Кэти Уильямс

Скажи машине «спокойной ночи»

Для Ули и Фиа

Katie Williams

Tell the Machine Goodnight

* * *

This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic and The Van Lear Agency LLC

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2018 by Katie Williams

© Степанец С., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке. Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

1

Машина счастья

Apricity (англ., устар.): тепло от солнца зимой

Машина советовала мужчине есть мандарины. Кроме того, в списке было еще две рекомендации, итого три. «Не очень-то и много», – заверила мужчину Перл, зачитывая список, который появился на экране перед ней: во-первых, он должен регулярно есть мандарины; во-вторых, он должен работать за столом при утреннем свете; в-третьих, он должен ампутировать верхнюю фалангу указательного пальца на правой руке.

Мужчина с покрасневшими, словно у белого кролика, глазами, которому, по предположению Перл, было слегка за тридцать, удивленно поднял правую руку. Затем поднял левую и неуверенно коснулся ладонью верхней фаланги правого указательного пальца. «Интересно, он заплачет?» – подумала Перл. Иногда люди плакали, услышав свои рекомендации. В конференц-зале, где сидела Перл, были стеклянные стены, сквозь которые виднелись рабочие столы с той стороны. Однако стекло можно затуманить с помощью выключателя на стене; она может щелкнуть им, если мужчина начнет плакать.

– Я знаю, что последнее кажется немного странным, «левым», – сказала она.

– Вы имеете в виду «правым», – пошутил мужчина (согласно списку Перл, его звали Мелвин Уокслер), обнажая слишком длинные передние зубы. Тоже напоминавшие о кролике. – Понимаете? – помахал он рукой. – Правая рука. «Правым».

Перл вежливо улыбнулась, но мистер Уокслер уже смотрел на свой палец. И опять надавил на кончик.

– Скромная рекомендация, – сказала Перл, – по сравнению с парочкой других, которые я видела.

– Да-да, понимаю, – отозвался Уокслер. – Мой сосед снизу как-то сел перед вашей машиной. Она велела ему прекратить общаться со своим братом. – Он снова нажал на палец. – Они с братом не ссорились, ничего такого. У них были действительно хорошие отношения, по крайней мере, так говорил мой сосед. Они поддерживали друг друга. По-братски. – Снова прикосновение к кончику пальца. – Но он это сделал. Отдалился от парня. Прекратил с ним общаться, полностью. – Еще одно прикосновение. – И это сработало. Он говорит, что теперь он более счастлив. Говорит, что даже не догадывался, что это брат делал его несчастливым. Его брат-близнец. Похожий на него как две капли воды. Насколько я помню, – Уокслер сжал руку в кулак. – Но оказалось, что так оно и было. То есть брат делал его несчастливым. И машина тоже это знала.

– Сначала рекомендации могут показаться странными, – начала Перл заученный из методички рассказ, – но мы должны помнить, что машина Apricity использует сложную метрику и учитывает те факторы, которые мы не осознаем. Доказательством служат цифры. Система Apricity может похвастаться почти стопроцентным рейтингом одобрения. Девяносто девять целых девяносто семь сотых процента.

– А остальные три сотых? – спросил Уокслер, разгибая указательный палец. Он все не мог оставить его в покое.

– Отклонения.

Перл позволила себе взглянуть на кончик пальца мистера Уокслера, который ничем не отличался от других на его руке, но, согласно данным Apricity, был его отклонением. Она представила себе, как верхняя фаланга отлетает от его пальца, как пробка с бутылки. Снова подняв глаза, Перл обнаружила, что Уокслер перевел свой взгляд с руки на ее лицо. Оба обменялись вежливыми улыбочками.

– А знаете что? – произнес Уокслер, подавшись вперед и выпрямляя палец. – Он мне никогда особо не нравился. Этот палец. Когда я был маленьким, его прищемило дверью, и с тех пор… – Верхняя губа слегка дернулась, снова обнажив зубы.

– Вам больно?

– Он не болит. Просто кажется… как будто он чужой.

Перл ввела несколько команд на экране и начала читать появившийся текст:

– Хирургическая процедура несет в себе минимальный риск заражения и нулевой риск летального исхода. Время восстановления незначительно – неделя, не более. А с копией вашего отчета от Apricity, которую я только что отправила вам, менеджеру по персоналу и указанному вами врачу, ваш работодатель согласился покрыть все соответствующие расходы.

Губа Уокслера вернулась на место.

– Хм. Значит, причин не делать этого нет.

– Да. Причин нет.

Он снова задумался. Перл ждала, стараясь сохранять нейтральное выражение лица, и наконец он кивнул, разрешив продолжить процедуру. После его кивка она ввела последнюю команду и, ощущая маленькую радость, вычеркнула его имя из своего списка. Мелвин Уокслер. Готово.

– Я бы также рекомендовала вам обустроить новое рабочее место с восточной стороны здания, – сказала она, – возле окна.

– Спасибо. Было бы неплохо.

Перл задала последний вопрос, который закончит сеанс и приблизит ее к ежеквартальной премии:

– Мистер Уокслер, ожидаете ли вы, что рекомендации Apricity улучшат ваше общее удовлетворение жизнью? – Это была фраза из обновленного учебного пособия. Раньше вопрос звучал так: «Сделает ли Apricity вас счастливее?», – но в юридическом отделе решили, что слово «счастливее» противоречиво.

– Вполне возможно, – сказал Уокслер. – Эта ситуация с пальцем может снизить мою скорость печати. – Он пожал плечами. – Но все же в жизни есть нечто большее, чем скорость печати.

– Это значит… да?

– Конечно. Это я и имею в виду.

– Замечательно. Благодарю вас за уделенное время.

Мистер Уокслер встал, чтобы уйти, но затем, как будто поддавшись порыву, остановился и потянулся к «Apricity 480», которая стояла на столе между ними. Перл только на прошлой неделе получила новую модель: более изящная, чем «Apricity 470», и менее габаритная, размером с колоду карт, машина имела рифленые края и светло-серый корпус, который излучал едва различимое сияние, похожее на дым внутри шара гадалки. Уокслер поводил рукой над машиной.

– Можно? – спросил он.

После кивка он постучал по краю Apricity кончиком пальца, который (по подтверждениям от менеджера по персоналу и врача, уже появившимся на экране Перл) должны ампутировать через две с небольшим недели. У Перл разыгралось воображение или мистер Уокслер уже стал немного выше, словно с его плеч сняли невидимое ярмо? Может, сейчас покраснения вокруг его глаз и носа означают прилив здоровья к щекам?

Уокслер остановился в дверях:

– Могу я задать еще один вопрос?

– Конечно.

– Это должны быть именно мандарины или подойдут любые цитрусовые?

Перл работала в качестве лаборанта удовлетворения в офисе корпорации Apricity в Сан-Франциско с 2026 года. Девять лет. Пока ее коллеги переходили на новые должности или запускали свои стартапы, Перл оставалась на прежнем месте. Ей нравилось оставаться. Так она и жила. После окончания колледжа Перл оставалась на своем первом месте работы, выполняя функции ночного секретаря для брокеров, торгующих на азиатских рынках. Родив сына, она оставалась дома, пока он не пошел в школу. Выйдя замуж за парня из колледжа, она оставалась его женой, пока Эллиот не завел роман на стороне и ушел. Перл чувствовала себя прекрасно там, где находилась, вот и все. Ей нравилась ее работа. Нравилось сидеть с клиентами, которые покупали один из трехуровневых Пакетов оценки удовлетворения, нравилось брать их пробы и обсуждать с ними результаты.

Ее нынешнее задание было весьма типичным. Клиент – подающая большие надежды маркетинговая фирма в Сан-Франциско, «!Ура!» купила Платиновый пакет Apricity после смерти своего сотрудника или, как сказал шеф Перл: «Очень несчастливое Рождество и кое-кому „спокойной ночи“!» Через несколько часов после вечеринки копирайтер из «!Ура!» покончила с собой в комнате отдыха. Бедную женщину нашли работники службы ночной уборки, но было слишком поздно. Весть о смерти разлетелась быстро, равно как и о ее причине и месте. В январских отчетах «!Ура!» отмечается снижение производительности труда, которое сопровождается увеличением количества жалоб на отдел кадров. Отчеты за февраль были еще более мрачными, а за первые недели марта и вовсе ужасными.

Поэтому «!Ура!» обратилась к корпорации Apricity, и Перл привезли в офис фирмы в районе Саут-оф-Маркет, чтобы создать план удовлетворения для каждого из пятидесяти четырех сотрудников. «Счастье – это Apricity». Таков был лозунг. Перл стало интересно, что бы о нем подумала умершая копирайтер.

Сам процесс оценки Apricity был бесконтактным. Единственное, что требовалось машине для формулирования своих рекомендаций – это мазок с внутренней стороны щеки. Это была первая задача Перл на работе – раздать и потом собрать ватные тампоны, нанести немного собранной слюны на компьютерный чип, а затем вставить его в слот в машине. «Apricity 480» принимала его и выдавала индивидуальный план удовлетворения всего за несколько минут. Перл всегда удивлялась этому: подумать только, что путь к счастью человека лежит рядом с остатком бублика, съеденного на завтрак!

Но так оно и было. Перл сама сидела за Apricity и ощущала ее эффект. Хотя большую часть ее жизни несчастье было всего лишь слабо выраженной эмоцией, а не облаком над головой, как описывали это состояние другие. Разумеется, для нее оно не представлялось каким-то депрессивным туманом или другим плохим погодным явлением. Несчастье Перл было больше похоже на дым горящей свечи. Свечи на торте по случаю дня рождения. «Уравновешенная», «непоколебимая», «стабильная» – так ее называли с самого детства. И она предполагала, что ее вид соответствует этим словам: темные волосы вокруг ушей и шеи были пострижены в форме аккуратной шапочки пловца; черты лица были приятными, но не слишком красивыми; фигура в верхней части стройная, бедра и зад округлые, как у одной из этих надувных кукол, которые разбухают, когда их накачиваешь. По правде говоря, Перл была выбрана для работы в качестве лаборанта Apricity, потому что обладала, как выразился ее босс, «аурой шерстяного удовлетворения – как будто тебе одеяло на голову натянули».

– Вы редко волнуетесь. Вы никогда не отчаиваетесь, – продолжал он, а Перл сидела перед ним и теребила манжеты пиджака, купленного специально для собеседования. – Вы можете наплакать лужицу, а не океан. Вы ведь сейчас счастливы? Верно?

– Я в порядке.

– Вы в порядке! Да! – крикнул он в ответ на это откровение. – Вы храните свое счастье на складе, а не в мешочке. Его можно купить задешево!

– Спасибо?

– Всегда пожалуйста. Посмотрите. Вы нравитесь этой штуковине, – он указал на «Apricity 320», стоявшую на самом видном месте на его столе, – а значит, нравитесь и мне.

Это собеседование проходило девять лет и шестнадцать моделей Apricity назад. С того времени Перл услышала еще десятки туманных оскорбительных метафор своего босса и, что еще более важно, увидела, как система Apricity доказывает свою состоятельность сотни – нет, даже тысячи раз. В то время как другие технологические компании устаревали или превращались в капиталистических гигантов, корпорация Apricity, возглавляемая генеральным директором и основателем Брэдли Скруллом, оставалась верной своей миссии. Счастье – это Apricity. Да, Перл верила в это.

Однако она не была настолько наивна, чтобы ожидать, что все остальные станут разделять ее убеждения. В то время как очередной прием Перл в этот день прошел почти так же гладко, как с мистером Уокслером (мужчина только слегка повел бровью, услышав рекомендацию, что ему нужно развестись с женой и нанять ряд уважаемых секс-работников для удовлетворения своих плотских потребностей), последующий прием оказался неожиданно печальным.

К ней пришла веб-дизайнер среднего возраста, и хотя рекомендация Apricity казалась второстепенной (заняться религиозной практикой, а Перл отметила, что это может быть истолковано как угодно – от католицизма до черной магии), женщина вылетела из комнаты, крича, что Перл хочет, чтобы она стала слабоумной, и что это вполне подойдет для целей ее работодателя, не так ли? Перл направила запрос менеджеру по персоналу, чтобы назначить еще одну встречу на следующий день. Обычно подобные ситуации сглаживались после того, как испытуемый находил время все обдумать. Иногда Apricity сталкивалась с людьми, имеющими тайные «я», и, как Перл попыталась объяснить кричащей женщине, такая страстная реакция, даже если она отрицательная, несомненно, означала именно это.

Тем не менее, чувствуя, что ее метафорическое одеяло немного поистрепалось, Перл прибыла домой как выжатый лимон и обнаружила, что ее квартира пуста. Удивительно, потрясающе пуста. Она дважды обошла все комнаты и в итоге признала, что Ретт, впервые после возвращения из клиники, вышел из дома по собственному желанию. По ее телу побежала дрожь, доходившая прямо до кончиков пальцев. Пошарив в кармане, она отыскала экран и проговорила в него:

– Только что вернулась домой.

«Цк», – раздалось в ответ.

– Тебя нет дома, – сказала Перл. А ведь хотела сказать: «Где ты, черт возьми?»

– Пшшрршш, – зашипел экран.

– Возвращайся к ужину.

Оповещение о том, что ее сообщение было отправлено и получено, прозвучало так, словно экран издал глубокий механический вздох.

Квартира Перл располагалась на одной из внешних улиц района Ричмонд. Можно прогуляться до океана и даже увидеть его кусочек, серый и вращающийся, если прижаться щекой к окну в ванной и посмотреть влево. Перл представила себе Ретта, в одиночестве гуляющего по пляжу во время прибоя. Но нет, она не должна так думать. Отсутствие Ретта в квартире – хороший знак. Возможно ведь, что он встретился с друзьями из своей старой школы. Может быть, один из них вспомнил о нем и решил позвонить. Может, Джосайя, который казался лучшим из их компании. Он последним перестал навещать Ретта в клинике, писал ему и как-то раз, указав на один из темных синяков, украшавших конечности Ретта, сказал: «Ой, так грустно и очаровательно, будто этот синяк на моей руке, будто кровь переливается под моей тонкой кожей».

Перл сказала это сейчас вслух, в своей пустой квартире:

– Ой.

Звучание слова не принесло боли.

Чтобы скоротать час до ужина, Перл достала свой последний набор для моделирования. Наборы входили в план удовлетворения от Apricity для Перл. Она почти закончила свой последний – трилобит[1] девонского периода. С помощью маленькой отвертки она собрала последние пластины скелета – закрутила крошечные винтики, скрытые под каждой синтетической костью. Справившись с этим, она нанесла на шагреневую кожу тонкий слой клея и плотно прижала к экзоскелету. Выдохнула и оценила свою работу. Да. Трилобит получался просто прекрасным.

Когда дело доходило до моделей, Перл не скупилась и не спешила. Она заказывала первоклассные наборы. Твердые детали были изготовлены с точностью 3D-принтера, а мягкие выращивались с помощью искусно сплайсированной ДНК. И опять же, Apricity была права в своей оценке. В тот момент, когда Перл разрезала целлофан нового набора и вдыхала резкий запах искусства, ей казалось, что она очень близка к счастью.

Перед трилобитом она сделала протею артишоковую, общеизвестную как «королевская протея» – модель растения, которое, как быстро заметил Ретт, на самом деле не вымерло. Перл могла бы вырастить настоящую королевскую протею в приоконном ящике на кухне, и растение получало бы слабый свет с переулка. Но она не хотела настоящую королевскую протею. Вернее, она не хотела ее выращивать. Перл хотела построить растение по частям. Ей хотелось сделать его своими руками, почувствовать что-то великое и библейское. «Видели, что я сделала? Среди динозавров расцвела королевская протея. Подумать только! Этот цветок сминался под их древними ногами».

Размышления Перл прервала система управления домом (попросту – СУД), мягким библиотечным тоном оповестив ее, что Ретт только что вошел в вестибюль. Перл собрала свои материалы для моделирования – миниатюрные щетки, пинцеты с такими же острыми концами, как и волоски, которые они выщипывали, и янтарные бутылочки с шеллаком[2] и клеем. Чтобы все было убрано до того, как Ретт доберется до двери квартиры. Ей не хотелось, чтобы Ретт застал ее за этим хобби, потому что она знала, что он ухмыльнется и начнет подкалывать.

– Доктор Франкенштейн? – объявил бы он своим тусклым голосом, очень похожим на звучание системы громкой связи, хотя он его не имитирует. – Вызываю доктора Франкенштейна. Монстр в критическом состоянии. Монстр в экстренной ситуации! Экстренная ситуация! Немедленно!

И хотя насмешки Ретта не беспокоили Перл, она все же считала, что не стоит давать ему возможность вести себя скверно. В любом случае, ему не нужны такие возможности. Когда дело доходило до скверности, ее сын превращался в инициатора. Нет, она так не думала.

Шелест входной двери, и через мгновение появился Ретт – девяносто четыре фунта и шестнадцать лет собственной персоной. На улице было холодно, и Перл почувствовала исходивший от него запах весеннего воздуха – металлический, гальванизированный. Перл взглянула на его лицо, надеясь увидеть румянец, как у мистера Уокслера, но кожа Ретта оставалась желтоватой; острые скулы открывали суровую истину. Неужели он снова похудел? Она не будет спрашивать. Без всяких окликов Ретт наконец пришел на кухню, по-видимому, поздороваться. Она не будет раздражать его расспросами «Где ты был?», или, по его мнению, наихудшим вопросом, состоящим из одного слова: «Голоден?».

Вместо этого Перл выдвинула стул и была вознаграждена за свою сдержанность, когда Ретт сел, свирепо склонив голову, как будто признавая, что она заработала лишний балл в их противостоянии. Он стянул вязаную шапку, взъерошив волосы. Перл подавила порыв пригладить их рукой, но не потому, что требовала от него аккуратности, а из-за того, что ей хотелось к нему прикоснуться. О, как бы он вздрогнул, если бы она потянулась к его голове!

Перл встала и, роясь в шкафах, объявила:

– У меня был ужасный день.

Это не так. Он был, в худшем случае, немного утомительным, но Ретт, похоже, испытывал облегчение, когда Перл жаловалась на работу, и жаждал услышать о тайных странностях людей, оцененных Apricity. У компании была строгая политика конфиденциальности данных клиентов, созданная самим Брэдли Скруллом. Так что технически, по контракту, Перл не должна была говорить о своих сеансах Apricity вне офиса, и, конечно же, обсуждение многих из них не очень-то подходило для беседы подростка и его матери. Однако Перл пренебрегла всеми подобными ограничениями в тот момент, когда поняла, что печаль других людей служила бальзамом для невероятного и необъяснимого страдания ее собственного сына. Поэтому она рассказала Ретту о мужчине, которого сегодня даже не возмутило предложение обменять свою жену на проституток, и о женщине, которая кричала на нее из-за простого предложения исследовать религию. Но Перл не рассказала ему об ампутированном пальце мистера Уокслера, опасаясь, что Ретту придет в голову идея отрезать кусочки от себя. Что же он весит этот палец, несколько унций?

Когда Перл раскрывала секреты офисных работников, Ретт улыбался. Это была потрясающая, принадлежавшая только ему улыбка. Когда он был маленьким, он улыбался широко и часто, и сквозь промежутки его детских зубов исходил яркий свет. Нет. Это преувеличение. Перл просто казалось, что улыбка ее маленького мальчика сверкает как брильянт. «Мофф», – называл он ее, и когда она указывала на себя и исправляла: «Мама?», он повторял: «Мофф». Он довольно уверенно называл Эллиота типичным «папа», но «Мофф» для Перл осталось. И она думала радостно, глупо, что любовь ее сына к ней настолько сильна, что он почувствовал необходимость выдумать совершенно новое слово, чтобы выразить это.

Перл приготовила для Ретта ужин, отмерив порцию мелкого белкового порошка и смешав его с вязким питательным коктейлем. Сын называл эти коктейли «слизью». Несмотря на это, он пил их, как и обещал, три раза в день, по уговору с врачами в клинике. Его освобождение зависело от этого и других уговоров – никаких чрезмерных нагрузок, никаких мочегонных средств, никакой искусственно вызванной рвоты.

– Полагаю, я должна принять тот факт, что люди не всегда будут делать то, что лучше для них, – сказала Перл, имея в виду женщину, которая кричала на нее. Но, только поставив коктейль перед своим сыном, она поняла, что этот комментарий может быть принят им на свой счет.

Если Ретт и почувствовал укол, то не подал виду. Он просто наклонился вперед и сделал небольшой глоток своей слизи. Как-то раз Перл сама попробовала питательный коктейль; вкус его был зернистым и ложно сладким, напоминавшим сахарную пасту. Как он мог выбрать такое питание? Перл пыталась соблазнить Ретта прекрасными продуктами, купленными на фермерских рынках в центре города и в местных булочных за углом, щедро раскладывая их на кухонном столе, – сочный виноград, органическое, густое коровье молоко, круассаны, лопающиеся от масла. На них Ретт смотрел, как на настоящую слизь.

Перл много раз пыталась рассказать сыну, что, когда она была в его возрасте, эта «болезнь» была недугом девочек-подростков, которые читали слишком много модных журналов. Ей хотелось кричать: «Почему?» Почему он настаивал на этом? Это была неразрешимая загадка, потому что даже после долгих часов традиционной терапии Ретт отказался сесть перед Apricity. Она попросила его об этом только один раз, но это привело к ужасному, наихудшему противостоянию между ними.

– Ты снова хочешь что-то в меня впихнуть? – закричал он.

Он имел в виду зонд, который, как он любил напоминать ей в самые тяжелые моменты, позволил врачам использовать. И было по-настоящему ужасно смотреть, когда они это делали. Ретт рьяно и беспомощно отмахивался от медсестер тонкими ручонками. Чтобы ввести зонд, им, в конце концов, пришлось дать ему успокоительное. Перл обреченно стояла в углу палаты и наблюдала за черными дисками зрачков своего сына, которые вращались под веками. После этого она позвонила своей матери и всхлипывала в трубку, как ребенок.

– Впихнуть? – сказала она. – Действительно. Это даже не игла. Это ватный тампон за щеку.

– Это вторжение. Ты ведь знаешь, что значит это слово? Введение чего-либо внутрь человека против его воли.

– Ретт, – вздохнула она, чувствуя как колотится сердце. – Это не изнасилование.

– Называй, как знаешь, но я этого не хочу. Мне не нужна твоя дурацкая машина.

– Хорошо. Не хочешь – не надо.

Несмотря на выигранный спор, Ретт после этого полностью перестал есть и разговаривать. Через неделю он вернулся в клинику на второй срок.

– Как там в школе? – спрашивала сейчас Перл.

Она поставила перед собой свой ужин – маленькую миску макарон, приправленных маслом, моцареллой, помидорами и солью, – и начала есть. При виде чего-то слишком жирного или острого на ее тарелке ноздри Ретта начинали трепетать, а верхняя губа кривилась в отвращении, как будто она сидела за столом в неглиже. Поэтому она ела скромную пищу прямо перед ним. Аскетическая диета заставила ее похудеть. Босс Перл отмечал, что в последнее время она хорошо выглядит – «как одна из тех тощих лошадей. Как они называются? Те, которые бегут. Те, у кого есть кости». Перл потеряла бы вес, если бы Ретт его набрал. Негласный договор. Равновесие. Иногда Перл вспоминала то время, когда была беременна, когда сына кормило ее тело. Однажды в момент слабости она сказала об этом Ретту. «Когда я была беременна, тебя кормило мое тело», – после этого комментария на его лице появилась самая ужасная гримаса отвращения.

Но этим вечером Ретт, казалось, терпел все: свой питательный коктейль, макароны, ее присутствие. По правде говоря, он был почти бодр, рассказывая ей о древней культуре, которую изучал в классе антропологии. Ретт брал уроки онлайн. Он начал это делать, когда был в клинике, и продолжил после того, как вернулся домой. Стоит отметить, что свою довольно хорошую, дорогую частную школу при корпорации Apricity он презирал и в нее не возвращался. В последние дни он редко покидал квартиру.

– Эти люди, они просверливали дырки в черепах, пробивали их зубилами. – В тусклом голосе Ретта слышалось увлечение – система громкой связи вещала о чудесах мира. – Кожа снова отрастает, и так и живешь. С дыркой или двумя в голове. Они верили, что божеству будет легче проникнуть внутрь. Эй! – Он с шумом опустил стакан, заляпанный остатками его коктейля. – Может, тебе стоит предложить эту религию той сердитой тетке. Пробей дырку в ее голове! Завтра ты должна взять с собой на работу зубило.

– Хорошая идея. Сегодня я его наточу.

– Ни в коем случае, – усмехнулся он. – Пускай будет тупым.

Перл поняла, что, должно быть, выглядит испуганной, потому что улыбка Ретта погасла, и какое-то мгновение он казался почти ошарашенным, потерянным. Перл выдавила смешок, но было уже слишком поздно. Ретт подтолкнул свой стакан к центру стола и встал, пробормотав: «Спокночи», а через несколько секунд из-за двери его спальни раздалось отчетливое хихиканье.

Перл еще немного посидела, а затем заставила себя подняться и убрать со стола, оставив напоследок стакан, который требовал тщательной чистки.

Перл подождала еще час после того, как СУД оповестила, что Ретт погасил свет, и прокралась в его спальню. Тихонько открыла шкаф и увидела, что джинсы и куртка, которые были на нем сегодня, аккуратно сложены на полке. Завидное поведение у ребенка, если не учитывать некую странность, что некоторые мальчики-подростки просто так не делают. В карманах Перл искала проездной билет, квитанцию из магазина, хоть что-нибудь, что могло подсказать ей, где сын был днем. Она уже позвонила Эллиоту, чтобы спросить, был ли с ним Ретт, но Эллиота не было в городе. Он помогал другу с инсталляцией в какой-то галерее (в Миннеаполисе? В Миннетонке? В Мини-где-то там) и сказал, что Валерия, его нынешняя жена, наверняка сообщила бы, если бы Ретт приходил к ним.

– Он все еще пьет свои коктейли, верно, голубка? – спросил Эллиот, и когда Перл подтвердила это, продолжил: – Пусть у мальчика будут свои секреты, пока они не касаются пищи, вот что я хочу сказать. Но, слушай, у меня есть на него кое-какие планы, когда я вернусь на следующей неделе. Немного поройся в карманах. И снова позвони мне, если тебе еще что-нибудь понадобится. Ты же знаешь, что я хочу, чтобы ты это сделала, верно, голубка?

Она сказала, что знает и сделает, пожелала спокойной ночи, но, как всегда, удержалась от комментариев насчет того, что Эллиот использовал ее ласкательное имя, которое произносил постоянно и по многу раз, даже перед Валерией. Голубка. Это слово было не особо болезненным для Перл. Она знала, что Эллиоту нужны его кривляния.

С тех самых пор, как они встретились, еще в колледже, Эллиот и его последователи стремглав носились туда-сюда, падали в обморок и всхлипывали, говорили гадости за спинами и разыгрывали болевые припадки. Вся эта драма была якобы необходима для того, чтобы потом отразиться в искусстве. Перл всегда подозревала, что друзья-актеры Эллиота считали ее саму и ее общее образование невероятно скучным, но все было в порядке, потому что она считала их глупыми. Они страдают этим до сих пор – делами и союзами, междоусобицами и длительными обидами. Только теперь они старше, а это значит, что они все так же стремглав носятся туда-сюда, но впереди них колыхаются маленькие брюшка.

Карманы джинсов Ретта были пусты, как и маленькая корзина для мусора под столом. Его экран, лежавший на подставке на столе, требовал отпечаток пальца для разблокировки, поэтому она не могла его проверить. Перл стояла над кроватью сына в темноте и ждала, как много лет назад, когда он был младенцем, а ее груди наполнялись молоком и болели при его виде. И точно так же она стояла эти последние два трудных года с болящей, но уже пустой грудью, пока не убеждалась в том, что видит, как одеяло на его груди опускается и поднимается от дыхания.

После первого обращения Ретта в клинику, когда здешнее лечение не помогло, они отвезли его в то место, которое нашел Эллиот, – реконструированный дом Викторианской эпохи рядом с Пресидио, где отказывающимися от еды людьми занималась группа пожилых женщин. Просто удерживая их часами. «Обнимашки?» – с издевкой спросил Ретт, когда они сказали ему, что он должен делать. Однако в тот момент он был слишком слаб, чтобы сопротивляться и сидеть прямо без посторонней помощи.

