмехнулся и принял, подумав: сам он только что ловил монету, зная ее полет вслепую. Йен так же ловит сведения и возможности. Со стороны кажется, он просто подставляет ладонь, и нужное падает с небес. Со стороны много чего кажется, особенно завистливым лентяям. По канату ходить просто, ножи метать вслепую – легко. Не сложнее, чем вынимать золото из подвалов ушлых ростовщиков…

– Вот наша новая лестница. Я боялся, что не смогу построить ее и в пять лет, но управился в неполных три года. Я назовусь твоим слугой.

– Слугой, вот еще, – Ворон прочел приглашение и недоуменно хмыкнул. – Нет, мне не понять. Что тут ценного? Всего лишь бал в приграничном Лонкерте.

– Граф, вы приглашены на большой княжеский бал, где король вашей нищей страны, шалея от восторга, принимает гостей воистину драгоценных. – Йен погладил конверт кончиками пальцев. – Нет, не великого князя Иньесы лично, но – человека той же крови. Убийца, которому мы однажды отомстим, принадлежит к роду Ин Тарри. Пришло время решить, Ин Тарри нам союзники, враги или… или их можно не принимать в расчет? Последнее маловероятно.

Йен взвесил конверт на ладони.

– Связи дороже золота и смертоноснее черного мора. Потакая чужим интересам или придерживая их, я сковырну убийцу и при этом не обрушу земли вокруг замка Гайорт в пучину бед. Твой титул позволяет мне вмешиваться в интересы высокородных господ. Сейчас без титула – никак, титул важен здесь и в любой иной знакомой мне стране. Но однажды золото станет течь гораздо быстрее, и тогда оно размоет узкое русло наследных привилегий. Хотелось бы пожить в то время… – Йен мечтательно прижмурился. – Сведения будут поступать денно и нощно, отовсюду. Голубей заменит нечто иное, надежное и стремительное. Люди будут общаться без ограничений. Такие, как я, смогут заполнить свой первый сундук в считанные дни и даже часы!

Йен вдруг всхлипнул, лицо его сделалось серым и жалким.

– Десять дней… Он умирал десять дней. В иной жизни, в ином времени… У меня ведь большой дар. Если бы золото текло быстрее, я мог бы успеть.

– Попей водички, – Ворон засуетился, обнял дрожащего Йена за плечи, затем подхватил на руки и унес к окну, баюкать и утешать. – Уймись. Прошлый раз не унялся, и что? На месяц слег. Ты не виноват. Даже золото не виновато. В любое время, всегда, бывает то, что неотвратимо. Волк… то есть Локки, был старшим. Он бы закрыл собою любого из нас. Он и закрыл нас, не тебя одного, а всех нас! Если бы я мог, поступил бы так же. Кабана вон хоть вспомни, он остался у стен Гайорта, у него гнездо только народилось, сплошная сопливая мелюзга. Если что… если плохо сложится, им быть виновными? Нет, дети не виноваты.

– Я уже не ребенок. Я вообще…

– Кабан велел поить тебя теплым пивом, чтобы у тебя округлились щеки. – Ворон хмыкнул, довольный новой идеей. – Слуга, говоришь? А поехали на бал. Прикажу есть, и станешь есть. Прикажу пить, тоже не упрешься.

Йен притих, опасливо покосился на Ворона из-под растрепанной челки.

– Ты ведь шутишь. Мне нужна трезвая голова. Я хмелею с двух глотков, и мы уже решили…

– Лисенок! Выезжаем, пусть седлают, – прокричал Ворон, распахнув окно.

Эхо подхватило крик и разбило в мелкие осколки неполных, невнятных повторений. Замок графа Крэйга ожил, наполнился шумом шагов и голосов. Деревянный замок, который год назад числился постоялым двором, да и теперь не отказывал мимоезжим гостям в постое. Йен дернулся, пытаясь вырваться из объятий, смущенно вздохнул и затих.

– Золотой цыплёнок, – обозвал его Ворон. – Я птица крупная и хищная, я тебя скогтил. Слушайся, не то пивом напою вусмерть.

– Слушаюсь, – Йен надулся и изобразил обиду так достоверно, что сомневаться сделалось невозможно. Но Ворон уже усвоил, как ловко Йен обращает себе на пользу все, даже слабость.

Продолжая дуться и умалчивать о важном, Йен отбыл на бал. Роль слуги так и не сменил на более почетную. Фальшивая обида помогла ему ни разу не ответить на вопросы, коих у Ворона было в избытке. И главный: разве станет князь из семьи Ин Тарри говорить с выскочкой-графом, купившим островок на реке? И тем более – с его тощим недорослем слугой…

Но, конечно же, Йен оказался прав, как обычно. Хотя что тут обычного? Разве можно знать заранее, как поступит тот или иной человек? О себе порой не скажешь надежно: что сделаю, если обстоятельства перевернутся?

После балов «граф» задержался в городе на два дня. Поселился в самом бедном трактире, да еще и снизил оплату: вместе со своим единственным слугой он чистил и кормил лошадей, греб навоз. И – хмурился… ведь Йен казался взволнованным, то и дело принимался искать способы отослать Ворона куда угодно, с самым нелепым поручением, ну хотя бы на день! Ведь всех прочих он уже отослал.

На второй вечер Йен сделался вовсе жалким. Вслушивался, вздрагивал… наконец, выронил вилы, подобрал и слепо уставился сквозь Ворона в стенку конюшни, часто испуганно дыша.

– Уходи. Прошу. На час. Хотя бы на час!

Ворон сделал вид, что не слышит просьбу. Но стал внимательнее поглядывать на двери – главную и подсобную. Именно ее скоро открыли. В конюшню шагнул вооружённый человек в темном одеянии. Огляделся и сгинул. Его место занял невысокий старик, одетый небогато, но опрятно. Ворон сперва не узнал его, но чуть подумав, охнул и замер. Слуга дома Ин Тарри! Он стоял у подлокотника княжеского кресла во все дни балов. Неприметный, сгорбленный… он не подавал напитки и не помогал хозяину встать и сесть. Просто стоял. Совсем как Йен – рядом со своим «хозяином». Его бы и запомнить не удалось, но Йен заметил старика сразу и насторожился, а этого Ворон уж конечно не упустил.

– Ваша кровь очевидна, – привалясь к дверному косяку, сообщил «слуга». Кто-то шепнул ему, что двор проверен, посторонних нет. Старик кивнул, принял светильник и жестом предложил закрыть дверь. Сел на перевернутый бочонок, выжидательно помолчал, глядя на Йена. Вздохнул, не получив никакого отклика и продолжил: – Трех дней было довольно, чтобы проверить вас. Имя фальшивое, да и граф ваш – выскочка без манер и прошлого. Но я любезно слушаю и не делаю скороспелых выводов.

– Я был рабом князя из вашего рода. Хотя его брат взял меня в дом, назвав сыном, – продолжая ворошить сено и не оглядываясь на гостя, вымолвил Йен. – Я был послушным рабом, но даже так… он отнял у меня все.

– Можете указать замок, имя? – уточнил пожилой слуга.

– Замок Гайорт.

– Яниус никогда бы не сделал подобного, – сухо возразил слуга дома Ин Тарри. – Я знаю его, и я приял бы меры немедленно, сочтя ваши слова прямой ложью, но ваш возраст совпадает с возрастом его воспитанника, который был похищен почти три года назад. И еще – у вас дар. Или вы тот самый Йен, или вы – очень хитрая ловушка.

– Яниус? Князя зовут Теодор Юрген, – Йен поставил вилы к стене, обернулся и глянул на собеседника, едва перемогая страх, такой явный, что Ворону захотелось без лишних слов, прямо теперь, зарезать княжьего «слугу».

Йен медленно вдохнул, выдохнул… «как учил его Волк», понял Ворон, и порадовался, ведь Йен заговорил уверенно и спокойно: – Не смейте умничать! Зачем? Ваши люди всюду вокруг. Вы уже поймали меня, если того желали. Или вы просто… старый дурак и не знаете, что творится кругом.

Ворон облокотился о верхний брус стойла и заслушался, жмурясь от удовольствия. Страха не было в помине! Да, чужак может убить своих собеседников одним движением пальцев, ледяная спина подтверждает: лучники рядом, и это опытные люди, они обучены целиться в сумерках. Но это не важно! А вот Йен, который прямо и громко говорит такие занятные слова… Йен, который кипит гневом, хотя обычно не позволяет себе подобного!

Тот, кто явился под личиной слуги дома Ин Тарри, помолчал, настороженно изучая лицо собеседника и что-то для себя решая.

– Яниус болен много лет, его сводный брат изначально принял власть, чтобы сиять, пока… – слуга оборвал фразу и отмахнулся от сказанного. – Погодите, юноша. Конечно, я не слежу за всеми в семье. Но я всегда различал там, в Гайорте, яркий узел дара. Дела шли неплохо, хотя необдуманно и даже по-детски. Яниус писал мне, что не желает одергивать воспитанника по пустякам. Он слал письма не реже раза в год. Последнее я получил недавно. Он сетовал на усталость и слабость дара, на слепоту, которая мешает найти похищенное дитя.

– Тот, кто привел меня в замок, мертв уже много лет. – Йен сделал шаг вперед, чтобы внятно видеть лицо «слуги», чтобы заглянуть ему в глаза. – Я понял, что замечен вами, что приглашение на бал – ваша игра. Но я говорю с вами, рискуя жизнью друга. Я здесь лишь потому, что очень давно, умирая, опекун просил найти кого-то из семьи и заглянуть ему в глаза прежде, чем принимать окончательно решение. Он верил в вас, а я… презираю вас. Как я хотел сказать это: старый дурак! Свихнувшийся на своих многоходовых комбинациях дурак, который забыл, зачем начата игра и каковы в ней ставки.

– Старый дурак, – слуга удобнее уселся и принялся рассматривать свои узловатые пальцы. – Итак, все же вы Йен. Тот самый. И вряд ли лжете, хотя неплохо держите себя в руках для столь юного возраста. Ваш гнев неискренен, он лишь провоцирует меня на поспешный ответ. Значит, Яниус мертв. Его брат причастен?

– Отравил самолично.

– Так… – слуга устало поморгал. – Юноша, вот мой ответ. Вы не будете приняты в семью, чтобы сиять и наследовать. В вас много гнева, горечи и… вы слишком щедро одарены. На свету вам нет места, или сами с ума сойдете, или вас сведут. Но в тени… У вас будет поддержка. Когда граф прирастит влияние, – слуга чуть кивнул Ворону, соизволив заметить его, – вас примут в Иньесе. Полагаю, через год? Я открою вам доступ к северному денежному потоку семьи. Пока что я стану приглядывать за вами, и внимательно. Через год буду гораздо точнее знать, чего вы стоите. Тогда и поговорим.

Слуга снова обернулся к Ворону, сощурился, то ли прикидываясь подслеповатым, то ли впрямь видя в сумерках конюшни очень и очень мало.

– Граф, вас не тяготит присутствие при беседе? Вас ничто в ней не волнует? Вы лишь желаете проткнуть мою печень, если я огорчу юношу более допустимого?

– Три раза да, – мягко согласился Ворон.

– Йен, я спокоен за вашу спину, – слуга улыбнулся, встал и направился к выходу. – Что ж, увидимся через год.

Он отвернулся, готовый шагнуть за порог.

– Ворон, прости, если что, – щеки Йена полыхнули румянцем, он сморгнул слезинку и широко улыбнулся, получив ответный кивок. Вдохнул и крикнул вслед старику: – Ты! Эй, я не закончил говорить. Я тебе не раб и не слуга. Я не вещь и не породистая лошадь, которую надо объездить. Старый дурак! Мне не нужно твое золото. Я пришел увидеть того, в кого верил мой опекун. Я никак не мог понять, почему ты не ощутил смерть воспитанника и не воздал его убийце. Я полностью доволен встречей и пока не вижу смысла в новой. Я не готов стать таким, как ты. Никогда. Мне противно твое золото! Я уверен, именно ты стоишь за так называемой «резней ста», ведь это был самый быстрый способ получить контроль над перевалами Кьердора. А длинная игра не уложилась бы в твою жизнь, старик. Дурак, готовый убивать, но не готовый верить людям. Зачем мне такой покровитель? Если все Ин Тарри подобны, видеть вас не желаю.

Йен отвернулся, глядя сквозь Ворона слепыми глазами, уже который раз за вечер. Он закусил губу до крови и едва держался на ногах, продолжая бешено улыбаться.

– Ты умеешь кричать? – поразился Ворон, обнимая Йена. – Ха! Назвал пожилого и важного тебе человека на «ты» и старым дураком? Йен, я счастлив. Я уже начал бояться, ты сдохнешь, удерживая в себе совершенно все. Но тебя наконец прорвало. – Ворон обернулся и отметил, что старик не ушел, стоит у порога и заинтересованно глядит на Йена. Чуть кивнул ему: – Знаете, господин, на сегодня разговор и правда окончен. За себя и Йена скажу: мы охотно приедем в гости. Не теперь, а попозже. Но мы сами по себе. Так было и так будет.

– Вам придется приехать. – Строго сказал старик.

– А вы и правда упрямый дурак, – Ворон рассмеялся. – Зачем заставлять, когда нужно лишь пригласить?

– Не знающий правил и своего места человек золотой крови слишком опасен, – нехотя ответил старик. Поморщился… – Хотя, возможно, я ответственен за незнание правил столь взрослым юношей.

Йен вдохнул глубоко, выдохнул, успокоил лицо и даже потрогал руками, будто бы стараясь подправить маску безразличия. Обернулся к старику.

– Я люблю сказки. Есть одна особенно интересная, про семью Элиа. Глядя на вас, ваше тайное сиятельство, я все время думаю: когда же вы обратитесь в золотую статую? Себя сделаете таким и на всю семью навлечете беду. Вы паук, а я хочу остаться человеком. Выживу я при этом или умру, не важно. Человек должен быть свободен и должен отвечать за свои решения, особенно если у него есть дар. Я буду свободен и буду отвечать за свои решения, всегда. Вы можете пригласить меня. Но я вам ничего не должен. В моей жизни лишь один человек мог устанавливать рамки и нерушимые правила. Локки. Он погиб, и даже вам уже ничего в этом не исправить. Золото не способно воскрешать. Золото слишком податливое. Липнет к рукам… противно. Так я думал, но Локки однажды заметил и сказал, что золото – как хлеб. У плохого тестомеса оно липнет к рукам, потому что он ленив и неловок. Локки посоветовал мне быть хорошим тестомесом и делать вкусную выпечку. Не спешить, не брать дурного сырья и не упрощать рецепты. Это все мои правила, и других не будет.

Йен вцепился в руку Ворона и посмотрел на него остро, с немой просьбой… был крепко подхвачен под локоть. Отвернулся, опираясь на руку, и пошел прочь.

– А ты упрямый, – хмыкнул старик. – Значит, или убить, или пригласить?

– Да, – тихо ответил Йен. Ворон уже открыл для него главную дверь конюшни. – Только так. Решайте.

Дверь за спиной закрылась. Йен повис на плече Ворона, тяжело дыша.

– Ты молодец, выговорился, – Ворон поддел приятеля под спину и повел на темную трактирную кухню, отпаивать пивом. Огляделся, пытаясь сообразить, из какого бочонка налить… и ощутил в ладони округлую бутыль. Рассмотрел – увесистая, пыльная, с гербом, вплавленным в стекло, наполнена чем-то золотисто-прозрачным.

– Лисенок, тебя еще вчера послали подальше, – не удивился Ворон.

– Умыкнул из походного погреба Ин Тарри, – шепотом сообщил пройдоха, сияя от гордости. – Там много толковых настоек. Эта наикрепчайшая.

Йен сел, откинулся на стену и стал следить, как Ворон вскрывает драгоценную бутыль, а Лисенок добывает из-за пазухи пузатые маленькие рюмочки. Серебряные. Уж точно – не этому жалкому трактиру принадлежащие.

– Я все слышал, – сообщил Лисенок, приплясывая. – Порадовался. С моих пирожков голос прорезался кое у кого!

– Ворон, Лисенок… простите. Рядом со мной сегодня было очень опасно.

– Зато я узнал много полезного, – Лисенок рассмеялся. – Оказывается, у князей Ин Тарри семейная прихоть – рядиться слугами. Оказывается, ты умеешь больно пнуть даже очень матерого умника. Его аж перекосило!

– Я старался, – Йен выпил настойку в один глоток. – Так. У князей две ветки рода, явная и тайная. И знали бы вы, какой у старика дар! Никогда не видел столь яркого сияния вблизи, аж больно. Вот мне и почудилось: мы вроде пауков в золотой паутине. Ощущаем друг друга по колебанию нитей. Ему любого короля придушить – одно движение лапок. – Йен без возражений принял вторую рюмку, выпил. – От презрения к нему мне уже не избавиться. Он мог все исправить, и был бы жив тот Яниус, и мой Локки тоже. Но старику мы не важны. Он плетет и плетет. А мы не мухи, мы… ничто. Надеюсь, ему хоть на миг стало больно. Надеюсь.

– И что дальше?

– Дальше… – Йен отодвинул третью рюмку и огляделся, взял из рук Лисенка пирожок. – Охота Локки на золотого человека прямо теперь полностью окончена. Мы начинаем новую. На князя-убийцу и на артель. Роль семьи Ин Тарри в этой охоте определится в течение года. Но их решение не так и важно. Я сам по себе. Мне безразличны мухи. Мне важны люди, и особенно дети. Локки прав. Локки тысячу раз прав! И только его правила имеют силу.

Глава 6. Странные слова

«Родные просторы», еженедельник железнодорожной компании Семенова

«Жемчужина природной красоты, единственное помимо пресловутого «Белого плеса» в окрестностях столицы место, где произрастает золотая сосна – это усадьба «Златоречье», расположенная в часе езды от станции «Вязы». Добраться туда можно пригородными поездами нашей компании, а осмотреть усадьбу, лес и каскадные пруды – заказав пролетку или автомобиль с водителем в нашей главной конторе.

Торопитесь, возможность уникальная! Имение долгое время было под угрозой уничтожения, если верить фактам, вскрытым в ходе скандального расследования о захвате земель. Возможно, именно из-за недобросовестности хозяев, «Златоречье» оставалось недоступно широкой публике, охраняемое весьма грубыми стражами, нанятыми не из числа местных жителей. И вот – новый владелец заявил свои права на имение и открыл доступ гостям. Мы не будем обсуждать репутацию господина Дорзера. Мы лишь подтверждаем: да, «Златоречье» можно увидеть в эту осень во всей красе. И в этом деле мы охотно окажем любую посильную помощь нашим драгоценным пассажирам».

—

Небо осени порой делается громадной тряпкой: впитывает хмарь, пока может поместить – а после изливает обратно в мир! Серая вода стекает с низкого неба, покрывает стены и окна мурашками капель, превращает улицы – в каналы… Дождь длится и длится, словно незримый уборщик педантично выкручивает небесную тряпку. Город делается помойным: холодная вода моет его, пропитывает насквозь, не очищая.

Сырость гноит радость и остужает надежды, размачивает любую улыбку, словно та – картонная. А дождь всеми бессчетными лапками своих струй и струек беспрестанно топочет из утренних сумерек – в грядущую ночь.

Можно ли ждать хорошего в такое время?

– Как вас угораздило оказаться без зонта? Льет второй день. Не стойте у порога, проходите, – услышал гость, приоткрыв дверь и еще не видя, кто и что находится за ней, в полутемном помещении.

Приободренный приветствием, гость миновал порог и некоторое время стоял, настороженно изучая, как серые струйки дождя змеятся по витражным стеклам в верхней трети двери. Наконец, он отвернулся от улицы. Виновато вздохнул: с плаща обильно текло, на полу уже накопилась лужа.

– Доброго всем дня. Я совершенно промок и как-то… потерялся. Мне вдруг почудилось, что я не помню ничего даже о сегодняшнем дне. Вот я и вломился без стука, крыльцо с широким козырьком смотрелось очень гостеприимно.

– Кое-кто по привычке играет в гостеприимность, – буркнул судейский чиновник, серый и помойный, как осенний дождь – и лицом, и униформой. Он не поднял головы, не поздоровался. Продолжил равномерно скрипеть пером, бормоча: – Картины малые с речными видами, художник неизвестен, в деревянных рамах, семь штук. Альбомы квадратного формату, размеров следующих…

– Все же пока это наш дом, – тихо возразил парнишка лет семнадцати. Вымучено улыбнулся гостю. – Садитесь сюда. Вот плед. Непременно снимите башмаки, иначе простудитесь. Я набью их газетой и высушу, чтобы не потеряли форму. Тапки выбирайте любые, носки сейчас принесу, где-то были отличнейшие, козьего пуха. Я угощу вас чаем. Я бы и зонт одолжил, вон – дюжина висит на стене… но их уже внесли в долговую опись.

– Чай – это замечательно.

Гость сунул ноги в тапки… и чиновник не упустил момента! Продолжая скрипеть пером, он потребовал прекратить износ имущества, подлежащего аукционному торгу.

– Зовите меня… еще нет шести? – гость на миг заколебался, – тогда Степаном.

Судейский хмыкнул и внятно выговорил «мошенник». Гость сделал вид, что не слышит, улыбнулся парнишке и присел к столу, похвалив удобное кресло. Растёр озябшие руки, обнял ладонями большую чашку. Блаженно прижмурился, вдыхая пар.

– Кардамон. Я прав?

– Еще имбирь и чабер, таков осенний сбор на дождливые дни. А когда вовсе тоска, добавляем облепиху для цвета и ликер для согрева. И апельсин, если есть в запасе. Да: зовите меня Петей. Хоть до шести, хоть после.

– Петр, мои комплименты. Великолепный чай, вкусные рассказы. Я очутился здесь случайно и весьма рад оказии. Хотя начало ей положил досадный случай: на перекрестке у меня изъяли зонт и саквояж, хотя то и другое не находилось в залоговой описи.

– Ограбили? – ужаснулся парнишка. – Надо же… у нас вообще-то тихие места, благополучные, и до ночи еще неблизко.

– О, я сам виновен, полез в чужую драку. Однако не жалею. Когда зазвенело в голове, вдруг стало ясно: прежде я не дрался. Ни разу в жизни… Боже, что это была за жизнь? – Гость нахмурился и снова принялся нюхать чай. – Ужасная, пожалуй. Либо я уклонялся, либо кто-то подставлялся вместо меня… Почему? Надо бы вспомнить. О, не слушайте так внимательно, я имею дурную привычку говорить с собою.

– У вас плохо с памятью? И еще у вас синяк. Приготовить компресс?

– Синяк пустяшный. И – да, с памятью у меня нелады, но это уже не новость. Я притерпелся к потемкам незнания собственной жизни, но порою мелочи ставят меня в тупик. Вот хотя бы: отчего слова куртка и кукиш, сказанные во время драки, для моей дырявой памяти показались схожи с именами? Вы не знаете таких имен?

– Н-нет…

– И я затрудняюсь подобрать. Сегодня много странных слов и событий, люблю такие дни. Прохожий, которого грабили изначально, после драки и вместо благодарности послал меня к дядюшке Сому. Прозвучало интригующе, я направился по указанной улице, чтобы понять – блага мне пожелали или же отправили куда подальше? И вот я здесь. Вывеска чудесно сработана, хочу отметить. Мебель восхитительна, и картинки, и оформление окон, и барная стойка… могу я посмотреть меню?

– Мы закрыты, скоро всё здесь пойдет с молотка.

– Я не прошу готовить! Мне думается, само меню достойно внимания.

– Ну, пожалуй, – парнишка смутился. Ушел и почти сразу вернулся, передал гостю обещанные носки, положил на край стола объемную обложку меню – плетёную из ивы, украшенную крохотными медными рыбками. – Папа всегда был внимателен к меню. А это, в плетеной обложке, я сам придумал. Только внутри не все листки.

– О, отец имеет основания гордиться вами, – гость оживился, щупая ивовые прутья, трогая рыбок. – Искусно, но не вычурно. В лубочном стиле крайне трудно не утратить чувство меры. Вам удалось. Петр, у вас великолепный почерк! Меню намеренно исполнено рукописно? Я очарован.

Гость сделал крупный глоток, огляделся еще раз. Он непрерывно делал открытия и радовался всякой подмеченной детали с детской непосредственностью: охал, осматривая плетёные абажуры, подходил и трогал каминную решетку в виде камышовой заросли, вглядывался в карту рыбных мест близ столицы, осторожно касался витрины с блеснами и крючками…

Парнишка сперва досадовал – заведение закрыто, прошлого не вернуть, и радость чужака попусту бередит душу. Но постепенно разговорился, сам стал показывать и рассказывать. Зажег керосиновую лампу, хотя еще не упали настоящие сумерки, да и судейский, работая при скудном свечном свете, не смолчал, упрекнул в расточительности.

Внешность посетителя стала внятнее – он находился возле лампы. Было ему под сорок: морщинки возле губ наметились, но еще не залегли глубоко. Черты лица – правильные, глаза спокойные, серо-карие, с внезапным промельком искры, иногда зелёной, а порой вроде бы золотистой. Волосы, мокрые и темные, быстро сохли, закручивались крупными волнами, намекая на природный каштановый цвет с оттенком в рыжину. Гость был худощавый, даже костлявый, но изможденным не выглядел. Еще он был рослый, с излишне длинными руками и ногами, так что его посадка в низком кресле смотрелась комично. Одежда… странная. Плащ поношенный, с чужого плеча: гостю широковат. Шарф шелковый, сразу понятно, дорогой и совсем новый. Брюки и рубашка – опять чужие, просторные… Пристальное изучение не смутило и не обидело гостя. Он пил, жмурился и улыбался все ярче. Словно согревал тело чаем, а душу – беседой.

– Милейшее местечко. Магазинчик и ресторан, я верно понимаю? Хотя ресторан – не ваше слово, скорее уж корчма… но-но, так было бы на южный лад, а вы местные. Рыба в основном меню речная, вся свежего вылова.

– Омут дядюшки Сома, так мы называемся… то есть назывались. И приглашали гостей: «Ныряйте на огонек». У нас главный-то вход правее, на углу, и оформлен пещерой… был. Сейчас там все забито досками.

– Омут, – гость прижмурился, глотнул чаю. – О, я совершенно ничего не желаю менять. Такое согласие души и ума вызывает глубочайшее замешательство! Ваше семейное дело обречено на успех, отчего же оно в упадке? Готовите невкусно?

– Что вы! Нашу уху весь Трежаль знает… знал, – парнишка сник. – Нам вдруг стало не везти – ужасно, совершенно во всем. Последним ударом нас добили мошенники. Слышали про «Паевой дом большого роста»?

– Нелепейшее название, – нахмурился гость. – Совсем незнакомое, а я слежу за денежными делами. Хм… тут что-то иное. Но продолжайте!

– Доходные бумаги. Рост еженедельный, условия сказочные, и страховка… Не понимаю, как отец согласился? Видно же, что обман! Сразу видно. Может, помрачение, – парнишка тяжело вздохнул.

– Помрачение… – едва слышно повторил гость. Кивнул и поставил чашку. – Увы, друг Петр. Мошенников непросто распознать по-настоящему. Взять хоть нас троих. Господин чиновник сомневается в вашей искренности, а меня прямо отнес к мошенникам, ведь я объявил, что меняю имена по часам. Добавлю: из-за этого моего правила утрата саквояжа особенно досадна, в нем одежда Романа Рома, коим я делаюсь к шести вечера.

– Зачем же надобно менять имена? – шепотом удивился Петр.

– О, это мой способ наладить распорядок дня. Утром, с четырех до девяти, я занимаюсь финансами. После кушаю и погружаюсь в дела театра, но там мало кто просыпается рано, так что финансы накладываются на указанную сферу интересов, и разобраться, кому и зачем я надобен, помогают только разные имена. Наконец, после прогулки и обеда в шесть вечера я приступаю к работе в сфере аукционно-антикварной. Но распорядок часто сбоит, я подстраиваю его под чужие планы. Сами понимаете, очень удобно называть партнёрам разные имена.

– То есть вы работаете с четырех и до… – глаза Петра округлились. – Это же невыносимо! Каторга какая-то.

– Что вы, сплошное развлечение. Иногда мне кажется, память не желает восстанавливаться, поскольку прежде я не имел счастья беззаботно и безгранично потакать себе. О, я совсем ясно осознаю, что мое предназначение – настраивать чужие дела, и не только денежные. Да, определенно, я – настройщик. Редкостная профессия. Интригующе прекрасная, каждый день новые люди и новые дела! Вот хотя бы…

Обрывая беседу, зазвенели и распахнулись двери! Из серого дождя в желтый керосиновый свет вполз жандармский чин, глянцевый от влаги, бесформенный, сутулый. С него текло, он брёл, оставлял мокрый след… и делался все больше похож на слизня.

– Все вон, сей же час убирайтесь, – прорычал слизень, не глядя на гостя и парнишку. – Дом опечатаю немедля, тем и положу конец мороке.

– Давно ли миновал срок погашения долга? – быстро спросил гость, удержав Петра за руку, не позволив встать и ответить хоть что-то.

– До конца месяца у нас срок, а только…

– О, так гоните захватчика, любезный хозяин. Вы в своем праве, можете и пристрелить любого, кто самоуправствует в доме, не показав документа и не назвавшись, – громко предложил гость. Пронаблюдал разворот жандарма и стремительную смену цвета его лица – от серого до синюшно-багрового. И эту перекраску, и звериное рычание гость принял безмятежно. Усмехнулся и сообщил, чуть растягивая слова: – Крепитесь, офицер. Ваша морока пребудет с вами до конца месяца. Извольте удалиться, не топчите полы в чужом доме.

– Ты… ты… – хрипло выдыхал жандарм при каждом шаге. – Убью!

В первый миг парнишке показалось: жандарм точно убьет безумного чужака! Он огромный, бурый от злости! Он уже занес руку, взревел – и надвигается, яростно сопя… Он здесь – власть! Все в округе знают его норов, особенно послеобеденный, настоянный на бражке и дополненный изжогою…

Степан резко выпрямился из кресла, отбросил плед и шагнул вперед.

– Уж расстарайтесь, дайте повод к тяжбе, – сухо и зло велел он. Шагнул еще ближе к взбешенному хозяину района. – Я весьма охотно поспособствую переезду юноши в ваш нескромный и небедный дом. По суду он получит жилье целиком, о да.

– Ты… – однообразно рычал жандарм, но отчего-то не спешил ударить.

Он глядел на чужака в упор и ворочался, морщился… топтался на месте и медленно, как-то неловко, отводил руку назад, чтобы затем – опустить. И потупить взгляд. И повернуться к непонятному чужаку – боком, и обратить гнев на судейского. Тот, впрочем, пропустил ругань мимо ушей, продолжая скрипеть пером и пересчитывать имущество, тыча пальцем в сторону альбомов, ваз, статуэток…

Парнишка выдохнул сквозь зубы, осторожно расслабился. Он не мог взять в толк: почему гость упрямо лезет в чужие дела? Уже был избит на улице, уже потерял саквояж, и опять – нарывается… Хотя совсем странно иное: он до сих пор не избит повторно! Почему? На вид – небогатый, да и сложением не богатырь.

– Петр, ваш отец дома? – строил Степан, более не замечая жандарма.

– Да, и сестра неотлучно сидит с ним. Папа плох со дня подписания тех бумаг. Бредит, ни единого прояснения сознания. Я даже не знаю, кто приходил и почему бумаги были подписаны сразу. Я покупал рыбу на рынке, вернулся – они на столе, а отец наверху, в своей комнате, без сознания, – откликнулся парнишка. – Я искал помощи, пробовал звать друзей семьи, адвоката искал… а только все оказалось бесполезно.

– Что сказал врач? Но-но, начнем с главного: бумаги подписаны добровольно, при свидетелях?

– Я сразу вызвал их, – парнишка взглядом указал на жандарма. – Следов драки не нашлось, отец не был избит, подпись на каждом листе проставлена твердой рукой. Свидетели тоже расписались, но их не искали для опроса. Дело не завели, кроме долгового. А врачу платить надобно, а все наши деньги под арестом. Папу смотрел аптекарь, сосед. Дал порошки, и тоже велел врача звать. Но…

– Так зовите, – гость добыл из нагрудного кармана бумажник, на ощупь выбрал банкноту и положил на стол. Рассмеялся: – Я не держу деньги в одном кошеле. Сам не понимаю привычки, она странная. Словно прежде я вовсе не носил при себе наличных, и теперь распоряжаюсь ими… как портфелем бумаг. О, что я говорю?

– Эй ты, болтливый, документик бы, – буркнул жандарм, пошептавшись с судейским. Шагнул ближе и прибавил голоса: – Ишь, расселся в чужом дому. А кто таков, не ясно. По виду – прожжённый мошенник.

– Меня третий день донимает злее головной боли что-то юридическое, – оборотясь к слизню, Степан глянул на него остро и радостно. Чуть наклонил голову, вслушиваясь в несуществующие подсказки. – Знание лезет из меня, как тесто из опары! В ресторане такое сравнение уместно. Но в жизни… О, я устал. Сие знание сухое и колючее, я бы рад отторгнуть его, а оно настойчиво, с болью, прёт из прорех бессознания. Мне остается или напиться, или найти повод – и судиться до полного успокоения нервов.

– А вот посажу под замок, – буркнул жандарм. – Спрошено не раз: имя, документы, цель пребывания тут… А вот суну в каталажку, враз тебя, умника, обомнут.

– О, идемте, я охотно составлю первичную жалобу от себя лично и помогу с такими же бумагами всем соседям по несчастию, – гость улыбнулся. – Хочу проверить, насколько верно впишусь в форму… по сути же дело ясное. Вы не представились и угрожали семье юноши незаконным выселением. Порядка на вверенных вам улицах вовсе нет: в сотне метров отсюда меня пытались ограбить и убить. Вы, наконец, пьяны на службе. Но и это не беда, покуда меня не взялись искать мои партнёры по вечернему делу. Петр, да идите уже, зовите врача. Никого сегодня не выселят.

Договорив, гость проследил, как Петр несмело берет банкноту, срывается с места и принимается суетливо заглядывать в шкафы и короба. Добывает сумку, какие-то бумаги, сапоги. Быстро одевается и ныряет в дождливые сумерки. Охает, пятится… И оказывается втиснут обратно в зал настойчивостью нового гостя!

– Я разыскиваю господина Рома, – впившись в парнишку взглядом, сообщил прибывший. – Кое-кто направлял его по этой улице, а ваша дверь открыта.

Жандарм набычился, оборачиваясь и заранее рыча… Петр отступил еще и еще, новый гость стал виден всем. И многим – знаком! Судейский отвлекся от описи и резво вскочил. Жандарм вытянулся и козырнул.

– Жду ответа, ну? – глядя на Петра, сухо бросил прибывший.

Он был рослый, крепкий и властный; одет богато, если не сказать роскошно… но бледность кожи намекала на волнение, да и уголок губы дергался. Вдруг гость качнулся вперед, уложил ладони на край ближнего стола… сделал над собой усилие, словно бы спрятав копье взгляда, изготовленное к допросу, и относительно мирно осмотрелся. Поморщился, отметив присутствие жандарма. Наконец, увидел Степана. Резко выдохнул и сел, не выбирая стул.

– Господин Ром! Моя личная охрана расстаралась, дело-то горячее. Злодеев изловили, саквояж возвернули, свидетелей допросили… а вас-то и нет! Показания же прямо говорят: у злодея был нож, – Рослый поморщился, взгляд его отяжелел и копьем вонзился в жандарма! – Да ты пьян, козья морда? Тоже мне, шеф на районе… У тебя людей грабят, и когда? Белым днем! Вот погоди, ушлю в туберские леса, волков считать!

– Виноват, – жандарм ссутулился.

Петр глянул на гостей, поклонился всем сразу и попытался осторожно, бочком, продвинуться к выходу.

– Стоять. Никто не выйдет отсюда, покуда я веду разбирательство, – резко велел прибывший, зыркнул на Петра и взглядом же указал ему место в углу, у стены. Сразу обернулся, растянул губы в пресной, показной улыбке: – Господин Ром, вы целы? Наше дело нельзя отложить. Или мы помирим этих, так сказать, меценатов, или они уморят полгорода в своей войне за право называться добродеями. Вы первый, кто усадил их за общий стол. Так не извольте бросать дело на середине, я не прощу подобного.

– О, я не бросаю своих затей. Но спасение столицы желаю начать с этого дома, – теперь уже Степан указал взглядом на парнишку. – Его отцу требуется врач. Если не отпускаете юношу, доставьте врача сами. Позже я намерен разрешить осложнения в его доме. Будьте любезны, проясните для меня общую картину бедствий семьи. Нельзя не заметить, что против них чинят козни как мошеннического толка, так и кляузно-подкупного. На первый взгляд все похоже на игру людей, не понимающих свою ответственность. Таковы, допустим, младшие в семьях больших денег и высоких чинов. Но я спешу с выводами.

Рослый дёрнул подбородком, глядя на жандарма, и тот торопливо зашептал пояснения. Мол, дело указано верно: и кляузы, и прочее разное. Пущен слух, что дом подожгут, если семья не будет изгнана немедленно. А всему виною, опять же по слухам, спор в клубе «Треф». С месяц назад кое-кто – жандарм значительно направил взгляд вверх, посопел, даже ткнул пальцем в потолок! – сказал, что желает закрытия «Омута», откуда не удалось заполучить ни повара, ни рецепт ухи.

– Мне требуется имя, – Степан быстро подошёл к жандарму, приобнял его за плечо, подставил ухо… кивнул, разобрав шепот. – Вот даже как.

– Откажитесь от дельца, – морщась, предложил богатый гость. Он верно угадал имя по невнятным знакам жандарма. – Я дам срок одуматься. Отложу любые осложнения на десять дней, до конца месяца. Но учтите, господин Ром, это предел. Следует уметь не замечать малых бед и усердно глядеть в сторону больших возможностей. А тут… усилия потребуются огромные, вознаграждения и выгоды они не принесут.

– Отложите, – Степан безмятежно пропустил мимо ушей все советы. – Что ж, идемте мирить гордецов. Хотя – врач. О, это срочно.

– Конечно, – богато одетый гость покосился на жандарма: – Хоть на такое дельце ты годен, пивная бочка?

– Рад стараться! – проревел тот и умчался, чуть не выломав двери.

Степан- или уже господин Ром? – проводил «слизня» долгим взглядом. Попросил еще чаю и уточнил, ни к кому не обращаясь, можно ли доставить сюда похищенный саквояж. Обернулся к Петру и улыбнулся ободряюще.

– Восстанавливайте меню. Я не оказываю услуг без оплаты. С вас – ужин. Это должен быть очень душевный ужин. С рассказами. Знаете… я бы желал собрать за столом людей, понимающих в рыбалке. И выслушать много, много баек о крупной рыбе. Сможете обеспечить?

– Д-да, – шепнул Петр, оседая на стул. – Но…

– Дельце ваше оказалось вовсе уж простым, одноходовым. Собственно, я так и думал изначально. Если бы в районе объявились мошенники, закрыты были бы многие заведения, но свет горит по всей улице, – мягко пояснил Степан. – О, я рад, что это не мошенники. Большая афера в столице – беда. Такую не устранить легко, у неё были бы покровители на самом верху. Для искоренения подобную аферу пришлось бы… возглавить… и довести до абсурдного размаха.

– Господин Ром, вы говорите пугающие слова с пугающей простотою, – мрачно отметил богатый гость. – Я не допускаю в этом городе афер!

– Надеюсь, все так. Мошенники уродуют суть денег, – прикрыв глаза, сообщил Степан. – Деньги, в отличие от людей, любят работать! Но их скручивают в смерч и делают разрушительной, смертоносною силой, чтобы затем запереть в сундуке или распылить, пустить прахом. В ответ деньги мстительно опустошают мошенников изнутри, делая ненасытными… так формируется опасный негативный резонанс. В минувшем веке резонансом дважды пользовались перед большой войной, выкачивая наличные средства из страны-противника или же вбрасывая фальшивки, дабы отравить ее экономику.

– Господин Ром, – с отчаянием воззвал богатый гость. – Умоляю, прекратите излагать страшные финансовые сказки. Вы, стоит признать, логичны, и даже меня умеете довести до паники.

– Па-ни-ки… па-ники? – Степан широко распахнул глаза. – Вот опять! Куртка, кукиш, па-ники… именно так, не меняя ни звука! Три слова, и все – крюки с наживкой, заброшенные в черный омут моей памяти. Поклевки есть, – Степан вымучено улыбнулся, – но где же рыба?

С улицы тенью явился человек, сложил зонт, разогнулся и сгинул, как привидение. У порога остался саквояж. Мокрый, помятый, запачканный сбоку. Степан взглянул на предмет заинтересованно, улыбнулся богатому гостю и пообещал отвлечься от сказок. Удалился в соседнюю комнату, а когда вернулся, был одет иначе. Все вещи не просто подходили по размеру, они – решил Петр – шились по мерке, строго на Степана… вернее, на господина Рома.

– Что ж, пора. Желаете присутствовать? – спросил Степан у богатого гостя.

– Нет. У меня дел по горло! На улицах, как вы изволили убедиться, белым днем грабят, – посетовал гость.

– Тогда я откланиваюсь.

Степан прошел к дверям, и ему открыли, и над его головой сразу появился большой зонт. Было заметно – во всю ширину улицы плещется холодный электрический свет, урчат большие моторы… тут и там мелькают темные фигуры охраны.

Дверь закрылась, отсекла шум и свет. Петр вздохнул, будто просыпаясь от наваждения: Степан ушел, и снова сделалось непосильно верить, что «Омут» удастся отстоять. Из-за чего бы странному гостю, избитому и ограбленному, потерявшему зонт – взаправду лезть в опасное дело? Да, ему приятны чай и беседа. Но разве этого достаточно?

– Господин… – Петр поклонился богатому гостю. – Вам подать чай?

– Неси, – кивнул тот. Оглядел зал. – Понятия не имею, на какой крюк ты словил золотую рыбку. А только Ром – он таков и есть. Но зачем ему заводить непосильных врагов? Хм…

– Готово. С чабером, лимонной коркой и еще десятком трав, – Петр поставил на стол чайник, добавил чашку, сахарницу и вазу с сушками. – Могу поискать ликер. Я вроде бы вспомнил, в какую коробку упаковал набор бутылей из-за малой стойки. Вам мятный, анисовый или имбирный? А хотите, выставлю все, чтобы пробовать сподручнее?

– Ставь все и добавь рюмку, – гость раздраженно глянул на дверь. – Где его носит? Шеф-пристав, тоже мне… всей округе и страх, и защита, если верить старому уложению. И там же: «зело скор в решениях и неподкупен». Н-да, прежний устав у нас был, как сказка! Впрочем, новый тоже не без чуди, – буркнул гость совсем тихо, – весь лоскутный, откуда только не заимствовали… «Шефа» вроде б из Нового Света, а урядника – из нашего старого уложения притянули за уши, ну и скрестили абы как.

Гость еще посидел, негромко общаясь с самим собою и еще – с рюмкой анисовой. Затем похвалил чай, засобирался. Денег не оставил, зато уверил: расчеты с врачом будут улажены. Он как раз уходил, когда в двери постучались – это явились обещанные врачи, сразу трое. Петр проводил гостя, отвел к отцу врачей… спустился в зал, без сил рухнул в кресло.

– Как могло такое закрутиться ни с чего? В дождливый день, когда все сидят по домам, – ни к кому не обращаясь, шепотом удивился Петр. Покосился на судейского. Тот забросил работу и лениво перелистывал готовые страницы. – Вам тоже – чаю?

– С ликером, – согласился судейский, хотя до сего момента, за все пять дней пребывания в доме, и словом не удостоил парнишку. А сейчас благосклонно улыбнулся, растер ладони, помассировал запястья. – Шутка ли! Угощусь тем же напитком, что он.

– А кто – он?

– Господин Мировольский, помощник шефа жандармерии всего Трежаля, – со значением, с расстановкой выговорил судейский… и вдруг сделался болтлив. Налил рюмочку, опрокинул, зажмурился – и выдал новую фразу, и опять налил, опрокинул. – Он при шефе, а чаще за шефа. Ну и гостя прибило дождём! Вот бы понять, кто таков? Три имени, работает по пятнадцать, а то и двадцать часов в день. Да уж, вопросец: надобна ли опись? Мороки с ней… А не приду я завтра, слышь? Не приду, у меня одно имя, не три, а лишь одно! Желаю отдыхать, чую возможность. Спросят меня, ответствуешь: в подпол удалился, припасы проверяет. Ясно?

– Ясно.

Судейский хитро сощурился, сунул под локоть початую бутыль лимонного ликера и ушел. Почти сразу по лестнице спустились врачи, загомонили хором – диагноз, прогноз выздоровления, режим питания… Утомили предостережениями и тоже ушли.

– Чудеса растут под дождем, как грибы, – шепнул Петр, задумчиво глядя на дверь. – Задвинуть засов? Так если б я закрыл днем, упустил бы этого – Степана… и сам теперь стоял снаружи. И сестра, и даже папа. Так и было бы!

Тяжело вздохнув, Петр все же задвинул засов. Притащил к двери одеяло, два пледа, подушку: вдруг явится еще кто-то? Объяснит происходящее, обнадежит или наоборот, посоветует трезво глядеть на дело и готовиться к переезду…

В полночь Петр в полудреме выслушал бой часов, привычный и не способный разбудить… но сразу после боя кто-то деликатно постучал и разбудил. Парнишка вскинулся, шало озираясь в темноте, щупая дверь.

– Петр? – позвал знакомый голос. – Петр, отчего-то мне показалось, что застать вас будет просто. Я прав?

– Совсем просто, – прошептал Петр и отодвинул засов.

На пороге стоял Степан. К найденному помощником шефа столичной жандармерии саквояжу теперь добавились чемоданчик, зонт и керосиновая лампа.

– Степан… то есть господин Ром, – осторожно кивнул парнишка.

– Утром я зовусь Алексей, – мягко уточнил гость. – О, стоило помирить знаменитых столичных крикунов, чтобы в тишине обдумать занятную мысль. Мне требуется секретарь, а вы временно свободны и полностью подходите. Вы делаете восхитительный чай, вы общительны, сообразительны и не склонны паниковать. Знаете ли, я сразу оценил: вы не жаловались, не сыпали проклятиями и не унижались; не умоляли и не выслуживались. Вы угощали, хотя сами были в нужде. Это стержень, друг Петр. Это стоит большого уважения.

– Спасибо на добром слове.

– Итак, довольно комплиментов: пустых, ведь они слова… Петр, я желаю снять комнату и предлагаю сверх того работу. Пятнадцать рублей в день вас устроят? Безусловно, сумма включает питание и уборку дома. Да: предложение предполагает, что утром в дом будет проведена телефонная линия, ведь прежнюю обрезали, я все проверил и уже распорядился. Вот это – за мой счет.

– Я ничего не понимаю, но проходите скорее, дождь так и не прекратился, – пролепетал парнишка и подвинулся в сторонку. – Комната есть. Но разве за такие деньги трудно снять… дом?

– Дом совершенно не требуется. Я ищу секретаря. О, секретари – это высшая ценность! Настоящие встречаются реже, чем бриллианты чистой воды по десять карат. – Степан, он же Алексей, он же господин Ром, досадливо растер лоб. – Я уже говорил подобное. Определенно, ведь говорил?

– При мне – нет.

– Так вы согласны? Я весьма неудобный наниматель. Встаю в четыре, а ложусь в полночь. Мне звонят весь день, не запутаться в моих делах весьма трудно.

– Сестра поможет, если что, – пролепетал Петр, вдруг осознав: прежде его никто не звал полным именем. Окликали то Петькой, то Петрухой, а то вовсе «эй, подь сюда, пацан!». Он ощущал себя в соответствии с уничижительным прозвищем. Теперь, рядом с загадочным чужаком, вдруг вырос, расправил плечи. – То есть… я согласен. А вы правда думаете, что наш «Омут» можно спасти?

– Богатый придурок проиграл вас в покер другому такому же. Оба они – бездельники, набитые по макушку личным самомнением и наследными привилегиями. Мы проучим и заказчика, и исполнителя. Петр, утром я поговорю с вашей сестрой. Два секретаря лучше, чем один. Надежнее. Но, пока я не уверен в ее способностях, более двух рублей не предложу.

– Еще и ей?

– О, я большая морока, от меня устают решительно все. Со второго дня общения начинают недолюбливать, – гость занес чемодан, поставил лампу на стол. Проследил, как запирается дверь. – Приятно поселиться в доме. Мне противны гостиницы любого толка.

Гость достал кошелек и отсчитал деньги. – За первый день вам и сестре.

– Я сомневаюсь, – Петр очень хотел сразу взять деньги, но удержал руку. – Разве такого дорогого секретаря можно нанять без рекомендаций, бумаг об образовании или хотя бы испытательного срока? Простите, я понимаю, что обманывать меня уже бесполезно, дом в залоге, а мы все – в общем-то на улице. Но верить… трудно.

Гость не отозвался, пристально глядя на лампу. Вдруг его ладони дрогнули, вспорхнули и стали создавать сложные узоры – Петр смотрел на тени, возникающие на дальней стене. То бабочки, то скачущие кони, то гордые птицы.

– Вдруг вспомнилось, – удивился гость, рассматривая свои ладони. – Я был ребенок и кому-то рассказывал сказки, показывал в картинках-тенях. Но – кому? – Степан уронил руки, прикрыл глаза. – Моя нелепая память хранит наречия и бумажные знания, но отторгает живое и бесценное – лица, имена, привязанности…

– Так бывает, если живка завязала прошлое в узел, – шепнул Петр. – Ну, по слухам.

– И я так думаю, была в деле живка… кстати и вашего отца могли окрутить. Так у них это называется – когда человек путается и исполняет указания, себя не помня? Будто по кругу ходит. Если я прав, то батюшка ваш нескоро поправится, увы. Да и я разберусь в себе не быстро, – вздохнул гость. – Без посторонних зовите меня Степаном. Это имя хорошего человека. Душевного. И по вопросу о найме. Петр, ну посудите сами: разве сложно заметить бриллиант в десять карат? Он сияет. Зачем же мне, зрячему, собирать рекомендации слепых?

– И я вот прямо… бриллиант?

– Алмаз. Но, без сомнений, в потенциале вы – бриллиант, чье качество определят во многом огранка и полировка. Это два образования, финансовое и на выбор – инженерное или же юридическое. И хотя бы два языка. Лучше три и более, конечно.

Петр потряс гудящей головой и глянул на гостя с безмерным отчаянием. Очень хотелось потрогать его… или ущипнуть себя! Разве можно верить в существование таких нанимателей? И тем более в себя, названного алмазом и даже бриллиантом, пусть с оговорками по поводу огранки.

– Завтрак в четыре, Степан? – отодвинув сомнения, уточнил секретарь.

– Только чай. Но в девять я бы охотно покушал в вашем обществе. Умеете готовить кашу? Я вроде бы помню, что ценил гурьевскую. Но, странное дело, не могу восстановить ее историю… то ли в основе имя составителя рецепта, то ли заказчика, то ли трактира в столице, на Гурьяновской улице.

– Уточнить? – удивляясь себе, спросил Петр.

– Пожалуй. Люблю копаться в мелочах.

– Обед?

– В городе, не стоит беспокоиться. Ужин – да, я постараюсь вернуться к десяти. – Степан вдруг посмотрел на новонанятого секретаря жалобно. – Что-нибудь рыбное. Знаете, Петр, я, кажется, всегда хотел ловить рыбу самостоятельно, но что-то не складывалось.

– Я приготовлю по своему вкусу. Как вы относитесь к ракам?

– О, буду счастлив. Да: вам придется учить финансовые термины. Утром мне звонят люди мира цифр, и многие вне Самарги, даже вне Старого Света. Что важно? Если меня нет рядом, а говорят на незнакомых языках, пробуйте уточнить хотя бы имена, я напишу для вас произношение основных фраз в общении. Если не удается понять ни слова, записывайте все, как слышится. Я хорошо разбираю суть речи по намекам. И еще, – Степан смущённо повел рукой. – Мне порой снятся кошмары. Я не помню их, но вроде бы во сне говорю, и внятно. Если такое случится, запишите мои слова. В них может быть ключ к утраченной памяти или же причинам ее утраты. Знаете… я словно бы связан с кем-то. Он противен мне до брезгливого отвращения! Однако порвать связь бессознаний не удается. Он долго спит, пробуждается в десять или одиннадцать. Буду честен – это одна из причин, чтобы менять имена. Он не может меня отследить, пока нет одного, связанного со мною явно, имени. Так мне видится.

– Я чутко сплю и буду внимателен. Идемте. Есть две комнаты на выбор. Одна с балкончиком, крохотным. В другой большой стол.

– Стол, – сразу решил Степан.

– С утра будут звонить Алексею?

– Верно, иностранцы могут произносить имя как Лекс или же Алекс, – гость обрадовался понятливости секретаря. – Днем Степану, его ищут столичные жители в основном. После шести начинают искать господина Рома, его имя – Роман. Петр, я шокирую вас?

– Мне правится, хотя как-то… через головокружение.

– Надеюсь, это временный эффект. Отдохните. Спокойной ночи.

– И вам.

Следующий день полностью поменял представление Петра о том, что такое столица, какие люди ее населяют и как в городе течет время. А ведь секретарь сопровождал своего нанимателя всего-то по двум его делам! Новенький телефон звонил непрестанно. На трех подносах для писем – адресованных Алексею, Роману и Степану – пухли стопки бумаг. Какие-то люди приходили и уходили. Были среди них посыльные, они убегали сразу, отдав конверт или забрав таковой. А были и гости: многие соглашались пить чай, некоторые сами лезли в припасы и хозяйничали в погребах. Дневные посетители были безмерно наглыми и яркими, они норовили петь и декламировать, хвалить себя и требовать ответного восхищения. Критиковали картины и вывеску, набивались в найм, чтобы переделать то и другое… Многие были очевидно бедны, но намекали на грядущее признание и миллионные гонорары. При этом бесстыдно воровали заварку и ложечки. Вечерние гости – наоборот, себя не хвалили и ложек не воровали, общались тихо, и даже в жестах проявляли скупость. Все слова выверяли, наделяя каждое малопонятными подтекстами.

Второй день сложился еще невероятнее. Степан пробудился в странном, взвинченном настроении. Его пальцы пребывали в непокое, теребили вторую сверху пуговицу или терли край лацкана костюма. Степан, получив чашку чая, долго глядел в потолок, щурясь и морщась. Вздыхал, принимался сам с собою говорить на незнакомом наречии, вдруг смолкал. Затем он что-то решил и взялся отменять встречи. А после снял с аппарата трубку и велел вообще забыть про телефон!

– День злого солнца, – грустно сказал Степан, заметив волнение секретаря и благодарно приняв новую чашку, теперь – с успокаивающим мятным отваром. – Не могу объяснить точнее. Это вне социума, люди слабы и всего лишь следуют высшей воле. Сегодня все они будут неумны, неточны и нелогичны. Больных постигнет ухудшение, слабых – мигрень. Мир финансов встряхнется, это неизбежно, и это даже не новость… Петр, вы хоть раз были на бирже?

– Нет.

– О, тем занятнее. Туда и отправимся. Намечается грызня. Мы люди маленькие, посмотрим на схватку и отщипнем свой скромный кусочек.

– Но пользы от меня…

– Все исключительно просто. Я заранее прикупил полезное, осталось выждать и сбросить на пике, ведь котел перегрет и скоро рост иссякнет.

– Разве можно знать подобное в точности?

– О да, совсем просто, – улыбнулся Степан и охотно пояснил: – Есть анализ открытых данных, он дает фон. Есть наблюдение за теми, кто владеет закрытыми данными, и такое дело помогает понять важные подробности. Наконец, есть… музыка денежного дня. Да, назову ее именно так. Золотые нити интересов натянуты, как струны, а играют на них события, обстоятельства и люди при власти. Фон, детали и музыка – о, это не так и мало. Имей я свои интересы, и крупные, в бирже, банках или промышленности, я бы не слушал музыку дня, а создавал ее.

Петр молча кивнул, глядя на своего нанимателя – словно видит его впервые. Разве можно вот так запросто говорить… подобное?

– Выучите несколько моих знаков, – продолжил Степан. – Следуйте им сразу и без колебаний. Не бойтесь толпы. Не позволяйте себя подмять и запутать. Наше дельце – так, забава, а не работа. Оно займет час, не более.

– Разве так бывает? Чтобы знать заранее, и чтобы злое солнце… дождь же! Какое вообще солнце?

– Над облаками – злое солнце. Однажды люди поймут природу его возмущений и выстроят графики, и выявят связи событий и явлений с этими приступами злости… Есть быстрые, они влияют на биржу. Есть длинные, они могут провоцировать кризисы и даже войны. Пока лишь немногие знают о настроении светила. Он тоже знает, – Степан подмигнул. – Тот, кто сегодня намерен спровоцировать грызню и довести ее до масштаба финансовой бойни. Петр, не надо переживать, биржа устоит, город и вовсе мало что заметит. Вихрь захватит лишь мир финансов. Что еще стоит сказать? Финансовая бойня – итог семейных разбирательств в очень богатом доме, княжеском. Старший князь не желает уступить младшему. Он ведет себя, как примитивный жадный слепец… так что мы будем отщипывать свой скромный кусочек, играя по правилам младшего. Он умничка. И он уж точно – зрячий.

Сказав такие слова, ничего не объясняющие и все же полные смысла, Степан подхватил зонт и направился к дверям…

Действительно – дело на бирже заняло час, не более. Но какой это был час! Способность времени растягиваться, вмещая прорву событий и впечатлений, Петр осознал лишь дома, недоуменно спрашивая у сестры: ходики встали? Нет? Точно – нет?

Петр ощущал себя разорванным в клочья, смятым в тугой бумажный шарик, затоптанным кованными сапогами чужой паники! Он не помнил о бирже ничего – только кричащие рты, бешеные глаза, вскинутые руки… и еще Степана, который был спокоен и светел, и уверенно дирижировал общим безумием… Почему наниматель показался дирижёром? Вероятно, из-за его собственных слов о музыке денег. Музыке, в которую Петр вдруг поверил… и оглох! Зато в ладони зажаты деньги. Много.

– Это… что?

– Ваша доля. Петр, если бы вы желали изучать деньги, вы смогли бы понять их… постепенно. Но вы предпочитаете готовить уху. Я рад. Мне требуется секретарь, а такой человек методичен и спокоен. Он не поддается панике и не теряет самоконтроль. И еще: он лишен корысти.

Пришлось кивнуть и принять, как данность.

Весь следующий день Степан бродил по блошиному рынку, сперва взяв в спутники секретаря, а после – его сестру. Он был счастлив, подолгу говорил с самыми разными людьми, давал советы и выслушивал истории. Он копался в старье, вздыхал, рассматривая бессмысленные безделушки… и вдруг покупал – непредсказуемо и без сомнений, порою настаивая на цене, в разы превышающей запрошенную. Добычу Степан упаковывал и убирал в тележку. Вздыхал… сыто жмурился и снова принимался копаться в старье.

Последующие дни складывались по-разному, собирались отчасти из мгновенных решений, а отчасти из продуманных заранее планов нанимателя, о которых Петр узнавал не сразу, а по мере их осуществления. Понаблюдав, секретарь понял: многие гости встречают Степана, Романа или Алексея впервые, и произносят эти имена с сомнением. Особенно по телефону: им дали номер, обещая решение неразрешимых вопросов. Но есть и другие гости. Эти сами искали встречу и немало заплатили, чтобы узнать заветный номер. Еще Петр понял, что к нанимателю желают попасть на встречу разные люди. Как-то в потемках явились жуткие личности в сопровождении столь же кошмарной свиты. Ножи, пистолеты, угрозы… А после беседы проявилось привычное: отчаянная надежда гостей на разрешение дел, для которых нет и не может быть положительного исхода.

Сестре Петра нравилось сопровождать нанимателя на блошиный рынок, куда он ходил часто и охотно. Сам Петр полюбил галереи: Степан, глядя на картины, делался иным человеком, его улыбка наполнялась теплом… А еще в галереях было много интересных людей, способных научить новому или показать привычное в ином свете.

Вечером девятого дня от найма в главном зале «Омута» собрались люди, знающие господина Рома. Все вкушали сладкое и закуски, пили легкие вина и прогуливались вдоль столов. На зеленом сукне были аккуратно разложены покупки, сделанные Степаном на блошином рынке. И гости – богато одетые, солидные – вдруг хватали одну из вещиц, теряя самообладание! Принимались настаивать на праве завладеть ею – за любые деньги, на любых условиях.

– Что происходит? – тихо спросил Петр у нанимателя.

– О, я борюсь за сохранение блошиного рынка. Вон тот господин, – едва заметное движение руки, – желает выстроить доходные дома на бесполезном пустыре. Он не верит в городские легенды. Мы поспорили. Если наберу по бросовым ценам вещиц и сегодня их общая оценка превысит сто тысяч, он оставит рынок в покое и даже выделит средства, чтобы облагородить его. Это большой проект, Петр. Лет за десять он вовлечет такие массы людей, что столица удивится. Кто-то получит постоянный доход, а кто-то решит сиюминутные осложнения с деньгами. Получат новую жизнь нищие пригороды, где расцветут ремесла и отстроятся склады. Будут воскресные выставки, театр под открытым небом, мгновенные аукционы… я трудился пять дней, чтобы придумать и продумать. Пять моих дней – это много!

– А сто тысяч – это что, немного?

– Необходимый минимум для запуска. Чеки собирает женщина, которая будет нянчиться с проектом, как с любимым младенцем, – Степан положил руку на плечо секретаря и повел его вдоль столов, трогая вещицы. – Веер, третья династия, состояние удручающее, но после реставрации за него будут драться все музеи мира. Моя оценка на сегодня, до показа вещи инаньскому эксперту – десять тысяч. Ваза. Ей более семи веков, и состояние впечатляет! Тут – смотрите – частично уцелел знак, надо проверить, если я не прав в догадках относительно имени мастера, ваза стоит пару тысяч, если же прав, подорожает десятикратно. Вот смешная безделушка: брошь, подделка под работу мастера из рода Ин Лэй, кустарщина… но рубины-то великолепны! Кажется, ее соорудили для маскировки и перепродажи камней, а после что-то пошло не так, и она оказалась обесценена. Еще сокровище: лубок трехвековой давности, сам по себе имеет скромную ценность, но делается бесценным, если собрать сюжет полностью. Именно этих двух картинок не хватает в экспозиции музея истории столицы.

Степан остановился, окинул взглядом столы, счастливо улыбаясь. Затем радость медленно сползла с лица, оставляя… пустоту.

– Петр, я готов приступить к решению вашего дела, ведь дом все еще под угрозой. Это опасно, но я обещал. Затем я исчезну. Жаль, но выбора нет. Я слишком шумно живу. Тот, кто связан со мною, кто портит сны… он нащупал след. Я знаю, ведь мне – душно. Я говорю это, чтобы услышать ваш ответ: Петр, вы будете учиться, чтобы стать полноценным бриллиантом?

– Буду. Только вряд ли захочу работать секретарем у кого-то другого, – огорчился Петр. – Я готов уехать с вами. Отцу гораздо лучше, сестра справится в доме одна.

– Слишком большая жертва, – тихо огорчился Степан. – Я буду менять документы и имена. Вероятно, покину Трежаль. Я прожил три недели с документами Рома, и уже известен шефу жандармерии, банкирам, половине узкого мирка антикваров, биржевым брокерам, театральным агентам, содержателям галерей… Петр, мир ужасающе тесен!

За спиной хором рассмеялись гости. Кто-то приблизился. Петр обернулся и сразу узнал человека, нашедшего саквояж – помощника шефа жандармерии.

– Во что вам обошлась закупка всех ценностей? – азартно спросил он.

– Чуть менее двух тысяч. О, я переплачивал, неловко брать вещи по откровенно бросовой цене. И я отказался от многих покупок. Законные владельцы не должны быть обмануты, если обратное не угрожает их жизни и благополучию, – охотно пояснил Степан. – Я указывал многим на полную цену их имущества и направлял к хорошим антикварам.

– Мои люди присмотрят за «Трефом». В оплату я заберу вазу.

– Конечно. Но я бы советовал обратить внимание на брошь.

– На кустарную поделку?

– Все так и думали. Вещицу продавала слепая старуха. У неё были грязные руки, а еще она опасно кашляла, наверняка чахотка. От неё, конечно, старались держаться подальше. Камни были грязными, весьма. Оправа и теперь скрывает их на две трети и гасит игру света. Однако я без ошибки опознаю байгарские рубины, голубиную кровь. Наилучший подарок невесте вашего сына, не находите? Её семья, по слухам, спесива… но при любой спеси вряд ли сможет без восторга принять такой дар.

– Голубиная кровь? Вы шутите, – трогая камни и отдергивая пальцы, словно бы от горячего, проворковал помощник шефа жандармерии. – Их продавала старуха? И никто не брал? Ладно она – слепая, но покупатели?

– О, люди склонны составлять мнение по косвенным признакам. Продавец им важнее товара, это основа успеха всех мошенников.

– Сколько просила старуха?

– Три рубля. Я дал пять, и еще сотню незаметно сунул в карман. Ей нельзя было заплатить больше. Деньги делаются убийственными, когда непосильны.

– Ваша логика тем более непосильна, – усмехнулся жандарм. – То помогаете старухе, то дарите мне вещицу ценою в особняк, то суете голову в петлю ради семьи, ничуть не полезной вам, мне и городу в целом. Что ж, откланиваюсь. Вечер удался. И… да, мои люди будут внимательно следить за делами в «Трефе».

Жандарм развернулся и удалился. Степан глядел ему вслед и мелко кивал, улыбаясь одними губами… а секретарь ощущал, как в груди ворочается ледяная глыба страха. Жандарм врал, Степан знал это, и все равно собирался довести дело до конца.

– Зачем? – ужаснулся Петр. – Деньги теперь есть, мы переедем в другой дом, и там отец откроет новый «Омут». Да это вообще не важно! Они же вас…

– Исходно я думал о переносе «Омута», был и такой вариант. Увы, подонки спорили на людей, а не на ресторан. Они постоянно спорят на чужую жизнь и смерть. Уже многие погибли, а иные были доведены до безмерного унижения, растоптаны. Я собрал информацию, Петр. Я хорошо умею собирать… и обрабатывать. Я тщательно обдумал свой выбор. Безопасность и самосохранение не могут быть смыслом жизни. Самореализация и душевный комфорт куда ценнее. Если я не вмешаюсь и отвернусь, будет разрушено и то, и другое.

– И все же, вмешаться в такое опасное дело из-а меня…

– Но-но, поправка, – Степан слегка улыбнулся. – Из-за себя. У меня весьма значительные способности. Отказываясь их использовать, я предаю себя и мельчаю. Испытывая страх и позволяя обстоятельствам играть мною, я делаюсь внутренне несвободен и слаб. Я… гасну. Петр, поверьте, угаснуть при жизни куда страшнее, чем умереть, следуя по избранному пути. Не смотрите с такой болью, да, я вполне безумен в глазах господина Мировольского и иже с ним. Что ж, мне неинтересно мнение рассудительных рабов золота и власти. К тому же их правда ограниченна их способом жизни. Им никак не осознать, что каждый обладатель яркого дара – избранник судьбы. Пока сам он не отвернется от своей судьбы, он вправе рассчитывать на ее благоволение. Так что – учитесь, ваш дар достоин огранки.

Степан вдруг улыбнулся, шагнул к столам с драгоценными вещицами, ласково и негромко сказал «подарок», подхватил на ладонь тончайшее блюдце костяного фарфора и передал маленькому грустному гостю, чье имя секретарь не запомнил. А Степан уже снова склонился к столу, двумя пальцами бережно поддел лаковую миниатюру и уложил на ладонь грузного потного здоровяка, повторив то же слово. Взялся вознаграждать прочих гостей, выбирая вещицы одному ему известным способом, неизменно удачно, ведь получатели расцветали улыбками, а затем быстро откланивались и покидали праздник, ненадолго задержавшись у дальнего столика. Там сидела женщина средних лет, накрашенная слишком ярко, но все же не вульгарно.

Когда ушел последний гость, Степан приблизился к ней.

– Больше, чем можно было ожидать. Хватит на проект, с запасом, – шепотом пояснила женщина. Закрыла тетрадь, уложила последний конверт в кожаную сумку. – Я вызвала охрану, хотя изначально не верила, что это оправданно… Боже, я вернусь в театр, пусть совсем иначе, в новом качестве!

– Я предрекаю вашему делу оглушительный успех, богиня, – Степан поцеловал запястье женщины и поклонился. – Блистайте. Успех – лучшая месть. Единственная, которая не губит, а созидает.

Когда за женщиной закрылась дверь, Степан негромко сообщил секретарю: она играла на сцене, и все газеты звали ее богиней грез… а после – вздорное обвинение, суд, позор и ссылка. Глядя на дверь, а вернее, сквозь неё, в свою темную память, способную отдать так много вспомогательного и бесполезную в главном, Степан шепнул, что для него странным образом имело значение имя несчастной богини – Дарья Шелепова. Почему имя удостоилось особого внимания, кто скажет? Опять же, что создает отзвук: имя – или фамилия?

Завершив пояснения, Степан бережно убрал в ларец потертый веер – последнюю оставшуюся на опустевшем зеленом сукне столов вещицу из числа добытых на блошином рынке. Набросил плащ, прощально кивнул секретарю и покинул дом. Он не захватил с собою даже саквояж! Вероятно, желал убедить: еще вернусь, не волнуйся и не вмешивайся… так решил Петр, быстро проверяя качество уборки зала и кухни, рассчитываясь с наемными слугами, лакеями, официантами, шоферами.

Наконец, он остался совсем один в темном зале. Сел и огляделся. Родной ресторан, фамильная гордость… недавно он составлял весь мир! А теперь съежился до крохотного размера. Он еще имел смысл и радовал, пока в нем оставался Степан… Без этого загадочного постояльца в зале, и даже во всем доме, не стало света.

Степан был – солнце, вокруг него простиралась невероятная по яркости жизнь, полная огромных событий и немыслимых, сказочных идей. Дела кипели, а люди волшебным образом сбрасывали фальшивые оболочки и показывали свои настоящие, глубоко скрытые лица. К Степану слетались – как мотыльки к огню… и он очень старался не жечь крыльев слабым, не испепелять глупых… А вот себя – не жалел. Он ведь – солнце!

В дверь постучали.

Петр вздрогнул, вскинулся, полный отчаянной радостью, побежал, распахнул обе створки настежь… и сник. Нет, Степан не вернулся. Он не мог передумать, он не стал бы отменять решение лишь потому, что оно – опасное.

На пороге стоял незнакомый человек. Петр оглядел его и невольно поморщился. Гость был противоположен солнцу во всем – мелкий, смуглый, с узкими глазами хищника и острым взглядом завзятого пройдохи.

– Я ищу господина Рома. Кажется, именно его. – Незнакомец жесткими пальцами обхватил плечи Петра и отодвинул его, и прошел в зал. Огляделся, принюхался. – Даже для него слишком: так нашуметь в три недели, но кто еще мог бы справиться? Я ищу его который день, и постоянно опаздываю. Многие говорят, он одновременно находится в трех и более местах. На него похоже. – Черный человек резко обернулся. – Где он? Этот урожденный идиот и прежде ходил по краю, а теперь вовсе забыл о страхе. Я должен успеть. Душа болит.

– А вы ему… кто?

– Брат, – черный прищурился. – Эй, мы совсем не похожи, верно. Не родные. Но я – брат. И я порежу тебя на лоскуты, чтобы узнать, где он и какие глупости вытворяет. Он хотя бы ест досыта? Он вечно забывал пообедать! Тощий до того, что его видом впору пугать призраков! Ах да: Яркут. Это мое имя. Иногда меня зовут советником, толком не знаю уже, перевирают звание или же намекают на мою привычку усердно вдалбливать советы тем, кто не слушает советов.

Петр сглотнул, сомневаясь и не решаясь дышать… И – кивнул. Никакой враг не спросил бы, голоден ли Степан! Враг не ругал бы его, стремясь найти; не угрожал бы тому, кто владеет сведениями. Враги для начала пробуют купить временного союзника, переманить на свою сторону сладкими обещаниями… даже с отцом и «Омутом» было именно так.

– Он в большой беде. Сказал, что накажет злодеев, и для этого надо пойти в «Треф». Я пытался отговорить. Только я ему – секретарь. Что я мог? И почему вы не нашли его раньше?

– Мы с ног сбились, пытаясь понять, который из пяти… двое вне столицы, трое тут, и все прыгают, как блохи, – посетовал черный гость. – Телефон есть?

Петр молча прошел к угловому столу и поднял трубку. Гость сразу оказался рядом, оттеснил.

– Соедините на семерку. Барышня, хватит умничать, в городе есть такой номер, конечно же, – усмехнулся гость. Чуть подождал. – Нашёл. Наверняка. Будем потрошить «Треф». Я пошел, а ты подтягивайся, и чтобы основательно… Наверняка? Нет, ничего я не знаю! Вот разве одно: пока проверю, опять упущу.

Гость повесил трубку, оглянулся на Петра.

– Он помнит прошлое? Хоть что-то?

– Он говорил о связи с кем-то омерзительным, и что из-за такого дела у него кошмары, и тот вроде его нащупал, и…

Петр задохнулся и смущенно притих. Почему он вдруг рассказывает все эти тайны чужаку? И почему так сбивчиво, невнятно? Из-за взгляда? У нового гостя он – черный, узкий, и похож на прицел.

– Ты свидетель, тебя нельзя терять, будешь при мне. Он давно ушел?

– Не особенно. С час, пожалуй.

Яркут кивнул и направился к дверям. Снаружи ждал экипаж. Яркут бросил кучеру одно слово – «Треф», толкнул Петра к подножке и сам запрыгнул следом.

– Он выглядит на сколько лет… сейчас? Он кашляет? Хромает?

– Нет. Странные у вас вопросы, – отметил Петр.

– Живки. Их было три. Одну застрелила Лёлька, вот молодец девка, без соплей и душевных метаний, – сообщил черный. – Вторую нашел я. Допросил… для начала. А третья прячется, зараза. Без Мики не нащупаем нитку. На третьей память, так мы думаем. На второй было все, что связано с телом. Думаю, он сейчас быстро меняется. Вот мы и не способны найти его по старым портретам. И еще этот бесов хётч! Отдал Мики пачку бумаг, то ли пять личностей, то ли семь. То ли от восторга, то ли спьяну. Так, по делу: ты должен опознать Рома. Понял? Укажи на него и прячься, и далее ни во что не лезь. Возьми медальон. Так надежнее. На шею, поверх одежды. Не спорь.

«Треф», против всех ожиданий Петра, не блистал огнями и даже не имел вывески. Громоздкий особняк прятался за полосой неухоженного парка, ограниченного высокой кованой оградой. Из темного дома не доносились звуки, перед ним не суетились слуги, экипажей и автомобилей тоже не было видно. Особняк казался заброшенным, вот только пустые дома не охраняют так строго! При взгляде на стражу Петра взяла оторопь. Люди ли это? Все – по два метра ростом, звероподобные. Лица ничего не выражают… Но советник не впечатлился и не усомнился. Он был мельче любого охранника – почти вдвое! Но выпрыгнул из экипажа и пошел к воротам быстро, уверенно. Петр заспешил следом, смущаясь, опасаясь… и недоумевая: советник выглядел и двигался так, словно все кругом шавки, а вот он как раз – значимый зверь.

– Нет прохода, – пробасил ближний великан.

Над воротами висел фонарь. В его свете Яркут стал – черный силуэт, тонкий и даже хрупкий, топчущий свою тень, вытянутую далеко, на всю ширину улицы… словно она веревка и не пускает гостя в «Треф». Яркут замер, что-то обдумал в одно мгновение и… достал револьвер! Прокрутил барабан привычным, ловким движением. При этом на его пальце блеснул перстень… Петр не понял, что сработало: уверенность, угроза оружием или вензель на печатке, но стражи-гиганты вдруг окаменели.

– Вперед, не спотыкайся, – Яркут подтянул Петра ближе, впился жесткими пальцами в его плечо. – Ясное дело, главный зал нам без пользы. Нужен тот, где засели отборные гниды.

Яркут зашагал по парку, весело насвистывая и на ходу убирая револьвер. Особняк надвигался, нависал громадой… все более впечатлял Петра – и оставлял исключительно безразличным его проводника. Наглость Яркута работала лучше отмычки, надежнее рекомендаций и угроз. Вот и лакеи при входе: заранее и безропотно распахнули двери. Попытались помочь нежданному гостю снять куртку, но были посланы очень далеко – и покорно удалились… Петр споткнулся, он по пути от ворот до особняка уже спотыкался раз десять и шептал извинения, смущаясь и теряя понимание происходящего. Что делать, не у всех ночное зрение безупречно, как у Яркута. И такой отборной наглости тоже не всем дано научиться… если подобному вообще учат.

– Не извиняйся. Кто-то умеет думать, а кто-то действует без рассуждений, – понятливо хмыкнул Яркут. – Ты хорошо держишься. А зрение… кто много читает, тот неизбежно слепнет. Это я к чему? Береги глаза. И вообще, не лезь вперед, не пробуй что-то доказывать себе и тем более мне.

– Простите… я не лезу, всего лишь боюсь отстать.

– Тогда я не стану очень уж спешить. Отдышался?

Петр кивнул, осмотрелся. Вестибюль особняка был огромным и гулким. Света в нем помещалось мало, а звуков – много, причем все яркие блики и шумы проникали через арку парадного спуска в сияющие недра «Трефа». Яркут переспросил еще раз, хорошо ли дышится спутнику, взял Петра под локоть и повел в гущу праздника.

Лестница спустила прибывших в роскошный зал, полный блеском камней и пьяным смехом. Гости «Трефа» плавали в дымчато-желтом свете, похожем на крепкий дорогой алкоголь и настроением, и запахом. Силуэты в этом настое перемещались, как механические игрушки, по заведенному кем-то правилу. И вели себя марионеточно: на губах – шалые улыбки, а глаза пустые, похожие на пуговицы. Лица тряпичные, неживые… Крупными стежками на них вышиты жажда удовольствий и жадность. Они – основа всего в зале, они правят балом. Покорные им мужчины одеты богато и вычурно, а женщины – так же богато и вычурно раздеты.

Яркут презрительно буркнул «шваль мишурная» и пошел сквозь пьяно гудящую суету. Вокруг вился сигарный дух, и Петру казалось, дым охотится на гостей, обвивая их, отравляя и вплетая в канву бездумья… Но Яркуту дым не опасен! Петр восторженно глядел в спину Яркута и верил, что он – настоящий брат Степана. Не по крови, а по духу. Он такой же безумец, пусть на свой лад. Он тоже ценит свободу превыше всего. Личную свободу быть человеком… И потому он – невысокий и жилистый – острый клинок для здешней тряпичной толпы! Он легко режет ветхую ткань праздника жадности. Ничто не задержит его, не собьёт с пути, прямиком проложенного от входной двери – до лестницы в дальней части зала.

Наверху, на галерее, уже заметили вторжение, уже поняли его, как угрозу… и ждут. Петр сжал зубы и постарался не спотыкаться, не озираться и просто идти, глядя в спину Яркута. Только в эту надежную спину… Иначе сознание наполнится опасными подробностями и отнимет решимость. Взгляд уже считает громадных стражей на галерее, и спина леденеет, и ноги вот-вот отнимутся. Эти стражи еще более жуткие, чем привратники вне особняка. Они знают о револьвере, для них нет внезапности, нет страха. Их много, а Яркут – один. И все же он спокойно поднимается по лестнице.

– Советник, туда нельзя без приглашения. Никому, – пробасил ближний страж, не делая попыток полностью перегородить дорогу.

Яркут поднялся до верха лестницы, сделал еще несколько шагов по галерее и встал перед стражем, изучая пуговицу его жилета и не пытаясь задрать голову и всматриваться в лицо.

– Я здесь по делу. Семейному. Я пройду, и это не обсуждается.

– Понимаю, но…

– Семью и друзей поддерживают и спасают. Я пришел первым, но следом придут те, кто поддержит меня, – мягко, повествовательно сообщил Яркут. – Ты слуга. Тебя не спасут и не поддержат. Тебя бросят, вот прямо сегодня. «Треф» скоро будет уничтожен.

– Советник, при всем уважении…

– Мне надо пройти. Значит, я пройду. Тебе решать, с кровью или без. Ты можешь умереть за хозяев, как пес. А можешь подумать о своей семье, о друзьях, как человек. Твои хозяева густо заварили кашу. Совет от советника: пусть сами расхлебывают. Это всего лишь честно. Ты, повторю, не друг им, они тебе – тем более. Все. Решай.

– Что ж… – Великан поморщился и отодвинулся на полшага. – Я мог не заметить вас. Всякое случается.

– Скоро случится тайная полиция. Стоит ли ей замечать такого неглупого человека, как ты? Если вопрос в компенсации, – советник потер ладони, в его пальцах вдруг мелькнула монета, взлетела, звеня и крутясь… сразу сгинула, пойманная стражем. – С этим в «Астру». В любое время.

– Был слух, хётч подбирает лесничего, – вдруг оживился страж.

– Люди разное говорят. Поспрашивай на месте, и без окольностей.

– Тогда… вы правы, разное говорят. По слухам, наверху особенно хорош зал по правую руку, там червовый знак на дверях. Красный.

Советник кивнул и зашагал по галерее над главным залом. Петр почти бежал следом, и ему казалось, что сердце колотится в горле! Вдоль стены – вплотную к боку, локоть их то и дело касается – статуями замерли стражи, и все, как один, глядели мимо, усердно не замечая Яркута, а заодно и Петра. Двое подвинулись, продолжая глядеть мимо, а последний даже приоткрыл и придержал дверь.

Новый коридор вывел в овальный холл. Звуки большого зала давно остались позади и внизу, отсеченные двумя дверями. Воздух здесь был свеж, свет – обыкновенен. Сознание трезвело, успокаивалось. Петр длинно выдохнул, попробовал разжать зубы. Сердце – не монета, не вырвется и не взлетит… не окажется поймано рукой советника, жесткой, как звериная лапа. Да уж, хватка у маленького человека железная, ему что монету смять, что кости сломать.

– Дышишь? Молодец, я б давно спрятался или сбежал, будь я на твоем месте, – вдруг сказал советник. – Эй, имя у тебя есть? Я уже представился. Яркут. Напоминаю, вдруг ты не расслышал.

– Петр. Я слышал. И еще – что вы советник.

– Ты внимателен и ты держишься, два раза молодец. Мне потребуется помощь, Петр. Сейчас мы заглянем в зал. Постарайся сразу заметить господина Рома. Сразу! Укажи и после жди за дверью, только так. Если его нет в зале, скажи «нет» и уходи в коридор. Понял?

– Да. А вы?

– А я развлекусь от всей души.

Заветная дверь нашлась сразу, стоило отвести взгляд от лица Яркута. Захотелось охнуть и зажмуриться… С двух сторон от двери возвышались стражи, опять – внушительные и каменноликие. Ну что за кошмарное место! Всюду охрана, и, хотя до сих пор советник справлялся, никакое везение не может длиться вечно. Петр сдержал возглас, но глаза сами закрылись, и моргание получилось медленным, долгим…

Что-то мягко стукнуло по полу. Петр открыл глаза и не поверил себе. Левый страж скорчился, как младенец в утробе, а правый вытянулся вдоль коридора и смотрел в потолок пустыми глазами. Советник как раз выпрямлялся от него – видно, помог гиганту сползти тихо, а не рухнуть, громыхая.

– Будешь драться, друг Петр, не трать себя на сомнения, в них – верный проигрыш. Мысли неполезны в сшибке, – советник поправил манжет. – Уф. Ну и тяжеленный дурак! Ты готов? Я открываю дверь, ты указываешь Рома и отступаешь.

Петр ждал, что советник станет считать – и-раз, и-два… и только на счет три начнет действовать. А он сразу открыл дверь, толкнул вперед и встал рядом, вплотную к плечу. Петр, не успев ничего понять, вдруг уверенно опознал спину своего нанимателя, охнул… и – Хлоп! – дверь закрылась перед его носом.

Говорить вслух «это он!» сделалось бесполезно и поздно. Петр судорожно вздохнул, откинулся на стену, зажмурился. Старательно вспомнил зал, который отпечатался в сознании вспышкой, мимолётным впечатлением. Он был… просторный. Много света. Большой стол, вроде бы круглый… или длинный, овальный? За столом – люди, несколько. У них за спинами еще люди, стоят… немного. Степан – лицом ко всем и спиной к двери, да! Отчего удалось сразу узнать его? И как Яркут понял без слов, мгновенно?

Плечо болит. Пальцы советника впились, как когти, чтобы вышвырнуть Петра в коридор. Кажется, слуху почудился хруст костей. Теперь, чуть погодя, ударила боль. Секретарь перемог ее… открыл глаза, сел спиной по стене, изучил дверь сбоку. Благодарно кивнул, хотя Яркут не мог видеть. Но даже так… он все предусмотрел: неплотно прикрыл дверь, так что разговоры в зале слышны из коридора.

– Я обещал предоставить уникальный предмет, – не замечая вторжения Яркута, вещал Степан. – Надеюсь, никто не будет разочарован.

– По мне так старье, – хмыкнул кто-то, невидимый Петру.

– О, веер нуждается в реставрации, но даже теперь различимы фрагменты центрального узора, – безмятежно продолжил Степан. – Можете взглянуть вблизи, я принес лупу. Феникс и дракон, сросшиеся хвостами: такой символ обозначает статус единственной в инаньской истории женщины-владычицы. Она смогла подчинить страну мужчин в обход очевидного, доведенного до уровня культа, неравноправия… и была удостоена титула дочери неба при живом муже, тогда как прочие императрицы были лишь регентами при малолетних сыновьях. Удивительной силы была особа, о ней даже в дневниках и тайных письмах современников нет откровенной грязи… Однако к делу: положим, веер не оригинал, а ранняя копия, и все равно ему нет цены, ведь оригинал утрачен. – Степан сделал паузу и добавил доверительно: – Я просил господина посла присутствовать и осмотреть реликвию. О, сверх того, я верю в судьбу: выигрыш господина Тан Ши счастливо решил бы проблему прав на веер еще до ее возникновения.

Петр прижался щекой в дверному косяку. Голова гудела. «Омут» – всего лишь ресторанчик на границе делового города и зажиточных предместий. Его закрытие было ударом; болезнь отца, долги и грядущий суд – тоже удары, и какие. Все, что творится вокруг семьи, несправедливо и ужасно… но это личная трагедия, она неразличимо мала в сравнении с происходящим здесь и теперь! В дело вовлечен посол, и не абы кто, а представитель большой, загадочной страны… Степан что, раздувает международный скандал? Но как ему удалось познакомиться с послом? И находка веера – это же чистая случайность…

Мысли оборвал каркающий смех.

– Я никому и ничего не должен. Я князь, мои предки владели всем в этой стране. Брали, что им нравилось, а неугодное стирали в пыль, – выговорил хрипловатый голос. – Посол? Этот мелкий прыщ? Его права, его проблемы… Что за чушь! Он – клякса протокольная. Псина безродная! Пусть тявкает дома, а не тут. Дай сюда хлам, быстро. Скучный залог для игры. Куда веселее спалить веер в камине. Вот я и займусь.

В зале уплотнилась тишина. Петр поймал себя на том, что не смеет дышать, даже из коридора ощущая жуткое, подспудное кипение беды. Оно не развеялось, а только отяжелело, когда Степан заговорил на незнакомом чирикающем наречии: вероятно, перевел слова князя. И сделалось еще тише. Варево беды дозревало. Петр кожей ощущал угрозу и понимал: сейчас будет взрыв… Но раздались лишь жиденькие хлопки.

Петр вздохнул, и, будто ныряя в воду, налег на дверь, расширил щель! Он хотел внятно рассмотреть происходящее в зале. Сразу увидел спину советника: Яркут занял место Степана, оттеснив его. Именно советник хлопал в ладоши – напоказ, нарочито размашисто. Снова и снова, пока не вынудил всех смотреть на себя, и так сделался… громоотводом для созревшей бури!

– Князь прав, в играх главное – не заскучать. И не прав тоже, разве в залоге веселуха? Бодрит новизна. У вас опять покер? Я заранее зеваю. Карты туда, карты сюда, подтасовки, крапленые колоды… тьфу! – Советник говорил весело и громко. – Я намерен развлекаться по полной! Для этого важно что? Убрать лишних. А кто здесь лишний? А сразу видно: ты – нищеброд, ты – прилипала, ты – трепло, ты…

Выкрикивая слова-ярлыки, советник вышвыривал из зала людей: дверь открывалась и сразу захлопывалась. Человека несло через коридор, с размаха ударяло в стену… он замирал с перекошенной рожей. Икал, подвывал, растирал ушибы или шептал «чур меня!», еще не очнувшись. Зато отдышавшись, вздрагивал, охал и опрометью мчался по коридору, на галерею… топот гас, пропадал в дальнем шуме большого зала.

В считанные мгновения в коридор оказались выдворены пятеро, в том числе три лакея. В шестой раз советник выговорил без злости: «Ты – слишком умный идиот!»… застучали быстрые шаги, дверь приоткрылась, и Степан оказался мягко вытеснен из зала. Он растер смятое жесткими пальцами плечо. Он – как показалось Петру – был спокоен и собран, но смотрел на дверь… обиженно? Кстати, щель для подслушивания и теперь имелась – широкая и удобная.

– Настоящая игра проста. Победа или смерть, – с пафосом возвестил советник, вернувшись к столу.

Петр прильнул к щели и смог рассмотреть это, да и звуки слышал отчетливо. Вот разнеслось металлическое звяканье. Затем – стрекот… И общий икающий вздох.

– Господа, меня зовут Яркут. Кое-кто из вас наслышан обо мне, и этого довольно. В барабане семь патронов. Вынимаю один. – Советник говорил быстро и деловито, слова сопровождались звяканьем и лязгом. – Вас шестеро, я седьмой. Пуль шесть, победитель седьмой. Не зря говорят, семь – счастливое число.

– Покажи пример, застрелись первым, выскочка, – велел хрипловатый голос. – Яркут… собачья кличка. Что, бывают такие имена?

Кто-то зашептал пояснение – мол, как можно не знать, это же брат самого… вместо имени лязгнул барабан, занимая свое место. Советник звонко поставил на стол вынутый патрон, и так вернул себе полноту внимания зала.

– Я предложил игру, мне и стрелять первым, все верно. Но, чур, играем до победы! Эй, сиятельство, не струсишь?

– Играем до победы, – хриплый голос не дрогнул.

«Остановить безумие!», – подумал Петр, но в зале уже что-то застрекотало… сразу пришло осознание: это барабан револьвера! Поздно кричать, вмешиваться. Секретарь глянул на Степана в отчаянной надежде, уж он-то… Но Степан, еще недавно такой собранный и спокойный, теперь слепо таращился сквозь дверь в нездешнее – и каменел. Лицо пошло пятнами, сделалось белым, синюшным…

Негромко щелкнул боек револьвера – впустую! Степан дернулся, стукнулся о стену лбом. Задышал часто, мелко.

В зале рассмеялся Яркут.

– Подносишь к виску, и жизнь делается ослепительно яркой. Бах! Момент истины, – судя по голосу, советник прекрасно проводил время. – Шансы по-прежнему шесть к одному Эй, светлость, пуля или желание? По слухам, эти самые слова ты говорил проигравшим. Они ползали в ногах, а затем исполняли твои бредовые капризы… или получали пулю. Не обязательно в голову, тебе нравилось калечить. Но – не отвлекаемся. Что скажешь: мне снова целить в свою голову? Или в твою? Выбирай: пуля или желание.

Петр прилип к щели, завороженный. Маленький человек со спины смотрелся особенно внушительно. В ярком сиянии зала он был… тенью, призраком. Он вызывал восторг и ужас. Он заполнял собою внимание! Взгляд замечал в зале только его, все прочие были сейчас – ничтожны!

Советник крутнул револьвер на пальце, подбросил и поймал, не глядя. Свободной рукой добыл из кармана горсть патронов. Высыпал с ладони, и свинцовая смерть в стальной рубашке звякала и катилась, масляно взблескивала, гипнотизируя взгляд…

– Стража! – голос князя сорвался. – Стра-жа!

– Ой как несолидно, князеныш. Ну да ладно, сообщаю: стра-жи… кто дурни, те спят-жи, а умники валят со свистом.. ж-жи. Увы, рифма так себе. Стихи – не мое… Эй, мелкий трус с крупной родословной, – голос советника стал сух. – Выпей водички и оттопырь ухо. Приятель который раз пробует сообщить, кто я такой и что обо мне говорят в столице. Ну, расслышал? Да, я из той самой семьи, я неудобен ей куда более, чем ты – своей чопорной и сонной родне. Смешно: у нас много общего, ведь наши выходки покрывают… любой ценой.

– Ты и есть…

– Ага. Яркут – это и есть я. Дом, куда я вернусь утром, в двух оградах от дома твоего дядюшки, причем самого умного в семье. Ты наконец понял главное правило? Я начал игру, и значит, я доведу игру до конца. Чьи-то мозги украсят паркет… Ну а пока полы чисты, и мы играем дальше. В чью голову прицелиться? Выбор бодрит, ага?

Советник говорил и играл револьвером, а еще насвистывал и свободной рукой двигал по столу патроны, неуловимо быстро складывал их в узор – и снова сгребал в кучку. Все это было кошмаром, абсурдом, но таким притягательным… Петр налег на дверь, еще более расширяя обзор. Покосился на своего нанимателя: Степан стоял каменный, на лбу – испарина, дыхания вроде нет… Лицо свинцовое. Увы, не найти прямо теперь врача: в главном зале чужая охрана, а здесь – Яркут! Он играет со смертью и ему – весело!

Советник прицелил указательный палец свободной руки в маленького смуглого человека, который стоял за спинкой кресла другого человека, такого же смуглого, но куда более массивного.

– Бах! – Яркут изобразил, будто стреляет. – Трачу на тебя выигрыш в первом раунде, ты ведь на службе. Дыши ровно и переводи внятно: играю за посла. Я не такой дикарь, чтобы превращать личное развлечение в войну двух стран. А смерть посла и есть война. Ну, переводи, а я прокручу барабан… и еще разок, звук приятный.

Барабан прострекотал и смолк. Почти одновременно смолк переводчик, визгливо прокричав на одном дыхании все, что следовало.

Сухо щелкнул боек – снова впустую! Рядом с Петром, в коридоре, Степан дёрнулся и охнул, словно пуля пробила его голову! Вот он согнулся, схватился за сердце и безвольно сполз на пол. Конвульсивно дернулся… задышал часто, шумно. Задрожал, сжал ладонями голову – словно намеревался раздавить ее! Петр упал на колени рядом, не зная, как помочь и просто гладя по плечу, по спине.

– Степан! Очнитесь, умоляю.

Ладонь нанимателя сжалась на запястье Петра. А в зале, за дверью, росло и ширилось безумие. Каким бы нелепым оно ни было, Петр помимо воли обернулся и глянул в щель.

– Что ж, по-прежнему шесть пуль в запасе, – громко сообщил советник. – Третий кон. Играю за тебя, лохматый. Как же, сын банкира Зарайского, причем единственный. Мудрый папаша предложил премьерской дочке твою целиковую голову вместе с живым сердцем, а ты стреляешься за неделю до помолвки. Ничего себе мальчишник.

Револьвер щелкнул – и опять впустую! В зале выдохнули хором. Степан дернулся, сжался в комок, застонал.

– Так не бывает, не бывает! – взвизгнул сорванный, икающий голос, и Петр едва узнал того, с кем советник играл, называя его князем.

– Он кукушонок, он… заговоренный, – пролепетал сын банкира. – Нет ему смерти.

– Нет пуль, – князь громко икнул. Сглотнул и затараторил быстро, сбивчиво. – Вот и весь секрет. Так просто, нас дурачат, а мы… Нету пуль! Х-хаа, я понял! Фокус, простой фокус. Нету пуль! Нету! Нетушки!

Сквозь щель Петр видел стол, неподвижные фигуры игроков в креслах. По центру, напротив советника, сидел пацаненок лет семнадцати, он трясся, как желе. Повизгивал, то заслоняясь ладонями, то пригибаясь к столу… то норовя сползти на пол! Движениями слюнявого князя дирижировал револьвер в руке советника. Когда дуло смотрело в потолок, игрок визжал обвинения и озирался, ища поддержку. Но, едва дуло опускалось, князь падал на столешницу всем телом и замолкал…

– Нету пуль, нету, – выл он. Икал, прячась за столешницей и снова выпрямляясь, чтобы повторно кричать и опять прятаться…

Из безопасного коридора, все это смотрелось спектаклем. Из-за двери – издали, словно бы в подзорную трубу. Петр морщился и думал: если в эту трубу глянуть с обратного конца, я буду мизерный, как муха. От меня ничего не зависит ни в коридоре, ни в зале. Я – зритель. Представление слишком яркое, я щурюсь и мне трудно. Мысли в голове отдаются гулко, звуки бьют по ушам, эмоции создают тошнотворное эхо: «Этот трусливый недоросль куражился месяц назад и кому-то велел сжить со свету семью. Мою семью! Отца, сестру и меня… Глупо жалеть его. Он получает по заслугам. Так почему я не рад? Почему для меня, пострадавшего, эта игра – не сладкая месть, а пытка?»…

Пётр оглянулся на своего нанимателя. Степан по-прежнему сидел на полу, но вроде бы дышал реже и ровнее. Лицо восстанавливало здоровый цвет.

И снова пришлось отвлечься, в зале раздались громкие звуки: советник хлопал ладонью по столу.

– Ай, хорошо играем! Да, я кукушонок и могу исполнить одно желание любого, кто при встрече со мной пожелает заветного. Ты – желаешь, князеныш? – советник усмехнулся и продолжил грустно, без азарта. – Мог пожелать себе мужества и широты души. Ну хотя бы ума! Вдруг я исполнил бы и такое… невероятное? Но ты дрожишь и молишься о побеге. Ах, да: веришь в пустой барабан. Глупо.

Рука с револьвером вскинулась, в зале грохнуло раз, и еще раз! С потолка посыпалась штукатурка… Степан налег плечом на стену и дёрнулся, словно пули прошили его тело навылет! А в зале – икали, молились, звали охрану… Перекрывая весь этот панический гвалт, хохотал советник. Петру он казался чудовищем! Черный, ладный, весь – вороненая сталь.

Сквозь шум прорезался высокий голос посла. На родном языке, намеренно разборчиво и медленно, он что-то выговаривал. После каждой фразы демонстративно смеялся. И опять говорил. И снова смеялся.

– Безумие, – шепотом ужаснулся Петр. Сел, плотнее сжал руку Степана. – Давайте держаться вместе. Очень уж страшно, да?

Степан не ответил, но руку сжал. И кивнул. Благодарно? Обреченно? Понять бы…

В зале не утихала буря людской паники. Лишь посол оставался спокоен, лишь его переводчик говорил связно и внятно.

– Господин посол впечатлен возможностью наблюдать национальную забаву. Ему впервые удалось так полно проникнуться духом страны. Господин посол обрел новый опыт, это драгоценно. Он загадал желание, как вы советовали. Он все обдумал и готов мирно решить недоразумение. Он примет веер в дар и сочтет, что ущерб чести заглажен, если обидчик на коленях принесет извинения. Таков его долг.

– Князь много кому должен, но до сего дня всем прощал свои долги! Хотя… он почернел, как серебро под йодом. Реагирует! Значит, готов оплатить долг. – Советник прицелился в княжеский лоб, взвел курок. – На колени. Переводчик скажет формулу официальных извинений. Повтори, не заикаясь. Трижды поклонись, касаясь лбом пола. Приступай.

Переводчик зачирикал быстро, неразборчиво. Посол засмеялся, закивал, с интересом глядя на советника и улыбаясь ему, как родному. Петр едва дышал, моргая и не веря… Князь – на коленях! Сам Кряжев, пусть и младший. Он шепчет извинения, и отчего-то кажется, он перед отцом стоит и просит прощения за все, что случилось с «Омутом». Сознание сквозь тошноту отвращения жадно впитывает мельчайшие детали…

– Я вспомнил, – шепнул Степан в самое ухо. – О, надо же… вспомнил.

Извинения князя и сам он, бьющий поклоны – все утратило значение. Петр обернулся, засуетился, бережно придержал Степана под локоть, помогая встать. Тот огляделся, бледно улыбнулся секретарю.

– Петр, в день нашей первой встречи я назвал вам слова, странные и особенные для меня: куртка, кукиш, па-ники. Так вот, в них были созвучия с именами. Одно я выудил из дохлой памяти, наконец-то. Куки. – У Степана задрожали губы, он смахнул слезы, откинулся на стену, и снова задышал часто, хрипло. Справился с волнением, заговорил: – Куки! Миа Куки, мой драгоценный идиот. Он всегда палил жизнь, как костер. Дикарь. Я помню. Я – помню! Не себя, но хотя бы его, уже огромное облегчение.

– Надо остановить кошмар, – испугался Петр. – Стрелять в голову, снова и снова… это плохо кончится.

– Бесполезно, – Степан поморщился, как от горького. – Он делает от сердца, я – от ума. Он делает сразу, я – просчитав итог. Мне не справиться с ним. Никогда не взять его под контроль. Но дурного не случится. Миа Куки ловок в играх. Я вспоминал и теперь знаю: он бы не стал умирать у меня на глазах. Но-но, он бережет мое сердце. Он устроил все это, чтобы пробить насквозь стену забвения. Было больно, зато сработало.

Пока Степан шептал, то морщась, то улыбаясь, в зале нарастал шум. Посол хохотал торжественно, нарочито. Переводчик говорил с Яркутом, благодарил от имени посла за прекрасный вечер и, кажется, зазывал в гости, а еще делал намеки о каких-то детях, достойных особого внимания. Князь, завершив извинения, никак не мог подняться с колен. Прочие игроки притворялись каменными истуканами, перешептываясь кривыми ртами и не смея повернуть голов…

– Послу передали веер, он в восторге. Как-никак, дочь неба ему прямой предок, пусть и легендарный, – шепнул Степан. – Петр, вам стоит отодвинуться.

Петр отпрянул – едва успел, прежде чем дверь распахнулась. Посол, сияя полубезумной улыбкой, прошествовал мимо. Он нес ларец с веером, держа на раскрытых ладонях, и – плакал… Степан пристроился рядом с послом и заговорил быстро, настойчиво. Осторожным жестом, не касаясь веера, указал на кромку, на полустертую метку возле оськи, скрепляющей резные пластины, на саму оську. Кивнул и улыбнулся. Посол глубоко поклонился и удалился. Следом убежал переводчик…

Степан сразу вернулся, и его секретарь едва успел восстановить удобную ширину наблюдательной щели. Петр спешил: опасался, что наниматель распахнет дверь и заговорит с советником, а тот держит револьвер наготове, и мало ли…

Петр покосился на своего нанимателя, вздохнул и расширил щель. Хотя – на что глядеть? В зале не люди – статуи. Князь сгорбился на полу. Он словно выцвел и вылинял, он – не светлость с титулом и амбициями, а жалкий пацан… и даже не прячет страх. Задирает голову, созерцает советника и улыбается дрожащими губами: чёрный монстр наконец-то наигрался! Убирает револьвер. Князь следит за руками, и не понять по лицу: боится он советника, презирает или уважает аж до обожания? Возможно, все это сразу?

– Наконец-то он ушел, – Яркут присел на край стола. Подмигнул князю. – Да уж, наигрались мы. Пора объясниться. Все, что я планировал изначально, пришлось отменить, когда ты сказал про безродного пса. Ты вообще не соображаешь? Ты учил историю? Ты ведь, бесы тебя грызи, князь!

– А что? – с третьей попытки князю удалось встать, он доковылял до кресла и неловко свалился, стукнув локтями по столешнице.

– Посол принадлежит к семье Тан Ши, это первая семья в клане Ши, или, как они говорят, стволовая, – устало пояснил советник. – Клан Ши наследует крови династии Тан, именуемой третьей, хотя к власти она приходила дважды в истории страны… что для нас не так и важно. Тан – это тоже клан, но им запрещено называться этой фамилией как основной после падения династии. Однако же запрет не меняет истины: посол такой же князь, как и ты. Но, в отличие от тебя, он старший в семье и клане. Мужчины Тан редко доживают до седины и совсем редко умирают естественной смертью, они бойцы и политики, они расчетливо и фанатично берегут семейные ценности и целостность страны, для них это одно и то же… долгая история. Сам разберись, ладно?

– Зачем?

– Впрок. Ты, конечно, встал на колени, одобряю умение извиняться, – советник серьёзно кивнул. – Но хватит ли этого? На родине Тана почитание предков – не привычка или долг, а религия и основа миропорядка. Он – глава рода, осколок свергнутой династии. Сила тайного влияния Ши огромна. Сотни, тысячи убийц по одному движению брови старшего Тана ринутся точить клинки и смешивать яды. Убийцы рода Ши не наемники, они… живое оружие. Искусны и усердны. Не дают легкую смерть.

– Но я дома, я тут хозяин положения, – слабо возразил князь.

– Ты – тут. Ши – везде. Женятся на местных. Иногда воруют детей, так что есть и рыжие убийцы Ши, и голубоглазые, и какие угодно. Их не опознать. Что еще важно? Этого, как ты сказал, пса, отправили к нам под конвоем. Он в ссылке, пожизненно. Так император надеется укоротить ему руки. Зря, кстати уж. Клан Ши и вся семья Тан готовы начать грызню. Если преуспеют, в империи сменится власть. Посол и его дети уже выстроили базис новых ценностей. Будет много крови, посол умрет безвестным, даже если избежит казни. Но его сын станет президентом… или как они назовут первого при новой власти? Я готов жизнь в заклад поставить, точно не проиграю. Ведь я неплохо знаю младшего Тана, – Яркут стёр с лица излишнюю серьёзность и улыбнулся. – Вот такой он. Глава кланов Тан и Ши с личным именем Цао. Бешеный вожак при сильной стае.

– А тебе откуда б знать… вот все? – переборов страх, спросил князь.

– Инаньские сироты нахрапом лезут в учебный корпус нашей тайной полиции. А кое-кто на самом верху велел не отказывать им, что и сообщил мне посол перед уходом. Инань на грани войны, а мы, похоже, не намерены игнорировать возможности, – советник прислушался. – Все, «Треф» рухнул. Надо устроить, чтобы твое сиятельство сопроводили и охраняли. Советую утром поспешить к морю, чтобы сразу – в плаванье. На полгода, а то и подольше. И никаких инаньцев на корабле! Береженого бог сбережет, если, конечно, смилостивится…

Советник обернулся к дверям. Петр осознал: впервые за время игры с револьвером он видит лицо Яркута, хотя его спина была… красноречива. Настолько, что выражение спокойной сосредоточенности не стало неожиданным. Яркут таков и должен быть. Он действует от сердца, старательно и вдохновенно, но без азарта. И сейчас он надеется, что добился цели. Смотрит на дверь, глаза блестят остро, влажно.

– Петр! Входи, можно. Как там… он?

– Куки.

Степан налег на дверь, ввалился в зал и замер, напряженный и одновременно растерянный. Секретарь осознал: никогда он не видел своего нанимателя таким… Степан ведь знает любые ответы! Он, казалось еще недавно, не способен говорить срывающимся, слабым шепотом.

– Куки. Миа Куки.

– Вспомнил, – советник смахнул слезинку, которая мешала внятно видеть и понимать. Метнулся, обнял Степана. – Премудрый идиот! А если б я не взялся палить в потолок? Ты что, вообще берегов не знаешь? Сколько можно учинять справедливость, находя кому-то друзей и врагов по его совести или бессовестности? Ты вообще умеешь беречь себя, бестолочь? Без меня, без охраны, без себя самого!

– Куки, – жалобно повторил Степан. Он, как кукла, болтался в жёстких объятиях советника, рослый и нескладный. Бормотал снова и снова: – Куки, Куки. Куки…

Советник резко отстранился.

– Себя помнишь?

– Нет.

– Хотя бы имя.

– У меня их прямо теперь три, – жалобно сообщил Степан. – Все чужие, и когда их три, мне легче. Я ведь ни к одному не прирос. Куки, а кто следит за мной? Он лезет во сны, делает их кошмарами. Куки, это нормально – вцепиться тебе в руку? Я не могу отпустить. Ощущаю покой, когда держу тебя за руку. Нет взгляда. Нет пустоты… и золото сгинуло. Благодать.

Петр хмурился, жался у стены, пытаясь понять происходящее. Советник – важный человек, его имя знает сын банкира, его представили шепотом Кряжеву – даже ему, князю! – и самый знатный в стране недоросль сник. Получается, брат советника тоже величина, и настоящее имя Степана – громкое. Это не удивительно, он ведь так много знает и умеет.

– Где все бесы мира носят Юсуфа? – буркнул советник, на миг отвлекшись от брата.

– Я смиренно пребываю в тени, ожидая указаний, – прошелестел голос из коридора.

– Ники?

– Дома. Агата и прочие, кого вы готовы упомянуть, там же. Окрестности проверены. Можем двигаться.

В коридоре стало шумно, и скоро в зал вошел сухой рослый человек во фраке вместо мундира… но по выправке и особенному, острому взгляду, Петр решил: он из военных или полиции, и звание – очень высокое.

– Посол был так любезен, что изложил свой взгляд на происшествие. Советник, я благодарен. Мир не разрушен и все такое… еще бы без выстрелов.

– Я старался, но мне не верили. Пришлось бахнуть, – нагло, даже не изображая раскаяние, выпалил Яркут. – Медвежонок назвал господина Тан Ши безродной псиной. Дословно.

– Это… совсем дословно? Нет, невозможно. Вы преувеличиваете катастрофу.

– Преуменьшаю. Псиной и еще кляксой. Кряжевы такие корявые, поди их обстругай. А надо бы! Вы знаете о привычке медвежонка играть в покер на разорение и даже смерть совершенно посторонних людей? По лицу вижу, вам уже шепнули и это. Так я добавлю громко: если кто-то из пострадавших в покерном беспределе обратится к послу с жалобой, быть беде. Господин Тан Ши охотно поможет осуществить запоздалое, но исчерпывающе полное возмездие… и будет счастлив.

– Как посла угораздило очутиться тут? И веер. Вы же слышали? Только угрозы сожжения реликвии нам и не хватало, чтобы кризис стал всеобъемлющим. Хотя, даст бог, это не тот веер.

– Тот, не сомневайтесь. А бог старался, как мог, но ниспослать медвежонку полный паралич не успел, увы.

Человек во фраке скривился и ткнул в князя пальцем, затем обвел широким жестом прочих игроков. Из коридора стали проникать тихие ловкие люди в серой униформе. Они выводили игроков, крепко держа под локти. Последним удалили князя. Он не отбивался, вроде бы даже радовался охране.

– Советник, эти двое с вами? Верно?

– Да.

– Забирайте, убирайтесь. И… охрана «Трефа». Вы застали их?

– Двое лежат у дверей, живые, – охотно сообщил советник. – Я застал их кастетом в висок и по темечку. Говорить с ними было бесполезно, пятилетние дети умнее.

– Значит, допросить решительно некого, – усмехнулся важный человек. – Однажды я доберусь до вас, господин Гимский. С наслаждением отправлю куда подальше, вот хоть послом… лишь бы пожизненно.

– Как я вас понимаю, – скорбно и неискренне вздохнул советник.

– Шут гороховый, – внятно пробормотал важный человек, развернулся и зашагал к дверям, в коридор и далее – без оглядки, не прощаясь.

Петр осторожно вздохнул и подвинулся ближе к нанимателю. Возле Степана он ощущал себя относительно уверенно. Это стало важно, когда из коридора беззвучной тенью явился южанин. Настоящий пустынный волк из страшных легенд – с глазами ночи и змеиной улыбкой, которая сопровождает и приглашение к столу, и удар в спину.

– Старший хозяин в здравии, это счастье, – прошептал южанин и поклонился Степану. – Я Юсуф, я оберегаю вашего сына. Прошу дать ответ. Какое имя вы используете теперь?

– Пока останусь Степаном, пожалуй.

– Слуга услышал.

Темноликий поклонился и пропал. Петр вздохнул свободнее. Подвинулся еще ближе к нанимателю, отчаянно гадая: кто же он на самом деле?

– Братишка, у тебя талант видеть людей. И особенно – секретарей. Как ты говоришь? По десяти карат каждый, и важно контролировать огранку, – рассмеялся Яркут.

– Я говорил так прежде? Вот знал же!

– Да. Ми… то есть Степан. Двинем домой, а? Пока ты без присмотра, я нервничаю. Ты как дэв из сказки, чем дальше от народа, тем безопаснее.

– О? – коротко удивился Степан.

– Для народа безопаснее! Посторонние часто думают, что ты размазня, поскольку не кричишь и не угрожаешь. Ну, я-то знаю, чего стоит твоя мягкость, дополненная любезностью. Ох, как же я хочу вломить тебе, – посетовал советник. – Ты и прежде вытворял разное. Но Кряжевых не трогал, они часть истории страны… твои слова! Если что, ты связывался с их старшим и прочищал его плесневые мозги. Твои слова! А теперь? Ты вообще в уме? Как ты мог натравить инаньского дракона на нашего ярмарочного медвежонка! И ведь справился, не имея всего прежнего – имени, связей и денег.

– Это, в общем-то, случайность, – виновато сообщил Степан. – Я выбирал из пяти вариантов, но появился веер, и все решилось.

– Позже отругаю толком. Ты всегда таков: если довести до глубинной идеи восстановления справедливости, это край! Виновникам несчастья дешевле хорониться заранее, самостоятельно. Не помнишь? Поясню: я-то прост. Пускаю в ход кулаки, ору и лезу напролом. А ты делаешься особенно любезен и тихо строишь шахматные партии смертельного свойства. И до нитки их, в пыль, в труху…

– Правда? – неприятно удивился Степан. – Я был о себе лучшего мнения. До нитки и в пыль? И многих я…

– По счастью, ты сдержан и миролюбив. Нет: по счастью, ты дэв и живешь в своем мире, куда трудно проникнуть.

– Я почти раздумал вспоминать прошлое, – огорчился Степан, но сразу встрепенулся. – Ники! О, теперь ясно, это еще одно имя. Меня беспокоили слова: куртка, кукиш, па-ники. Остается куртка…

– Остается много чего кроме куртки, – советник махнул рукой, отгоняя неудобные вопросы, и обернулся к Петру. – Вижу по лицу, хочешь узнать про револьвер. Отвечаю: барабан с меткой и стопором. Брат велел добыть игрушку год назад. Сказал, если у меня нет стопора внутри дурной головы, пусть будет хоть снаружи. Я берегу подарок и без веской причины не подставляю голову.

– Вы знаете его настоящее имя, – решил Петр, выбираясь в коридор. – Только произносить вслух не готовы.

– Не здесь. Не теперь. Все, что было посильно, мы вызнали, обсудили, подготовили. Очень хочется верить, что затея сработает. Петр, теперь я спрошу: он ведь хорошо кушал? Он даже не тощий. Кто ему готовил?

– Я, – смутился секретарь. – Вы правы, он в любом ресторане мог довести людей до паники. Если не в настроении, заказывал со вздохами, а после ковырял вилкой и еще принюхивался, словно протухло. Зато дома ел с аппетитом. Я приводил продавца рыбы, аптекаря, составителя травяных чаев… искал любых умельцев травить байки. Был уговор: пока слушает, должен кушать.

Яркут остановился, вроде бы даже споткнулся. Обернулся и долго глядел на Петра, не мигая. Так пристально, что хотелось сгинуть, хотя бы отодвинуться…

– Ты лучший его секретарь. Заставил есть, смог удержать за дверью. Да и мне поверил сразу при встрече, но сказал ровно столько, сколько следовало. Не паниковал. Точно лучший!

От похвалы стало жарко. Петр остановился, отдышался и лишь затем зашагал дальше, глядя под ноги и пытаясь справиться с нахлынувшей благодарностью. Такой уж человек этот советник, слова его весомы, каждое вроде медали. Князя Кряжева звал на ты, прочим важным людям в зале ни словечком не польстил…

– Ой! Простите.

Петр уткнулся в спину своего нанимателя и осторожно отодвинулся. Вредно отвлекаться и увлекаться. Поднимаешь голову – и делаешь открытие: ты не в коридоре, как думал, а в главном зале. Ничего не замечал кругом, вот же неловко. А еще лучший секретарь.

– Ужасное место, Куки. Здесь деньги сходят с ума и делаются ядом. А люди охотно потребляют яд и перестают быть людьми. Когда я принес веер, едва смог тут пройти. Очень болела голова. – Степан наклонился к столу-рулетке, вынул из ячейки шарик, внимательно изучил. – Он страшнее пули. Убивает честь и совесть, и никакой врач не поможет. О, я понимаю, людей не переделать, я не стремлюсь их переделывать, пусть живут, как умеют. Но зал опустел, и мне гораздо лучше.

– Всегда хотел спросить: ты знаешь, что выпадет в рулетку? И в картах…

– Куки, разве сложно понять то, что укладывается в логику математики и денег? Но здесь процветало мошенничество. Не логика, а ловкость. Ты больше моего знал бы о шарике и картах, ты сам ловок и иных таких замечаешь. О, к слову. У меня много секретарей… было?

– До всей этой истории с самозабвением ты старался накопить дюжину в основном составе и еще пять-семь придерживал в запасе, обучая. Еще у тебя есть поверенные и партнёры, явные и тайные, а еще есть семьи, которые давно близки твоему роду и делают вид, что в делах с вами не связаны, ведь так удобнее. Их число мне неизвестно. Я вообще никогда не интересовался денежными вопросами, это не мое и для меня это слишком сложно. Я мог только сочувствовать: ведь ты до сих пор не имел настоящего, равного тебе в даре, собеседника. Все, я не намерен говорить о прошлом и тем более о делах. Это вредно. И так сказано много лишнего. Пошли.

– Двенадцать, – кивнул Степан, ничуть не удивленный. – Пожалуй, так им со мной легче. В новой жизни я смог разыскать трех. Петр лучший, но и те двое, что работают автономно вне столицы, неплохи.

– Твои фокусы куда скучнее моих, – Яркут бесцеремонно поддел брата под локоть и потащил к выходу. – Теперь будешь нудить, спотыкаться и вздыхать, а еще вбрасывать косвенные вопросы и менять темы. Почему? А потому, что прямо теперь ты составляешь мнение по поводу происходящего и еще – сопротивляешься. Ты никогда не желал следовать чужим планам, и сейчас учуял, что попал в чужой план. Не сопротивляйся, я не враг и еще: со мной не сработает. За шкирку, в машину и прямиком до места. Такой у меня ближний план. Понял?