«Лечение» было частным, родителям не разрешалось следить за процессом, но Перл встретила одну женщину, Уну, которая была закреплена за Реттом. Ее руки были пухлыми, покрытыми темными пятнами, с тонкой сеткой линий на локте и запястье, словно она носила свои морщины, как браслеты или рукава. Перл старалась держаться перед ней вежливо, чтобы скрыть внезапную ненависть, которая охватила ее. Она ненавидела эту женщину, ненавидела ее дряблые, умелые руки. Перл сидела здесь, в этой квартире, и представляла находившуюся всего в двадцати двух кварталах от нее Уну, которая удерживала ее сына и делала то, что Перл могла бы сделать сама и в то же время не могла.

Когда Ретт набрал пять фунтов, Перл убедила Эллиота, что они должны вернуть его обратно в клинику. Там он потерял пять набранных фунтов, а затем еще два, и хотя Эллиот постоянно предлагал вернуть его в викторианский дом, Перл оставалась твердой в своем отказе. «К этим сумасшедшим? – говорила она Эллиоту, делая вид, что возражает именно против этого. – К этим хиппи? Нет».

«Нет», – повторила она про себя. Она сделает для своего Ретта все что угодно, да и делала это, но мысль о том, что Уна прижимала сына к груди, а он нежно смотрел на нее… Этого Перл не могла вынести. Она оставила Уну про запас, на крайний случай. Покинув викторианский дом, Ретт снова вернулся в больницу к ужасному зонду. Но это в конечном счете сработало. Перл видела, как сын набирает фунт за фунтом. Неужели Ретт сегодня днем был там? Он ходил к Уне? Ему были нужны ее руки?

Еле заметное шевеление одеяла на груди Ретта – и Перл выскользнула из комнаты. Интересно, если бы ей снова пришлось сесть перед Apricity, появился бы в ее плане удовлетворения новый пункт: «Следите за тем, как дышит ваш сын». Хотя, по правде говоря, это занятие не делало ее такой счастливой, как предотвращение отчаяния.

На следующее утро веб-дизайнер опоздала на назначенную встречу. Когда она, наконец, приехала, на ее лице было заметно раздражение, которое Перл приняла за остатки вчерашнего гнева. Но, как только женщина села и размотала длинный красный шарф, первыми из ее уст прозвучали извинения.

– Вы, наверное, не поверите, – сказала она, – но я ненавижу, когда люди кричат. Я не из тех, кто повышает голос.

Женщина, Аннетт Флэтт, извинялась в практической манере, без жалости к себе или перекладывания вины на других. На ней была та же одежда, что и накануне, – белая футболка и простые серые брюки. Перл представила себе шкаф мисс Флэтт, полный идентичных нарядов. Это не требует отвлечения на моду.

– Вам рассказывали о том, что произошло после рождественской вечеринки? – спросила мисс Флэтт. – Почему вас привлекли?

Перл быстро произвела расчеты в уме и решила, что мисс Флэтт не тот человек, который считает притворное невежество формой вежливости.

– Из-за вашей коллеги, совершившей самоубийство? Да. Мне сразу сказали. Вы знали ее?

– На самом деле, нет. Отделы копирайтинга и дизайна на разных этажах. – Мисс Флэтт открыла рот и тут же закрыла, словно передумав. Перл ждала.

– Некоторые шутят об этом, – наконец сказала женщина.

Перл уже была в курсе. Во время сеансов два сотрудника использовали одну и ту же шутку: «Думаю, Санта не принес ей то, чего она хотела».

– Это низко. – Мисс Флэтт покачала головой. – Нет. Это бессердечно.

– Несчастье порождает бессердечие, – покорно сказала Перл, использовав строчку из методички Apricity. – Так же, как бессердечие порождает несчастье. – Она подыскивала еще какие-то слова, не из пособия, что-то свое, но безуспешно. В голове ничего не было. Почему там ничего нет?

– Они боятся, – наконец сказала она.

– Боятся? – фыркнула мисс Флэтт. – Кого? Ее призрака?

– Того, что когда-нибудь это может показаться грустным.

Мисс Флэтт смотрела на шарф на коленях, теребя его бахрому. И наконец быстро заговорила:

– Как-то раз она мне кое-что написала, какую-то небольшую строку или, по сути, строфу из стиха. В мою первую рабочую неделю она оставила ее на моем столе.

– О чем там говорилось?

Мисс Флэтт наклонилась за сумкой. Перл увидела кости ее черепа сквозь густые пряди волос. Видела она и изгиб с выемкой в том месте, где встречались позвоночник и череп. Перл представила себе, как соединяет эти части, закручивая крошечные винтики. Мисс Флэтт нашарила в сумке кошелек и достала из отделения для монет клочок бумаги. Перл осторожно взяла его двумя пальцами. Текст был напечатан компьютерным шрифтом, имитирующим рукопись:

«Пройдешь ты длинный путь и будешь счастлив, но только в одиночестве оставшись».

– Я нашла, откуда эта фраза, – сказала мисс Флэтт. – Она из старого стихотворения «Строфы для печенья счастья». И видите? Разве это не похоже на кусочек бумаги, который кладут в печенье? Видимо, она сделала их для всех, кто работал первую неделю, выбрав разные строфы из стихотворения. Чтобы их поприветствовать. Вам больше никто не рассказывал о том, как она это сделала?

– Нет, не рассказывал.

Мисс Флэтт поджала губы.

– Дело в том, что вы были правы, – сказала она. – Или же ваша машина. Мне действительно что-то нужно, – сделала она нажим на последние слова. – Я ничего не знаю о религии. Меня воспитывали в духе неверия. Но… что-то… Сегодня утром… – Она замолчала.

– Сегодня утром? – переспросила Перл.

– Мой автобус идет через парк «Золотые ворота», и на лужайке всегда топчутся пожилые люди, которые занимаются китайской гимнастикой. Сегодня я вышла и немного за ними понаблюдала. Вот почему я опоздала на встречу с вами. Как вы думаете… может, это то, что нужно? То есть для меня? Вы думаете, что машина именно это имела в виду?

Перл сделала вид, что задумалась над вопросом, уже зная, что ответит на него стандартно.

– Попробуйте и узнаете. У Apricity нет правильного и неправильного. Есть только то, что работает для вас.

Мисс Флэтт внезапно и широко улыбнулась; выражение ее лица полностью изменилось.

– Вы можете себе это представить? – рассмеялась она. – Все эти старые китайцы… и я?

Она поблагодарила Перл и еще раз извинилась за вчерашние эмоции, затем наклонилась, чтобы собрать и снова замотать свой длинный красный шарф.

– Мисс Флэтт, – сказала Перл, когда женщина собралась уходить, – еще кое-что.

– Да-да?

– Ожидаете ли вы, что рекомендации Apricity улучшат ваше общее удовлетворение жизнью?

– Не поняла?

– Вы будете счастливее? – спросила Перл. – Вы… вы будете счастливы?

Мисс Флэтт моргнула, словно вопрос ее удивил, но затем коротко, но уверенно кивнула:

– Думаю, да.

Перл с удивлением ощутила вспышку… эээ… разочарования? Она смотрела в нежный затылок мисс Флэтт, пока та выходила из конференц-зала, и почувствовала внезапное и свирепое желание, чтобы женщина развернулась и, как и накануне, начала кричать.

Входя в квартиру, Перл подумала, не застанет ли она ее снова пустой. Но нет, Ретт сидел в своей комнате за компьютером и делал домашнее задание, как и предполагалось.

– Привет, – сказал он, не оборачиваясь.

Перл так внимательно разглядывала хрупкие очертания его сгорбленных плеч, что не сразу увидела на столе перед ним незаконченного трилобита.

– Ничего, что я его взял? – спросил сын, оглянувшись и заметив направление ее взгляда.

– Конечно. Но он еще не закончен. Остались кое-какие мелочи: усики, лапы, верхнее покрытие шеллаком. – И вдруг, поддавшись порыву, Перл добавила: – Ты мог бы помочь мне его закончить.

– Да, наверно, – повернувшись к ней, ответил он.

– В эти выходные?

– Можно.

Перл задержалась. Ей бы хотелось уйти на этой многообещающей ноте, но нужно сделать еще кое-что до того, как Ретт съест (вернее, выпьет) свой ужин.

– Ретт? Сегодня день взвешивания.

– Да, я знаю, – безучастно откликнулся он. – Только дай мне закончить параграф.

Через несколько минут они встретились в ванной, где он сбросил толстовку и вложил ее в требовательно протянутую руку Перл.

– Карманы, – сказала она.

Он бросил на нее недовольный взгляд, но, обойдясь без комментариев, вывернул их наизнанку. Раньше он хитрил, набивая карманы тяжелыми предметами. Когда Перл удовлетворенно кивнула, Ретт шагнул на весы. Она была невысокой, но сейчас сын был выше ее, особенно стоя на весах. Да, рост у него был больше, но весил-то он меньше, хотя она и сама не была крупной. Ретт смотрел прямо перед собой, позволяя Перл взглянуть на цифры первой. Ей казалось, что она ощущает это число на себе. Увеличивалось оно или уменьшалось, каждую неделю она чувствовала себя так, как будто это ее тело то становилось легче, то вновь набирало вес.

– Ты потерял два фунта.

Сын сошел с весов, не проронив ни слова.

– Это нехорошо, Ретт.

– Это ошибка.

– Это нехорошо.

– Ты же видела. Я пью свои коктейли.

– Где ты был вчера?

Он демонстративно поджал губы, процедив:

– То, где я был, не имеет никакого отношения к этим цифрам.

– Послушай. Я твоя мама…

– И я сожалею об этом.

– Сожалеешь? Не стоит. Я просто хочу, чтобы ты… – Она осеклась. Что она говорит? Она просто хочет, чтобы он что? Ее слова прозвучали так, словно она читала какой-то сценарий. – Мы сделаем дополнительное взвешивание. В субботу. Если это просто ошибка, тогда показатели следующего будут нормальными.

– Ладно.

– Если нет, мы позвоним доктору Сингху и подкорректируем рецепт твоего коктейля. Возможно, он захочет, чтобы мы пришли.

– Я же сказал – ладно.

Ужин прошел в тишине, за исключением того, что Ретт намеренно шумно отхлебывал от своего коктейля. Перл успокаивала себя тем, что именно так поступают мальчики-подростки – специально ведут себя скверно, желая отомстить за то, что их ругают. После ужина она достала новый набор для моделирования (особого вида осы) и начала сборку, скручивая проволоку плоскогубцами. Ретт, по своему обыкновению, сразу после ужина скрылся в своей комнате, сказав, что ему нужно готовиться к тесту. Перл увлеченно занималась осой и вернулась в реальность, только когда услышала царапанье по столу. Подняв глаза, она увидела Ретта, протянувшего ей трилобита. Он стоял так, словно ему не терпелось уйти, но все же не отнимал руку от модели. Прочитать эмоции на его лице ей было не под силу.

– Ничего страшного, если он побудет в твоей комнате, – сказала она. – В смысле, я бы хотела, чтобы он там остался.

– Но тебе ведь нужно его закончить? Ты сама говорила.

Поддавшись внезапному порыву, она протянула руку и взяла его за запястье. Оно было таким худым! До конца не осознаешь, пока не прикоснешься сам. Она с легкостью могла обхватить его большим и указательным пальцами. На коже Ретта еще оставалось немного пушка – шелковистых полупрозрачных волосков, которые выросли на его теле, чтобы поддерживать тепло, когда он был тощий как скелет. Врачи называли их «лануго». Они оба, Ретт и Перл, посмотрели на их соединенные руки. Она подумала, что сын, вероятно, испуган: он ненавидел прикосновения, особенно ее. Но она просто не могла заставить себя отпустить его запястье и погладила пушок пальцем.

– Какой мягкий, – пробормотала она.

Он промолчал, но не отстранился.

– Хотела бы я скопировать его на одной из своих моделей, – не задумываясь, ляпнула Перл ужасную ерунду.

Но Ретт остался и позволил ей еще немного погладить его запястье. А затем, – что-то уж совсем невероятное! – прежде чем освободить руку, он легонько прикоснулся к ее щеке.

– Спокойной ночи, – сказал он, и ей показалось, что сын добавил: «Мофф». Потом он ушел – Перл услышала хлопок двери его спальни. Она уставилась на незаконченного трилобита, представляя себе, как он плывет по темным просторам океана без помощи своих усиков, в этой компактной маленькой раковине, глухой и слепой. Конечно, Ретт не говорил «Мофф».

Перл снова не ложилась до поздней ночи, делая вид, что работает над осой, а на самом деле бешено крутила проволоку, производя на свет невероятное создание, которое никогда бы не могло существовать. Эволюция бы этого не позволила. Перл представила, что оно все же существовало, вообразив себе мех, перья, чешую и реснички, которые реагировали на малейшее прикосновение. Когда свет в комнате Ретта наконец погас, она спустилась по коридору и достала из сумки ватный тампон.

Ретт спал на спине, слегка приоткрыв рот. Он находился под действием снотворного, которое она подбросила в его коктейль, пока готовила ужин. Засунуть ему в рот тампон и провести им по внутренней стороне щеки, не замирая от каждого его шевеления, было очень просто. Проще, чем, наверно, должно быть. Такой поступок Ретт и его друзья расценили бы как насилие. «Apricity 480» стояла на кухонном столе, такая маленькая и мудрая. Перл приблизилась к ней с ватным тампоном в руке и развернула новый чип – небольшой кусочек пластика, который передаст ДНК ее сына машине.

«Пройдешь ты длинный путь и будешь счастлив, но только в одиночестве оставшись».

Она загрузила чип, вставила его в порт и ввела команду. Собирая и обрабатывая данные, Apricity издавала тихое жужжание. Перл подалась вперед, включила экран и вгляделась в его пустую поверхность, пытаясь найти свой ответ. Прямо сейчас, пока он не начал светиться.

2

Средства, мотив, возможность

МАТЕРИАЛЫ ДЕЛА от 25.03.35

Сафф говорит, что смешно думать, что кто-то ненавидит ее настолько, чтобы сделать то, что они сделали. Она говорит, что еще смешнее думать, что она сама была там в то время; говорит, что уже знает разгадку этой тайны, но просто не помнит, в чем эта разгадка заключается. Говорит, что ее тело наверняка помнит, что на коже есть отпечатки пальцев, в ушах стоят их голоса, а в зрачках осталось их отражение. И, вероятно, тело сможет все рассказать ей, если только она сумеет заставить мозг отключиться. Она поднимает браслеты к локтю и позволяет им опуститься к запястью, где они звонко брякают друг об друга.

– Ты думаешь, я сумасшедшая, да, Ретт? – спрашивает она и добавляет: – Скажи мне правду.

– Я не думаю, что ты сумасшедшая, – отвечаю я. – Но, с другой стороны, мало кто считает, что мое понятие сумасшествия заслуживает особого доверия.

Сафф морщит нос. Она думает, что мы флиртуем? Если это правда, я позволю ей продолжать так думать, поскольку от этого меньше неприятностей.

И я не говорю Сафф правду: мое тело тоже знает больше, чем мой мозг, поэтому я и отказывался от пищи. Вместо этого я ей лгу. Я говорю, что могу ей помочь.

МАТЕРИАЛЫ ДЕЛА от 26.03.35

Преступление

В ночь на 14.02.35 г. Саффрон Джонс (17 лет) употребила наркотик «зом», сокращенно от «зомби», называемый так из-за эффекта кратковременной потери памяти в сочетании с чрезвычайной внушаемостью. В принципе, когда человек под «зомом», он делает все, что ему скажут, и не помнит последующие действия, а также большую часть того, что было до этого. Самое неприятное, что ты не помнишь, кто тебя «накачал». Пребывающей под «зомом» Сафф велели раздеться догола и проспрягать вслух французские глаголы «dormir», «manger» и «baiser» (соответственно, «спать», «есть» и «сношаться»). А также сбрить левую бровь и проглотить половину лимонного мыла. Эти события произошли в подвале Элли Бергстрем (18 лет) во время вечеринки в ее доме и были записаны на экран Сафф. Ни голоса, ни изображения других людей, кроме Сафф, на видео нет. Как это обычно бывает после «зома», Сафф проснулась на следующее утро без единого воспоминания о прошлой ночи. Она помнила только то, как вышла из дома и отправилась на вечеринку Элли. Она думала, что сильно напилась, и не подозревала о том, что случилось, пока не зашла в «Фейсбук» и не обнаружила видео, опубликованное на ее странице. Под ним было 114 дизлайков и 585 лайков.

– Все могло быть намного хуже, – говорит мне Сафф.

Мы сидим в парке «Золотые ворота» в ее машине, припаркованной на одной из подъездных дорожек за цветочной оранжереей. Мне кажется, что сквозь верхушки деревьев видны белые шпили оранжереи, но четче всего я вижу мусорный бак на заднем дворе, куда выбрасывают увядшие и подгнившие цветы.

– Сафф, тебя заставили есть мыло.

Сафф показала мне видео. (Я больше не захожу в «Фейсбук».) На нем она откусывает от толстого куска мыла, словно это пирожное. Бледно-лиловые зрачки в тусклом свете подвала выглядят огромными. (Как и ее соски.) Однако глаза у нее не мертвые, не такие, какие были бы у зомби. На самом деле у Сафф большие, темные глаза. А на видео они блестели. Кроме того, жуя мыло, она улыбалась. Наверно, ей сказали не просто есть мыло, а есть его с наслаждением. Я глазел на ее рот, чтобы ненароком не взглянуть на грудь, слишком хорошо осознавая, что одетая Сафф сидит напротив меня и наблюдает, как я смотрю видео. Сафф на экране высунула кончик языка и подобрала кусочек мыла, прилипший к нижней губе. Между приоткрытыми губами образовался пузырек, дрожащий, как слово, которое нельзя произносить. И в этот момент изо рта брызнула желтая струя пены. На этом видео заканчивалось.

Сафф пожимает плечами:

– По крайней мере, бровь отрастает. Видишь? – Она тщательно нарисовала отсутствующую бровь карандашом, но я это вижу, потому что этот оттенок коричневого немного отличается от настоящего. – Могло быть и хуже.

– Ты в этом уверена? Уверена, что тебя не… – «Изнасиловали» – слово, которое я не собираюсь говорить.

– Думаю, я бы поняла. Это было бы что-то… новенькое. – «Я девственница» – слова, которые она не собирается говорить.

Сафф украдкой смотрит на меня, но на этот раз не потому, что пытается флиртовать. Она стесняется то ли признаться, что она все еще девственница, то ли того, может быть, что не такая, как все. Я хочу сказать ей, чтобы она не стеснялась, особенно меня. Когда я бросил школу в прошлом году, все ребята в нашем классе стали объявлять себя натуралами, геями, би, да кем угодно. Мне было некем себя объявлять. Потому что я был никем. Я никто. Меня все это не интересует. Врачи говорят, что интересовало бы, если бы я только ел побольше, но они считают каждую истинную часть меня еще одним симптомом моего болезненного состояния. Они не понимают, что мое состояние это симптом меня. Что я камень, зарытый глубоко в земле, а камень никогда не прорастет, какой бы хорошей ни была почва.

– Однако тебя, – на этот раз я решаю произнести это слово, – изнасиловали. – И, услышав его, Сафф издает шипящий вздох. – Даже если физически ничего не было. Тебя заставили делать всякое. Тебя принудили. Я знаю, каково это.

– Да. Ну… Теперь все знают, каково это, из-за проклятого видео.

– Нет. Я о том, что знаю, что при этом чувствуешь. Когда тебя принуждают.

– О, Ретт, – шепчет Сафф. – О нет.

И она меня неправильно поняла. Она подумала, что меня изнасиловали. Я же имел в виду тот момент, когда врачи засовывали зонд мне в горло, а я был слишком слаб, чтобы сопротивляться. И когда мои родители говорили им, что все в порядке. И когда мне казалось, что я тону. Однако я позволяю Сафф понять мои слова неправильно. Позволяю ей взять мою руку и взглянуть на меня своими большими темными глазами. Потому что знаю: когда люди утешают вас, они на самом деле утешают себя.

МАТЕРИАЛЫ ДЕЛА от 27.03.35, ПОЗДНЕЕ УТРО

Возможность

Возможность не дает нам никаких подсказок. У всех в классе была возможность «накачать» Сафф. Зом принимается внутрикожно. Его наносят на прозрачный кусочек бумаги, похожий на клочок скотча. Прижимаешь бумагу к обнаженной коже – руки, ладони, бедра, чего угодно, – и наркотик растворяется в организме. Его можно принимать специально для побочных эффектов: замедления времени, обострения обоняния, эйфории. Однако на следующий день большую часть всего этого человек не вспомнит. Или можно получить дозу, даже не зная об этом.

От прикосновения незнакомца к твоему голому плечу, пока ты проталкиваешься сквозь толпу, к щеке, с которой притворно смахивают прилипшую ресничку, к тыльной стороне руки в знак проявления симпатии.

В ночных клубах все стараются экипироваться по полной: в ход идут длинные перчатки, водолазки, брюки, высокие сапоги, даже вуали и маски. По правде говоря, чем больше на тебе одежды, тем более провокационный вид ты имеешь, потому что так ты словно бы говоришь незнакомцу, что разрешаешь прикоснуться к тебе только там, где есть ткань. Кое-кто из ребят оставляет открытые участки кожи возле плеч, лодыжек и шеи. Не слишком много, но достаточно, чтобы не терять бдительность. Надо защищать то, что показываешь.

Выходя из дома, Сафф не укутывалась с головы до ног. На ней были футболка и джинсы, а свои кроссовки она оставила у двери: голые предплечья, голые руки, голая шея, голые ноги. Очень много уязвимых мест. Но Сафф не задумывалась, что она уязвима. Ведь это была вечеринка у Элли, такая же, как сто предыдущих, начиная с тусовки утконосов на ее пятый день рождения – событие, которое посетили все те же дети, включая меня. Дневная школа «Сенека» была уникальной в своем роде, то есть совсем небольшой, предназначенной лишь для детей, родители которых работают в крупных технологических компаниях. В каждом выпускном классе учатся всего двенадцать человек. (В моем одиннадцать, так как я ушел.) Мы знаем друг друга всю жизнь. Мы все доверяем друг другу.

Хотя, конечно, это не так. В конце концов, где еще встретишь недоверия больше, чем в маленькой компании людей, навечно оказавшихся в одной яме? Старые обиды, затаенные чувства, прошлые ошибки, все те прежние версии тебя самого, от которых в крупной школе можно было бы убежать. Доверие? В толпе незнакомцев и то безопаснее.

Я объясняю Сафф, что мы разрешим ее загадку, разобравшись в трех вещах: средстве, мотиве и возможности. Я говорю ей, что все поступки людей определяются этой логической тройкой: способны ли они это сделать? Есть ли у них причина это сделать? Есть ли у них шанс это сделать?

– Все поступки людей? – повторяет Сафф, удивленно поднимая настоящую бровь. – А что, если я сделала что-то, ну, совершенно спонтанно?

Она резко взмахивает рукой и сбивает солонку. Мы сидим в закусочной напротив школы в Пас-Хайтс[3]. Крупицы соли скользят по столу и беззвучно падают на пол. На нас бросает неодобрительный взгляд официантка.

– Ты только что доказала мою точку зрения, – говорю я. – Твоя рука работает. Это средство. Ты хотела подвергнуть сомнению мою теорию. Это мотив. Солонка стояла прямо перед тобой. Это возможность.

Сафф на миг задумывается и говорит:

– Тогда ты мне поможешь. Что у тебя за средство… или как его там?

– Ну ладно. У меня есть средства, потому что я прочел около тысячи детективных романов и потому что я умный. Возможность – это твоя просьба о помощи. Кроме того, я учусь в школе онлайн, а это значит, что надо мной не трясутся весь день взрослые.

– А мотив? – спрашивает она.

«Потому что мне силой запихали в горло зонд», – мог бы я сказать ей.

«Потому что, когда я снова тебя увидел, ты не стала говорить, какой у меня здоровый вид», – мог бы я сказать ей.

«Потому что ты та девушка, которая знала меня до всей этой фигни».

Вместо этого я говорю:

– Потому что мне так хочется.

Сафф кривится:

– Разве для этого, типа настоящего мотива, не должно быть причины?

В ответ я протягиваю руку и сбиваю перечницу.

Она смеется.

За окном закусочной мы замечаем движение. По ту сторону улицы стоят Элли и Джосайя, которые машут Сафф. Они оба в нашем списке. Очевидный подозреваемый – Элли. Потому что она могла это сделать. Это истина в высшей инстанции: Элли могла. Каким бы ни было ваше предложение, Элли могла сделать это без колебаний. Но Джосайя? Джосайя и мухи не обидит. Возможно, он стоял, засунув руки в карманы, и приговаривал: «Эй, хорош, ребята, прекратите». (А это даже хуже, не так ли?) Но, по правде, он бы ничего никому не сделал.

Я не видел Джосайю почти год. Хотя он выглядит так же. Разве что вырос. Глупость, которую всегда говорят взрослые: «Ты так вырос». Как будто это достижение, а не просто процесс, который проходит в организме без твоего разрешения.

– Надо идти. – Сафф наклоняется вперед, как будто собираясь поцеловать меня в щеку.

Стоящий на другой стороне улицы Джосайя прищуривается, пытаясь разглядеть, с кем сидит Сафф. Я втягиваю голову в плечи, и поцелуй Сафф достается пустому месту, где только что было мое лицо.

– Не говори им, что ты меня видела, – прошу я.

МАТЕРИАЛЫ ДЕЛА от 27.03.35, ПОЛДЕНЬ

Мотив

Игра в козла отпущения началась в одиннадцатом классе, когда учительница Траск предложила новый модуль по английскому языку. Она нашла в «Уходящих из Омеласа», «Лотерее», «Голодных играх», «Повелителе мух» и других классических произведениях тему козла отпущения. Они даже смотрели фильм с Каллой Пэкс, «Девушка с теплой кожей», где Каллу Пэкс приносят в жертву богу, живущему на льдине, чтобы остановить планету и спасти мир. Сафф говорит, все так прониклись, что класс решил, не посвящая в это Траск, проверить концепцию козла отпущения в реальной жизни. Одиннадцать моих бывших одноклассников выбрали одиннадцать недель; в течение каждой один из них играл роль козла отпущения.

Как и в книжках, козлу отпущения нужно было терпеть издевательства остальных без каких-либо комментариев или жалоб. На протяжении недели десять человек могли свободно вымещать весь свой гнев, разочарование, боль и любые другие эмоции на одиннадцатом, зная, что на следующей неделе козлом отпущения станет кто-то другой, – а может, и ты сам. Они решили, что это справедливо.

Сафф приходит после школы, чтобы продолжить разговор, начатый в закусочной. Когда я открываю дверь, она выглядит расстроенной. Глаза у нее покраснели. Край нарисованной карандашом брови размазан, как будто она его терла. Я чувствую порыв протянуть руку и прикоснуться к этому маленькому обнаженному участку кожи. Но засовываю руки в карманы.

– Твои родители дома? – спрашивает она.

Я говорю, что нет, мама на работе. И что мой отец больше здесь не живет.

– Хорошо, – говорит она.

И я благодарен, что она не говорит: «Мне жаль», потому что отпадает надобность отвечать: «Все в порядке». Или: «Я вижусь с ним на выходных». Или: «Это к лучшему». Или любую фигню, которую говорят дети после развода родителей.

– Времени у нас до шести, – говорю я. – Мама обычно возвращается домой в это время.

Не то чтобы я нарушил какие-то правила, пригласив Сафф к себе. По правде говоря, я уверен, что мама была бы в восторге, и именно поэтому я не хочу, чтобы она увидела Сафф здесь. Слишком сложно заставить маму надеяться на меня. Вчера она вернулась домой, когда я был с Сафф в парке. Теперь она все время смотрит на меня, но не спрашивает, где я был, а я ей не скажу. Не только из упрямства.

Я купил пачку печенья и пару банок содовой в магазине на углу, на случай, если Сафф проголодалась. Разумеется, на кухне много еды, но мама заметит, что чего-то не хватает, и подумает (понадеется), что это я ее съел. Я предлагаю Сафф закуски так, будто не покупал их специально. Я даже оставил все на кухне, чтобы притвориться: я такой типа вошел и достал их из шкафчика. Мы несем еду в мою комнату.

Сафф медленно осматривается. Я пытаюсь увидеть свою комнату ее глазами: односпальная кровать, тряпичный коврик, стул-стол-монитор. Никаких плакатов с отстойными группами или японских механических фигурок, которые свидетельствуют о моей уникальной «магазинной личности». В прошлом году я побросал все это барахло в коробку. Теперь комната простая («голая», как говорит мама) и чистая («монашеская», по ее же словам). Единственная особенность – стены. Сегодня на них настроен фон обоев в викторианском стиле – точная копия интерьера из старого шоу на канале Би-би-си, «Шерлок». На одной стене есть даже изображение камина, на котором лежат пепельница и трубка.