Степан сокрушенно вздохнул. Молча миновал пустой зал, поднялся по лестнице в холл, покинул особняк. Петр шел следом, почти не замечая дороги. В голове такое творилось… Двенадцать секретарей! Двенадцать. Он слышал о подобном составе. И еще: однажды в газете видел перечисление особняков на аллее, где по полгода обитает старший князь Кряжев. Если нет ошибки – все же у Кряжевых в столице немало любимых мест – если нет ошибки, то…

– Прикуси язык, умник, – быстро велел Яркут. Он, конечно, все заметил. Усадил Степана в огромный автомобиль, толкнул следом Петра и устроился сам, продолжая болтать с нарочитым оживлением: – Да уж, повторю, ты лучший секретарь. Умеешь думать, шор нет, внутреннего страха тоже. Давно, в моем детстве, у него был такой же прекрасный секретарь. Генри. Он был мне вроде дядюшки. Жаль, он отбыл в Новый свет давным-давно. Стал весьма крупный делец и, по мнению мира денег, от прежнего хозяина полностью независим. Его стараниями и сейчас, в сложное время, у нас нет проблем на том берегу.

– Куки, а…

– А помолчал бы ты, – огрызнулся советник.

– Да, но я не сопротивляюсь. Я лишь хочу уточнить: что от меня требуется? Вряд ли вспомнить себя просто. Я пробовал каждый день. Искал то, что привычно и знакомо. Прикидывал, где мог получить образование в той или иной области. Просматривал газеты…

– Все будет просто. Если получится. Должно получиться! – Куки стукнул себя кулаком по колену и покривился то ли боли, то ли от страха, что сказанное не сбудется. – Мы очень старались. Мы все, понимаешь?

Степан кивнул и осторожно накрыл ладонью кулак брата.

– Понимаю. Обязательно получится. Кажется, я счастливый человек. У меня есть брат, которому я дорог. И еще много людей, которым я очень и очень важен. Я тронут, Куки. О, я не могу вас всех подвести.

–

Гнездо выползка. Первая смерть. Десять лет спустя

Ворон добрался до вершины холма, осадил коня и огляделся. День только грелся – летний жаркий день… Тумана почти не было, все виделось ярким и отчетливым в рыжем косом свете: дорога с ее подъемами и спусками, малые озера и говорливая речушка, поля и сады, город вдали и – черным силуэтом памяти и боли – замок над городом.

За десять лет город не вырос, а вот дорога – состарилась. Тут и там наметились щербины расколотых и вывернутых булыжников. Обочины заросли, канавы для воды заилились и протухли. Поля… прежде они были сплошным лоскутным одеялом: возделанные, ухоженные. Там хлеб, а тут хмель, меж ними полоски подсолнуха, капустные гряды… Теперь многие наделы заброшены, сорная трава норовит встать выше хлеба, гуще хмеля. Да и хлеб – васильки делают его пёстрым, но это не украшение, а беда.

А еще – тишина. Прежде дорога летним днем гудела, полнилась топотом ног, грохотом повозок, звоном копыт. Теперь же путники редки, повозки можно пересчитать, не напрягаясь. Вблизи весь шум создает один всадник: Йен нагоняет. Он отстал, выспрашивая у случайного селянина подробности относительно видов на урожай.

– Я оставил денежному потоку глубокое, прочищенное русло. Как же так? Все заболочено и гниет, – Йен начал говорить, еще не добравшись до вершины холма, а договорил, уже останавливая коня и грустно изучая долину. – Да уж. Плохо дело, Вор.

Конь фыркнул и загарцевал. Это его привычка – отвечать ржанием или фырканьем, если друзья зовут по имени. К числу друзей Вор относил Йена, Лисенка и еще Нильса, парнишку семи лет, спасенного из рабства в большем порту.

– Вор, уймись. Лови сухарик.

– Хлыст словил бы, сразу б унялся, – посоветовал Ворон.

Своего мохноногого скакуна цвета безлунной ночи он не бил – но тот и поводов не давал, за что был удостоен прозвища, созвучного с хозяйским. Это честь… и это удобно. У нынешнего Ворона-человека в запасе дюжина имен, подтверждённых надежными бумагами в разных странах и городах. Прямо теперь он предпочёл назваться бароном Ольсером, хорошо известным в здешних краях: у барона богатейшие серебряные рудники, и его поверенные используют эту дорогу постоянно. В городе для барона Ольсера и его людей выкуплен дом. Удобно.

– Я не бью лошадей, – Йен обиделся.

Он умел обижаться так внезапно, отчаянно и искренне, что не верить было каждый раз невозможно. И хотелось извиниться, утешить… Но Ворон промолчал. Он – не Локки-Волк, увы. Только тот умел понять, когда Йен всерьез огорчен, а когда играет. Потому что с ним Йен не играл.

– Рыжий над тобой издевается, – вздохнул Ворон.

– Пусть, ему можно, – не оспорил Йен. Задумался на миг, даже глаза прикрыл… и добавил иным тоном, сухо и серьёзно: – Назовусь маркизом Ин Лэй. Все же милейшая семья. Ума не приложу, как они могли всерьез разрешить мне использовать свои ресурсы и хуже, усыновить Лисенка.

– Он обокрал пять злодеев, – напомнил Ворон, забавляясь. – Вернул знаменитую картину Рейнуа. И знаешь… на мой взгляд все в семье Ин Лэй слегка воры и не слегка – мошенники.

– Много ты понимаешь в художниках и полотнах. Люди крови Ин Лэй не воры, а истинные ценители, – хмыкнул Йен, азартно перетягивая повод с рыжим конем. – Вор! Оставлю без сладкого. Фу!

– Он же не собака.

– Он иногда сущая свинья! Вор!

Конь фыркнул и резко вскинулся на дыбы, заметив движение Ворона – рука погладила кнут – и замер статуей. Йен, конечно, знал, что строгость необходима при управлении молодым норовистым конем, но хлыст и шпоры не использовал, из-за чего в последние годы был вынужден стать опытнейшим наездником. Даже Вор, при всем его дурашливом коварстве, ни разу не сбрасывал Йена.

– Долго мы возвращались, – буркнул Ворон.

– Если честно, я думал, еще года три уйдет на подготовку, но просчитался. Управлять событиями издали сложно, – Йен слепо уставился на обгорелый остов северных башен дальнего замка Гайорт. Его скакун, опасливо косясь на Ворона, отодвинулся с дороги. Копыта зачавкали по болотистой канаве. Вор провалился в ил, охотно испугался, рванулся из ловушки… Йен очнулся, подобрал повод. – Вор, уймись. Я спас тебя из лап злодеев, которые продавали тебя по пять раз за ярмарочный день и не кормили ни разу.

– Десять лет. Даже я переболел, перестал думать по всякому поводу: а что сделал бы Волк на моем месте? – не унялся Ворон, хотя Йен упрямо менял тему. – Ты, наоборот, укрепил такую привычку. Ты пишешь ему в дневнике. Каждый день.

– Лисенок и туда сунул свой конопатый нос? Грамота ему во вред.

Ворон не отозвался. Тишина болезненно натянулась.

– Прости, – шепнул Йен. – Да, мне и теперь больно. Локки никто не заменит.

– Тем более пора поквитаться! Полегчает.

– Не понимаю смысла слова «поквитаться». – Йен горько усмехнулся, – я не радуюсь мести. Для меня она камень. Но я сознаю, что не смогу идти вперед, пока не уберу этот камень.

– Ты устроен не так, как я. Мне нравится месть.

– А мне страшно, – Йен вздохнул. – Слишком много неучтенных случайностей. Мне бы еще хоть год… И главное – этот Бертран. Его нельзя подготовить, он откажется. И нечестно молча взвалить на его плечи груз.

– Почему нечестно? Его сам Кабан выбрал. Хотя я предпочел бы иного человека. Ты знаешь, кого из трех возможных.

– Нет. Тот изнутри сгнил.

– Тебе виднее.

Йен вспыхнул улыбкой и кивнул. Ворон знал эту особенность золотого человека: беспричинно – если смотреть со стороны и не знать о даре – привечать случайных людей и наоборот, резко отталкивать уважаемых, признанных всеми вокруг.

– Бертран окончательно обнищал, честь – штука невыгодная, – пробормотал Ворон, озираясь. – Ага, вижу. Он перебрался во-он туда. Ха! Люди скажут: из грязи в князи.

Кончик хлыста прорисовал скрытый ветвями контур дома-развалюхи, спрятанного за огромной ивой. Это дерево было прародителем здешнего рода ив. Младшие вежливо клонили головы к воде, а оно гордо раскинулось изумрудно-серебряной кроной о десяти стволах.

Йен замер, щурясь и отпуская повод из безвольных рук. Он не смог рассмотреть домик, он даже иву толком не видел сейчас, вглядываясь в иное – в человека, живущего здесь, его связи, и даже, наверное, его душу. «Опять улыбается, – отметил Ворон, украдкой наблюдая за Йеном. – Когда нет посторонних, он позволяет себе не прятать дар. Да, он видит мир иначе и радуется как дитя, найдя тех, кто не увяз в золотой паутине»…

– Главное состоится сегодня, я утвердился в решении. Зови всех, приступаем. Дай знак. – Йен договорил и выслал коня вперед.

Ворон привстал на стременах, высоко поднял хлыст и резко опустил: Лисенок следит за всадниками издали и не пропустит знак. А Йен… бросить его одного нельзя. Он бестолковый в житейском плане. Несется, словно в мире нет разбойников, бешеных собак, кротовьих нор… а также сплетен и этикета.

Два коня почти одновременно встали перед хлипким заборчиком. Мощный мохноногий под седлом Ворона снисходительно фыркнул – он, как обычно, пришел вторым. Зачем тягаться с рыжим малолеткой, годным только гарцевать налегке?

– Хозяева! – рявкнул Ворон.

В доме стукнуло, зашуршало… послышались шаги. В дальних кустах тоже зашелестело, и этот внешний звук стал удаляться. Ворон тронул меч при седле, погладил кнут, проверил кинжал. Покривился и все же отстегнул именно меч, не желая рисковать. Спешился, озираясь и ощущая спину – голой. Давным-давно Волк научил понимать всей кожей спины, целит ли кто-то из лука или арбалета. Волк был лучшим в лесной охоте. Он был во всем просто – лучшим… Ворон стер гримасу боли и заставил себя не думать о прошлом. Спине умеренно холодно. Никто не целится, но взгляд – есть. В зарослях остался наблюдатель. Странно… кому интересна лачуга? Неужели кто-то прознал о плане? Ворон перебросил меч в левую руку, хлопнул коня по боку, и тот понятливо подвинулся, заслонил Йена от зарослей.

Дверь лачуги скрипнула, из-под низкой притолоки разогнулся рослый хмурый мужчина. Ворон впервые увидел его год назад, и мысленно назвал жалким чистоплюем: семья голодает, а господин Бертран не готов поступиться честью. Ему сорок с небольшим, по меркам села – старик. Похоронил сына, отдал за долги дом, перебрался сюда. И до того много раз – отдавал долги и перебирался, дальше и дальше от родного края, от достатка и знатности… Лет десять назад его ранили, левая рука стала сохнуть. Но даже тогда он не попросил семью о помощи. Да, было бы унизительно, но зато – выгодно! А он… Позволил жизни бить себя и гнуть, и сделался усталым, изломанным. Да, по-своему боролся, но Ворон полагал, что поступиться принципами и обеспечить семью – это тоже выбор. Сын Бертрана выжил бы, и – вот гримаса случая – сам он стал бы негоден к нынешнему делу.

– Ты прав, – Йен как обычно понял мысли спутника без слов. – И не прав тоже. Честь – не разменная монета. Особенно в таком деле, которое затеваем мы. Я навалю на него груз, который сплющит любого иного… И пора начинать. – Йен возвысил голос: – Добрый день, господин рыцарь!

Бертран недоуменно поклонился, отвечая на поклон Йена.

– Мое имя… – Йен чуть помедлили и выбрал: – Яниус Ин Лэй.

– Вы прибыли издалека, – Бертран слегка насторожился.

– Очень важное дело, господин рыцарь. Для меня жизненное, для вас, уж простите, тоже, – Йен замер, не в силах решить, куда привязать коня? Столбики хлипкого забора не удержат Вора, а иной коновязи нет…

Ворон отнял повод, рявкнул на рыжего – и тот отодвинулся, притих. Йен смущенно развел руками, глядя на хозяина лачуги и улыбаясь – вот я какой бестолковый, уж не ругайте. Ворон покривился, невесть с чего злясь. На лице Йена можно прочесть все метания души, пока он согласен не прятать их. Однако же ни один ростовщик или торгаш не прочел «закрытого» Йена. Кривые людишки сразу начинали волноваться, затем потели и мялись, задавали окольные вопросы, бросали косые взгляды… Но сейчас Йен совершенно открыт, прямо-таки до безрассудства.

– Вас зовут Бертран Ин Дюр, вашему дедушке был пожалован титул рыцаря в Иньесе, верно? – Йен толкнул калитку и двинулся к дому. – Вас занесло далековато от родины. Впрочем, буду вполне честен, я назвался именем, дающим возможность понять, что я маркиз и происхожу из Иньесы, но я на самом деле вовсе не помню, где родился и кто мои предки. Это не мешает мне жить, даже добавляет свободы. И я здесь, чтобы многое изменить в вашей жизни. Это не затронет вашу честь, обещаю.

– Я тот самый изгнанный из дома наследник семьи Ин Дюр, все верно. Но ваши слова настораживают, – Бертран нахмурился и явно передумал звать гостя в дом.

– В здешнем княжестве сейчас насторожены все, разве нет? Вы слышали, что под стенами города лагерем встало войско, половина его – столичная гвардия, половина – храмовые рыцари ордена Равноденствия. Бешеные псы короля вот-вот будут спущены с цепи. В одну из ближайших ночей они ворвутся в город, и там, а вскорости и по всему княжеству тоже, запахнет кровью и гарью. Пострадают в первую же ночь многие, но лишь с одной целью: в неразберихе смерть епископа Тильмана будет смотреться вполне случайной, – Йен облокотился на хлипкий заборчик и продолжил говорить быстро и тихо, глядя на Бертрана прямо, не мигая. – Его смерть неизбежна, еще, полагаю, будут убраны пять-семь достойных и очень важных для княжества людей. Ведь в дальнейшем земли разделят, орден получит треть, это я знаю точно. Ваш огородик, кстати уж, именно на новой орденской земле. Так что остаться в стороне не получится.

– Вы заранее во всем уверены, маркиз, – неприятно удивился Бертран.

– Я обдумал пять способов убедить вас спасти княжество, а с ним заодно – себя и свою семью, – Йен говорил теперь громче и ровнее. – Честь, выгода, долг, принуждение.

– Четыре. А пятый? – Бертран прищурился.

– Правда. Я сразу перешел к пятому способу, он крайний и для большинства людей не годится. Но вы особенный, потому я желаю быть искренним и надеюсь, что вы оцените. Вот мое предложение. С княжеством будет все в порядке, если вы соизволите молчать до того момента, когда я скажу вам «рыцарь Бертран, наше дело завершено». И еще, – Йен поднял руку, запрещая себя перебивать. – Я прошу и требую, чтобы вы приняли в семью одного ребенка. Я знаю, что ваш сын умер. Этот мальчик сирота, я ищу для него дом, где понимают, что такое честь. Вы ставите честь выше золота и славы. В общем, вы подходите.

– Более странного разговора нельзя и представить, – медленно выговорил Бертран, глядя то на Йена, то на Ворона. – Пока я плохо понимаю сказанное вами, я не так быстр в суждениях, как вы, возможно, предполагаете. Расскажите больше о мальчике. Кажется, он увяз в вашем деле так же, как и я, против воли.

– Отчасти. Что сказать о Нильсе? Не думаю, что он имеет знатное происхождение, вдруг подобное вам важно? Далее – воспитание. Я выкупил его у нищих в порту. Голод, побои и унижения – вот его прошлое. Он никому не верит. Приворовывает, особенно часто – еду. Что еще?

– Ругается, как грузчик, – подсказал Ворон. – Кусается, когда испуган. Спит на полу или под кроватью. Мороки с ним много, дальше и не хочу перечислять.

– Да уж, – Йен смутился. – Неудобного сына я вам навязываю. Но мальчику нужен дом, чтобы он стал… просто ребенком.

– Разве у меня есть дом? Судя по вашим словам, я вот-вот окажусь вышвырнут с этого клока земли, – ровным тоном предположил Бертран. – У вас есть еще условия? Вы, маркиз, впечатляете своей бесцеремонностью.

– Доверьте Нильсу ведение всех денежных дел. Не теперь, он сперва должен очнуться от страха и привыкнуть жить, а не прятаться. И, конечно, он должен много и усердно учиться.

– Денежных дел? – Бертран расхохотался. – Да уж, шутка хороша! Особенно после сказанного о моем наделе… Но с этим я охотно соглашусь! Нет денег – нет и дел, я ничем не рискую. – Хозяин лачуги провел здоровой рукой по лицу, стер улыбку. – Мальчика приму, хотя прокормить едва ли смогу. Но даже так – забираю. Да, я похоронил сына. Жена не встает, дочь кашляет… скоро кормить станет некого. И тогда… жить незачем.

Тростник поодаль зашумел. Йен не обратил внимания, хозяин лачуги тоже. Зато Ворон сразу обернулся. Он не сомневался: соглядатай, который недавно покинул засаду, возвращается с подмогой. Точно: шагает, не таясь. Здоровенный мужик с вилами наперевес. И следом – толпа! Не иначе, все жители ближнего селения. Кто с серпом, а кто с косою.

– Не пойму, идут спасать вас от нас или… – пробормотал Йен, глядя то на хозяина лачуги, то на мужиков. – Ворон, я что-то упустил?

– Ты такие мелочи всегда не замечаешь, – хмыкнул Ворон. – И правильно, их решат без твоего участия.

– Господа, дело не так и мелко, вы в опасности, – предупредил Бертран, шагнул в дом и сразу вернулся с коротким клинком, удобным для уличных драк. – Думаю, вам желают помочь прикончить меня. Прежде мое поле долго ждало хозяина и кое-кто возделывал его, как свое. Отвыкать не желает, хотя я купил все честь по чести.

– Да-да, – невнятно согласился Ворон, гладя рукоять меча, пока что не покинувшего ножны: – Эй, сельские птахи! А шли бы вы по домам, пока вас кое-кто не ощипал догола. Он с утра не в себе… и он уже здесь.

Рыжая голова Лисенка мелькнула и пропала в толчее, чьи-то вилы невесть каким образом сменили хозяина, а на их месте возник серп. Люди заохали, хватая штаны, внезапно лишенные поясов, щупая кошели, из которых вдруг струйкой потекла медь…

– Лисенок, уймись, – из последних сил сохраняя строгость, упрекнул Ворон.

Рыжий плут вывернулся из толпы и начал пританцовывать перед ее вожаком, уворачиваясь от вил и перекидывая с ладони на ладонь кошель, мгновение назад вынутый из-за хозяйского пояса. Вот кошель вернулся к владельцу – с размаху и прямиком в лоб! Здоровяк невнятно икнул и рухнул навзничь. Толпа смешалась, затопталась на месте. Лисенок ткнул пальцем в каждого, кто принес косу или серп.

– Нанимаю! Выкосите-ка проход от дороги до калитки. Пять монет золотом даю. Карета большущая, тут ухабы, а ну как увязнет? Беда-беда, князь по головке не погладит и денежку не даст, я добрее, я за вас ратую… – Лисенок расплылся в улыбке и подмигнул ближнему мужику с косой. – Золотом плачу. Честное слово, вот его, рыцарское. Своего-то у меня нет.

Договорив, Лисенок как раз оказался рядом с Вороном. Вскинул руку – и меж пальцами сами собою забегали золотые.

– Колдун, – мрачно решил рослый владелец мясницкого топора.

– У тебя, дядя, ни косы, ни серпа. Тебе прибыль не наколдую, – хмыкнул Лисенок.

Толпа дрогнула… и разделилась. Кто мог косить, уже работал. Прочие – завидовали. Вдали, на дороге, появилась огромная карета, запряженная шестеркой белоснежных коней. Даже издали было видно: сбруя каждого вышита золотом, на оголовье полыхают каменья! Селяне заохали, стали кланяться, кое-кто надумал опуститься на колени. Траву теперь рвали даже и голыми руками, кусты рубили топорами, скошенное поддевали на вилы и отбрасывали прочь. От кареты через поле, не выбирая тропу, скакали всадники, мяли хлеб. Подлетели, спешились, поклонились Ворону, как старшему.

– Женщин забрать надо бережно, как прокосят дорожку, карету сюда, – велел Ворон. Обернулся к домику и поднял бровь, без слов спрашивая у Йена, что дальше.

– Бертран, вы решили?

Лисенок вывернулся невесть откуда, он же был рядом с хозяином лачуги. И уже держал на плече Нильса, и уже знакомил его с папой, умудряясь клясться богом, мамой и именем Локки, что нашел самого что ни есть настоящего отца! Нильс и не верил – и верил. Он давно уже от Лисенка не отлипал днем и ночью, и только рядом с ним делался похож на обычного ребенка. Не кусался, не визжал и не пытался ударить исподтишка.

– Во что вы втравливаете меня? – ужаснулся Бертран, неловко улыбаясь Нильсу и не смея опровергнуть ложь Лисенка.

Йен достал из кожуха бумаги и подал нищему рыцарю. Тот изучил, скривился – да, его долговые расписки, вся неподъёмная кипа… Йен добыл ножик для чистки яблок – иного оружия при нем не было – и старательно прорубил расписки посередине.

– Я ведь говорил, что у меня пять способов вас убедить. Долги тоже упоминал, верно?

– Вы их перекупили и уничтожили, – задумался Бертран, – как это понимать?

– Теперь вам совестно отказывать мне, а ваша совесть куда надежнее вашего страха, – Йен улыбнулся. – Итак, вы готовы дать слово? Напоминаю, я прошу и требую молчать, покуда не скажу о завершении дела. Вы согласны? Или мне пора объяснить следующий способ уговоров? Вот он: в городе я собрал трех лекарей, наилучших. Вашу жену отвезут к ним в той карете. И будут лечить, разместив в доме барона Клауса Гринвальда. Подобающие случаю платья для нее и вашей дочери уже заказаны. Если не грянет резня, если вы не упретесь, сможете выгулять семью на осенних балах.

Бертран долго молчал, глядя на Йена с растущим недоумением.

– Маркиз, у вас и правда необычное дело. И, кажется, мне лучше не знать о прочих способах, приготовленных для моего убеждения. Надо всего лишь помолчать какое-то время? И это не затронет мою честь?

– Все так. Полагаю, до вечера мы управимся, – кивнул Йен. Мягким движением отобрал у Бертрана долговые бумаги и отдал Лисенку. – Сожги. Не люблю случайности в денежных делах.

– Я поеду с вами, – нехотя решил Бертран.

– Верхом, не возражаете? – Йен вежливым жестом предложил Бертрану первым пройти к калитке. – Я путешествую только верхом или пешком. Нет способа усадить меня в карету, даже когда град или метель. Ненавижу кареты, тяжелые кованые башмаки и княжеские дворцы со стенами выше леса.

– Верхом, хорошо, – Бертран пожал плечами. – Далеко ли нам ехать?

– В город. Можете приступить к исполнению договора, – Йен приложил палец к губам и мягко улыбнулся.

Бертран молча кивнул. Проследил, как мимо проходит лекарь, и с ним еще двое, как суетятся иные люди, готовя удобный путь для носилок. Изучил карету, которая медленно приближалась к дому по выкошенной дорожке. Занял место в седле и отвернулся.

Всю дорогу до города Бертран честно исполнял договор – молчал. Ворон ехал чуть поотстав, принимал доклады своих людей. По всему выходило, Йен сунулся к Бертрану в спешке, отбросив изначальный план. Своим золотым даром учуял беду, которую Ворон понял сполна лишь теперь, получив свежий доклад: знать княжества собрана в ратуше! И покуда худшее отложилось лишь усилиями епископа, который прямо теперь тянет время. Но молебен, даже по полному канону, не бесконечен… когда последний доклад был изложен, Ворон кивнул, отпустил гонца и осмотрелся. Город, главная улица, а вон и площадь впереди.

– Успели, – осторожно предположил Йен, шепотом перед кем-то извиняясь и бросая монетку помятому горожанину.

Прибираться через густеющую толпу было сложно даже при хорошей охране. На главной площади такое творилось! Ворон привстал на стременах, затем и вовсе взобрался на седло, чтобы осмотреться. Да, кое-кто очень спешил разрушить последние надежды этого края на мирную жизнь!

Все минувшие десять лет, здешний князь боролся за право сохранить власть и титул. Он прогневил далекого короля, рассорился с ближними вассалами, не смог привлечь на свою сторону духовных лиц. Но балансировал на грани и оставался «сиятельством» – правящим, полновластным… хотя бы на словах.

Год назад слабость князя сделалась до того очевидна, что им занялись всерьез. Из столицы прибывали посланцы короля, и каждый следующий желал отхватить все более жирный кус власти. Князю угрожали то заточением, то смертью. Ведь общеизвестно, дом Ин Тарри от него отвернулся, золота у него нет, войско его разбежалось… и сам он может запросто оказаться чернокнижником – если присмотреться

Кажется, в новый свой приезд люди короля «присмотрелись», и начали с малого – обрубили последние корни, способные удержать от обрушения дерево княжеской власти. Послушные «пострадавшие» подали жалобы, а ретивые чужаки их немедленно рассмотрели именем короля. И вот – первые приговоры уже приведены в исполнение. Как раз теперь палач убрал топор в футляр и обернулся, чтобы еще раз поправить отрубленные головы на высоких пиках у стены. Сделал это с неподдельным усердием. Еще бы! Главу княжеской сотни личной охраны ненавидел каждый на этих землях, его власть была безмерна… как и его жадность. Второго казненного – городского судью – тоже презирали, он не судил, а взвешивал мешочки с монетами от истца и ответчика… Приняв без ропота казни, город не понял, не рассмотрел – он молча соглашается со сменой власти в княжестве!

Вороной конь грудью мял толпу, и Ворон, вернувшись в седло, не стал его осаживать. Наоборот, отстегнул кнут и принялся пороть всех, кто не успевал отскочить, убраться с дороги. Не до церемоний! Уже и цель видна: ратуша, а перед входом, у нижней ступеньки, согнулся в поклоне градоправитель! Он бледен, дрожит и задыхается. Смотрит на Йена, иногда поднимая голову и хватая ртом воздух, как тонущий – на недосягаемый спасительный берег…

– Маркиз, – отчаянно воскликнул градоправитель. – Отпихнул ретивого слугу, дернулся сам принять конский повод и зашептал: – Вы нашли… решение? Это же невозможно! Мы уже мертвы, все. Мы дышим лишь по милости епископа Тильмана, но и ему приходится тяжко. Мы на краю, время иссякло. Там, в лагере за воротами, его люди собирают шатры и строятся в боевой порядок! Это… это же… резня, а дальше – хуже!

– Они не войдут в город. Резни не будет, – твердо пообещал Йен. – Приказ уже передан, и это такой приказ, который нельзя нарушить без веской причины.

– Но князь… боюсь сказать такое вслух, но…

– Знаю, он сдал город и готов отказаться от власти, чтобы спасти свою жизнь. Полагаю, он уже подписал все бумаги и назвал в них посланца короля – своим преемником. Тем не менее, у княжества есть куда более законный хозяин! Чужакам придется убраться восвояси ни с чем.

– Вы твердо уверены? – всхлипнул градоправитель. Белое лицо дернулось, губы задрожали мелко, непрестанно. – Все начнется, боюсь, в нынешнюю ночь.

– Лисенок! Твои у всех ворот? – шепнул Йен, не поворачивая головы.

– Да. Я проверю и вернусь. Решётки останутся опущенными, пока ты не дашь знак о завершении дела. Никто не войдет в город.

– Ворон, бумаги при тебе?

– Конечно. – Ворон понял намек, крепко сжал локоть Бертрана, и шепнул ему в ухо, вроде бы вежливо помогая шагать к лестнице: – Во имя города и его людей будьте молчаливы и невозмутимы, пока мы в зале. Я ваш глашатай, я все скажу и сделаю за вас, если что-то понадобится сказать и сделать. Йен ваш поверенный, он исполнит основную работу. Просто молчите, как обещали!

Под второй локоть Бертрана поддел незнакомый ему здоровяк. И так «жертву» ввели, а точнее внесли, в главный зал. Там было тесно и пахло вовсе не розами. Знать княжества, а наравне с ней главы гильдий, судейские и иные чины – все кисли в своем страхе с утра и закисли до окончательной, ядовитой спертости духа! Отдельно на возвышении маялись настоятели семи главных храмов княжества и их свита.

Ворон вел Бертрана и ощущал, как в душе растет азарт. Йен прав, он был и десять лет назад прав, он уже тогда знал, как обернётся дело! Поквитаться – детская блажь! А вот затравить дичь голубых кровей по всем правилам охоты людей – на людей… Это и есть воздаяние!

Йен умеет в городе то, что умел в лесу Волк. Давно разложены приманки, расставлены капканы, развешены флажки, притравлены псы и выбрана главная цель. Йен не уступит трофей людям короля или кому-то еще! Вот почему кресло князя до сих пор пустует, а разъяренный глашатай претендента вынужден сохранять ложное спокойствие и сидеть всего лишь на ступеньке лестницы возле кресла. Хотя он привел тысячу тяжёлых латных конников и куда больше пеших воинов, а еще истратил воз золота, подкупая городскую стражу, знать, гильдии… Он готовил захват княжества больше года и был уверен, что дергает за ниточки, хотя на самом деле был куклой и сам дергался на ниточках, натянутых хитроумным Йеном. Именно злодей сделал все худшее и главное в подготовке охоты: войско прежнего князя обезглавлено в буквальном смысле, а сам он сидит в клетке, установленной посреди внутреннего двора родного замка…

– Маркиз Яниус Ин Лэй, специальный посланник их сиятельства князя Иньесы, – возвестил Ворон и сломался в поясном поклоне, пропуская вперед Йена, сейчас исполняющего именно такую роль.

– Князь Иньесы не мог прислать своего человека теперь же, просто не успел бы, – покривился черный человек… и все же нехотя встал со ступеньки, пусть и без поклона вежливости.

– Милостью божьей и волею господина моего мы занимаемся дознанием по делу о братоубийстве более года, – негромко вымолвил Йен. – Это давнее дело, но свидетельства удалось окончательно подтвердить лишь весной. Тогда же высший суд Иньесы рассмотрел дело и приговорил братоубийцу. Тот, кого здесь все еще полагают законным князем, вычеркнут из всех родословных записей семьи Ин Тарри. Мы оставляем за ним лишь прозвище – слепец Тье, ибо он был ослеплен алчностью и подлежит испытанию каленым железом. Он сделал какие-то записи о передаче власти? Увы, он не имел такого права.

– Он вассал моего короля и ответит по закону моей страны, – зло и медленно выговорил черный человек.

– Не вижу смысла оспаривать сие здравое утверждение, забирайте преступника и везите на суд, – Йен глубоко поклонился. – Я прибыл с иной целью. Семнадцать лет назад был отравлен законный владетель здешних земель, вот что мы установили при дознании. Мы также смогли изыскать наследника и доставить сюда, чтобы он теперь же предстал перед собранием знати и посланником короля.

– Разве в той семье остались… наследники? – черному человеку очень не хотелось задавать вопрос, но выбора не было.

Йен снова поклонился и исполнил левой рукой сложный жест. Ворон выступил вперед, опустился на колени. Торжественно воздел ладони с уложенным на них золотым стержнем… и позволил свитку из баснословно дорогой телячьей кожи в сплошном золотом узоре упасть во всю длину – до пола… По мрамору звякнули самоцветы отделки нижней кромки. Зал слитно охнул. Черный посланник короля скрипнул зубами. И Ворон знал причину. Прямо теперь он увидел в центре золотого стержня княжеский алмаз. Размер, чистота и оправа исключали любые попытки сказать, что это – подделка. Такие камни гранят лишь в Иньесе, и такие оправы создает лишь один придворный ювелир.

– Родословное древо северной ветви великого княжеского дома Ин Тарри, – с надлежащим благоговением, напевно и зычно, возвестил Ворон. – Правая третья ветвь, седьмое сплетение. После дознания внесены изменения, одобренные великим князем Иньесы, чье слово неоспоримо для семьи.

Йен прошел вперед и добыл из рукава тонкую золотую палочку с алмазным наконечником. Лишь этой указкой дозволялось касаться телячьей кожи с именами князей. Он как раз коснулся – и обвел место, куда не так давно было внесено имя Бертрана.

Ворон громко и быстро перечислил свидетелей и поручителей, которые поставили подписи и дополнили их выжженными в коже свитка оттисками нагретых фамильных перстней. Все имена принадлежали известным людям. Посланник короля мрачнел все более… и, едва глашатай смолк, был вынужден подойти и изучить подписи, а также само имя Бертрана.

– Хм… сын от тайного второго брака, воспитанный у дальнего родственника во избежание спора о наследстве и позже отосланный с родины в изгнание. Сам князь Паоло Теодор Валарийский соизволил указать, что был осведомлен. – Черный человек глянул на Бертрана, вернее сквозь него. – Что ж, оспорить подобные свидетельства здесь и сейчас… вряд ли возможно. Впрочем, как и проверить их. А я проверю.

Черный человек выпрямился, и капюшон почти полностью скрыл его лицо. Лишь тонкие синеватые губы и белый подбородок остались видны. Эти губы шевелились, произнося важнейшие для всего княжества слова.

– В сей день, рассмотрев свидетельства, мы отбываем, дабы передать весть в столицу и испросить высший суд об исполнении надлежащего порядка признания или непризнания сих бумаг. Мятежного самозванца, именуемого домом Ин Тарри «слепцом Тье», мы лично сопроводим для суда и наказания. Мы выражаем особое и единодушное благоволение его величества и его святейшества к епископу храма Воссиянного полдня. Ему препоручаем изучение бумаг, а равно и ведение церемониала.

Договорив, черный человек качнулся вперед и заскользил по залу, словно был бестелесным призраком. Ни шелеста шагов, ни колебания мантии… проплыл и сгинул. Все в зале слитно выдохнули. Пролетел и угас мгновенный шум.

На ступени у пустого кресла властителя земель поднялся рыхлый, массивный епископ в парадном облачении. После черного человека он казался теплым, настоящим. Он улыбался, он был – человек, а не призрак смерти.

– Ну что ж, братия и сестры, – бодро возвести он, не глянув на генеалогическое древо и уделяя внимание лишь Бертрану. – На сем лице вижу я печать боголюбия и чистоты помыслов. Велик сей день, земли обрели достойного господина. Что ж… слабые телом и духом миряне могут проследовать на трапезу, а людям храма напоминаю, что день постный, негоже предаваться утехам. – Епископ свел пухлые ладошки на объемистом животе и заулыбался, глядя поверх голов. – Чадо, вверяю тебе подготовку церемониала, ибо желаю удалиться для молитвы о процветании нашего многострадального края. Да воссияет свет!

Благословив всех в зале, епископ подобрал полы одеяния и стремительно удалился. Толпа заволновалась: кто-то пробирался к выходу, иные спешили в соседний зал, где столы ломились от пищи самого «непостного» вида.

Бертран стоял, окаменев, не веря всему слышанному и увиденному… Когда зал опустел и двери закрылись, он осторожно обернулся, разыскивая взглядом Йена.

– Рыцарь Бертран, наше дело завершено, – негромко сказал Йен.

– Я молчал. Своим молчанием я лгал о своем происхождении, я покрывал чужую еще более чудовищную ложь, – прорычал Бертран, пробуя нащупать на поясе оружие, которое Лисенок изъял, пока будущий князь покидал седло на площади перед ратушей. – И все это не запятнало мою честь? И что же, позволю себе уточнить, закончилось? Разве я могу покинуть город? По всему выходит, теперь именно я…

– Теперь именно вы, все верно, – Йен покосился на Ворона и дождался кивка: да, двери закрыты, люди подали знак, посторонних нет. – Я выбрал вас, и я имел всю полноту власти, чтобы сделать такой выбор, не сомневайтесь. Теперь вы Бертран Теодор Ин Дюр Ин Тарри. Когда будут завершены церемонии, вы станете зваться в бумагах по второй фамилии.

– Невозможно. Я никогда….

– Сделать неоспоримой истиной нашу версию древа было дорого и сложно. Но возможно, – кивнул Йен. – Впрочем, важнее иное. Позволю себе ответить вопросом на вопрос. Ваша честь пострадает, если бешеные псы прежнего князя будут посажены в клетку и перестанут убивать, вымогать, жечь и уродовать?

– Нет, – Бертран поморщился.

– Ваша честь пострадает, если суд будет передан в руки относительно порядочного человека, склонного к полной честности после казни своего предшественника?

– Нет.

– Может быть, ваша честь пострадает от того, что я намерен без всякой оплаты и, скажу прямо, без оглядки на вас, навести настоящий порядок в делах княжества, чья казна пуста, чьи долги огромны, чьи люди голодают, а ремесла и торговые связи приходят в упадок? – Йен сделался бледен. – Скажу вам снова правду, хотя и не обязан. Я жил в этом замке долго и числился причастным к роду Ин Тарри. В итоге лишился дорогих мне людей и стал рабом подонка, которого сегодня увезут в столицу. Да, я постарался, чтобы он поехал в той самой клетке, в моей! Это как-то затрагивает вашу честь?

– Нет, но… – Бертран уже оправдывался.

– Вам и примерно не понять, какие силы задействованы, какие средства вложены, какие связи натянуты, чтобы сегодня войско короля удалилось от стен Гайорта, не обагрив клинки кровью! А чего стоило добыть дом, где ваш приемный сын бы смог расти в семье, свободным и счастливым, – Йен шептал едва слышно, и голос его срывался. – Чтобы он не потерял то, что потерял я! Чтобы мой труд, вложенный в развитие княжества, имел смысл и продолжение. Вы человек чести, а не человек денег. Вам кажется, что одно противоречит другому? Ошибаетесь! Золото без чести – это кровь и мерзость. Золото в оправе чести – это каждодневный труд для вас и покой для людей, живущих под вашей рукой. Я вверяю вам земли, которые воистину – золото! Здесь проходит главная торговая дорога на восток, здесь удобное сообщение с морскими портами, здесь лучшие красильные мастерские, здесь черный уголь в открытых копях и кузнечное дело на уровне, который и не снился любой соседней стране! Это княжество обречено на сытую и богатую жизнь, если не рвать с него мясо, как псы рвут с живого зверя на безумной охоте.

Йен задохнулся и покачнулся… Ворон успел поймать его под локоть, придержал, но был отодвинут! Йен тяжело, со всхлипами дышал. Он копил боль десять лет и теперь впервые изливал вслух.

– Но есть то, что затрагивает вашу честь. Это худшая правда нынешнего дня, рыцарь Бертран. Ничего не закончилось, ничего не решено! Вы пока что – бумажный князь. Король пока не в проигрыше, он показал силу и сковырнул зарвавшегося вассала, чтобы прочие устрашились и попритихли. Вы заняли очень шаткое кресло! У вас нет армии, нет казны, нет поддержки. Но, – Йен нащупал руку Ворона, облокотился, наконец исчерпав мгновенную вспышку гнева, – у вас снова есть сын. Я помогу ему вырасти и стать сильным, а после он сам научится беречь эту землю.

Йен слепо обвел зал взглядом, сильно и резко растер ладонями лоб… и задохнулся, стиснутый в объятиях огромного человека! Тот подошел беззвучно со спины и заревел громовым басом:

– Да ты ничуть не вырос! Немочь, я велел пить подогретое пиво с медом, ты что, забыл? А Ворон куда глядел?

– Кабан, – Йен обернулся и уткнулся в широченное плечо. Задышал часто, мелко… – Ты уцелел. Я подлец, я выжил, а он… я боялся, что и ты тоже. Было очень плохо? Очень-очень? То есть я получал твои письма, но это лишь бумага, а бумага – лжет…

– Что за глупости, – смущенно буркнул Кабан. – Я проводил тебя до лаза в стене, сразу всех своих сгреб в охапку – и в обитель! Месяц мы постились и умерщвляли плоть. Так преуспели, что чуть к святым не причислились. Княжья шваль даже не решилась сжечь пивоварню. Ну, а четыре года спустя батюшка похлопотал, нашел мне невесту, еще малость поднажал, и стал я барон. Ведь нельзя быть никем – и поставлять пиво в столицу, к столу короля. Все благодаря тебе. Знаешь, – Кабан встряхнул Йена, отстранил и нагнулся, чтобы заглянуть ему в лицо, – это ведь твоя заслуга. Что я выжил, что стал крепок и богат. Как ты вызнал нужное имя? Как понял, какие слова я должен сказать перед отцом Тильманом в первую встречу, какой обет взять…

– Просто купил слухи за золото, ничего необычного, – смутился Йен.

– Дурной ты умник! Такого не купить! Он и правда мне вроде отца, и я ему… не чужой. Дошло до того, что я истинно уверовал и полностью укоренился тут. Имя урожденное забыл. Тайгу во сне перестал видеть. Вот только на охоте скучаю, остаюсь в лагере, – Кабан расхохотался. – Великий лес, три плевка в длину, два в ширину! Знатные олухи умудряются заплутать, найти полудохлую бродячую собаку и принять за волка. А я после ищу пьяных, якобы с божьей помощью… хотя и так все по следам внятно видать, без помощи. Ну, пошли, что ли. Домишко мой посетишь? Тут недалече. Ни единого камня, сплошное дерево. Широченные окна. Строил и про тебя думал. – Кабан хлопнул Бертрана по спине. – Эй, князь! Ты с нами, твоих уже привезли. Смешно… пока что кроме меня иных верных подданных у тебя нету. Тут такая гниль поразвелась!

Кабан вещал в полный голос, прижав Йена к боку и толкая Бертрана в спину. Двигал обоих к выходу из ратуши, на опустевшую площадь. Город уже узнал о переменах, но пока продолжал дрожать от страха. В ожидании ночи все разошлись по домам, прятать золото, если таковое имеется, – сообщил Кабан, в один взгляд изучив площадь. Вслушался в перебор копыт, прищурился, рассматривая всадника.

– Плут! Рыжий, ты цел? Дай я тебя потискаю… Ух ты, взрослый лис!

Лисенок увернулся, скользнул мимо бока обожаемого старшего, о котором грустил всякий день… и понуро встал перед Йеном. Судорожно вздохнул.

– Знаю, – тихо молвил Йен. – Давно знаю.. Конечно, ты останешься здесь, с Нильсом. Вот почему я выкупил рыжего коня, который тебе нравится. И назвал Вором. Дарю. И пусть из вас троих рыжих только конь и будет вор. Договорились? Слово? За себя и за Нильса?

Лисенок кивнул. Судорожно вздохнул и оглянулся на Кабана.

– Как его бросать? Йен совсем не умеет радоваться. А как их бросать, – Лисенок указал на Бертрана. – Потравят всю семью. Опять… буду дважды виновен, перед Волком и Йеном. Не могу. Рвусь пополам. Больно.

– Уверуй, – серьезно посоветовал Кабан. – Батюшка абы кого не исповедует. Но я попрошу за тебя. Ему можно сказать все. Он, правда, иной раз крепко руку прикладывает… и ладно бы по ребрам, там не видать синяки. Но зато на душе легчает, – Кабан расплылся в улыбке, плотнее прижал Йена, так что дыхание прервалось. – Эй, ты справишься? Я вижу, тебе хуже всех. Но есть для тебя подарочек. Оставайся до осени. Я тут праздник учудил, пятый год отмечаем всем городом, а теперь и округа подтянулась. Ночь оборотня Локки, вот как называется. Легенду все выучили. Детям рассказывают, рядятся волками. Ну и пиво к такому дню особенное выкатываю, как без пива?

Кабан грустно улыбнулся, нагнулся и громко зашептал в ухо: в этот день Волк обычно отмечал день рождения. Теперь его нет, но день помнят всем княжеством, и будут помнить долго, может, даже веками? Хорошее пиво и удачная легенда – большое подспорье…

Глава 7. Мох у порога

«Деловое время», крупнейший подписной альманах Тенгоя

«Семья продолжает розыск Густава Оттера. Приметы приводим далее, как и потрет. Конечно, прошло много времени, но мы надеемся на чудо. Вознаграждение за любую информацию по данному делу – 1000 крон безусловно к выплате. Любые полезные сведения, дающие надежду в поиске, будут возмещены сверх указанной суммы, причем с полной щедростью».

—

Сейчас, в сумерках, минувший день кажется клубком нелепых случайностей и колючих глупостей. Так бывает. Причин вроде бы нет, зато последствий – вдоволь! Я поругалась с Лёлей, пошумела с Васей, поиграла в молчанку с Яковом, отказалась откровенничать с Дашей обо всех перечисленных огорчениях и вдобавок клятвенно пообещала самому князю Николо, что напьюсь до потери памяти!

Началась череда недоразумений с утренней ссоры. Обыкновенно Леля в поведении похожа на Юсуфа, вернее на его парадную маску, надеваемую для чужаков, а это – немногословная рассудительность и непрошибаемое спокойствие. Лёля скупо улыбается, язвит и хлестко шутит, не меняя тона. На моей памяти она плакала лишь однажды, в день, когда Федю-хомячка пригласили в семью Ин Тарри. Смеялась, вроде бы, дважды. Оба раза – разговаривая с Климом. Леля кажется мне озером без дна: вода прозрачней хрусталя… а под поверхностью тьма. Любая сказка населяет бездонные озера чудищами. Для их вызова требуются заклинание или жертва. То и другое совместило в себе зеленое платье, перешивку которого я завершила в ночь.

Леля обожает платье, хочет заполучить… но еще вечером пообещала порубить «елку», испортив последнюю примерку, во время которой разбила зеркало и замоталась в штору. Не понимаю причин, но уверена: ладная и миловидная Леля совсем не может принять себя. И ум ей только во вред, Леля отчетливо прослеживает метания своей души, полагает слабостью, хочет побороть… хотя бы скрыть. А душа не поддается.

В общем, Лёля решилась-таки изрезать готовое платье. Пока особняк спал, то есть еще до рассвета, Лёля пошла «на дело» с ножницами наизготовку. Но в пяти шагах от цели ее подкараулил Яков и… торжественно одарил зонтиком. Вещица массивная и стильная, к платью – самое то. Вдобавок с секретом. В полой ручке спрятано упругое жало сизой стали. Две ладони в длину – не просто достает до сердца, но протыкает насквозь даже толстого злодея. Вот такими словами Яков описал свой подарок.

Леля отвлеклась от платья, изучила зонтик. Вздохнула, готовясь что-то сказать… не успела: в комнату ввалился Норский в обнимку с тремя коробками. Он сомневался в размере туфель, зато фасон нахваливал бойчее базарного зазывалы. Леля поджала губы, снова собралась заговорить… но была прервана писклявым «хальт!». Федя теперь представляется Йеном и учит тенгойский с фанатичным упорством, объявив себя основателем и возродителем (вот загнул!) северной ветви княжеского рода Ин Тарри. Кричать старомодное словцо кучеров и горных спасателей он повадился, следуя совету знакомого хётча. Который, кстати уж, тенгойский знает кое-как, и в основном преуспел в ругательствах и приказах…

От писклявого «хальта» Леля вздрогнула. Молча позволила новоявленному отпрыску рода Ин Тарри вложить в ее ладони шляпку и две заколки. Ничего себе утро подарков! Я только руками развела… пустыми.

Не унявшись, хомячок со значением пискнул «айн моментик» – и вытянул из кармана бархатный мешочек. Вытряхнул в горсть изумрудную подвеску, серьги. Сопя от гордости предложил честный обмен: за каждый подарочек по сухарику.

«Безумие какое-то!» – эти простые слова я произнесла вслух, негромко. Казалось бы, ну что в них ужасного? Вот только Лёля – взорвалась! Она кричала, что ничего ей не надо; сморкалась в угол скатерти и всхлипывала со стонами, словно бы от большой боли; внятно и многословно угрожала всем нам, даже Феденьке-Йену… Вмиг разбросала по полу подарки, не унялась и стала метать в нас ножи и вилки, заготовленные для обучения этикету. Причем – прицельно, промахиваясь на ширину мизинца, не более. Столовые приборы быстро закончились, злость – нет, и Леля взялась лупить стену, в кровь рассаживая костяшки пальцев.

Я перепугалась: вокруг девушки клубился смерч тьмы, она не хотела жить, не могла сопротивляться удушающей, горячей боли… Помочь в таком деле я не умею. Но – явилась Агата, и сразу кивнула Якову: он успел подготовить для айлат стул. Села в углу, стала перебирать нити, невидимые нам, лишенным дара айлат. Я нахмурилась, чуя подвох: есть ли в истории с подарками хоть капля случайности?

От последних сомнений избавило вторжение Мари и Машеньки. Обе эти живы гостят в «Астре глори» и оказаться в нашей полудикой «Лилии», на задворках главного особняка, могли только по приглашению. И – я совсем не удивилась! – Яков немедленно предложил обеим стулья. Живы молча заняли два противоположных угла… а я тупо уставилась в последний пустой угол. Зачем Яков понес туда стул? Еще одной живы в нашем распоряжении нет.

Вообще-то люди Ин Тарри разыскивают подходящих обладательниц дара так упорно, как только можно при связях и средствах этой семьи, репутации Яркута и воловьем упорстве Курта. Однако Мари по общему мнению прибыла в «Астру» сама… хотя я заметила: она сразу кивнула Якову, как знакомому. Вторую живу доставили тоже его люди.

– Тот угол ваш, не мешкайте, – велела Мари, не отвлекаясь от прядения.

– Тот ваш, – эхом повторила Машенька.

Я послушно заняла стул и надулась. Ведь используют вслепую!

– Когда душа полна застарелой боли, просто распутывать нити бесполезно, надо многие обрезать и сбрасывать. Но без вас… – начала Машенька.

– … нам пришлось бы сдаться, – Мари довершила мысль. – Юна, сейчас ваша полезность очевидна. Мы скручиваем раздерганные кудели, вяжем узлы и плетем узоры. Принято утверждать для обывателей, что такой работы довольно для успеха…

– … даже в сложных, запущенных случаях. Но мы ограничены полем жизни, мы не способны обработать нити, если их концы уходят в смерть. Мы не умеем жечь пучки гнилых связей и отбеливать полотно памяти. Только при вас и можно похоронить то, что подлежит забвению, – заверила себя и нас Машенька.

Я послушно устроилась в своем углу и притихла. Задумалась. Яркут никому не выдал бы тайну моего дара, и тем более он не мог бы сказать подобного ей – отвратительной Мари. Но и скрыть мои способности невозможно. Значит, живам предоставлена какая-то полуправда. Может, им сообщили, что я помогла спасти Паоло, из-за чего надолго попала за порог смерти? Увы, даже Яков при всей его ловкости не смог бы сделать такую полуправду весомой, не уточнив, что сам он – выползок. А ведь Мари принадлежит к важным и властным людям Храма. Получается, Яков вывел меня из-под удара и подставился сам?

– Живы редко спасают людей, которые не ценят жизнь, – пробормотала Мари, отрешенно щупая незримое. – Смерть безмерна. Осознав ее власть, мы отступаем.

– Стыдно отступать, ведь больные надеются на нас. Только мы воистину бессильны перед свершившимся: прошлое безжалостнее будущего. Переменить его нельзя, а принять порою непосильно. Лёле очень трудно, – Машенька отвлеклась от прядения и смущенно улыбнулась, найдя меня взглядом. – Никакой женщине нельзя быть иголкой без нитки.

– Женщине вредно колоть и протыкать, наш удел – сшивать и украшать, – с обычной для нее патетикой продолжила Мари.

– В Лёле острой силы так же много, как в ноже. Это беда! Или сломается стержень духа, или заржавеет, – огорчилась Машенька. – Люди не оружие, особенно женщины. Люди – они просто люди, хотя это… очень сложно. Я недавно поняла.

– Силу следует сочетать с разумной кротостью и незлобивой мягкостью, какую дарует нам вера, – звонко возвестила Мари.

После этих слов, да еще сказанных так многозначительно, я заподозрила, что Лёлиной истерикой дело не ограничится. Я тоже вот-вот взорвусь. Новоявленные живы невыносимы, особенно пафосная святоша Мари… Стоило ли тащить ее в дом? По-моему – нет! Но Яков и Курт старались для Николо, который выбивается из сил. Юному князю важно верить: отец вернется, худшее удастся исправить. Ники ценит любую помощь. Азартно воспринял идею составления пары жив, способных менять души местами. У артели есть подобные наемницы? Значит, – не раз повторял он, держа за руку Дашу, которая с ним полностью в этой затее солидарна, – и мы построим подобную пару! Но наша пара будет сильнее, ее составят настоящие белые живы. Условия для настройки пары мы предположительно знаем: схожие имена, близкий возраст, готовность по доброй воле обменяться личностями.

И вот – пара создана. Но успех оказался сбывшимся кошмаром. Так я вижу.

«Люди не меняются, если не вовлечь их души в обмен, подобный танцу», – сказала Машенька. Она совсем слаба в логике, но правило происходит не из логики, а из закона душеспасения – это тоже слова Машеньки. Она, выслушав наши с Агатой пояснения, сразу решила: обмен душ изначально предназначался для исцеления. При малокровии больных отправляют пить бычью кровь. Тут – схожая идея: при малодушии брать «духовную кровь» сильных, чтобы укрепить волю слабых. Еще Машенька додумалась, что донор в любой паре – тот, кто личностно сильнее, а не тот, кого назначили на эту роль устроители обмена.

«Донор отдает тепло, поэтому важно, чтобы он имел превосходящую силу духа и нес в себе свет. Только так можно зажечь надежду в отчаянии, веру – в безверии, доброту – в безразличии», – это, конечно же, снова слова Машеньки. Кстати, в паре жив, насколько я вижу, именно она – донор…

Машенька наполнена светом и охотно им делится. Она с малолетства – сестра милосердия в монастырской больнице. Выхаживает безнадежных, снимает проклятия, помогает избежать самопроклятий – а такое часто случается с больными, готовыми сдаться. Когда Машеньку привезли в «Астру глори», она выглядела блаженной. Непрестанно улыбалась, лепетала полусвязно. А еще ходила с палочкой и, смущаясь, просила о помощи – не могла найти столовую, свою комнату, сад… Машенька так привыкла разбирать нити душ, что ее обычное зрение сделалось помехой и стало убывать. В монастыре радовались «доброму» знаку: ослепнув, жива начнет прорицать, станет явленным чудом. Привлечет толпы паломников… не хочу снова затевать разговор о своем отношении к вере. Я ведь верю. Но храм как организация вызывает у меня противоречивые чувства и мысли.

Мари совсем иная. Она полагает себя главной в паре жив. Хотя света в ней мало, а делиться чем-то… разве она знает, как это сделать? Боюсь, она так суха и примитивна, что даже не умеет принять духовный дар Машеньки.

Когда Мари прибыла в «Астру глори», в своем поведении она для стороннего наблюдателя могла показаться схожей с Лёлей, только раз в десять суше, строже. Мари властная, немногословная и неприветливая. Еще бы! Она в закрытом ордене держит «суровую нить». В переводе на язык обычных людей это означает, что она состоит в храмовой полиции; ведает жизнью и смертью тех, кто незаконно использует дар. По-моему, Мари – фанатичка. Яков рассказал, что в юности у неё был огромный дар, а теперь весь «растрепался». Осталось полноценным лишь острое, хищное зрение, которое позволяет оценивать работу других жив. На основании своего зрения Мари без колебаний выносит решения, порою смертоносные…

Стоило живам поселиться в «Астре», и я перестала туда наведываться. Мне по-разному неприятны обе, наивная Машенька – и безжалостная Мари. Агата тоже сторонится их. Зато Даша принимает тепло, она верует – и ей ценны так называемые святые гостьи.

«Вижу твои сомнения. Они обе не вполне человечны, да? У одной душа как облако, бесформенна и оторвана от земли, у другой душа – змеюка ползучая, – сказал однажды Яков. Добавил с горечью, устало: – Нам нельзя быть капризными, время поджимает. И еще. Я сам тоже… в общем, хочу дать им шанс. Отчего бы не попробовать выпрямить то, что криво?»… Я нехотя кивнула. Он виновато улыбнулся. Кажется, он не верил в выпрямление. Но ради Машеньки – надеялся. И я промолчала ради нее. Ослепнуть и прорицать – вы бы кому-то пожелали такой судьбы?

Я не верила, что Мари и Машенька составят пару. Они совсем разные. Я не верила, что они исполнят ритуал, мы слишком мало знаем о деталях обмена душ, хотя кое-какие записи сам Михель Герц передал храму, выторговывая союзничество в борьбе с Николо.

Но я дважды ошиблась. Настройка пары шла быстро и проявлялась ярко. Все началось три недели тому назад, ритуал дал толчок… а дальнейшее происходило спонтанно и непрерывно. Мы вздрагивали, поминали бесов или молились, глядя на мелькание личностей на лицах… Мари и Машенька не просто срастались в пару, они менялись местами снова и снова, уже без ритуала! В теле Машеньки ледяная Мари рыдала и молилась – неистово, непрерывно. Машенька в теле Мари бродила по дому и саду, трогала предметы, рассматривала людей и постоянно разговаривала, задавая сотни вопросов. Она была, как княжна из сказки: проспала сто лет и вдруг пробудилась в иной реальности. Да, если все это стоило начинать – ради неё… Машенька теперь способна мыслить, связно разговаривать и просто радоваться жизни.

Неделю назад живы достигли равновесия. Процесс соединения сил при воздействии стал контролируем. Души более не метались туда-сюда, утвердившись в предназначенных им по рождению телах. А поведение… обе живы довольны новым состоянием. Вот только их теперь не две, а как бы полторы. Если они и не читают мысли друг друга, то угадывают с кошмарной, невозможной точностью. Слушать их разговоры жутковато: одна начинает, вторая подхватывает… и это уж точно не обмен мыслями, это единая нитка рассуждения, неровно, неумело скрученная из двух мнений и взглядов.

– Мы завершили работу, – Мари всегда принимает решения, хотя по дару она ничтожна.

– Лёля отпустит прошлое. Мы вдели нитку, – Машенька улыбнулась. – Так жить труднее, но полезнее. В ней и раньше была главная нитка.

– Страх за малыша, – хмыкнула Мари.

– Доброта, – улыбнулась Машенька.

Живы встали, кивнули друг другу и удалились. Я шепотом высказалась, не стесняясь в выражениях. Вообще-то ругаюсь я редко, но этот марионеточный дуэт… мысленно я зову их – куклы. Мне кажется, они управляются кем-то третьим через незримые нитки: головами крутят одновременно, шагают в такт.

Агата вскочила, метнулась и обняла меня.

– Учитель, теперь понимаете, отчего я упрямо не желала идти в наш храм? Из меня делали бы Машеньку. Слепую, неумную и послушную. Не желаю утонуть в пучине нитей! Хочу видеть людей, дышать и жить. Знать, кому и чему служит мой дар. Понимать его вред и пользу. Нести ответственность.

Сказала, еще крепче обняла напоследок – и убежала. Мне стало легче, ругаться расхотелось. Тем более – погода разгулялась. Дождь, который пузырил лужи два дня, наконец унялся. Солнышко пробилось. Я совсем надумала пойти в «Астру» и посмотреть, как волшебник готовит розы к зимовке. В том имении садом занимается подлинный волшебник, у него ничего не вымерзает, не замокает и не сохнет…

– Яков, а давай прогуляемся. Чинно, – предложила я.

– Не сегодня.

Отвернулся, ушел… и слабенький росток моего хорошего настроения сгнил.

С этого момента день покатился по наклонной! Что было дальше? Камнепад нелепостей, нагромождение колючих обид. Теперь ночь, и я уже плохо помню свои поступки и слова, меня весь день швыряло из злости в радость, бесконечно.

Ах, да: после того, как живы ушли, я сцепилась с Васей Норским. Он взялся было рассуждать о красоте туфелек, таланте мастера, своей ловкости… наверняка пытался нас отвлечь. Леля рассеянно слушала, не сопротивляясь примерке обуви. Кажется, в ее сознании был стерт отрезок времени, когда работали живы.

– Вася, что за секрет у Якова? Намекни, ну пожалуйста, – мягко попросила я.

– Ага, вот и подобрали. Тогда что? Тогда оставшиеся две пары отнесу в общий зал. Вдруг кому из девчонок подойдут, – Вася упорно не заметил меня.

– Вася!

– Ну, заболтался я, дел полно.

– Вася!!

Только ради Лёли я ровным шагом, молча, покинула комнату. И еще – осторожно прикрыла дверь, не ругаясь. Сбежала по лестнице, кипя и шипя… Вася, конечно, попытался сгинуть, но две коробки с вожделенной обувью и десять девчонок, жаждущих примерки… Я настигла молчуна и пихнула в библиотеку, отделив от коробок и толпы. Устроила допрос – он ведь знал, о чем молчит Яков! В допросе я не сильна. Перепробовала в полчаса логику, совесть, старые долги мне, вздохи со всхлипами… Вася всей душою сочувствовал, но молчал… как распоследний Норский.

Разбитая и усталая, я обозвала Васю предателем, отпустила и поплелась в «Астру». Ради Агаты. Ей душно, пока святые гостьи хозяйничают в доме. Особенно – во время обедов. Что ж, могу сказать с полным правом: это было лучшее мое дело за день!

Стол уже накрыли. Агата сидела бледная, улыбалась вымученно. До моего появления единственной приправой к обеду был непрестанный щебет Даши, и каждое слово в нем – восхваление заслуг Мари.

«Безумие какое-то», – осторожно прошептала я. Никто не взорвался. Хорошо, а то я стала побаиваться этой простой фразы. Правдивой: ведь рассудительная и хладнокровная Дарья Ильинична просто свихнулась! Мне ли не знать, она способна одним взглядом застращать любого вора-приказчика и стереть в пыль нахальнейшего газетчика! Куда что подевалось… Даша теперь восторженно-глупа и по-пустому многословна. Она такая пятый день, с тех пор, как ей нашли донора и смогли провести ритуал. Обмен тел был непродолжительным и состоялся после короткого торга с Дарьей Великолепной – старшей из трех сестер Великолепных. Все они выступают в цирке-шапито, в провинциальной и ничуть не блистательной труппе. Дарья посредственная акробатка, к тому же набирающая вес. Она почти бесполезна для выступлений, она неумна и жадна до неприличия. Ритуал ее не взволновал ничуть, а вот возможность выторговать денежку стала звёздным часом всей жизни. Получив свое, Дарья старательно исполнила отведённую ей роль в пробном обмене душ. Провели его, конечно же, Мари и Машенька, а настраивала весь процесс Агата. Могу добавить: айлат была против обмена и указывала, что сходство имен – не повод спешить, что надо бы найти более полную и яркую душу. Но все спешили, и даже Ники не прислушался.

В общем, пять дней назад стало ясно: у нас правда есть пара жив, способная повторить то, что сделали со мной и Юлией. И еще мы убедилась, что обмен душ не вызывает болезни тел. Успех был сокрушительный: каких-то два часа Дарья Великолепная просидела в теле Даши, в ее кресле на колесах. Толком не поняла произошедшего, вернулась в свое тело, пересчитала еще раз денежки и уехала. Дарья Ильинична очнулась в родном теле – и сразу, с первых минут, смогла почувствовать ноги! Она пока не ходит, но это дело времени и занятий с врачами.

Чудесное исцеление объясняет многие перемены в поведении Даши. Но я не хочу понимать и принимать объяснения! Она – сильная, умная, верная семье. Порою чопорно-традиционная во взглядах и даже старомодная. Зато поддерживает Ники буквально во всем… Как она могла ослепнуть и оглохнуть, как посмела изливать всю благодарность на Мари, на неё одну? Донора нашел Курт! Оплатил согласие Дарьи Великолепной, величайшей из цирковых жадин – Ники! Агата держала настройку, это сложнейшая работа! А до того Яков и его люди нашли жив, а еще прежде Курт составил список претенденток… Но им всем нет места в искаженном мире чудес, где волшебствует Мари, а Даша – охает и кланяется.

И еще: перемены начались до ритуала. Начало им положил день, когда Лёля убила живку-наемницу, спасая Клима. Хотя Даша сделала вид, что приняла произошедшее, она упорно не общается с Лёлей. Ха! Она и меня едва замечает, и Якова за глаза кличет нелюдем, и Клима с его гнездом обзывает мошенниками. Что это? Злопамятность – или обостренная, щепетильная справедливость? Не знаю. Не важно. По мнению Даши, мы сознательно и без веских причин допустили гибель живки и, значит, предали Микаэле… Но не буду о грустном.

Как развивался день, начиная с обеда? Я не просто так вспоминаю, я анализирую события… Даша за столом, при всех, попыталась поговорить со мной примирительно и душеспасительно – так это назвала Мари. Ох, как я хотела метнуть ножик в храмовую святошу! Только я не Лёля, промахиваться на ноготь, особенно в ярости, не умею. А ну, как попаду сослепу? Эта Мари – типичная приживалка! Расселась во главе стола и решает в чужом доме: кому, когда, о чем и с кем говорить!

Я не метнула ножик. Я поддерживала беседу словами «о!» и «да-а..», терпеливо душеспасаясь. Дело не в моем долготерпении, а в слове, данном Якову. Он настрого велел: при живах не чудить, о пороге, ледяной норе и темном ветре даже не думать! Не злиться и себя не проявлять. И вот – я сдержала слово. Я сдержала все слова и намерения, порывы и вспышки. Агата по мере сил помогала.

Обед тянулся бесконечно, вырождаясь в чисто женское безделье. Ники не спустился из кабинета, а Федя-Йен выхлебал бульон в одну минуту, нагреб горсть хлеба впрок – и умчался звонить хётчу, чтобы опять целый час молчать в трубку, изредка повизгивая от восторга или похрюкивая от смеха. Все их разговоры такие: длинные, односторонние, никому непонятные. Даша пыталась любыми способами удалить хётча из круга общения Ин Тарри. Ведь клетчатый Эйб – наемный убийца, Даша так и сказала! Но её старания тщетны. Ники не выслушал опекуншу, ему было некогда. Паоло прикинулся иностранцем, не знающим ни слова на языках, известных Даше. Зато милаха Йен был весь внимание… но, едва слова воспитания иссякли, он кивнул… и побежал звонить хётчу, как ни в чем не бывало!

Обед меня истощил, измочалил. Но все в мире конечно. Агата сложила салфетку – и я отодвинула остывший суп. Голодная, размахивая своей салфеткой, как белым флагом, я позорно покинула «Астру». Сбежала в наш развеселый особняк, в затоптанную, обшарпанную, а теперь еще и закопчённую «Лилию». Три дня назад пацаны крепко подпалили пристройку. Едва кто-то раздобыл ящик огненных фонтанов известной инанькой фирмы, дальнейшее стало неизбежно…

С порога, втянув носом воздух, я ощутила припах мокрой гари и пороха. Удручающе: его не дополняли ароматы жареной баранины, чеснока и кинзы. Значит, все уже пообедали. Плечи мои поникли. И тут день попытался исправиться и дать мне шанс на улыбку.

– Юна, я согласен погулять в парке, – Яков подкараулил меня у входа.

А я прошла мимо, словно бы не расслышав сказанного! Я устала от душеспасительных бесед, я бурчала животом и шаталась от голода, то есть была трижды зла. На душе спеклась черная боль: дверь хлопнула за спиной… Он не стал меня догонять? Просто ушел? Захотелось покричать и повыть, как Лёля поутру. Обвинить весь мир в моих бедах. Якова – первого! Ему что, трудно было сказать: виноват, зря так себя вел, теперь честное слово брошу привычку устраивать тайны. И еще: ты достойна доверия, я полагаюсь на тебя…

– Эй, умыкнуть бы Федьку и ходу, правда? – в бок уткнулся крепкий кулачок Лёли. – Бесова мошенница-жизнь. Я знаю ее закон: чем больше сулит, тем злее обирает.

Я охнула, потёрла бок, оглянулась… и снова охнула. Лёля смотрелась роскошно! Новое платье, и поверх – бархатное пальто. Те самые туфли, и подвеска на шее, и серьги в ушах, и зонтик… Еще бы добавить на лицо хоть капельку радости, во взгляд – хоть искру жизни.

– Не полегчало? – я ссутулилась. – А я надеялась.

– Не ври. Ты ненавидишь белых гнид, стала б ты надеяться на них? Нет! И правильно, – Лёля беззвучно пошевелила губами, ругаясь. Похлопала по карману. Вообще-то она курит. Я недавно выяснила. Нет, не так: она курила, но бросила, Федя-Йен строго запретил ей и взял честное слово. – Хоть бы одну затяжку, злость спалить. Ох, как я хочу пристрелить обеих! Одну за дела ее, вторую из жалости.

– Ты притворилась утром? Все слушала и видела, а вовсе не дремала… Ну и выдержка. Даже Вася поверил.

– С хрена б ему верить, он сразу срисовал, что я на нерве. Да уж, у меня веко дрожало, вот дела, – Лёля вздохнула длинно, медленно. – Все, унялась. Говорю, как принято у чванной знати. Эти – и помогли? Ха. Вот тебе одной, по секрету: Агата обвела их вокруг пальца. Всю мышиную возню сбросила через тебя. Знаю я повадки слюнявых мозгокруток, – Лёля презрительно повела плечом. – Зря Васька прикинулся дураком, в чужую игру стал играть. Туфли? Ха! Принес бы штофчик по-тихому, я приняла б водку внутрь, а душу излила наружу. Климу – не могу. Тебе – не стану, нежная ты. А кому еще? Якову? Можно бы, но я опасаюсь его, Яков – это уж край. К тому добавлю, он занят. Он толковый и вкалывает… Николо делает меньше. Вот так вот.

– Я намекну Норскому. Ты права, он не способен пустить сплетню, – признала я… и наконец поняла, что мне сказано. – Лёля, разве можно запросто сбросить нитки? У них дар, они – живы. Белые. Сильные. Они бы заметили…

– Машутка заметила, но смолчала. Может, она не гнида? А вторая… Нет, ей не дамся. Я не муха, чтоб меня ловила и травила крестовая паучиха. Таким, как Мари, нужны исполнители. Палачи храма. Им улучшают зрение, слух, скорость, гибкость. А совесть и прочее вредное затягивают в мертвый узел. – Губы Лёли дернулись в мгновенной гримасе. – Ну и я их… в мёртвый узел. Было дельце… Ненавижу святош. Чистенькие, как опарыши. Скажи Якову: еще раз устроит такую дичь, пожалеет. Зонтом, гад, откупился.

Отвернулась и пошла прочь. Я побежала следом. В голове гудело и грохотало. И от пульса, и от мыслей – особенно. Ничего себе «не подействовала» работа жив! Да я впервые слышу, чтобы Лёля говорила то, что думает! Да она сегодня на человека похожа. Получается, это сделали Машенька и Агата, а Мари плела свое и не справилась? Что же затеял или проверил Яков, когда расставил для нас стулья, а сам притаился, наблюдая со стороны? И что это за намек – про его огромную работу, которая по мнению Лёли больше, чем все дела Ин Тарри?

– Лёля! Стой же. Я готова напиться вот прямо теперь. Даже голодная.

Лёля рассмеялась без всякой радости.

– Тебе нельзя. Яркут вроде нашел старшего князя. Еще нет ясности, толпа народу проверяет адреса, но имеется надежда. Ты помнишь план. Все мы по местам расставлены, и ты в том плане – главная. Трезвая, у порога.

Лёля глянула в потолок, коротко взвыла. Выругалась так же коротко и хлестко. Вцепилась в мой локоть и поволокла – на кухню. Готовила она ужасно. Но спорить было нельзя. И еще, такая еда все равно веселее обеда в «Астре» и полезнее голодовки.

– Лёля, ты взрослее меня по уму и опыту. – Я устала грызть кусок мяса, твердостью превосходящий подметку и такой черный, словно его ваксой натерли. Отдышалась, выпила водички. Попробовала гречневой каши, хрустящей после разогрева. – Почему Яков так ведет себя? Лёля, он очень дорог мне. И я ему. Вот.

– Да уж, лет тебе… Федька старше, – хмыкнула Лёля. Задумалась. – Может, правда напиться с тобой, Васька-то мужик… Тогда из жалости – пивом обойдемся. Ага?

– Ага.

– Ага… заметано. Ладно, вот тебе то, что можно выговорить стрезву. Боюсь я дряни под названием победа. Я видела эти победы раз сто, все были убийственны. И что худшее в победе? Пока она далеко, союзники верны, цели едины и дело ладится… А когда победа рядом, лучшие друзья норовят своим же, идущим впереди, шило в спину сунуть. Победа… она вроде обручального кольца. На одну руку надевается. И кто ей не жених, тот ей соперник.

– Примерно поняла. Сама думаю, когда отсюда ноги делать. Устала от богатых и знаменитых. Но при чем тут мы с Яковом?

– А при том. Он выползок. Да, я знаю, – Лёля усмехнулась устало, уронила голову на руки. – В смысле дел храма я весьма подкована. К тому же Яков меня нашел, в дело взял и еще спас. Я про его расклады много знаю. Кой в чем помогаю. Вот что, поясняю по-простому. Гниде нужны деньги, она сунулась с божественными словами к Ники, Паоло и даже Федьке. Все ее послали так вежливо, что дрянь позеленела от злости… А Даша не послала. Что еще? Выползок ценнее денег. Он выявлен. На нем метка. Его портрет передан, куда следует. Еще дальше. Как думаешь, князья будут спасать нелюдя, им не родного? С храмом рубиться? Не-а, не будут. Не смогут! У них тайна, Микаэле не узаконен в любом теле. Его надо найти. Но, найденный, он сразу сделается заложником, а Мари – вымогателем. Вот тебе примерный расклад. Простенько вроде, а на деле все сложнее и хуже.

От страха я особенно ловко впилась в баранью подметку и отгрызла крупный кусок. Проглотила, подавилась, закашлялась… Отпилась водичкой. Боль в горле прошла. В душе – наоборот.

– И что?

– И ничего. Прямо говорю: ничего у вас не получится. Он знает. Ему, пожалуй, вусмерть больно. Вот он и дергается. Ему сейчас главное – обезопасить тебя от гниды- Мари. Думаю, он нарыл на неё что-то серьезное. В общем, дыши ровно, не дуйся на него и на свиданки не зови. У нас, мать её, победа впереди. Полная ж… радость. Как разгребем всю вонь, так и поймем, кто уцелел и что делать.

– Может, все не так страшно? Ин Тарри вроде не злодеи.

– Разжую для годовалых с соской: Дашке гнида намекнула, что Микаэле можно в легкую узаконить через брак с ней. Дашка ведь опекунша старшего княжьего сына. Понятно?

– То есть Ники не просто так игнорирует обеды.

– Ники очень умный. Бесы, я видела его трижды и втрескалась до беспамяти. Хуже, чем в Клима, – Лёля села ровно, молитвенно сложила руки на груди и улыбнулась непривычно сладко. – Меня уносит, меня от мозгатых парней ну прямо… Знавала я мошенницу, умнейшая была баба, но слабая на… гм, – Лёля обшарила взглядом полки. До меня сразу дошло – пиво ищет! – В общем, ее уносило от военной формы с галунами. Она понимала, что тупеет, но справиться не могла. Приведут ее на допрос, посадят напротив безмозглого дознавателя. И она сама все рассказывает, если на форме галуны и пуговицы начищены. Так и унесло совсем. На каторгу. Беда… а тебя с чего уносит?

– Да как-то…

– Повзрослеешь – разберешься, – подмигнула Лёля.

Говорю же, нелепый день. Весь, с утра до ночи… Я старше Лёли. Она с первого дня дразнит меня заучкой, когда злится. Но по-своему уважает. А сейчас я стала вдруг.. цыплёнком на кухне! Пищу, уворачиваюсь от ощипки, а повариха Лёля – ловка и снисходительна, ведь превосходит во всем. А еще – ничего хорошего не обещает…

– Наелась? Зубы не сломала?

– Да. Нет.

– Люблю короткие ответы. Ну, пошли проверять вечернее расписание. По плану ты – у порога. Калитка в саду уже окончательно назначена порогом. Почему так, спрашивать не стану. Хорошо, что дождя нет. Но – оденься теплее.

И вот они, сумерки безумного дня. Анализировать больше нечего. Я расставила в рядок все события, провела ревизию своих мыслей и знаю, отчего сейчас выгляжу и ощущаю себя истощенной. В чем польза моего знания? В затраченном на ревизию времени. У меня очень много времени, ведь о планах на вечер я не знаю ничего.

Смеркается. Торчу бессменным часовым у калитки. Толком непонятно, как долго мне стоять и будет ли с этого польза. Стараниями Лёли я укутана в огромный пуховый платок, одета в толстенную кофту, пальто и еще плащ поверх всего. Обута в зимние сапоги. Шапка шерстяная, и натянута до носа. Мне вообще не холодно, наоборот – тяжело и жарко. Но я устала злиться еще днем и смиренно принимаю тусклый вечер.

Давно зажгли фонари. Время течет в ночь рекою серо-желтого тумана. Звуки делаются гулки, цвета – расплывчаты. Я по-совиному таращусь и сплю наяву. Далеко, за ночным горизонтом богатейшего пригорода, плещется бессонная суета столицы, отражаясь в низком небе пятнами мутного цвета. Видеть их мерцание неприятно. На душе копится непокой, шорохи настораживают, ветерок лезет за шиворот и выстуживает потную шею.

Совсем стемнело… О чем бы еще подумать? Мерзкая штука – безделье.

– Спишь?

Яков подкрался, прислонился к ограде плечом. Совсем рядом. Смотрю на него… почему днем я не смогла заметить, до чего же он устал? Требовала и требовала: расскажи, пошли гулять, объясни… Очень стыдно.

– Яков. Я тебя извела?

– Ты хорошо держишься. Агате помогаешь. Йену, Лёле… ты молодец. Но я много раз пытался намекнуть, что лучше быть мхом у порога или кошкой на заборе. В деревеньке. В глуши. А ты упрямо, настырнее сорной травы, лезла в столицу. И вот, пустила корни аж в саду Ин Тарри, – он подмигнул. – Почему тебе до нынешнего вечера на было страшно?

– А тебе?

– Мне страшно. За тебя, за Клима, за Йена. За него особенно. Ты ведь знаешь, что значит для меня это имя. И он… похож. Очень. Слишком.

– А за себя хоть чуть-чуть побояться – некогда?

– Я выползок.

– Разве это ответ?

– Тебе не холодно? Собственно, я хотел сказать, мы не зря ждем. Он, видимо, нашелся по-настоящему. Постарайся открывать калитку осторожно. Кому следует, те напоили жив снотворным. Но все же… поаккуратнее. Я помогу. Не волнуйся.

– С той стороны порога нет врагов. Да, там холодно и темно, но разве зимняя ночь хуже летнего дня? Людские предрассудки.

– Ну-ну.

– А сейчас вечер или утро?

– Полночь миновала, но недавно. Ты не устала ждать? Лёля умничка, если бы ты мерзла, время тянулось бы втрое медленнее.

– А как я узнаю, что он – именно он? Ведь я отвечаю за опознание.

– Сама говорила, он солнечный человек. Ночью уж точно заметишь издали.

– А…

– Хватит накручивать себя.

– Давай сбежим, как только он очухается.

– Утром станет видно много разного. Утром и посмотрим, и решим.

Вдали заурчал мотор. Я дернулась, вздохнула… и притихла. Яков не ушел, и вообще не глянул в сторону машины. Скоро мимо прошли трое. Я узнала только Курта. Не видела его месяц. Ужасно осунулся! Хромает, на трость даже не опирается – наваливается всем весом… А мне казалось, в городе тихо. Я газеты просматривала, нет ни словечка про стрельбу, погони и облавы.

– А кто… – хрипло ужаснулась я.

– Одержимые. Было три больших стычки и очень много мелких, с живками и бездарной швалью. – Яков усмехнулся. – Да, обходимся без тебя, и это тоже твоя заслуга. Если открыть флакон с первосортным мускусом, дополненным двумя каплями масла ишимской розы и тремя – бергамота, то Дымка обязательно явится за подношением. Его любимейший рецепт. И любимейшая игра: одержимые дэву занятнее, чем мыши – азартному коту.

– Тебя тоже ранили? Тебя неделю не было!

– На мне зарастает сразу. Ну, если что.

– Если – что?

Яков неопределенно повел бровью и стал глядеть в парк, прижавшись щекой к прутьям ограды. А я смотрела на него и думала: давным-давно, когда глупенькая Юна влюбилась в Яркута, она строила планы на целую жизнь вперед и боялась того, что еще не началось. Ну, что ее бросят через пять лет, через пятнадцать… Что ее не поймут, не оценят, не станут воспринимать всерьез. Что ей не дадут свободы высказываться и действовать. Трудно вспомнить, чего еще боялась та учительница рисования из провинциального пансиона, притворившегося столичным, ведь он почти в городе и почти престижен. Лёля права. Меня не «уносило» при взгляде на Яркута. Я без труда держала себя на коротком поводке, я была правильная и чопорная. А теперь, с Яковом, все гораздо хуже. Меня бы унесло, но выползок принимает меры.

Снова заурчал мотор – ближе, вплотную… затих. Яков зевнул и почесал переносицу. Шепотом пожаловался, что слегка простужен и не хочет чихать, но туман лезет в нос, щекочет. Вдобавок осень… а он не любит запах подгнившего палого листа.

Стали надвигаться шаги. Я разобрала незнакомый голос, и почти сразу услышала другой, знакомый. Яркут посмеивался, болтал без умолку и смысла. На него не похоже. Значит, есть причина.

– Смотри, пора. Решай, открываем или нет? – тихо велел Яков.

Я обернулась. Приближаются трое, Яркута узнаю по фигуре, юноша рядом с ним мне не знаком, а третий их спутник… За пятнадцать шагов лицо разобрать нельзя. Но прочее… как можно сомневаться? Он весь – солнечный! Решительно киваю, но сразу дергаюсь отменить свой поспешный знак: прежний Микаэле носил над головою облако бед, а нынешний светел, как южный полдень. Хотя – правильно, беды теперь целятся в юного князя Николо.

– Агата, все подтверждено, – негромко говорит Яков.

Он понял без слов. Поймал мою руку и положил на ручку двери. Подвинулся, встал за спиной, почти обнимая. На миг стало обидно до слез за это «почти», и опять в ушах отдалось Лёлино «у вас нет будущего».

Солнечный человек приближается, он уже в десяти шагах, в девяти… Яркут споткнулся, посетовал на шнурок и отстал. Вцепился в руку незнакомого мне юноши и ловко задержал его. Теперь к нам шагает лишь Микаэле. Пять шагов. Щурюсь: рост похож на прежний, а лицо совсем незнакомое. Молодое, хотя говорили – он вроде стал стариком, а позже описывали мужчину средних лет, хромого и сивого с залысинами. Три шага. Глаза того, кто приближается, изучают нас. Он по-прежнему безупречно воспитан, он собирается поздороваться, хотя не узнал… Вежливость тоже узнаю, она особенная, искренняя ко всем, располагающая.

– Пора, – шепчет Яков.

Мы вместе нажимаем на ручку, она скользит вниз, давит на язычок замка – и хорошо смазанная калитка подается, открывается без всякого звука. В щель проникает темный ветер… вот он расплескался шире, загулял, разбойно посвистывая и вгоняя под кожу иглы нездешнего льда. Туман дрогнул и отодвинулся, мир стал темнее, прозрачнее и… резче. Микаэле оступился и охнул, остановился, слепо щурясь и глядя в щель калитки. Я тоже посмотрела – и чуть не отпустила дверцу! Спасибо, Яков был внимателен, придержал. Но, судя по боли в раздавленной его пальцами ладони – и он не ожидал подобного зрелища. Это – вне любых умных планов.

В проеме калитки, на самом пороге – призрак! Принять его наличие, поверить глазам нетрудно, я уже видела Винку. Именно этот опыт позволяет мне теперь выявить отличия. Хозяйка «Барвинка» смотрелась более плотной и менее… человеком. Её глаза слегка светились, её волосы раздувал темный ветер, и сама ее фигура парила над землей. А этот… он совсем человек. Юноша в возрасте Клима, вот только бестелесный. Смотрит на нас с усталым отчаянием и не пробует заговорить. Он знает о своем состоянии и уже не рассчитывает быть замеченным.

– Мы видим вас. Представьтесь, пожалуйста, – предложил Яков. – Вероятно, наше дело как-то связано с вами.

Юноша вздрогнул и внимательно изучил лицо Якова, все еще не веря, что слова адресованы ему. Взгляды встретились… и лицо призрака болезненно исказилось. Он заговорил быстро, сбивчиво. Языка этого я не знаю, зато Яков все понимает: кивает, даже вставляет вопросы и уточнения. Разговор затягивается… Трудно вслушиваться в чужую речь, так что я отвлекаюсь, оборачиваюсь к Микаэле. Он все так же неподвижно стоит, хмурится. Ему заметен и неприятен темный ветер. Вот поежился, поднял ворот плаща, чуть наклонил голову, вслушался… Призрака он не может увидеть, он также не слышит его речь, не ощущает присутствие как-то еще. Хмурится: ему странно наблюдать, как Яков говорит с пустотой.

– Ничего себе поворот, – Яков закончил быстрый разговор с призраком, и наконец-то готов пересказать услышанное для меня: – Майстер украл этого парня восемнадцать лет назад. Желал получить тело, но Густав… да, его зовут Густав! Он боролся и не хотел уходить. Он стал таким – не жив и не мертв. Сказал, не желает сдаться и теперь. Это постыдно, уступить негодяю. И еще… его ждет мама. Каждый день. Всегда. Я дважды переспросил произношение, по буквам. Его точное имя Густав Оттер, двойная «т». И это, – Яков указал на Микаэле, – его тело.

– Густав Оттер, – едва слышно повторил Микаэле… покачнулся и сполз на траву, лишившись сознания.

За нашими спинами Яркут охнул и рванулся спасать брата, но сразу натолкнулся на окрик Якова, как на стену. Натянулась опасная тишина. И снова мы стали ждать. Сейчас главную работу выполняю не я, а Агата.

Ночь звенела льдинками нездешней тьмы, выстуживала мне спину и душу… Наконец, Агата шепнула: нити распутаны. Есть след узора наемной живки. Удалось поддеть кончик нити, так что скоро весь узор будет распущен, и тогда память вернется к старшему князю. Пожалуй, уже утром он очнется – собою прежним.

Яков выслушал сказанное и громко попросил всех не вмешиваться до поры: дверь во тьму еще не закрыта. Опять обернулся к призраку, вглядываясь в его лицо. Попробовал протянуть Густаву руку… отдернул, задумался.

– Все сложно. Я бы дал ему руку и помог войти в живой мир, я готов пригласить его, даже понимая последствия. Но я выползок, мне непосильно вытащить оттуда полноценную душу! Меня самого наверняка затянет в нору, и его – следом. Юна, понимаешь? Тебе решать, и прямо теперь, – выдохнул в ухо Яков. – Подать руку и пригласить его вроде бы правильно. Но ты знаешь, что порог нельзя пересечь в обратном направлении без причины и оплаты. Густав, правда, не пересекает, а просто сходит с порога, где простоял восемнадцать лет. Он не там и не здесь, случай особый… а платить все равно придется. Хиена – привратница, которая чтит закон. Помнишь ночь в «Домике сов»? Я заплатил за возврат Паоло, ты подала мне саблю, и я смог найти способ для оплаты обратного… билета. Какой была оплата, сама помнишь.

– Мне разрезать руку до крови, как тогда?

– Он на пороге, все проще. Дай ему руку и потяни на себя. А дальше… сразу такое решение тебя не состарит и не убьет. Но силу начнет забирать по капле, медленно. У нас появится время, месяц или два, чтобы найти способ выручить Густава… или, не справившись, вернуть его на порог и вынудить идти туда, во тьму. – Яков осторожно приблизил ладонь к незримой границе. – Думаю, все же месяц, а не два. Юна, тебе решать. Люди уходят, рано или поздно. Многие не готовы принять свой срок. Это не повод давать им руку и рискнуть своей жизнью… Но его ждет мама. Восемнадцать лет, представляешь?

Призрак быстро заговорил, Яков стал слушать и кивать. Перевел мне: юноша просит всего несколько дней, чтобы поговорить с мамой или хотя бы написать ей письмо. Он не намерен становиться обузой, не желает осложнять кому-то жизнь. Он уже понял, что приглашать его в мир живых опасно. Он готов ждать моего решения на пороге.

– Ты же знаешь, я не оставлю его там, – я обиделась. – Зачем взялся отвечать на вопросы, которых нет? Все ясно. Втащу, а дальше будем разбираться. Тем более, целый месяц в запасе.

Яков тихонько рассмеялся. Обнял меня поверх кокона из плаща, шали, кофты, пальто… Я почти не ощутила его рук. И все равно случилось то, что обещала Лёля: меня – унесло. А когда я отдышалась, уже крепко держала ладонь ошарашенного призрака. Он был по эту сторону порога и тараторил не смолкая. Плакал. Моя решительность, кажется, смутила и даже напугала его.

– Как я понимаю, Густав будет рядом с тобой постоянно. Я попросил его больше молчать и чаще отворачиваться, чтобы не стать назойливым. Что еще? Он благодарен и очень хотел бы поговорить с мамой. Он еще раз подтвердил, что согласен уйти, если ничего нельзя изменить. – Яков криво улыбнулся. – Сильный мальчик. Вот только, если ничего не делать, через месяц он выкачает тебя насухо. Уже теперь ладошки остывают. Знобит?

– Терпимо.

– Слабость?

– Я за весь день съела одну баранью подметку, таков был жутчайший итог Лёлиной доброты. Слабости нет, но желудок болит ужасно. Яков, мы закончили? Унеси меня, накорми меня, пожалей меня. Ладно?

– Ладно. Закрываем дверь. На счет три, и-раз, два, три…

С некоторых пор я полагаю вселенную многоквартирным домом. Мы – люди этого мира – занимаем один из номеров, допустим, десятый на первом этаже. А там, за дверью, за темной прихожей – коридоры, лестницы, множество иных этажей и номеров. За каждой дверью – солнце, мир… жизнь, похожая на нашу или совсем иная. Не знаю в точности. Я не заходила далеко, я только разок побродила в потемках прихожей, не выбираясь в главный коридор. И, надеюсь, еще не скоро попаду в него.

– Закрываем, – сообщил Яков громко.

Ручка калитки со щелчком поднялась, запор звякнул, отделяя нас от парка за оградой – и темного пространства вне мира живых… Сразу потеплело, ледяной ветер унялся. Обычный туман, наоборот, навалился, облепил все вокруг. В этом тумане Густав выглядел еще обыденнее. В тумане ведь все – немножко призраки… Парень вел себя, как живой: озирался, ежился и вздрагивал. Вслушивался в звуки, вдыхал запахи. Еще он старался быть неназойливым, деликатно молчал и глядел мимо нас, в парк.

– Дело сделано.

Едва Яков произнес ключевое слово, к нам рванулись со всех сторон! Нет, не к нам. К беспамятному Микаэле. Яркут добежал первым, обнял брата. Незнакомый парнишка – он прибыл вместе с Микаэле – засуетился рядом. Со стороны особняка прихромал Курт, нагнулся, настороженно всматриваясь в незнакомое лицо. Юсуф возник из ниоткуда – как всегда гибкий и тихий, как всегда готовый к неожиданностям. Принес меховое одеяло. Яркут суетливо укутал брата, подбежали люди с носилками. Вдали и вблизи замелькали фонари: охрана заново проверяла парк, улицу. Словно все кругом не было проверено сто раз за вечер.

Я усмехнулась, растерла ледяные ладони. На душе что-то зрело, и было оно вроде нарыва. Глубинное и болезненное… Полагаю, я начала понимать, что обещанная Лёлей победа – совсем рядом. Старший князь вернулся домой. Мир чуть скрипнул на своей оси – и привычно завертелся вокруг Микаэле. Хочет того князь или нет, мир не спросил. Если утром Микаэле вспомнит себя, я уже не сравню его с южным полуднем. Тучи дел, обязательств и связей накроют золотого человека так привычно и стремительно, как сорняки накрывают и пронизывают плодородную почву. Хотя… есть сравнение поточнее. Оно мелькнуло и пропало, надо бы его вернуть…

– Муравьиная матка. Нет, пчелиная, – сказала я, вспомнив. – Рядовые пчелы собирают золотой мед. А он…

– Без него в улье нет жизни, порядка и обновления, – согласился Яков. – Годное сравнение. Ники подрос и скоро сможет создать свой рой, но отвечать за судьбу всего пчелиного мира без помощи и наставлений отца… Мики сейчас незаменим. Он вообще незаменим, как любой действительно гениальный человек. К тому же у него большая, чуткая душа. Я понял это, впервые поговорив с ним. Незаменимых людей в мире не так и много. Они созидатели. Заменимые без осложнений – все они разрушители, вот досада.

Яков тяжело вздохнул, обнял меня и унес. Это было кстати. Не видеть хозяина и весь пчелиный рой его слуг – облегчение. Чем дальше от них, тем лучше. Словно я боюсь оказаться… покусанной.

– Чем накормить, Юна?

– А напиться мне можно?

– Сварю кисель. Я умею варить очень быстро и не очень вкусно. Но после Лёлиного обеда… у меня есть шанс блеснуть.

– Яков, почему ты совсем не желаешь отвечать на вопросы? Даже безобидные.

– Ответь на один, он потянет другой. И… прости, безобидных нет.

– Яков, соври мне. Ну, что все будет хорошо. Пожалуйста.

– Все будет хорошо, – послушно и старательно соврал выползок.

Дважды соврал: кисель он варил очень вкусный, но – медленно. Я засыпала и просыпалась снова и снова, дожидаясь первой маленькой порции. Стукалась головой об стол, зевала, пыталась сесть ровно и подпереть щеки ладонями – понадежнее, поровнее. В полусне мне было уютно и тепло. Призрак вежливо прятался поодаль, в тенях. Мир притворялся обыкновенным, а я охотно верила в иллюзию. Яков говорил много, но так тихо и монотонно, что я воспринимала сознательно, полноценно, от силы десятую часть сказанного. Слова крутились мотыльками вокруг одной и той же керосиновой лампы смысла: Густава Оттера ждет мама. Ждет восемнадцать лет, и значит она справляется, даже не имея дара плести узоры в жизни или открывать калитку в смерть! Это чудо. Мир полон чудес, непредсказуем, сколько в нем ни проживи… и это – прекрасно.

Я смотрела на Якова. Он однажды сказал, что умирал… сколько же раз? Тридцать восемь, вроде. Или гораздо больше, а тридцать восемь – впустую, не добравшись в жизнь? Он и сам точно не знает. И это не худшее. Очень больно думать: он жил без мамы, друзей и памяти о прошлом. Жил, не зная, человек он или нет, есть у него право быть родным миру – или он случайный назойливый гость, от которого местные вправе избавиться. Упрямо вползал в мир, смотрел в небо и улыбался… Хотя на его месте любой, мне кажется, вырастил бы ядовитые колючки и привык ненавидеть людей, учитывать их долги и придумывать планы мести. Микаэле гений с широкой душой? Может быть. Но для меня дороже и важнее душа Якова, его выбор. Он человек. И для меня – незаменимый… я твердо это знаю.

– Готово, – торжественно сообщил Яков.

Выставил три супницы с киселем: полагаю – мне, себе и призраку. Я вылакала ближнюю порцию, как кошка молоко, не поднимая головы от миски… и сразу задремала. Уже погружаясь в сон глубоко и полностью, я успела впиться ногтями в руку Якова. Глупая надежда… но я улыбалась во сне: вдруг он не сгинет долго, до утра, а лучше – вообще никогда-никогда.

–

Гнездо выползка. Первая смерть. Двадцать лет спустя

Постоялый двор с незамысловатым названием «Перекресток» выглядел внушительно. Каменный, и главные здания в три уровня, и высокая ограда с башенками по сторонам от главных ворот. Конечно, стена – не для отражения осады… если не считать запахи от скотных выгонов – враждебными. С ними стена боролась вполне успешно. То есть при худшем, невыгодном ветре запахи заполняли приземистые строения с комнатами для селян, добирались до дома-крепости, отведенного торговому люду… но не долетали до белокаменных палат, где селилась знать.

Все это Йен оценил, двигаясь в потоке путников и повозок – ближе и ближе к «Перекресту», подобному скале на перекате. У самых стен три дороги сливались и бурлили суетой, то вбрасывая в главные ворота волны гостей, то вымывая оттуда постояльцев, их груз и охрану…

– Теперь наш дар стал одинаково зрячим, – Йен встал на стременах и огляделся. – Как тебе здешние потоки?

– Ничуть не заболочено, – Паоло улыбнулся, и наконец-то его лицо сделалось мальчишеским, совсем юным. – Мощное течение. Красиво, учитель. Это… ваша работа?

– Уже давно не моя. Нильс старается. Он вырос и научился быть зрячим. Знаешь, я вообще думаю, что это наша главная сила, наш способ не вырождаться – дети, принятые в семью. Кто родился в замке и всегда жил в роскоши, кто не видел большой мир и не получал от него оплеух, тот медленно взрослеет, пассивно реагирует и не готов рисковать всем ради своей цели. Порой у него и нет цели. Только страх утратить безопасность, избранность и покой. А еще он смотрит на мир и его людей с высоты своего положения…

– А мне кажется, место рождения вообще не имеет значения. Я вот князь, и что толку? Худшее место в мире – мой родной замок, – поморщился Йен. – Но я понимаю сказанное. Принимать в семью – значит, находить тех, кто уже проявляет дар, а вернее, не ограничивать выбор узким кругом урожденных Ин Тарри. Этот Нильс – у него сильный дар?

– Меньше твоего. Но достаточный для этого княжества и всего восточного торгового пути. Возможно, удастся вас познакомить скоро. Я хочу этого.

Йен шевельнул поводом, предлагая коню принять к обочине и пропустить вереницу повозок. Смирная лошадка Паоло оказалась рядом, стремя в стремя, и Йен улыбнулся воспитаннику. Третьему в жизни – и самому даровитому. Паоло родился в семье Ин Тарри, вернее, был побочным и не вполне законным отпрыском слабой южной ветви. Два года назад Йен официально уведомил старика, по-прежнему скромно занимающего место слуги у поручня княжеского кресла Иньесы: «Он теперь мой воспитанник, причем полнокровный, яркий. Независимо от вашего мнения о том, насколько он опасен и неуправляем, я не уступлю никому право решать судьбу мальчика». Ответом на это письмо, переданное напрямую, из руки в руки, Вороном, могло стать решение по поводу судьбы самого Йена… Шутка ли, второй раз он посмел перечить золотому «пауку»!

Отсылая самого надежного гонца из всех возможных, Йен внутренне подготовился к любому исходу, даже и худшему. Но старик не возразил. Вместо этого начал долгую малопонятную переписку, вроде бы не по делу. Брюзжал и сетовал на падение нравов, заодно требуя настроить потоки названного в письме города или края, отношения его властей и знати. Иногда в письмах содержались пространные вопросы, требующие не ответов, но таких же длинных рассуждений. Через год переписки старик – и это настораживало – принялся откровенно делиться мыслями, переслав шифр и в дальнейшем используя его для всего текста. Ни одолжений, ни приказов – только мысли и планы на будущее. И – ни словечка о воспитаннике, хотя до того старик желал уничтожить Паоло, «как бешеного зверька».

Йен понимал, что мнение старика не переменилось. Был благодарен за одолжение… хотя понимал все точнее его полную цену. Что ж, обоснованную, ведь Паоло – настоящее золото, его дар совершенен. Это очевидно при сравнении с иными, известными Йену, людьми той же крови. Например, у Нильса способность видеть потоки и управлять ими проявлялась умеренно, он точно и ловко поддерживал баланс, но создать новые потоки без помощи и длительной подготовки вряд ли мог.

Позже Йен нашел еще одного мальчика, и тоже неяркого. Зато с избыточной, по мнению Йена, готовностью следовать правилам. Тот юноша уехал в Иньесу, стоило князьям поманить его обещанием личной безопасности и надежного положения в обществе. А вот Паоло… он сиял ослепительно. Увы – Йен украдкой вздохнул – найти Паоло удалось позже, чем следовало. Основные логова и связи артели были на севере и в срединных землях, а еще – вдоль побережья Закатного моря. Хотя трудами Йена артель быстро лишилась покровителей, хотя она уже десять лет вне закона для Храма, хотя основные ее силы обезврежены – довести дело до конца так и не удалось. Тут и там проявляются следы худших и наиболее опасных пособников артели – одержимых. Удалось уничтожить живок, которые их вызывали. Вроде бы – всех… Но сами одержимые затаились. И это угроза, готовая проявить себя внезапно, в любом месте и в любой день.

А пока надо жить, продолжать свои дела, наставлять воспитанника. И еще – искать гнезда. Йен тайно мечтал встретить еще одного старшего, похожего на Локки. И боялся опоздать, ведь любой оборотень однажды может обрасти шерстью – безвозвратно… А как найти его, если ему не важно золото?

Йен умел распознать жадность взрослых охотников артели даже в слабых, неявных связях. Не просто так майстер указал: подбирать вожаками «гнезд» пацанов, которым золото ничуть не ценно. Все такие росли волчатами и вырастали в волков, но не все обладали широтой души Локки. Значит, были способны подобраться к Нильсу и его семье. Могли отравить постаревшего князя Бертрана, у которого нет золотой крови, но есть богатство и хуже – всеобщее уважение, переходящее в обожание. Для голодного фанатика-пацана то и другое – повод вынести приговор.

– Ты сегодня грустный. Устал? – Паоло подвел свою лошадку еще плотнее, тронул учителя за руку, заглянул в глаза.

– Если бы я нашел тебя хотя бы три года назад, ты улыбался бы чаще и ярче, – виновато пробормотал Йен. – Ты выбрал бы какую-то иную цель в жизни. Отделить веру от власти – уже многовато, а ведь ты еще и желаешь начать охоту на ростовщичество, иссушающее денежные потоки… о свет полуденный, да ты фанатик! Вот я всего лишь хочу извести артель и задавить в зародыше большую войну, которая слишком уж многим выгодна.

– То есть ты не фанатик? Даже вера не отрицает войн, – хихикнул Паоло.

– Я всего лишь упрям, я умею отступать и маневрировать.

Паоло протянул многозначительное и очень длинное «ааа-аа» – и не стал дополнять словами. Йен промолчал, продолжая виновато думать свое: «Если бы я нашел тебя до того, как родня окончательно затравила и прежде, чем старик из Иньесы взялся ломать! Увы… Я чуть не опоздал окончательно».

– Три года назад я думал, что золото – зло. Отнимать его можно и нужно, не считаясь с людской болью. Так врачи отнимают гниющие конечности, – Паоло попробовал отвлечь наставника. Старательно улыбнулся, затем развеселился по-настоящему. – Я воображал, что золото – продажная живка. Сожги – и все проклятия сделались пеплом. Сколько же я нагреб… дров! Нагреб и наломал. И как тебе хватило терпения на все мои выходки? Будь я на твоем месте, я бы удавил такого ученика.

– От покорных нельзя ждать многого, – Йен прижмурился и подставил лицо солнцу. – Настоящие Ин Тарри – канатоходцы. Только у нас не канат, а волосяная нить. Свалимся в одну сторону – мы мошенники, сверзимся в другую – мы помешанные на завоеваниях короли. Не важно, в какую сторону падать. Там и там – крошево разбитых надежд. Трудно всю жизнь идти по канату, но ты упрямый, у тебя огромные способности, ты превзойдёшь меня в даре и упорстве. Я счастлив.

– Когда я наконец увидел, что золото – река, я прекратил создавать засухи и прудить болота стоячей мерзости. Кстати уж, именно ты помог мне увидеть ростовщичество вполне определенно – как врага. Изъятое из движения золото гноит людей, губит страны, – Паоло говорил и глядел на дорогу. – Тут хорошо… жизнь кипит. Вон: воришки черпают горстями и ведерками из большой реки, а ей и нет вреда.

Паоло поджал губы, сомневаясь. Затем решился, сложил ладони рупором и крикнул: «Эй, кожевенник! Береги кошель, прямо с пояса режут!». Звонкий юношеский голос на миг перекрыл гул дороги. Многие головы повернулись на шеях, руки потянулись проверить кошели… Карманник сгинул.

«Перекресток» был уже рядом. Йен спрыгнул из седла и пошел, держа коня в поводу. От долгого пребывания в седле болело колено. Опять. Приходилось прилагать усилия, чтобы не дать наблюдательному Паоло оснований для волнения. Малыш и так выведал: это старая рана, одна из трех глубоких, полученных наставником от наемников артели. Явная. А неявные болят куда злее. Хоронить тех, кого собрал в гнездо Локки – вот что страшнее своей смерти! За эти годы ушли многие. Хорошо хоть, Ворон жив. Он и малыш Снегирь, который мечтал стать мельником, как завещал отец – и добился своего. А вот Сыч, братья Бельчата, тихий грамотей Ужик…

– Комнат нет, – пробасил огромный трактирный вышибала.

Он вмиг приметил, что гости одеты небогато, что украшений у обоих нет. Что старший – лет сорока, с изрядной сединой, ловко прячущейся в светлом золоте волос – прихрамывает и выглядит бледным. Того и гляди, заведет разговор о милосердии… а после нахально напросится ночевать без оплаты.

Вышибала заранее выпятил челюсть и нагнал морщин на лоб. Оценил младшего путника и скривился: тощее дитя в дерюжном отребье! Взгляд вороватый, с прищуром. Может, и конь у него краденый? – эта идея проступала на лице вышибалы все отчётливее.

Йен коротким жестом отослал охрану, неприметную – но вполне надежную. Вторым жестом сообщил, что намерен ночевать в «Перекрестке». Наконец, добыл из воздуха золотой, прокрутил в пальцах. Трюку он выучился у Лисенка: хотел сберечь память о его бесшабашности…

– Может, нам повезет? – Йен зажал золотой меж указательным и средним пальцем, глядя на белокаменные палаты для знати. – Нас особенно устроил бы верхний ярус. О, премилая терраса в южном стиле.

Йен добыл из воздуха еще золотой, и еще. Проследил, как вышибала багровеет, потеет… а трактирная служанка уже протискивается мимо него к гостям, распознав настоящую их состоятельность.

– Милости просим, – служанка согнулась в поясном поклоне.

– Опять просят у тебя. То милости, то милостыньки, – едва слышно хихикнул Паоло.

– Вы не смущайтеся, – служанка не разобрала шёпота, но поняла его по-своему. Резко выпрямилась, всадила локоть в бок вышибалы, как шпору в конский бок! – Эй, чё встал? Скакунов прими: княжеские коники-то. Вели упряжных одров из стойл повыгнать, им место в худшем сарае… и ячмень проверь, и не запали красавцев с дороги, ведь не кони – птицы! Милости прошу, гости дорогие.

Йен отдал поводья, перебросил через плечо тощие переметные сумки и зашагал к белокаменным палатам. Паоло, как обычно, терся у левого локтя и иногда дергал край рукава, привлекая внимание. Он любил без слов делиться впечатлениями и знал: Йен точно ловит намеки.

– Нам оно без разницы, есть титул или нету, – вещала служанка. – Вон в прошлом годе маркиз здешний, что Лисом прозывается, изволили жить полный месяц в общей комнате для слуг, а ведь при титуле, при деньгах и у князя нашего в большом почете. В обратку ж медники с болотного краю: как весною упились до непотребства, так и скупили лучшие залы, и велели именовать себя великими князьями. Ну, мы не оспорили. Как скажем – князь, так денежку получаем. Так вот, я к чему: нету титула, не беда. А ежели звать вас прикажете вот прямо королевичами…

– Зовите «дядюшка Яниус», – Йен оглянулся на спутника и хитро прищурился. – А юношу можете звать князем, если он не против.

– Паоло. Просто Паоло, – резко перебил воспитанник.

Служанка взбежала на крыльцо и распахнула двери. Поклонилась… и украдкой вздохнула, пропуская гостей в дом. Не иначе, за королевское титулование она ждала серебрушку. «Гости вроде и не бедные, но какие-то скучные, с непутевой вычудью», – нарисовалось на румяном личике, да так внятно, что вслух и произносить не надо.

– Ужин подайте в наши покои, – велел Йен. – Да: оборотное пиво уже подвезли?

– Мы заранее закупаем, до дня Локки. Но знаете, чтоб так сильно заранее… вот ежели очень уж поискать, – залепетала служанка.

Сделалось понятно, что пива нет, но замена будет подобрана и выдана за «оборотное». Йен грустно вздохнул. Вокруг имени Локки порой копятся случайности, способные ранить душу. Локки умел врать так, что в его слова верили. Все. Даже он сам… как в худший день, когда пообещал уцелеть и даже не простился.

– Поищите, – Йен опустил золотой в подставленную ладошку.

Служанка залилась румянцем, даже слезинку сморгнула – до того была рада долгожданной щедрости гостя.

– Полагаю, скоро кое-кто спросит или господина Яниуса, или господина Йена.

– Провожу сразу ж, – кивнула служанка.

Часто кланяясь, стала пятиться. Золотой жег ладошку, и Йен почти видел, как, затворив дверь, девушка пробует монету на зуб… Едва служанка вышла, он подмигнул Паоло.

– Ты урожденный князь, а назваться титулом не желаешь. Смешно… я заплатил золотом, скрывая истину.

– Нет толку скрывать, я муха, я чую его паутину, – Паоло заметил горку пледов, выбрал самый объемистый и укутался от пяток до глаз. – Пока родня травила приблудным, никому и дела не было. Но я подрос, стал ценным для настоящих управителей дома Ин Тарри. Я золотая муха, мне не улететь на волю.

– Когда мне было пятнадцать, я ненавидел свой дар, – Йен сел в кресло и подвигался, устраиваясь удобнее. – Десять лет спустя… пожалуй, осознал его силу и полезность. Мне потребовалось еще десять, чтобы увидеть правду в делах и мыслях старого паука. То есть подлинного великого князя Ин Тарри.

– Великого, ну да, – Паоло поморщился. – Он крысюк подвальный! Никому не известен в лицо, но тасует колоду королей бледными лапками. Наверное, ему лет сто. Привидение, вот он кто!

– Он очень болен и вряд ли продержится на прежнем месте еще год. Он трудится неустанно, хотя устал давно и безмерно, – медленно выговорил Йен. – Я не принимаю многих его решений… начиная с кьердорской резни, о которой узнал еще пацаном. Тем больнее знать, насколько обоснованно его отчаяние: настоящих Ин Тарри – полнокровных и сделавших свой выбор – единицы.

– Ты говоришь о крови! – Паоло вынырнул из пледа по пояс. – Йен! Наконец-то, ты ведь молчун, хуже меня молчун. Мы все – родня? Я не готов в подобное верить, но я ощущаю связи, и, чем становлюсь старше, тем они очевиднее.

– Чем старше, – пробормотал Йен.

Скривился и все же растер колено. Паоло охнул, метнулся к перемётным сумкам, добыл мазь и принялся возиться, расставляя баночки с мазями, готовя повязку собачьей шерсти. Йен не стал отпираться и врать, что здоров. Откинулся в кресле, подпихнул под шею подушку. Вторую сунул под локоть. Расслабился, обвел взглядом кричаще-пеструю залу, шипя и морщась. То ли от боли – колено не унималось – то ли от вида деревенской, примитивной роскоши. По стенам сплошняком – картины. Огромные. В тяжеленных рамах начищенной меди, неумело притворившейся золотом. Шторы красные, плюшевые, и вышиты королевскими лилиями династии Вальсанов. На обивку диванов пущен коричневый и лиловый бархат со львами династии Тангедор. Словно этого мало, на полу ядовито-зеленый ковер, сплошь затканный фальшивым золотом – это раскинуло лучи солнце дома Ин Тарри…

«Медники были в восторге», – мысленно уверился Йен, вынужденно изучая картины, втиснутые в бойницы неподъемных рам. Боль в колене скоро сделается посильной, а пока… пока надо отвлекаться и не скрипеть зубами.

На большинстве полотен свиноподобные девицы отдыхали на фоне невнятно обозначенной природы. Одетые – дремали или любезничали с подругами, а вот полуголые… молились, причем с тупым сладострастием на румяных рожах. Йен покосился на горку пледов и задумался, забыв о колене: не накрыть ли самые ослепительные образцы художественной бездарности?

– Медники были в восторге, – проследив взгляд наставника, заверил Паоло.

– Да уж… – Йен который раз удивился дословному совпадению своих мыслей и слов Паоло. Прикрыл глаза и вернулся к теме разговора, расслабляясь по-настоящему, ведь колено понемногу согрелось, боль сделалась ровнее и слабее. – Мое мнение таково: мы не родственники. Вернее, дело не в том, связывает ли носителей золотой крови родство, прямое или косвенное. Много ли от него толку? Имеет значение ум, все мы обладаем цепким и гибким умом. Но еще важнее выбор. Мы – хваткие и расчетливые безумцы, – Йен улыбнулся воспитаннику. – Вместо того, чтобы решать личные задачи, мы нацеливаемся на что-то безмерно большое и дальнее. Норовим с помощью золота обустроить рычаг, который повернул бы мир! Мы так заняты своим безумием, что не имеем времени на жадность, зависть и полноценную месть. Еще вот: я уверен, те из нас, кто состоялся, однажды встретили друга или врага. Особенного. Безразличного к золоту и умеющего ценить людей, честь, дружбу. Что-то такое, смешное и детское в понимании королей. Мой главный человек – Локки. Он создал меня своей жизнью и даже смертью.

– А мой… – шепотом начал Паоло, и смолк, и стало понятно, что лучше учителя и друга, чем Йен, ему не сыскать.

С первого дня он звал учителя на «ты». Сперва желая уязвить. Мол, я младше, но я князь, я тебя не уважаю, я лишен манер и воспитания… А после привык. На равных разговаривать оказалось удобно и интересно. Рядом с Паоло Йен порой забывал о разнице в возрасте, и был этому очень рад.

– Ты – особенный случай, – задумался Йен вслух. – Когда я выволок тебя за шкирку из прежней жизни, ты был законченный мошенник. Такого впечатляющего мастера интриг даже я вообразить не мог! Ты как гусеница: желал намотать много слоев лжи и интриг и хоть так отгородиться от своего отчаяния.

– Вообще-то я собирался сплести веревку, чтобы меня удавили принародно, на главной площади, – усмехнулся Паоло. – Ты один и понял… а прочие не поняли, и даже не пробовали меня остановить! Я был пацан, я начал игру, желая, чтоб меня поймали, а они… в драку лезли играть со мной, чтобы нагрести золотишка. И ведь знали уже, чем закончили иные до них.

– Князь Нильс Ин Тарри нашел главного человека жизни – в Лисенке. О свет полуденный, понять бы, как смог рыжий пройдоха повернуть Нильса к его нынешнему рассудительному уму, да еще в сочетании с исключительной порядочностью?

– Ответ без ответа, – Паоло резко погрустнел. – Хочешь меня прогнать?

«Интересно, кем бы он стал, если бы встретил не меня, уже немолодого и слишком скупого в выражении привязанностей – а Локки, по-прежнему юного и безудержного?» – подумал Йен. Отвернулся к окну, избегая изучения картин.

Сразу было понятно, с первого разговора: Паоло особенный, у него тонкая душа, полная светом. Он слишком яркий и легкий для золота, он – облако… или птица. Паоло смотрел на мир удивленно, пристально! Ему золото было – ловчая сеть, и он отчаянно бился в этой сети, раня себя и окружающих. Локки бы увел Паоло в тайгу и дал ему возможность жить, забыв о золоте. Просто жить и быть счастливым. Увы, Локки нет в мире.

«Бог создал людей разными, чтобы вместе мы справились с любым делом, самым непосильным. Бог не мог представить своей душою, наполненной светом, как мы темны и мелки. Мы должны дополнять друг друга, но мы – используем! Я умею использовать, как никто иной. Я использую так, что мне рады пригождаться. Прочие не умеют использовать, но лезут, пыжатся. И – уродуют»… – тогда, при первой встрече, Паоло сидел в убогом сарае – замерзший, голодный. Он до полусмерти устал использовать людей, и был в ужасе от их простоты и слепоты. Он отвернулся от золота… но силу крови не утратил. Это было недопустимо с точки зрения старшего из Ин Тарри. Это вычеркивало Паоло из семьи… а значит, из жизни. Но Ворон увел парнишку из-под носа у наемных убийц, спрятал и помчался в Иньесу с письмом от Йена. А сам Йен сидел рядом с Паоло, молча выслушивал его бесконечную болтовню, перемежаемую руганью и слезами. Много дней Паоло говорил, захлебываясь и икая. Забывая спать и есть… а после смолк, и тогда стал наконец-то слушать, чтобы через полгода начать общаться. Обмениваться мыслями, а не выкрикивать свои – и затыкать уши, пока излагаются чужие.

Едва Ворон вернулся с письмом от «паука», Йену пришлось заняться посредничеством в семейных делах на юге. Паоло был постоянно рядом, тихий, как тень… Завершив дела на юге Йен стал искать для воспитанника его главного человека. Себя он не видел на этом почетном месте. Никаким образом. Нет.

– Твой дядюшка совсем свихнулся на самолюбовании, – Йен прервал затянувшееся молчание. – Увы… когда излом его воли стал очевиден, пошатнулся весь дом Ин Тарри: кому встать на место паука, если избранный им наследник негоден? Да уж, тридцать три – мистический возраст, который называют солнечным. Мы или сгораем, или взрослеем.

– Меня пугает этот разговор, – шепнул Паоло.

– Не надо бояться того, о чем мечтал. Я займу место у подлокотника княжеского кресла Иньесы. Не хочу, но займу, потому что понял бремя своей ответственности: мир на пороге затяжной войны. В обмен на мой выбор ты получил свободу. И, когда тебе потребуются связи и золото семьи, у тебя буду я. Обещаю. Кстати уж, нет сомнения, что я тебе пригожусь… как в сказках говорят. Вмешательство в дела веры гибельно.

– Учитель, – лицо Паоло сделалось белым, как мел. – Не надо. Вам противны кареты, каменные замки…

– Я перерос свои страхи. К тому же мое колено предпочитает покой, – Йен с новым отвращением изучил картины в начищенных рамах. – Приобрету трость и начну ворошить осиное гнездо королей и князей. Я буду не паук, я буду пчельник. Пчельники не жалуют ос.

Паоло постарался улыбнуться, хотя глаза его плакали… Йен хотел еще что-то добавить, но смолк на полуслове. Шум большой дороги вдруг изменился, стих – и накатил новой волной, прямо-таки штормовой! Паоло вскочил и метнулся к окну.

– Там… ух ты! – Лицо раскраснелось, глаза полыхнули радостью, Паоло обернулся на миг и снова уставился в окно. – С ума сойти! Лошадь здоровущая. Человек огромный в седле. Ой! Это же у него рядом… Йен, ты не поверишь, но это же…

– Дикий кабан, – подсказал Йен, наслаждаясь шумом за окном и видом воспитанника, наконец ставшего обычным ребенком. – Здоровущий лесной вепрь. Пять лет назад тот Кабан, что в седле, принес того, что на поводке, из леса. Охотники убили кабаниху, переловили поросят. А один вот – уцелел и смог попасться на глаза кому следует. Не знаю, выжили ли охотники, закон княжества строг к браконьерам. Но поросенок выжил. Он знает свое имя, выполняет команды. Он ручной и очень милый. Так написал мне Кабан… который в седле. Что еще? Кличка вепря – Малыш, он хорош в поиске трюфелей. Правда, с нынешними клыками больше давит, чем добывает.