Я жду, что Сафф будет шутить, но она без комментариев опускается на пол у моей кровати. Берет немного печенья, затем протягивает пачку мне. Когда я говорю: «Нет, спасибо», она не сует ее мне в руки, не смотрит на меня многозначительным взглядом, не говорит: «Ты уверен?» Поэтому я плачу ей той же монетой и не спрашиваю, почему она плакала.

Вместо этого я говорю:

– Расскажи мне больше об игре.

– Какой игре?

– Игре в козла отпущения.

Она закатывает глаза и откусывает половину печенья за раз.

– Ой. Это полная хрень.

– Чья это была идея?

– А как ты думаешь?

– Элли.

Она кивает.

Популярность – крутые и некрутые, шутники, ботаники, и иже с ними – для Сафф и меня существует только в фильмах о старшей школе. Когда в твоем классе учится всего двенадцать человек, этого явно недостаточно, чтобы делиться на «банды». Разумеется, есть друзья не разлей вода, такие как Элли и Сафф или как Джосайя и я (когда-то). Периодически создаются парочки – Элли и Линус, затем Бринн и Линус, в общем, каждая девушка и Линус. Кроме Сафф. Она никогда не была с Линусом. Хотя, может, в прошлом году и была, не знаю, – меня-то не было в школе. Я хочу сказать, что в большинстве случаев все гуляют со всеми остальными.

Однако есть одна роль, вернее, одно правило: Элли всегда за лидера. Так повелось с нашего первого года: вот Элли швыряет в тебя мяч, а затем, пока ты плачешь от боли в ноге, объясняет, что это всего лишь часть игры, объясняет она это так спокойно и уверенно, что ты начинаешь кивать, несмотря на слезы, катящиеся по щекам. Это звучит так, как будто я считаю, что Элли плохой человек. Я так не думаю. На самом деле, чем старше я становлюсь, тем больше мне кажется, что Элли поступала правильно, что в пять лет она знала то, что остальные не понимают и в подростковом возрасте: мир жесток, так что лучше платить ему той же монетой.

– Итак? – говорю я Сафф, потому что история всегда имеет продолжение, если в ней замешана Элли.

– Итак, после того как Элли придумала идею козла отпущения, она даже вызвалась быть первой. Что, если задуматься, довольно умно, потому что поначалу все, как ты понимаешь, мягкие. Нужно сначала повысить градус. К тому же, если начинаешь первым, ты еще ни из кого не делал козла отпущения, поэтому тебе нечем отплатить. – Сафф делает паузу и спрашивает: – Как ты думаешь, она действительно спланировала все это заранее?

– Думаю, у Элли есть чутье на слабость.

– Что ж, в эту первую неделю мы не так уж много сделали – таскали Элли за волосы, били по спинке ее стула в классе, заставляли носить наши подносы с обедом. По сути, ничего такого. Думаю, ей было весело. Я даже уверена в этом. В последний день она нарядилась как Калла Пэкс из фильма про жертвоприношение на льдине, который мы смотрели. Ну, типа, в сексуальный белый халат. Она выглядела великолепно. Как иначе… На следующей неделе пришла очередь Линуса. Ребята вели себя с ним более грубо, но не жестоко, если это что-то меняет. И ты же знаешь Линуса. Все с легкостью. Ему это казалось игрой. Даже весельем. Как свобода. Когда тебе разрешают… если ты можешь делать что угодно… иногда это как… – Она постукивает большим пальцем по груди, затем прекращает попытки объяснить и берет еще одно печенье. Третье. (Я не могу не считать, сколько едят другие.)

– Но потом все стало совсем плохо. Каждую неделю новый человек. Мы набирали обороты. Становились злее. Грубее.

– Какой по счету была ты?

– Последней, – с горькой улыбкой отвечает Сафф. – Как последняя кретинка.

Похоже, она снова вот-вот начнет плакать. Я печатаю какой-то текст на экране, чтобы дать ей возможность взять себя в руки.

– Чутье на слабость, – бормочет она.

Я отрываю взгляд от экрана.

– Я вовсе не имел в виду, что ты слабая.

– Не знаю. Я чувствую себя довольно слабой.

– Ты не такая. Вот почему тебе дали зом. Им нужно было сделать тебя слабой. Это доказывает, что ты не такая. Понимаешь?

Она прикусывает губу.

– Я еще не рассказала тебе об Астрид.

– Астрид слабачка.

– Да, я знаю. Она была козлом отпущения передо мной.

Родители Астрид работают юристами в крупных конторах, мама – в Google, отец – в Swink. Ссоры для них вроде развлечения, что, наверно, частично объясняет, почему Астрид такая, какая есть. Если вам нужно объяснять, почему люди такие, какие они есть. Во втором классе Астрид обычно зачесывала волосы прямо на лицо, пока они не закрывали все до самого подбородка. Учителя постоянно давали ей резинки для волос и расчески и говорили, как хорошо она смотрится с хвостиком. В «Сенеке» есть одно правило, которое должны соблюдать все учителя, – «предлагай, а не исправляй». Но, в конце концов, учитель Хоули нарушил его и заорал: «Астрид, почему ты продолжаешь это делать?!» А мы все посмотрели на задний ряд, где сидела Астрид, и услышали из-за копны этих волос тоненький голосок: «Потому что здесь мне нравится больше».

Я до сих пор думаю об этом. «Потому что здесь мне нравится больше».

– Мы увлеклись, – говорит Сафф. – Мы думали, раз мы такие хорошие друзья, то можем говорить что угодно, делать что угодно, и ничего не будет.

Она замолкает, поэтому я подсказываю ей:

– Астрид.

– Я просто ездила на ней, Ретт. Всю неделю. Я не давала ей ни минуты покоя. – Произнося это, она закатывает рукава, как будто готовится к тяжелой работе. – Я знала, что это плохо. Знала, что на переменах она шла в туалет и плакала. И это заставляло меня вести себя с ней еще жестче. Что уж тут говорить о чутье на слабость…

– Так ты говоришь, Элли подстрекала тебя к этому?

– В том-то и дело. Она ничего не делала. Это все я. Я сама все это делала. Я была хуже, чем все остальные. Наверное, даже Элли считала, что я зашла слишком далеко. Не то чтобы она мешала кому-то заходить слишком далеко, – Сафф качает головой. – Я не знала, что могу быть такой.

– И ты думаешь, что Астрид решила тебе отомстить?

Сафф пожимает плечами.

– Теперь ведь я плачу в туалете, верно?

Она выглядит очень грустной. Может, поэтому я ошибаюсь, говоря:

– Все это очень паршиво, а?

И Сафф начинает рыдать прямо в моей комнате.

– Это не из-за мыла, – говорит она, всхлипывая, – хоть я все равно давлюсь каждый раз, когда мне нужно вымыть руки. Это не из-за дурацкой брови. – Она трогает ее, еще больше размазывая карандаш. – Даже не из-за того, что я была голой. Все из-за того, что меня все видели. Все старшеклассники. Все, кто помладше. Учителя. Родители моих друзей. Друзья моих родителей. Когда они смотрят на меня сейчас… ну, в общем, они на меня даже и не смотрят. Или же уставятся так пристально, что я практически слышу, как они думают про себя: «Я смотрю ей в глаза. Я смотрю ей в глаза».

Она прячет лицо в ладонях. Я смотрю, как она плачет. Я знаю, что не стану обнимать ее, знаю, что даже не поглажу ее по руке. Но я чувствую, что должен что-то сделать. Поэтому беру печенье из пачки. И откусываю от него. Это моя первая твердая пища за год, и жевать кажется забавным. Услышав хруст, Сафф поднимает глаза. Она широко распахивает их, как будто происходит нечто очень важное, что вызывает у меня желание все выплюнуть. Вместо этого я откусываю от печенья еще раз. Затем передаю его ей. Она откусывает и передает мне. Таким образом, кусая по очереди, мы доедаем всю печеньку.

МАТЕРИАЛЫ ДЕЛА от 27.03.35, ВЕЧЕР

Средства

Любой из наших подозреваемых мог найти средства для введения дозы Саффрон Джонс.

Линус Уолц (17 лет) торгует легкими наркотиками, в основном ЛСД, Х и хоппитом, но Линусу не составит труда достать зом для себя или для одноклассника. Элли никогда не признавалась, где взяла зом, под которым ее поймали в прошлом году, но всем известно, что его достал Линус.

Джосайя Халу (16 лет) – близкий друг Линуса, и, как и Элли, он мог попросить Линуса достать для него зом или даже украсть его из тайника Линуса.

Кажется, что из четырех подозреваемых наименьшая возможность достать этот наркотик была у Астрид Ловенштейн (17 лет), хотя на этом основании ее нельзя исключать.

На данный момент ни одного из них нельзя исключать. Сделать это мог любой из них, даже если трудно себе это представить. Будет непросто, потому что они были моими друзьями. Но я не могу допустить, чтобы меня ослепила моя предвзятость. Один из них сделал это. Сентиментальности здесь не место.

Всю ночь я думаю о том, как Сафф плакала в моей спальне. Впервые с тех пор, как я ушел из школы, мне почти жаль, что я не вернусь в «Сенеку», чтобы у Сафф там кто-нибудь был, я не знаю, кому она может доверять. Кроме того, если бы я остался в «Сенеке», я бы играл в козла отпущения вместе с остальными, отправился бы на вечеринку Элли в ту ночь и стал бы еще одним из подозреваемых Сафф. Только я могу помочь ей, потому что я здесь, на нейтральной территории.

Я спрашиваю себя, почему должен помогать Сафф. Почему продолжаю представлять себе ее лицо с одной размытой бровью. Ведь не похоже, чтобы Сафф заботилась обо мне. Никто из них этого не делал. После того как я ушел, – несколько писем, пара сообщений, открытка с «пожеланием скорейшего выздоровления», которую, несомненно, купил и заставил их всех подписать учитель. Линус и Джосайя несколько раз приходили ко мне домой, потом Джосайя приходил один, а больше никто. Не то чтобы я жаждал чьих-нибудь посещений. Не то чтобы отвечал на их электронные письма или сообщения. Только на прошлой неделе, почти год спустя с того дня, как я ушел из школы, Сафф написала мне: «Я думаю, ты, наверно, единственный человек, который еще этого не видел. Мне нужно, чтобы ты сказал мне, что не видел. Пожалуйста, не смотри это».

Это было видео. И нет, я его еще не видел. Мы с Сафф встретились на автобусной остановке возле моего дома. Мы сидели под пластиковым козырьком, несмотря на то что было солнечно, и смотрели на проезжающие мимо автобусы. Сафф выглядела как раньше: короткие вьющиеся волосы, круглое лицо, рука с металлическими браслетами, которые как будто были ее личными китайскими колокольчиками. Я никогда особо не думал о Сафф; она всегда была подружкой Элли, глупой и безобидной подпевалой, «хвостом». Однако теперь Элли с ней не было. Сафф пришла на встречу со мной одна. И, может быть, она все же выглядела по-другому. Наверно, увереннее. Храбрее.

Она села на скамейку рядом со мной и сказала:

– Привет, Ретт.

Она не сказала: «Ты выглядишь лучше» или «Ты опять набрал вес».

Что значило, что я не должен был говорить: «Да, я снова растолстел».

Что значило, что я мог сказать: «Привет, Сафф».

Как будто мы были двумя обычными людьми, ожидавшими автобуса.

Я сказал Сафф, что ей не нужно показывать мне видео, если она хочет, чтобы оставался хоть один человек, который его не видел. Она сказала, что все по-другому, потому что она решила показать его мне. Она развернула свой экран и попросила проверить, включено ли изображение, а затем стала наблюдать за мной, пока я смотрел видео. Передав экран обратно, я старался не смотреть на ее грудь, следил за тем, чтобы даже мельком не взглянуть туда. Сафф говорила о том, как все смотрят на нее, и я ее понимаю. Со мной та же история.

Мысль о том, как помочь Сафф, пришла ко мне вечером посреди экзамена по математике, и я был настолько взволнован этим, что специально ответил на последний вопрос неправильно, потому что вычисление занимает слишком много времени. Я нажимаю «Отправить» и вскакиваю с кресла. Мама вернется с работы с минуты на минуту, и если я не сделаю это сейчас, то мне придется ждать до утра. У мамы на работе всего пару недель назад обновили машинку, и, если мне повезет, старая модель все еще находится в шкафу, ожидая возвращения в офис. Как оказалось, мне повезло, потому что вот она, стоит рядом с резиновыми сапогами. «Apricity 470». Я беру и взвешиваю в руке эту маленькую серебристую коробочку. И забываю, что ненавижу ее, ненавижу мамину веру в эту машину и ее так называемые ответы. Я отбрасываю в сторону все свои моральные сомнения. Потому что вот как я собираюсь это сделать. Вот как я собираюсь выяснить, кто «накачал» Сафф.

МАТЕРИАЛЫ ДЕЛА от 28.03.35, ПОЛДЕНЬ

Из дела Гровера против штата Иллинойс

Совпадающее Мнение

«Независимо от того, может ли технология Apricity по-настоящему предсказывать наши самые глубокие желания, дело все еще находится на стадии обсуждения. Однако очевидно, что это устройство не имеет силы свидетельствовать о наших прошлых действиях. Apricity может рассказать нам, чего мы хотим, но не может рассказать, что мы сделали или что будем делать. Короче говоря, она не может сказать нам, кто мы. Поэтому эта технология не имеет никакого значения в зале суда».

Мы с Сафф решаем их огорошить, огорошить мной. После уроков состоится собрание класса, на котором выдвинут предложение о поездке в конце года. Единственным взрослым там будет учитель Смит, он же «Смитти», классный руководитель, а Смитти настаивает на «ученической автономии». Это значит, что во время собраний класса он сидит в учительской через коридор и перебирает бумаги. Мы с Apricity сможем прокрасться незаметно.

– Давай-ка еще раз пройдемся по делу, – говорю я. Мы сидим в машине Сафф на дальнем краю автостоянки и ждем начала собрания. – Мы сосредоточены на четырех людях: Линусе.

– Потому что у него есть доступ к зому, – записывает Сафф.

– Элли.

– Потому что она может достать зом и она могла это сделать.

– Астрид.

– Потому что я стала для нее чудовищем, – говорит Сафф.

– И Джосайя? – произношу я с вопросительной интонацией.

– Да. Джосайя, – соглашается она, но не добавляет ни слова. Она не говорит мне, почему его подозревает.

«Из-за того, что вы двое были вместе?» – хочу спросить я. Эта мысль не выходит у меня из головы всю неделю. Но я не могу спросить, потому что тогда Сафф решит, что мне не все равно. Хотя, может быть, поэтому она и не говорит мне. Надо попросить ее не беспокоиться о том, что мне типа не все равно. Надо сказать ей, что мне пофиг. На нее и Джосайю. На нее. На все. Я должен ей это сказать.

Вместо этого я говорю:

– Ты не задумывалась о том, что они могли сделать это все вместе? То есть весь класс?

Сафф отворачивается к окну, дышит на него, а затем стирает оставшийся след.

– Конечно. Но я стараюсь об этом не задумываться. Слишком хреново делается от таких мыслей.

– Извини.

Она удивленно оглядывается.

– Почему ты извиняешься?

– Не знаю. За то, что сказал, что это могли сделать все.

– Но ты прав. Это возможно.

– Нет, это был кто-то один, – говорю я, хотя, конечно, не знаю, правда ли это.

– Единственное, в чем я уверена, – это не ты, – говорит Сафф, глядя мне в глаза.

– Ага, это не я.

Ее лицо озаряется улыбкой, мимолетной, как звон ее браслетов. Есть – и сразу же нет.

Собрание вот-вот начнется, поэтому мы заходим в школу.

Смитти в учительской нет, он поступил куда лучше. Он вышел на улицу и сел в свою машину, чтобы (не так уж) тайно покурить. Первой в класс заходит Сафф, а я жду в коридоре. Оказывается, я нервничаю. Сердце бешено колотится в груди. Несколько месяцев назад мне пришлось бы сесть и спрятать голову между коленей, но теперь у меня достаточно сил, чтобы устоять на ногах. Наверное, это уже кое-что. Так бы сказали врачи. Стоять, когда тебе нужно стоять. Сила. Я считаю до тридцати, затем захожу в класс.

– Ретт! – кричит Линус так, как будто не прошел целый год и я никогда от них не уходил. – Дружище! – Он улыбается во весь рот, руки широко и приветственно распростерты. Ко мне бросаются две девушки, Бринн и Лида. («Ты так хорошо выглядишь, намного лучше!» «Да на твоих щеках румянец!») Эти две сделали бы из меня проект, если бы могли.

Астрид лениво машет рукой, а Элли восклицает: «Привет, тощий!», заставляя пару человек бросить на нее убийственные взгляды, которые она игнорирует. Джосайя молчит, пока я не встречаюсь с ним взглядом. Как обычно, его челка остро нуждается в стрижке. «Привет, чувак», – говорит он так тихо, что только я понимаю эти слова, потому что мне удается прочитать их по его губам.

Класс обставлен как для семинара, поэтому вместо парт стоит круглый стол и вращающиеся кресла. Бринн и Лида приглашают меня разместиться во главе стола, где обычно сидит учитель.

– Ты вернулся? – спрашивает Линус.

И мне кажется, что я мог бы. Я мог бы сказать «да» и вот так просто вернуться в свой класс в школе «Сенека», как раз на последний год. Школа позволила бы мне это сделать. Врачи тоже. Мама была бы вне себя от радости. Но я смотрю на них, на эти слишком знакомые одиннадцать лиц, и просто не могу. Я не знаю, как это объяснить. Не из-за того, что они что-то сделали, и не потому, что я думаю, что они это сделают. Я просто знаю, что если вернусь, то снова перестану есть. И, послушайте, я не говорю, что хочу есть. Но, может быть, мне впервые хочется захотеть.

Джосайя уставился на свои колени. Все остальные смотрят на меня. Губы Сафф приоткрыты, как будто она готова ответить за меня, если я не смогу этого сделать.

– Нет. Я делаю проект для школы, – говорю я и уточняю: – Кибершколы. – И остатки их разочарования от того, что я не вернусь в «Сенеку», смывает восхищением от Apricity, которую я положил на стол.

Никто не может преодолеть желание попробовать Apricity. Все готовы быть, как сказала бы мама, «оттампоненными и считанными». Единственный намек на колебания исходит от Элли, которая заявляет: «Мне не нужно рассказывать, что делает меня счастливой», однако слюнявит свой ватный тампон вместе с остальными. Десять раз я провожу тампоном по компьютерному чипу и вставляю чип в слот машины, точно так же, как делала мама. И мы с Сафф врем классу во второй раз, заявив, что у меня на экране просто села батарея и что придется ехать домой и ставить ее на подзарядку, прежде чем я смогу получить результаты от машины.

– Значит, мы снова увидимся? – говорит Джосайя немного натянуто. Не могу сказать, означает ли это, что он хочет снова увидеть меня или нет.

Не успел я ответить, как в класс сунулась голова Смитти, на лице его при виде меня появилось удивление.

– Ретт! Какой сюрприз! Если бы я знал, что ты придешь, я бы испек тебе… – Он смущенно умолкает.

– Торт? – заканчиваю я предложение вместо него. – Извините, Смитти. Я не голоден. Разве вы не слышали? Никогда не голоден. – И после неловкой паузы все смеются. Даже я.

МАТЕРИАЛЫ ДЕЛА от 28.03.35, ПОЛДЕНЬ

Результаты подозреваемых от Apricity

Линус: составляйте букеты из живых цветов, посетите Италию, громко пойте.

Джосайя: положите на свою кровать теплое одеяло, проводите время со своей сестрой.

Астрид: садитесь на ночной автобус, уйдите из математического класса, сделайте татуировку.

Элли: пробегайте десять миль в день, пишите стихи, не слушайте своего отца.

– Не вижу ничего подозрительного, – говорит Сафф. – А ты?

Я еще раз просматриваю результаты и с неохотой говорю ей, что тоже не вижу ничего подозрительного. Мы сидим на полу в моей комнате, в руках Сафф опять пачка печенья. Она ест с такой скоростью, что я быстро теряю печенькам счет.

– Я надеялась, что у кого-то появится надпись: «Расскажите правду» или «Извинитесь перед Сафф», – говорит она с набитым ртом. – Разве это не глупо?

– Нет. Вообще-то такое случалось, когда полиция использовала Apricity на допросах, ну, знаешь, когда это еще было законно. Ну, типа, вина человека – это то, что мешает ему быть счастливым.

– Что ж, похоже, кто бы это ни сделал, он, видимо, не чувствует себя виноватым, – бормочет Сафф. – Они, наверное, думают, что я это заслужила.

– Ага, может быть. Но опять-таки тот, кто это сделал, совсем охренел.

Она вздыхает.

– А что получил ты?

– Получил?

– От Apricity?

– Я ее не использовал.

– Да, ну а когда использовал?

– Я никогда ее не использовал.

– Что? Никогда? Но твоя мама… – говорит она, – это же, типа, ее работа.

Я по-прежнему не отрываю глаз от результатов.

– Ага. И что?

– Значит, тебе даже не любопытно?

– Мне просто неинтересно.

– Тебе неинтересно счастье?

– Да. – Я перевожу взгляд на нее. – Именно так.

Она прищуривается.

– Я думала, грустные люди должны быть самыми заинтересованными в счастье.

– Я не грустный.

– Ну да, – невозмутимо говорит она. – Я тоже.

Мы с минуту смотрим друг на друга, но что тут скажешь? Мы оба грустные. Ну и что теперь?

– А знаешь, что самое забавное? – Я передаю ей результаты наших друзей. – Что первым приходит тебе в голову, когда ты их видишь?

– Что я не могу представить, как Линус составляет букеты?

– Хорошо, но что ты думаешь, глядя на все это в целом?

Она просматривает страницы.

– Не знаю. В них не особо много смысла.

– Вот что я имею в виду, – говорю я. – Результаты Apricity кажутся случайными. Они не имеют смысла. «Садитесь на ночной автобус». «Составляйте букеты из живых цветов». «Уйдите из математического класса». – Я делаю паузу, затем говорю: – «Проспрягайте французские глаголы. Сбрейте бровь. Съешьте кусок мыла». Вещи, которые ты делала под зомом… Похоже, кто-то заставил тебя выполнять действия, обратные рекомендациям Apricity.

– О. – Сафф поднимает руки ко рту, и браслеты позвякивают. – Мне кажется, я ее использовала.

– Apricity?

– Да. Кажется.

– Ты имеешь в виду ту ночь? Ты что-то помнишь?

– Кажется, – повторяет Сафф, а ее глаза бегают из стороны в сторону, словно она пытается вспомнить. – Может быть, в зале игровых автоматов?

Есть такие переделанные старые гадальные машины с барабаном из папье-маше. Нажимаешь пальцем на металлическую панель, и машина печатает план удовлетворения. Однако это не настоящая Apricity. Никакой ДНК, никаких вычислений. Это всего лишь игра.

– На Герреро ведь есть зал автоматов, верно?

– Да. «Потускневший Пенни».

– Разве он не в паре кварталов от дома Элли? Думаешь, ты отправилась туда той ночью?

– Я же говорила тебе. Я ничего не помню о той ночи. – Она поднимает руки выше, к лицу, и я вспоминаю о том, что говорила Астрид: «Мне здесь нравится больше».

Спрятав лицо в ладонях, Сафф говорит:

– Ретт, что я наделала?

МАТЕРИАЛЫ ДЕЛА от 29.03.35

Результаты Apricity для Джосайи (полностью):

Положите на свою кровать теплое одеяло.

Проводите время со своей сестрой.

Расскажите кому-нибудь.

Так что, возможно, я солгал Сафф. Поскольку это может оказаться ключом к разгадке, а может, и ничем. «Расскажите кому-нибудь». Такой была последняя рекомендация Apricity для Джосайи. Я удалил ее из своих результатов, прежде чем показывать их Сафф. Я аргументирую свое действие тем, что Apricity выдала: «Расскажите кому-нибудь», а не «Расскажите всем». Потому что я уверен, что поступлю правильно, когда дело дойдет до Сафф. Я знаю, что это звучит как тупая чушь героя-с-моральным-кодексом и прочим дерьмом, но знаю и то, что это правда – я все сделаю правильно.

Узор на ковре в доме Джосайи вызывает у меня тягучее чувство узнавания. Это темно-фиолетовый геометрический узор – восьмиугольники с восьмиугольниками внутри квадратов. Когда-то мы с Джосайей играли здесь: сооружали миниатюрные города из кубиков и выстраивали наших оловянных солдатиков. Когда за дверью раздается голос Джосайи, это тоже знакомо. Хотя, когда я приходил сюда раньше, он открывал дверь и сразу направлялся в свою комнату, зная, что я последую за ним. Сегодня он прислоняется к косяку, заполняя собой дверной проем, и мне интересно, прикажет ли он мне уйти. Однако секунду спустя он распахивает дверь, и мы вместе заходим в гостиную и садимся друг напротив друга на жесткие декоративные стулья, которых я до этого в семье Халу не видел.

– Они на улице, – говорит он, кивая в сторону других комнат. – Рози играет.

– Как там она? – спрашиваю я. Рози – его младшая сестра. Она мне нравится.

– Да все хорошо. Ага. – Джосайя отбрасывает с глаз челку, но она упрямо падает обратно. Его взгляд, как мне удалось заметить, кажется нервным. – Так что она сказала?

– Ты насчет Apricity?

– Думаю, именно поэтому ты здесь.

– А может, я пришел, потому что скучал по тебе.

Я не собирался этого говорить. Слова просто сорвались с языка, а когда это произошло, я понял, что действительно скучал по Джосайе. К тому же я злился на него за то, что он не приходил. Я знаю, что поступал несправедливо, не отвечая на его сообщения или звонки и ожидая, что он будет пытаться еще. Но такова правда. Правда в том, что я думал, что он будет продолжать попытки.

Джосайя наклоняется вперед.

– В самом деле? – В его голосе звучит искреннее любопытство.

– Нет, – лгу я.

Он улыбается и отклоняется назад.

– Да. Нет. Все это чертова машина.

– Она сообщила, что у тебя есть что рассказать. Я подумал, – я смущенно пожимаю плечами, – что ты мог бы рассказать это мне.

Он склоняет голову, пальцами барабаня по губам. Джосайя так раздумывает.

– Машина считает, что тебе станет лучше, если ты расскажешь мне, – говорю я. – Ты будешь счастливее.

– Не знаю, хочу ли я чувствовать себя счастливее, – бормочет он.

– С чего тебе не хотеть быть счастливым? Если ты можешь? – И я понимаю, что это почти тот же вопрос, что мне задала Сафф.

Он поднимает голову.

– Я не знаю, заслуживаю ли я этого. А ты знаешь?

А я-то знаю. О да, друг, я знаю.

– Дело в Сафф, верно? – говорю я. – Дело в той ночи.

Джосайя пару секунд смотрит на меня, а затем просто встает и выходит из комнаты. Я спрашиваю себя, должен ли я идти за ним или вообще уйти из квартиры. Однако он возвращается и бросает что-то мне на колени – листок бумаги. Сначала я думаю, что, возможно, это доза зома, но листок слишком большой для нее и непрозрачный. Это обычная бумага, на которой написано:

СЧАСТЬЕ ЖДЕТ!

ЕСЛИ ВЫ ВЫПОЛНИТЕ СЛЕДУЮЩИЕ

ТРИ ДЕЙСТВИЯ:

ИЗУЧИТЕ ИНОСТРАННЫЙ ЯЗЫК

БУДЕТЕ УХАЖИВАТЬ ЗА СВОИМ

СИМПАТИЧНЫМ ЛИЦОМ

КУПИТЕ ЛИМОННОЕ МЫЛО FRANGESSE ™

Но только не совсем так. Каждая из рекомендаций была исправлена серебристой ручкой.

СЧАСТЬЕ ЖДЕТ!

ЕСЛИ ВЫ ВЫПОЛНИТЕ СЛЕДУЮЩИЕ

ТРИ ДЕЙСТВИЯ:

ПЕРЕСКАЖЕТЕ ИНОСТРАННЫЙ ЯЗЫК ГОЛОЙ

СБРЕЕТЕ ЛЕВУЮ БРОВЬ

СЪЕДИТЕ ЛИМОННОЕ МЫЛО FRANGESSE ™

Почерк незнаком, да это и не обязательно. Я уже знаю, чей он. Джосайя наблюдает за мной сквозь свою длиннющую челку, ожидая, когда я закончу читать и во всем разберусь. И я это делаю. Загадка Сафф. Я ее решил.