Йен говорил охотно и 6ез спешки. Щурился от удовольствия, представляя, что теперь творится на дороге и тем более на постоялом дворе! Как же, сам барон явился! Хозяин оборотного пива, праздника, ближних и дальних полей и, наверняка – этого вот «Перекрестка» – тоже. И куда направился, миновав ворота? К нищим, что заселились в княжьи палаты. Сплетен округе хватит на год, не менее.

– Эй, торопыги! – заревел бас со двора.

Заскрипела лестница, застонали добротные полы ближе и ближе. Грохнула дверь – нараспашку! Первым в зал протиснулся вепрь – черный, ростом с теленка, оскаленный неподпиленными клыками. Следом явился и человек-Кабан, заросший бородой по глаза. Страшный более, чем его знаменитая на все княжество «собачка».

Черный вепрь огляделся, рыкнул… и завалился на бок у двери, умильно щеря пасть и намекая – почесаться бы! Барон ласково пнул в подставленное брюхо сапогом, нагнулся и ткнул кулаком. Отвернулся, зашагал к столу. Он нес на ладони, как иные носят тарелочки – бочонок пива. И ворчал басом, непрерывно.

– Ворон… Бесы во хмелю, где Ворон? – Кабан бухнул бочонком по столу. – Что за дела, ты один? Он свихнулся? Тебя ж нельзя отпускать. Ты непутевый. Ты бестолочь, или загнешься, или что-то такое… загнешь.

– У Ворона теперь гнездо, – гордо сообщил Йен. – Еле смог отцепить его от себя. Нельзя вынуждать человека к вечной преданности… Кабан, он уже не так молод, и он смертельно влюбился. Девушка стоила внимания. Надеюсь, скоро он навестит тебя. А пока вот, знакомься. Паоло Ин Тарри. Настоящий князь, голубая кровь и все такое. Южная ветвь. Золото третий год в руки не берет, говорит, жжет кожу. Можешь представить его епископу? Паоло изучает сочетание веры и власти. Его мысли о том, как можно и нужно использовать людей, раз все они несхожи… в нашу прошлую встречу отец Тильман проповедовал о том же. Шепотом, уж слишком на ересь смахивало.

– Думаешь, зазря жгут мучеников? Они ж все как один – дурные, говорят в полный голос, и ведь сплошную ересь, – Кабан прищурил мелкие глазки, изучая Паоло. – Ага. Вроде годный. Батюшка постарел и стал ценить таких вот, умнючих. Мои-то сыновья для него шумноваты. Все четверо, ага… А этот сгодится.

– Значит, дело улажено.

Йен тяжело вздохнул, снова уделив невольное внимание картинам. Паоло сразу метнулся к горке пледов и растряхнул один, второй. Попытался дотянуться до верха рамы и занавесить самую крупную картину. Барон помог. Хмыкнул, рассматривая прочие деревенские шедевры.

– Да уж… знаю пачкуна. Хмель выращивает – любо-дорого. Вот и занимался бы хмелем! – Борода встопорщилась воинственно, и сразу от дверей зарычал чёрный вепрь. Вскочил, бросился к хозяину.

– Он пиво пьет? – понадеялся Паоло и зажмурился… но усидел в кресле, не сбежал, когда вепрь протиснулся мимо, почти сбив с ног.

– Если напьется, даже я не удержу, – прикинул барон. Потерся носом о розовый пятачок, похрюкал тихонько. – Малыш. Да, хороший мой. Послушный. Пива не пьет. Зато как гоняет пьянь! А как на браконьеров охотится, ну? Вдвоем-то мы извели эту шваль, всю и окончательно!

Барон отвернулся от «малыша» и склонился над бочонком, любовно оглаживая дубовый бок.

– Удалось в этом году, очень даже удалось. – Кабан кулаком выбил крышку бочонка и принюхался. Глянул на Паоло. – Сиди, кружки сам принесу. Малыш смирный, но к новым людям ему надобно попривыкнуть. Дай ему руку понюхать. Почеши тут, ага. Дери сильнее, не робей.

Продолжая наставлять Паоло, барон принес кружки мутного стекла, расставил… Наполнил.

– Йен, ты продался в рабство, насовсем? – Негромко и серьезно спросил Кабан. Сел, двинул ближе кружку, не дожидаясь ответа. – Я так и знал! Батюшка давно сказал: люди сами себя на цепь сажают. Я не понял, а после глянул, как живу. Сироты при пивоварне, поверенные, работяги на полях, трактиры по дорогам и в городах… тысяч десять душ. И все от меня зависят. Цепь? А как же. Толстенная. Но в сравнении с твоей – паутинка.

– Паутина не вредна паукам, – поморщился Йен. – Иногда я гадаю: Локки меня и такого бы не счел дичью? Или я давно не стою его внимания?

– Я б сказал, ты дурной и себя не ценишь. Но знаешь… будь дурным! Устал я от умников, которые себя ценят. Большой войны не ждать? – Кабан выпил кружку в три глотка и наполнил опять, разливая прямо из бочонка. – Ты уж расстарайся.

– Среди знати приключится резня, и не одна. Непростое время впереди, – Йен погладил свою кружку. – Оборотное?

– Конечно. Праздник-то как расцвел! К нам аж от моря едут гулять, из столицы толпы валят. Малыша вот в образец возьмем и новый сорт сделаем. Крепкое варить будем, имя ему – Черный вепрь. Как думаешь, годное? Эй, мне «да» не требуется, мне бы записать подробности.

– Сделаю. И людей подберу, и прочее обдумаю, – пообещал Йен, радуясь такой простой и занятной работе.

– Хорошо, – барон выхлебал вторую кружку, вытер бороду огромным вышитым платком, похожим на полотенце. – Вот уж не думал, что с пива Локки я сделаюсь бессовестно богат, – барон на миг притих и остро глянул на Йена. – Ты вызнал, Локки совсем ушел? Ведь нет? Он неугомонный… был.

– Уверен, он вернется, – пообещал Йен. – Одна старая женщина… наша встреча – неслучайная случайность, я был простужен, искал постой. Заметил восхитительный сад, розы по ограде. Хозяйка поведала легенду. После мне приснился сон, будто я – опять ребенок, и опять встречаю Локки. Он приводит меня в семью. Каменный дом в три яруса, но мне не душно и не страшно. Там высокие окна и много света. У меня замечательный отец и много братьев, и никому не важно, приемный я или родной. И все мы свободны в выборе. Правда, что-то темное ворочается на горизонте, но – далеко. Хороший сон. Лучший! Жаль, утром я уехал, меня выгнало в дорогу спешное дело. После вернулся. Помню место, ты ведь знаешь, я не умею путаться в дорожных указаниях. Но я не нашел ни женщины, ни ее сада.

– Ну и славно, – кивнул Кабан. – Верится надежнее. Вот если б нашел сад, если б у той женщины было имя, если б к ней в любой день в гости… тогда ни стрезву, ни спьяну я б не стал надеяться на лучшее.

– Слушай. Это история о ночном проводнике, – Йен отхлебнул пиво и начал рассказ…

Глава 8. Сила и слабость золота

«Трежаль в лицах», светский альманах

«С гордостью сообщаем, юный князь Николо Ин Тарри, который хранил молчание с тех пор, как выяснилась непростая правда о его происхождении, согласился побеседовать с нашим журналистом. Беседа уже состоялась, и это был подробный, откровенный разговор, который, смеем уверить, украсит наш ближайший выпуск. Пока же спешим сообщить первые занятные факты.

«Золото – самый молодой бог этого мира, ему чужда снисходительность стариков, он азартен и по-детски категоричен», – сказал князь Николо, презентуя нашему журналисту свое эссе, изданное ограниченным тиражом и предназначенное, как сам он выразился, для развлечения умов, искушенных в финансовом учете. Эссе являет миру субъективный и ироничный взгляд юного князя на социальную и финансовую систему в развитии. Оценка ряда исторических событий – эссе исследует поздние средние века – дается через скорость обращения капитала, характерную для определенной страны в особенный, переломный для нее момент. Особо рассматривается становление банковского дела и роль первого из Найзеров – Паоло Алекса. «Предложенная в эссе формула расчета скорости обращения капитала весьма изящна и не лишена блеска, при всей ее неоднозначности, – сказал профессор Юровский, коему эссе было подарено лично автором».

—

Секретарь виновато вздохнул, однократно стукнул в дверь костяшками пальцев и, крадучись, миновал порог. Шепнул: «Доброе утро. Без пяти четыре». Зашуршал конвертами, выравнивая стопки на подносе.

– Луи, вы до сих пор сообщаете точное время. Но хотя бы не добавляете титулование, – Микаэле улыбнулся, потянулся… и резко сел. – Что за игру вы ведете и кто ее затеял? Вы давно не мой секретарь, да и сам я… О, лучше на этом остановиться.

Спальня выглядела смутно знакомой. Очень давно, в детстве, ею доводилось пользоваться. После был сделан ремонт, и узнать комнату удалось лишь по особенной форме стрельчатых окон и главной люстре.

Микаэле поискал взглядом халат. Отобрал у расторопного секретаря: Луи угадал намерение, мигом подал искомое. Одевшись, князь прошел к окну и убедился – да, он в особняке «Астра глори». Цветники даже осенью в превосходном состоянии, парк тоже. Очень интересно было бы узнать, кто придумал развесить вдоль дорожек вереницы инаньских фонариков, таких тонких, что свет пронизывает их насквозь. Дивная по красоте идея оформления ночного парка, особенно осенью. Цветная листва и тончайшие черные ветви сплели узорные гнезда, словно насиживают фарфоровые фонарики с золотыми цыплятами огоньков. Получается… волшебно. Прежде новомодный электрический свет делал парк банальным и плоским.

– Луи, как вы оказались тут? – продолжая рассматривать парк, – пробормотал Микаэле. – Ники недоволен вами? Меня полагают беспамятным до такой степени, чтобы фальшиво воссоздавать прошлое? Или… меня путают с кем-то?

– Они долго думали, как создать для вас уют в первые минуты после пробуждения, – смутился секретарь. – Они опасались, что иначе вы не вспомните. В доме три белые живы… то есть скорее две. Они особенно настаивали на методе круговых узоров, так они назвали повторение привычного.

– Где Петр, мой нынешний секретарь?

– Отдыхает. Он желал разбудить вас, и ему подмешали снотворное в питье.

– Ники, Яркут, Кирилл… кто еще может бодрствовать, полагая мое скромное пробуждение событием века?

– Все в яшмовом кабинете. Они и иные. Там собрано чуть больше людей, чем вы, возможно, ожидаете увидеть.

– Мои комплименты, Луи, вы стали свободно делиться личным мнением. Вероятно, вы сработались с Ники и наконец поверили в себя. Я долго спал? Сутки, двое?

– Вы прибыли в час ночи, сейчас четыре утра.

– О, значит, пока мы имеем панику локального масштаба. Уже хорошо. Луи, где мой костюм? Вчерашний. Кто додумался нагрузить вешалку коллекцией парадной сбруи? Нелепейший набор для утра, тем более сегодня, тем более в наших обстоятельствах. О свет небес, даже белый династический фрак дома Ин Тарри приволокли.

– Ваш брат велел подготовить тот костюм, хотя все были против. – Луи прошел в соседнюю комнату и сразу вернулся с вещами. – Полагаю, сменить рубашку вы согласны?

Микаэле кивнул, жестом выдворил секретаря и переоделся. Было странно ощущать себя в этом теле, вроде бы знакомом и – снова чужом при нынешней, двойной памяти Степана и Микаэле. Но, по счастью, сознание работало без срывов, события стройно и удобно нанизывались на временную ось. Последний вечер прежней княжеской жизни помнился, и даже слишком внятно. Микаэле поежился: трудное было решение, и выполнить его оказалось еще сложнее… особенно болезненными оказались последние минуты, когда человек артели упомянул загадочную хиену, предрёк гибель Курту и заверил, что малыш Паоло не уцелеет, а любые жертвы напрасны.

Воспоминания толкали к поспешным действиям. Но Микаэле не желал начинать день с опасной суеты. Он заставил себя задержаться перед зеркалом и долго, пристально всматривался в лицо Степана, такое привычное еще вчера… и такое чужое сегодня. Пережив первый шок, князь кивнул отражению: «Доброе тебе утро. Да, нас двое, но мы ладим, у нас все получится»… отвернулся и покинул спальню.

Стоило приоткрыться двери в яшмовый кабинет – и лицо Ники заполнило внимание сразу, одним болезненным ударом по рассудку. За два месяца – кажется, столько было прожито вне памяти и личности Микаэле? – сын повзрослел на два года, а то и более. Особенно это заметно по усталому и спокойному взгляду. Ники понимает, что ответственен за все и не позволяет себе бурную радость даже здесь и теперь. Можно гордиться им, давление обстоятельств было чудовищным, сын справился… Но вместо гордости в душе ножом засела боль. Было опасно и крайне непорядочно принять то решение единолично и отказаться от себя, никого не предупредив, не подготовив. Хотя сомнений и сожалений нет. Курт догадывался. Яков тоже. Брат болел, а прочие… тайну нельзя сохранить, рассказывая ее каждому. Вдобавок решения такого уровня не принимаются коллегиально.

– Пап… – губы Ники дрогнули. Ему было трудно назвать отцом человека с совершенно чужим лицом. И, по сведённым скулам видно, сын очень боялся получить ответ от Степана, а не от Микаэле.

– Я вернулся, Ники. Я помню все, подробно и ясно. Нет путаницы дат, имен и личностей. Ты молодец. Ты стал совсем взрослый. Без тебя все было бы разрушено уже теперь. Я горжусь тобой.

Микаэле прошел через кабинет, обнял сын и сразу отстранился, обернулся к Паоло – тот сидел, вцепившись в ладонь незнакомого юноши.

– Паоло…

И ком в горле. И руки опускаются… Никак невозможно обнять его, родного по крови – но, увы, знакомого лишь по портретам и переписке. Тем более теперь, когда на тебя «надето» другое лицо. Микаэле осторожно протянул раскрытую ладонь.

– Здравствуй. Камень с души: ты цел и здоров. Жаль, что мы прежде не были близко знакомы, как следует отцу и сыну. Но все впереди. О, я не подумал, ты ведь не понимаешь этого языка… хотя – вижу, ты выучил. Разбираешь и слова, и интонации.

– И ты здравствуй, – Паоло говорил без акцента, разве что чуть медленнее принятого темпа речи. Вот он осторожно дотронулся до ладони, сжал два пальца, уместившиеся в горсть, и указал взглядом на еще одного мальчика, незнакомого. – А это Йен, он тоже родной нам. – Мы с Ники приняли Йена в семью.

– Йен, здравствуй. Я бы сказал, что рад пополнению семьи, но пока что сам на правах гостя в твоем доме, – Микаэле улыбнулся мальчику. – Очень интересное имя с большой историей. Полагаю, Яков должен быть доволен… а где он? Вижу, рад. Яков! Все лето я переживал за вас. Было самонадеянно с моей стороны запросить настолько трудное одолжение. Но вы исполнили его: дети целы, их даже стало больше. О, Кирилл! – Микаэле подмигнул начальнику охраны и торжественно назвал его иным именем: – Курт. Вот видите, я на радостях исполнил вашу мечту, живите с собачьи именем. Буду звать Куртом отныне и впредь, если вам так угодно.

– Еще как угодно, – проворчал Курт. – А вы и правда – вы. Хорошо-то как!

– Куки, – Микаэле заинтересованно изучил женщину рядом с братом. – О, даже так: ты женился! Это ведь фамильный перстень.

Яркут сжал подлокотники до скрипа, но заставил себя усидеть в кресле. Микаэле заметил и грустно кивнул: брат непривычно серьёзен, отложил настоящее приветствие до удобного времени. Он, кроме того, скован в жестах и, да – изрядно зол! Микаэле быстрым взглядом обвел собравшихся, разыскивая причину. С неприятным холодком отметил, что опознает не все лица. Четыре утра, день воссоединения семьи. Почему в кабинете чужаки? Не родня, не друзья… Понятно присутствие Дашеньки – Микаэле коротко улыбнулся ей, сказал пару слов и смолк, не найдя удобного вопроса и не дождавшись такового в свой адрес. Девушка выглядела потерянной, прятала взгляд. Чуть подумав, Микаэле нашел причину. Даше неприятно наблюдать манеру речи и характерные жесты князя в исполнении иного тела. Для Ники, Яркута и Курта, даже для Паоло и Йена тело не стало определяющим отношение к личности в этом теле – к нему, Микаэле Ин Тарри! А для Дашеньки – наоборот? И это – причиняет боль… при первой встрече девушка произвела впечатление сильной и цельной личности. Золото не превращало ее в марионетку. Между тем, жадность – опаснейший пожиратель душ. Она соседствует с жаждой власти, а еще она – второе имя зависти и кровная родня предательству… Все эти монстры Даше чужды, полагал князь летом, доверяя ей важнейшее дело и фактически приглашая в семью. И вот Даша заняла новое, высокое место… но стала иной, отчужденной.

Микаэле отвернулся, встал и подал руку Егору. Присутствие этого человека понятно, тайному советнику нельзя получать сведения позже прочих, с чужих слов. К тому же Егор своим присутствием подтверждает сделанный выбор. Он рядом с Ники, хотя мог бы крутить фальшивым князем в «Белом плесе». О, еще как мог! С огромной выгодой для себя и, если это требуется, для страны. Микаэле едва заметно дрогнул веком, намекая на подмигивание; посетовал «что-то вы худеете, господин надзиратель, и это – в мирное время, при стабильном исполнении бюджета страны»… Егор посветлел лицом, услышав знакомую шутку, и скороговоркой сообщил о намерении откланяться. Надо отдать ему должное – Егор всегда умел держать дистанцию, – благодарно подумал Микаэле и кивнул южанам: память едва опознавала их, намекая, что пустынный волк и девочка – люди Ники.

Завершив серию быстрых приветствий, Микаэле сосредоточил внимание на лишнем лице. Холодное, надменное – оно принадлежит женщине в полном облачении белой живы высокого ранга.

– Ники, а это…

– Мое имя Мари. Я согласилась гостить в вашем доме, чтобы обеспечить ваше возвращение в исходный… статус, – последнее слово женщина выделила многозначительной паузой.

– Помилуйте, вы совершенно запутали меня в живьих нитках, – Микаэле развел руками в нарочитом недоумении. – Зачем же возвращать мне какой-то… статус? У меня ничего не пропадало. Имя мое Степан. У меня есть документы, место жительства, доход, деловые партнёры и личные секретари. Приятно гостить у самих Ин Тарри, даже лестно. Но я в любое время готов вернуться в свой дом.

Князь смолк, но не убрал с лица полуулыбку и продолжил в упор, не мигая, смотреть на Мари. Ее жадность была огромна, невозможна для храмовой живы! К тому же эту живу, как древесный корень, питали и мощные канаты золотоносных потоков, и паутинные нити ничтожных. «Сахар с кухни уворует, не удержится. А, стоит кухарке заметить убыль, прирежет ее, не поморщась», – мысленно ужаснулся Микаэле и проследил, как щупальца жадности тянутся к достоянию и людям Ин Тарри… но пока оплели лишь одну жертву – Дашу…

Микаэле смотрел сквозь Мари, думая о своем. Летом он почти решил: приязнь и уважение, взаимопонимание и общие интересы – это немало. Даша казалась волевой и одновременно теплой. Для Ники и прочих детей хотелось создать именно такое домашнее тепло. Даша сразу нашла общий язык с Ники, она умела тактично выслушивать самого Микаэле и просто молчать рядом. Да, сразу было понятно: ей не чуждо тщеславие, она любит выглядеть значимой, принимать решения… но летом такие особенности характера воспринимались, как интересная рамка для главного – для картины души. Увы, по осени рамка разрослась и наглухо заслонила существенную часть этой самой картины.

– Хм…

Жива досадливо поджала губы: она не прочла Микаэле, не поймала значимых намеков через свой дар, хотя пальцы метались, трогали узоры – в открытую! Это почти неприлично. Живы, начиная важный разговор, кладут руки на стол и сознательно контролируют их покой. Так живы подтверждают свою готовность общаться, не используя дар для влияния.

– Я нужна вам, – с нажимом, даже с вызовом, сообщила жива. – Без меня вам… никак.

– О, если это предложение, то вынужден, при всем уважении, отказать. Я покуда не заинтересован в браке. Если вы цитируете сказку и добавите далее «я вам пригожусь», то огорчу еще сильнее. Я не верю в сказки такого толка, цену услуг я вымеряю в деньгах, а не в одолжениях, – Микаэле убрал с лица нарочитое удивление и позволил себе выказать неприязнь, пусть лишь в движении брови. – Вы представились. Я тоже. Начало знакомству положено. Этого вполне довольно пока что! Четыре утра, на вас лица нет, идите и отдыхайте.

За спиной в голос заржали двое – сперва Яркут и почти сразу Курт. Брат не унялся и усилил эффект: он хрюкал, хлопал себя по коленям, нарочито звучно повизгивал. Наконец, принялся громко повторять разговор, на ходу превращая в анекдот. И жена Яркута – о ней Микаэле подумал с теплотой – подыгрывала, охая и переспрашивая: «Да ты что? Так и сказал? Ой, а она сквозь землю не провалилась? А дальше?»… Лицо живы пошло пятнами, она бросилась прочь из кабинета, не прощаясь. Даша побледнела и заспешила следом. Южанин помог развернуть кресло, придержал дверь. Было слышно, как по коридору удаляются шаги живы, а голос Даши непрестанно шепчет извинения.

– Мы пошли, – малыш Йен подкрался, подергал Микаэле за палец и заговорщицки подмигнул ему, морща нос. – Ты тоже приходи попозже. Я привык копить хлеб для пользы, а теперь ем для удовольствия. Понял? Неси вкусный, много. И лучше вот что: ты умеешь жарить кусочки в молоке?

– Я приведу Петра. Он великолепно готовит, – пообещал Микаэле.

– Вот, приходите оба. Мы с Павлушкой занимаем весь чердак «Черной лилии». Я сам выбрал и отстоял место, да! Лучшее. Ну, если пыль повывести. И это… ты должен объяснить много чего из теории чисел. Профессор, которого нанял Ники, жутко скучный.

– Чердак – это заманчиво. Обязательно приду.

Йен нехотя отпустил палец и побрел к двери, часто оглядываясь и корча гримаски. Паоло понял намек, побежал следом, не отпуская руку юноши, и тот сразу встал… Микаэле поднапрягся и вспомнил его имя, уже в спину – Василий Норский, протеже Курта. С весны он сильно изменился, повзрослел и похудел.

– И я пойду, – решительно сообщила жена Яркута. – Яр, не сопи, я права. Разбужу Юну и пришлю. Она полезна, а я устала и хочу спать. Все.

Когда дверь закрылась, Микаэле осмотрел оставшихся в кабинете людей. Теперь лишних нет: Ники и его ближние, Курт, Яркут и еще – Яков. Он уместен, душа не сомневается.

Ники пересел ближе, осторожно дотронулся до руки отца. Прикрыл глаза.

– Ты… и не ты. Немножко больно. Ты не сердишься? Я должен был искать тебя всей силой дара, я бы мог, наверное, найти в столице новый узел золотых связей, если б всматривался неустанно… Но я боялся, что помогу ему, Михелю Герцу. Так что тебя нашел дядька Яр, когда мы продумали способ вернуть тебе память. Теперь всё худшее ведь позади, пап?

Микаэле неопределенно пожал плечами. Он шел в кабинет с радостью, предвкушал, как память обретет объем и глубину. Он ждал момента, когда увидит знакомые лица, ощутит домашнее тепло… Но увидел иное. Жива – ледышка, Даша – чужая, а хуже этого – лицо Якова. Оно мрачное-серое, без намека на самую фальшивую улыбку… Очевидно, дурные вести имеются и будут высказаны прямо теперь.

– Я слушаю, – Микаэле сам пригласил Якова начать рассказ. – Что-то вас беспокоит. Что-то весьма опасное.

– Да, завелась у нас беда. Даже скорее бомба с часовым механизмом, – нехотя пробормотал Яков, выпрямился и заговорил четче. – Микаэле, думаю, вы не помните, что вы видели меня прошлой ночью в парке. Иначе сами начали бы этот разговор. Давайте восстановим последовательность. Вас довезли до ворот. Вы покинули автомобиль и пошли по дорожке к особняку.

– О, конечно! Я увидел вас и девушку… именно так. Прежде я думал, брат женится на ней. Давно… и теперь это не важно. Вы правы, я плохо помню себя в парке. О, я потерял сознание. Чувствовал себя хорошо, но вдруг потянуло холодом, вы заговорили на тенгойском. Вы бросали слова в пустоту, и мне делалось все труднее смотреть в эту пустоту, она отторгала взгляд. Далее… вы назвали какое-то имя, и я упал.

– Вы точны в описании событий. Имя, которое вы вроде бы не расслышали в парке – Густав Оттер. Думаю, именно оно помогло вернуть вам память, хотя был и немалый труд Агаты. Но это ключевой момент: я назвал вслух его имя, и вы обрели свое.

– Так и было, – тихо подтвердила Агата. – Я работала усердно, но путаница нитей была огромной. Наемная живка, что заплела память князя, была опытной. Если бы Яков не привлек к делу Юну, если бы темный ветер из-за порога не упорядочил нити в поле жизни, не выжег ложные… я бы не справилась. Но даже так, сперва все шло предсказуемо, а после я ощутила мгновенный рывок. Узел забвения оказался разрублен! Не моя заслуга. Помощь извне.

После сказанного стало тихо. Каждый обдумывал новые сведения, искал в них рациональное и пробовал отбросить мистику… Микаэле и сам делал что-то подобное, пока по спине ползла холодная капля пота. Эта капля стирала логику, леденила рассудок. Требовала признать мистику. Темный ветер из-за порога, так сказала Агата. Вчера этот ветер, непонятный обычным органам чувств, выстудил душу. И сегодня не сгинул, не стал небылью, сколько его ни отрицает рассудок.

– Яков, значит, вы говорили с кем-то реальным. Но я не видел его.

– Он призрак. Таких видят не все. Среди знакомых вам – я, Юна, Паоло, Василий и Курт. Довольно для свидетельства, если кому-то мои слова кажутся бредом. Но вернусь к Густаву. Ваше нынешнее тело от рождения и до насильственного обмена принадлежало ему. – Яков поморщился, глядя на свои руки. Сложил пальцы в замок и плотно сжал. Снова заговорил, не поднимая взгляда, играя пальцами – то складывая в замок, то разрывая. – Минувшие два месяца были кошмаром. Прочие опасались не найти вас или не вернуть вашу память. Я же панически боялся найти вас, вернуть… и понять, что вы стали чудовищем. При обмене никто не вычищал грязь из сосуда, куда перелили вашу душу. Вы могли и должны были впитать грязь, а ее было безмерно много.

– Пожалуй, – насторожился Микаэле.

– Но вы прежний. Уважаю вашу силу воли… и все же думаю, что заслуга Густава не меньше вашей. Его тело было отнято восемнадцать лет назад. За все эти годы он не ушел. Он продолжал бороться. Упрямство Густава – причина того, что тело болело и катастрофически старело. Грязь души нового владельца тела сделалась физическим явлением, вызвала чахотку, ревматическую хромоту и бог его знает, какие еще недуги. Такова моя версия событий, верить вы не обязаны.

– О, я верю, – сразу откликнулся Микаэле. – Действительно, я не ощущаю в себе перемен. Всё это время я успешно уклонялся от наблюдения и влияния того, кто забрал мое тело. Во мне прямо теперь уживаются памяти и личности урожденного Микаэле и наспех слепленного Степана, только они. Тот, третий, еженощно ломился в мои сны, создавал головную боль днем. Он жаждал втиснуть в меня свои взгляды, намерения, идеи или хотя бы, для начала, ощущения… но – ничего не смог.

В кабинете снова стало тихо. Ники вцепился в руку отца и глядел на него с растущим отчаянием, хотя ничего по-настоящему жуткого сказано пока что не было. Вероятно, сын заново переживал два месяца ожидания и страхов, – решил Микаэле и ободряюще улыбнулся. Положил ладонь на руку сына.

– Я здесь. И это именно я.

– Скажу прямо, я ждал вас в парке со своими мыслями, никому не высказанными вслух. Если бы я увидел не вас, а его… я ведь знаю разницу, – Яков криво усмехнулся, – я вытряхнул бы его душонку за порог, не заботясь о вашем выживании. Не важно, каким мерзавцем меня сочли бы ваши домашние. В роли чудовища вы смертельно опасны и даже, может статься, непобедимы. Я ведь был частью артели. И я все еще верю в сказ про змея-полоза. Ему не место в мире живых.

Яркут судорожно вздохнул, но не сказал ни слова и даже не выругался. Курт нехотя кивнул и виновато дернул плечом. Он разделял страхи Якова… и принял бы его решение «вытолкнуть за порог». То есть по сути – убить. Микаэле обдумал идею и тоже кивнул. Войти в этот дом и внести всю жадность мира… Нет, недопустимо! Летом Микаэле сам отдал старику тело, желая ограничить его власть одной усадьбой. Он верил, что жадность удержит хозяина артели над грудой золота.

– Ночью я разбудил Йена и попросил о срочной помощи, – продолжил Яков. – Мальчика обожают те, к кому он расположен, удивительный дар… Йен позвонил Эйбу Дорзеру. Хётч лучший в мгновенном поиске сведений, он уже дал ответ. Густав Оттер – единственный сын Ивонны Марии Куэльдес. По первому мужу она была Оттер, в девичестве – Гринз.

– Мэри Оттер-Гринз, та самая? – брови Микаэле взлетели. Он оглянулся, живо пояснил Ники: – мы дружили, когда я был ребенком. Мэри добрейшая душа. Куки ее немножко помнит, она пекла дивные пирожные… Но важно иное, Мэри Гринз – любимая племянница младшего и самого толкового из пяти братьев Найзер, которые уже тогда брали в руки банковский дом и до сих пор держат его.

– Артель, вероятно, желала использовать их золото, добираясь до вашего. Густав был похищен. Его вышвырнули из тела, но мальчик не позволил использовать себя наихудшим образом. Опять же это теория, но мне видится заслуга его матушки, чуткой и сильной. Майстер побоялся приблизиться к ней в теле ее сына. Деньги Найзеров оказались в безопасности… надолго. Охота на вас была отложена лет на пять-десять. Ники успел вырасти, а вы – привести в порядок дела дома Ин Тарри.

– К чему ведешь? – быстро спросил Яркут.

– Густав призрак, он не жив и не мертв. Но в течение месяца его статус, – Яков горько усмехнулся и покосился на дверь, – будет определен. Если мы не найдем годное тело… он умрет. Сам Густав не требует возврата тела. Он просит лишь о возможности поговорить с матушкой. Эйб уже выехал к ней, чтобы затем доставить сюда. Обещал уложиться в пять дней, госпожа Ивонна в Тенгое, навещает могилу первого мужа. Эйб там же. Нам повезло хотя бы в этом.

– У тела есть законный владелец, – Микаэле недоуменно растер лоб, а затем рассмотрел руку – свою… то есть, как теперь понятно, Густава. – Как я не подумал о чем-то таком? Настоящему Густаву теперь было бы тридцать шесть, если я ничего не путаю. Тело взялось стремительно возвращать свой подлинный возраст, едва избавилось от гнилой душонки! Вот почему я менялся каждый день… Это трагедия. Густав не жив и не мертв, его мать, в общем-то, тоже. Мэри с нынешним мужем видится дважды в год на собраниях дома Найзеров. Это договорной брак, банкирам жизненно важны Куэльдес. За ними – семь поколений безупречной юридической практики и все созданные ею связи. О, Мэри бесконечно одинока.

Кулак впечатался в столешницу, и все обернулись на грохот!

– Даже не думай то, что ты посмел сейчас подумать, – змеиным шепотом выдавил Яркут. Зарычал, всем телом разворачиваясь к Якову. – Ты, сволочь щепетильная, помолчал бы, а? Ты ведь знаешь, он тонкошкурый.

– Я не мог промолчать. Густава втащила в жизнь Юна. Признаю, я был шокирован и не возражал. Я позволил ей сделать это, даже помог. Жалею ли? Да. Отчасти. Через месяц, если ничего не делать, мы потеряем и Густава, и Юну. Вот теперь я сказал все, что должен был сказать.

Яркут выругался. Курт прикрыл глаза и, судя по всему, попробовал мысленно оспорить слова Якова, найти в них нелогичность, ошибку. Ники молчал, в отчаянии глядя на отца, который только что вернулся насовсем… то есть, может статься, лишь на месяц? Микаэле взял его руку, виновато улыбнулся.

– Трудно было ожидать иного. Невольно, по чужой прихоти, но я начал игру со смертью. Я желал сберечь Паоло, тебя и прочих, кто дорог мне. Я знал правила игры в костяные шахматы госпожи жадности. Но решился на изящный мат в три хода. Подставил людей артели под слежку Якова и Курта, чтобы убрать фанатиков и одержимых; защелкнул на вожаке артели ошейник златолюбия твоими руками, Ники; наконец, понадеялся устранить угрозу внезапного обмена душ либо через забвение ритуала, либо через его публичное подконтрольное использование. Мне казалось, яркая жива с опытом врача могла бы ввести ритуал в практику лечения, так что Машеньку выбрал я, еще до начала игры. Храм не отпускал ее, Курту с Яковом пришлось повозиться. А вот Мари… что ж, имя совпало. Не все совпадения в нашу пользу. Но игра-то мне удалась. Значит, я задолжал Густаву и его матушке целую жизнь.

– Нет. Нет!

Все обернулись. В дверях стояла Даша. Она впервые смогла подняться из кресла —одним рывком! – и упрямо удерживалась на слабых, непослушных ногах… пока не потеряла равновесие. Охнув, Даша стала заваливаться назад и вбок, Курт рванулся помочь – и остановился. За спиной Даши очень кстати оказалась Юна. Она сделала всё ловко и точно: подхватила под локти, усадила обратно в кресло.

– Вы не можете! Нет, вы не имеете права брать на себя какие-то глупые долги! У вас семья, дело, – зашептала Даша, глядя в пол. Вдруг вывернулась и с ненавистью уставилась на Юну. – Ты! Опять ты! От тебя во все стороны распространяется смерть, ты чудовище! Ты гноишь и очерняешь всех и вся… – Даша резко прокрутила колеса кресла, отодвигаясь от Юны. Посмотрела на Курта, пытаясь взять его в союзники. – Вы же понимаете. Не надо позволять ему слушать кого попало. Через месяц все придет в норму, да? Мы справимся, если выставим из дома эту мертвечину и еще его вот, он же не человек, он…

– Даша, вам лучше остановиться прямо теперь, – Микаэле решительно прервал череду обвинений. – По форме и по сути ваши идеи претят мне. Даша, прошу вас вернуться в свою комнату и отдохнуть. Для вас утро было слишком трудным. Курт, могли бы вы…

– Провожу. И врача, – Курт сразу оказался у дверей.

Юна пропустила его, виновато пожала плечами и, когда кресло было перемещено в коридор, прикрыла дверь. Почесала переносицу… и все равно звучно чихнула.

– Я немножко простыла. Если буду чихать еще, не сердитесь.

– Извините Дашу. Ей трудно, – мягко попросил Микаэле. – Я взвалил на ее плечи непосильный груз. У меня не было времени на более точный выбор опекуна и на его подготовку, что не отменяет ответственности за последствия. Но – к делу. Почему вы видите и слышите Густава, а я – нет?

– Через зеркало, наверное, налажу общение, – Юна глянула на Якова, на южанку…

Микаэле проследил взгляд и полноценно вспомнил, кто она – девочка с именем Агата. Та самая айлат, особенная жива южного храма, по слухам, более сильная и умелая, чем здешние «белые». Заполучить такую в охрану нельзя, на родине она почитается святой со всеми неизбежными последствиями в виде фанатичного почитания и тотальной несвободы. Микаэле осознал: летом он сам бурно радовался и благодарил Якова. Именно выползок смог привести эту девочку, а с ней заодно и пустынного убийцу из загадочного, легендарного клана. Да – его имя Юсуф. Он обещал служить, если айлат получит свободу от южного храма. Исполнить запросы оказалось непросто и недешево. Но Юсуф того стоил.

Юна снова чихнула, потерла нос и смущенно улыбнулась, Микаэле отвлекся от мыслей, ответно улыбнулся. Вдруг с кошмарной ясностью понял и принял происходящее здесь, прямо теперь. В кабинете рядом с ним – дорогие душе люди, молодые и вроде бы здоровые… и через месяц кто-то из присутствующих умрет. Пока наивысший риск – для Юны. Она знает, но удивительно хорошо справляется с этим знанием.

– Агата, я вспомнил вас… полностью. Я обладаю всеми знаниями прежнего Микаэле, но порой в ту, исходную, память надо всматриваться. Юсуф, не обижайтесь. Я должен был узнать вас сразу и поздороваться более тепло, и ведь вы встретили меня еще вчера! А я вас, уж простите, лишь теперь узнал.

– Это честь, обладать местом в вашей почтенной памяти, – южанин поклонился с обычной своей церемонностью.

– Нет, нельзя через зеркало. – Агата говорила и настороженно, с испугом, рассматривала Юну. – Вы не простужены, учитель. Есть большой холод, слишком много и близко. Нельзя вам снова стоять у порога. Ничуть нельзя, – Агата обернулась к Ники. – Я пойду. Даше плохо. Надо помочь.

– Пап, а если проверить то тело, – переборов немоту, спросил Ники. – Настоящее твое. Может…

– Съездить к майстеру так и так не вредно, – сразу решил Яков. – Хочу понять, кто он такой. Хочу убедиться, что мы окончательно искореним артель на этот раз.

– Начнем с поездки, уже дело, – Яркут встал, повернулся к двери, шагнул и задержался. – Радостный день, чтоб вас… Испохабили. Я зол на всех. Но вот беда, не пойму, кому набить морду, чтоб полегчало? Может, постучать собственной башкой об стенку? Пока я не нашел Мики, он был в безопасности. – Яркут рванул дверь, развернулся на пороге и рявкнул, глядя на брата: – А тебя под замок! Ты бесовски, до безумия, незаменим! Я говорю не как родственник, я говорю с холодной головой советника, идиотина! Посмотри, во что Ники превратился в два месяца пытки деньжищами и делищами…

Докричав фразу, брат шарахнул дверью так, что гул пошел по коридору!

– Хочу позавтракать с малышом Йеном. Ники, если можешь, приходи тоже, – пробормотал Микаэле и направился вон из кабинета. Приоткрыл дверь неплотно, поэтому расслышал, как Яков вздыхает и говорит, вероятно, обращаясь к Ники.

– Да, все так. Я понял при первой нашей встрече: Микаэле воистину незаменим. Это не шутка и не преувеличение.

– Может, однажды Йен станет похож на папу, – почти неслышно шепнул Ники в ответ. – Я, Паоло, прочие… мы не справимся. В нас мало света и много правил. Мы не вода и не твердь, мы – сырая глина. Лепим и лепимся, ни формы, ни содержания. А обожги нас – станем хрупкими. Папа иной. Лучше… нет, «лучше» – жалкое слово.

Микаэле грустно кивнул. Спорить бесполезно. Соглашаться – больно… Он так хотел вернуть память, а стоило ли? Хотя – да, стоило! Тогда, на темном перекрестке близ «Омута», пришло очень точное ощущение: нельзя уклоняться от стычки, нельзя вместо себя подставлять чужие кулаки и ребра…

– Степан, – шепотом позвали из-за угла.

– Петр, как кстати! – обрадовался Мики. – О, вы бодры и полностью одеты, хотя я слышал, что вас усыпили.

– Я немножко повар и значит, тонко чую привкусы. У них не вышло, но я старательно притворился для общего блага, – секретарь смущенно пожал плечами. – Я сконфужен. Это особняк Николо Ин Тарри, и вас принимают, как часть семьи. То есть я не задаю вопросов, но всё это превышает мое понимание возможного и даже сказочного.

– О, мое тоже, – охотно согласился Микаэле. – Петр, идемте. Надо накормить завтраком замечательного ребенка. Петр, вы будете его секретарем. Это моя сердечная просьба, отказать никак нельзя. Его имя Йен. Он будет учиться и расти, это замечательно удобно: у вас тоже найдется вдоволь времени для учебы. У Йена есть брат, который поможет вам с языками и этикетом. Петр, раскрою тайну. Все говорят о великом даре крови княжеского дома… но весь мой дар сводится к умению расставлять людей по местам, подходящим для них. Да: еще я убеждаю людей, что они достойны высокого предназначения. Перестаравшись, создаю мошенников и властолюбцев, это трудноисправимо. – Микаэле усмехнулся, вспомнив свой короткий разговор с хозяином артели. – А мой враг примитивен, как все жадные. Он думал, что денежная игра похожа на возню в песочнице. Что ему надо всего-то загрести весь песок на свою сторону. Лопатой! Лопатищей… Но песок уходит сквозь пальцы. Силу имеют лишь люди. Мои люди не передаются, как амбарные ключи, от хозяина к хозяину. Мои люди капризны, самолюбивы, талантливы, упрямы… Думаю, он лишился лучших проектов в первую же неделю, а прочие испортил, подбирая послушных и льстивых исполнителей.

– Вот именно это я заподозрил, – дрожащим голосом признал Петр. Отодвинулся на полшага, поклонился, оглядел нанимателя. – Только разве он не сидит в имении за городом? Он… тот, чьим именем вас зовут слуги, когда шепчутся по углам?

– О, пришли! – нарочито бодро сообщил Микаэле. – Какой милый, уютный домик. Прежде он был кошмарно скучным сараем с колоннами.

«Черная лилия» сполна оправдывала название, но уютной ее назвал бы далеко не каждый. Три закопченных окна уродовали правый флигель, следы пуль метили колонны по центру и были замазаны наспех, не в тон. А разбитые перила слева… Микаэле уважительно пощупал излом: чем их, мраморные, могли так повредить? На перила обычно всего-то опираются. Руками. И парадная дверь: кто первым вырезал на ней инициалы? Теперь попробуй угадай! Сплошной узор имен и прозвищ…

– Однако, – шепотом поразился Петр. Толкнул дверь и первым осторожно протиснулся в гулкий темный холл. – Ой!

Микаэле поспешил просочиться в щель двери, огляделся и тоже охнул: Петр стоял, широко разведя руки и нелепо растопырив пальцы. Старался не шевелить даже ресницами. Еще бы! Когда горло царапает клинок длиною в локоть – только так и надо себя вести.

– Мы помешали, как досадно, – Микаэле всплеснул руками и сразу поклонился. – Простите. Но я бы позволил себе ничтожную песчинку совета. Изучать танец по книге и без партнера слишком сложно. Тем более и музыки нет.

– Что ж я танцевала, гадатель? – девушка в зелёном прищурилась и медленно, нехотя отступила. Отбросила волосы с потного лба свободной рукой. Чуть помешкала и убрала клинок в рукоять зонтика. Шумно подула себе же на лицо, оттопырив нижнюю губу. – Уф… Многовато выводов ты наплел, ага?

– О, это был вальс, конечно же. – Микаэле указал взглядом на толстую книгу. – Там основные движения пяти десятков танцев, я знаю весь перечень. Раскрыто в начале. Вы двигались по диагонали оттуда сюда. Расстановка меток… это именно вальс. Причем так называемый вензельный, полагаю. Вы безмерно мужественны, начали с самого сложного фигурного варианта.

– Стоило напялить платье, и поперла мне бабская везуха. – Девушка подмигнула перепуганному секретарю. – Сядь в уголок и отдышись. Ну, я вроде как извиняюсь, зря перепугала тебя… с перепугу. Не терплю, когда подсматривают. Но вы не здешние и просто шли мимо. Значит, не виноваты, а все равно с вас выкуп. Ты, умник, плати. Учи меня. Ты, кстати уж, куда брел посреди ночи?

– На чердак.

Микаэле ответил… и улыбнулся. Он пока не мог понять, отчего встреча со странной девушкой важна, отчего смешное недоразумение кажется неслучайным. Минуту назад плечи были сгорблены, душа изнывала под тяжестью приговора, а часы… все часы мира тикали ужасающе громко, воруя секунды из бесценного месяца, отведенного для поиска несуществующего решения. В общем, день был серым, а жизнь – конченной.

– На чердак, – еще раз повторил Микаэле.

– Ты что, сам себе эхо создаешь? Звучно-то как! Дай соображу, – девушка прицельно бросила зонтик на колени Петру. Хмыкнула, когда он поймал и стал держать, как держат, наверное, ядовитых змей. – Ты что, мозгатый? Йен огреб свежую занозу? Ты вместо профессора? Наконец-то. Старик был зануда, я разок послушала их треп и заснула в пять минут. Как осенний дождик, без перерывов – кап-кап-кап на мозги. Что ни слово – плесень готовая.

Микаэле улыбнулся шире, увереннее. Осмотрел прихожую, подвинул стулья, поправил ковер. Порылся в ящиках огромного шкафа, чихнул, погонял пыль руками… и стал рыться упорнее, внимательнее. Наконец, добыл то, что имеется в прихожей любого особняка… конечно, если главное и самое просторное его помещение – зал для балов и обучения танцам.

– Метроном, – пояснил Микаэле. Установил вещицу на каминной полке, запустил. – О, не скрипит и не заедает. Вам повезло, мне – тем более. Без музыки учиться даже лучше, если есть метроном. Позвольте вашу руку. Я был в ужасном настроении, но вы исцелили меня. Брат всегда говорил, что я слегка павлин. Сейчас я понял, в его словах есть правда.

– Ну-ну, – девушка и не подумала отодвигаться, вырывать руку. – Учи, коли хвост распустил.

– Охотно. Спину прямее. Голову чуть вбок… да, и немного прогнуться. И я умоляю, не стоит вести, танец по сути неравноправен, мужчина в нем отождествляется с явной силой, а женщина…

– Покорна, – пискляво передразнили в ответ.

– О, ни в коем случае. Назову это гибкой силой, – Микаэле и его партнерша двигались маленькими, пробными шажками, без сложных фигур. В такт метроному было очень удобно разговаривать. Слова делались… музыкой. – У стали два качества – прочность и упругость. Вас устроит такая аналогия? Или вот, успех создают упорство и талант. Я очень ценю различия и особенности. В этом смысле неравенство есть основа роста. Зовите меня Мики. Смотрите в глаза не так прямо, танец требует умеренного кокетства. Танец – это игра, где нет проигравших, замечательно ведь? О, прекратите жевать губами счет, просто слушайте меня и метроном. У вас врожденное чувство ритма, это очевидно. Снова пробуем, шаги шире, и дышим в такт.

Вторая попытка сложилась удачнее первой. Отдавленные пальцы обеих ног партнера больше не попадали под туфельки партнёрши, шаги получались ровнее и увереннее. Микаэле щурился и едва сдерживал беспричинный смех. В темной прихожей пахло сыростью и немножко – гарью, а еще бараньим пловом и сбежавшим молоком. Любой из перечисленных запахов для богатого особняка совершенно необычен. Может, поэтому метроном считал какое-то иное время. Яркое, настоящее. Живое.

– Слушай, а ты знаешь все пятьдесят танцев?

– Хорошо знаю три. Они парадные, на них зиждется этикет. И я думал, что мне не нравится танцевать, это ведь обязанность, а не право.

– Ха?

– На балу танцуют, потому что так принято. Не все, но многие. О, я начинаю понимать, что моя первая жена не зря бросила меня.

– Бросила?

– Украла важные бумаги и еще деньги. Бумаги попали туда, куда я и планировал. Деньги позволили ей закрыть долги. Я же сказал, меня стоило бросить. Я расчетлив до безобразия.

Девушка хихикнула, прижалась плотнее и шепнула в ухо: мол, скажи, где сейф, и можешь не жениться, бросай сразу, пристрою и денежки, и бумаги!.. Микаэле рассмеялся. Это было так хорошо – просто смеяться, как все люди. Не рассуждая, не выверяя интонации, не контролируя выражение лица.

– О, не надо сопротивляться, позвольте себе немного доверия к партнеру… вон та картина в уголке, маленькая. Возьметесь воровать, хватайте ее. Она ценнее прочих и удобна для выноса. Я заслужил доверие?

– Та темненькая мазня? Бесы, а я ведь верю!

– Как удачно. Вот, теперь я веду, а вы…

– Ведусь, и вся исхожу на косоглазие, – хихикнула девушка. – Мики, а ты какого рожна выкаешь? Ты ж не старый.

– О, как-то… привычка сказывается. И я не удостоен права узнать имя. Вернусь к различиям. Вы знаете инаньский знак двух начал, света и тьмы? Глупейшее его толкование – добро и зло. Но это воистину примитивно! Два начала всего лишь противоположности без явной заданности их названий, а сам знак – баланс. Нам в танце требуется баланс, а для этого надо быть… противоположностями.

– То есть добро и зло – не две стороны баланса?

– Я не верю в подобное. Нельзя быть наполовину злодеем. И тем более добряком, белым тут и черным там. Можно лишь скатиться в серость.

– Лёля, – шепотом сообщила девушка. – Это я типа… доверяю.

– Волшебное имя! В нем столько спрятано – Ольга, Элина, Елена, Алена, Олеся…

Микаэле перечислял медленно и ритмично, на каждое имя приходилось три такта. И – хотелось непрестанно улыбаться. Рассудок усох до размера лесного ореха и не мешал чудить. Сказанные совсем недавно Яковом ужасные слова прозвучали, как приговор и были именно приговором… но сейчас они утратили силу.

У девушки в зеленом – волшебное краткое имя, под которое можно подобрать десятки полных, и каждое со своим звучанием, со своей историей. Потому легко поверить, что тупиков нет, что случай – не злодей, а волшебник. Послал встречу с этой вот Лёлей. Она остроумная и таинственная… как клинок в зонтике. А еще – в ней живет танец. Всегда жил, и до сегодняшнего утра не мог проклюнуться из-под скорлупы самонеприятия, из-под коросты обстоятельств.

– Лёля, будь я полнейшим эгоистом, запретил бы вам… тебе танцевать без меня, – честно сообщил Микаэле. – У тебя дар к танцу. Но-но, невозможно запрещать тебе. Ты сделаешься печальной.

– Не-а, – пообещала Лёля. Закрыла глаза и продолжила танцевать. – Все, унесло… Бесы, ну и утречко. Эй, ты правда знаешь эту… теорию чисел? Федька по ней сохнет.

– Йена прежде звали Федором? Надеюсь, он взял второе имя, не отказываясь от первого?

– Да.

– Он умничка. Лёля, чуть ровнее шаги. И – дыши, ты ведь совсем посинела… устала? Тебе дурно?

– Нет.

– О, я не ответил. Теория чисел была моим любимым предметом, когда имелось время на забавы… давно. Я исследовал методы решения аддитивных задач, но готовую работу пришлось подарить другу. Было неловко ставить имя, мы и так… на слуху. Теодор милейший человек, он возражал, даже пробовал поделиться наградой академии и гонорарами за публикации. Но я умею убеждать.

– Да-а.

– Лёля, весьма неловко признавать такое, но я, оказывается, предпочитаю одностороннее общение при высоком ответном внимании. Ты всегда отвечаешь в такт. Лёля, ты идеальная собеседница.

– Да?

Микаэле бережно довел партнершу до финала танца и отступил на шаг, кланяясь. Поцеловал пальцы.

– И все же танцуй чаще и свободнее, прошу. Не прячь свои уроки. Дар нельзя растрачивать попусту. О, весьма жаль, если бы я заметил тебя десять лет назад, ты танцевала бы в Императорском балете. Тебя было б возмутительно легко протежировать, у тебя есть дар и характер. Одно без другого – личная драма. А вместе… общественная трагедия с элементами фарса. Не зря ураганам дают женские имена. Лёля, ты проводишь нас на чердак?

– Да.

– Ты умеешь готовить?

– Нет.

– Превосходно. Нельзя уметь всего, это размывает ценности. Петр, идемте. Я познакомлю вас, и вы поладите. Лёля, это Петр, он умнейший и деликатнейший секретарь в мире. И он волшебно готовит.

Слушая и поддакивая, Лёля вспорхнула по лестнице, прошла галереей третьего этажа, взобралась по узкому винту потайного всхода. Подняла крышку люка, юркнула на чердак… Охнула и выругалась. Микаэле мигом оказался на чердаке и настороженно глянул на девушку: в чем беда? Она сидела, поникнув плечами. Глаза стеклянные, лицо – театральная маска трагедии.

– Так ведь… получается, тебя и искали. Точно. Тебя, кого ж еще… Лёлька, дура! Влипаешь, как птичка в клей. Совсем дура, – она покачала головой и безнадежно отмахнулась. Встала и прокричала в полный голос: – Федька! Эй, оторви ухо от трубки. К тебе папаша явился. Он у тебя шутник, чтоб ему.

Сказала – и со вздохом встала, и медленно отвернулась…

– Лёля, а если я – это я, мне уже нельзя танцевать, даже если я очень этого хочу? Или мне полагается опять заставлять себя танцевать когда надо и с кем надо, превратив радость в долг? – огорчился Микаэле.

– Не знаю, – Лёля попробовала высвободить руку.

– Лёля, давай заключим договор на один месяц. Или даже… – Микаэле отмахнулся от уточнений. – Я буду учить тебя танцевать. И звать на «ты». И еще буду говорить вслух разное… что нельзя передавать никому. Но ты ведь не умеешь создавать сплетни? Ты надежнее Норского, если такое возможно. О, я вспомнил, Курт именно поэтому его и протежировал. Молчуны – золотые люди.

– Да, – Лёля усмехнулась. – Уговор. Но, чур, с тебя завтрак. Я голодная, как медведица по весне.

Йен спустился из-под крыши, он, оказывается, сидел на стропилах, на крохотном дощатом помосте у слухового оконца. Слез, бережно убрал в футляр маленькую подзорную трубу.

– Луна красивая, – пояснил мальчик. – Будем учить математику?

– Нет. Этому тебя кто угодно обучит, это не дар, а блажь. Есть более важное, – Микаэле улыбнулся, огляделся, усадил Лёлю на единственный в помещении приличный диван и устроился на ковре рядом. – Я совсем неправильно прожил жизнь. Я был слишком серьёзным. Я понимал ответственность и нес бремя. Мне казалось, это извиняет мое поведение. Но я сам себя загонял в угол… Йен, посмотри на брата. Ники пошел в меня, он тоже очень серьёзный. Не повторяй нашу ошибку. Когда жизнь блекнет без радости, посильный груз делается непосильной ношей. В общем… не учись у Ники, учись у Куки.

– На кухне завтрак делать удобнее, здесь могу соорудить только омлет, – предложил Петр, изучив помещение за ширмой.

– Годится, если досыта и всем, – прокричала Лёля. – Себя не забудь, ага?

– Ты будешь учить меня? – Йен сморщил нос и подмигнул.

– Для начала три задания. Первое. С нынешнего дня дети этого особняка… вас ведь много? Хорошо. Все станут изучать танцы. Девочек мало? Плохо, но Петр соединит тебя с директрисами пансионов, и ты выторгуешь партнерш для уроков. И станешь присматривать за делом. Должно быть весело и полезно всем, тебе – тоже. Второе. Сам избавься от профессора математики. Без грубости, но решительно. Отказывать – это навык. Сам найди иного учителя, Петр поможет. Подбирать людей – тоже навык. Третье… – Микаэле сморщил нос и подмигнул. – Есть поставщик тканей, он шумный и душевный. Уговори его пошить бальные платья и фраки. С оплатой, конечно. Но я хочу, чтобы ты оценил сполна, в чем, кроме денежного расчета, твоя и его выгода. Она и есть настоящее золото. Подскажу немного для начала: твое золото в деле – выстроить репутацию этого особняка в городе, именно «Черной лилии», а не соседнего дома Ники. А Степан будет рад прогреметь в столице. Есть и иные выгоды. Ищи сам. О, математика. Обсудим перед обедом, на голодный желудок. Договорились?

Йен кивнул. Лёля повторила движение. Петр тоже – на всякий случай. Норский, который умудрился проспать весь разговор, выглянул из-за дальней ширмы, потянулся… и тоже кивнул.

И – закрутилось. В полдень Микаэле, пританцовывая, перемещался от стола к столу в бальном зале. День складывался идеально, как никогда прежде. Йен сразу поладил с Петром. Поставив на стол два аппарата, они собеседовали учителей математики и заодно отбивались от предложений дорогих столичных пансионов по участию в балах. Клим пристроился рядом – окончательное решение по выбору девушек принимал он. Общение по телефону давалось Климу трудно, он старался быть вежливым, но резко переходил в беседе от излишней мягкости к внезапной грубости.

– Клим, не рычите, – Микаэле отобрал трубку и прервал звонок. – Вы похожи на миа Куки. Или принимаете людей в семью, или назначаете врагами. По большому счету правы, но вот беда, мир делается терновой зарослью. Клим, не принимайте в семью, когда всего лишь говорите «добрый день» в трубку. – Микаэле улыбнулся. – Не тратьтесь на удары в пустоту. Предвкушайте. Все ваши мальчики – во фраках, в зале полный свет, лучшие музыканты столицы играют для вас. Клим, это цель, она интересна. Но идти к цели – занятнее, чем вознаграждаться. Идите и улыбайтесь. Или терновник усохнет… или вы сделаетесь кабаном, чья шкура непрошибаема. Как миа Куки. Клим, в беседе вы увлеклись и утратили цель. Пробуйте снова, Петр соединит с очередной ванильной тетушкой из очередного модного заведения. Задавайте вопросы и получайте ответы. Не теряйте инициативу. Не ввязывайтесь в объяснения. Не торгуйтесь. У вас – верхняя рука в деле.

Микаэле переместился к столу, где Лёля и еще несколько девушек листали журналы и опасливо трогали рисунки платьев. С ними была Юна, дело ладилось – и Микаэле протанцевал мимо, улыбнувшись всем. Склонился над планом занятий на следующем столе – Паоло нанимал всё новых и новых наставников в «Лилию».

– О, уже гораздо лучше. Когда все трудятся и учатся по двенадцать часов, – Микаэле возвысил голос, – есть надежда, что через полгода инициалы на двери станут вырезать каллиграфически и технически совершенно.

Оттолкнувшись от столешницы, Микаэле развернулся… и с разгона обнял брата.

– Куки!

– Мы заявились пообедать, а тут… – брат оглядел зал. – Знаешь, обмен душ и правда что-то перестраивает. Вокруг тебя всегда было тесно от дел. Но – не было весело.

– О, моя ошибка. Ты учил, но я не учился. Без радости жизнь – бесконечный путь на каторгу. Куки, – Микаэле отступил на шаг. – Ты такой молодец.

Больше ничего не хотелось добавлять. Слова Якова отяготили душу каждого, кто их слышал. Но утро закончилось, брат нашел способ перешагнуть отчаяние и открыть дверь в день, где есть свет и радость.

– Я говорил с матушкой Густава, – Николо шагнул из-за спины Яркута и вцепился в запястье отца. – Я спросил, какой он… был. Теперь знаю, он улыбался на всех рисунках и картинах, на всех фото. Я… я рад, что именно он оказался связан с тобой, пап.

Микаэле поддел под локти брата и сына и повел к следующему столу. Здесь обстоятельные дети из старших решали, как провести ремонт особняка быстро и без лишних затрат. Микаэле немножко послушал и отвернулся – справляются.