– Она сама это сделала, – говорю я.

Джосайя кивает.

– Она сама приняла дозу и попросила тебя сказать, что ей делать, когда она будет под кайфом, – продолжаю я. – Она заставила тебя пообещать.

Мне не нужно спрашивать, почему Сафф выбрала Джосайю, чтобы помочь осуществить ее наказание. Если она вытрясла из него обещание, то он его выполнит. Джосайя хороший парень. Вот почему он был моим другом. Джосайя – герой-с-моральным-кодексом, без дураков. Но только сейчас у него не такой уж геройский вид. Он, кажись, побледнел и выглядит довольно ужасно.

– Я не знал, что она собирается принять дозу так, – говорит он. – Она дождалась моего обещания, а затем приклеила зом на ключицу. Если так близко к шее, вырубает напрочь.

– Она ничего не помнит о той ночи.

– На ключицу, – повторяет он. – Удивительно, что она вообще что-то помнит о той неделе. Я сам бы на это не пошел, Ретт. Правда. Но мы играли в эту глупую игру…

– Я знаю. Она была козлом отпущения.

Он смотрит на свои руки так, словно только что обнаружил, что они лежат на коленях.

– Я сделал это не потому, что она была козлом отпущения. Как раз наоборот. Я сделал это, потому что она меня попросила. И я подумал, что козел отпущения заслуживает… уважения. Она объяснила мне, почему хотела это сделать.

– Из-за того, как она вела себя с Астрид?

– Она сказала, что ей нужно знать, каково это. Как чувствовала себя Астрид. Она сказала, что боится стать тем, кто не может чувствовать.

– Значит, ты сделал это, – говорю я.

– Да. Сделал. Но я забрал мыло, когда ее начало тошнить. Этого было достаточно. Я позвал Элли. Мы помогли ей убраться и одеться и отправили домой.

Я задаю еще один вопрос, хотя уже знаю на него ответ:

– Почему ты ей не сказал? Ну, после всего. Почему вы с Элли не сказали Сафф, что все это сделала она сама?

– Она заставила меня пообещать и это: ничего ей не рассказывать. Она сказала, что это все испортит. Что может показаться, типа, благородным. А весь смысл был в том, чтобы почувствовать себя, как Астрид. Как жертва. – Он качает головой. – Я не знал, что она собирается обратиться к тебе, что ты… ты ведь пытаешься выяснить, что произошло той ночью, так?

– Она попросила меня помочь ей, – говорю я, но предложение не имеет такой же силы, как раньше, когда я произносил его мысленно.

– Ну, я вроде как понял, когда вы появились вместе в школе. – Джосайя качает головой. – Я должен был догадаться, что она пойдет к тебе.

– Погоди-ка. Зачем?

– Ну, из-за Apricity. Ведь в глубине души она, наверное, помнит, что ее использовала. – Он показывает на бумагу в моей руке. – И она знает, что твоя мама работает с настоящей машиной.

– Кажется, в этом есть смысл.

– А еще потому, что она всегда говорит о тебе.

– Правда? – Это глупый вопрос, но я задаю именно его.

– Ага. Как снег на голову, но она говорит: «Хотела бы я, чтобы Ретт был здесь» или «Интересно, как дела у Ретта?» Она единственная из нас, кто действительно говорит… – Он снова качает головой. – Но мы все так думаем, чувак. Надеюсь, ты это знаешь.

– Да, знаю, – говорю я и внезапно чувствую, что это правда: я действительно это знаю.

Чуть позже, провожая меня к выходу, Джосайя говорит:

– Значит, мы еще увидимся?

– Ага, – отвечаю я.

– Скоро?

– Да, – соглашаюсь я. – Скоро.

МАТЕРИАЛЫ ДЕЛА от 30.03.35

Решение

Теперь я могу с полной уверенностью заключить, что Саффрон Джонс совершила идеальное преступление. Она построила машину мести и запустила ее, придумав серию отвратительных заданий и взяв на помощь Джосайю Халу, чтобы их выполнить. Она приняла отбивающую память дозу зома. Она сделала это, чтобы смягчить чувство вины, которое испытывала из-за издевательств над Астрид Ловенштейн во время игры в козла отпущения. Из-за действия наркотика и обещания хранить тайну, которое она потребовала от Джосайи, Сафф не помнит, что она была не просто жертвой, но и совершила преступление. Самые жестокие наказания – те, которые мы назначаем себе сами.

Я встречаюсь с Сафф и готов сказать ей, что у меня получилось. Я разгадал ее загадку. Но даже не представляю, как рассказать ей правду, не знаю, как она отреагирует, услышав ее. Мы снова едем в парк «Золотые Ворота», к той же дорожке за цветочной оранжереей, где мы вначале обсуждали положение вещей. Шесть дней и тысячу лет назад. Всю дорогу я думаю о том, как мне обо всем рассказать, какие слова подойдут лучше всего. Я решаю, что, если она заплачет, я буду действовать и поглажу ее по руке. Или обниму ее? Но прежде чем я начал говорить, Сафф глушит мотор, смотрит на меня и спрашивает:

– Ты знаешь, да?

– Это ты, – отвечаю я, и все мои деликатные слова как вымело из головы. – Ты сама это сделала.

Я смотрю, как она воспринимает новость. Я вижу, как меняются черты лица Сафф. Она не плачет, но глаза ее округлились, как будто вот-вот начнет. Она судорожно вдыхает носом.

– Ладно, – наконец говорит она тоненьким голоском. – Хорошо. Теперь я вспомнила. То есть я помню достаточно.

– Хочешь, расскажу тебе все остальное?

– Не надо.

Она отворачивается и утыкается в лобовое стекло. Я на какой-то миг останавливаю взгляд на ее профиле, но сам ненавижу людей, которые на меня пялятся, поэтому поворачиваюсь и смотрю туда же, куда и она, вверх. Я помню, что сквозь верхушки деревьев можно увидеть шпили оранжереи. Я ищу их среди зелени.

Минуту-другую мы молчим и просто смотрим вперед. Затем Сафф говорит:

– Я думала, что, может быть, это Apricity сказала тебе отказаться от еды.

– Что? – говорю я. – Нет.

Много кто спрашивал, почему я отказался от еды: родители, врачи, терапевты, медсестры, Джосайя, – и это я еще не всех перечислил. Но Сафф не спрашивает почему. Ну нет, она-то спрашивает, но делает это так, что я могу понять.

– Мотив? – говорит она.

Я поворачиваюсь к ней – она смотрит прямо на меня.

– Ну же: мотив? – повторяет она.

И я делаю то, что все Apricity в мире никогда не смогли бы предсказать. Я беру и отвечаю ей:

– Это казалось сильным. Мне нужно было отказаться от чего-то, чтобы чувствовать себя сильным. Не сдаваться, когда я ощущал голод, казалось сильным.

– Хорошо, – кивает она. – Ага, ладно. Я понимаю.

Но почему-то я продолжаю объяснять. Потому что внезапно появилось еще кое-что.

– Я думаю, что хотел быть чем-то важным. Я хотел быть, ну, чистым.

– Хреново, Ретт. – Она улыбается, ее глаза при этом большие, яркие и грустные. – Я тоже.

И мне хочется сказать ей, что что-то важное и чистое – это ее улыбка. Но я никогда не смогу произнести нечто подобное вслух.

Поэтому я делаю то, что могу. Я облизываю большой палец, тянусь к ее лицу и стираю нарисованную карандашом бровь. На коже становятся видны небольшие волоски, которые только начали отрастать. И вдруг я делаю кое-что еще. Я наклоняюсь и целую ее, в то место над глазом, где раньше была бровь.

Средства: я храбрый.

Мотив: я хочу ее поцеловать.

Возможность: она поднимает голову, чтобы встретиться с моими губами.

3

Братская любовь

Еще до встречи с этим парнем, Томасом Игниссом, новым техническим менеджером удовлетворения из офиса Apricity в Санта-Кларе, Картер слышал о нем множество историй. Должность его была выше и чуть лучше, чем у самого Картера – управляющего менеджера из офиса в Сан-Франциско. Санта-Клара – вот где это произошло, там, в Силиконовой долине, во время научных исследований. Картер узнал об открытии этой вакансии только после того, как ее уже заняли. Этот выскочка Игнисс! Люди Скрулла, должно быть, набросились на парня, как на новобранца из тайного общества. Картер представил себе клубы сигарного дыма и прикосновение величественного пальца к своему плечу, что как бы говорило: «Да, ты». Но к плечу Картера никто не прикасался, а в воздухе, к его вящему разочарованию, совсем не было дыма. В голове Картера мелькнула мысль, что он должен бы завидовать Игниссу, но поскольку повышение было потеряно еще до того, как он его возжелал, зависть оказалась небольшой – не удар под дых, а скорее прыщ на мочке уха.

Вскоре после прибытия Игнисса тайное стало явным. У Томаса Игнисса не было того сверлящего взгляда, как у большинства менеджеров с восточного побережья, и «выковали» его на Среднем Западе, в сердце страны, что подтверждалось его ярким среднезападным акцентом. Люди Томаса (не «семья» или «родственники», а люди) три поколения работали с домашним скотом. Сам Томас собирал сено во время учебы в колледже. (Картер поискал информацию об этом сенокосе, чтобы посмотреть, на что это похоже, и нашел фотографии склонившихся и разгибающихся людей, на широкие плечи которых падали лучи солнца.) Даже со своим рабочим происхождением Томас Игнисс не был деревенщиной. Его кадык покоился на идеальном четверном узле жаккардового шелкового галстука. Говорили, что он свободно владеет итальянским и корейским (или что это был за язык? Может, мужик разговаривал на двух сразу?). Говорили, что он собственноручно выточил большой офисный стол из экологически чистой древесины; что он какое-то время встречался с Каллой Пэкс, прежде чем она стала знаменитой, что сейчас он встречается с бурлеск-танцовщицей тире курьером по имени Индиго.

У Картера таких историй не было. Он был сыном инженера-электрика и воспитательницы детского сада. Вырос в часе езды от Санта-Клары, в Гилрое, известном лишь своим запахом чеснока. Его детство прошло под аккомпанемент вечерних комедийных сериалов, актеры которых сидели в фальшивых гостиных на диванах, выглядевших куда симпатичнее, чем диван его семьи. Мать Картера собирала фигурки коров, на каждом столе и полке стояли голштинские бычки и телки – в одной ей ведомом порядке. «Ты хотя бы раз прикасалась к корове?» – недавно спросил у нее Картер. Она растерянно посмотрела в ответ: «Зачем мне прикасаться к корове?» В этом была вся его мать, а отец – в своих потрепанных книжках с судоку. Но Картер был не такой.

Он попал в престижную бизнес-школу, хотя все детство был толстячком, а затем, одну за другой, получил Энджи и работу в Apricity. С того момента начался его карьерный рост, и, к одновременному удивлению и оправданию Картера, рост немалый. Он считал себя человеком, который добился всего сам, что было нелегко, учитывая, что пришлось лепить конфетку из говна.

Картер и Томас, в конечном счете, встретились на весеннем тимбилдинге в Напе. Сокращенно все называли это «ТБ». Изначально предполагалось, что на ТБ в Напе поедут только подчиненные Картера, но за два дня до мероприятия с ТБ в Санта-Кларе что-то не срослось (проблемой стал требуемый период ожидания сертификации дельтаплана), и было решено, что оба ТБ стоит объединить.

– Это обычная вспышка ТБ, – сказал Картер Перл, надеясь, что когда-нибудь она все же рассмеется над одной из его шуток.

В ответ Перл кашлянула. Картер не понял, поддерживает ли она шутку о ТБ или же у нее просто запершило в горле. Они стояли в дегустационном зале в Напе. Он попытался встретиться с ней взглядом, но тщетно – она повернула голову так, что стал виден только затылок. Ее короткие волосы стали еще короче; теперь концы вились вокруг мочек ушей. Он хотел сказать, что так ей идет больше, но лучше подождать подходящего момента, чтобы не оскорбить ее. Перл прополоскала рот вином и плюнула в бочку.

Оплеванные бочки – единственное, что нравилось Картеру в винодельнях, они сразу перечеркивали эту надуманную изысканность. Все эти блузки сомелье, блестящий акрил, слова «Дегустационный зал» большими буквами над дверью – реклама была абсолютно повсюду. В зале продавали тенниски с вышитым на груди названием винодельни. «Кто-то там и сыновья». Картер не понимал, зачем носить это на груди, если только ты не кто-то там или один из его сыновей.

Он уже жалел, что отправился в винный тур, чья же это была идея? Точно не Картера. Оуэна? Иззи? И не Перл. Перл, по правде говоря, пыталась отказаться от ТБ: у нее были какие-то проблемы с сыном-подростком. Картер сразу сказал ей, что отказываться бесполезно. В конце концов, разве он не оставил Энджи одну с дочерью, а малышке едва исполнилось три месяца? ТБ продлится всего два дня, сказал он Перл. Это необходимо.

В тот день это действительно казалось необходимым. Группа находилась уже в третьей винодельне, и виноград, как буквально, так и образно, увядал на лозе. В этом году в Сан-Франциско проводилась кампания, в рамках которой людей просили ехать на север и поддерживать винодельни, испытывавшие трудности, поскольку стало слишком жарко для сбора традиционного винограда. Вместо пино-нуар виноделы теперь разливали нечто отчасти похожее и называли его, подмигивая друг другу, «Эль-Ниньо-нуар». Картер назвал его «Пи-нет-нуар». (Перл не смеялась и над этой шуткой.) На вкус новое вино было тонким, сладким и ужасным, как слюна того, кто сосал виноградный леденец. Пи-нет.

К середине экскурсии по четвертой и последней винодельне Картер не мог сказать, чувствует ли он разочарование или облегчение от того, что коллеги из Санта-Клары еще не появились. Он остановился у одной из бочек и стал наблюдать, как его подчиненные пробуют вино и сплевывают. Он следил за Перл, которая единственная из всей группы предпочитала белые вина. Картер хотел, чтобы она попробовала красное. Хотел, чтобы ее зубы окрасились в пурпурный цвет и чтобы она не знала об этом. Почему она не может хотя бы улыбнуться ему?

В это мгновение шею Картера обвила чья-то рука, что сбило его с ритма, но одновременно придало устойчивости. И кто-то пробормотал ему на ухо:

– Ладно, давайте попробуем это пойло.

Картер повернулся и увидел улыбающееся лицо Томаса Игнисса в нескольких дюймах от своего собственного. Оно было точно таким же, как на фотографии с веб-сайта компании. Кто еще из сотрудников выглядел на фото так же хорошо? Никто. Никто, кроме Томаса Игнисса.

– Пойло в стойло! – в рифму ответил Картер, как любила делать Энджи. Ему это никогда не нравилось, но, должно быть, получилось достойно, потому что улыбка Томаса Игнисса стала еще шире, и он похлопал Картера по спине, подталкивая его вперед.

Картер шагнул к стойке:

– Мисс? Два бокала, пожалуйста. Мы хотели бы получить возможность плюнуть в вашу бочку.

И услышал за спиной хихиканье Томаса.

Томас и Картер провели остаток поездки вместе. Они выполняли бесполезные упражнения на доверие и общение, которые навязывали им нерешительные женщины из отдела кадров. Выпивали в баре отеля – точке сбора сотрудников, конкурирующих за их расположение. Затем засиделись в номере Картера допоздна и просадили на доставку еды и напитков последние суточные. Томас и Картер стали не разлей вода. Или не разлей вино. И в их отношениях последовало продолжение.

Здесь, спустя несколько часов после ТБ, Картер удостоился настоящих историй о Томасе Игниссе. Узнал правду об этом человеке. Он убедился в том, что Томас действительно умеет говорить как по-итальянски, так и по-корейски, но последний язык звучал так, что Томас обозначил его как «корейский туристический». Стол для совещаний Томас сделал сам, это правда. Картер даже услышал грязные подробности о его подружке, бурлеск-танцовщице-курьере, которую все же звали не Индиго, а Марта. И эти подробности сделали ее еще более сексуальной.

В свою очередь Картер рассказал Томасу о том, что у него был амур с Перл (что было неправдой, но могло ею быть), но он прекратил эти отношения, когда Энджи сказала ему, что беременна. Картер объяснил, как почувствовал, что эта интрижка пошла во благо, потому что помогла превратить его в лучшего отца, чем он был бы в противном случае. Томас кивнул: он все понимал.

Мужчины поговорили и о работе: о том, как трудно управлять людьми с их бесконечными потребностями и жалобами, и о том, что невозможно по-настоящему быть со своими подчиненными.

– Но ведь кому захочется с ними быть, верно? – сказал Картер.

Томас кивнул:

– Мы находимся здесь по определенной причине.

– Так и есть!

– Признать, что ты действительно лучше других людей, – продолжал Томас, – это проявление смелости.

При этих словах Картер почувствовал, как по его спине пробегает дрожь. «Да, ты», – словно бы говорила она.

Вернувшись с ТБ в пятницу вечером, он повторил изречение Томаса для Энджи, которая сморщила нос и сказала:

– Проявление смелости. Что это вообще значит?

Картер забрал из рук жены свою беспокойную дочь. От Энджи пахло чем-то кислым, будто детской неожиданностью. Но он все же был благодарен ей за все пережитые страдания во время беременности. Картер держал дочку над головой, а она торжествующе махала своими маленькими кулачками под потолком.

– А если серьезно, Картер, что это значит?

Картер не стал отвечать. Он знал, что Энджи не поймет.

Звонок поступил в четверг. Томас спросил Картера, может ли он вечером приехать в офис в Санта-Кларе. Лучше после работы, даже после ужина.

– Как только ботаны и мегеры свалят из здания, – сказал он и таинственно добавил: – Возьми с собой Apricity.

Картер проскочил через темный кампус и прошмыгнул в дверь, которую указал Томас. Затем прошел по длинному пустому коридору; цепочка ламп приветственно вспыхивала, когда он проходил мимо них, и гасла, когда он удалялся. Впереди звучали голоса и отчетливый смех нескольких людей. Когда Картер наконец нашел нужную комнату, он увидел на двери табличку с надписью: «Лаборатория 7A».

Внутри Томас сидел за столом с четырьмя другими мужчинами. Двое из них были программистами: Картер определил это по их возрасту (молодые) и одежде (валяющейся на полу у кушетки). Однако эти покрытые пирсингом, ухмыляющиеся экземпляры, казалось, превосходили программистов Картера, которые вечно имели унылый маслянистый вид позавчерашнего кофе. Третий мужчина, должно быть, занимался коммуникациями и довольно-таки давно: это было понятно по его натянутой улыбке и седеющим вискам «канадки»[4]. А четвертый (невероятно!) был уборщиком. В комбинезоне и со всеми принадлежностями. Его что, пригласили? Или он просто вошел и присел?

– Картер! – Это было странно, но по имени его назвал уборщик.

Остальные разом обернулись, и Картер понял, что, должно быть, выглядит странно: глаза широко раскрыты, а сам он стоит в полуприседе в дверном проеме, словно собирается дать деру.

– Картер! – повторил Томас Игнисс. И обратился к остальным: – Вот этот человек!

И те кивнули, хотя предложение осталось незавершенным. Вот этот человек… что?

Томас махнул Картеру, чтобы заходил. Рядом с одним из программистов, напротив уборщика, нашлось свободное место.

– Ты взял Apricity из своего офиса?

Картер вытащил машину из сумки и поставил ее на стол. Томас кивнул программисту, сидящему рядом с Картером. Тот встал, открыл шкаф в углу комнаты и вернулся со второй Apricity. Картер уставился на одинаковые машины. Ну, почти одинаковые. На их устройстве была крошечная вмятина в верхнем правом углу корпуса.

– Две четыреста восьмидесятых, – сказал Картер, но это было очевидно.

Томас и остальные заулыбались. Программист заговорил:

– Эта машинка только с виду четыреста восьмидесятая. Начинка у нее модифицирована.

– Вы сделали ее лучше?

– Не «лучше», – ответил он. – А совсем другой.

– Не-не-не, – Томас ткнул пальцем в программиста. – Картер прав. Мы сделали ее лучше!

– Как? – спросил Картер. – Точность? Обработка данных?

Томас обвел рукой обе машины:

– Попробуй и увидишь. Сначала твою, потом нашу.

– Что? Я?

Уборщик указал на него.

– Да, ты.

Все мужчины уставились на него.

– Начинай, – сказал Томас. – За этим я тебя и пригласил.

Картер согласился. Ну еще бы. Он потер тампоном внутреннюю сторону щеки и капнул слюной на компьютерный чип. Apricity выдала тот же план удовлетворения, что и всегда:

ДЕРЖИТЕ СПИНУ ПРЯМО.

НЕ ЗАЦИКЛИВАЙТЕСЬ НА ТОМ, ЧТОБЫ

ДЕРЖАТЬ СПИНУ ПРЯМО.

ЗАВЕДИТЕ СОБАКУ.

УЛЫБАЙТЕСЬ СВОЕЙ ЖЕНЕ.

– Покажи нам! – крикнул уборщик. Картер застенчиво повиновался и вывел расплывчатую проекцию чертового списка на центр стола, чтобы все увидели. Его всегда смущал этот план удовлетворения. Apricity анализировала то, что компания называла высшим счастьем; ее рекомендации относились не к ежедневным раздражениям, типа пустого желудка или дорожной пробки, а к глубине человеческой души. Поэтому план удовлетворения менялся только тогда, когда менялся сам человек. А план Картера никогда не менялся. Может быть, потому что он никогда не пытался ему следовать.

– «Держите спину прямо» и «Не зацикливайтесь на том, чтобы держать спину прямо», – прочитал вслух мужчина с седеющей «канадкой». – Я бесконечно удивлен тем, что люди покупают это дерьмо.

– Продавать его им – твоя работа, – фыркнул один из программистов.

– Эй, друг, а последнее? – сказал другой программист. – Похоже, это из плана твоей жены, а не из твоего.

Картер пожал плечами:

– Для меня это никогда не имело большого значения.

– Вот почему ты здесь, – сказал Томас. – Мы все, сидящие за этим столом, разделяем твой скептицизм.

– То есть… ты думаешь, что Apricity ошибается? – почти прошептал Картер. В конце концов, это смахивало на богохульство. Еще и из уст руководителя!

– Не сама по себе, – медленно произнес Томас. – Даже не так. Здесь все верно. – Он протянул руку и провел пальцем по проекции так, чтобы она заколыхалась в воздухе. – Если бы ты следовал этим советам, то, вероятно, стал бы счастливее. Но позволь мне спросить тебя: только из-за того, что все верно, значит ли это, что все правильно? Я вот о чем: счастье – это то, чего ты хочешь, Картер?

– Ну, да. Конечно. Что же еще?

Томас Игнисс поднял брови.

– Люк, – сказал он, и уборщик передал Картеру новый ватный тампон.

Картер сунул тампон в рот, думая о дегустации вин и оплеванных бочках. Один из программистов протянул руку за ваткой, положил ее на чип и воткнул устройство в свою машину: тот же процесс, что и всегда. Только теперь он казался немного другим. Все сидевшие за столом мужчины слегка наклонились вперед. Картер обнаружил, что тоже наклоняется. Во рту у него внезапно пересохло, как будто тампон впитал нечто большее, чем его слюну и несколько клеток со слизистой щеки, как будто он высосал что-то из глубины его души.

Когда экран наконец загорелся, программист не стал выводить проекцию изображения, а сначала передал его Томасу. Тот прочитал текст и, одобрительно кивнув, пустил экран по кругу в таком направлении, чтобы Картер увидел текст последним. Другой программист хихикнул; мужчина с «канадкой» пробормотал: «Это может сработать»; уборщик благодушно улыбнулся. Когда экран дошел до Картера, он увидел там всего одну рекомендацию:

УБЕРИТЕ ИЗ ВАШЕГО ОФИСА ВСЕ КРЕСЛА,

КРОМЕ СВОЕГО.

– Что это? – сказал Картер. – Я всегда получаю одно и то же. Всегда! Держи спину прямо, не зацикливайся на том, чтобы держать спину прямо, улыбайся Энджи, заведи собаку.

– Это не тот план, – произнес один из программистов.

– Да, это не «удовлетворение», – повторил другой. И как Картер раньше не заметил, что эти двое – близнецы, лишь немного отличающиеся пирсингом на лице?

– Машина не говорит, что принесет тебе удовлетворение.

– Тогда что она мне говорит?

– Ты же умный парень, – сказал мужчина с «канадкой». – Как ты думаешь, что она тебе говорит?

– Я не знаю.

Томас улыбнулся. Эта улыбка отличалась от той, что была на его фотографии на веб-сайте, и той, которой он одаривал других мужчин за столом. Это была улыбка только для Картера.

– Что важнее счастья? – спросил он.

Картер понимал, что есть очевидный ответ, а еще понимал, что не знает его. В голове возник образ: его маленькая дочь, бьющая кулачками воздух.

– Власть, Картер. Машина говорит тебе, как стать всевластным.

Картер в точности выполнил инструкцию машины. Он вынес два кресла, которые стояли перед его столом, оставив только свое кожаное. Теперь его подчиненные, входя, медленно наматывали круги на месте.

– А где кресла? – спрашивали некоторые.

Картер решил, что лучше всего отвечать просто. Он хлопал по своему креслу и говорил:

– Вот здесь. Вот кресло.

Другие неуверенно замирали на месте, не осмеливаясь попросить присесть. Иногда Картер жалел их и говорил, что они могут примоститься на краю стола, что было еще лучше. Взрослые мужчины в деловых костюмах водружали свои седалища на стол, как секретарши 50-х годов XX века! Перл, конечно же, отказывалась садиться, хотя Картер предлагал ей множество раз. Что ж, это ее выбор.

Поначалу выполнять рекомендацию машины было сложно. Картер всегда стремился быть всеми любимым. Но ведь этот план не сработал? Теперь, когда Картер задумывался о хитрых взглядах, которыми раньше время от времени обменивались подчиненные, пока он говорил, становилось намного легче видеть, как они раскачиваются и переминаются с ноги на ногу посреди его кабинета. Через неделю он заметил первые изменения. Больше не было ни скрытного кликанья по экранам во время совещаний в понедельник, ни тихого хихиканья на рабочих местах, мимо которых он проходил. Вместо этого – опущенные глаза и вовремя переданные отчеты. Инструкция с креслом оказалась весьма простой. И элегантной. Теперь в офисе царил управленческий метод в стиле джиу-джитсу.

Когда Картер вернулся с работы, он закружил Энджи на месте, отчего ее волосы растрепались.

– Картер! – взвизгнула она.

Он взял дочку и, подбросив ее вверх, поймал, она же радостно захихикала.

– Не так высоко! – воскликнула Энджи.

А они оба, Картер и ребенок, тряслись от хохота.

В следующий четверг Томас снова пригласил Картера в лабораторию 7A, где помятая Apricity объявила новую тактику, которую должен использовать Картер.

ПРИКАЖИТЕ СВОИМ ПОДЧИНЕННЫМ

НОСИТЬ ОПРЕДЕЛЕННЫЙ ЦВЕТ.

– Типа, цвет их рубашек? – спросил Картер.

– Хм-м-м, – прогудел мужчина с «канадкой».

Томас Игнисс задумчиво кивнул.

Картер осмотрел лица сидящих за столом. Они были пустыми. И настороженными.

– Послушайте. Идея с креслом была замечательной. Удивительно эффективной.

– Да? – довольно произнес Томас.

– А какой была реакция людей? – спросил один из программистов, обменявшись взглядом со своим братом.

Картер объяснил, что вместо того, чтобы расстроиться (как можно было подумать), офисные работники стали почтительными, послушными и начали извиняться.

– Они как будто этого и хотели, – сказал он. – Им была нужна небольшая взбучка. Ну, а это что? – Он указал на экран. – Это… Простите, но я не понимаю.

– На первый взгляд все рекомендации Apricity кажутся странными… – начал было мужчина с «канадкой», но остальные сразу зашикали на него.

– Тебя же попросили, – сказал один из программистов, – не испытывай на нас свои штучки.

Мужчина с «канадкой» комично пожал плечами, словно говоря: «Эй, я пытался!» Картер вдруг понял, что не знает, как зовут этого мужчину, да и всех остальных тоже, за исключением Томаса. Хотя все они, казалось, знали его имя.

– Послушай, – сказал Томас, – Apricity и меня заставляла делать странные вещи.

– Так ты тоже ее слушаешь? – спросил Картер.

– Картер! Ну конечно! – Он немного помолчал, затем наклонился и прошептал: – А как, ты думаешь, я получил свою должность в Санта-Кларе?

– Серьезно?

Томас подмигнул.

– Можно мне… можно взглянуть?

– Взглянуть на что?

– На твою Apricity. – Картер указал на машину с вмятиной. – На то, как ты это делаешь.

– Я могу просто рассказать тебе.

– Да, я знаю. Но мне кажется, если бы я мог взглянуть…

– Пусть посмотрит! – крикнул уборщик.

Томас бросил на него быстрый взгляд, а затем, вопросительно подняв брови, посмотрел на одного из близнецов, который слегка кивнул в ответ.

– Хорошо, Картер. Конечно. Ты можешь посмотреть, как я это делаю.

– Но мы должны перезагрузить машину, – сказал другой близнец.

Это не заняло много времени. Минута молчаливых переговоров между близнецами, сосредоточенно тыкавшими в экран, – и они вернули машину Томасу. Уборщик протянул ватный тампон, Томас собрал слюну и смазал ею чип. Когда экран загорелся, он быстро прочитал текст и взглянул на близнецов, но сначала передал его Картеру.

ДАРИТЕ НЕУДОБНЫЕ И ДОЛГИЕ ОБЪЯТИЯ ВСЕМ, КОГО ВСТРЕЧАЕТЕ.

– Неудобные, это верно, – сказал Томас с усмешкой. – Ты думаешь, что твой совет про цвет – дурацкий. Но видишь, что должен терпеть я?

Первое, что пришло Картеру в голову, – Томас не обнял его, когда он вошел в комнату, даже не пожал ему руку. На мгновение он представил себе объятия Томаса: братские объятия ставших сильными за долгие годы сенокоса рук – покровительственные, одобряющие. Картер почти окунулся в воображаемые объятия.

– Серьезно, Картер, все эти проклятые обнимашки! Мне кажется, что кто-нибудь рано или поздно подаст на меня жалобу о сексуальных домогательствах.

– Так, может, тебе стоит сбавить обороты?

– Сбавить обороты? Я знаю только, как продвигаться вперед! Попробуй эту идею с цветом, – сказал Томас. – Кто его знает? Может, она тебя еще удивит.

И снова, как и всегда, Томас Игнисс был прав. Инструкция с цветом оказалась еще более эффективной, чем вынос кресел. Картер в точности выполнил указание машины. Когда кто-то из подчиненных входил в его офис, Картер говорил ему, какой цвет он должен носить, отдавая приказ ровным тоном и с бесстрастным выражением лица.

– Ты будешь носить фиолетовый.

– Ты будешь носить черный.

– Ты будешь носить бирюзовый.

Реакция сотрудников была неизменной. Они разглядывали свою одежду так, будто забыли, что надели утром, а затем переводили взгляд на Картера, ожидая привычного комплимента типа: «Тебе это очень идет!» или «Этот наряд подчеркивает цвет твоих глаз!» Когда никакого комплимента не поступало, они цепенели. Картер и представить не мог, что у всех реакция будет одинакова: ошарашенный вид, неуверенная улыбка и беззащитно хлопающие, как у ребенка, глаза. А самое интересное, как заметил Картер, было в том, что, услышав комментарий насчет цвета одежды, ни один его подчиненный больше не носил такой цвет.

На этот раз даже Перл казалась растерянной, когда Картер смотрел на ее оранжевую блузку. Как и остальные, она опустила глаза и, застенчиво теребя пальцами воротник, пробормотала:

– Я взяла ее на распродаже.

В следующий четверг Картер сказал Энджи, что едет на еженедельную игру в покер, так как он присоединился к лиге.

– А что, в боулинге лиг нет? – рассеянно спросила она.

– Ну, это типа… группы заговорщиков.

– Разве заговорщики не планируют обычно свергнуть правительство?

– Тогда это кружок, – раздраженно сказал он. – Пусть будет кружок. И не спрашивай, для чего он. Просто чтобы играть.

– Ладно, ладно. Пусть кружок. Игра. Типа хоровода, – сказала она и, улыбаясь ребенку, начала петь песню.

В голове Картера, как это иногда случалось, появилась горькая мысль: «Ты бы не полюбила меня, если бы мы встретились, когда я был толстым». Однако теперь этой мысли был дан холодный ответ: «Но ведь сейчас ты любишь меня довольно сильно».

На «покере» Картер рассказал о результатах цветовой инструкции сидящим за столом мужчинам и скромно улыбался, пока они его поздравляли.

– Мы слышали, что о тебе начали говорить, – сказал мужчина с «канадкой».

– Слышали? – Голос Картера, как и он сам, дрогнул от радости. – О том, что… Ну, в смысле, что вы слышали?

– Что в офисе Сан-Франциско некая стерва пинает лентяев по шарам! – сказал Томас.

– Да, – повторил один из программистов. – По шарам.

– Что ж, – сказал Картер, пожав плечами, – вообще-то, там не у всех есть шары.

– Ага, у них-то нет, – произнес Томас. – Зато у тебя есть.

Далее Apricity посоветовала Картеру назначать обеденные перерывы сотрудников в случайном порядке. И велела бедолаге Томасу приходить на работу в вельветовом халате.

Хоть на экране Картера и было приложение для рандомизации, он не стал с ним париться. Вместо этого он предпочел, прогуливаясь по офису, похлопывать кого-нибудь по плечу и объявлять: «Пора есть!» Вскоре Картер начал то тут, то там улавливать тихонько произнесенное «вот стерва», о чем упоминал мистер «седеющая канадка». Он слышал шепот, перехватывал взгляды, замечал тишину, воцарявшуюся, когда он входил в помещение. Картер чувствовал, как его наполняет власть. Он просыпался с улыбкой. Он просыпался с рычанием.

– В последние дни ты такой… – Энджи замолчала, подбирая слово.

– Мужественный? – спросил Картер.

– Громкий, – решила она.

Ребенок взвизгнул.

– Вы оба, – поправилась она. – Оба громкие.

Как же определить начало конца? Случилось ли это в тот день, когда Картер заставил Перл стоять в своем кабинете более часа, выслушивая ее ежемесячный отчет? К концу встречи ее руки и голос начали дрожать. Она опустила планшет и посмотрела на него обвиняющим взглядом.

– Что я вам такого сделала? – спросила она.

А ведь сделала, разве нет? Он чувствовал, что она причинила ему боль, но уже не помнил, как именно это произошло.

– На этом уровне вы должны уметь справляться с различными типами управленческих стилей, – сказал Картер вдогонку Перл, когда она выбегала из кабинета.

На следующий день из офиса Скрулла поступил звонок. Экран Картера разрядился, поэтому он получил сообщение только через час после его отправки. Вице-президент Молли Дэннер хотела обсудить с ним некоторые проблемы его управленческого стиля.

Картер подошел к рабочему месту Перл, резко схватил ее за плечо и развернул вместе с креслом. Подняв свой экран, будто тот был основным вещдоком, он зарычал:

– Хочешь сказать, что это не ты?

На этот раз ее голос не дрожал:

– Скажу, что это была не только я.

Картер обвел взглядом рабочие места и понял, что все глаза устремлены на него.

Когда Картер прибыл в Санта-Клару, кабинеты были пусты, несмотря на то, что стояло раннее утро среды. Походив по коридорам, он в конце концов нашел всех сотрудников. Они столпились в комнате отдыха с пластиковыми стаканчиками вина в руках и кричали «ура». В центре гулянки Картер заметил Томаса и махнул рукой, пытаясь привлечь его внимание – не удалось.

– Что за праздник? – спросил он у стоявшего рядом мужчины.

– Мистера Игнисса назначили вице-президентом! Мы только что узнали.

– О, – промямлил Картер, думая, не стоит ли ему уйти. Он не хотел портить хорошие для Томаса новости. – Поздравляю.

– Разумеется, мы все знали, что это произойдет, – самоуверенно добавил мужчина.

– Знали?

– Ага. Выбирали между ним и еще одним менеджером. Но послушайте! Кто может быть лучше Игнисса? Вот. – Он вложил что-то в руку Картера. Стаканчик вина. – Выпейте немного. Оно довольно неплохое.

Картер поднес стакан к губам. Насыщенный вкус мигом снял его оцепенение. Да. Чертовски хорошее брожение.

Картер вышел из комнаты отдыха и, побродив по коридорам, нашел-таки кабинет Томаса на том же месте, где располагался и его собственный кабинет. Он решил присесть и подождать своего друга. Вечеринка не будет длиться вечно, а когда она закончится, Томас вернется сюда и поможет Картеру, скажет ему, где он ошибся. И в этот момент Картер увидел ее, помятую Apricity, на полке возле стола Томаса. Ну что ж, может, она что-то подскажет Картеру?

Он пошарил в ящиках стола Томаса и нашел набор для взятия проб. Затем собрал слюну тампоном и, дрожащими руками помазав ею чип, вставил его в машину.

– Что ты здесь делаешь? – прервал его чей-то голос.

Это был один из близнецов-программистов.

– Здравствуй, эээ… – неуверенно произнес Картер. Почему он до сих пор не знает, как зовут этого человека?

– Картер. Привет. – Программист выдавил улыбку и перевел взгляд на машину. – Томас знает, что ты здесь?

– Он празднует, – сказал Картер. – Ты слышал? О его повышении?

– Я… да, слышал.

– В комнате отдыха вечеринка. Вино. Хорошее пойло. – Картер вдруг понял, что все еще держит стакан и поднял его, как бы произнося небольшой тост. – Мне нужна всего минута. Томас не против.

Программист начал пятиться, подняв руки.

– Я пойду найду его, дружище. А ты просто подожди здесь.

Его взгляд снова метнулся к Apricity. Картер увидел, что на экране появился текст.

– Постой тут, подожди, – сказал программист. – Только не… не… – Не закончив фразу, он развернулся и трусцой бросился в сторону комнаты, где проходило празднование.

Картер посмотрел на экран.

ПРИХОДИТЕ НА РАБОТУ В ВЕЛЬВЕТОВОМ

ХАЛАТЕ.

Эту инструкцию Томас получил в конце их последней встречи. Возможно, машина не зарегистрировала новый чип. Картер развернул еще один чип и снова провел по нему тампоном со слюной.

На экране появилось то же предложение. Картер уставился на него и внезапно ощутил на языке вкус гнилого винограда. Он чувствовал, как воображаемый палец постукивает его по плечу: «Да, ты». Но все же он его не выбирал. Он пытался привлечь его внимание, пытался заставить его посмотреть. Но Картер не хотел поворачиваться и смотреть. Он коснулся маленькой вмятины в углу машины, провел по ней пальцем, и ему показалось, что он сам такой же. Как будто со вмятиной.

– Картер. – В дверях стоял Томас с розовыми от вина губами. Теперь у него была другая улыбка, новая, которая совсем ему не шла. – Ты не… – Он указал на машину.

– Она посоветовала мне сделать то же, что и тебе, – сказал Картер.

– Да? – Томас провел рукой по волосам. – Ага. Понятно. Эта штука сломалась.

– Я попробовал дважды. Одна и та же инструкция. Оба раза. – В его голосе (он услышал это только, когда заговорил) прозвучала умоляющая нотка.

– Я хочу, чтобы ребята ее посмотрели. Новая технология и все такое.

Картер открыл рот. Он приехал сюда, чтобы рассказать Томасу о звонке из кабинета Скрулла, о предательстве Перл, обо всей этой клятой херне. Предательство. Это слово застряло в голове Картера и, словно шпилькой, кололо в области груди. Томас Игнисс облизнул испачканные вином губы, напоминавшие рот вампира из низкобюджетного телешоу. Он был одет в обычный серый костюм, а не (как заметил Картер) в вельветовый халат. Предательство.

– Поздравляю с вице-президентством, – тихо сказал Картер.

– Спасибо, – выдохнул Томас и, скривив губы, еще раз посмотрел на Apricity. – Слушай, дружище, извини. – Когда Картер не ответил, Томас попытался еще раз, протянув руку для рукопожатия или, может быть, объятия.

Картер протолкнулся мимо него и вышел в коридор.

Вернувшись домой, Картер увидел, что Энджи крепко спит полуденным сном, не очень-то тихо храпя. Малышка, однако, бодрствовала. Она лежала на спине, вытянув ножки, и глядела на него. Картер осторожно взял дочь на руки, а затем, поддавшись порыву, поднял ее над головой. Ее глаза сверкали, темные и безразмерные, словно в них простирались целые галактики. Она била кулачками воздух, как всегда, когда ее поднимал папа. Опустив девочку, Картер прижался лицом к ее пухленькому животику, а затем лег вместе с ней на ковер посреди спальни и свернулся калачиком.

– Что мне теперь делать? – пробормотал он, чувствуя, как начинают дрожать его плечи.

Крошечные кулачки дочери били его по голове. Он ей не препятствовал.

4

Такой милый и вежливый юноша

Убедившись, что Ретт не смотрит, Перл приподняла чашку и освободила паука. Перевела дыхание. Ретт откинулся на спинку стула, с задранными на стол ногами уткнувшись в экран. Перевернутая чашка наклонилась в руке Перл, оставляя полукруглый участок пространства между ее краем и столешницей – достаточно места, чтобы паук мог сбежать. Перл вообразила себе, какой вид предстал перед глазами паука: темный, дрожащий купол мира, расширяющийся горизонт, свет. Еще один вдох, и паук выскочил из-под чашки и пополз по кухонному столу. Но двигался он не в сторону Ретта, а обратно к Перл. Ее крик был только отчасти притворным.

Ретт оторвал взгляд от экрана:

– Какой большой…

Паук действительно был большим. Просто огромным, потому что Перл именно такого и искала, в течение нескольких недель выбрасывая меньшие экземпляры в ящик для цветов за кухонным окном. Другие пауки были серыми пылинками по сравнению с этим: он был настолько велик, что можно было различить суставы его ног, изогнутые под изящными углами.

Перл нашла паука этим утром, собираясь принимать душ. Было бы хуже, если бы она успела раздеться. Она будто чувствовала, как что-то ползет по обнаженной коже, хотя паук неподвижно сидел на дне ванны, чувствовала даже тогда, когда накрыла его чашкой. Как ни странно, ярче всего она ощутила его прикосновение именно в тот момент, когда поняла, что он не сможет до нее добраться.

– Поймай его! – попросила Перл.

– Сама поймай. Он почти в твоих руках.

К этому моменту паук уже добрался до края стола. Перл отпрянула назад, беспомощно вскинув руки. Существо исчезло за столешницей и стало спускаться по невидимой траектории, протянувшейся от стола до пола.

– Вот он! – указала Перл. – Прямо здесь!

Ретт с любопытством наблюдал за ней.

– Ретт! Ну, пожалуйста!

Он вздохнул, отодвинул стул и, сделав два длинных шага, припечатал несчастного паука. Они вместе уставились на кроссовку Ретта, но, разумеется, больше их интересовало то, что под ней. Сын поднял ногу и, скривившись, осмотрел подошву. На плитке осталось темное размазанное пятно.

Он поднял брови:

– Теперь довольна?

Перл показалось неправильным ответить «да».

– Я отчищу твою кроссовку.

Ретт неопределенно хмыкнул, стряхнул кроссовку с ноги, позволив ей упасть на пятно, и заковылял обратно к столу.

– Не знал, что ты боишься пауков.

Перл поежилась, выдохнув:

– Я их просто терпеть не могу.

Прошло пять недель с тех пор, как Перл подкинула сыну снотворное и украла образец его клеток, чтобы пропустить их через Apricity. Каких именно слов она ожидала от машины? «Купите ему щенка»? «Убедитесь в том, что он ест свои овощи и время от времени гуляет на улице»? Ее голову переполняли банальности материнства: подстриги его челку, завяжи ему свитер на талии, благодушно улыбайся. Большая их часть – бесполезная хрень. Когда появился отчет удовлетворения для Ретта, Перл сначала подумала, что он пуст. Что он, как и его отец, был одним из тех редких людей, которых Apricity не могла проверить. Но затем она увидела ее, притаившуюся в уголке экрана, – маленькую и черную звездочку.

Звездочки были одной из причин, по которым Apricity подвергалась такому жесткому контролю: тесты для высокопоставленных клиентов, требующих особого надзора, проводились профессиональными лаборантами удовлетворения, такими как Перл, а сами машины не попадали в руки широкой общественности. Брэдли Скрулл был непреклонен в том, что Apricity должна стать чистой технологией и нести в мир радость, а не зло. И поэтому машина Apricity была спроектирована с соблюдением гарантий («ангелов программирования», как называли их в компании), которые отсекали любые насильственные или незаконные действия из плана удовлетворения человека. Все плохие идеи удаляли, помечая их в списке звездочками. Примерно один из десяти планов, с которыми работала Перл, включал в себя, среди других рекомендаций, звездочку. Иногда, хоть и очень редко, список человека содержал одни звездочки, а Перл приходилось отводить взгляд от экрана и улыбаться клиенту, как будто ничего не было.

Перл долго смотрела на звездочку, вызывая отчет Ретта на экран снова и снова, чтобы убедиться, что она действительно видит эту чернильную точку. Она начала видеть звездочку повсюду: в капле кофе на столе, в шарике туши на кончиках ресниц, в пятнах, которые вспыхивали, когда она закрывала глаза и поворачивалась лицом к солнцу. По правде говоря, Перл порой замечала за Реттом подлость, но говорила себе, что причиной этому его тоска, а не жестокость. Если он и хотел причинить кому-то боль, то только самому себе. Во время очередного взвешивания выяснилось, что он потерял еще один фунт. Перл смотрела на черные пятнышки на весах, каждое из которых означало фунт. Она моргнула, и они стали звездочками.

– Мам? – сказал тогда Ретт. – Может, хватит? Можно мне уже сойти с весов?

Именно тогда Перл и решила: она должна помочь ему.

Пункт, который машина вычеркнула из списка Ретта, мог содержать в себе что угодно: от кражи кроссовок в магазине до открытия стрельбы на школьном дворе. Поэтому Перл широко раскинула сеть, дав себе общее указание: «Причиняй вред». В смысле, чтобы Ретт его причинял.

Паук под чашкой был не первой попыткой Перл. Разумеется, она начала не с животных. Она начала с вреда, причиненного неодушевленным предметам, в том числе: испорченная блузка (намеренно столкнулась с Реттом, чтобы его белковый коктейль пролился на нее), смятое крыло автомобиля (во время урока вождения настаивала на том, что Ретт может еще сдать назад) и сломанная модель бурозубки (поставила ее под локоть Ретта, чтобы, когда он пошевелился, она упала и разбилась). Ну да, модель разбилась, а стеклянная бусина, заменявшая ей глаз с вращающимся зрачком, прокатилась по полу и через какое-то время остановилась, уставившись на Перл.

И что?

Ничего. Никакого эффекта. Ретт остался угрюмым, язвительным, несчастным. Он потерял еще один фунт. Затем еще один. Перл знала, что скоро ей придется позвонить в офис доктора Сингха, и уже нельзя будет повесить трубку, которую взяла секретарша. Она чувствовала легкое удовольствие, когда нажимала отбой, услышав недовольное женское «алло».

Перл стиснула зубы и перешла от предметов к живым существам, решив, что настоящий вред могут почувствовать только реципиенты. Она наполнила лейку отбеливателем и наблюдала, как с рассеянной помощью Ретта растения в ящике за окном побелели и сморщились. Она дождалась момента, когда Ретт был в ужасном настроении, сунула ему в лицо телефон со словами: «Твой отец хочет с тобой поговорить», а затем слушала в коридоре грохот неизбежного взрыва. Перл пожертвовала не только растениями, блузками и чувствами бывшего мужа, но и своим телом. Она вставала на пути Ретта, пока тот неуклюже передвигался по квартире, подставляя пальцы ног под его удары, и даже укладывалась головой перед дверью, когда он собирался ее открыть.

И что?

Проблема была в том, что Ретт, похоже, был поражен теми травмами, которые ей нанес: отдавленные пальцы ног и разбитый лоб. Нет, настоящая проблема заключалась в том, что это было намерение Перл; она сама причиняла себе вред, а не Ретт. Нет, не так, проблемой стало то, что это сработало. Ретт стал счастливее.

И дело было не в толковании ситуации. Дело было в самом Ретте. На следующем взвешивании выяснилось, что он набрал целых три фунта, что стало его лучшим результатом. Он снова гулял со своим другом Джосайей. А буквально вчера Перл заметила на ковре его спальни крошки. Ползая на четвереньках, она осмотрела весь пол, взяла одну пальцем и попробовала на вкус. Крошка осталась от печенья. Печенья. Еще год назад она со слезами на глазах умоляла Ретта проглотить ложку овощного бульона. Разве теперь она может остановиться?

Перл пообещала себе, что паук станет самой большой жертвой. Или, может быть, золотая рыбка. И, разумеется, ничего крупнее рыбки.

Перл очень хотела бы поговорить с кем-нибудь о результатах Ретта. Не со своими родителями, которые пять лет назад неожиданно переехали в экопоселение в штате Орегон. Они списали все проблемы на возраст и заявили ей, что она слишком остро реагирует, – это было как обухом по голове. И не с Эллиотом. Перл никогда не была близка со своими сестрами, которые были старше ее почти на десять лет и поэтому всегда казались скорее приятными тетушками, чем сестрами. Когда Ретт заболел, все ее друзья куда-то подевались и теперь только изредка неожиданно приходили на обед или очень долго и утомительно поздравляли с днем рождения. Дни близости и доверия прошли. Перл сама чувствовала себя звездочкой, одиноко маячившей на пустой странице.

Кроме того, Перл хотела бы поговорить с кем-то, кто знал об Apricity и звездочках. Но даже на работе к обсуждению звездочек относились неодобрительно. Общественность о них не знала, и в корпорации Apricity не желали, чтобы это знание открылось. Ведь это не соответствовало их лозунгу: «Счастье – это Apricity». На следующее утро, придя на работу, Перл увидела, что в офисе еще никого нет, и вдруг поняла, с кем она может поговорить. Своего бывшего босса, Картера, она нашла в комнате отдыха.

Недавно Картера «передислоцировали», как любили говорить в компании, то есть убрали с должности управляющего менеджера и назначили простым скромным лаборантом, таким как сама Перл. Он принял понижение, как надутый подросток – слишком гордый, чтобы показать свою боль, и слишком злой, чтобы скрыть ее. Перл еще ни разу не видела, чтобы он сидел на новом рабочем месте; он только подскакивал к нему, чтобы бросить или взять какой-нибудь предмет, словно поручая работу невидимому сотруднику. Картер даже не смотрел в сторону своего старого кабинета, который по-прежнему оставался пустым и темным – его должность до сих пор никто не занял.

И сейчас он, держа в руках экран, прислонился к стойке в комнате отдыха так, как будто всего лишь проходил мимо. Перл почувствовала, как частенько происходило в его присутствии, бурю противоположных эмоций: раздражение и веселье, отвращение и жалость – все переплелось в один тугой комок.

Она занялась кофеваркой и спросила:

– Хочешь чашечку?

– О, – сказал он, будто только сейчас заметил присутствие Перл, хотя вряд ли он мог не увидеть ее в такой маленькой комнате. – Ты спрашиваешь, хочу ли я чашечку кофе?

Картер отнесся к ее предложению с подозрением, что неудивительно. Когда он был ее начальником и вызывал к себе в кабинет, на его столе всегда стояли две чашки. Он жестом указывал на них, словно говоря: «Я знаю, что кофе должна была принести ты, но такой уж я человек!» Перл из принципа никогда не делала больше одного глотка.

– Темной обжарки? – спросила она, поднимая капсулу.

– Темнее смолы. – Он внимательно наблюдал за ней. Вот что нужно было помнить о Картере: несмотря на свое дурацкое поведение, дураком он отнюдь не был.

Она кивнула в сторону его экрана:

– Занимаешься УДОиП?

Его глаза сузились. Наверно, он подумал, что она теперь будет твердить об этом постоянно. УДОиП означало «условно-досрочное освобождение и пробация» – долговременный государственный контракт Apricity и наименее любимая работа лаборантов. Обычно они передавали ее друг другу каждую неделю. Однако, в дополнение к понижению, Картеру поручили заниматься УДОиП целых полгода.

Перл протянула ему кофе, надеясь, что ее улыбка выглядит сочувственной.

– Знал бы ты, чем меня заставляют заниматься в Калифорнии. Специалисты по психологии. – Она скривилась. – И профессора. Готова поспорить, что у них больше звездочек, чем у твоих преступников.

Она затаила дыхание и подождала. Станет ли он ругать ее за упоминание звездочек? Раньше он бы не упустил возможность устроить ей разнос. Но не теперь.

– Готов поспорить, у них больше звезд, чем на небе, – бодро ответил Картер. Он сделал глоток, затем поднял чашку, словно чокаясь с ней. – Отличный кофе. Понимаю, почему мой никогда тебе не нравился.

И Перл одновременно почувствовала вину и злость. Господи, это всего лишь чашка кофе; хотя да, это то же самое.

– Но как Apricity это делает? – спросила она, отворачиваясь к кофеварке и стараясь, чтобы это прозвучало как пустяковый вопрос.

– Делает что?

Она бросила быстрый взгляд на дверь и понизила голос:

– Узнает, какие рекомендации скрывать под звездочками.

– Ну а как Apricity узнает все? – сказал он, и не пытаясь снизить тон. – Как она узнает, что сделает нас счастливыми?

– Ну, это зависит от нас. От ДНК. А звездочки – это… осуждение. Моральное осуждение.

Картер пожал плечами:

– Это просто программирование.

– Ангелы программирования, – сказала Перл, повторяя расхожую фразу. Она подошла и закрыла дверь, хотя Картер, похоже, не беспокоился, что их могут подслушать.

– Ангелы? – Он недовольно фыркнул. – Не говори глупостей. Не ангелы. Люди. Это происходит следующим образом: компания выдает программистам список фраз, а те пишут небольшую строку кода для каждого пункта в этом списке. Когда машина получает одну из этих фраз, код требует заменить ее звездочкой.

– И эти фразы…

– Всякие плохие поступки.

Перл взяла чашку и взгромоздилась на край стола.

– Но это тоже чья-то работа? Сидеть и думать обо всех ужасных вещах, которые могут сделать люди?

– Конечно. «Ударьте собаку». «Украдите машину». «Задушите свою жену». Все просто.

Перл вздрогнула.

– У меня никогда не было звездочки, – добавил Картер, а затем посмотрел на нее. – А у тебя?

Перл покачала головой.

– Ты уверена? – Он поднял руки. – Никакого осуждения!

– Да, уверена.

– Потому что никогда нельзя сказать, кто ее получит. Ты когда-нибудь это замечала? Однажды ко мне пришла маленькая старушка с растрепанными волосами и в цветастом платье. Этакая бабуля из кино. И у нее были одни звездочки. Целый список!

– И что ты сделал?

– Я сказал ей, что машина дала сбой. – Картер замолчал, сделал глоток, а затем вдруг произнес: – Он всегда казался очень милым и вежливым юношей.

– Кто? – напряглась Перл.

– Никто. Это как в новостях. Так обычно говорят соседи: «Он всегда казался очень милым и вежливым юношей». – Картер печально покачал головой. – А затем в подвале находят тела.

Возвращаясь домой, Перл остановилась у зоомагазина. Она планировала купить золотую рыбку, но это было до того, как она вошла в зал рептилий, где царили влажный ионизированный воздух и жуткое фиолетовое свечение. Через час она вышла из магазина с восемнадцатидюймовым вараном и всем необходимым оборудованием: террариум, нагревательный камень, инфракрасная лампа, укрытие из веток, неглубокая ванночка, мульча, которую надо рассыпать на дне резервуара. Вещей было так много, что продавцу пришлось помочь ей донести их до машины. У него была невероятно длинная борода, через каждые несколько дюймов перевязанная цветными резинками, словно хвост циркового пони. Когда Перл выбрала варана, под бородой проступило удивление. По правде говоря, она и сама удивилась, но ей очень понравилась эта ящерица с шагреневой кожей и рифлеными гребнями над глазами. Она напомнила Перл одну из собранных ею моделей – вымерших существ, руководимых древними и жестокими инстинктами, что заменяли им мудрость.

– Знаете, они умеют считать, – сказал ей продавец, кивая в сторону ящерицы.

– Может быть, я научу его арифметике.

– Может. Но вообще-то это она.

– Хорошо. Ее.

– По крайней мере, мы так думаем.

– Мыши, которых она ест… должны быть живыми, верно?

– Ну да. Некоторые говорят, что так лучше. Но вам не о чем беспокоиться. Вы можете купить замороженных. Для нее подойдут мизинчики.

– Мизинчики? – Перл подняла руку и уставилась на свой мизинец.