– В «Белый плес» можно ехать и сегодня, – негромко сообщил Николо. – Я звонил Лавру Семеновичу, он устал от причуд того, кто занимает твое тело. Пытался уволиться много раз и даже покинул место месяц назад. Тогда же мы встретились и долго беседовали. Он любит лес и лошадей. Ему трудно, но – держится. Пап, как ты подбираешь людей! Этот Лавр прежде и сам не знал, что ему важно в жизни…

– Выезжаем теперь или пообедав? – Яркут поправил костюм, и Микаэле не усомнился, что под полой скрыт револьвер или что-то еще более убийственное.

– Можно и теперь, – пожал плечами князь.

Обернулся, позвал Йена, Паоло и Клима. Он желал, чтобы эти трое увидели неприятное, но важное зрелище… которое сам Микаэле внятно представлял заранее. Лёля молча удалилась и сразу вернулась в роскошном зеленом пальто, при объемистой сумке.

– Я стреляю даже лучше, чем твой брат, – прямо глядя на Микаэле, сообщила она. – Без меня ни Павлушка, ни Йен, ни ты сам, туда не сунетесь. Ага?

Пришлось кивнуть. Лёля усмехнулась, довольная сговорчивостью князя. Бухнула сумку на стол – и та звякнула тяжело, металлически. Норский подошел, сунул руку в сумку, пошарил наощупь – и вытянул револьвер. Клим проделал то же самое, с тем же результатом. Зал на миг притих… и все вернулись к своим делам. Только Юна спросила, ехать ли ей, и была сразу же изругана за самонадеянность – хором! Смущенно притихла.

У парадного крыльца уже шумели моторы. Микаэле набросил пальто и забрался в первую машину. Подозвал брата. Лёля решительным кивком выставила с переднего сиденья здоровенного охранника и заняла его место.

– Лёля, ты умеешь падать в обморок? – шёпотом спросил Микаэле.

– Нет.

– Еще не состарился, а уже научился задавать дурацкие вопросы, – хмыкнул брат.

В ответ засмеялся Ники – он последним забрался в машину, и сразу взял отца за руку… Все было так хорошо, словно беды и правда в прошлом, словно обозначенный Яковом месячный срок не имеет силы.

Микаэле тихонько вздохнул, прикрыл глаза… тело Густава казалось совсем своим: оно охотно улыбалось, прекрасно танцевало и жадно впитывало кожей – ветер, ноздрями – запахи, глазами – солнечный свет или тучевую хмурость.

Автомобили шли вереницей, и Микаэле знал – их весьма много, Курт продумал охрану детально, даже с запасом. На миг стало занятно: как уживаются и делят работу Курт, Юсуф и Яркут… и как во все это вписывается дикая вольница «Черной лилии»? Но Микаэле прогнал неуместное любопытство.

За окном мелькали ограды усадеб, вспыхивали и гасли, оставаясь позади, рябины, плескались золотыми миражами клены. Осень поднапряглась и просушила парадное платье. Если еще и солнышко протопит в серости облаков лунки пошире… Но даже теперь – хорошо. Столбы лучей делают призрачный осенний туман зримым, цветным.

– Куки, помнишь того мальчика-художника? Василия, – вслух задумался Микаэле. – Хочу, чтобы приехал и нарисовал эту осень.

– Не ври, – совсем тихо отозвался брат. – Хочешь, чтобы нарисовал тебя… и все же думаешь о том самом. Ладно, тебя не переделать. Парень уже сегодня сядет в поезд, я проверю.

– Хорошо.

Издали ограда главного особняка «Белого плеса» смотрелась привычно. Вот только управляющий… Лавр Семенович встречал у ворот, и глядел на гостей так, словно в них последняя надежда на смягчение смертного приговора.

– Вы заберете меня отсюда? – непрестанно кланяясь, залепетал управляющий. – Нет сил, ну нет более, ну не-мо-гу! Господин Николо, господин Яркут, войдите в положение, в аду пребываю, всякий день жарюсь на сковородке, да будь я худший на всю страну убивец и вор, и то искупил свои грехи, давно и все!

Управляющий с протяжным сипением выдавил воздух из легких, склонясь до земли. Выпрямился… на щеках слезы, губы дрожат.

– Так плохо? – участливо удивился Микаэле. – О, не ожидал. Уживчивость – ваш дар. Вы ладили с Куки, даже с ним. Вы смогли расположить Егора, и Кирилл… гм, то есть Курт, выделял вас.

– Хозяин? – управляющий неуверенно вгляделся в лицо, совсем незнакомое. Рухнул на колени и зарыдал. – Хозяин! Заберите меня! Даже ради ваших рысаков, даже ради золотого лесу, я не-мо-гу!

– Чем же вас так извел… он?

Микаэле выбрался из автомобиля, решительно поддел управляющего под локоть, заставил подняться с колен и повел по обочине, не отпуская ни на шаг от себя. Выслушивая и удивляясь: прежде Лавр говорил ласковым шепотом, смотрел в подбородок, не перечил и мнения не высказывал. Дела вел превосходно, распоряжения понимал с полуслова, свой интерес умел изъять так, что это ни у кого не вызывало вопросов. Теперь он стал другим человеком! Норовил прямо заглянуть в глаза, без стеснения умолял, жаловался… И даже умудрился опознать в чужаке – «хозяина»! А еще он стал иным внутри: не дергается на нитках жадности, потому что… выздоровел.

– Тот, в подполе, оч-чень страшный, – судорожно вздыхая, Лавр торопливо делился своими бедами. – В подвале… прошу прощения, уж как есть. Там вонюче. Он десять дней не выходит вовсе. Знает вес золота до грамма. Бесится, зовет своих людей, а только никто не приходит. Одних ваши изловили и отвадили, иные сбежали, а кой-кого он потравил, да-да! Один я и хожу в подпол на пытку.

– Два месяца назад ему отошли мои новые проекты, как сложилось?

– Да никак! Вы ж сами намекали летом, что мол… умом тронетесь, – управляющий отмахнулся. – Вот он и тронулся, как поехал, так уж не унялся. Сперва гоголем выхаживал, зазывал знать да деловой люд, требовал уважения, которое шуршит или звенит. Ваши умники вмиг прочли его, как букварь. Уж не вспомню, кто первый сообразил купить у него подпись. Остальные прознали вмиг. Что ни день, приносили слиток и меняли на интерес. Он за живое-то золото подписывал бумаги, не глядя. Торговал именем княжьим и доброю славою. А я глядел, ох и тошно было…

– Лавр Семенович, скоро все закончится, – твердо заверил Микаэле.

– Месяц, как он задичал всерьез. Ночами от кошмаров воет. Говорит, по верхнему этажу мертвец бродит, дорогу в подвал разыскивает, а как найдет, так уж не спастись. Трижды поджигал особняк, – управляющий ссутулился. – Мы тушили, но это же не сарай, это – «Плес», музей живой… Я вызвонил господина Николо, с господином Егором потолковал. Спешно поменял картины на третьеразрядные копии, вывез ценности – гобелены, ковры, фарфор. Библиотеку всю спрятал, а ему вру, что выгорела. Ну и слежу, чтоб не распродал невозвратного. Ох, всякие лезут в последние-то дни. Шваль-швалью. На той неделе ловкачи заявились от Дюбо: сундук слитков привезли, чтобы «Белый плес» целиком в залог забрать.

– О? – Микаэле изогнул бровь, предвкушая продолжение.

– Ну… засуетился я, у парадного их придержал. Ему сказал, что мертвец буйствует на чердаке, а гостей затравил. Спасибочки, господин Курт чёрненького пса оставил в прошлый визит, вроде как наместником. Хват и хватил главного дюбовского переговорщика пониже спины. И за ляжку еще, и, как тот упал, горло сжал легонько, подержал. Ну, вор-то и… в общем, по-большому… испугался.

– Ну и жизнь, – посочувствовал Яркут. Автомобиль ехал тихо, и он слушал, высунувшись из окна. – Лавр, залазь. Наливочки выделю, хоть руки перестанут дрожать. Мики, а ты на подножку. Ты хоть раз в жизни ездил на подножке?

– Нет. Лёля, откройте оконце, брат меня учит странному занятию.

– Да пожалуйста. Хочешь, завтра весь день будем на подножке трамвая кататься? – хмыкнула Лёля. Вроде пошутила… но окно открыла и за руку вцепилась так крепко, что запястье заныло. Рывком подвинулась к окну и шепнула: – Эй, говори толком: Яркут черный, на Ники лица нет… Так плохо?

– Будет плохо, если за месяц не найдем решение.

– Ага.

Кивнула – и не стала ничего уточнять. Только руку сжала еще жестче. И захотелось не знать о своих долгах, не думать о Густаве, не принимать решений, которые уже вообще-то приняты… День разогрелся, солнышка вдоволь, ветер пахнет сосновой смолой и рекой. Это ведь «Плес» – тут всегда дышится, словно нет рядом столицы с ее суетой.

– Благодарствую, – Лавр Семенович принял стопку.

И снова захотелось улыбаться. Ужак на вилах – вот прозвище, данное Яркутом с первого взгляда новому управляющему «Плеса». По весне Лавр и был таким, он извивался, стараясь угодить всем и избежать любых острых моментов. Он безмерно гордился новым местом! Охотно играл в самоуничижение, хотя никто не приветствовал его затею. А теперь – сел в хозяйскую машину, выпил залпом и отмахнулся от закуски… прильнул к плечу Яркута, которого боялся панически, до икоты. Зашептал ему в ухо жалобы на «того, самозванца бессовестного».

Автомобиль подкатил к парадному. Микаэле спрыгнул с подножки, открыл дверь и подал руку Лёле. В ответ получил емкое и не вполне цензурное определение своей глупости: кто в охране, на руку не опирается, в глупые игры не лезет… потому что при деле и при оружии. Пришлось извиниться и отодвинуться.

Гости выбирались из машин, а люди Курта и Юсуфа, которые прибыли заранее, мелькали там и тут, проверяли парк и особняк. Понурые лакеи «Белого плеса» торопливо одергивали несвежие ливреи. Спешили распахнуть двери… чтобы на парадную лестницу выбежал, нагло виляя задом, черный Хват. Пес встряхнулся, коротко взлаял и помчался к хозяину!

– Не возражаете, если я начну разговор? – Яков осмотрелся, даже принюхался. – Тень густая, но ветра нет, и даже малого сквознячка из-за порога не ощущаю. Жаль, Юна не с нами, она бы сказала точнее. По моему пониманию порога жизни и смерти… многое здесь нарушено. Словно кое-кто пытался наглухо законопатить ту самую дверь.

– Давит, мгла висит густо, – Курт присел, приласкал пса и отвлёкся от непонятного разговора. – Хват Кириллович, да-а… Ну, скажи, кто в доме хозяин?

– Арр… гры.

– А кто неподкупный? А кто злодеев хватил? Хват их хватил! Хват Кириллович!

– Ахрр… ырр.

Микаэле благосклонно выслушал содержательную беседу человека и его собаки. Кивнул Якову – не возражаю, говори первым. Дождался детей, издали улыбнулся Лёле, которая сразу заняла место на верхней ступени парадной лестницы.

– Идем. Нечего тянуть время, – Яркут поморщился. – Хотя… уже не жду пользы с поездки. Ты знал заранее. Так какого рожна мы притащились сюда?

Микаэле молча прошел в парадный холл, дождался, пока войдут те, кого он пригласил – дети, брат, Лёля, Яков, Клим, Василий Норский. Жестом попросил управляющего ждать снаружи, а лакеев – плотно закрыть двери. Поочередно кивнул Ники, Паоло, Йену. И заговорил негромко, почти шепотом.

– Когда посторонние обсуждают мистическую связь Ин Тарри с золотом, они завидуют. Они не знают изнанку этой связи. Мы прибыли, чтобы увидеть изнанку. Наш дар существует безмерно давно, в нем много неявного и очень личного. Нет способа однозначно провести границы, отделить доступное от запретного. Одно несомненно: начав использовать дар, мы невозвратно меняемся. Мы закрепляем некий договор, двусторонний. Ники свой договор заверил, и теперь будет работать с золотом пожизненно. Вы, Паоло и Йен, пока свободны. Не связывайтесь с золотом, и оно не свяжет вас. Но, если однажды решите использовать дар, твердо установите цель. Иначе дар использует и поработит вас. Прелесть нашего договора в том, что у каждого Ин Тарри он личный, по его мерке подогнанный. Самые сильные из нас – вроде Паоло Людвига по прозвищу Блаженный – помогали качественно менять жизнь через золото… Вы-то понимаете, что я использую понятие «золото» условно, заменяя широкий круг терминов. Или Йен Крысолов. Я долго не мог вспомнить, чем примечателен он в истории рода. Между тем, именно он создал черновики проекта первого банка.

– Мики, прежде ты не затевал возвышенных и длинных речей на мистические темы, – Яркут настороженно удивился. – Вовсе не говорил о даре, только смеялся над предрассудками.

– Похожие слова каждый старший Ин Тарри говорит младшим. Я выбрал место и время. Сейчас была предыстория. О, начну главное с легенды. Древнее и сильнее нас были люди Элиа, они называли себя жрецами золота. Мы, Ин Тарри – семья. И еще мы, как сказал мне отец, рабы божьи. Рабы, потому что не способны изменить природу людей и золота. Божьи, потому что золото не имеет власти над человеком, пока он сам не покорится. Так что для нас условие сохранения свободной воли – не соглашаться на малое и легкое.

– Малое и легкое? – переспросил Йен.

– Да. Золото – инструмент, мы используем его в работе. Ради интересной цели оно служит охотно и азартно. Но если само станет целью, поработит. Золото – дар и проклятие, от нас зависит, какой лик обращен к нам. Мы укротители: всегда бок о бок с чудовищем. Оно послушно… и ждет случая напасть. Скоро увидите, как оно жрет нас. О, я увлекся образами. Что-то упустил, – Микаэле обернулся к старшему сыну. – Ники?

– Князьями мы стали очень давно, – негромко добавил Николо. – Титул помог защищать тайны и прирастить долгосрочное влияние. Но в этом веке сословные оковы будут разрушены, и мы изменимся, оставаясь семьёй.

– Все проверено, – быстро шепнул Курт, приоткрыв дверь. – В подвале нет засад и лишних людей. Я жду снаружи. Вы надолго… туда?

– Принято. За час управимся.

Яков отозвался сразу и уверенно, за всех. Дождался, пока дверь закроется. Глянул на Микаэле – будут ли новые рассказы о золоте?

– О, я закончил, – Микаэле снова приоткрыл парадную дверь. – Лавр Семёнович, вы проводите нас?

Управляющий широко распахнул дверь и ввалился в холл. По блеску глаз и размашистым жестам сразу стало ясно – он принял еще одну стопку… или не одну. Дверь за его спиной закрылась с грохотом! Лавр охнул, потешно взмахнул руками.

– Не хожу трезвым туда. Не-мо-гу!

Отвернулся, коротко помолился, вздохнул, задержал дыхание и устремился вглубь особняка, словно нырнул в омут. Яков двинулся за ним, Лёля скользнула следом. Яркут положил руку на плечо брата, Ники взял за руки Паоло и Йена. Клим и Норский оказались замыкающими.

Снова видеть родной особняк, знакомый с детства, для Микаэле было неприятно. Следы чужого присутствия – повсюду. Два месяца здесь распоряжались дикари… В холле и на галерее витает запах курева, на стенах свежие царапины, не хватает картин, ваз, мелких предметов мебели. Люди нового хозяина украли, сколько успели. «Не беда, утраченное – лишь копии», – молча утешил себя Микаэле и преисполнился благодарности к Лавру Семеновичу. Конечно, лучшее было вывезено заранее… беда в том, что особняк не содержал того, что посильно назвать худшим, малоценным.

Дышалось трудно. И дело не в куреве. Близкая и огромная жадность забивала горло, давила на плечи, туманила рассудок. Жадность таилась во тьме, почти зримая, тронь – и станет осязаемой. Липкой, как паутина.

– Он ведь умен и ловок, – удивился Яркут. – Как же он опустился до тупости и дикости?

– Золото ослепляет. Это – пустая метафора для прочих, но полновесный приговор для Ин Тарри, – отозвался Микаэле. – Оно ослепляет, когда мы жадно смотрим. Оглупляет, когда думаем только о нем. Еще и старит, когда живем ради него. Золото – волшебный зверь, – Микаэле оглянулся на Паоло. О! Дэв мира живых. Кому-то видится добрым волшебником, но для большинства оно – худшее из воплощений бесовства. Золото имеет власть только в мире живых. Здесь его царство земное.

– То есть, когда Найзеры мечтали уворовать у тебя из сейфа философический камень, – оживился Яркут, – они могли рассчитывать на успех?

– Закройся я в сейфе? О, тогда – конечно, – откликнулся Микаэле.

Йен рассмеялся громко и резко, сразу стало понятно: ему страшно. Микаэле и сам ощущал, как по коже ползет озноб; опасался оглядываться и очень хотел зажмуриться. Ведь краем глаза то и дело замечал, как в тенях ворочается неведомое…

– А ты умеешь превращать свинец в золото? – нарочито громко шепнула Лёля. – Не смей! Пули из золота… такая дрянь!

Йен хихикнул тише и мягче, вроде бы чуть успокоился.

– О, я не умею. Легенды утверждают, Элиа умели и это, и многое иное. Как бы сказать? Они могли слишком много, настолько, что дар раздавил их.

Микаэле замедлил шаг, подхватил на руки Йена. Догнал брата, поймал его ладонь и положил на плечо малыша. Йен вздохнул свободнее: ни золото, ни жадность не имели власти над Яркутом.

– Дайте передышку, – взмолился Лавр. – Я мигом, я устрою. Авось полегчает, а то надавило-то, надавило…

Он убежал к незримой в сумраке стене большого зала и вдоль нее – по шагам слышно – добрался в дальний угол, завозился, шепча и охая… Огромный свет ослепил всех, а когда люди попривыкли к нему, увидели зал во всем великолепии! Это был – Микаэле огляделся и ощутил радость – главный бальный зал. И, кажется, ворье до него не добралось.

– Клим, вот в таком зале будет ваш бал, – сказал Микаэле в полный голос, и эхо зазвенело, покатилось. – Вы планируете отбыть на острова после сезона штормов?

– Да. Только… – Клим смущённо прокашлялся. – Новые все приходят и приходят. Что ни ночь, лезут через ограду. Вроде и не из моего гнезда, но как отказать? Да ладно б дети! Явился тут Шалый, среди дня… Большой человек в воровском мире. Сына привел. Говорит, мне семья не полагается, а вот случилось так, что есть дитя, и хочу, чтобы у него все, как у людей. В общем, нас стало вдвое больше. А что впереди, и не ведаю. То есть… мы и отбываем, и прибываем.

– Яков, надо думать, потирает руки, слушая своего протеже, – Микаэле протанцевал вокруг Лёли. – Тебе платья и веера подходят более, чем штаны и револьверы. О! Есть инаньские веера с потайными ножами. Веера – моя слабость, так что коллекция впечатляющая. Сама выберешь. – Микаэле остановился перед Яковом, сменил тон на жёсткий и резкий. – Хотел бы я понять вашу цель. Вы делаете ставки на людей не хуже моего, примите комплимент. Но я не терплю роли игрушки в чужих играх. Клим – сокровище, даже я не сразу понял масштаб дела с детьми. Но вы-то знали! Вы не зря брали деньги с запасом в нашу первую встречу. О, вы умеете и брать, и тратить, просчитывать впрок. Полагаю, буквально завтра Клим узнает, что есть фонд, что этот фонд висит у него на шее ярмом. Пожизненно.

– Завтра, – кивнул Яков. Еще раз кивнул и покосился на Клима. – Пожизненно.

– Я рад, что вы не враг мне. Но вы и не друг, – Микаэле подвинулся к брату. – Ваши способы использовать людей, не ставя их в известность о происходящем, весьма грубы.

– Они эффективны. А вежливым я не был и в первой жизни, – Яков отвернулся и крикнул на весь зал: – Лавр, гасите. При свете мы ругаемся злее, чем в потемках.

Зал погрузился во мрак, и после сияния люстр темнота показалась совершенной. Некоторое время все стояли, привыкая.

– Кто помогал Якову выяснять что-либо о живках, моем двойнике и ином подобном? – Микаэле не унялся. – Ну же! Мне требуются подробности.

– Я, – отозвался Клим. – Он просил присматривать за Мари, ей тайком передавали записки. Ну, я сказал своим: деньги у чужаков брать нехотя и с большим торгом, а записки отдавать мне для просмотра или копировать, если я вне дома.

– Я, – рассмеялся Яркут. – Списки наемных живок сверяли мы с Куртом. Вот только не пойму, почему вообще списки были двойные. И самый занятный – тот, что я же сам украл из имения в Луговой давным-давно. – Ники? – Микаэле не двигался с места.

– Только деньги, пап. Я оплачивал счета. В общем тысяч на пятьдесят, все касались поиска людей.

– Лёля, хотя бы ты… – в голосе Микаэле зазвенела никому не понятная злость.

– А что я? Сказала, если сунется к Павлушке или Федьке, пристрелю. Он обещал не лезть, и еще подарил мне зонтик, чтобы я присматривала за Юной. Это все.

– Василий?

– Мы с Павлушкой тайным сыском не интересуемся.

– Спасибо, – с чувством выдохнул Микаэле. —Я слегка вспылил, но я чую чужие игры и всегда стараюсь выйти из них.

– Пап, а зачем мы вообще идем в этот подвал? – вдруг спросил Николо, остановясь. – Он стоит нашего внимания? Все и так ясно. Там мерзко и вонюче. Там много золота… мертвого золота, выведенного из оборота. Он примитивный, он так долго жил, что сделался привидением. Ты упомянул Крысолова и первый банк? Так этот, в подвале, и есть ростовщик, средневековый и никчемный. Даже без золотого ошейника он бы не смог выйти из подвала. Он перепуган до полусмерти! Он попытался управлять капиталом и вдруг осознал, до чего негоден к работе. Для него есть лишь золото – то, которое просто металл.

– Я тоже не хочу идти. Противно, – пискнул Йен.

– Тогда я схожу один. У меня есть к нему вопрос, – решил Яков.

Отвернулся, положил руку на плечо управляющего и толкнул его вперед – веди. Тот нехотя поплелся, жалуясь на свой страх. Поясняя, что в первое-то время «тот, в подполе» был очень похож на князя, а после задичал и переменился. Шаги удалялись, голоса стихали… Микаэле стоял и думал: а действительно, зачем спускаться? Ничего нового в подвале не получится увидеть, да и узнать – тоже. Все определилось в ночь обмена телами. Майстер мечтал заполучить все золото мира и заодно – власть. Но размер «мира» определялся его личной способностью видеть перспективы и горизонты. Вот и оказался в итоге мир таким жалким, что весь втиснулся в подвал. И ничего в этом «мире» нет, кроме холодного золота – ни солнца, ни природы, ни людей, ни идей.

– Лавр нас накормит вкусным обедом, – предположил Яркут. – Пошли отсюда. Снаружи подышим, аппетит нагуляем.

После темных залов имения осень казалась особенно прелестной и живой. Микаэле остановился на верхней ступеньке парадного крыльца и принялся рассказывать Лёле, как хорош ближний лес. Николо потащил брата и Клима в конюшни – показать знаменитых рысаков. Яркут отошел в сторонку и тихо беседовал с Куртом.

– Поговорил, – Яков появился рядом беззвучно. – Лавр готовит обед для всех. Там, в садовом домике.

– Я позову Йена и прочих, – Лёля коротко глянула на Якова, кивнула Микаэле и удалилась.

– Что вы хотели сказать? – Князь поморщился, удивляясь своему постоянному, неутихающему раздражению в адрес выползка.

– Имя майстера. Для меня важно было убедиться: тот, кого я знал в первой своей жизни, был иным человеком, и он давно мертв. Я назвал нынешнему три имени, которые заранее обсудил с регентом Иньесы. Луиджи Мигеле Гарза из южной ветви Ин Тарри. Он пропал сто лет назад. Затем – Симон Мигель, весьма энергичный торговец из Нового Света, он исчез полтора века назад, Наконец, Фридрихус Михель из замка Гугенбат. Этой фамильной пропаже два с лишним века. Он и есть нынешний майстер.

– Разгадка алчности артели оказалась примитивна, – Микаэле поморщился. – На нас охотились чужаки, пока один из нас, причем явный бездарь, не возглавил охоту… Идея выродилась, стала фанатичной догмой и переросла в безумие.

Яков кивнул и быстро добавил подробности. Майстер ненавидит всех Ин Тарри, полагая их выродками, подделками и захватчиками достояния. А себя числит последним подлинным, кровным князем.

– Неловко признавать, но я ехал сюда без веской причины, – Микаэле вздохнул, чуть ссутулился и стал спускаться по ступеням. – О, конечно же я знал, что тело нельзя вернуть. Но я хотел убедиться. А еще я хотел показать его детям. Иногда пугать полезнее, чем вразумлять.

– А я надеялся сбросить проклятие черного перстня, – негромко добавил Яков. – Юна не знает, да и прочие вряд ли поняли, даже Курт. Полагаю, майстер мог знать способ обойти проклятие, но я даже не спросил у него.

– Это серьезно? Опасно? – насторожился Микаэле.

– Нет, я выползок и я вывернусь, – пообещал Яков. – И новолуние, и полнолуние уже миновали, я жив. Идемте обедать.

– Золото окисляет души, не реагируя ни с чем материальным. – Микаэле направился к садовому домику. – Не люблю мистику. Яков, отчего я раздражаюсь, беседуя с вами? Признаю ваш ум, а равно и порядочность. Но раздражаюсь.

– Вы сами ровно так раздражаете окружающих, не поясняя причин своих решений. Вы сами сказали, что не приемлете роль пешки в чужих играх. Для меня вы не пешка, но это не означает, что я готов открыть карты и вообще, пригласить в игру.

– Скорее всего – так. Вы ведь что-то решили для себя.

– И вы тоже.

Микаэле нехотя кивнул.

– Обед, – на дорожке далеко впереди показался Лавр Семенович, суетливо поклонился. – Я распорядился. Ваш-то повар сбежал, но я расстарался. Неужели голодные уедете?

– Покушаем, это давно решено, все уже собираются к столу, – пообещал Микаэле.

– Славно, – оживился управляющий. – А как же я? Мне опять тут, при нем?

Микаэле шагал по алее, рассеянно созерцал погожий день и пытался понять: почему все так? Родич-предатель, которому две сотни лет, мог накопить огромный опыт и сделаться непобедимым. Но – опустился, стал ничтожеством. Зато выползок Яков, много раз умирая и возвращаясь в мир голым и гонимым, обрел сторонников и накопил силу, более эффективную, чем артель. Научился быть быстрым и точным в сборе сведений, анализе и принятии решений. Яков, чье место в артели в его первую жизнь было – собачье. Рвать чужаков, защищать хозяина. Он стал человеком – а урожденный князь оскотинился.

Яков беззвучно двигался рядом. Вдруг тронул за руку, предлагая задержаться.

– Вы приехали вовсе не затем, чтобы глянуть на живой труп. Кстати уж скажу: он скоро умрет, душа сгнила, тело знает это… Вы решали свое, важнейшее. У вас есть долг, и вы не смогли забыть о нем, – сказал Яков, прямо глядя на князя. – Я видел много Ин Тарри. Видел иных людей, столь же безмерно богатых. Почти все полагали свою жизнь бесценным, величайшим сокровищем. Почти все готовы были купить продление этой жизни любой ценой.

– Любой ценой? О, я вовсе не верю, что золото способно оплатить настоящую цену за самое главное. Я не стану людоедом, – Микаэле поморщился. – Месяц? Да, маловато, чтобы уладить дела. Ники еще ребенок. Ему будет трудно. Но я не желаю сделаться похожим хоть в чем-то на это ничтожество в подвале. Взаймы жить не смогу. Тем более я знаю и Густава, и его матушку.

– А как же Лёля? Расскажете ей?

– Лёля… мы знакомы несколько часов, – Микаэле искоса глянул на Якова. – Вы правы. Это сразу сделалось серьёзнее, чем я сам мог предположить. Я далеко не ребенок, мне несвойственны безумные порывы. Но это… иное.

– Длинный ответ.

Микаэле настороженно изучил лицо Якова, удивляясь тону, которым была произнесена последняя фраза. Словно выползок выплёвывал яд и сам был глубоко отравлен этим ядом, и выжить не надеялся. Почему так? Он по-своему бессмертен, его главное дело наконец-то подходит к успешному завершению… Впереди так называемое светлое будущее, Яков достаточно умен, чтобы просчитать решения князя и не беспокоиться о нынешней болезни Юны: все поправимо.

– Да, – кивнул Микаэле. – Я все расскажу Лёле. Прямо сегодня.

– Я бы не смог, – задумчиво отозвался Яков. – Но – дело ваше. И еще. В ближайшие дни я очень занят. Когда завершу дела, вы узнаете об итогах. Бесы-беси, – Яков резко отвернулся и, продолжив движение, снова оказался лицом к князю. – Когда еще получится спросить? Да никогда, наверное. Вы все же семья или тайная организация, как клан Дюбо? Ведь невозможно понимать золото и управлять его движением, утверждая, что вам чужда жажда власти?

– О! Милейший, ничтожнейший вопрос, задаваемый на ходу, – рассмеялся Микаэле. Стал серьёзен, кивнул и заговорил быстро и отчетливо. – Мы именно семья, это не вопрос крови, это вопрос привязанностей и единомыслия. Возможно, мы были тайным союзом прежде, во времена до Крысолова Йена. Возможно, именно ваш названый брат сделал нас такими, каковы мы теперь. Он разрушил систему отбора претендентов на вступление в семью через рабское подчинение правилам, а мы даже не включили его в число великих, не оценили тяжкий труд. Что еще, власть? Мы не правим крупными странами через марионеток или лично. Мы трудно и непрестанно боремся за скромное место посредников и переговорщиков. Налаживаем общение непримиримых врагов и помогаем советом… тем, кто не слушает советы. Если сравнить мир с симфоническим оркестом, мы не претендуем на место солистов или дирижеров на сцене. Мы – скромные настройщики музыкальных инструментов.

– И композиторы, – усмехнулся Яков.

– О? – Микаэле чуть склонил голову, вслушиваясь в эти слова.

– Стало легче на душе, – Яков чуть поклонился. – Я намерен приложить усилия, создавая вам условия для творчества. Так что простите, на обед не останусь.

Он отвернулся, шагнул прочь… и передумал.

– Заветные желания. Ваш брат правда исполняет их? Не надо даже высказывать вслух?

– Я не очень верю в дар кукушонка. Но вроде бы – да, и не надо вслух, если заветное. Одно. Очень редко у людей бывает одно, воистину заветное. Поэтому, наверное, и сбывается мало у кого.

– Важное пояснение. – Яков снова обернулся. – Яркут в ужасном состоянии, хотя держится и не подает вида. Он думает, что виновен в происходящем. Он вбил себе в голову, что зря вернулся, что из-за него у вас неприятности. Что он проклят и так далее. Идите и отругайте его, что ли. У меня нет брата и никогда не было, даже для своего гнезда я был старший, то есть скорее отец и наставник. Теперь больно думать, как я был глуп! Тот Йен, из моей первой жизни, считал меня братом, а я… – Яков виновато развел руками. – Понятия не имею, что посоветовать. Можете утешать Яркута, вышучивать или просто бить. Я бы выбрал последнее.

Микаэле всплеснул руками и поспешил к садовому домику. Куки однажды покинул своего названого брата, опасаясь того, что он сам называл проклятием кукушат. Он всегда боялся обрести семью, дом и душевный покой – все то, что можно отнять раз и навсегда. Все, что никак не восстановить, даже за все золото мира…

–

Выползок. Вторая жизнь

Рывок сквозь сыпучую, неподатливую тьму. Острая боль в распахнутых глазах, проблеск света… холод настигает, насаживает на крюк боли, тащит вглубь, в ледяное ничто. И последняя мысль: это сон? Это должен быть сон, в яви подобное невозможно.

Жидкая грязь чавкает, и кажется: она чудище, и она сжимает пасть, глотает тебя целиком. Снова надо бороться: ползти, извиваться, упрямо надеясь выбраться из жутчайшего места, где нельзя дышать. Удар. Вспышка боли… тьма. Если это сон, как пробудиться?

Холод и сырость. Умеренный холод и приятная сырость. Сквозь них ловко скользить. Прежние попытки научили быть терпеливым и упорным. А еще – не раскрывать глаза раньше срока, не дышать, пока нет воздуха, не паниковать, хотя это почти немыслимо… Сон или явь – не важно. Надо преодолеть все это, чтобы жить. И вот удача: голова поднимается над… да, именно над водой. Первый вздох. Глаза распахиваются – первый взгляд!

Черная вода качает многоцветные волны.

Белые птицы плывут над миром, их отражения скользят в озерном закате. Осень – время перелетных душ… Отчего-то не страшно и не странно голым выбраться на берег. Встать в рост, дать ветру обнять кожу…

Это незнакомая явь, в ней для тебя нет имени и прошлого. И, кажется, попасть сюда трудно, кто-то или что-то мешает. Надо спешить, раз повезло. Выяснять: что за место, насколько оно безопасно? Хорошо, что лес! Душа любит лес, рассудок знает его звуки и запахи. Читает следы – звериные и человечьи. Благодать. Каждый шаг помогает телу окрепнуть и вселяет в душу надежду.

Ночь подкрадывается ближе. Хорошо. В сумерках проще добыть одежду, не лучшую, но пока сгодится и такая. Ноги обмотаны тряпками и сунуты в самодельные лапти. Вряд ли тут принято ходить босиком, тем более осенью. И – надо идти. Как можно дальше и скорее. Спина мерзнет. Кто-то заметил появление чужака. Кто-то, для кого ты – дичь.

А вот и дорога. Гудит, катит людские волны. Даже в плотных сумерках переполнена, вроде реки в половодье. Никто не замечает нищего у обочины. Можно сидеть, изучать людей и привыкать, вживаться. Говор знакомый, но уж точно не родной. И местность… то же самое. Словно бывал тут, но лишь проездом.

Что делать? Куда идти? В лес! Он всегда к тебе добр – лес.

Стоило шагнуть во влажный туман опушки – и ночь обняла за плечи, укутала с головой в меховой мрак. Скользить сквозь него – приятно. Паутинка трогает лицо и рвется, она – тайна, чужая и хрупкая. Но ее разрушение не причиняет вреда ни тебе, ни лесу. Скорее уж роднит.

Лес полон троп, созданных копытами и мягкими лапами. Неведомых людям – но понятных тебе даже в густой ночи, пронизанной остистым ворсом листвы, заполненной подпухом тумана. Скользи, гладь тьму, принимай всей кожей ее узор черного по черному… и улыбайся. Пусть ноги несут невесть куда, а память пуста, как слепые глазницы озера без единой искорки звезд. Быть живым – замечательно.

Преграда возникла неожиданно. Весь опыт подсказывал: путь свободен до дальней опушки, рядом нет людей и жилья. И вдруг – вот оно, то, чего нет. Шиповник в два человечьих роста. Чугунная ограда, сад за ней. Калитка… приоткрыта.

Он скользнул в щель, принюхался.

– Проходи, как раз поспел ягодный отвар, – предложил голос из садовой тьмы. Не такой, как лесная – более теплой, пропитанной цветочной пыльцой.

– Благодарю.

Он выговорил первое слово в жизни. Нет, пожалуй: в этой жизни. Он не дитя и понимает, так в мир не приходят… люди. Те рождаются, растут и долго-долго готовятся сказать первое свое слово.

Обдумывая свою способность к речи и знание языков, он крался сквозь сад. Огонек приближался – искристый и трепетный. Чуть потрескивал, словно свет трогал мех тьмы и подпаливал его кончики, заставляя вспыхивать синим и серебряным.

Свеча стояла на круглом столике. Отражалась в начищенном серебре пузатого чайника, в полупрозрачном костяном фарфоре крохотных чашечек – тонких и белых, как цветки ландыша. Дальнюю чашечку бережно обняла узкая ладонь… Он проследил руку, плечо – и заглянул в лицо хозяйки сада. Пожилой и таинственной, как паутинка во тьме.

– Присаживайся, – женщина ободряюще улыбнулась, взглядом указала на плетеное кресло напротив своего. – Я редко принимаю гостей и еще реже прошу об одолжениях. Но случай особенный. Так что – моя помощь в обмен на твою. Надобно проводить меня и поберечь. Не стану лгать, дело опасное. Тебя могут и убить. В этой жизни. В новую придётся пробираться без помощи. А ведь я позвала тебя и придержала дверь, заметил?

Он неуверенно кивнул. Помолчал, обдумывая услышанное.

– Проводить и поберечь. Кажется, это я умею, – решил он. – Вот только… я совсем пуст. Даже имени своего не знаю.

– Смелый мальчик, – похвалила женщина. – Редко кто признает главный страх сразу и прямо. Что ж… вот тебе ответы. После разберешь, какие к чему подходят. Я – мара. Мой дар отчасти схож с даром жив, но их сила там, в мире людей, а моя тут, у границы яви. Я давно поняла свой дар и уже привыкла быть… такой. Мары ходят по краю, как кошки по ограде. Смотрят в жизнь и смерть словно со стороны. Подобный взгляд требует силы воли и смирения. Что ж… Ты хорошо слушаешь. Что дальше? Я мара, а ты – выползок.

– Я опасался чего-то такого, – кивнул он.

– Думаю, ты впервые смог пробиться в мир. Привыкай. Думаю, в твоем случае воля важнее смирения. Люди боятся того, что не умеют понять. Топчут неведомое, как сорняк. Но ты уж разгибайся и не помни зла.

– Попробую.

– Все выползки рано или поздно принимаются воображать глупости о переселении душ людских. Память к вам приходит и травит болью. Как мара скажу, – женщина наполнила чашечку и жестом пригласила отхлебнуть. Отвар был горьковатый и утолял жажду. – Не ищи ни прошлогоднего снега, ни прошлогодней травы. Тела, память, обещания, долги – они снег и трава, листья и цветы. Они остаются в своем годовом круге. В новую весну жизни вступает лишь душа. Может, она корень древесный или семечко, готовое снова прорасти? Той же породы, что год назад – и все же новое.

– А я?

– А ты… – женщина снова наполнила чашечку. – Пей. Обычно люди принимают удел травы и снега. Конечно, ропщут. Слабые не устают жаловаться, они вроде осиновой листвы – несмолкаемы. Сильные сопротивляются тихо, но так, что камни превращаются в пыль. Единицам удается переупрямить бытие. Они делаются не травой или листвой, а чем-то иным. Может, вроде можжевельника? Зимою и летом лезут по склону, желая заглянуть за перевал, в незнакомую долину. Или им важно крепить сам склон корнями? Думаю, задачи бывают разными.

– А…

– Не перебивай, у тебя пока нет ни имени, ни вопросов, – отмахнулась женщина. – Все рождается и умирает. Всё изменчиво и конечно. Чего ж тут дурного? Но, раз уж ты уперся, восстал против закона смены жизненных сезонов, не жди поблажек. Устанешь – оползень обыденности погребет тебя. Разочаруешься – сгниешь в пасмурном отчаянии. Глупо противиться мировому закону. Но, раз уж ты настолько глуп, изволь быть безмерно упрямым и ползи по склону. Не знаю, что за нужда гонит тебя. И… Никто не любит белых ворон, – женщина нагнулась вперед и добавила шепотом: – вроде нас.

– Вроде нас, – эхом отозвался выползок.

– Никто не поможет тебе пробиваться в мир, трудно будет каждый раз. Но постепенно ты приноровишься. Никто не вернет тебе память, не подскажет, зачем ты стал таким. Сам должен разобраться. Не пробуй вернуть прежнее. Между изначальной памятью и нынешней явью стоит смерть. Это, знаешь ли, серьёзно. Что еще рассказать?

– Пока довольно сказанного. Благодарю.

– А ты не жадный, – вроде бы похвалила мара. Нагнулась и сорвала меховой цветок, сизо-серебряный, чуть светящийся. Протянула на раскрытой ладони. – Сон-трава. Возьми. Приведет ко мне по-настоящему, в понимании людей. Они такие смешные. Все время уточняют, верно ли выбрали путь… как будто настоящий путь можно пройти ногами или доверить карете и кучеру.

– То есть я пока сплю? – задумался выползок.

– Ты пока на краю. Сном это звать или как-то еще, сам реши. Выйдешь через ту калитку, и попадешь в настоящую явь. Хотя… с моим цветком тебя вряд ли кто-то остановит, особенно до рассвета. Иди.

– Да уж, поспешу, – выползок сразу выделил в сказанном главное.

Встал и пошел. А за калиткой – побежал! Цветок светился и мерцал, пока выползок двигался в нужном направлении – и гас, стоило отвернуться.

Лес кончился очень скоро. Ближнее поле оказалось узким, и следующее, и еще с десяток – все малые, с игрушечными оградками по пояс. Хлеб убран, стерня жалит пятки. Торопит…

Полночь проплыла над полями, тусклая и ненадежная – как надтреснутый колокол местной часовенки. Полночь взобралась на холм и загудела басовитой медью городского колокола. Выползок истратил некоторое время, разыскивая тайный лаз под городской стеной. Цветок указал место, но лаз был ловко скрыт – и вдобавок защищен калиткой с хитрым запором. Одолев эти преграды, выползок побежал пустыми улочками, поглядывая на крыши: вон как плотно дома смыкаются, пожалуй, скоро станет удобнее взобраться наверх. Но цветок горит так ярко, что наверняка цель близка. Если вон за той площадью…

Он остановился и резко выдохнул. Узнал ограду, шиповник и калитку. В яви все было совсем как во сне. Только ковка старше, да красные бусины ягод пообдерганы. Не иначе, расстарались городские мальчишки. Осталось скользнуть в щель калитки…

– Проходи, как раз поспел ягодный отвар, – предложил голос из садовой тьмы.

Захотелось ущипнуть себя, и побольнее. Что это за явь, если от сна она неотличима? Круглый столик, свеча, пожилая женщина, серебряный чайник и две чашечки, подобные ландышевым цветкам.

– Доброй ночи, – он поклонился и сел в свое кресло.

В один глоток выпил взвар, не удивляясь сходству вкуса. Стало уютно. Словно он в гостях, и не первый раз. Словно у него есть хотя бы крохотный, а все же кусочек памяти об этой жизни.

– Там сарай. Переоденься, я приготовила вещи. Возьми кошель и выбери оружие, – посоветовала женщина, и он отправился исполнять указание, продолжая слушать. – Я не вмешиваюсь в дела людские, пока они не лезут, куда им не следует. А вот полезли. Бесов в мир повадились выкликать. Я сперва думала – уймутся, а только неуемные попались. Бесы, юноша, да будет вам известно, не должны являться в мир людской. Но иногда они пробираются. Как паразиты. Лезут в людей, тянут из них душу, покуда досуха не выпьют.

– Вы умеете бесов прогонять, как храмовые бесоборцы?

– Дело всегда не в бесах, а в людях. Вернее, в причинах бед и последствиях вмешательства. Но знаешь… мне нравится этот город с каждым годом все более. Здесь живут яркие люди. И я не хочу, чтобы их… погасили.

Было приятно переодеться в новое и чистое. И башмаки – три пары на выбор. Было еще приятнее перебирать потертые ножны и будить сталь, позволяя клинкам на миг выглянуть из их сонного логова. Одежду мара подобрала по сезону, а вот оружие… вероятно, в этом она не разбиралась вовсе и приготовила то, что нашлось. Оба лука ни на что не годились. Более длинный клинок нуждался в уходе. Но короткий меч и топорик устроили выползка. Он еще раз проверил одежду и оружие. Вернулся к столику. Сел, выпил новую ландышевую чашечку отвара. Уверенно, как равный, глянул на хозяйку сада.

– Я готов.

– Готов он, гляньте, – проворчала мара. – Мое дело, может статься, будет стоить тебе жизни. Я ведь только говорю, что тела людские – трава и листва… это не повод косить их и жечь без меры и счета. Но видишь ли, даже если мы поможем, нас не поблагодарят и не пощадят те, кто окажется спасен.

– Понимаю.

Мара только развела руками – мол, быстрый ты! Нагнулась и подняла на столик небольшую шкатулку. Погладила крышку, украшенную тусклыми камешками и несложным узором в два цвета.

– Если для тебя дело сложится удачно, вернись в мой сад. Здесь бумаги, сам впиши имя и живи законно. И вот, – мара убрала в бархатный мешочек обе чашечки, – отнеси тому, чей тут герб. Пусть будет такая возможность. Там есть еще один пустяк на дне, – мара грустно улыбнулась. – Но его возвращать владельцу уже нет смысла. К чему идти и глядеть на ничтожество? Их повсюду в мире полно – людей, которые лишь притворяются живыми.

Выползок совсем собрался спросить имя мары, и сколько ей лет, и как давно она живет здесь, и как получилось, что сад есть в яви и не только, и каково это – жить на краю, и отчего нет никаких слухов о марах, если им доступно столь многое?

– Не скажу, – коротко отрезала все вопросы мара. – Первая жизнь… ты себя-то не знаешь, и нескоро еще узнаешь. Выползки то пробиваются в явь, то пропадают, и всякий раз забывают много такого, что для них трава и снег.

Мара встала, быстрым движением погасила свечу и зашагала прочь, ни разу не оглянувшись. Выползок беззвучно скользил следом. Через сад, малый дворик, пристройку. Нигде не горел свет, но хозяйка двигалась уверенно. Вышла на улицу, прикрыла калитку, погладила побег шиповника, и он дрогнул, прильнул к руке, ласкаясь. Выползок поморщился и сморгнул: показалось? Или эта явь не совсем явь, а самую малость – сон? Мара нащупала руку выползка и оперлась. Пошла вверх по улице, не оглядываясь и не сомневаясь. Выше и выше, из небогатого пригорода – в тень большого замка, нависающего над городом. По шагам и дыханию было понятно, женщина устала. Но упрямо не желает остановиться. Споткнулась, сокрушенно вздохнула – и снова заспешила.

Главную площадь она пересекла, не убавляя шага. Выползок решил было, что мара направляется в храм, наверняка закрытый в ночное время… но женщина прошла мимо парадного крыльца к приземистой пристройке, где по праздникам раздавали зажженные лампады со «светом истинным». Мара свернула за угол и сникла в густой тени. По влажным дрожащим рукам, по всхлипам дыхания было понятно, как непросто ей далась дорога. Выползок решил: а ведь она заранее выбрала и много раз мысленно преодолела сегодняшний путь.

– Не смогли б вызвать меня, пришли бы и без провожатого, – он нагнулся к уху мары. – Так?

Она кивнула. Дыхание еще не восстановилось, говорить женщина вряд ли могла, тем более шепотом, осторожно сдерживая голос.

– Что я должен делать? Вы не объяснили.

Мара подняла дрожащую руку и указала на дверь пристройки. Чуть подумав, выползок дернул ручку – не заперто. Заглянул внутрь, принюхался, удивляясь своей привычке доверять запахам и получать много сведений именно так, по звериному. В помещении пусто, это наверняка. Но спина мерзнет: кто-то следит за площадью. Вряд ли наблюдателя насторожило появление старухи с провожатым. Память вдруг расстаралась и подсунула прежде знакомое: в пристройку большого храма ходят и ночью, если кто-то родился или умер, если домашних мучают хвори и кошмары. Зажигают огни во здравие или за упокой. Берут малую толику масла, над которым белые живы в великий праздник рисовали огненные узоры благословения. Вносят имена в длинный общий свиток молитвенного прочтения. Рядом главный храм, в нем иногда служит… как же его? Епископ. Эдакий, если верить памяти, старикашка в парче и золоте, наделенный властью щедрее любого князя… Нелепо не знать ничего о себе, но постепенно понимать детали мира вокруг. Тянуть знания из намеков самого разного толка. Может, это мара и называла – прорастать, приживаться?

– Выйди. Не стой близко к двери, – мара справилась с дыханием. Дождалась, пока выползок покинет пристройку, оттолкнулась от стены и шагнула, замерла на пороге, привалясь плечом к полуприкрытой двери. Чуть постояла, выпрямилась, расправила плечи. – Еще отойди. Опасно находиться близко ко мне теперь. А дело твое такое: не пускай сюда тех, кто пожелает закрыть дверь. Когда все закончится, если уцелеешь, сам закрой ее. – Мара улыбнулась. – Повезло втащить в мир такого неперечливого помощника. Очень даже повезло.

Вдали и внизу, наверное, где-то у городских ворот, зародился шум. Стал накатываться громче, ближе – волнами голосов, конского топота, стука колес, металлического лязга. Выползок прищурился и удивленно хмыкнул: а ведь почти утро! Светает, площадь просматривается совсем внятно. Зато пристройка в тени храма темна и неразличима для наблюдателей. Да уж, мара все продумала.

На близкой улочке возник новый шум и вполз на площадь, как ядовитая змея. Сразу спина заледенела, и хуже, по щеке заскользил колючий ветерок, жаля иглами страха. Выползок передернул плечами. Вряд ли он бегал от угроз прежде, да и теперь не намерен делать подобного. Рука сама, без подсказки рассудка, сняла ножны с меча. Тронула сталь – так себе оружие, его бы выправить, заточить… а лучше продать и заменить иным, есть ведь в мире толковые кузнецы. Но – не сложилось.

Из переулка выявились фигуры и стали вроде клякс – пластаться и скользить, таясь в тенях. Пять массивных перемещались слитной группой, две тонкие отдельно, и выползок мысленно назвал их мужчинами и женщинами.

Блики факелов замелькали по стенам домов широкой улицы напротив храма. Те, кто ехал по городу не таясь, были уже совсем близко. Важные люди – ради них стража ночью распахнула городские ворота!

Вот конные вырвались на площадь. Показалась большая карета.

Холод продрал по спине! Темные фигуры заговорщиков пришли в движение. Пятеро в плащах – все разом – вскинулись и зарычали. Звук ничуть не походил на человеческие голоса: низкий, мощный, слитный. Он вмиг сделал мир бессветным, вверг в могильную ночь. Причем буквально! Выползок усомнился, жив ли он: сердце сжалось и пропустило удар, еще один… душе сделалось тесно, ее словно бы выдирали из тела… Что-то похожее выползок испытывал на пути в мир, пока рвался и полз сквозь неведомое.

Сердце неуверенно дрогнуло, затем очнулось, помчалось вскачь! Стало жарко и весело. А на площади такое творилось… Хрипели и бились кони, корчились выброшенные из седел люди. Факелы гасли на мостовой, прощально разбрызгивая искры огня и капли масла. Карета накренилась, с грохотом легла на бок. По ее крыше застучал стальной дождь стрел.

– Пора.

В кромешной ночи ужаса и боли, вдруг оттеснившей близкий рассвет, голос мары остался прежним. Словно она говорила о любимом травяном взваре, который вскипал, так что его пора разливать по чашечкам.

Невесть откуда налетел ураган – черный, нездешний. Выползок прижался спиной к стене, понимая: если бы сейчас он стоял хоть чуточку ближе к двери, уже очутился бы вне мира. Там, в загадочной тьме, во льду и тесноте. Мара слукавила, назвав себя кошкой на ограде жизни. Она способна открывать и закрывать последнюю дверь! И сейчас дверь – нараспашку, ледяной ветер ревет, мчится из яви – во тьму, сгребая все, до чего дотянулся. Неодолимый, могучий ветер.

Рычание иссякло. Пятеро в плащах упали на колени, скорчились… и обмякли. Двое тонких дернулись, вскинули руки… и тоже сползли на мостовую. Темный ветер попритих, словно насытившись. Выползок отстранился от стены, повел плечами, огляделся. Можно было бы праздновать победу, если б не полезли невесть откуда враги обычные, зато многочисленные и упорные.

Уклоняясь от стрелы, выползок встретил самого расторопного противника прямым ударом в грудь. Перехватил клинок из его мертвой руки и оскалился в улыбке: несравнимо лучшая ковка, да и баланс… Не всякий меч запросто прорубит кольчужную рубаху. Жаль, хватило его на три удара, остался в чьем-то вспоротом брюхе. Был заменен сперва никудышным топориком из сарая мары, а после алебардой, на которую попытались нанизать самого выползка. Не справились, зато он – успел. Вообще нападающие двигались как-то вяло, словно тьма их заморозила по-настоящему. А сам выползок наоборот, согрелся! Ощутил себя живым в полную силу. Рубить врагов, явных и наглых – что может быть лучше? Пожалуй, рубить их в доспехе, со щитом. С парой-тройкой надежных людей, прикрывающих спину.

Все это выползок осознал, когда короткий бой иссяк. Охрана кареты быстро очнулась от ужаса и взялась истреблять заговорщиков с впечатляющей методичностью. Площадь оказалась очищена в считанные мгновения. Стало почти тихо. Лишь где-то поодаль свистели стрелы, перекликались голоса.

Выползок обернулся, собираясь сказать маре, что все удалось и пора уходить… но лишь выдохнул сквозь зубы черное словцо. Женщина скорчилась на пороге. Три стрелы. Одна в горло, две ниже. Странно, что еще жива, – пронеслось в голове. Выползок подошел, нагнулся.

– Дверь. Закрой.

Он угадал слова, которые мара уже не могла выговорить вслух. Бережно обнял тело, убрал с порога – и позволил двери закрыться. Сразу стало светлее. А еще… обыкновеннее. Ни холода по спине, ни острых льдинок в нездешнем ветре.

– Встать. Мне надо видеть твои руки, – велел кто-то, ткнув в спину острым.

– Нелепо пытаться смыть свой страх чужой кровью, – раздумчиво сообщил другой голос. – Идите и займитесь настоящим делом. Допросите заговорщиков, например. Но не вздумайте назначать виновных, со мной это не пройдет.

– Но ваше…

– О да. Мое слово. Моя воля. Все именно так и обстоит. Идите, не вынуждайте повторять приказ трижды. Увы мне, таковы люди. Или гибкость ума, или рвение.

Голос прозвучал мягко, но, о чудо, именно мягкость сделала приказ окончательным, не подлежащим обсуждению. Сталь убралась от спины выползка. Железные, грохочущие шаги удалились. Зато рядом присел кто-то легкий. Выползок обернулся, по-прежнему бережно обнимая тело мары.

«Никогда не видел так близко епископа. И уж точно не думал, что они бывают молодыми и… достойными доверия», – подумал выползок. Вежливо поклонился. Получил ответный кивок. Епископ был в дорожном облачении, но расшитый по канону призвания благодати плащ и особенно храмовый знак на толстой серебряной цепи… то и другое выползок знал в своей памяти, как верные приметы высокого сана. Как они могли сочетаться с живым, хитроватым прищуром, как могли принадлежать человеку лет тридцати?

– Полагаю, вы хоть что-то знаете о произошедшем, – негромко сказал епископ. Откинулся на стену и прикрыл глаза. – Оставим возвышенные речи для подходящего им случая. Вот мое предложение. Расскажите быстро и емко, что знаете, и мой духовник проводит вас через храм на дальнюю тихую улицу. Согласитесь, другого способа у нас нет. Я хочу узнать правду, вы – выжить.

– Эта женщина попросила о помощи. Сказала, что вынуждена вмешаться, кто-то вызвал в мир бесов, надо их выдворить. Она назвала себя марой. Пришла сюда и стояла в дверях. Кажется, это был не просто порог, а самый… край. Она знала, что не уцелеет. Попасть в человека, который не покидает дверной проем, слишком просто.

– Вы умеете быть кратким, – епископ повел бровью. – Бесы. Пока нет лишних ушей, признаю: я не особенно верил, что бесы полностью реальны. Но получил прямое подтверждение. Сколько их было?

– Пожалуй, пять. Рычали и выли вон те, в одинаковых плащах. Еще важны те двое, они пришли вместе.

– Одержимые и живки, так я понимаю, – кивнул епископ. На миг задумался, снял с пальца перстень. – Возьмите. Если решитесь поверить мне еще раз – приходите вечером в храм, покажите любому служителю. Не будет дознания и допроса. Но я бы хотел поговорить подробно. Женщину оставьте здесь. Я распоряжусь относительно достойных похорон.

– Она была бы рада упокоиться в саду. Она любила цветы, это все, что я о ней знаю.

– Идите, – епископ поморщился. – Нет времени на вздохи. Вон мой верный страж. Возвращается. Ему б так бесов стращать… но с людьми получается надежнее.

Выползок поклонился и встал, все еще не веря в происходящее. Его правда – отпускают? И этот вот тощий парнишка – епископ? Никакой ошибки? Может, накинул облачение, желая обезопасить старшего? Часто оглядываясь, выползок заспешил к храму. На верхней ступени парадной лестницы его ждал благообразный старик, вполне годный по виду в епископы. Неужели все же…

– Мессир Унгер, – расслышал выползок, когда дверь храма открылась перед ним. – Зачем вы отпустили злодея? Он уж точно или еретик, или пособник заговора.

– Было бы славно, знай вы столь точно о заговоре до въезда кареты на площадь, – епископ вздохнул. – Идите, я ничуть не пострадал. Мне не нужен еще один плащ. Мне даже охрана не требуется… уже. Идите и уничтожте на корню слухи о происшествии. Это ваше задание на весь день.

– Мессир, я достоин смерти, я оплошал, я…

Дверь закрылась, отсекая многословное покаяние. Выползок недоуменно пожал плечами и заспешил следом за стариком. Он все еще ждал подвоха, но – нет. Прошел через пустой храм, миновал узкие подсобные галереи, спустился куда-то, пробрался тесными ходами наощупь – и оказался выдворен на узкую улочку. Совершенно безлюдную. За спиной чуть стукнула дверь, делая все события ночи слегка нереальными.

Рука сжалась в кулак и снова раскрылась. Перстень не сгинул. Массивное серебро, великолепный рубин – легендарная «голубиная кровь». Выползок нахмурился, удивляясь: кто научил его разбираться в рубинах? И вот еще: отчего оправа – не золото?

Захотелось вернуться и снова увидеть епископа. Это наверняка хитрая ловушка, ведь мало что может быть надежнее, чем приманка, созданная из собственного любопытства жертвы… Выползок убрал перстень и побрел прочь по улице.

Знакомую ограду сада мары он нашел лишь к полудню. Приметы пути, пройденного ночью, ничуть не годились днем. Да и сам город – он был большой, оживленный. К тому же люди словно с ума посходили. Готовились к празднику. О ночном происшествии упоминали редко и без интереса.

Выползок заглянул в сад, постоял на пороге… и не решился войти. Он помнил запах цветов и особенный, теплый туман. Но теперь ощутил всей душой осень. Деревья стояли голые, лепестки цветков шиповника, как капли крови, пятнали жухлую траву возле ограды. Отчего-то не возникало сомнений: сегодня сюда никто не войдет. Ни любопытные соседи, ни вездесущие мальчишки, ни случайные воры.

– Я вернусь и заберу шкатулку, – пообещал выползок.

Поклонился и прикрыл калитку. Постоял на улице, ощущая себя снова пустым, оторванным от корней, совсем чужим в мире. И решительно направился к храму.

Толпы на улицах густели, тут и там выкатывали бочки с пивом, выносили столы и скамейки, напрочь перегораживая улицы. Особенно выползка впечатлил дородный трактирщик, который выставил три разномастных чучела волков – в рост человечий, выделанных из овечьего меха, украшенных кабаньими клыками и стальными когтями в палец длиной. Расставив волков – выползок охотно помог – трактирщик подбоченился и презрительно глянул сквозь зеленого от зависти соседа. Один кабан, пусть крупный, но выделанный из пегой коровьей шкуры? Да кто остановится поглазеть на такого?

К храму выползок смог пробраться лишь в сумерках. Голодный, но переполненный впечатлениями. Что за город! Все высыпали на улицы, не протолкнуться. Многие слышали ночью вой бесов, но сочли жуткий шум частью подготовки к празднику. И, кажется, им вовсе ни до чего, кроме праздника, нет дела. Местный князь обещает три дня снабжать город мясом, стража будет жарить, варить и коптить на всех площадях. Как будто стража именно таким делом и должна заниматься.