– Мизинчики – это маленькие мышата. Они, гм, розовые.

– Понимаю. Потому что у них еще нет шерсти.

Он почесал в затылке.

– Ага, это сложная штука.

– Я возьму коробку. Живых.

Перл оставила ящерицу в машине.

– Одну минутку, девочка, – сказала она, чувствуя себя немного глупо от того, что разговаривает с ней.

Из зоомагазина она отправила Ретту сообщение, написав, что возвращается домой с сюрпризом. Ответ не пришел, но СУД оповестила, что он у себя. В почтовом ящике (еще один сюрприз) Перл нашла брошюры трех близлежащих университетов. Она помнила, что спрашивала Ретта насчет колледжа пару месяцев назад, но тогда до запроса информации дело не дошло, слишком ядовитым был его взгляд. Может, Ретт сам заказал брошюры? Надежды на это было очень мало. Скорее, школы автоматически отправляют их семьям, где есть дети соответствующего возраста. Перл сунула почту под мышку. Лица улыбающихся подростков на гладкой глянцевой бумаге прижались к ее коже.

Ретт стоял в прихожей, часто дыша, – будто примчался к двери из самой дальней комнаты, едва услышав поворачивающийся в замке ключ.

– Ой! Привет! – сказала она.

Его щеки раскраснелись. В голову Перл пришла странная мысль: «Если бы мой сын был вампиром, я бы нашла для него кровь».

– Почему ты так улыбаешься? – спросил он.

– Я улыбаюсь?

– Это делает твой рот.

Она коснулась уголка губ и положила почту на стол. Брошюры оказались сверху. Ретт шагнул было к ним, но тут же остановился.

– Ты… их заказывал? – тихо-тихо спросила Перл.

Он нахмурился:

– Не делай из мухи слона.

– В Санта-Крузе красивый кампус. Если хочешь, можем съездить.

– Мам…

– Ладно, ладно.

Ретт оглянулся на дверь своей спальни – его частый заскок. Он вел себя, словно какое-то дикое существо, пойманное на открытом пространстве и ищущее путь к отступлению.

– Прежде чем ты уйдешь, – быстро произнесла она, – мне нужно, чтобы ты помог мне донести кое-что из машины.

– Твой сюрприз?

– Вообще-то это твой сюрприз.

– Что это? – Он последовал за ней обратно в коридор.

– Помнишь, ты говорил, что хочешь щенка?

– Мне было семь лет. Тогда я еще не знал, что собаки едят свое дерьмо.

– Ну что ж. Это не щенок.

– Просто бросить? – спросил Ретт.

– Так же, как и в прошлый раз, – ответила Перл.

Ретт держал маленькую мышку над террариумом. Ярко-розовый комочек неистово извивался в его руке. «Он больше похож на рака или личинку, чем на мышь, – подумала Перл. – Как будто его откопали из грязи». Почувствовав запах еды, самка варана вытянула шею из-под веток, но тут же застыла. Движение и замирание было внезапным: казалось, что ящерица сменила две позы в мгновение ока.

Ретт сморщил нос:

– Не думаю, что смогу это сделать.

– Ты же делал это раньше.

– Я не думаю, что смогу сделать это сейчас.

– Тебе не нужно ничего делать. Просто разожми пальцы.

– Ага, конечно. Я ничего не сделаю. Просто разожму пальцы, а затем появится монстр и съест ее.

В наступившей тишине раздался мягкий звук трущихся друг о друга шкурок – завозились другие мышата в соломенно-желтой коробке. «Сделай это, – подумала Перл. – Давай, сделай это». Но Ретт повернул руку ладонью вверх, благополучно опустив туда мышонка.

– Эй, взгляни. – Он протянул ей руку. – Это как в той истории.

– Какой истории?

– «Мышь и моллюск».

Перл непонимающе покачала головой.

– Ты ее не знаешь? Я думал, это старый миф или типа того. Мне ее рассказывала Уна.

Перл вздрогнула от этого имени. Уна, человек-обнимашка. Перл представила себе, как эта женщина обнимает ее сына и его руки-веточки, и почувствовала, как внутри разгорается пламя. На счетах, которые отправляла страховая компания, место лечения было зашифровано как «хоспис». Перл не любила думать о том времени, и до сегодняшнего дня Ретт об этом не заговаривал.

– Уна рассказывала тебе истории? – выдохнула она.

– Иногда, – сказал Ретт, глядя на мышонка. – Иногда они мне снились. Хотя не помню, какие именно.

Что неудивительно. Ретт был изможден, страдал от жара и озноба. И теперь Перл не могла не протянуть руку, чтобы дотронуться до этого подростка, целого и невредимого. Он не отшатнулся и не отстранился, просто поднял мышь на ладони на уровень глаз и стал ее разглядывать.

– В общем, звучит она так. Жил-был один парень, – сказал он, и Перл через секунду поняла, что он рассказывает ей историю Уны, – который учился, чтобы стать оракулом… ну, типа рассказывать людям их судьбы. И часть обучения состояла в том, чтобы абсолютно неподвижно стоять в храме и держать моллюска в одной руке, а мышь – в другой. И затем приходили люди и задавали парню вопросы. Но у людей был выбор. Они могли повернуться к его правой руке и попросить моллюска рассказать правду, которую они хотели знать. Или же могли повернуться к левой и спросить у мышки.

Он сделал паузу, ожидая, пока она спросит:

– И что говорила им мышь?

– Правду, которую они не хотели знать. – Он взглянул на нее. – Ты никогда не слышала эту историю?

– Нет.

– Мне кажется, Уна ее выдумала.

После этих слов Ретт перевернул руку, и мышонок упал на мульчированное дно террариума, где теперь и лежал, извиваясь. Но только лишь пару мгновений, пока не высунулась голова варана. Перл и Ретт наклонились ближе. Сдержаться было трудно. Они как будто увидели магический трюк: маленькая мышь только что была здесь – и тут же исчезла. А ящерица скрылась под ветками.

– Милое домашнее животное ты взяла. – Ретт поднялся и вытер ладонь об штанину. – Она даже не жевала.

Ретт поддразнивал Перл всю неделю, такая уж у него привычка. Он назвал ящерицу Леди Батори в честь венгерской графини шестнадцатого века, которая убивала девочек-слуг и купалась в их крови. Хитро глядя на Перл, он также дал имена мышатам, назвав каждого разными оттенками розового: Роза, Гвоздика, Фламинго и так далее. Тем не менее каждый вечер, когда Перл звала Ретта в гостиную, он выбирал мышонка из коробки и после уговоров матери бросал его ящерице. Мышата, которые еще находились в пустом пространстве, оставленном их пожертвованными братьями, сбивались в кучу в центре коробки, чтобы согреться или, может, успокоиться.

К следующему взвешиванию Ретт набрал почти полтора фунта. Начал слушать музыку, пока делал домашнее задание. На прошлой неделе дважды встречался с друзьями. Однажды за ужином он потянулся к тарелке Перл и взял кусочек картофеля. Перл смотрела в стол, но внимательно слушала этот почти бесшумный звук, когда он жевал и глотал. Она представляла себе, как крахмал и сахароза в этом маленьком кусочке размягчаются, растворяются и наполняют сына питательными веществами.

Даже сейчас в Ретте была видна легкость, бодрость и (если можно так выразиться) счастье. Он сделал по гостиной несколько скользящих шагов назад, причудливо изогнув губы. «Завтра нужно сдать работу», – сказал он, и Перл даже не пришлось спрашивать, чем он будет заниматься вечером. И она даже не задумалась, что никогда раньше не видела, чтобы он так радовался домашнему заданию. Позже, услышав его бормотание через закрытую дверь, она не стала останавливаться и слушать. Вместо этого она села на диван и стала наблюдать за почти незаметными движениями сквозь листья в террариуме.

Ближайшие выходные Ретт проведет с Эллиотом. Прежде чем уйти на работу, Перл чмокнула сына в макушку. Когда она вернется, он будет у отца. Ретт уже встал и сидел перед экраном, все еще одетый в пижаму. Брошюры колледжей переместились из столика в коридоре на угол его стола, но Перл не стала об этом говорить. От головы Ретта исходил слабый запах стирального порошка, которым была постирана наволочка, – знакомый аромат, слегка измененный запахом его волос. Она задержалась: он еще не сбросил ее руку со своего плеча.

– Я возьму машину покататься, хорошо? – спросил он.

– Покататься?

– Ну да. С друзьями.

– Может быть, с другом?

– Хорошо. С другом.

– С Джосайей? – спросила она.

– С Джосайей. А с кем же еще.

Она сжала плечо Ретта.

– Но для начала ты должен получить права.

– Ладно.

Она снова вспомнила звездочку – эту кляксу, родимое пятно, раковую опухоль на чистом фоне ее разума. Возможно, в этом пункте, скрывавшемся за звездочкой, ничего страшного не было. Может, там скрыт мелкий проступок. Не считая… паука и мышей.

– И в городе огромное движение, – продолжала Перл. – Куча пешеходов. Нам придется практиковаться, не упуская их из виду.

Ретт поднял на нее взгляд и с ноткой обвинения произнес:

– Думаешь, я кого-нибудь собью?!

– Аварии…

– …случаются? – перебил он ее.

– Именно.

На этот раз в комнате отдыха Картера не было. Перл нашла его в небольшом зале для совещаний на втором этаже, где шел ремонт. Стол и стулья были вынесены, ковролин содрали. Картер, положив на колени экран, сидел на пачке набивочного материала рядом с кучей ковролиновых образцов.

– Какие люди, – сказал он, даже не поднимая взгляда. – Все еще смотришь на звезды?

Перл вошла в комнату и прислонилась к стене рядом с дверью.

– Я тут подумала, не мог бы ты достать для меня… – Она сжала губы, внезапно ощутив неуверенность.

– Что?

– Список.

– Список?

– Тот, который составляют и отдают программистам. Ну, с фразами, которые нужно скрыть.

– Ах, этот. Он больше похож на книгу, чем на список.

– Тогда книгу.

Картер положил экран на пол.

– На самом деле это файл.

– В любом случае, ты можешь его достать?

– Я?

– Я подумала, у тебя может быть доступ, поскольку… – Она не хотела договаривать: «Поскольку ты был моим боссом».

Картер начал складывать ковролиновые образцы в небольшие кучки.

– Я мог бы его достать.

Перл закрыла глаза, пытаясь сдержать гнев.

– Так ты его достанешь?

– Не имею права. Это ограниченная информация. Ограниченная… – он скривил губы, – …для руководства.

– Ага. Хорошо. Я…

– Но я достану его для тебя. – Он окружил себя образцами, словно небольшой зубчатой стеной. – Потому что… да пошли они нахрен! – Его взгляд переметнулся к ней.

Перл чуть помолчала и повторила:

– Пошли они нахрен.

Картер удовлетворенно кивнул и положил в кучу еще один коврик.

Она спросила себя, действительно ли он достанет для нее этот файл. Картер был жалок: вжав голову в плечи, он скрывался в комнате, где воняло ковролиновым клеем. Его стрижка была дорогой и безвкусной. И он наверняка ненавидел Перл за ее роль в его понижении. Картер, вероятно, даст ей файл и тут же об этом доложит. Тогда ее уволят.

Что, если он действительно это сделает? Перл обнаружила, что ей все равно, лишь бы она получила файл. Там крылись страх и боль, но она осознавала, что сделает все необходимое, чтобы получить то, что ей нужно. Как будто у нее проросли ужасно острые когти, которые впиваются в ладонь каждый раз, когда сжимаешь кулак.

– Взамен я могла бы заняться УДОиП, – сказала она.

Картер медленно поднял голову и прищурился.

– Ты правда хочешь дать мне что-то взамен?

– Гм. Нет, не совсем.

– Тогда зачем предлагаешь?

– Потому что подумала, что ты этого ожидаешь.

Картер поднял ладони в воздух.

– Эй, – сказал он. – А почему я просто не могу быть хорошим парнем?

Ящерица стала какой-то вялой. Перл едва могла разглядеть ее под ветвями, но все же заметила, что чешуя и глаза рептилии стали тусклыми. Перл погуглила симптомы и обнаружила, что они с Реттом перекормили ее мышами. Ящерице нужен баланс мышей и насекомых. У Перл промелькнуло смутное воспоминание, что продавец говорил ей именно об этом. Она снова отправилась в зоомагазин, вернулась с сумкой бесцветных сверчков и бросила несколько насекомых в террариум, где они запорхали и замерцали, как конфетти. Ящерица не проявила никакого интереса.

Перл достала машину Apricity, вывела на экран план удовлетворения Ретта и посмотрела на звездочку. Ей показалось, что вся ее жизнь обозначена этим значком: инструкции достаточно просты, пока не пролистаешь до нижней части страницы и не найдешь длинный список исключений и дополнений.

Ретт рос таким хорошим, таким милым мальчиком с мерцающими глазами и озорным хохолком на голове. Он был таким ребенком, которым восхищались даже совершенно незнакомые люди, и не просто из вежливости. В течение первых шести лет его жизни они были неразлучны, после чего он пошел в школу, а Перл начала работать в Apricity. Перл и Ретт. Мать и сын. Жрица и маленький бог. Перл не могла пройти по коридору без того, чтобы ее через каждую пару шагов не останавливали люди с одинаковыми умильными улыбками на лицах. «Передай привет малышу», – говорили они. Это продолжилось, когда Ретт пошел в начальную школу, где не один учитель наклонялся через стол во время родительских собраний и громким шепотом вещал: «Ваш сын – мой любимый ученик в классе». Эллиот и Перл регулярно обсуждали, как им уравновесить этот избыток лести, чтобы Ретт не вырос эгоистом.

– Не похоже, что это мы его сделали, – как-то раз удивился Эллиот. – Как будто нам его откуда-то ниспослали. Словно капризную погоду.

И так же быстро, как погода, Ретт менялся. Его внезапную угрюмость можно было объяснить как типичное подростковое поведение, но потом начались побеги, прогулы и, наконец, отказ от пищи. Непонятно из-за чего. Вряд ли причиной был развод, который Эллиот и Перл (как они были убеждены) оформили полюбовно, надев маски взаимной вежливости. А может, все же был? Или что-то случилось в школе. Или химия мозга. Или какие-то общественные идеи. Издевательства? Сексуальное насилие?

– Дети. Ты даешь им жизнь, чтобы они могли убить тебя, – однажды со смешком сказал отец Перл, когда она позвонила родителям, чувствуя панику и упадок сил после одного дня, проведенного в больнице с Реттом.

– Папа! – крикнула она тогда.

– Что?

– Я же твоя дочь.

На протяжении нескольких лет Перл пыталась и не могла определить причину страданий Ретта. Постоянно, даже сейчас, ее разум рассматривал и оценивал, взвешивал и отвергал всевозможные объяснения, как машина, которая никогда не перестает производить вычисления. Но теперь-то уж хватит, верно? Хватит пытаться понять причину. Потому что вид яда не имеет значения, если у тебя уже есть противоядие – маленькая холодная бутылочка, зажатая в руке.

Перл оторвалась от своих размышлений, осознав, что в комнате что-то изменилось. Стрекотание. Или, вернее, его отсутствие. В гостиной наступила тишина. Перл посмотрела на террариум. Сверчки исчезли.

В воскресенье вечером СУД оповестила, что Ретт вместе с Эллиотом поднимаются из вестибюля. Подвозя Ретта домой, Эллиот обычно не заходил в квартиру. Не потому, что они с Перл избегали друг друга, просто парковка в этом районе была сущим кошмаром. Однако сейчас Эллиот протискивался в дверь с переброшенной через плечо сумкой Ретта. Оба оживленно разговаривали об – Перл расслышала жаргон – игре в ВР[5]. И отец, и сын любили поиграть. Похоже, они провели все выходные за ВР-аркадой.

Ретт замолчал на полуслове и повернулся к Перл:

– Как там Леди?

– Какая леди? – не поняла Перл.

– Леди Елизавета Батори, – нетерпеливо сказал он.

– Ты про ящерицу? Я думала, мы зовем ее Батори.

– Леди звучит красивее.

– Леди ей подходит, – согласилась Перл. – Кстати, ее проблемы были из-за мышей.

– Пап, пошли, покажу. Она крутая.

Проходя мимо Перл по пути в гостиную, Эллиот остановился, чтобы в знак приветствия чмокнуть ее в щеку, но на деле поцелуй пришелся на уголок рта. Несмотря на то что он развелся с Перл и женился на своей любовнице, Эллиот нуждался в периодических подтверждениях, что Перл все еще его любит. Она не знала, что он будет делать, если у нее появятся серьезные отношения с каким-нибудь парнем. Вероятно, и его поцелует в уголок рта.

Стоя у двери, Перл наблюдала, как Ретт берет коробку с мышами и предлагает отцу выбрать одну. Рука Эллиота повисла над открытой коробкой.

– Я как будто выбираю конфету, – сказал он.

– У них всех одна и та же начинка, – отозвался Ретт.

– Фу, гадость.

– Что «гадость»? Вы с Вэл едите стейк с кровью.

– Справедливое замечание.

Перл смотрела как завороженная. Это была смена ролей: теперь Ретт был на месте Перл и уговаривал убить. Эллиот взглянул на Перл, нежелание пробежало по его лицу, как рябь по луже. За его спиной из своего укрытия потихоньку выползла Леди. Ее голова была повернута в сторону, но это не обмануло Перл: ящерица наблюдала за ними одним глазом. Эллиот выбрал мышь, вытянул ее над террариумом и, скривившись, бросил вниз. Леди наклонила голову и поймала животное, прежде чем оно упало на дно. Эллиот издал звук отвращения.

– Раньше я чувствовал то же самое, – сказал Ретт, закрывая коробку. – Но затем кое-кто сказал, что ей нужно есть, чтобы жить. Это не жестокость. Это жизнь.

Неужели эти слова сказала Ретту Перл? Она этого не помнила.

– И потом все стало нормально. – Ретт встал и отвернулся от родителей, ставя коробку обратно на полку. – Я не хочу смотреть, как она голодает.

Он не произнес это с каким-то особенным чувством, но предложение воткнулось в сердце Перл, словно нож. И, должно быть, то же действие оно оказало на Эллиота, потому что он посмотрел ей прямо в глаза.

Ретт, как будто ничего не заметив, уже почти вышел из комнаты, но вдруг остановился и сказал:

– Нужно посмотреть, что там по урокам. На этих выходных мы слишком много играли в ВР. Я, типа, ничего не сделал.

– Похоже, из-за тебя у меня с твоей матерью будут проблемы, – безжизненно произнес Эллиот. – Скажи ей, что я не виноват.

– Во всем виноват папа! – донесся из коридора голос Ретта.

Услышав, что дверь его спальни закрылась, Эллиот встал и так быстро пересек комнату, что на какой-то нелепый миг Перл показалось, что он заключит ее в объятия. Но он остановился в дюйме и навис над ней. У Эллиота было редкое качество – способность возвышаться над людьми без угрожающего вида. Вэл называла Эллиота «дружелюбным фонарным столбом».

Если бы Эллиот был фонарным столбом, то лампочка, его лицо, сейчас бы горела.

– Что? – прошептала Перл.

– Он пообедал с нами.

– Ты имеешь в виду, он ел твердую пищу?

Эллиот кивнул.

– Не этот ужасный коктейль?

Эллиот кивал, как китайский болванчик.

– Средиземноморский салат. Рис. Пару кусочков ягненка.

– Ягненок? Ты шутишь.

– Не шучу.

– Салат?.. – произнесла она. И потребность в дальнейших вопросах отпала, потому что Эллиот знал, что она хотела услышать, и уже перечислял ингредиенты:

– Помидоры, цукини, баклажаны, лук, маслины, петрушка, приправленные маслом.

Возникшее чувство показалось Перл слишком большим, чтобы она могла удержать его в груди. Она прижала ладони к щекам, а затем обхватила щеки Эллиота. Он все еще кивал. Она так и держала руки на его лице, качаясь в такт каждому кивку. Наконец она поняла, что плачет, и стала вытирать слезы.

Эллиот бросил взгляд на комнату Ретта.

– Мы не придали этому большого значения.

– Нет, нет. Все правильно.

– И вечером он вернулся к своим отвратительным коктейлям.

– Конечно.

– Но он ел.

Она судорожно выдохнула.

– Я пыталась кое-что сделать и, возможно…

– Вэл говорит, что он влюблен.

– Что?

Эллиот кивнул с новой силой.

– Она убеждена в этом.

– Это Ретт ей сказал?

– Она говорит, что видит признаки.

– Я бы поспорила, – сказала Перл и сразу пожалела об этом, потому что Эллиот уже взял ее за руки с готовностью извлечь выгоду из каких-либо признаков ревности. Но Перл не ревновала. Ни к этой молодой, наглой, розоволосой Вэл, ни к ее браку с Эллиотом. Вообще ни к чему.

– Голубка, – произнес Эллиот обворожительно и с упреком.

– Просто он редко куда-то выходит, – сказала она. – Поэтому я не понимаю, когда у него появилась такая возможность…

– Ну, может, это онлайн-любовь.

– А когда выходит, то только с Джосайей.

Эллиот поднял брови.

– Возможно, он влюблен в Джосайю.

Перл вырвалась из его рук.

– Уж не знаю, где Вэл черпает свои идеи.

Эллиот усмехнулся.

– Да. И я не знаю.

Перл оглянулась на террариум: ящерицы не было видно.

– Однако это хорошая мысль, верно? – произнес Эллиот за ее спиной. – Мы это проходили – лечение любовью.

– Ты романтик, – тихо откликнулась она.

– Ничего не могу с собой поделать.

Он подарил ей еще один скользящий поцелуй, который на этот раз пришелся на нежный участок под челюстью. Перл еле подавила желание повернуться и укусить его.

Перл не пришлось искать Картера – на этот раз он сам ее нашел. Он поймал ее на выходе из туалета и, двигаясь боком, попытался незаметно вложить в ее руку накопитель. Перл отдернула запястье, вздрогнув от его прикосновения, и устройство упало и закружилось на ковре, как монетка. Когда Перл поняла, что он пытался сделать – как в шпионском фильме, – ей пришлось сдерживать смех. Впрочем, это и было похоже на шпионский фильм. Она не знала, чем рисковал Картер, чтобы получить этот файл, но понимала, какие будут последствия, если его у них найдут.

– Кажется, ты что-то уронила, – сказал Картер, поднимая накопитель и протягивая ей.

– Спасибо.

– Что это? – спросил он.

Она огляделась и увидела, что они в коридоре одни.

– Просто монета, – ответила она, не понимая этой игры.

– Старинная? Она похожа на старинную. – Его глаза не блестели заговорщицки, и улыбки тоже не было.

– Нет, – решила ответить она. – Это обычная монета. Ничем не отличающаяся от других.

– Лучше положи ее в карман, – сказал он.

– Гм. Так и сделаю. – Она положила накопитель в карман. – Спасибо, что сказал мне, что я ее уронила.

Картер выдавил полуулыбку и слегка пожал плечами.

– Не стоит меня благодарить. Так поступил бы любой порядочный человек.

Файл был ужасен. Он, несомненно, был таким во всех отношениях. Во-первых, ужасал его размер. Перл открыла файл, только когда добралась домой (она не хотела делать это на работе), и увидела, что в нем более тысячи страниц непонятного текста, напечатанного мелким шрифтом. Не позволяя себе сесть, она встала коленями на диван и начала листать документ. Сами фразы тоже были ужасны. Как и их разнообразие, уровень жестокости и тот факт, что кто-то об этом думал. Ужас. Просто кошмар. А самым ужасным было то, что где-то здесь была фраза Ретта, но неизвестно, какая именно.

Файл был еще и изнурительным, чего Перл никак не ожидала. Его утомительность и то, как она потом к этому привыкла, отупляли. «Да, вот это. Несомненно. Конечно. Почему бы нет?» В голове Перл появилось странное чувство, как будто ее мысли проговаривал какой-то диктор вдалеке. Она медленно вдыхала и выдыхала ртом, и ей казалось, что она замечает каждый раз, когда моргает. СУД внезапно подала сигнал, оповестив, что Ретт в вестибюле. «Остановись», – мысленно сказала себе она, на этот раз своим голосом.

Перл заставила себя встать с дивана и обошла комнату, остановившись у террариума. Но вместо того чтобы наклониться и посмотреть через стекло, она потянулась за маленькой картонной коробкой на полке. Немного подержала ее в руках, затем открыла. Внизу послышалось шевеление: Леди выскользнула из-под ветвей и устремила взгляд вверх. Должно быть, запомнила, что звук открывающейся коробки означает, что сейчас будет еда. Перл заглянула в коробку. Мыши были омерзительными – слепые дергающиеся кусочки плоти. Собравшись с духом, она выбрала одну и положила ее на ладонь, где та легла на живот, растопырив лапки. Мышь вдруг собралась с силами и начала ползти носом вперед, и Перл увидела маленькие выпуклости там, где должны быть уши. Внизу в нетерпении мотнула головой Леди.

И стоя там, Перл вдруг поняла, что внутри нее есть темное пятно, разрастающееся с каждой ее мыслью. Ее гнев на Эллиота. На Вэл. На Ретта. На себя. На свою глупую беспомощность. На бездну одиночества. Как же приятно было почувствовать, что она что-то делает, причиняет вред, когда ей самой причинили столько вреда.

Снова раздался звук СУД, сообщавший, что открылась входная дверь. Перл подняла глаза и увидела в дверном проеме Ретта. На его лице было странное выражение, которое на первый взгляд означало смущение. Затем она моргнула и поняла, что под смущением скрывалась головокружительная гордость – там скрывалось счастье.

– Мам, – позвал он.

В дверном проеме рядом с ним появилась девушка. Они стояли так близко, что их плечи соприкасались. У нее были короткие волосы с маленькими завитками, а на руке, от запястья до локтя, были надеты тонкие браслеты. Она была влюблена. Перл поняла это только потому, что увидела это в Ретте, которого она очень хорошо знала. Взгляд девушки был таким же, как у ее сына. Они оба были влюблены.

– Мама, – раздался голос Ретта, – мам, это Сафф.

– Здравствуйте. – Девушка помахала рукой, но затем подумала и протянула ее. Каждое ее движение сопровождалось звоном браслетов, которые скользили вверх-вниз по ее руке.

И с этим жестом темная пропасть, разверзшаяся внутри Перл, снова сжалась до размеров пятна на сердце – до того размера, который она могла выдержать.

– Привет, Сафф, – сказала Перл.

Она двинулась вперед, чтобы пожать руку девушки, но остановилась, внезапно осознав, что до сих пор держит маленькую мышь. Перл чувствовала, как эта крошка бьется в ее ладони.

5

Мидас

Эллиот ел уже шестую чашку меда, когда его начало тошнить. Мед опускался в желудок идеальными шариками, золотыми пузырьками, сверкающими и подрагивающими на конце его ложки. Выходил же он в брызгах, падающих в ведро у ног Эллиота, – липких, коричневых и вонючих. Когда рвота окончательно прекратилась, Эллиот вытер рот и, выпрямившись, увидел, что на него смотрят все посетители галереи. Под его взглядом они смущенно отводили глаза, как будто это их, а не его только что вырвало на платформе посреди художественной галереи. Эллиот сказал себе, что не чувствует стыда за то, что на него смотрели во время этого процесса. В конце концов, в этом и был смысл. В произведении искусства. Да и в искусстве в целом. Им нужно было остановиться и посмотреть на это. Он лучезарно улыбнулся зрителям и вытер каплю рвоты возле уголка рта.

К платформе Эллиота подошли двое подростков примерно того же возраста, что Ретт. У обоих под мышками были зажаты альбомы для рисования в твердом переплете, создававшие впечатление крыльев. Студенты. Во время учебы в художественной школе у Эллиота был такой же альбом, и он тогда развел нескольких разных девушек, с которыми встречался, на секс. Каждая из них сначала протестовала – скептически изгибала бровь или презрительно фыркала, типа черта с два, – но в итоге ему всегда удавалось уложить их округлые тела на холодные мраморные плиты. Подростковый половой акт, как теперь казалось, по-прежнему будоражил Эллиота. К этому можно подобрать одно слово, слишком глупое, чтобы произносить его вслух: трансмутация.

Мальчик, подошедший к платформе Эллиота, носил очки в проволочной оправе, которые, по-видимому, достал из дедушкиной шкатулки. Волосы девочки были обмотаны ярким шарфом, из-под которого на макушке выбивалось несколько косичек, смахивающих на мишуру на праздничном колпаке. Подростки обводили глазами предметы на платформе Эллиота – стеклянный кувшин с медом, ложку, чашку, из которой он ел. Их взгляд задержался на воняющем ведре.