Возле храма – людно и шумно. При виде перстня пожилой служитель, первый попавшийся, не удивился и не насторожился. Кивнул, велел пройти в боковой предел и ждать. Выползок устроился на лавке у стены, наблюдая, как горожане вершат знаки света, зажигают лампады, негромко говорят о чем-то со служителями…

– Идемте, – на плечо легла легкая рука.

Выползок оглянулся, уже узнав голос и снова не веря себе.

Епископ был одет, как горожанин среднего достатка. Никаких украшений. Из оружия – выползок уважительно хмыкнул – только огромный страж, похожий на вепря или волка-оборотня более, чем самое жуткое праздничное чучело.

– Идемте, нет времени на вздохи, – усмехнулся епископ. – Моя охрана не вполне слепа, а брат Пепе слишком приметен. Но уйти куда-либо без него я не могу, я дал слово учителю. Можете звать меня мессир Унгер, я принял это имя, войдя в Храм. Но допускаю за вами и право называть меня Паоло, таково мое урожденное имя, им я обычно пользуюсь, тайно выбираясь в город. Вы голодны?

– Да, – выползок вдруг сообразил: в этой жизни он пил взвар… и это, в общем-то, все. Он ни разу не ел!

Епископ знал город и был привычен к толпе: перебрасывался шутками, спрашивал про урожай и охотно делал предположения о том, удастся ли новое пиво. Комнату в трактире заказал заранее. Запечённого кабана подали сразу, и он был достаточно велик для двоих – Пепе и выползка. Сам епископ, изящно орудуя ножом и вилкой, вкушал карпа, запеченного с грибами.

– Здесь надежное место, никто не подслушивает, – отметил епископ, завершив трапезу. – Расскажите подробно о прошлой ночи. Но сперва я задам пару вопросов. Вам знакомо слово «артель»?

– Нет, – выползок нахмурился. – Хотя какое-то эхо в нем слышится.

– Вы как-то связаны с делами дома Ин Тарри?

– Нет, – выползок еще больше удивился, – хотя снова чую какое-то эхо.

– Я заметил бы прямую ложь, – епископ откинулся в кресле, с интересом изучая выползка. – Никогда не встречал человека, полностью безразличного к золоту. Учитель Яниус говорил мне о таких. Но я верил в их существование не более, чем в воплощенных бесов. Я дал вам уйти от дознания, поскольку вы не могли участвовать в заговоре из корысти. И вы не фанатик, определенно. Кто же вы?

– Такое не говорят вслух, – заколебался выползок. И вдруг решился. – Я выползок. Я в этом мире второй день. У меня нет даже имени.

– Очень прямое признание, ценю. Впрочем, я так и думал. Вчера вы выглядели на десять лет младше. Порог смерти, рядом с которым вы стояли, состарил вас, но не убил. Я видел, как сделались малоподвижны мои люди, как ужас смял их. Я видел жадность заговорщиков и черную ярость бесов. Но вы… интересное зрелище. Если вам принесет пользу мое мнение, как лица духовного, – епископ на миг задумался, – у вас есть право пребывать в жизни. Определенно так, и это вас отличает от бесов. Жаль, учитель задержался, он был бы заинтересован вас повидать. Кто знает, не пересечемся ли мы снова в столице. Теперь ваша очередь. Расскажите о женщине, и как можно подробнее. Я искал упоминания о даре особенного толка. Их исчезающе мало.

Выползок подробно изложил события ночи, повторил слова мары, по возможности не искажая и не дополняя догадками. Проводил в помертвевший сад епископа, которого уже привык называть мессиром Паоло, соединив уважительное обращение с урожденным именем. Втроем было проще миновать калитку и ступить на траву, усыпанную лепестками шиповника. Воздух полнился кротким покоем, вынуждал гостей говорить тихо.

Мессир пообещал передать бумаги и вещицы из шкатулки надлежащим людям. Стал разбирать содержимое. Удивленно вскинул брови, изучая мешочек с гербом. Бережно вынул чашечку-ландыш.

– Инаньский фарфор хрупкий и безумно дорогой, повторений не бывает. Учитель раздаривал набор по усмотрению. Две чашечки оставил пожилой женщине, у которой гостил, странствуя. Это было давно. Та женщина рассказала легенду о ночном проводнике. Учитель искал её сад. Увы, теперь это бессмысленно.

Епископ развернул бумаги, прочел бегло, в один взгляд.

– Она отдает дом сиротке, живущей у дальней родни. Может статься, это новая хозяйка сада, понимающая в цветах и оградах? Я пригляжу.

Выползок молча кивнул. В душе крепло убеждение: пора уходить. Даже если нет угроз и любопытство растёт с каждым словом, даже если встреча кажется занятной, а мессир Паоло достоин всяческого уважения.

– Незнакомое имя – Яниус, – зачем-то сказал выползок.

– Искаженное. Старое звучание – Янус, – охотно откликнулся мессир. – Таково имя двуликого бога, которого почитали в Валейсане задолго до установления Храма. Один лик Януса обращен в будущее, другой – в прошлое. Иногда говорят, что один внутренний, а второй внешний. Суть и маска. Много толкований. Культ Януса признан ересью, имя искажено. Меня забавляет это имя. Оно бы подошло мне, я постоянно меняюсь и гляжу то в прошлое, то в будущее, то в себя, то вовне… То я Паоло и урожденный князь – то Унгер, отказавшийся от родства. Мое прежнее имя теперь принадлежит иному ребенку. Учитель нашел его недавно. Говорит, очень богатый дар.

– А что за праздник в городе? – выползок ощущал, как излишняя откровенность мессира вливается в уши… и выгоняет на спину холодный пот. Она неуместная, нарочитая.

– Храм не приветствует празднование осеннего солнцеворота. Но селян не переделать. Хоть жги, хоть как еще запрещай, но по осени они будут шепотом рассказывать байки про оборотня, укравшего солнечное тепло, – оживился епископ. – На перевалах Кьердора имя ему – Хэсай, он рыжий лис. А здесь, на севере, лето ворует волк Локки. Милостью старого князя и добрейшего епископа имя волка не под запретом. «Пусть взрослые дети смеются над своими страхами», так сказал отец Тильман, благословляя праздник. Назвал его для храмового календаря днем святого Оттера, покровителя пастухов и стад. Проповеди велел читать о заблудших овцах и свете истинном, дающем даже волку надежду сбросить шкуру зверью и найти в душе человечье начало, – епископ выговорил все это напевно, прикрыв глаза и улыбаясь. Снял улыбку, остро глянул на выползка. – Но день Оттера все зовут днем Локки. Варят к солнцевороту пиво, так называемое оборотное. По слухам, в этот день удаются торговые сделки и сговоры на брак. Кроме сказок город имеет с праздника тройной месячный доход в звонком золоте. Храм получает не меньше.

Выползок снова кивнул и промолчал. Беспокойство нарастало. Беспричинное, и потому особенно острое. Что за имя – Локки? Почему оно ранит душу? И город – пока толкался по улицам, накопилось ощущение: тут я бывал, и вон ту приметную крышу видел, и за углом точно будет дом вот с таким узором и флюгером на крыше… Прошлое не поддавалось и не уходило, дразня и пугая. Когда тебе два дня от роду – каково это, быть накрытым чужой для тебя памятью? Не зря мара говорила о прошлогодней траве и растаявшем снеге.

– Нельзя вернуть то, что невозвратно, – выползок вздрогнул, осознав, что шепнул эту мысль вслух.

– Хотел бы я понять причину безмерной щедрости хозяйки сада, – отозвался епископ. – Думаю о ней снова и снова. Она не рассчитывала на признание со стороны храма, князя или города. Что-то важное спасала, раз жизни не пожалела.

Епископ выжидающе глянул на выползка – расскажи снова, поделись мыслями, ты наверняка что-то еще вспомнишь, ведь я с тобой исключительно откровенен. От взгляда захотелось… сгинуть, сквозь землю провалиться. Выползок вдруг с полной ясностью понял: если б ночью его схватили на площади и пытали, узнали бы куда меньше. Простые способы людей, не наделенных гибким умом, дают ничтожный результат. Вот почему добрейший мессир лично взялся за дело. И справился блестяще! Не прошло и дня, а он уже знает буквально все, что вообще можно узнать. Хотя он всего лишь отпустил допрашиваемого, чтобы позже накормить и одарить беседой на равных. Никаких сложных способов, никакой грязной работы с болью и насилием.

– Я утратил доверие, – епископ прикрыл глаза, чуть подумал и кивнул, снова глядя на выползка спокойно и доверительно. – Что ж. Уходите прямо теперь. Вы отчасти правы, я не таков, каким умею казаться. Завтра могу захотеть большего. Через три или четыре дня точно вспомню, как полезны выползки. Знайте впрок: вас убивают, чтобы вызвать или прекратить дождь. Это самое простое и частое применение. И сейчас у храма, подвластного мне, нет в распоряжении ни одного выползка. Зато у меня есть цель, ради которой я готов использовать сомнительные средства. До того, как я стал лицом духовным, я был тот еще, – епископ позволил себе улыбку-оскал, – оборотень. Да: перстень оставьте себе. Понадоблюсь, попробуйте меня найти в столице. Конечно, помня о возможных последствиях.

– Прощайте.

– Благословляю. Живите, не копите обид. Именно они раздавливают в лепешку самых сильных – обиды.

Выползок отвернулся и зашагал прочь. Покинул сад, прикрыл калитку. Хотелось бежать без оглядки… а еще вернуться, сесть и поговорить с мессиром оборотнем снова, даже рискуя жизнью.

Удалившись от сада мары на три улицы и даже слегка заблудившись, выползок заглянул в довольно малолюдный трактир. Сел за дальний столик, неодобрительно принюхиваясь к запаху горелого мяса. Заказал пива и сыра, как посоветовала бойкая девчушка-разносчица. Попросил чернила и перо. Развернул бумагу, полученную от мары. Чуть подумал и вписал имя – Яниус Локкер. Допил пиво, пересчитал монеты в кошеле и собрался в путь. Хотя мара и сказала, что настоящие дороги не пройти ногами, но идти, пробуя найти себя самого – это проще, чем стоять на месте и впустую гадать, что было и чего не было.

На улице совсем стемнело. Людей стало чуть меньше, зато многим требовалось вдоволь места для движения – походка пьяных размашиста. Яниус скользил в сумерках, довольный прожитым днем. Он нашел себе подходящее имя. Большое дело.

– Лисенок, да чтоб тебя!

Все четыре коротких слова сказались сами собою, без участия рассудка, на длинном раздраженном выдохе. И рука сама поймала запястье, готовое взвесить кошель, чтобы затем его облегчить. Выползок ошарашенно посмотрел на свою руку, чужое запястье, накрепко зажатое в пальцах… Взгляд почти испуганно изучил «лисенка» – гибкого худощавого мужчину с изрядной сединой в рыжих волосах, одетого богато, да еще и перстень на пальце с гербовым вензелем, значит – не горожанин это! А хватать титулованную знать за руку – себе дороже.

– Прошу прощения, мессир, – на всякий случай выползок титуловал вора посолиднее и отступил на шаг. – Я оговорился. – Еще шаг назад, быстрым взглядом окинуть улицу… – Ошибся. – Еще шаг, и план побега готов. – Виноват-виноват.

– Быть не может. Волк?

Он так и не расслышал толком, что именно прошептал «лисенок», вдруг белея всей кожей и делаясь жалким. Он толкнул подвернувшегося под руку толстяка-стража, повалил здоровенного пьяницу, пнув под колено – и помчался прочь, пользуясь общей неразберихой.

Когда переполох остался далеко позади, выползок остановился и отдышался.

Безлюдье, рядом городская стена. Дома лепятся к ней – рахитично кривые, карликово-горбатые. Пахнет дрянью всех сортов. Рядом свалка, а еще широкий желоб, который на холме еще был ручьем, а тут уже сделался сточной канавой.

Сытая крыса величаво прошла по середине улочки.

– Мессир, – поклонился и ей выползок, криво усмехаясь.

Город теперь казался ловушкой, выбраться их него хотелось все сильнее. Уйти в лес! Там дышится, там осень – отрада для души, а не кроткая тишина сбывшейся смерти.

Поодаль простучали колеса и подковы. Тише и тише… Карета встала. Выползок вздохнул, почесал в затылке. Можно полезть в канаву и попробовать выбраться за стену так – вдруг решетка старая и удастся протиснуться? Грязно, зато никаких стражей. Можно пойти на звук кареты, найти ближние ворота и чинно покинуть город утром. Одежда останется годной, а стража… вряд ли мессир Унгер, он же князь Паоло, велит ретивым исполнителям ловить выползка любой ценой, грубо и прямо. Он не таков. Хотя – тем более идти к воротам не безопасно. Чего стоит один… как его? Брат Пепе. Наверняка он глазастый и вовсе не такой глупый, каким пробовал казаться.

– Есть тут кто? Подойдите, прошу.

Выползок сокрушенно вздохнул. Что за город! Все случайности до жути неслучайны. Как будто каждая на тебя ведет охоту, норовя втравить в жизнь – или в смерть.

– Кто-то есть. Что вам?

Выползок остановился в пяти шагах от кареты, осторожно изучил человека, который просил невесть кого – да кого угодно! – подойти. Ночью. В грязном заброшенном углу города, где крысы безмерно наглы, а люди хуже крыс.

– Вот и вы, – пожилой слуга вскочил с подножки кареты, глядя на чужака так странно… словно встреча долгожданная и очень важная. – Вы годитесь. Кучер мой запил. Не подмените? Надобно покинуть город прямо теперь. Дело спешное. А сам я не люблю кареты, править упряжными конями так и не выучился.

– Ворота закрыты до утра, – напомнил выползок.

– Тут, – слуга постучал согнутым пальцем по дверце кареты, – герб князя. А тут, – он указал на закорки, где вместо лакеев были привязаны два бочонка, – оборотное пиво. Снаружи и внутри. Мы загружены полностью. Дверцу открыть нельзя, что-то да выкатится.

– А где же князь? – осторожно пробуя поверить в очередную безумную случайность, выползок шагнул ближе к карете.

– На охоте. В лесу. Туда и надобно отвезти пиво.

– В лесу, – повторил выползок.

– Ну так что, подмените пьянчужку? Я заплачу. Как вам пять золотых? Вроде, выгодная сделка.

– Вроде, – согласился выползок, приближаясь вплотную.

Очень скоро карета уже катилась по дороге, дальше и дальше от города. Из низины, от озер, наплывал туман, он пах соломенным дымком и самую малость – рыбьей чешуей.

Пожилой слуга княжеского дома охотно слушал рассказ о лесе, сразу начатый выползком, чтобы исключить лишние вопросы. Кивал, уточнял подробности. Радовался, когда мог и сам что-то добавить… Он был первым по-настоящему приятным человеком, встреченным в этой жизни, если уж рассуждать по совести, – решил выползок. Ничего не ждал, не вел допроса. Даже имя не стал выведывать. Сразу указал на шпиль колокольни святого Теодора и предложил там расстаться, чтобы никому не пришлось ничего объяснять. А то понаедут люди из охраны его сиятельства, и начнется кутерьма.

– Дальше я сам, уж как-нибудь, скоро встретят, – сказал он, неловко перебирая вожжи. – Был рад поговорить. Знаете, очень давно я тут проезжал и высадил из кареты друга. Тогда я был совсем дитя и думал, что многое в мире неизменно, пока помнишь и ценишь. Теперь я знаю, что все меняется. И так даже лучше.

Выползок запоздало приметил: старый слуга часто моргает, он почти плачет.

– Что-то плохое случилось с вашим другом?

– Сейчас я думаю, что нет. Он чудовищно упрямый, уж если решил что-то, так тому и быть. Мир куда удобнее устроен для тех, кто вроде воды, принимает заданную форму. Но знаете, должна быть и твердь. Иначе не на кого станет опереться. – Слуга улыбнулся. – Хотя бы в мыслях и памяти… Он всегда заботился о детях. Такая у него невыполнимая задача в жизни: пристроить малышню. Не дать никому использовать юных, ломая их и лишая крыльев. О, люди с крыльями нелепы… похожи на чудо. Прощайте. Мне пора. Вон – скачут, от них надолго не отделаться.

И правда – по дороге мчались верховые, целый отряд. Даже издали понятно, серьёзные бойцы, превосходный доспех. С такими не стоит встречаться. Выползок прощально махнул слуге и пошел прочь, быстрее и быстрее.

На душе было тяжело и легко – сразу. Как будто эта дорога, прямо сейчас, имела смысл и вела в правильном направлении.

Глава 9. «Цветок перемен»

«Сплетник», журнал о жизни в свете

«Отбытие нескольких представителей семейства Кряжевых в морской круиз носило столь панически-поспешный характер, что это не могло остаться незамеченным. Князь N – мы не можем прямо указать имя – и вовсе, по слухам, бежал среди ночи, переодетым… в лакея, едва получил букет с вложенной в него запиской! Содержание записки осталось неизвестным. Но можно уверенно утверждать: сведения о крайне неосмотрительном поведении N, приведшем к прямому оскорблению могущественного вельможи, подтверждены. Кто сей господин, мановением руки прервавший череду безнаказанных деяний князя N? Столица в недоумении гадает – и одновременно радуется обретенному покою».

—

Не знаю, где носило Якова четыре дня кряду. Он возникал на минуту, встрепанный и не выспавшийся. Смотрел сквозь меня и ругался – плохо ешь, мало спишь, не следишь за собой… Хотя все это я могла и даже должна была сказать ему! Но я смиренно молчала. Пусть ругается. Я в последнее время научилась понимать выползка. Он боится за меня. Он меня жалеет. Он из-за меня изводится, наверняка пытаясь устранить угрозы сегодняшние и будущие. И он так устал, что просто не может более молчать. Нет, я хочу думать иначе: он научился мне доверять, потому и жалуется. Ругаясь и упрекая, он на самом деле жалуется. И, кроме меня, он более не жалуется никому. С остальными Яков говорит тихо и ровно. Хотя… последние дни он научился доверять пацанам «Черной лилии». Здесь, в их обществе, Яков счастлив. Улыбается. Сердится. Живет в полную силу. Мигом отнимает еду у кого угодно, если замечает и может дотянуться, препирается с Климом, а еще успевает прочесть бумаги, подготовленные Пашкой Шнурком, обдумать, высказать свои соображения. Для него дети Клима важны. За них Яков тоже переживает, и сильно.

Я бы задумалась о странности такого поведения, имей я время для размышлений. Но девочки – все, и особенно Лёля! – желали срочно пошить платья и усвоить основы этикета. Клима некстати озарило, что его пацаны – новая артель, совсем правильная и полезная. Значит, следует соорудить хотя бы наспех устав, систему рангов, закон поощрения и наказания. Все это должна была обдумать и вчерне набросать именно я. Как будто мало перечисленного, рядом бродил Густав и непрестанно бубнил текст письма к маме: он призрак, он не может самостоятельно записать черновик, чтобы после прочесть, обдумать и выправить. Все это делал для бестелесного страдальца Паоло, значит, он тоже сидел рядом и тоже – не молча.

Как я не сошла с ума? Чудом.

Утром пятого дня я решила выспаться, пропустив завтрак. Пустые мечты! На рассвете в спальню вломился Яков. Шваркнул на кровать ворох одежды, велел немедленно быть готовой и ушел гонять запах кофе по соседней комнате. Густав умотал следом и принялся бубнить текст нового письма, который эти два бессонных бодрячка сразу и обсуждали, и записывали, и правили…

Я разозлилась в одно мгновение, проснулась от своей же злости, выкопавшись из-под вороха вещей. Напялила все эти вещи на себя, не вникая в цвет и фасон – на ощупь.

– Готова, тетка-капуста? – уточнил Яков, едва я возникла в дверях со зверским намерением ругаться.

– Да.

Он был такой бледный, что скандал не случился. Я молча села и выпила кофе. Густав смущенно спрятался в тенях. Деликатный… Яков расцвел сонной улыбкой, отнял у меня булочку с маком и скушал. То есть проглотил, не жуя.

– Ты когда отдыхал последний раз? Мы ведь победили, ура и все такое, – упрекнула я.

– Победа – штука утомительная. Но я готов кое-что рассказать и кое-чем поделиться. Такие интересные новые люди и связи! Отчасти помог Микаэле, отчасти сработали старые мои наработки. Но дело сделано. Артели конец. Более тайная и древняя организация схряпала этих выскочек, – Яков понюхал пустую чашку и облизал пальцы. – Я бы тоже схряпал. Хоть что, лишь бы съедобное.

Пришлось добыть припасенный заранее шоколад из комода. И сливки. И две булочки с повидлом. Яков одобрительно помычал, уничтожая запасы. Назвал меня умной. Допил сливки – и переименовал в мудрую. Принялся рыться в комоде, проверяя остатки запасов. Ссыпал в карман горсть изюма, сунул за щеку сухарик.

– Поехали. – Он со вздохом выпрямился, ведь в комоде больше не было съестного. В городе есть уникальное место, где растет редчайший цветок Иньня… тьфу, я старался, но так и не выучился выговаривать. В общем, как-то так он называется. Иня-неиня… Поехали.

– А шуба мне зачем?

Пока яков ел, я толком изучила, во что оказалась сгоряча – аж вспотела! – одета. Ну прав он, капуста, а не барышня… Платье, поверх него войлочное пальто: плотное, но тонкое, таков писк моды нынешнего сезона. На пальто – и как мне удалось? – напялена шуба. Тоже модная, из фигурно щипаной водяной крысы… мы с Лёлей читали о такой в журнале и хихикали. Мол, до чего только не додумаются в столице.

Оглянувшись, я рассмотрела через приоткрытую дверь спальни остатки подарков на кровати: шарфы – две штуки, шапка, еще что-то меховое.

– Это все к чему? Это вообще по какому поводу? Ты ограбил магазин? Или артель для отвода глаз занималась выделкой меха? А кто схряпал артель? Ты на храм наш намекаешь?

– Да, храм. И нет, не занимались они выделкой меха. Зима близко, – Яков зевнул и уткнулся носом в чашку. – Вдруг ты в спячку заляжешь? Это дело требует меха, да-а…

Пришлось отнять чашку, пока он всю ее не вынюхал. И снять шубу – я совсем взмокла, до чего же теплая вещь!

– Пошли. Как я зла! Вдруг подумалось: допустим, мы поженились, что маловероятно. Допустим, как-то утром я вернулась из поездки, а ты в спаленке с раздетой девицей. Так ты б сказал, что…

– Юна, ты же умная. Ты бы не стала спрашивать, а просто дождалась, когда я вынесу мусор, – он мгновенно проснулся и принялся обсуждать выбранную тему. – А вообще… Я не скрытный. Я надежный. Мне можно верить. Просто мои нынешние дела или опасные, или сложные, или ты нипочем не согласишься с принятыми мною решениями. Зачем ругаться? Лучше помолчать.

– Кому лучше?

Мы успели спуститься в главный зал «Лилии», когда меня подкосил этот абсурдный довод. Я чуть не упала! Вцепилась в руку Якова и стала дышать медленно и ровно, уговаривая себя не ругаться громко и долго: дети пока что спят. Хотя эти дети могли бы успешно участвовать и в вооруженном разгроме артели, и в тайном выносе шуб из хорошо охраняемого магазина. Охотно причем, ага.

– Всем лучше? – предположил Яков и насторожился. Понял, что я не верю в такой ответ. – Мне? Нет, мне от моего же молчания не лучше, вот честное слово. Мне хуже! Меня надо пожалеть. Знаешь, как трудно молчать? Попробуй, сразу поймешь. Во, синяки под глазами. Это от молчания. – Он сменил тон, присмотрелся. – Юна, ты сегодня не мерзнешь?

– Значит, шубу ты приволок от большой заботы о моем здоровье.

– Еще я пригнал машину. Поехали.

Я кивнула и не стала развивать тему. Да, Яков каждый день смотрит с каким-то загнанным, затравленным видом. Замечает, наверное, как я бледнею и худею. Хотя на самом деле мне пока не особенно плохо. Я вызвала из-за порога привидение, я немножко мерзну и самую малость страдаю бессонницей. Но совершенно, ни на миг, не жалею о своем решении! Яков меня уважает и просто обязан принять это. Он, в общем-то, принимает. Выражая протест через дарение шуб. Сколько барышень в столице станут возражать против такого протеста? Одна я, пожалуй.

Прекращаю сопеть и думать о том, что прямо теперь бесполезно. Сажусь в машину, позволяя Якову за мной ухаживать. Открывать дверь, придерживать под руку, поправлять край пальто, закрывать дверь…

В салоне жарко. Я заняла место рядом с водителем и порадовалась. За рулем – Яков, а между сиденьями – корзинка с булочками. Вот снова злюсь! Сам голодный, а мне добыл завтрак. Я посопела… и принялась кормить злодея, который заодно и жертва.

Темный город был мокрым после вчерашнего дождя, болезненно-желтым в свете фар. Улицы кутались в газовый туман и все равно мерзли, даже свет фонарей – дрожал. Нахохленные вороны нехотя смотрели на пролетающий мимо автомобиль и сразу прятали головы под крыло… наверное, им не нравился запах топочного угля. Мне – тоже. Город осенью и зимой довольно-таки неуютен. Впрочем, с таким мнением не согласны ни Лёля, ни Паоло, ни Клим. Зато Вася-художник на моей стороне. Он прибыл вчера и весь день рисовал Микаэле. А я остервенело строчила варианты устава «Новой артели», чтобы не рыдать, глядя на старательно-бодрых Лёлю и Йена, на улыбчивого Паоло и беззаботного Ники. И, конечно, на тихого Яркута…

– Яков!

– Ум-м?

– Жуй как следует. Воду где искать? Ты ж подавишься.

Он ткнул пальцем в сторону заднего сиденья. Пришлось перегнуться и рыться на ощупь. Долго… аж затошнило. Зато я нашла морс, компот, два бокала и салфетку. Села удобнее, перебрала добытое, разложила и расставила. Пока возилась, негромко рассказывала про ворон, запах угля и нахохленный город. Это у нас вроде игры. Не знаю почему, но Яков очень любит слушать мою болтовню. Говорит, сам он ничего подобного не замечает. Как-то раз он был в хорошем настроении и рассказал мне о своем способе видеть мир. Ужасно. Я после целую ночь проплакала.

«Запах страха. Ищу причину… слева на три часа карманник, и он почти попался. Теперь окно третьего этажа дома напротив, подозрительная активность. Или случайность, или наблюдение, надо учесть впрок. Шофер автомобиля на дальней стороне улицы: возможно, усы фальшивые. Номер запомнил, опять же впрок. Причин тут стоять у машины нет, нанята она барышней для перевозки покупок, а в салоне всего одна коробка. Что-то нечисто. По нашему делу или нет – проверить. Наблюдение: здесь необычная почва, такую в городе редко замечал – красная, сыпучая, много песка. Впрок запомнить, вдруг такие следы будут замечены», – что-то похожее он бормотал быстро, без выражения. И не было для него запаха цветов, хмурого солнышка под козырьком тучи, танцующего дерева в саду напротив. Яков живет урывками, и в каждой жизни не отдыхает, а постоянно, изо всех сил, бежит к какой-то цели. Вот неугомонный. Ему мешают, его преследуют, его отваживают любыми методами от выбранного пути – а он не унимается.

Недавно Яков признался, что иногда видит мир моими глазами. Это началось в ночь, когда мы летели спасать Паоло. Наверняка причина в Дымке: дэв помог Якову хорошо видеть во время ночного полета, и он был связан со мной.

И еще Яков сказал, что становится счастливым, когда видит мир, как я.

«Из-за тебя мне вдруг захотелось никуда не спешить, никого не преследовать, ни от кого не скрываться. Сесть в сухую траву – и молча смотреть, как распускается цветок рассвета, как вызревает яблоко солнца и катится через весь день – в ловчую корзину ночи», – дорогого стоят подобные слова от Якова, правда? А ведь он еще рассказал мне легенду о ночном проводнике, которому одна мара советовала оглянуться. Тот проводник был выползок, похожий на Якова. Мир, который увидел Яков моими глазами – я очень на это надеюсь! – оказался много больше, чем тренировочное поле с препятствиями, врагами и судьями.

Я и правда знаю: в мире стоит жить. Я не такая упрямая, я совсем не боец, если с Яковом сравнивать. Но я верю в хорошее. Иногда это трудно, но я справляюсь. Если совсем невмоготу, прошу помощи у цветов, закатов и рассветов, тумана… Красота наполняет душу. Это смешные слова для многих, но для меня они – правда.

– Прибыли. – Яков разрушил мою задумчивость. – Дай сюда морс, выпью из бутыли, не ко времени возня. Бесы-беси, я опять забыл название цветка.

– Соври, – милостиво разрешила я.

– Тогда аленький, – заулыбался Яков. – Уже не сердишься?

Я помотала головой, шало наблюдая суету вокруг машины. Ее осматривали, ощупывали, разве что не облизывали. Толпа народу! Все какие-то быстрые и мелкие, не рассмотреть. Сгинули… и мы чинно проехали по дорожке, мягко затормозили у стеклянной стены. Я несколько раз видела большие оранжереи, но эта… Захотелось похвалить Якова. Жить в столице и не посетить такое дивное место – это тяжкое преступление.

– Снежный павильон, – охотно пояснил Яков. – Примыкает к инаньскому посольству и входит в состав группы зданий, выкупленных лично господином Цао Тан Ши.

– Мы что, покинули родную страну? – шепотом удивилась я.

– Мы на нейтральной территории. Как бы не там и не тут. Но все же скорее там. Через ворота редко кому удается… просочиться, – подмигнул Яков. Вздохнул и повернулся ко мне. – Сейчас буду честным. Цао задолжал нашему Микаэле за веер, так он решил. А долг для человека чести с родословной глубиною в семьдесят пять документально подтверждённых поколений, причем дважды восходивших на престол страны… – Яков многозначительно пошевелил бровями. – В общем, такая была причина у нашего близкого знакомства. Прежде я пересекался с кланом Тан в нескольких своих жизнях, я знаю и ценю их возможности и их умение не терять ценностный стержень. Но прежде мы не сходились близко. И вот – сошлись. Пообщались без переводчика, и это большая честь. Цао мало кому позволяет узнать о том, что владеет государственным языком Самарги в совершенстве… хотя произношение так себе, чирикающее. Что дальше? А дальше много чего срослось. Мы похожи. Мы честные и молчаливые, я и Цао.

– Страшно даже представить такое.

Яков говорил, продолжая сидеть на месте водителя, не приоткрыв дверь машины. Значит, разговор не просто так, а для дела. Я кивнула и стала слушать внимательнее. Яков оценил, слегка улыбнулся.

– Я все еще откровенничаю. Ты много ли знаешь о современном положении дел в его стране? Понял, ничего, если дело не касается фарфора и цветов. Там все плохо, Юна. Рабство, воровство и кока внизу, отупевшая и ослепшая несменяемая власть – вверху. Страна вымирает, ее рвут, как дичь на охоте. В деле тайные службы стран Старого Света, с ними в связке промышленники калибра Дюбо, финансисты тоже уши держат топориком… Целая свора клыкастых злодеев. Если я назову это типичной политикой метрополий, ты просто кивни, понимать не надо. Мы с Микаэле обсудили, он сразу вник и ужасно огорчился, что сам не может глубоко вмешаться, а Ники не сладит… пока. В общем, у Цао всего одна жизнь, этого не хватит для большого дела. Мы с ним уверены, что именно в таких случаях полезно стать выползком. Мы почти уверены, что у него получится. Я вспомнил все, что знал. Додумал все, чего не знаю ни я, ни кто-то еще в мире живых.

– Дальше. Я подозреваю, что зря напялила пальто. Оно не бесплатное.

– Юна, приоткрой для него ту дверь. Ты дала темное зрение Васе. Надо сделать что-то подобное, но чуть глубже. Это важно. Страна гибнет, целая страна. И не только она, когда полыхнет в одном месте, остановить пожар станет непосильно никому. Очень прошу, помоги. Очень-очень прошу. Если он станет выползок, ты даже не представляешь, как он щелкнет по носу жадную сволоту лет через… сто? И еще, Юна. Цао будет помнить, что ему помогла ты, он умеет помнить. Отношения Инани и Самарги на сто лет вперед, вот что мы налаживаем.

О свет небесный, как же порою мне сложно понимать Якова. Он сейчас шутит? Он делает намеки, которые бы запросто понял любой из Ин Тарри? Но я – это всего лишь я… Хотя – ему не проще. Он мог бы просто сказать: помоги. Я бы помогла, доверяя его выбору. Почему он так подробно поясняет? Что он не сказал, сказав так много?

– Ты купил пальто? – Я вздохнула. Зачем-то я выбрала именно такой вопрос. Не знаю. Как меня понять, если сама я себя не понимаю… – Яков, в чем дело? Ну, по-настоящему, а?

– Юна, я бы никогда не стал втягивать тебя в сомнительные дела. Это просьба, которую нельзя высказать, ничего не поясняя. Да или нет – твое решение. А пальто – подарок, мой, конечно же. Пошли пить чай. Вон чайный домик. Тебя даже не спросят об одолжении, о таком не спрашивают. Но если решишь помочь, приоткрой дверь. – Яков умоляюще скривился и показал пальцами размер щели. – Вот на столечко.

– Пошли. Впервые прямо просишь о помощи, как я могу спорить? Ты умнее, тебе виднее. И ты не злодей, если присмотреться. Но чай пить не хочу, сразу будем смотреть цветы.

Яков посветлел лицом… и зевнул, испортив торжественность момента. Махнул рукой кому-то. И мы наконец покинули автомобиль. Вежливые слуги проводили нас в дом, бессчетное число раз открыв перед нами раздвижные двери и закрыв их за нами. Ритуал напоминал танец. А дом… он ничего мне не напоминал, он был совсем чуждой постройки. Похожий на склад для хранения ширм, так мне показалось.

Вся затея с Цао завершилась в считанные минуты. Я боялась передумать – а если б начала думать, так бы и вышло! – и потому толком не взглянула не посла. Быстро подвела его к двери в местный подвал: единственной в этом доме надежной двери привычного мне вида! Приоткрыла ее, ощущая сквозняк и старательно рассматривая в недрах сумраков – ту тьму, иную. Пока ветерок трепал прямые волосы Цао, пока посол щурил узкие глаза, удивленно всматриваясь во тьму и не выказывая даже малых признаков страха, я думала, прикидывала и сопоставляла. И в итоге – удивилась приросту своих умений.

Сначала кто-то должен был умереть рядом, чтобы я ощутила порог. Так я одарила ночным зрением Васю.

После мне для дела потребовалась прямая угроза жизни, – так я смогла выдворить одержимого.

А дальше я наращивала навыки куда быстрее! В дом, где устроили ловушку для Паоло, я вошла весьма легко. Якову отдала саблю вовсе без подсказок… А теперь для помощи послу мне довольно мыслей о смерти. Увы, их вдоволь в моей больной голове. Густав бродит рядом. В общем, дав наглядеться в щель приоткрытой двери, я сделала то, что показалось мне важным. Сунула посла лицом в тень, прихватив за шею. Подержала немного и вытянула назад, в живой мир. Мысленно решила: Яков прав, сильный человек, интересный. Не потерял сознание и не закричал, даже не изменился в лице. Лишь кивнул задумчиво и ушел, не позволив слуге придержать себя под локоть. А его ох как качало!

Разобравшись с делами, Яков принялся болтать. Да так беззаботно, что я с каждым его словом все сильнее пугалась. Быть беде, просто так он не способен целое утро оставаться честным и ничем не занятым!

Я бы спросила, что к чему… но боялась, что он замкнется и замолчит. Вдобавок оранжерея потрясала воображение. Я охала, пищала, прыгала, требовала показать то, вон то и еще во-он то… вела себя дико и недопустимо, ежесекундно нарушая любой этикет.

Так называемый аленький цветочек был последним в списке чудес. Яков сразу предупредил, и я ждала… ох, сама не знаю чего, но точно расчудесного и невероятного. Тем более, что Яков усадил меня в круглом зале, заполненном цветущими лианами. На подставках вдоль стен были разложены дольки апельсинов, во влажном теплом воздухе трепыхались огромные бабочки, словно бы ненастоящие, кричаще-яркие. Густав, и тот проникся, прекратил бормотать очередной исправленный текст очередного письма маме и стал играть с бабочками: когда они пролетали сквозь ладонь привидения, пыльца на крыльях вспыхивала особенно ярко.

– Вот он, чудесный цветок перемен, давший название этому залу Снежного павильона, – высокопарно возвестил Яков. – Обернись и узри.

Я обернулась, предвкушая… и обиженно скривилась. Целое утро Яков был честным, это ведь слишком. Не мог он и теперь сохранять серьёзность.

Цветок перемен? Ага, как же. На столике стояла очень красивая ваза, которую стыдно назвать цветочным горшком. В вазе рос… обычный цикорий.

– Цветок перемен, – повторил Яков, и мне показалось, что он вовсе не шутит, хотя нарочито щурится и морщит нос, намекая на сдерживаемый смех. Убрал улыбку, нагнулся, провел пальцами по сухому серому стеблю. – Жизнь обыденна и лишена цвета. Люди жадны и нетерпеливы. Лишь немногие верят, что на серой ветке повседневности однажды распустится цветок, трепетный и синий, как само небо. Радости хрупки. Можно бояться жестокости жизни, а можно верить в ее могучее умение расцвести после холодов и засух… Пошли. Нам пора.

– Яков…

– А?

– Что ты хотел на самом деле сказать? Это о нас? Это о тебе?

– Обо всем, – он пожал плечами. – Я недавно вспомнил, как одна мара, дело было давным-давно, сравнила выползков с можжевельником. Сказала, мы остаемся прежними, минуя сезоны многих жизней. Все души сбрасывают листву. А мы – вечнозеленые. Память она имела в виду под «листвой», старые долги или привязанности? Все это вместе? Я не знаю ответ. Но я был можжевельником очень долго. Я жил быстро и решительно. Как-то я умудрился умереть и вернуться десять раз за десять лет. Моя самая долгая жизнь не продолжалась более тридцати лет. Ни разу я не состарился и не умер естественно, без помощи врагов.

Он смолк, я тоже не решилась что-то сказать или спросить. Мне подобное и в голову не приходило! Умирать каждый год, и так десять лет к ряду. И каждый раз упрямо ползти в жизнь, чтобы тебя били и топтали, сбрасывали в небытие… но даже так не могли отвадить от величайшей жажды: прорасти, пробиться в явь и снова – жить.

– Храм говорит, смирение – это добродетель, – осторожно сообщила я.

– Не будем углубляться в теорию. Я знаю очень много о том, что храм делает на практике, – подмигнул Яков. – И я не богохульствую. Просто я вот такой, хуже сорняка. Меня пропалывали всячески, толку никакого. Но сейчас для меня стал важным и понятным цветок перемен. Я тщательно обдумал каждое слово, которое здесь произнес. Если верить и ждать, то цветок распустится на сухом стебле. И кстати: верить и ждать – это смирение или упрямство?

Я промолчала. Такие вопросы не требуют ответов. Но я уж точно много-много раз все обдумаю, я склонна припрятывать мысли впрок, как Йен прячет сухарики. Яков понял мое молчание, улыбнулся, подал руку и повел по галерее цветущих лиан. Я смотрела на них… и чем громче кричали краски, тем ценнее казался цикорий, оставшийся за спиной, в центре павильона, словно он и правда – главный, а всё прочее лишь мишура.

Когда мы сели в машину, Яков вручил мне крохотную инаньскую шкатулку.

– Откроешь завтра. Обещаешь?

– Обещаю. Не пугай меня, все уже и так… слишком. Теперь мы поедем домой, надеюсь?

– Теперь пора заняться главным. Для этого посол любезно предоставил особняк, охрану и поваров. У него лучшая кухня в городе. Что еще? Я выторговал повара для заведения, откуда Микаэле увел себе в секретари наследника ресторанного дела. Я заботливый и предусмотрительный. Похвали меня.

Пришлось похвалить. Он опять зевал. Он едва держался на ногах от усталости… это сделалось понятно, когда мы доехали до особняка. Кстати, расположенного в соседнем парке, за такой же высокой и ажурной оградой, хотя охраняют его местные, не инаньцы.

Яков провел меня в гостиную на первом этаже и велел ждать. Извинился – дел много, так что я останусь одна на какое-то время. Ушел.

Почти сразу подали чай, закуски незнакомого вида. Я поняла, что голодна и охотно покушала. Попробовала поговорить с Густавом, хотя наши языковые познания слабо пересекаются. Но угадывать смыслы забавно, и мы постепенно увлеклись. Помогал здешний лакей, он оказался говорлив и расположен к гостям, а еще он ничуть не удивился моим нелепым объяснениям по поводу привидения, которое якобы присутствует рядом и что-то говорит, я не знаю, что именно, лишь воспроизвожу звучание по мере сил точно. Лакей то ли верил мне, то ли был идеально вышколен и не спорил с гостями по любым поводам, сколь угодно абсурдным. Так или иначе, мы общалась, написание письма продвигалось… как вдруг Густав вздрогнул, отвернулся – и пропал!

Сразу на меня навалилось… не знаю, что. Жар! Кровь застучала в висках и резко унялась. Сделалось легко, плечи расправились. Руки согрелись, кожа разгладилась и порозовела. Я выпила воды, отдышалась и поняла: это здоровье. Ко мне вернулось полноценное, настоящее здоровье. Дышу свободно, вижу мир ярче прежнего… и, стоит заглянуть в любое зеркало, оно не соврет. У меня внешность и осанка хорошо отдохнувшей и очень молодой барышни. Хотя вчера в зеркале отражалась бледная немочь невнятного возраста. И тусклые волосы секлись, лезли.

– Густав, – шепотом позвала я.

Привидение сгинуло, совсем. Ни отклика, ни тени, ни холодного ветерка из-за порога. Лакей тоже ушел. Я одна. Совсем одна! И – здоровая, полностью. Это странно, весь месяц я должна болеть, минувшие дни – тому доказательство.

– Яков?

Конечно, первым подозреваю его. Если он нашел способ выручить Густава, если этот способ опасный, мне знать не следует. Опять же – лакей. Слишком он кстати оказался говорливым, а исчез и того ловчее.

Открываю дверь в коридор и слушаю особняк. На душе такое творится… словно я вернулась в прошлое и стою в ином доме – в имении Дюбо, той самой ночью. Ведь я опять слышу совершенно все! Шорохи, скрипы, шёпоты, шаги… и звенящий слезами голос поверх мелкой повседневной суеты.

– Густав, мальчик мой!

Сказано на тенгойском, но эти слова нельзя не понять. И что они означают – тем более. Хватаюсь за голову, слабею от страха и крадусь по коридору, по лестнице… на второй этаж. Мимо людей, для которых я вроде привидения – если и видят, то не замечают. Нет указания задерживать меня, а они все – служивые, и у них дело. Ждут сигнала. При оружии.

Я должна была понять! Яков ведь прямо сказал, что здесь – главное дело. Главное! Оно важнее одолжения послу. Важнее оранжереи, шубы и искренности нынешнего утра. Так? Похоже… и, если я права, все окончательно плохо.

Подхожу к двери. Ближний человек кивает мне и открывает, ни о чем не спросив. Он пожилой, кряжистый, и лицо… словно у него беда, очень большая беда, которую никак не исправить.

Вхожу. Полутемный холл. По ту сторону – еще одна дверь, приоткрытая. Тихо приближаюсь, втискиваюсь в щель. Не могу дышать. В голове путаница, путаница…

Теперь вижу всю комнату. И вот то, что мне надо осознать для начала: женщина в сером платье со скромным кружевным воротом обнимает Микаэле. Стоп. Не так. На самом деле она обнимает сына. Микаэле шепчет на тенгойском, и я одна могу узнать все это – тон и темп, манеру речи. Он – Густав! Он Густав, и он снова живет в своем теле. Он более не привидение. Он вернулся в мир живых – телом и душою.

Поворачиваю голову. День делается похож на сонный кошмар. Все, что я вижу, не хочу видеть. И прекратить смотреть, проснуться в холодном поту – даже это не в моей власти. Все куда хуже, это не сон. Это – явь. Ущипни я себя хоть сто раз, от неё не очнусь. Это – явь! Нельзя отрицать ее. Бессмысленно прятаться от себя и делать вид, что я не умею думать, сопоставлять и принимать итог собственных наблюдений и рассуждений.

Напротив кресла Густава, который теперь занимает тело Микаэле… то есть свое тело, установлено еще одно кресло. В нем – Яков. По сторонам от кресла Якова на низких стульчиках сидят две женщины. Не знаю обеих. Лица у них… умиротворенные. А еще на шее у каждой цепочка с крупным знаком солнца. Нет сомнений, это белые живы. А что же Яков? Без сознания. Еще вот важное: в комнате и жарко, и… ярко. Для меня, мары, тут слишком солнечно. Жизнь переливается всеми красками. У жизни праздник приключился. Я щурюсь, тяну от шеи воротник. Подташнивает. Продолжаю смотреть и анализировать.

У стены еще одна участница того, что для Якова «главное дело» дня. Глаза б ее не видели, эту приторную рожу с претензией на смирение. Зачем тут Мари? Зачем?

Хочу орать, бежать прочь и вообще… быть где угодно, лишь бы не здесь. Но – стою на месте и продолжаю поворачивать голову, пока не делаю полный круг, чтобы снова встать лицом к креслу Якова. Мне жарко, а по спине тянет ветерок – тише, дальше, слабее… Недавно кто-то приоткрывал дверь, ту самую. Я знаю лишь одного человека, способного на такое. Вижу его, хочу позвать по имени – Яков! И молчу. Он дремлет, он умаялся и наконец-то сдался усталости. Кажется, я шепчу вслух все эти отговорки. Точно – вслух. Прикусываю язык и смолкаю. За спиной звучно хмыкает Мари. Ей смешно. Она, зараза, торжествует!

Яков вздрагивает, открывает глаза.

– О, вы тоже приглашены, Юна?

Очень хочется завыть в голос. Вычудить что-то нелепое, деревенское. Например, рухнуть на колени, заорать и начать драть волосы на голове. Только это не поможет. Я – мара. Я многое знаю о жизни и смерти. Но сейчас я увидела в комнате праздник жизни и почти упустила иное. Недавно кое-кто ушел за порог – тихо, незаметно… А я стою в ярком празднике жизни, слепо щурюсь и смотрю вслед, наконец нащупав тропу и осознав суть «главного дела». Горло сухое, глаза сухие… дышу, открыв рот. Кошмарно точно понимаю, что именно здесь произошло, чья это затея. Знаю и подельников Якова, вольных и невольных…

Кстати – о добровольцах! Оборачиваюсь к Мари. Мне решительно не на ком сорваться, кроме неё! Ей бы понять – и бежать без оглядки, а она лыбится победно. Пальчиком в меня целит.

– Ты, согласно всем косвенным признакам, и есть так называемая мара. Занятно. Храму это в пользу. Да, я забыла сказать. Обладать даром и тайно использовать его – преступление. Ты поступаешь в ведение моего…

Договорить она не успела. Я не справилась с собою и – сорвалась! В глазах стало темно, и все решения сделались допустимыми. Я хочу знать подробности, и я узнаю их. Немедленно. Без отговорок, умолчаний и двусмысленностей.

– Ты, – целю пальцем в Мари. – Ты! Говори. Для тебя это все – затея храма?

– Отчасти, но я полагаю, дом Ин Тарри участвует паритетно, – торжественно сообщила Мари. – Я составила идеальный план.

– Храм охотно и без зазрения совести использует выползков. Значит, здесь и сейчас…

– Да. Таково предназначение бесей околечных, – высокопарно возвестила Мари.

Я еще успела мельком подумать: она что, совсем дура? Говорить все это мне, таким тоном… Я подумала и окончательно отказалась сдерживаться. В один шаг оказалась рядом с Мари. Дернула ее за ворот, и, как куклу, поволокла к двери. Она притихла от недоумения, даже не сопротивлялась. Рывок – и мы на пороге. И там, за порогом…

Гляжу на хиену, впервые гляжу прямо, без предвзятости человека, привычного к миру живых, к его законам и зрению. Хиена не злая и не добрая, оба эти понятия пусты вне мира людей. Хиена – страж, и ее дело очень важное. Возьмись люди шастать туда-сюда, нарушая законы мироздания, плохо пришлось бы и моему миру, и иным, за иными дверями. Смотрю на хиену… и отпускаю свою боль. Не знаю, как мне простить Якову его молчание в главном деле. Но принимаю итог таким, каков он есть.

Яков прав во многом. Мне больно, но – именно так. Я сама создала причину для «главного дела» этого дня, когда впустила Густава в мир живых. Я не жалела о своем выборе, хотя могла умереть. Я, кажется, именно пригласив Густава, поняла свое место на границе жизни и смерти, свое понимание добра и справедливости. Они теплые, они – важная часть того, что называется жизнью души.

– Я принесу тебе мускус и розовое масло, – говорю хиене. – Я давно должна была понять, что радость нужна каждому. И отдых. И свой свет… Я принесу.

Отступаю на шаг и дергаю обмякшую Мари за шиворот. Она падает навзничь. Некоторое время лежит, тупо созерцая потолок. Раскрывает рот, как полудохлая рыбина… сипит. Моргает. Вот, оттаяла: начинает хрипеть… орет громче, громче, громче! Двигаю стул, сажусь и слушаю. На душе зреет нарыв. Когда лопнет, я тоже смогу орать. Но не здесь, не теперь.

– Ты, хватит. Иначе макну мордой в смерть еще раз.

Говорю негромко, даже не пытаясь перекрыть ор. Она слышит. Не хочет, а все равно слышит. Мы только что оттуда, мы все еще в тени. Для человека с даром живы это ужасно. Ну, примерно как для комнатного цветка – попасть в зимнюю ночь. Брынь! Стекло лопнуло, свеча угасла, и пропал весь твой теплый домашний мирок…

– Замолчи. Я и так на пределе, еще капля, одна капля, и ты поймешь, что покуда побывала на пороге, а можно погрузиться и глубже.

Мари икает, дёргается… и затыкает рот ладонью. Давится, корчится, но молчит.

– Мы не станем обсуждать глупости о том, что мне можно делать по мнению храма, кому я обязана и кому принадлежу. Это именно глупости. Я принадлежу порогу, и лучше вам всем не лезть в тень. Стойте с свете солнечном и молитесь усердно, чтобы я тихо таилась у порога и приглашала на свет… своих знакомых. Можете ли вы убить меня? Да. Но вряд ли это будет бесплатное дельце. И точно уж, никакой выгоды оно не даст, – я усмехнулась, хотя весело мне не было. – К делу. Кто все спланировал? Кто стоит за тобой со стороны храма?

– Я сама. Я хотела…

Давлюсь смехом, и мне очень больно. «Она сама!»… Яков всех обвел вокруг пальца. Не одну меня, всех! Даже Микаэле, что уж говорить о Мари. Это ничтожество он использовал с самого начала! Яков уж точно понимал, что Мари жаждет славы и власти. Когда пришло время, он предложил ей то и другое…

– Убирайся. Захочешь рассказать, что я мара – говори кому угодно. Но спрошу я с тебя. Или хиена спросит. Там, за порогом.

Она икает, дёргается и ползком убирается из комнаты. Замирает у порога, подвывает, трижды пробует пол рукой, икает и всхлипывает… Никак не поверит, что там больше нет тьмы, нет хиены и прочего, что недавно привиделось. Наконец, Мари себя превозмогает и ныряет в щель, мосластые коленки дробно стучат по полу – дальше, дальше. Определенно, в этой жизни мы не встретимся. И храм меня искать не станет. Вряд ли я единственная мара на свете. Но мы все, как я теперь понимаю, люди тихие. Мы предпочитаем тень.

Оборачиваюсь и, морщась и моргая, смотрю в лицо Якова. Привыкаю. Очень больно, но я привыкаю. Сделанного уже не отменить. Я сама говорила Якову, что уважаю его решения. Что доверяю… и разрешаю мне врать, если правда слишком уж болезненна. Как же мне быть теперь? Получается, я подбадривала его, подталкивала к принятию решения.

– Жизнь – точно цикорий. По крайней мере, моя жизнь. Он говорил о сухой ветке, ожидании и надежде. Все это надо обдумать.

– Юна, вам дурно?

Яков все еще ничего не понимает. Вернее, надо думать не так. Для начала буду звать это тело с нынешней душой – «он». Обезличено. Так вот: он видит меня, он совсем очнулся и пробует осмотреться. Он понял бы все и сразу, если бы увидел тело Микаэле-Густава. Но пока что ему мешаю я – стою между креслами, намеренно. Он тоже жертва, и ему тоже надо принимать правду постепенно. Ему будет даже больнее, чем мне.

– Микаэле, как вы себя чувствуете? – закрываю глаза и говорю с… телом Якова. Так проще, не глядя в лицо. Было бы совсем невыносимо смотреть на Якова и называть имя князя Ин Тарри. – Кто вас пригласил сюда? Это очень важно, подумайте. И послушайте свой голос, отвечая.

– Даша.

Он выговаривает слово и задыхается. Наконец-то догадался: голос иной. Причем знакомый. Теперь он молчит, обдумывает.

– Юна, по вашему лицу судя, все уже непоправимо, то есть завершено. И все так, как мне вдруг почудилось.

– Пройдите к зеркалу, убедитесь.

Открываю глаза. Тот, кто теперь занимает тело Якова, настороженно хмурится. Замечает зеркало, встает и идет, все медленнее и медленнее…

– Значит, Даша тоже приняла участие в деле, – говорю я, и мне стыдно. Зачем причинять Микаэле новую боль? Он уж точно не виноват. Он, как и я, жертва решения Якова. Поставлен перед фактом. – Вы так не переживайте. Якова никак нельзя переупрямить. Он сам не справился со своим упрямством, хотя, уверена, он пытался. Я знаю причины его решения. Ужасно, но я согласна во многом. Вы должны жить. Без ваших денег посол Цао не устроит кровавую баню в своей грязной стране и не отмоет тех, кто чудом уцелеет… – Я криво усмехнулась. – Без вашего дара понимать людей и налаживать их дела сорвется затеянное Климом спасение всех детей, сколько бы их ни перелезло через ограду «Лилии».

Я говорила и говорила. Нарыв в душе вскрылся. Я приняла то, что не могу изменить: Яков ушел. Добровольно отдал свое тело Микаэле, чтобы не рухнуло все, что ему дорого. Чтобы я жила в безопасности. Потому что лишь Микаэле способен провести нас по краю и не дать стране ввязаться в большую войну. Яков мне сказал об этом недавно – прямо и грустно… Но даже это не главная причина. Для Якова важна семья. Он и сам, пожалуй, не признает силы этой своей… слабости. Я знаю его сны и его прошлое. Он все еще оборотень Локки. Он не мог позволить нынешнему малышу Йену осиротеть – и получить взрослое прозвище Крысолов.

Я думала много разного, причем одновременно. Мысли лезли – как фарш из мясорубки. Раздавленные, раздробленные, они лезли все сразу через мелкие дырочки – и слипались в ком смиренного, вязкого отчаяния. Я сидела на полу. Смотрела на Якова, то есть теперь уже на Микаэле – со спины. Удачно. Не так больно… а еще – проще замечать перемены. Иную посадку головы, осанку, манеру держать руки. И свет. Над ним всегда – солнце. Сейчас это видно особенно отчетливо. Будто в небесах протаяла лунка, и плотный столп летнего золота рухнул в мир. Князь Ин Тарри полностью прижился в теле.

– Ю-на.

Искажённое произношение? Мое имя звучит так странно, что я сразу оборачиваюсь. Вижу щель потайной двери. Она за портьерой, в углу. Чуть-чуть приоткрылась и ждёт моего решения. Наверняка Яков позаботился. Мой Яков, настоящий, который принял решение – но заранее подумал обо мне, о том, как будет больно, как я захочу тихо сбежать из комнаты пыток… Все так и есть, оставаться здесь – невыносимо! Еще немного, и я не справлюсь с собою. Нет сил снова говорить с Микаэле по поводу внезапно обретенного им права жить долго и счастливо в теле Якова, а значит, быть в неоплатном долгу перед ним и косвенно – передо мной. Даже думать о такой постановке вопроса не желаю.

Быстро пересекаю комнату, скольжу за портьеру. Дверь закрывается за спиной. Оказывается, посол лично явился выручать меня. Сегодня день, когда на щедрости свихнулись буквально все. Плохо дело, я едва держусь, а срываться по-прежнему нельзя.

– Про-водит, – разделяя слово на неравные части, посол умудрился и показать заботу, и отдать приказ. Кивнул и удалился.

Я осталась наедине с каменноликим смуглым человеком. Для инаньца он слишком рослый, да и черты лица… пожалуй, полукровка.

– Зовите меня Илья, – каменное лицо сделалось обычным, едва посол удалился. —Машина у черного хода. Отвезу куда угодно. Буду ждать сколько угодно. Вам наверняка надо многое обдумать.

Я кивнула. Позволила поддеть себя под локоть и вести, забалтывать… лишь бы не оказаться наедине с собою. Сейчас – не могу. Я пока что совершено не способна поверить в чудо. Хотя иного выхода у меня нет, я постепенно справлюсь и поверю. Как сказал Яков, показывая цветок перемен? Серая повседневность и синие цветы чудес. Он всей душой верил, что затеянное дело не подведет черту под нашими отношениями, которых толком и нет… пока. Надо все точно вспомнить. Думать – уже занятие и надежда. Я закрыла глаза, мысленно увидела оранжерею. Круглый зал, бабочек и лианы. Цикорий на столе.

– Илья, сперва надо заехать за вещами. Они остались в «Чёрной лилии». А после на вокзал.

– Вы так быстро решили? – Илья помог мне спуститься по узкой лестнице, придержал дверь. Теперь мы вне дома, в саду. – Давайте немного постоим и отдышимся. Обдумаем еще раз, куда ехать. Спешки нет.

– Думаю, для меня есть подходящее место. Там я справлюсь с худшим и отдышусь. Здесь оставаться нет сил. Я, если подумать, никогда не любила столицу.

Мы теперь стоим за дверью, вне дома… но я по-прежнему слышу весь особняк, от избытка звуков тошнило. Кто-то допрашивает Мари. Кто-то бубнит о правах и законах, и называет имена – Александра и еще одна Александра. Уверена, это белые живы, у которых началась черная полоса в жизни. Смешно подумалось, правда? Вот грохнула дверь, Микаэле сказал «Ники», и такое началось… судя по визгу и писку, даже Йен прибыл. Рада за него. Только мне все равно больно.

Машина посольства оказалась большой и удобной. В ней было все необходимое. Вода, успокоительные капли и ворох носовых платков. А еще – наглухо задернутые шторки. Не хочу никого видеть. Тем более не желаю быть замеченной.

У порога «Лилии» меня ждала Лёля. Давно ждала, успела устать от этого бестолкового занятия. Собралась отругать, вдохнула… увидела мое лицо и выдохнула. Молча сунулась на заднее сиденье, задвинула чемоданчик с вещами мне под ноги. Хмыкнула – и сама тоже забралась в машину.

– Ясно, не просто так кое-кто велел собрать твои вещи. Провожу.

– Не надо.

– Умничать будешь, все равно не пристрелю, не надейся, – хмыкнула Лёля. – Эй, она велела на вокзал?

– Да, – отозвался водитель.

– К бесам ее умные планы. В «Омут» гони. Сперва мы нажремся, напьемся и порыдаем. Падать в обморок я не умею, а вот рыдать – это всегда пожалуйста. Три дня учусь без устали, – с особенной, хмурой гордостью сообщила Лёля.