– Думаешь, кувшин был полным, когда он начал? – спросила девушка о кувшине с медом.

– Не, это подделка, – сказал парень, указывая на ведро и подмигивая Эллиоту сквозь стеклянную линзу. – Он смастерил какую-то трубку или типа того.

– А блевотина? Точно настоящая. Я уверена.

Эллиот взял чашку с медом и положил в рот еще одну ложечку, молясь, чтобы его желудок смог с ней справиться. У него внезапно появилось желание произвести впечатление и напугать этих детей.

Но девушка только цокнула языком и сказала:

– Мистер, с сегодняшнего дня вы больше никогда не сможете есть мед. Вы даже не задумывались об этом?

В выражении ее лица было что-то такое, что напомнило ему Вэл. Вот оно – ее глаза: они были такими же, как у Вэл. А ведь все глаза, вдруг понял он, все глаза посетителей галереи были глазами Вэл – сверкающими, темными, непостижимыми. Эллиот бросил ложку обратно в чашку и снова подумал о признании Вэл. Точнее, о ее признании в том, что есть кое-что, в чем она не признается.

«Расскажи мне. Почему ты не хочешь?»

– Мидас, – прочитал парень на плакате, прикрепленном к платформе, затем снова посмотрел на Эллиота и кувшин. – Это о жадности. Мидас – это один жадный царь.

– Нет, ты что, – сказала девушка. – Мидас – это тот парень, который убил свою семью.

В конце дня к платформе подошел мужчина, который мог бы быть двойником Эллиота: приятная яркая одежда, тщательно взъерошенные волосы, тот же рост вкупе с сутулостью. Он сощуренно посмотрел на плакат, а прочитав, изящно отсалютовал Эллиоту рукой и сказал:

– Все, к чему я прикасаюсь, тоже превращается в рвоту.

Эллиот улыбнулся – в желудке разыгрывалась буря.

План удовлетворения от Apricity: Ешьте мед.

«Ешьте мед».

Вот что сказала мне Apricity. Если это была настоящая Apricity. Мы с Гвен сидели в парке в первый теплый весенний день, сырость земли просачивалась сквозь наше одеяло, и в этот момент к нам подошел мужчина с гладким серебряным футляром. Гвен узнала машинку, прежде чем парень успел сказать нам, что у него в руках. Некоторые богатые клиенты Гвен использовали Apricity, но, по ее словам, никто из них не казался от этого счастливее, хотя бы немного. Мужчина объяснил, что он актер и берет у людей их данные Apricity для арт-проекта, которым занимается. Но только он не использовал слово «арт-проект». Он назвал это произведением.

И я подумал: «Произведением чего?»

– Могу ли я взять ваши? – спросил парень. Я покачал головой, а Гвен жестом пригласила его садиться.

Мужчина опустился на колени и скривился, когда влажное одеяло промочило его брюки. Он сказал нам, что просто пройдется ватным тампоном по щеке и сохранит нашу анонимность, к тому же мы получим наши результаты. Тем не менее этого было мало, чтобы сразу сказать «да». Мы знали, что результаты Apricity могут вызвать неловкость и даже разрушить жизнь. В таблоидах всегда рассказывались истории об унизительных рекомендациях от Apricity той или иной знаменитости или политику.

Но Гвен посмотрела на меня, а я посмотрел на Гвен, и это был тот самый взгляд, которым мы обменялись до того, как украли автомобиль, оставленный кем-то заведенным на обочине, и проехали на нем по всему городу. Тот же взгляд, как и в тот день, когда мы вместе согласились послать в задницу наших долбаных начальников на наших скучных офисных работах. Тот же взгляд, как и в ту ночь, когда мы напились дешевой водки у соседки Гвен и занимались сексом, о котором мы не говорили и которого с тех пор не было.

И мы сделали это. Мы позволили незнакомцу в парке взять наши образцы для Apricity. И одним из пунктов, которые мне выдала машина, было «Ешьте мед». Поэтому теперь каждый вечер перед сном я съедаю одну ложку.

Гвен не показала мне свои результаты, поэтому я точно не знаю, что ей сказала машина, но через несколько дней после того случая в парке она выгнала свою соседку по комнате и попросила меня переехать к ней. Теперь, время от времени, она тянется ко мне со своей стороны кровати, просовывает руку мне под рубашку и говорит: «Давай, мой сладкий, передай мне ложку».

Вэл пропустила первый день инсталляции по причине того, что была склонна к рвотному рефлексу. Вэл ощущала его, когда Эллиот выплевывал хрящи на салфетку. Она могла поперхнуться, когда кошка давилась своей шерстью. Рефлекс возникал, даже когда она чистила зубы. Вэл обещала подойти к галерее к тому времени, когда Эллиот будет заканчивать, чтобы они могли вместе сесть на электричку. Но так планировалось вчера днем, до признания Вэл, которое не было признанием, и до их ссоры, которая не была ссорой. И теперь некая часть Эллиота – та, что в течение последних трех часов, пока его рвало на сцене, обрела большую силу, – та часть начала думать, что Вэл так и не появится. Незнакомое беспокойство. Эллиот всегда считал само собой разумеющимся тот факт, что с кем бы он ни встречался, этот человек уже будет на месте, когда Эллиот приедет. И будет высматривать его лицо в толпе. Поэтому, когда Эллиот услышал смех Вэл из передней комнаты галереи (удивительно вульгарный смех для любой другой утонченной женщины), сила чувства облегчения его удивила. Это чувство исходило из глубины его души, из самого нутра, так же, как рвота.

Эллиот обнаружил Вэл, сплетничающую с Нитой, возле стойки регистрации. Прежде чем она смогла повернуться и увидеть его, он взял ее за плечи и поцеловал в макушку ее розовых, старомодно уложенных волос. Это тоже было небольшой частью представления, и Вэл, должно быть, знала об этом, однако все же позволяла растрепать себе волосы. Нита наблюдала за ними со скучающим видом.

– Что ты рассказываешь моей жене на этот раз? – спросил Эллиот поверх головы Вэл.

Нита улыбнулась.

– Не твое дело.

Женская дружба была основана на щекотливых историях об Эллиоте и Ните в их студенческие годы. Нита рассказывала эти байки с притворной откровенностью, но, по правде говоря, была осторожна, стараясь совсем не упоминать в них о Перл. Впрочем, Вэл никогда не проявляла ревность к Перл или любой другой женщине, и поэтому Эллиот гордился своей уверенной молодой женой. Сегодня, однако, казалось, что опасность обошла Вэл стороной, только чтобы окружить его самого.

– Вот почему сплетничающих женщин сравнивают с курами, – сказал Эллиот. – Гусынями. Куропатками. Клюющими птицами.

– Клюющими птицами? – повторила Нита.

– Ты говоришь как серийный убийца, дорогой, – сказала Вэл.

– Если не упоминать о меде, – поморщился Эллиот, хватаясь за живот.

На лице Вэл появилось беспокойство – она коснулась его руки. Эллиот посмотрел на кончики ее пальцев, ощущая их легкое давление.

– Это было ужасно, да? – спросила она.

Он задался вопросом, не выдаст ли она сейчас свою тайну. В поисках ответа он опустил взгляд на ее лицо, но увидел только макушку – изогнутую розовую полоску волос и бледную дорожку пробора.

– Не жалей его, – сказала Нита. – Он сам с собой это делает.

– А ты показываешь это в своей галерее, – возразил Эллиот, опустив тот факт, что Нита выставила его инсталляцию в своей крошечной галерее в центре (после того, как от нее отказались во всех остальных галереях города) только ради их давней дружбы.

Эллиот переживал период застоя в творчестве (как выразилась Вэл) с тех пор, как закончил цикл произведений «Валерия». Два с лишним года после этого он заполнял тетрадки каракулями и набросками, которые складывались в высокую стопку. Нес всякую чушь перед внимающими ему студентами художественного училища и месяц за месяцем впустую растрачивал гранты.

В отличие от большинства своих сверстников, Эллиот никогда не относился к профессии актера с особым почтением. В детстве у него были очумелые ручки, и он прямо вздрагивал от любой вещи, которую клали перед ним. Поступая на первый курс колледжа, он выбрал художественный класс, чтобы удовлетворить свою потребность, а затем безо всяких церемоний решил сделать искусство своей специализацией. Его родители даже не возражали. Старшая сестра, Мэллори, уже совершила благоразумный поступок и стала адвокатом. Кроме того, у родителей имелось достаточно средств, чтобы отдать ребенка в искусство. Это было символом статуса, как регулярный отдых за границей.

Да, Эллиот стал артистом. Без тяжелых испытаний и духовного призвания. Просто искусство было тем, в чем он был хорош, поэтому он заслужил похвалу за то, что продолжил им заниматься. Был он хорош и в искусстве как в бизнесе, в его организации. Занимался комиссиями и групповыми показами, прощальными вечеринками и закулисными сплетнями. Все эти дела наполняли его, словно он был стеклянной банкой с сушеными бобами, за которую можно выиграть приз, если угадаешь, сколько их там. Но после «Валерии» Эллиот начал верить, что он спекся – банка пуста, ни одного боба не осталось. Но главное было в том, что все оказалось не так плохо, как он опасался. По правде говоря, это его состояние мало чем отличалось от состояния «наполненности».

Так было до того дня, когда в голову пришла новая идея. Он приехал к Перл, чтобы забрать Ретта, и увидел на столике рядом с перчатками ее Apricity. В голове зазвучал слоган, произнесенный голосом актера из рекламы: «Счастье – это Apricity». Мидас стал первой ролью Эллиота за три года.

– Клянусь твоей задницей, я бы в любом случае это показала, – сказала Нита. – Думаешь, я пропустила бы, как ты выплевываешь свои внутренности на пол?

Вернувшись домой, Вэл уселась на кухонный стол и стала забрасывать лапшу в рот прямо из картонной коробки. Эллиот от ужина отказался – в животе до сих пор бурлили сироп и кислота. Он упал на колени на коврике перед Вэл, завернувшись в полоски кашемира и шерсти викуньи[6], чтобы попрактиковаться перед завтрашним представлением.

Эллиот работал над «Мидасом» много месяцев. Он позаимствовал у Перл списанную машину Apricity. Она затребовала его подписи на десятках форм, чуть ли не пообещав отрубить ему левую руку, если он потеряет или сломает эту чертову штуковину, а он собрал планы удовлетворения нескольких сотен человек. Он не считал, что занятие искусством похоже на агитацию. Эллиот любил разговаривать с незнакомцами, и, приближаясь к ним на рынке или на улице, он делал шаг в их сторону и узнавал их желания. Для настоящего произведения Эллиот выбрал из сотен планов Apricity семь рекомендаций, чтобы разыграть их в течение недели, по одной в день. Сегодня был мед, завтра будет викунья.

Держа один конец полоски викуньи, Эллиот намотал ее по всей длине руки и заправил другой конец, добравшись до бицепса. Следующую полоску он обмотал вокруг плеча и шеи. Он решил, что лучше всего работать снизу вверх – от ступней и ног до туловища, затем руки и голова.

– Эй, смотри. Это идеальная еда для того, что ты делаешь. – Вэл подняла лапшу, зажатую между палочками для еды. – Видишь? Похоже на крошечные бинты.

– Это не бинты, – сказал он.

– Ну… – ответила Вэл таким тоном, что говорил: «Ты не прав».

Вэл всегда замечала шаблоны – у нее было творческое чутье. Эллиот сказал ей об этом, но она осталась безразличной к комплименту. Вэл работала в качестве внештатного сотрудника. Ее работа заключалась в следующем: компании нанимали ее, чтобы выбрать название для формирующегося отдела, запланированной конференции или запускаемого продукта. Но обязанностей было гораздо больше, чем можно было бы подумать, – исследования, лингвистика, фокус-группы. И, конечно же, имели место и собственные непреодолимые инстинкты Вэл, когда она сталкивалась с такими вопросами, как: следует ли назвать автомобиль «Торнадо» или «Буря», относится ли новое звено в компании к коллективу или отделу, должно ли название антидепрессанта состоять из мягких или фрикативных звуков. Так что, если кому-то и казалось нелепым платить тысячи долларов за придуманное слово-другое, то это было не совсем так. И по правде говоря, именно Вэл придумала название нынешней постановке Эллиота. «Мидас».

«Мидас – это тот парень, который убил свою семью».

– Ты мне не поможешь? – спросил Эллиот. Он намотал полоску до самых пальцев и теперь не мог заправить конец.

– Завтра я помочь не смогу, – предупредила Вэл.

– Мне просто нужно во всем разобраться.

– Ты и лицо обмотаешь?

– Конечно.

– Хм.

– В противном случае это не имело бы смысла.

– Как думаешь, может, тебе стоит оставить руки напоследок?

– Я пытаюсь разобраться, – повторил он, на этот раз с выражением.

Вздохнув, Вэл спрыгнула со стола и взяла конец полоски, но вдруг замерла и потерлась лицом о ткань. В этот момент она выглядела очень похожей на свою кошку.

– Божественные ощущения. Что это?

– Викунья.

– Это кролик?

– Вид верблюда.

– Мягкий вид верблюда.

Глаза ее были закрыты от удовольствия, ресницы слегка касались щек. Для цикла произведений «Валерия» Эллиот сделал слепок лица Вэл из гипса и нанес поверх глину, растирая пятнышки до тех пор, пока поверхность не стала выглядеть как мрамор. Для ландшафта лица он использовал растения, прикрепляя их металлическими пластинками и крошечными винтиками, а также синтетическую кожу, которая выращивалась в соляной ванне. Но, взглянув сейчас, он обнаружил, что черты его жены стали ему незнакомы. Это были формы, расположенные в одной рамке, но никак не соответствующие друг другу. Эллиот отвел взгляд. Мысль о том, что он, возможно, ее совсем не знает, причиняла ему боль.

И, конечно, сейчас был самый неподходящий момент, чтобы сказать:

– Ты просто не собираешься мне рассказывать?

Вэл на мгновение прикрыла глаза. Крошечные вены разветвлялись от центров ее век, светло-розовые, словно подсвеченные неким источником света у нее в голове. Глаза ее вдруг открылись, и она молча посмотрела на него. Затем заправила конец полоски в намотанную на его руке ткань, мягко скользнув ногтями по ладони, снова уселась на стол и сунула в рот еще немного лапши.

– А если я скажу, что не стану? – жуя, ответила она.

– Никогда?

– Да. Никогда.

– Тогда мне останется только гадать… – Он сделал туманный жест замотанной, как у мумии, рукой. – Тогда я не знаю.

– Что, если я скажу, что вчера вечером я лгала? Если я скажу, что сказала тебе это, только чтобы посмотреть на твою реакцию?

– А это так?

Она пожала плечами и уставилась в свою коробку. Но все же он ее знал или, по крайней мере, знал достаточно хорошо, чтобы понять, что ее напряженные шея и рот означают, что Вэл не лгала. Сердце Эллиота начало колотиться под полосками ткани, которые теперь больше походили не на бинты, а, скорее, на нити паутины.

Вот что произошло накануне.

Элиот и Вэл выпивали поздно вечером. Вэл еще достаточно молода, так что алкоголь для нее пока способ досуга, а не анестезия, и их вечера очень часто заканчивались бокалами с размельченным льдом. Публичное поедание меда с похмелья – в порядке вещей, рассуждал Эллиот, и действительно может помочь с отрыжкой.

Они обсуждали план Apricity для Эллиота, который оказался пустым. Таким же пустым, как и много лет назад, когда он впервые сел за Apricity. Как объяснила ему Перл в извиняющейся и торопливой манере, пустые результаты получало немногим менее 2% населения. Как будто она беспокоилась о том, что нулевой результат его взволнует. Это не так. На самом деле Эллиот чувствовал, что это ему подходит. Ему нравилось быть чистым листом. Неисписанной страницей. Смотрящим в зеркало вампиром.

– А может, ты уже счастлив, насколько это возможно? – спросила Вэл, поворачивая свой бокал так, что кубики льда завертелись в нем.

– Ты делаешь меня счастливым, – машинально ответил он. Когда она не ответила, он поднял взгляд и увидел, что ее глаза полны слез. – Что такое, Вэл? Что случилось?

– Я сделала кое-что плохое, – ответила она.

И отказалась сказать больше. Когда он попытался убедить ее, что это не может быть таким уж плохим, она снова заплакала. Когда он сказал, что любит ее несмотря ни на что, она заплакала еще сильнее. Тем не менее Вэл не рассказала, что она сделала. Разумеется, Эллиот спросил ее. Он спрашивал снова и снова, а она снова и снова качала головой. Когда простые вопросы не сработали, он подумал, что ведет себя так, будто ему все равно, и, наконец, начал умолять ее рассказать. То, что началось как беспокойство из-за слез Вэл, стало неверием в то, что она откроется ему, игрой, чтобы заставить ее признаться, и неожиданно глубоким колодцем горечи. Виски и горечи. Ради нее Эллиот бросил свою жену. Своего сына. Он изготовил ее лицо из металла, мрамора, дерева и показал его миру. О чем она не могла рассказать ему? Какой секрет он не заслуживал услышать? В конце концов, Эллиот пошел спать в расстроенных чувствах. Утром, когда он проснулся, Вэл уже ушла на работу. Ведь у нее по плану было утреннее совещание.

В тот день на платформе Эллиот решил, что не станет просить Вэл открыть ему свою тайну, и, в конце концов, она признается сама. Как будто он неподвижно стоял в переулке и уговаривал кошку вернуться домой после того, как она выскочила из кухни. Но сейчас он снова спрашивал, а Вэл не отвечала – она ела лапшу и казалась совершенно невозмутимой.

Момент был как будто знакомым, и Эллиот с усилием вспомнил, что такое уже происходило раньше, только с другой стороны. Он узнал в своем голосе отчаяние его бывших подружек (и даже отчаяние Перл), когда они, наконец, понимали, что он порывает с ними. Обычно Эллиот молча наблюдал, как они хватаются за шанс восстановить то, что, как он знал, уже кончено.

– Ты мне так никогда и не расскажешь? – спросил Эллиот, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она щелкнула своими палочками.

– А что, если не расскажу?

– Ну, тогда… – Он задумался: каково это будет – никогда не узнать? И добавил: – Я буду вынужден думать о худшем.

Она поджала губы.

– А можешь думать о лучшем.

– Ты мне изменила? – Произнести это поначалу казалось нелепым, но затем внезапно проскользнула мысль, что именно это она и сделала. – В этом все дело, да?

Она рассмеялась, но это был не настоящий смех. Она просто сказала:

– Ха-ха!

Это «Ха-ха!» означало, что Эллиот был тем еще изменщиком, и Вэл это знала. Она знала, потому что он изменил ей, еще когда был женат на Перл. Таким образом, Эллиот просто получил бы по заслугам, если бы Вэл отплатила ему тем же. У него в желудке снова началось болезненное колыхание меда. О, как он был жалок!

– Мне кажется, – осторожно начала Вэл, – что если я буду отвечать «нет» на все твои догадки, ты захочешь угадывать и дальше. И затем, в конце концов, ты можешь угадать, и я больше не смогу сказать «нет».

– Ответь только на этот вопрос. Я больше не буду спрашивать. И если ты изменила, я прощаю тебя, – импульсивно добавил он, даже не подумав, верно ли это.

– Очень великодушно с твоей стороны, милый, но я не изменяла. И по правде говоря, это не имеет никакого отношения к тебе.

– Значит, ты сделала это до того, как мы встретились?

– Вот видишь! – Она обличающе ткнула пальцем. – Что я говорила? Ты все еще угадываешь!

– Тебе не следовало рассказывать мне, что ты что-то сделала, если ты не собираешься говорить мне, что это было!

Эллиот встал и начал разматывать полоски ткани со своих рук, отбрасывая их в сторону и желая, чтобы они врезались в пол с грохотом, вместо того чтобы приземляться как легкий пушистый снег. Весь день он был поглощен любопытством и беспокойством, неуверенностью и сожалением, но это – все это! – было неправильно. Гнев. Гнев – вот подходящий ответ. Чувство захлестывало Эллиота, неистовое и праведное, пока мужчина не поднял голову и не увидел, что Вэл подтянула колени к груди, спрятав голову между ними, как маленькая девочка, скрывающаяся от мира. Его гнев мигом испарился.

– Я не собиралась тебе рассказывать, – сказала она приглушенным голосом. – Никогда. Я знала, что не должна. Но… – Она подняла голову, на лбу остались отпечатки колен. – Я хотела, чтобы ты знал…

– Так расскажи! Мне ты можешь сказать.

– …немного, – перебила она. – Я хотела, чтобы ты знал немного. Тебя удовлетворит лишь малое знание?

По крайней мере, спать они пошли вместе. Эллиот знал, что Вэл специально не засиживается с ним. Обычно она уходила первой, а он еще долго сидел и пялился в свой экран, а затем вваливался в спальню, проснувшись где-то за полночь после того, как засыпал на диване. Сегодня они легли каждый на свою сторону кровати. Кошка, незаметный клубок шерсти, устроилась в их ногах. Свет от уличных фонарей проникал в комнату с желтым мерцанием и низким гулом. Иногда, чтобы помочь себе заснуть, Эллиот закрывал глаза и представлял, что находится в гигантском инкубаторе, в какой-то роботизированной матке, которая создавала его, выстраивая новый слой каждую ночь.

– Может, тебе будет легче рассказать в темноте, – сказал он.

На секунду он подумал, что она собирается ему ответить. Еще секунду он думал, что она уже спит. Но вдруг, одним резким движением, Вэл повернулась и устроилась рядом, забросив на него руку и ногу и уткнувшись лицом в плечо. Она прижималась к нему так сильно, что там, где были ее нос и колено, появилась боль.

– Может, ты украла немного денег, – сказал он, затем добавил: – Возможно, даже не потому, что они были тебе действительно нужны, а только из-за того, что ты этого хотела.

Она не ответила, но и не ослабила свои объятия.

– Может, сбила кого-то на машине.

Гул уличных фонарей, казалось, становился все громче.

– А может, ты была пьяна. Может, именно поэтому ты не остановилась посмотреть, что стало с тем человеком. А может быть, остановилась, а он был мертв.

– Он? – пробормотала она.

– Возможно, он не умер, но ты все равно уехала. Может, он умер позже, потому что помощь пришла слишком поздно. Может, ты даже не звонила, потому что знала, что твой номер отследят. И ты увидела его лицо в некрологах. Может, он был молод. Как Ретт. А ты следила за его матерью у продуктового магазина, все время прячась в проходе.

Все так же упираясь в его плечо, она позвала Эллиота по имени, но, когда он замолчал, чтобы дать ей возможность говорить, она тоже затихла.

– Возможно, ты бросила двадцать долларов на пол в продуктовом магазине, чтобы его мать нашла их. Но это заставило тебя чувствовать себя еще хуже, потому что это была не стодолларовая купюра? Впрочем, какое значение имеют сто долларов? Обидно даже думать о сумме в долларах. Разве когда-нибудь денег бывает достаточно?

Он замолчал. Она тихонько спросила:

– Что еще?

– Не понял?

– Что еще это может быть?

И Эллиот продолжил перечислять различные акты насилия и предательства, пока не понял, что ее конечности и даже дыхание отяжелели. Вэл заснула под его бормотание. Он глянул на ее лицо, такое милое и спокойное, и подтянул простыни ей до подбородка.

Утром они занимались своими рутинными делами, не вспоминая о предыдущей ночи и той ночи, что была до нее. А после обеда Вэл сопроводила Эллиота в галерею и помогла ему сложить полоски ткани в старый чемодан, чтобы на платформе он мог вытащить их в правильном порядке.

Сегодня было легче, чем вчера. Процедура обматывания прошла точно так, как Эллиот репетировал, и единственным физическим дискомфортом стало то, что он немного вспотел. «Я делаю это, – тупо подумал он, обматываясь тканью. – Я делаю это». Вэл и Нита периодически входили и выходили из помещения, выбирая выгодную точку обзора в неприметном углу. Посетители галереи смотрели на Эллиота с интересом и недоумением, но взглядов отвращения, как это было накануне, он не заметил. А после того, как Эллиот замотал лицо, он вообще перестал видеть выражения их лиц.

Но прежде чем положить первую полоску ткани на глаза, Эллиот заметил рядом с группой людей мужчину, который как будто был не с ними. Он что-то набирал на своем экране. Художественный критик? Может и так. Нита разослала приглашения в местные газеты и блоги. Так начиналось и с циклом произведений «Валерия»: положительные отзывы в нескольких уважаемых блогах привели к тому, что приглашения в галерею привели к созданию музейных инсталляций, получивших значительные гранты. А следующая постановка Эллиота будет еще лучше, как заверяли его люди. Или это он заверял их?

Он никогда не был умирающим с голоду или даже слегка проголодавшимся артистом. Разумеется, его мать вносила ежемесячную сумму на его счет и в довершение всего подарила крупный чек на его двадцать пятый день рождения. Помимо этого, Эллиот периодически метался от комиссии к братству, а оттуда к фонду выездных семинаров. Разумеется, его друзья скажут, когда ему придет следующая вещь. И конечно, Эллиот ее получит. Сложный период последних нескольких лет даже не стал отклонением; он не знал, на кого возложить вину. Был ли Эллиот сам виноват в том, что не создавал хорошие произведения? Или это вина заказчиков галереи, которые не признавали его искусство действительно хорошим? Или (каким-то образом) виновата «Валерия» в том, что это единственное хорошее произведение искусства, которое он смог создать?

Через ткань люди казались Эллиоту скользящими мимо тенями. Некоторые время от времени останавливались рядом и смотрели на него, так что темные пятна их силуэтов становились больше. «Мидас, – читали они на карточке, тут же добавляя: – Это царь. Который ко всему прикасался». В какой-то момент перед Эллиотом встала фигура, которая не двигалась довольно долго. «Вэл?» – хотел он позвать через свои повязки, но не смог произнести ее имя.

План удовлетворения от Apricity: Обмотайтесь самой мягкой тканью.

– Звучит как предсказание из печеньки, – сказал я этому парню. Эллиоту, парню с машиной. – Самой мягкой тканью. Как-то не круто. Это не настоящая Apricity, да? Это генератор случайностей. Ты нас подставил и наблюдаешь за нашей реакцией. Это ведь арт-проект? Ты меня не обманешь. Я читал об этом.

– Нет, нет, она настоящая. Это будет в галерее, – заверил меня парень с машиной и показал тисненое название компании, как будто его нельзя было подделать.

Поначалу он казался скользким. Этот парень с машиной. Слишком высокий. Сутулый. Как будто он соблаговолил наклониться и поговорить со мной. Очевидно, деньги у него водились. Ну конечно, если он мог тратить дни на всякую чепуху, делая вид, что это его настоящая работа. Взрослый же человек!

– Если вы мне не верите, приходите на представление, – сказал он и поднял «машину» с моим «планом», отображенным на экране. – Интересный результат. Я могу его использовать.

– Давай-ка проясним, – сказал я. – Ты собираешься замотаться в ткань и называешь это искусством?

– В общем, да. Но я собираюсь делать это до энной степени.

– Энной?

– Перестараться.

– Я знаю, что значит «энный».

– Ориентируясь на твой план, я замотаю себя в мягкую ткань так, пока едва смогу дышать. Идея состоит в том, чтобы меня стошнило от счастья.

– И это называют искусством.

– И это называют искусством, – повторил он. – Я закажу для этого специальную ткань. Кашемир. Или что-то более мягкое, чем кашемир, если такое существует. Самое дорогое.

– Самое дорогое. Да. Уверен, ты так и сделаешь.

– Я могу отправить тебе ткань после окончания шоу. Тебе бы это понравилось?

– С чего бы мне это понравилось?

– Потому что машина говорит, что так и будет.

– Давайте все будем делать то, что говорит машина, и посмотрим, где мы окажемся! – сказал ему я, а затем пошел домой и стал колоть пальцы булавкой до тех пор, пока из них не пошла кровь. Потому что в этом я был чертовски хорош.

На следующие несколько дней Эллиот оставил Вэл в покое, и это, похоже, ей очень понравилось. Если он и надеялся, что она раскроет свою тайну, то она этого не сделала. Она не одаривала его никакими взглядами: ни виноватыми, ни тоскливыми, ни благодарными. Она просто была прежней Вэл, и всякое напряжение в их взаимоотношениях (и Эллиот это знал) исходило от него самого. Дома он наблюдал за ней краем глаза, замечая движение ее ноги или крашеной пряди волос, или того маленького участка плоти у мочки уха. Чаще всего Вэл ловила на себе его взгляд и улыбалась. И почему же, став более непостижимой, более отдаленной, она для него также стала более красивой и дорогой?