И я не смогла возразить ни слова. Понятия не имею, для Лёли хуже или лучше – что Микаэле будет жить и будет… князем? Нет, об этом надо думать не мне и не сегодня.

Машина тронулась. Я выпила капли, облилась ими же. Выслушала насмешливые упреки Лёли. Протерла руки, умылась… и поверила, что смогу пережить этот серый день. И следующий, такой же серый. И много дней после… мне требуется время, чтобы понять, какой во всем этом смысл. Ведь должен быть смысл. Даже если я – сухой цикорий в буйной и пестрой оранжерее жизни.

–

Вырезки из газет и журналов года после событий в оранжерее посла

«Аналитик репорт», газета

«Теодор Тирт в очередной раз взволновал мир науки, представив фундаментальный труд «Базовые законы очередей. Определения, формулы и упражнения для ума». В итоге на господина Тирта была в буквальном смысле открыта охота издателями научной и прикладной литературы! Сведения о том, что он подписал договор с печатным домом Академии наук Тенгоя звучат весьма достоверно, но пока не подтверждены официально.

Напомним: десять лет назад книга скромного конторского клерка (тогда он описывал методы решения аддитивных задач) оказалась подобна взрыву. Ее яростно критиковали, а после со скоростью воистину телеграфной распространяли, переводя на новые и новые языки… Издатель нажил состояние, имя автора в считаные месяцы сделалось синонимом математической гениальности. В то же время его поведение породило массу домыслов. Так, не поддается объяснению желание сего аскета отдавать основную часть гонораров на поддержку бедных студентов. Не менее загадочен источник доходов господина Тирта в период работы над книгой – ведь о таких, как он, и говорят «беден, как храмовая мышь». Наконец, будоражат воображение его ссылки на заслуги соавтора (в титулах книг он значится как М. И. Т.). Год назад во время публичной лекции профессор Голуэрт потребовал предъявить загадочного М. И. Т. и обвинил Тирта в научном плагиате. Скандал не удался: академик Юровский произнёс, положив руку на знак солнца: «Богом клянусь, я знаю полное имя соавтора, и, уверяю, все вы также знаете его. Да откройте любую газету в разделе деловой или светской хроники!». Увы, пояснять свои слова академик отказался. Тайна М. И. Т. остается неразгаданной».

—

«Просторы», газета

«Помольный дом Лукиных» с гордостью сообщает об учреждении кулинарной школы. Прием строго по конкурсу на выпечку. Обучение будет проводиться в усадьбе «Барвинок», предусмотрено три группы для дальнейшей работы в пекарнях нашей страны, в Валейсане и Тенгое».

—

«Яхты и катера», журнал

«Как обычно, затея дома Ин Тарри многими заранее порицалась, как бесперспективная, из сугубой зависти. Мы не участвовали в досужей болтовне, но вели учет ставкам мира светского и финансового. В итоге готовы объявить морскую школу Мьерна блистательной удачей года. На одно место в будущем сезоне претендентов уже сейчас более сотни! Нищие острова в осаде, от желающих получить право на проживание местные скоро начнут отстреливаться. Что ж, посмотрим, как золотые князья выкрутятся из ловушки успеха. Обыкновенно в случаях ажиотажа и острой моды решения князя Микаэле бывают эксцентричны до крайности. Оценить их суть нам, скромным обывателям, удается лишь спустя годы».

—

«Переборы сегодня», газета

«Новый в наших местах человек, владелец усадьбы „Златоречье“ оказался почтенным господином, хотя досужие сплетни утверждали обратное. Не иначе, черные завистники пустили слух о дурном норове господина Дорзера. К чести нашего нового соседа скажем: он ни разу не подавал в суд на скандалистов и стоически терпел предвзятое отношение. „Однако же все имеет пределы, и далее сам я присмотрю за смутьянами“, – сказал вчера господин Щуров, с недавних пор – купец первой гильдии. Он сделал столь резкое заявление на церемонии закладки первого камня фабрики парашютного шёлку. Чуть позже, закладывая камень в основание городской библиотеки, наградил господина Дорзера знаком почетного гражданина города, отмечая неоценимые его жертвования больнице».

—

«Вольный студентус», листок кампуса Валейсанской технической академии

«А вот утритесь, все подтвердилось. Белобрысый шкет, которого всюду сопровождал хмурый брат, ни разу на него не похожий – помните их? Как же, забудешь. Шкет извел покерных мошенников, раздев до подштанников. Его брат обсудил дисциплину с недоумками из боксерского клуба, и тем пришлось обмотать бинтами самую бесполезную часть своих тел – голову. Так вот, шкет – младший отпрыск Ин Тарри. Реально. Староста физиков упаковывал диплом для отправки в Иньесу, там имя указано – Йен. За год мы не раскололи белобрысого, а он расколол курс математики и отбыл. Всем плакать! От радости, в натуре: шкет подарил кампусу бильярдный стол, нашу давнюю мечту! Причем в трех экземплярах!! Еще полтонны книг в придачу. Кто готов упражнять мозги или тело – аллюром на разгрузку!».

—

«Политик аверс», журнал

«Весенние кровавые события в промышленных городах Инанского конгломерата привели владельцев концессий к решению ужесточить давление и не делать даже минимальных уступок бастующим. Уже несомненно, бомбардировки с моря состоятся, и это будет мощная акция по усмирению местного населения. „Методы жестоки, у нас нет выбора“, – это подтвержденная цитата из выступления Генриха Дюбо (старшего) на встрече членов закрытого клуба Хорнет. Воззрения, которые бурлят в университетской среде конгломерата к тому провоцируют: они несовместимы с ценностями развитого, прагматичного общества. Они полны нездоровым пафосом и популизмом „коллективного строительства будущего равных“. Трудно не согласиться с господином Дюбо: мы на пороге катастрофы регионального – если не хуже – масштаба. Страна уже превратилась в конгломерат провинций без единой твердой власти. Ведение дел в Инани стало рискованным сверх меры. На этом предгрозовом фоне нелепым диссонансом звучит заявление князя Николо Ин Тарри (неподтвержденное, но весьма вероятное), сделанное в кулуарах Хорнет. Он, якобы, отметил, что не видит проблемы в создании иной модели общества, поскольку острая конкуренция открывает невиданные горизонты. Что ж, сей юноша неопытен и в делах, и тем более в политике, которую обычно дом Ин Тарри старается не затрагивать. Крайнюю досаду вызывает пассивность старшего князя, который утратил хватку и позволяет неродному сыну портить репутацию семьи и чинить прямые убытки. Реакция бирж была немедленной, и, надо думать, потери золотых князей окажутся сокрушительны уже на этой неделе. Кто знает, не увидим ли мы крах древней династии?».

—

«Бизнес реверс», ежедневник

«Вчерашний шторм, спровоцированный спорами на полях Хорнет, казался нацеленным на промышленные активы Ин Тарри. Многие азартно играли на понижение. Но уже к закрытию дня на Биржах Старого и Нового света сделалось ясно, что главное правило мира ценных бумаг в силе. Оно простое и до смешного надежное: «Не играйте против золотых князей, особенно если игра – быстрая и крупная». Косвенные данные позволяют предположить отсутствие скоординированной позиции атакующих. Возможно заподозрить и большее: негласный альянс Найзеров и Ин Тарри. Уж точно по итогам дня прирастили капитал именно эти семьи. Пикантности ситуации добавляет то, что оба золотых князя – Николо и Микаэле – физически не могли участвовать в биржевой игре. Старший находился на Мьерне и весь день не использовал телефон и телеграф: а младший вел приватные переговоры с первыми лицами Южного Света, что тоже исключает биржевую активность. Собственно, знание их планов на день и спровоцировало атаку, и добавило азарта нападающим. Мы провели широкое расследование, но вопрос о том, кто же координировал биржевые интересы княжеского дома, не имеет ответа. По оценкам аналитиков, почерк неизвестного игрока не схож с мягкой, но динамичной игрой князя Микаэле или же с осторожной и расчетливой – Николо. На сей раз мы наблюдали стиль авантюрный и грубый. Под словом «грубый» мы подразумеваем итоги: категорическую ликвидацию металлургического пакета семьи Дюбо и тотальную чистку их портовых активов в Инани. Как метко пошутил Густав Оттер, с недавних пор работающий в интересах банковского дома Найзеров, «господам, играющим в колониальное величие, придется купить топливо для отправки кораблей на войну и даже заказать снаряды на стороне. Свои запасы они истратили в бумажных войнах».

—

«Досуг в Трежале», газета

«Танцевальные классы Лёли Островой проводят набор детей и наставников. Заявки принимаются в имении «Черная лилия».

—

«Улыбка Рейнуа», подписная рассылка

«Первая персональная выставка Василия Миля состоится в Трежале. Гостей поименно будет приглашать князь Паоло Ин Тарри. Широким кругам ценителей остается лишь слабое утешение – каталог выставки будет доступен через нашу рассылку по запросу, после согласования отправки каждого экземпляра представителем художника. По давней традиции закрытых показов, устраиваемых домом Ин Тарри, двенадцать приглашений выставлены на торги, весь полученный доход будет конвертирован в стипендии для молодых художников. Поскольку известная на сегодня верхняя ставка, предложенная за приглашение – сорок семь тысяч, аукцион определенно поможет многим одаренным подросткам.

Доподлинно известно, что «Портрет двуликого» кисти Миля будет показан, хотя он уже перешел в собственность князя Микаэле и значит, вряд ли попадет на художественный рынок в обозримой перспективе».

—

«Лилии и астры», сезонный каталог ботанического сада Трежаля

«Для нас остается загадкой причина невероятной щедрости князя Микаэле Ин Тарри, пожелавшего обеспечить сей каталог цветными иллюстрациями, исполненными вручную детьми из приютов. Мы полностью следуем его воле и не меняем цены на цветное издание. Кроме того, размещаем текст, который передан нам для заглавной страницы. Вот он.

«Использую возможность обратиться к Вам через единственное издание, которое, полагаю, Вы непременно прочтете. И Вы, и я вынуждены примириться с его решением. И я желаю в этой связи сказать важнейшее для меня – о жизни и смерти.

О, не сомневаюсь, прогресс науки в ближайшие лет сто поставит третье или четвертое поколение потомков нынешних богатейших людей перед выбором: жить по закону цветов – или же стать можжевельником; пребывать со своим временем – или оторваться от него, счесть нормой личное бессмертие. Я полагаю, выбор удела цветов честнее, пусть и труднее на первый взгляд. А на второй и более глубокий… Определенно, я желаю жить и умереть в своём сезоне, познав весну, лето и осень в отведенный природою срок.

Посудите сами. Продлевая жизнь, невозможно продлить весну или же вернуть ее. Научное или мистическое бессмертие – лишь затянувшаяся осень и хуже, одинокая зима, которая рано или поздно оледенит самое горячее сердце.

Суть моего рассуждения проста: он вернется, он тоже не жаждет мистической вечности. Он вернется к Вам. Посему прекратите бесконечную закупку астр и лилий для чужих садов. Мы ждем Вас. Все клумбы усадьбы по-прежнему в Вашем распоряжении. Как и мысли обитателей усадьбы. Отзовитесь!»

—

Глава 10. После зимы

Да тчк время ваше усмотрение тчк

(телеграмма, ставшая ответом барона Пьера Нэя Найзера на шифрованное письмо, переданное ему нарочным, лично в руки. Текст приведен ниже)

«Глубокоуважаемый глава дома Найзер! Подтверждаю: ваш родственник действительно был духовно объединен со мною, то есть обладал моими способностями и отчасти – памятью и волей. Да, через Густава вы получили-таки доступ к мистической силе Ин Тарри. Для меня сей факт – не утрата, а повод к близкому знакомству. Приглашаю вас в Иньесу, где в нашем тайном архиве хранится сшивка писем под общей обложкой «Диалоги о богоугодном изгнании ростовщиков». Эти шифрованные записи трехвековой давности содержат первичное обсуждение идеи банковского дела между нашими и вашими предками. Я готов передать право на обнародование писем.

Я желал возобновить диалог на новом уровне развития капитала. Вы и я – кто еще обладает опытом и умом, чтобы вникнуть глубоко в вопросы видоизменения капитала, и в частности – ссудноя й его породы, которую вы понимаете лучше меня. Возможно, нам стоит шокировать мир и выпустить общий труд в области экономической теории? Меня идея наполняет азартом. Где-то за горизонтом предсказуемого развития рынков сокрыт новый мир предельного насыщения и качественных перемен. Кто, если не мы, способен заглянуть за горизонт?

Засим прощаюсь,

князь Микаэле Ин Тарри»

—

Платформа «Луговая» весной все та же. Горы досок и бревен, игрушечный замок станции вдали. На переднем плане, близ недостроенной летней платформы – свинченное, скрученное воедино из металлического прутка основание для названия станции. В этом году задумано исполнить слово «Луговая» в красной меди, с заклепками. Наверное, завтра работа начнется. А пока окрест – тихо…

Вдали показался поезд, он похож на черную мошку. Я стою у края путей и слежу, как мошка растет, а звук ее движения меняется от слабого стрекота до громогласного гула. Земля начинает ритмично подрагивать. Мир леса тревожно замирает, надеясь без потерь переждать нашествие… Но я-то человек, я знаю, что наступление металла и электричества будет усиливаться год от года. Однажды платформа сделается постоянной, от неё в лес вытянется язык дороги с твердым покрытием, и слизнет поляны, рощи, луга. Привычные мне цветы будут редкостью, и городские дети смогут изучать их лишь по картинкам в книжках. Хорошо бы поговорить с Микаэле – он умеет заглянуть далеко вперед в золотом свете, он укажет в грядущем занятное и позитивное. А я… я часто оглядываюсь назад. Так уж устроена. И я по-прежнему ни о чем не жалею, хотя иногда это очень трудно. Конечно, я получила каталог астр и лилий. Прочла письмо, доставленное воистину княжеским способом. Я однажды решусь вернуться к устройству клумб в той усадьбе. Однажды. Но пока не могу точнее указать срок.

Жизнь – сложный танец со многими фигурами, с переменами темпа и ритма. Что-то уходит, что-то появляется взамен. Мой личный круг событий завершён, я снова очутилась там, откуда всё началось. Но я – другая. Теперь мне не близка судьба гусей с подрезанными крыльями, меня не тянет улететь далеко-далеко… и в тоже время мне не страшно отрываться от привычного. Я здесь, потому что таков мой осознанный выбор: стоять у границы дикого леса и суетного города. Интересное место. Особенное. Мое.

Люди сами находят меня, когда им надо. Пусть они полагают встречу случайной, пусть забудут о ней, исчерпав свои беды… так даже лучше. Не ищут меня, и это не случайно – живки. Хотя всем своим бессознанием они ощущают меня – и сторонятся… Избегают мест, где я бываю часто. Из Луговой в минувшую зиму уехали последние наёмницы. Полагаю, они не готовы назвать причину бегства, а было это именно бегство. Двух я видела мельком в храме месяц назад: истово молились, припомнив какие-то особо мерзкие заказы… Что ж, понимаю их, но без намека на сочувствие. Ко мне приходят, чтобы сбросить то, что наплели живки. Сброшенное закономерно возвращается к «мастерицам», вот только оно – не то звонкое золото, какое создает Агата. Оно… понятно, как пахнет и почему так легко всплывает.

Я приняла свой дар. Он нужен, чтобы люди могли завершить круг и честно собрать урожай со своих же посевов. Однажды я заселюсь в дом с садом, непременно в тихом пригороде. Наверное, таков удел состоявшихся мар, обладающих полноценным даром – мы не склонны шуметь и выделяться. Яков называл меня кошкой на ограде жизни. Теперь понимаю его слова иначе: на ограде кошке безопаснее, чем где-то еще.

– Юна!

От станции через буераки пробрался смотритель. Принес пирожки в корзинке, передал и смущенно мнется. Его младшему сыну всю зиму снились кошмары, мальчик исхудал до костей, но врачи не нашли никаких к тому причин. Зато мне беда оказалась видна сразу, и очень явно. Пришлось подбирать цветы на окно, переустраивать комнату, закупать картины и книги, говорить с соседями. Странно, как мало внимания люди уделяют важному – виду из окна, общению и мыслям, а еще происхождению случайно взятых в дом предметов и причине получения нежданных подарков от завистников.

– Он выздоровел, – еще раз успокаиваю пожилого смотрителя. – Но, прошу вас, не тащите в дом невесть что. А если почудится беда, зовите сразу.

Кивнул, вроде бы успокоился и побрел обратно к вокзалу. Он позовет, и еще, когда подобная беда приключится у кого-то из знакомых, шепотом посоветует навестить меня. Так сделает он – и многие иные, кто приходил ко мне.

Поезд уже рядом. Ревет пар, стучат колеса, блестит медь, вспыхивают стеклянные улыбки солнечных зайчиков… смотрю и думаю: почему я не открыла цветочный магазинчик вот хоть здесь, на станции? Как-то не сложилось. В прошлую весну я была слишком грустной, цветы вяли от моих рук. В эту на душе полегче… но я не спешу.

– Для «Шафрана»! – кричу сегодняшнему почтовику.

Отступаю в сторонку и жду, пока мимо пролетят все нужные тюки и мешки.

Когда позапрошлой осенью я нахально явилась к Мергелю и сразу сказала, что буду жить у него долго и даром, за «спасибо», он не прогнал, даже ни о чем не спросил. У нас – легчайшие отношения взаимной неденежной выгоды. Я выслушиваю его и помогаю растить «пиёны», он не мешает мне молчать и чудить… Впрочем, он и сам чудит! Год нудно и склочно разводился с полезной женой, одновременно присматривая бесполезную – «для души, Юлька, ты ж понимаешь, ась?»… Теперь луговской тараканище снова женат, и вроде бы удачно. Дома сидеть этой супруге запретил – квашней станет – и обустраивает ей трактир. Говорит, для развлечения. А я верю. Зачем все усложнять и вдумываться?

Паровоз выждал минуту, дал гудок, поезд натужно провернул колеса по первому разу… и застучал прочь от Луговой, ускоряя ход. Я оглянулась на кучу тюков и мешков. Хорошо весной. Работы много, рвать душу переживаниями – некогда.

– Барышня-а, – оклик из-за спины прозвучал очень знакомо. – А не ваш ли там шарабан? Мы с братом в село, значит, путь держим. Ну и помогли бы с погрузкою, а?

Оборачиваюсь и заранее хмыкаю от смеха. Так и есть – он! За полтора года, пока мы не виделись, сделался шире и солиднее. А вот повадки… ничего не переменилось. Стоит на рельсе, качается с пятки на мысок, хитро щурится и корчит простака.

– Где чемодан без ручки, налетчик?

– Вот ручка без чемодана, – и правда, держит на ладони. Глаза такие честные, аж хочется перепрятать кошелек. – Так это… загружать уже? Попутчиков берете без счету? Нас много, у нас вся семья работящая.

Двигается в сторону… и я наконец вижу «работящую семью» – у края насыпи стоят Микаэле и Йен. Мир с ума сошел! Быстро осматриваюсь – ни охраны, ни машин, ни хотя бы экипажа или пары коней.

– Мы из дома сбежали, – улыбка у Йена прежняя, задорная и плутоватая. Он подрос и стал совсем тощий, но это особенная худоба сильного, тренированного тела. Что еще изменилось? Волосы: курчавятся, постепенно приобретают обычный для Ин Тарри золотистый оттенок. А голос такой же писклявый: – Папа сказал, пора сбегать, а то привыкну к дворцу, стану грустный и серьезный. Одна беда, он сам не умеет сбежать из дому, даже совета дельного не дал. Вся надежда на дядьку Яра.

Микаэле смущенно пожал плечами. Странно и в то же время ожидаемо: он выглядит точно так, как в нашу первую встречу. И я вздыхаю с облечением. Не хочу искать и тем более находить у него черты и повадки Якова. Я надеялась, что так и будет: тело выползка особенное, оно как глина – способно измениться, чтобы снова вылепить князя Микаэле, того самого. И хорошо, значит, не зря Яков… все, и стоп. Подобные мысли я не могу спокойно додумывать, мне делается больно.

За прошедшее время я много раз порывалась съездить в город, повидать всех знакомых. Тем более – каталог астр с посланием… но я не довела намерение до исполнения. Пока что я мало делаю и много думаю. Например, про обмен тел. Я бы предпочла, чтобы ритуалом пореже пользовались. Он меняет людей и приносит пользу, но вынуждает платить слишком дорого. Взять хотя бы Дашу. Ей, как я теперь думаю, пришлось бороться с жадностью и дремучей самоуверенностью той Дарьи Великолепной, чье краткое присутствие в теле Даши вернуло ей подвижность ног… и отняло семью. А ведь Даша всерьез, всей душою любила Микаэле. Даша, можно сказать, повторила мой непростой путь: после обмена телами прежняя любовь ускользнула, а с ней ушло и доверие, и много иного… Изменился взгляд на жизнь, само место в ней! Я приняла перемены. А Даша? Смогла она принять и примириться, найти новые ценности, новую опору в жизни? Или бесконечно учитывает список обид и страдает?

– Юна, вы ни разу не звонили, не писали писем, – посетовал князь. – Это огорчительно для всех нас. Конечно, в ту осень вас проводила Лёля. Несомненно, она навещала вас много раз. Но с тем же успехом вы могли дать адрес Норскому. О, чтобы найти вас, пришлось нанимать людей из сыска.

– Норский знал адрес, – я охотно выдала Васю.

– Так я и думал… и вам по-прежнему больно. Юна, беда в том, что мне тоже больно. Не могу принять великодушие Якова, оно слишком упрямое и бесповоротное. Мне хочется сказать ему в лицо, что он эгоист.

– Я бы тоже сказала. В лицо. Хотя понимаю, что такой он человек. Именно такого я его… – пришлось оборвать фразу. В горле першит.

– Уф, загрузил, – Яркут взбежал по насыпи, сразу подхватил Йена, усадил на плечо. – С ума сойти! Конь тот же. Как его… Снежок?

– Выкупила в прошлую зиму. Прихрамывал, его хотели забить, но я была очень против. Теперь Снежок обитает в конюшне жандармерии. Мергель утверждает, что со свету сживет каждого, на кого Снежок даст показания. Все конюхи регулярно подносят Снежку еловые веточки и морковку, задабривая… Ну что, поехали? – Я огляделась еще раз. – Где охрана? Где хотя бы Курт?

– Мы сбежали, сказано же, – со вздохом, как для глупой, пояснил Йен. – Взаправду. Дело у нас. Тайное.

– О, нам нужен отдых, вот таково наше дело. Я поясню. Начало бедам положила кошмарная в своей нелепости месть, – Микаэле всплеснул руками, оглядел насыпь и начал осторожно спускаться к шарабану. – Я мало знаю о деле. Мне некогда следить за играми домашних, я расширяю сферу нашего влияния из расчета трех независимых игроков на белом поле… – Микаэле запнулся и пожал плечами, словно сказал лишнее.

– Уж конечно я знаю, что золотых людей больше, чем людей с фамилией Ин Тарри, – буркнул Яркут. – Белое поле, серое поле и прочее разное. Я не глухой и не глупый. Но я не любопытствую. Деньги – не мое.

– Как мило с твоей стороны, – Микаэле улыбнулся и продолжил свободнее: – В зиму Лёля выяснила, что на нее собирают компрометирующие материалы. Вздорная, мелкая история… Злодеи через газеты и сплетни атаковали драгоценные для Лёли танцевальные классы. Следовало дать отпор. Но разве можно было отвечать так?

– Лёлька выиграла у Грегора Дюбо Младшего имение в Луговой. – Яркут предельно сократил рассказ. – Все на равных, их же способом: подкуп, крапленые карты и даже угроза жизни. Банда Клима участвовала, Йен был зачинщиком. Он ловкий мошенник. Утром после выигрыша Лёля позвонила одному из старших Дюбо и сказала: это начало. Или мы взаимно вежливы, как подобает согласно вашему воспитанию, или я развернусь всерьез, ни в чем не ограничивая свою невоспитанность. Теперь о ней ни одна газетенка и словечка не чиркнет. Нервы у писак слабоваты против Лёлиных. У Дюбо, похоже, с нервами не лучше. Бумаги на имение доставил сам Грегор. С извинениями. Еще он отдал конверт с готовыми к распространению мерзкими слухами о невесте князя Ин Тарри и заверил, что инцидент исчерпан. Настало вооруженное перемирие.

– Мы официально обручены, – сообщил Микаэле, устраиваясь в шарабане, заинтересованно щупая лавку, трогая вожжи. – Все дети согласны, даже дочь. О, не так: даже моя династическая экс-супруга. Божий свет, первый раз мы достигли с ней компромисса в приемлемые сроки. Я панически боялся этой женщины еще до нашей свадьбы, а сам брак… У ее сиятельства скромный дар к золоту, зато ее способность упорядочить совершенно все – неисчерпаема.

Микаэле отчаянно всплеснул руками. Яркут заржал громко и нарочито, Йен скорчил рожицу.

– Папа с Лёлей официально обречены, – встрял с разговор Йен. – Я два раза менял букву в наборной кассе для приглашения. Но Лёлька бдит. То ли дело Дашка, она совсем бестолковая стала. У нас война-война. А все из-за испорченного приглашения, где вместо Оттер я набрал «оттёр».

– Оттер? – удивилась я.

– О, вы упустили занятную новость, – Микаэле мягко улыбнулся, охотно меняя тему. – Мы с Густавом как-то уж слишком успешно обменялись всем, чем только можно. Я приобрел улыбку. Он улучшил навыки биржевой игры, прирастив хладнокровие и точность расчета. Кроме того, он сразу стал ухаживать за Дашей. Эти двое долго пытались разобраться, привязанность их соединяет, обоюдная жалость или эхо прежних эмоций… а после бросили бесполезное занятие. Даша милейший человек, вот только она замыкается на ком-то одном в привязанностях. Собственно, этим она напоминает мою династическую экс-супругу. Как я прежде не замечал? Все было неявно, пока объектом внимания Даши оставался ее брат. Затем центром мира стал я. Далее Ники. После Мари, которая бессовестно, используя дар живы, допекала Дашу, требуя признательности. Когда я вернулся, для Даши клубок приоритетов сделался неразрешимо сложным. Добавлю, мы вели себя безобразно, не ценили труд Даши и не одобряли ее самоотречение. А Густав ценит и хвалит. Даша, по его мнению, точно повторяет характер матушки Оттер.

– Рада за них.

Очень рада, честно! Надо же, второй раз обмен тел привел к обмену судеб. Юлия получила Яркута, который делал предложение мне. Но, пережив первую боль, я не вижу дурного в таком развитии событий. Спросить бы, каковы нынешние отношения Лёли и Даши. Но – нет, не решусь. Очень личная тема, наверняка болезненная.

Йен покосился на меня, что-то понял. И начал громко рассказывать, как учился в Валейсане, где мошенники бестолковы, а боксеры слабосильны. Клим их одной левой! Жаль, он приезжал ненадолго, он ужасно занят, ведь его нынешний главный друг-враг – Пашка Шнурок – ловчее Клима добывает средства на морскую школу. В общем – все заняты… и сам Йен тоже, в нынешнюю осень он украсит собою академию в Тенгое, вот будет веселуха! Петр готовит документы, и такого секретаря нет ни у кого, братец Ники его переманивал раз сто, и до сих пор завидует и даже злится. Братец Ники жадина тот еще, как украл у папы Егора, так и не вернул…

Снежок немного постоял и направился в сторону Луговой. У нас уговор: я не трогаю вожжи, не понукаю. Он не останавливается надолго, чтобы пастись. Цок, цок… шаг за шагом приближается опушка. В шарабане просторно, и всем вместе – легко. Одной мне сиделось бы тяжелее, да и теснее было бы – от мыслей, которые и колючи, и холодны. А так… Слева меня толкает плечом Йен, а справа немедленно поддерживает под локоть князь Микаэле. На душе – тепло… Я улыбаюсь, слушаю общую болтовню и пробую понять: что происходит? С каких пор князья в почтовых вагонах сбегают из фамильного особняка, да еще без охраны? И вот главное: зачем эта работящая семейка влезла в мой шарабан? У меня все неплохо, у них – так даже и хорошо.

Правда, без обмана: моя жизнь наладилась. После кошмарных событий в инаньском посольстве я открыла шкатулку Якова, как и обещала, на следующее утро. Нашла внутри два серебряных колечка с синей эмалью и узором в форме цветков цикория. Немножко повыла… и успокоилась. Намек предельно понятен. Живи, как хочешь. Можешь выбросить кольца, можешь отдать одно из них кому угодно… или оставить оба в шкатулке и сделать глупость, которую многие не поймут. Ведь глупо ждать того, кто добровольно шагнул за порог смерти. Впрочем, я никогда не была особенно умна.

Однажды зимой я посмела признаться себе: развитие отношений с Яковом я тормозила не менее, чем он сам. Потому что хотела получить кошмарно много. Как в сказке: жить и поживать, добра наживать. Чтобы он смотрел на людей – и не думал об особых приметах и угрозах. Чтобы замечал красоту леса и луга, совсем как я. Чтобы глядел в небо без отчаяния, без мысли об очередной смерти.

Думаю, Яков все решил, когда увидел Густава и понял, что восемнадцать лет призрак удерживался возле жизни на одной-единственной нитке материнской любви. Яков тот еще безумец, он рубанул наотмашь: все или ничего. Мне бы рассердиться… но я обрадовалась: его выбор предполагает уверенность во мне. Значит, все у нас всерьез. Настолько всерьез, чтобы он ценил эту жизнь больше, чем все предыдущие.

– Юна, повторюсь, я помолвлен, – Микаэле вернулся к прерванной мысли.

– Я слышала. Поздравляю.

– О, я бы хотел большего, но Лёля настаивает на некоторых условиях. Помимо ее упрямого желания выучить основы этикета и хотя бы малый парадный протокол дома Ин Тарри, помимо ее готовности досконально освоить язык княжества, есть требование. Не просьба, а требование. Однажды Яков спас Лёлю. Это не может быть оставлено без ответа. Собственно, я не уверен, что условия княжеской помолвки как-то извиняют бестактное вторжение в вашу жизнь. Но ситуация патовая.

Тень дрогнула – и надвинулась. Окутала лес, залегла по лощинам… потекла льдинками в ручьях, зазвенела особенными, хрустальными нотами в птичьих голосах. Я подняла голову и без удивления изучила крылатый вихрь точно там, где ощущала перемены в состоянии света и тени.

Яркут встал в рост, запрокинул голову, всмотрелся. Сбросил куртку – как тогда, в нашу первую встречу – и помог мне укутаться в неё, еще хранящую тепло тела. Негромко заговорил.

Оказывается, тот массивный пожилой человек, который в особняке Тан Ши открыл мне дверь и сам остался в коридоре, ждать сигнала – он из тайной полиции. А еще он был другом Якова, и не только в этой жизни. И все равно не помешал Густаву вернуться в родное тело, следуя плану выползка.

Тот человек по прозвищу Берложник – лучший сыскарь столицы… По словам Яркута именно Берложник, пока люди Курта и Юсуфа два месяца искали подлинного Микаэле в теле старика, рыл совсем иное по наводке Якова. Проверял связи майстера с храмом. Яков заподозрил неладное, едва узнал о списке наемных живок. Он утвердился в худших опасениях, когда мы вытащили Паоло из-за порога смерти. Он знал, что ритуал, исполненный в «Домике сов», очень сложный, что подготовить и провести его незаметно и крайне точно могли именно люди храма. Вот почему Яков пригласил в особняк Мари, хотя понимал, кто она и кому служит. Яков такую и искал – жадную, не слишком сложную, переполненную самомнением… Он использовал Мари, чтобы дать использовать себя.

– Я тоже знаю и применяю правило: враги помогают сделать то, в чем откажут друзья, – грустно подвел итог Яркут.

– Яков завершил круг, – негромко вступил в разговор Микаэле. – Так он сам написал в письме, адресованном Норскому и Паоло. Да: к письму прилагались дневники аж за три десятка жизней. С правом обнародовать любым способом, в любое время. Паоло не будет работать с золотом, его дар иной… Яков понял и понадеялся, что Паоло однажды займется легализацией выползков в числе прочих своих дел. О, в нашей семье избыток финансистов, промышленников и переговорщиков, и особенно, – тут Микаэле взглянул на Йена, даже с подмигнул! – ловких мошенников. Увы, литераторов почти нет. Тем ярче моя гордость. Вот, Юна, листай и хвали.

Князь бережно добыл из наплечной сумки книжку в плотном, но не жёстком переплёте. «Дымкины сказки». Сообщил, что это первая публикация Паоло, что все рисунки сделал он, Микаэле Ин Тарри, на правах отца. Что наконец-то в семье растет ребенок, который умеет видеть искусство глубоко и тонко, изнутри. Значит, за эту сферу влияния семьи можно быть спокойным надолго.

Я взяла книжку и стала листать. Картинки были замечательные. Лучше нарисовать для детской книги никак нельзя, я уверена. На одной из страниц я увидела синий цветок, вгляделась – и вздрогнула: «Сказка о доброй смерти». Ничего себе детская книжечка…

«В ночь зимнего солнцеворота на улице беззаботного города, где все праздновали и веселились, замерзала сиротка. Вдруг к ней подошла незнакомка, ласково улыбнулась и протянула девять длинных каминных спичек. «Грейся, дитя», – сказала и ушла.

Сиротка зажгла первую спичку, и увидела себя в ярком платье, у пышущего жаром камина! Рядом смеялись друзья, и мама обнимала за плечи. Когда спичка догорела, все сгинуло. Ночь сделалась совсем темной. Сиротка затеплила вторую спичку, погрузилась в мимолетный мираж тепла и радости. И третья спичка отгорела, и четвертая, и пятая.

Пламя шестой спички полыхнуло лиловым, затрещало и сорвалось с обгорелой головки, как мотылек – с негодного цветка. Пламя перелетело на ладонь женщины, одетой сплошь в черное. Сиротка лишь теперь ее рассмотрела.

«Целых девять. Даже кошкам не дают больше, – женщина смахнула спички с окоченевшей руки себе в ладонь. – Дитя, есть пламя, которое горит долго… полвека, даже век. Стоит ли обменивать его на мимолетный мираж? Помни: истинное пламя – оно внутри». Женщина погладила сиротку по плечу, и та ощутила, как заспешило сердце, согревая кровь, разгоняя тепло по жилам. Женщина обняла сиротку. Понесла ее, и девочке казалось: она плывет в золотом свете городских огней, хотя это – чужой праздник сытых людей, у которых есть кров, семья, друзья…

Лиловый мотылек порхал и трепетал – вел. Сиротка плыла за ним, она стала летним облаком и ничему не удивлялась. Вот мотылек закружил над ступенями крыльца, и дверь открылась, и сиротка вплыла в дом. Миновала коридор, не заметив, как. Осознала, что сидит у камина – точно как мечтала. А женщина в черном замерла поодаль, на пороге комнаты, в тени. Достала спичку и резко чиркнула по дверному косяку. Огонек затрепетал, сорвался – и сделался лимонным мотыльком! Сразу в недрах дома кто-то завыл, запричитал. Открылась дальняя дверь, и сиротка увидела хозяйку дома. Вгляделась – конечно, та самая, что подарила спички!

– Ты украла жизнь, не спрося согласия у смерти, – женщина в черном уронила использованную спичку. И тут же в ее пальцах появилась новая. – Наплела гнилых нитей…

Спичка загорелась, затрещала… и вишневый мотылек присоединился к лиловому и лимонному. Затем под потолком затанцевал белый, как ландыш, и голубой, как колокольчик. Хозяйка дома упала на колени, не смея сказать и слова. Сиротка удивилась, заметив седину в ее волосах, морщинки у глаз. Прежде их, кажется, не было?

– Иди. Не оглядывайся. Только так уцелеешь. Не желаю знать, сколько в тебе осталось истинного пламени, – сказала черная женщина, все так же стоя на пороге.

Голос звучал словно бы издали. По комнате гулял сквозняк. Сиротка поежилась, протянула руки к огню камина… а когда оглянулась, хозяйки дома не было нигде.

– Теперь дом твой, – сказал черная женщина. Она все так же стояла на пороге, но видеть ее было совсем сложно, фигура сливалась с тенями.

– Благодарю, – сиротка не посмела отказаться, как не решилась поверить в немыслимо щедрый дар. – Только я вас не вижу…

– Полвека или даже век, – прошелестел голос из тени. – Если не разменяешь истину на миражи, а тепло души – на жалкие спички, то раньше нам не встретиться.

С тех пор сиротка жила счастливо. Зимой помогала иным детям не замерзнуть в зимней ночи. А летом в ее саду цвели диковинные цветы, над которыми кружились пестрые мотыльки».

Я дочитала, шмыгнула носом и рассмеялась. Яков безнадежен! В его сказках смерть перепутана с жизнью и справедливостью, а смысл сводится к детям, которых надо спасти – всех и непременно!

– Смерть – величайшая из перемен для души. Полное обновление декораций и репертуара в театре жизни, – я закрыла книгу, погладила крылатого кота на обложке.

Задумалась. Яков много раз пробовал пояснить, даже выдумал «цветок перемен». И вот теперь до меня добралась его сказка. Обо мне написано, чего уж. Это я – смерть. Добрая, но не для всех… зря, что ли, наемные живки сбежали из Луговой?

– Поняла наконец-то, – шепнула я.

Еще как поняла! Аж страшно стало. И – жарко. Он выползок, я мара. Он – бессмертен, я – ходячая смерть. Вместе со мной он пройдет по жизни и шагнет за порог. Проживет настоящую жизнь и умрет настоящей смертью людей… Он понял это и тщательно обдумал свой выбор.

– О, я хотел узнать, но долго не решался спросить у Паоло, – шепнул Микаэле, раскрыл книгу и погладил рисунок синего цветка-мотылька. – Недавно выяснил, эту сказку рассказал Яков. Следующая в книге ваша, про сумку неразлучницу.

Вот кто умеет читать людей, как книги! Я судорожно кивнула, перевернула страницу… И продолжила думать: Яков все решил и приготовил парные кольца! Разве можно ждать большего? Слезинка навернулась. Я сердито ее прогнала и улыбнулась.

Микаэле деликатно промолчал. Чуть подумал – и принялся рассказывать про артель, как ее видел Яков. Ведь была когда-то очень давно таежная артель, ее майстеры не искали золото любой ценой, но наоборот, сберегали лес от золотой лихорадки, а людей, живущих в лесу и по берегу холодного моря – от средневекового рабства. Я видела сны Якова и все это знаю. Но слушать мысли князя интересно. Он видит глубоко и формулирует точно.

– С артелью или без нее мы, Ин Тарри, не можем жить в покое. Нам много дано и значит, кто-то желает многое отобрать у нас. О, Яков верил, что покой – это сытость и сонливость, а борьба – это движение вперед. Яков был прав, но не во всем. – Микаэле грустно улыбнулся. – Он шел к цели… и всегда оставался бесприютным, одиноким. Мне кажется, это не жизнь в полном смысле. Он и сам постепенно задумался. А после встретил вас. Он вовсе не желал пережить вас и вернуться в осиротевший мир, чтобы упрямо идти к цели, храня ваше имя в памяти. Ему вполне хватило утраты Крысолова Йена. О, я обещаю, хотя я редко даю обещания: мой Йен не получит столь печального прозвища.

Микаэле обнял сына, плотнее прижал к боку, и Йен заулыбался.

Вот ведь странная семья! Как они умудряются век за веком находить друг друга, чтобы ценить и поддерживать? Другие в богатых домах только и делают, что грызутся.

– Слабые соперничают, чтобы уничтожить противника из страха проиграть и потерять все, – Микаэле понял мои невысказанные мысли. С ним, пожалуй, можно разговаривать очень долго, не произнося ни слова вслух. – Сильные соперничают, чтобы найти в себе недочеты, устранить их и начать новую схватку на новом уровне. Поэтому мы, Ин Тарри, полагаем противоречия чем-то полезным для людей и стран. Йен однажды победит меня в делах биржи. Он играет вдохновенно, но пока весьма грубо. А вот Ники уступает Йену в быстрых играх, зато превосходит его в умении строить многоходовые планы и работать в нескольких делах одновременно, переключаясь точно и без ошибки. Думаю, в этом они станут соперничать. Хуже всего дело обстоит с Паоло. Он бездарен в золоте, но постепенно сделается непобедим на поле искусства. Он будет собою очень гордиться.

– У него есть Вася, – хихикнул Йен.

– О, утешил. Да, у него Вася и Дымка. С дэвом нельзя соперничать. С ним можно лишь играть, – Микаэле прикрыл глаза и подставил лицо солнцу. Сделался очень ярким, и я порадовалась, ведь впервые над его головой нет темных туч. Наверное, Лёля разогнала их. Вот князь и сияет… Снова заговорил: – Мы с Ники тоже будем соперничать. Мы не можем позволить кое-кому выстроить мировую систему с одним центром. Это причинит вред, хотя сперва покажется удобным. Кстати, когда Ники завершит обучение у меня, он намерен отправиться в Новый Свет. Вот этим обещанием он и сманил Егора… бедолага обладает мышлением военного образца и возмечтал принести сокрушительную пользу стране. А Ники его подстрекал, нуждаясь в союзнике, а не просто управляющем. Новый Свет – его поле работы, он сделал выбор. О да, мы по мере сил не вмешиваемся в политику, но правило нелинейно, как все настоящие правила. Куки, пока мы сбежали и нет лишних ушей, отвечаю на твой вопрос: я не сошел с ума, разрешая Йену играть на бирже, ворочая золотые горы. Ему пора привыкать к ответственности. Я дал стратегию, советников и секретарей. Я готов был вмешаться в крайнем случае, – Микаэле плотнее обнял сына. – Мы на пороге войны, хотя вам она пока не видна. Надо приложить очень много усилий, чтобы худшее ограничилось масштабом одного региона. Иначе что я скажу Якову? Он вернется, а мир полон сирот и калек. Но-но, невозможно. Вот мы и трудимся. Я постарался растравить амбиции старика Найзера, чтобы отрезать – пусть временно – промышленников от ресурсов, тормозя вложения в войну и перенаправляя внимание на…

– Ты впервые в жизни сознательно сбежал из дома! Никаких разговоров о золоте. Ты вмиг потеряешь аппетит и исчахнешь в делах, – возмутился Яркут. – И ты, Юна, тоже уймись. Хватит думать о том, что решил Яков и что он имел в виду. Учти свои интересы. Восемнадцать лет ожидания, вот что случилось с матушкой Густава. Пожалуй, для выползков такое кажется нормальным. Пожалуй, у тебя нет выбора. Но мы все против.

– Мы склонны использовать золото для ускорения роста и выгонки пышных цветков цикория, – важно закончил Йен. Подмигнул мне. – Цао рассказал, что ему Яков объяснил про можжевельник и цикорий, вот. Мы с дядькой Цао очень дружим. Папа сказал, я подрасту, когда у них дозреет переполох на всю страну. Папа сказал, могу делать, что пожелаю. Слишком долго Ин Тарри не лезли в тот угол мира. Ну, в прошлом веке нас было мало, а в начале этого мы вовсе чуть не вымерли. А теперь я полезу. Мне нравится их язык, он вроде головоломки. Мне нравится их честность, похожая опять же на головоломку с тайными пружинками и неприметным взрывателем. И мне не нравится, что там голодают дети. Ни хлеба, ни даже плесневых сухариков…

Йен взгрустнул, засопел, нарочито сморщил нос. Я на мгновение оживилась и попыталась угадать, что может вырасти из хомячка, если он уже теперь непрост? Поёжилась, вспомнив слова князя о войне… вдруг остро, до боли внятно, осознала сказанное Микаэле. Мне такое непосильно. Стоять на пороге и смотреть, как мимо идут без счета и оглядки – молодые, здоровые, кем-то любимые… Идут во тьму.

Я сжала зубы и встряхнулась, прогоняя свой страх. Яков прав. Надо знать пределы данного тебе. Я не вижу золото, не плету нити. Зато способна смотреть в глаза хиене. Мы даже разговариваем в последний год… она похожа на Дымку. Мускус не оценила, зато полюбила запах корицы и смесь ванили с имбирем. А еще она люто ненавидит трупный припах в живых душах…

– Если я могу быть чем-то полезна, помогу, – я глянула на Микаэле. – Вы ведь знаете мои способности.

– О да. Благодарю.

– Мы никак не доберёмся до главного, – Яркут потрогал вожжи… и не стал понукать Снежка. Широкими жестами указал направления. – Там Маришка, вон там – Агата. А во-он там – Женя, ты не знаешь ее. Все эти кружевницы еще вчера сбежали из столицы и теперь заняты плетением.

– Будет очень большая гроза, Юна, – азартно пообещал Йен. – Если в этот раз не получится, мы повторим. Станем сгребать облака столько раз, сколько потребуется. Никуда он не денется, выползет. Ты – его семья. Мы все – тоже самозваные родственники. Он еще не признал нас, но куда он денется?

От необходимости что-то отвечать меня избавил Мергель. Вот спасибо ему, бесценный тараканище, всегда появляется вовремя.

Прокашлялся, захрустел ветками. Лес еще не густой, так что засада у Мергеля ничуть не тайная. Он тут хозяин, и это его маленькая радость: явиться на дорогу и сказать свою реплику, главную в бесконечной дорожной пьесе станции «Луговая».

– Жизнь и кошелек!

Да уж, оглушительный успех! Кому еще удавалось проверить документы у беглого князя Ин Тарри лично? Если повезет, то и допросить его.

– Как неловко получается. Вообще-то у меня нет при себе никаких бумаг. Это может создать неудобство для всех? – шепотом сказал Микаэле, которого даже нынешняя невеста не смогла отучить от врожденной вежливости.

– У меня есть сухарики, пап, – Йен скорчил рожицу для Мергеля, который сразу подмигнул в ответ. – Если арестуют, я с тобой поделюсь. Ну, сперва я. После и прочие. Лелька особенно расстарается. Вряд ли она все еще в городе.

Яркут фыркнул. Мергель нарочито строго свел брови. И я поверила: в такой безумный день непременно случится что-то очень хорошее, даже волшебное.

–

Время написания книги: ноябрь 2017 – ноябрь 2018

—

Приложения. О мире и людях

О географии и экономике мира

–

Активно влияющие на геополитику этого мира страны располагаются на трех континентах, условно называемых Старым, Новым и Южным светом. К Старому свету относится территория, где происходят основные события книги. Самарга – одна из крупнейших по территории стран этой части мира; столица – Трежаль – расположена в ее северо-западной части, в пятистах километрах от границы с Ньесским протекторатом, который далее граничит с горным княжеством Осар и Тенгоем.

Решение о переходе к единой системе мер и весов было принято общим собранием семи стран – лидеров патентного дела, и позволило сделать расчеты рациональнее и точнее. Новой системе не более полувека, так что многие до сих пор ведут учет в милях, вёрстах и иных старых системах, обычных на их территории.

В данной истории по сути не упоминается Южный свет, хотя это территориально крупное образование, включающее несколько десятков стран, в том числе весьма влиятельных и развитых. Самая северная из этих стран, притом одна из крупнейших и наиболее развитых – Тайучи – контролирует главный транспортный путь север-юг, который теперь проходит по территории Кьердора и Велейсана двумя рукавами. Название страны происходит от названия величайшего озера юга, а также от одноименного «водного договора» сорока племен. Этот полулегендарный договор некогда дал начало развитию Южного света, которое позволило ему нарастить силы исключить прямую колонизацию. Интеграция юга в общую экономику и политику пошла более мягкими методами торга и политики, а не порабощения. Тот период в истории плохо изучен, п пробелы кое-кто полагает намеренными… Так, до сих пор для Старого света предпочтительно не замечать особенного отношения всех конфессий Тайучи к роду Ин Тарри. Храм нехотя допускает причисление двух представителей семьи к лику святых (их почитают только на территории Тайучи), а вот шаманы диких пустынных территорий Тайучи и стран южнее до сих пор полагают возможным обожествлять весь род «золотых» людей, якобы причастных к искоренению рабства на юге (хроники Старого света таких записей не сохранили).

Новый свет в этой книге также почти не участвует, но несколько раз упоминается. Это мощный промышленный центр, составляемый рядом стран с двумя ведущими и дюжиной сильных сателлитов, балансирующих на грани независимости и колониального подчинения. В Новом свете сильны финансовые семьи Дюбо (это их главная база) и Найзер, которые перетягивают там канат промышленных и финансовых интересов. В последние полвека Найзеры склонны фокусироваться на экспансии в Южный свет и юго-восточные промышленные концессии на границе Старого света и вспомогательных в плане экономики для него территорий за горным массивом Нань.

Дюбо же заинтересованы в нефти – они негласно обозначили свое намерение стать «королями черного золота» и так сбросить с финансового пьедестала «золотых» князей Ин Тарри, якобы отставших от жизни.

Дюбо крайне плотно вовлечены в так называемую колониальную экономику, где, впрочем, не только приобретали много, но и теряли. По слухам, ставшим основной для ряда авантюрных романов, флотилия чайных клипперов Дюбо возила вовсе не чай, а партнером их были не торговцы, а тайные службы ряда стран Нового и Старого света. Вероятно, увязнув в бюрократии и дележе влияния, участники сделки упустили создание и начальный рост пароходных торговых линий. Впрочем, их ловко водили за нос, выстраивая «новый восточный путь» отрезками, на основе косвенных договоров, на базе никому на тот момент неизвестных верфей юга. В итоге за два десятка лет до событий этой книги клипперы вдруг оказались вне игры, а торговое сообщение с землями за хребтом Нань вышло из-под влияния прежних хозяев.

Доподлинно известно, что старший Дюбо того времени – Генрих Клаус – прямо обвинил старшего из Ин Тарри в «подковерной возне» и пообещал свести в могилу. Многие после этих слов не сочли случайными гибель двух «золотых» князей и смертельную болезнь третьего. Репутация дома Дюбо оказалась под большим давлением, ряд старых и надежных финансовых связей был надорван. Так, Дюбо потеряли доверие дома Найзер, и особенно – в Новом свете, где и без того были конкурентами.

После публичного проклятия наследника семьи Ин Тарри наемной живкой обвинения дому Дюбо гласно не выдвигались. Но целый ряд дел Дюбо в Старом свете оказался свернут из-за проблем с партнерами, а патриарх дома – Генрих Клаус – полностью отошел от дел и даже передал все личные активы во внешнее управление.

За десять лет до начала событий книги многие осведомлённые люди приватно обсуждали вероятность мировой войны, которая кое-кому позволила бы списать старые долги, а иным обелила бы репутацию. Поговаривали, что наследник Ин Тарри, если выживет и выздоровеет, уж непременно отомстит за отца; что дом Дюбо приложит силы и устранит юного князя любой ценой – лучше так, чем жить в страхе. Однако князь Микаэле ни разу не высказывался о Дюбо, на тему мести также не говорил. Его крайне мягкая манера общения и непрямые методы влияния осложняли составление мнения о его намерениях и решениях.

При том, что не было замечено ни одного явного конфликта интересов, дом Дюбо продолжил терять влияние в Старом свете, не улучшая позиций в Новом и Южном.

Немного о странах, упоминаемых в книге.

Иньеса – крохотное княжество, расположенное весьма далеко от страны, в которой развивается основное действие книги. Общее направление – к юго-востоку. Иньеса находится на живописном высоком берегу, отделенном от основного материка горной грядой. Включает до полусотни островков в прибрежной зоне. Княжество многие полагают раем земным… увы, получить подданство или даже право на прожитие в нем почти невозможно, ведь для этого требуется прямое приглашение одного из князей. При всей ничтожности территории княжество играет немалую роль в финансовой и культурной жизни мира.

Более восьми веков, если верны летописи, в Иньесе поддерживается преемственность власти семьи Ин Тарри, хотя обыкновенно при младшем наследнике полновластно правит регент – супруга или опекун из княжеских домов Ин Лэй, Ин Тье или же Ин Бьен. Сами же князья Ин Тарри (в том числе нынешний, хотя так поступали и многие до него) на родине появляются редко, но к этой их странности все уже привыкли. Она ведь далеко не единственная в правящей семье и точно – не самая существенная.

Валейсан – богатая и обширная страна к востоку от Иньесы. Имеет крайне выгодное географическое положение и бессовестно им пользуется время от времени, наживаясь на торговых путях по суше и по морю. Не меньшая удача «благословенной земли лоз и олив» – соседство с Иньесой. Это малое княжество традиционно декларирует нейтралитет по широкому кругу вопросов… однако же странным образом соседи не сомневаются, что беды обойдут их стороной, пока князья Ин Тарри в силе. Чаще всего так и случается.

Кьердор – страна к северу от Иньесы, обширная, но не слишком благополучная. Много гор и мало пашни, низкая плотность населения, разбросанного по горным долинам и занятого преимущественно примитивным трудом. А еще – много борьбы за власть и мало реальной власти. В каждой долине свой уклад, даже плата за пользование перевалами и горными тропами окончательно установилась лишь полвека назад, и только после вмешательства князя Луиса Ин Тарри. Он отговорил союзников – Тенгой, Ранган и прочих – от военного решения в торговом споре, якобы сказав, что нет менее выгодной войны, чем война с нищими горцами в их каменных лабиринтах. Какие доводы привел его светлость Луис старейшинам ста великих (хотя некоторые не насчитывают и дюжины жилищ) долин Кьердора, неизвестно. Однако же в итоге возник стабильный и весьма прогрессивный федеративный договор, сделавший наконец-то Кьердор не территорией, а страной с единым законом. Следствие сказанного – знаменитое «тридцатилетнее партнёрство», итогом которого стала прямая дорога на юг с пятью туннелями и тремя сложнейшими и красивейшими мостами через горные ущелья. Включение в один из главных транспортных маршрутов дало толчок к развитию промышленности и росту городов.

Тенгой – федеративное государство на севере континента. Возникло на базе трех десятков княжеств и вольных торговых земель морского прибрежья. Традиционно отличается воинственностью и склонностью к политическим ультиматумам. Что в общем-то понятно, страна богатейшая, весьма развитая научно и технологически, с сильным положением в морской торговой и военной сфере.

Самарга – страна, в которой происходят основные события книги. Столица – Трежаль. Устройство, как оно указано в конституции уже более века, после череды волнений и смут, «федеративная республика». И это вызывает сомнение у большинства соседей, которые полагают, что Самарга так и не смогла уйти от привычной ей дикости, когда в каждой провинции власть исполняется абы как, а жаловаться и вовсе некуда, до Трежаля-то далеко. Впрочем, страна стабильно существует в своих границах, довольно успешно развивается технологически, хотя остается аграрной, и это понятно при ее обширной территории, при наличии богатейших пахотных земель юга.

Инань – страна далеко на юго-востоке от Самарги. В настоящее время находится в плачевном состоянии колониальной раздробленности, чаще именуется «конгломератом провинций», причем на месте властью почти неограниченной обладают владельцы концессий. А это и страны вроде Тенгоя, и крупнейшие финансовые и промышленные дома и семьи.

О людях и терминах

Ин Тарри – княжеский дом, один из древнейших известных. Обычно людей этого рода называют «золотыми». С ними связано огромное число мистических историй, слухов и легенд, так или иначе назначающих Ин Тарри то ли хозяевами, то ли рабами золота. Из-за этого в дремучие средние века нескольких представителей рода даже сожгли, как пособников тьмы. Впрочем, этот трагический факт породил новые слухи. Покойных позже видели, и неоднократно… даже стали подозревать в бессмертии. Хотя логичнее было бы предположить, что золото позволило фальсифицировать казнь.

Долгое время княжеский дом подразделялся на три ветви, причем южная и северная традиционно конкурировали за влияние. Восточная ветвь рода наиболее загадочна, уже три века именно она, вроде бы прямо не участвуя в борьбе за влияние, в итоге правит – гласно или же тихо, через третьих лиц.

К началу нового века, в котором и происходят события книги, род Ин Тарри подошел очень малочисленным. Южная ветвь исчахла, северная встретила ряд странных, трагических происшествий. В финансовом мире стали поговаривать о вырождении князей, о том, что новый рациональный век не годен для тех, кто базирует успех на мистике и каких-то непонятных ритуалах. Припомнили и вовсе древнее – легенды о семье Элиа… Однако не учли одной особенности княжеского дома, которую могли бы заметить очень легко. Ведь, вопреки всем трагическим обстоятельствам, качество управления огромным достоянием князей не упало.

Жива, живка – два названия (варианта произнесения) для носителей особенного дара. Живами, а чаще белыми живами, принято уважительно именовать тех, кто возносит мольбы в храме и вершит плетение во славу божью. Живками более презрительно и настороженно зовут тех носителей (чаще носительниц) дара, которые полагают для себя незазорным разменивать дар на деньги, то есть идут на прямой найм, без сложных храмовых ритуалов и кодексов допустимого и разрешённого.

Дар жив используется всеми конфессиями, позволяя значительно укрепить веру. Он также используется людьми финансового мира для получения прогнозов и влияния на события, хотя надежность результата бывает не вполне понятна. Живки также используются, пусть об этом и не принято говорить, для продления жизни патриархов ведущих денежных семей или же сокращения жизни их врагов. Хотя и тут результат не особенно надежен.

Наука к «плетению» – так именуют работу жив – относится с некоторым пренебрежением. Надежного результата в рамках экспериментов не было получено. Впрочем, участвовали в опытах наемные живки, привлечь к исследованию полноценных, ярко одаренных белых жив храма не представляется возможным.

Айлат – храмовое название для ярко одаренной живы, обычное в южной традиции.

Выползок – загадочное существо, которое проникает в мир невесть откуда, обычно после грозы. Научно именуется инфинес. Храм гласно полагает выползков бездушными бесями и рекомендует их искать и изводить, а вот негласно, для узкого круга допущенных – старается заполучить живыми и использовать в тайных ритуалах. Наверняка известно, что эликсир на мозговой жадности выползков, обработанной особенным способом при помощи дара жив, помогает увеличить срок жизни людей и вливает силы, порою спасая безнадежных больных.

Поскольку появление выползков – явление ничуть не массовое, системному исследованию со стороны науки оно пока не подвергалось.

Кукушонок – в таежных, северо-восточных малонаселенных землях Самарги так называют детей смешанной крови, чьи матери принадлежат к племенам «людей леса». Часто название не имеет смысла, но порою за ним кроется загадочная для современных людей способность таких детей. Как утверждают северные сказы и легенды, они умеют исполнять заветные желания. Еще того точнее, они определенно могут исполнить одно заветное желание, которое называют «крайним», поскольку оно сопряжено с утратой. Более точных и внятных подробностей вне тайги нет. Однако же кукушат порою стараются разыскать для богатых людей, обитающих очень далеко от тайги, что, в общем-то понятно. У всех имеются неисполнимые мечты. Но не всех есть средства, чтобы рискнуть ими в слепой и ненадежной погоне за чудесами.

Content

Цветок цикория. Книга II. Дом для бродяги
Оксана Демченко

Глава 1. «Астра глори»

Выползок, первая жизнь. Волчонок

Глава 2. Бродяга в ночи

Выползок, первая жизнь. Оборотень

Глава 3. Чужие дети

Выползок, первая жизнь. Десять дней до смерти

Глава 4. Песья свара

Выползок, первая жизнь. Смерть

Глава 5. «Черная лилия»

Выползок, первая смерть. Финал золотой охоты

Глава 6. Странные слова

Гнездо выползка. Первая смерть. Десять лет спустя

Глава 7. Мох у порога

Гнездо выползка. Первая смерть. Двадцать лет спустя

Глава 8. Сила и слабость золота

Выползок. Вторая жизнь

Глава 9. «Цветок перемен»

Вырезки из газет и журналов года после событий в оранжерее посла

Глава 10. После зимы

Приложения. О мире и людях