Мучась от незнания, Эллиот нанял частного детектива, но не для того, чтобы следить за Вэл, а с целью заглянуть в ее прошлое. Он ожидал увидеть старика, бывшего копа, как в фильмах, но сыщиком оказалась молодая девушка эльфийской внешности в вязаном свитере с бесформенными фигурами, в которых Эллиот, присмотревшись, увидел кроликов и морковь. Когда он спросил девушку, есть ли у нее «опыт в поле» (фраза, заимствованная из тех же фильмов с бывшими копами), она объяснила, что никакого «поля» нет: расследование полностью будет проводиться в Интернете. «Разумеется», – явно хотела добавить она.

Эллиот чувствовал себя глупо, отвечая на вопросы девушки. Как они с Вэл познакомились? Через общего друга. Нет, Эллиот не думал, что у Вэл есть роман с кем-то. Нет, она была с ним не из-за денег; она подписала брачный договор. Нет, он не знал, что именно ищет, будь то событие или человек, место или вещь. Девушка молча посмотрела на фотографию Вэл, которую он отправил ей на экран, но ей и не нужно было что-то говорить. Эллиот знал, о чем она думает: «Мужчина средних лет, довольно молодая жена. Все как всегда». Ему очень хотелось объяснить, что это не так.

– Так что мне искать? – спросила она еще раз.

– Поймете, когда увидите, – ответил Эллиот, и теперь он был персонажем фильма.

В тот день Эллиот выступал в галерее Ниты. Он сидел на стуле, лицом вперед, в его наушниках играла настолько громкая музыка, что даже в дальних уголках галереи люди озирались в поисках крошечного оркестра. Какой-то мужчина поднялся на платформу и снял наушник Эллиота, чтобы удостовериться, что музыка звучит оттуда.

Вэл в галерею не пошла. Эллиот попросил ее не переживать из-за этого, но надеялся, что она все же появится. Он позволил музыке окружить его, охватить, поглотить. В конце дня, когда он наконец снял наушники, в ушах его продолжали шуметь какие-то призрачные звуки. Он спросил себя, не причинил ли непоправимый вред своему слуху, и обнаружил, что ему все равно. В конце концов, знаменитый Крис Берден прострелил себе руку ради представления. Даже если Эллиот и останется глухим, то сможет просто назвать это искусством.

Перл постаралась скрыть удивление, отвечая на стук Эллиота. Затем СУД объявила о его появлении в вестибюле. Он вскинул в руке позаимствованную Apricity:

– Видишь? Я ее не сломал.

Она забрала машину и сказала:

– Ретт гуляет с друзьями.

– Но ты же здесь, – улыбнулся он.

Задумавшись на секунду, она отошла в сторону, и он вошел в квартиру. На столе лежала последняя биологическая модель Перл – мотылек размером с руку Эллиота. Его крылья были сделаны из тысяч крошечных светящихся нитей. Перл начала собирать эти модели после развода. Эллиота это хобби, когда он впервые узнал о нем, удивило. Насколько он знал, Перл не делала вещи – она ими управляла. Но опять-таки, возможно, она управляла только им. Возможно, ее Эллиот тоже не знал.

В одном из произведений цикла «Валерия» Эллиот сделал копию лица Вэл из крыльев настоящих бабочек. Для этого потребовалось отделить эти крылья от тел насекомых с помощью пинцета, и в конечном счете у него появилась масса ярких цветов с одной стороны и маленькая кучка черных лапок – с другой.

Эллиот дотронулся до модели мотылька.

– Осторожно, – сказала Перл. – Он еще не высох.

Он поднял руки вверх, как преступник под лучом фонарика. Потом медленно обернулся и спросил:

– Эй, Перл, каким был твой самый ужасный поступок?

Она все еще стояла у входной двери с Apricity в руке – босиком, в одной пижаме, с растрепанными волосами и широко раскрытыми темными глазами. Она была такой же красивой, как и всегда, особенно когда устало посмотрела на него и вздохнула.

– Что ты сделал?

– Я? Ничего! Это просто умственное упражнение.

Она отошла от двери и ловко влезла между ним и мотыльком, как будто боялась, что Эллиот может проигнорировать ее предупреждение и все равно прикоснуться к нему.

– Умственное упражнение для какой-то постановки, над которой работаешь?

– Нет, нет. Чисто для меня. Просто любопытно.

Она улыбнулась, но не очень мило.

Эллиот опустил руки и сунул их в карманы, немного ссутулившись и улыбаясь с таким видом, который словно говорил: «Я знаю, что я очарователен». Он оттачивал свое обаяние в старшей школе и продолжил это делать в колледже, практикуясь в том числе и на Перл.

– Да ладно, голубка. Мне-то ты можешь рассказать.

– О моем самом ужасном поступке?

– Да.

Ее улыбка стала ярче, как будто его шутки смешили ее все больше.

– Я вышла за тебя замуж.

– Серьезно?

Ее улыбка погасла.

– Нет.

Эллиот знал, что он все еще любит ее. Но это была не такая любовь, которую он испытывал к Вэл. Это была безопасная любовь, отточенная и спрятанная, как драгоценный камень.

Он шагнул к ней и протянул руку, чтобы прикоснуться к ее щеке.

Перл бросила в него кусочком крыла, которое пятнышком вспыхнуло на его рукаве.

– Убирайся отсюда, Эл, пока проблем не нажил.

Вернувшись домой, Эллиот обнаружил Вэл на диване. Не говоря ни слова, он забрал у нее из рук экран, снял с нее трусики и подвинул ее бедра к краю дивана. Он не обратил внимания на пробивающиеся сквозь смех вопросы и убрал ее руки, которые она положила ему на голову, прижав их к ее бокам, так чтобы единственной точкой их соприкосновения был его рот. Он подумал о меде, о том, как тот наполнял ложку, сохраняя при этом форму капли. Конечно, Вэл не очень похожа на мед, ее вкус был солоноватым и очень интимным. Эллиот медленно опускался вдоль ее тела, целуя каждую складку и выемку, касаясь их кончиками языка и носа. Испытав оргазм, Вэл подняла глаза, которые больше не были тусклыми, но оставались какими-то прозрачными, будто стеклянными.

И вдруг она увидела в его лице то, что заставило ее оттолкнуть его и откинуться на диван. Взгляд ее теперь был каменным.

– Это была ложь, не так ли? – тихо спросила она.

– Что?

– Вот это. Прямо сейчас.

И это было так. Секс не был ложью, но ею была нежность. Ему даже не пришлось отвечать.

– Ты не тот, кем я тебя считала, – неразборчиво пробормотала она, натягивая штаны на свои бледные, поблескивающие бедра. – Я знаю, что ты тоже так думаешь, но ты должен знать, что и я такого же мнения о тебе.

Эллиот по-прежнему стоял на коленях перед диваном и слушал, как его жена принимает душ, одевается и собирает вещи в сумку. Звуки то доносились откуда-то издалека, то приближались – его слух все еще не восстановился. Петли открывающейся входной двери проскрипели где-то в паре километров от него. Засов прогремел рядом с ухом. И он вдруг понял, что снова слышит нормально – свистящие звуки исчезли.

План удовлетворения от Apricity: Слушайте музыку.

Теперь я знаю, что делать.

И я люблю музыку, это правда! Может быть, я стану певцом. А может, у меня даже будет своя группа, и они станут ударять по тарелкам каждый раз, когда я буду подпрыгивать в воздух. У меня дома на экране уже есть восемь разных альбомов и двадцать шесть синглов. И мне не нужно просить разрешения их слушать.

Я должен был спросить у того творческого мужика разрешения пройти тест, и так жаль, что мама забыла подписать его, хотя оно было с ней всю неделю, ведь я вытащил его из своего рюкзака в тот день, когда мы его получили. Я положил его на столик у двери и поставил сверху маленькую медную свинью, что значило «Подпиши это». Я чуть не заплакал, когда вспомнил, что у меня его нет. Миссис Хинкс собиралась заставить меня пойти в библиотеку с Ризой Дж. и Мэттом С., у которых родители не подписали разрешения по религиозным соображениям. Каждый может исповедовать свою религию, и мы это уважаем. Но люди могут не иметь религии вообще, и это мы тоже уважаем. Но даже если я уважаю Ризу Дж. и Мэтта С. и их религии, это не значит, что я хотел сидеть с ними в библиотеке, в то время как всем остальным ученикам рассказывали об их будущем. Мы все выстроились у двери и просто ждали, когда придет один из библиотекарей, чтобы нас провести. И в этот момент я увидел маму. Ее щеки порозовели от бега, а в руке был лист белой бумаги. Мое разрешение! И это, наверное, был самый счастливый момент в моей жизни.

В тот вечер ему позвонила сыщица в причудливом кроличьем свитере.

– Я тут раскопала кое-что, – сказала она. – Ну, по крайней мере, я нашла то, что, по-моему, может оказаться тем, что тебе нужно.

– Насколько все плохо? – спросил Эллиот.

– Не знаю, чувак. Я же не знаю твои масштабы. Хочешь, чтобы я отправила свой отчет?

– Да. Нет. Ты можешь отправить его по обычной почте?

– Типа в конверте? – Он услышал, как она нетерпеливо вздохнула. – У меня нет марок.

– Я доплачу за эту проблему, – сказал Эллиот.

И конверт прибыл по почте через два дня, однако Вэл к нему не прилагалась. Эллиот ждал, что она вернется в первый же вечер после ухода. Утром он стал названивать ей каждый час. Она не отвечала, а он не оставлял сообщения.

Подняв конверт на просвет, Эллиот увидел границу, полоску размером в дюйм, обозначающую край сложенной бумаги. Однако он не открыл его. Он оставил конверт запечатанным и начал рыться в одежде Вэл, перебирая вешалку за вешалкой и засовывая руки в карманы пиджаков и брюк. Ощущение, пока он проделывал это без тела, на котором эти вещи обычно были надеты, казалось любопытным. Глубоко в кармане зимней куртки Эллиот нашел сережку, которую Вэл считала потерянной. Он положил маленький золотой кружок на ладонь и уже набрал ее номер, но не смог придумать ничего, кроме слов «Я нашел твою сережку», поэтому положил трубку, ничего не сказав.

Он выпил все, что осталось в баре. Теперь он лежал на диване с кошкой на груди, свесив одну ногу на пол, чтобы не так кружилась голова. Эллиот представлял себе, как Вэл хватает кошку за загривок, как кастрирует бывшего любовника, как выпивает бокал крови. Волновало ли его то, что она сделала, или только тот факт, что она отказалась ему рассказать? Или же она отказала ему из последних сил? Он поднялся с дивана, напугав кошку, и очень вовремя добрался до туалета. Его рвало, и вкус до сих пор чем-то напоминал мед.

Эллиот забрел в галерею и поковылял к столу Ниты, как упырь. «Мидас» закончился, его внесли в несколько списков, и он получил пару средних обзоров на не особо посещаемых блогах. Один блогер посчитал постановку обвинительным актом капитализму. Еще один – отказом от физического тела. Единственным обзором, который понравился Эллиоту, был тот, где большую часть экрана занимала нарисованная вручную иллюстрация викуньи. Так что, похоже, «Мидас» не станет прибыльным. Какая ирония. Стоял полдень вторника. Галерея была почти пуста. Нита резко взглянула на него и даже не поднялась со своего места за столом, чтобы поприветствовать его.

– Она живет у Лизетт, – сказала она и добавила: – Если ты собирался ей изменить, то это, пожалуй, не ко мне.

Эллиот не стал ее разубеждать.

Он подождал в кафе напротив, пока не увидел, что Нита, собравшаяся на обед, поворачивает маленькую белую табличку и запирает дверь. Эллиот вошел в галерею (Нита давно дала ему ключи) и, не включая свет, пробрался в темноте во второй выставочный зал. Нита пока не убрала его платформу – небольшую фанерную сцену, окрашенную в белый цвет. Он забрался на нее и стал молча смотреть в темноту галереи.

Из заднего кармана Эллиот вытащил отправленный сыщиком конверт и порвал его пополам, потом на четыре, восемь, шестнадцать частей, и рвал до тех пор, пока кусочки бумаги не стали настолько крошечными, что их нельзя было удержать в пальцах. Он закрыл глаза и представил, что Вэл стоит перед платформой и наблюдает, как он разрывает ее тайну в клочья. Ее лицо превращалось в холст, глину, папье-маше, выдувное стекло, мох, мрамор, металл. Он протянул руку в темноту, желая найти кончиками пальцев ее щеку, которая после его касания снова превратится в плоть.

6

История происхождения

Моя мать и глаз не могла сомкнуть, пока носила меня под сердцем. Стоило ей прикрыть глаза, она сразу чувствовала, как я шевелюсь и извиваюсь внутри – комок нервов и тканей в околоплодных водах, – приказываю ей немедленно встать, выбраться из забытья и безустанно порхать, как птица. Ей иногда удавалось задремать на несколько минут, свернувшись в кресле или прислонившись к дверному косяку, пока я не замечала, что ритм ее дыхания изменился, и не начинала пинаться. «Я была в ужасе от тебя еще до того, как ты родилась», – как-то раз сказала она, а затем протянула руку и надавила на кончик моего крошечного носа, как на кнопку.

Роды оказались еще хуже, чем беременность, это был ужасный труд. Мою мать рвало и поносило, она уже была как выжатый лимон, когда, наконец, вытолкнула меня на свет. Под тусклой лампой в палате реанимации моя кожа выглядела синей, а ее кровь казалась черной.

Она посмотрела на меня – младенца, лежащего на ее руках. Но как бы пристально она ни смотрела, мои глаза не открывались в ответ. Они оставались закрытыми – две крохотные трещины в коре моего лица. Я не умерла, как заверили ее врачи, просто спала. Да, я постоянно просыпалась внутри нее, а теперь, без нее, спала. «Ты спала. Ах, как же ты спала!» – вздыхала она. Поэтому она и назвала меня Валерией, в честь корня валерианы, который использовала для лечения бессонницы. Одни хотят, чтобы у их детей было по десять пальцев на руках и ногах. Другие желают своим детям счастья. А моя мать молилась, чтобы я не шелохнулась.

Сегодня испытательный центр полон народу. По средам инспекторы УДО сдают свои отчеты, поэтому все приемы откладываются на конец рабочего дня во вторник. Мой инспектор – Георг, а когда Георг находится в отпуске или в суде, его заменяет Трисия. Хотя зал ожидания заполнен, стулья по обе стороны от меня остаются пустыми. Я одета лучше, чем одеваюсь обычно для тестирования, поскольку позже у меня встреча с клиентами. Стоящая в проходе напротив девушка-подросток с неприкрытой завистью смотрит на мои прекрасные чулки и платье. На обеих щеках девушки вытатуированы глазки. Татуировки имеют тот же размер и форму, что и ее настоящие глаза, и расположены на дюйм ниже, в виде черных линий. Из них текут крупные татуированные слезы.

Рядом со мной садится мужчина. Дружелюбно улыбаясь, он поднимает прядь моих волос и, поднеся ее к носу, глубоко вдыхает.

– Я хотел узнать, пахнут ли они розовым, – говорит он.

Когда я поворачиваюсь и обращаю на него свой взгляд, он отпускает прядь волос и уходит с намеком на профессиональную любезность, как будто только что признал, что я не клиент, а коллега.

Этот мужчина сделал с кем-то что-то очень плохое. Мне даже не нужно читать его файл. Девушка с вытатуированными глазами тоже сделала с кем-то что-то очень плохое, возможно, с собой. Все мы в этой комнате сделали кому-то очень плохо, и поэтому мы должны сидеть здесь и ждать. Женщина у окна зовет меня по имени.

В последнее время Георг позволяет мне самой проводить тампоном по щеке. Мы с ним встречаемся уже более девяти лет. Почти десять. В течение восьми из этих девяти лет он носил одну и ту же клетчатую рубашку. Предпоследняя пуговица на ней поменяла размер и цвет – видимо, потерялась, и ее пришлось спешно менять либо Георгу, либо его мужу Сэмюэлу. Это наш десятый, последний год вместе. Георг будет скучать по мне, когда я уйду. Возможно, и я буду по нему скучать.

Георг вносит образец моей слюны в машину и, нахмурив лоб, смотрит на экран, как будто машину можно пристыдить, чтобы та ускорила расчеты. «Машина»: слово пришло из древнегреческого языка через латынь и французский – «makhana» – «устройство». Слова, которые привели к «makhana», означали что-то совсем не механическое – единицу, которая функционировала сама по себе, как в теле человека – живой машине. Машины в испытательном центре – это отремонтированные модели, купленные задешево. Поэтому они такие медленные. Георг в нетерпении фыркает на машину.

– Как там Сэмюэл? – спрашиваю я.

– Ха! Одержим новым шоу Каллы Пэкс. Вчера вечером я застукал, как он писал что-то на сайте фанатов. «Ты пятидесятилетний гей, – сказал я ему, – а не девочка-подросток». А Сэмюэл смотрит на меня поверх очков – вот так – и говорит: «Это одно и то же». Ха! Как Эллиот?

– Прекрасно.

– Прекрасно? Это хорошо.

– Было прекрасно, пока я не разрубила его на кусочки и не сложила их в морозильник.

Георг фыркает.

– Не знаю, зачем ты так шутишь.

– Какие шутки? Я завернула части тела в вощеную бумагу.

– Вощеную бумагу, – повторяет он.

– Ну, знаешь, – пожимаю плечами я, – чтобы избежать обморожения.

Лоб Георга разглаживается. На его экране появились мои результаты, и он увидел все, что хотел, – или не увидел того, чего не хотел видеть. Он расписывается на толстом пакете с моими документами и выдает мне лист бумаги, который я должна передать на стойку регистрации при выходе.

– Через месяц я принесу тебе кекс, – говорит он.

– Что я такого сделала, чтобы заслужить кексы?

– Один. Я сказал, что принесу тебе один кекс. – Он прикладывает большой палец к центру моего пакета. – Что ты сделала? Ты отмотала свой испытательный срок.

Я смотрю на его большой палец. Забавно, по-английски «большой палец» будет «thumb», почти непроизносимое слово. Оно произошло от староголландского слова «duim», что означает «набухать».

– Может, проверишь еще раз? – Я указываю на папку. – Я почти уверена, что ты застрял со мной до конца года.

– Десять лет с наступления совершеннолетия: с апреля. Следующий месяц – апрель. Ты ведь родилась в апреле?

– Одиннадцатого.

– Вот видишь? Ты все. – Вручив мне бумажку, он неловко похлопал меня по руке. – Не волнуйся.

– А кто волнуется?

– Валерия. Я знаю, у тебя доброе сердце.

– Ага. В морозилке. Завернуто в вощеную бумагу.

Девушка-подросток все еще находится в приемной. Она жмурится, когда я прохожу мимо, так что теперь у нее только одна пара глаз с чернильными слезами.

Имя Валерия означает «быть здоровой». А еще оно означает «быть сильной».

Слово «заклятие» в словосочетании «наложить заклятие» происходит от того же корня, что и слово «повествование». Это свидетельствует о том, что древние люди считали, что язык – это своего рода волшебство, и называние чего-либо передает контроль над ним. Если вы знаете чье-то истинное имя, то можете его уничтожить, по крайней мере, так говорят. В старых преданиях люди скрывают свои имена ото всех, кроме самых близких. Говорят, что Бог скрывает свое настоящее имя даже от тех, кто Ему поклоняется. В колледже у меня был профессор, который однажды попросил весь лекционный зал закрыть уши, прежде чем он прошептал настоящее имя Бога. Я свои не закрыла и сильно разочаровалась.

Встреча с клиентами длится больше часа. Они хотят, чтобы я придумала название их новому крему для глаз – одной из тех крошечных баночек с жиром, парфюмом и чем-то вроде слизи ламантина или порошка из фаллоса единорога, который, как предполагается, уберет ваши морщины. Они даже наняли в качестве лица кампании Каллу Пэкс. Надо будет рассказать Георгу, чтобы он мог передать мужу.

Я сразу придумываю название для этого продукта: крем «Старая карга». Но, конечно, мои наниматели не готовы услышать эту идею. Они предпочитают нечто лебединое, цветочно-лепесточное, снежное царство. Но я вижу ее, эту старуху, машущую из окна своего домика. Мне придется подождать, чтобы предложить свою идею. Если я скажу: «Назовите крем „Старая карга“», то эти люди тут же недоуменно захлопают глазами, а один из них ответит: «Искренность – это новая ирония». Как будто они понимают иронию. Они не знают, что ирония означает Божий смех. Смех Яхве.

После встречи с клиентами я сажусь на электричку до центра города, чтобы встретиться с Эллиотом и Реттом. В электричке я ищу глаза незнакомцев и изучаю морщины, обхватывающие их, точно когти. Сколько же пришлось щуриться и смеяться, чтобы получить каждую из этих линий?

Крем «Старая карга».

Я хотела бы пройтись по лесной дороге к хижине среди сосен. Я хотела бы остановиться у окна и задать старушке три вопроса. Нет, не этого я хочу. Мне бы хотелось быть этой старой каргой, чтобы ответы были спрятаны в складках моей кожи. Слово «карга» происходит от слова «каркас».

У французов есть термин enfant terrible, который мы теперь используем для обозначения подростка с особенным талантом, вундеркинда. Первоначально эта фраза обозначала ребенка, который говорит что-то правдивое, но невежливое, например, спрашивает у вашего дорогого гостя во время обеда: «Почему ты такой толстый?» «Жестокий» – слово, которое мы используем для описания детей, как во фразе «детская жестокость». «Жестокий» происходит от crudus, что значит «сырой» или «кровавый». Мы имеем в виду то, что в грубом поведении ребенка есть что-то естественное – любопытство, не имеющее отношения к эмпатии или социальным правилам. Подумайте о том, как ребенок изгибает солнечный свет через увеличительное стекло, чтобы вызвать струйки дыма на спинках муравьев. Ребенок действует не со зла. Просто доброта не приходит ребенку в голову.

Для своей матери я была enfant terrible в традиционном смысле. Мое поведение заставляло ее ложиться спать с мигренью, и эти приступы становились все дольше и дольше. Мой отец, если бы у него спросили, описал бы меня как энергичного ребенка, но он слишком любил меня, чтобы видеть насквозь. Мать знала, кто я на самом деле.

Когда мне было шесть лет и я обнаружила, что наш котенок Сути свернулся клубком под кустами, мама взяла меня рукой за подбородок и сказала:

– Что ты сделала с котом? Скажи мне сейчас, и я не буду злиться.

Я не понимала, какого признания она от меня ждала. Я не помню, чтобы что-то делала с котенком. Мне нравился Сути. Это я его так назвала. Когда я надевала свитер, он впивался в него когтями и облизывал шерсть, сбивая ее во влажные комки, как будто сосал грудь матери.

– Что ты сделала? – снова спросила мама.

Я ткнула Сути в бок, когда нашла его скрученным под кустом, – так я узнала, что он мертв, а не спит. Возможно, именно это она и имела в виду. Но когда я произнесла эти слова: «Я только прикоснулась к нему», ее рука метнулась от моего подбородка к ее виску.

– Я больше не могу это слушать! – отчаянно воскликнула она, отшатываясь. – Не говори мне, что ты делала дальше!

А дальше я погладила его мягкий серый лоб.

– У меня снова начинает болеть голова.

Когда кот, которого мы взяли после Сути, мистер Стаффинг, убежал, она сказала: «Я не хочу знать, что ты с ним сделала».

После этого мы больше не заводили кошек.

Сейчас у нас с Эллиотом есть кошка. Ее зовут Слип. У нее идеально симметричные полоски на хвосте, и она может съесть кожуру утренней мускусной дыни до зеленой мякоти. Когда я ее глажу, она изгибает спину навстречу моей руке, и я говорю: «Осторожнее», не понимая, разговариваю ли я с ней или сама с собой.

«Громила», – написал мне Эллиот: пароль в баре, где я должна его встретить, – один из тех фальшивых «тихих» баров, которые постоянно то входят, то выходят из моды. В этот можно войти с заднего двора китайского ресторана. Проходишь мимо клеенчатых столов и прямо на кухню, где висит веревка с мертвыми утками, а затем подходишь к здоровяку в фетровой шляпе, которому называешь пароль дня. Паролем всегда служат какие-то сленговые слова запретной эры, вырванные из Интернета, что-то вроде «древесное бухло» или «большая шишка». Запреты! Все любят платье-чарльстон или игрушечные пулеметы, но кто помнит тысячи людей, которые ослепли, пока пили непонятно какой древесный спирт?

Вышибала выглядит, как огромный, надувной Георг, словно кто-то взял в рот его мизинец и надул тело, как воздушный шарик. Я думаю спросить вышибалу, знает ли он о древесном спирте и слепых людях, может ли он представить себе, как это – сделать глоток из бутылки и обнаружить, что мир замигал, будто глаза тебе выклевывает птица.

Так я могла бы сказать Георгу, а затем добавила бы: «Это мне кое о чем напомнило: у меня есть бутылка ликера на твой следующий день рождения. Домашнего».

И Георг фыркнул бы и сказал: «Валерия. Ты меня не испугаешь».

А я бы сказала: «И ты меня не испугаешь, Георг. Давай выпьем».

И он сказал бы: «Ладно, давай. На здоров’я!»

А затем он посмотрел бы на мои результаты на экране, и его лоб разгладился бы, и он протянул бы мне бумажку и сказал, что у меня все в порядке. Что я могу идти.

– «Громила», – говорю я вышибале, и он отходит в сторону – за ним скрыта маленькая дверь. Он открывает ее и впускает меня.

Это не настоящий пароль. Настоящий пароль – бумажка от Георга.

Адвокат, которого нанял мой отец, дорого брал за свои услуги и носил галстуки пастельных оттенков, которыми окрашивают стены детских садов. Нанятый отцом детский психиатр тоже получала немало, принты на ее шелковом платье напоминали пятна из теста Роршаха. Я сидела между ними, подальше от отца. Мы рассаживались так потому, что мой отец не мог смотреть на меня не морщась, чего, по предупреждению дорогого адвоката, не должно случиться перед судьей. Мне было одиннадцать.

Моя мать тоже была там, хотя на самом деле не совсем. На самом деле она была мертва. Тем не менее я представляла себе, что она сидит в конце стола. Она мрачно махала мне, а голова ее была объята пламенем.

Мы сидели не в зале суда, а в конференц-зале, предназначенном для семейного суда. На стенах висели плакаты с измученными ягнятами, и каждый раз, когда я передвигала кресло, из ковра поднимался смрад испорченного молока. Встреча была формальностью. Профессионалы, которых нанял мой отец (уравновешенные и дотошные), уже посовещались с государственными соцработниками (переутомленными и замороченными) и придумали план. Семь лет в частной психиатрической клинике, пока мне не исполнится восемнадцать, а после этого – испытательный срок в течение пяти лет. Мне даже не пришлось давать показания. В конце концов, я уже призналась. Мы наблюдали, как судья ставит свою подпись под моим приговором; все закончилось в два счета.

Взрослые с очень довольными лицами откинулись в своих креслах (за исключением моего отца, чье лицо я не могла видеть), когда я сказала:

– Ваша честь?

Я сказала это так, как тренировалась в кабинке, когда в последний раз ходила в туалет. Никто меня не услышал, поэтому я повторила громче:

– Ваша честь?

На этот раз все обратили свои взгляды на меня. За исключением моего отца, который судорожно дернул головой, как будто над ним пролетел какой-то предмет. И кроме моей матери, которая смотрела на меня, не отводя глаз. Пламя вокруг ее головы посинело и начало дымить.

– Ваша честь? – снова сказала я. Три раза. Как заклинание.

Адвокат и психиатр попытались заставить меня умолкнуть: адвокат – заговорив громче, чем я, психиатр – больно сжав мою руку. Судья заставил их успокоиться и жестом разрешил мне продолжить.

– Можно его увеличить? – спросила я.

Судья поджала губы.

– Вынесение приговора закончено, Валерия. Теперь мы все едем домой. – Уголок ее рта скривился при этих словах. Она вспомнила, что я не пойду домой, что мой отец отправится домой один. Я поеду в психбольницу, а моя мать отправилась в землю.

– Не вынесение приговора, – сказала я. – Мое наказание. Не могли бы вы его увеличить?

Она посмотрела на меня, снова заставив утихнуть моего адвоката.

– Пожалуйста.

Это каким-то образом сработало. Она продлила мой испытательный срок после наступления восемнадцати до десяти лет.

– Тебе уже будет двадцать восемь, когда он закончится, – предупредила она меня.

– Я никогда не буду такой старой.

Тогда я была очень уверена в этом.

На том конце стола голова матери опалила стену позади нее. Она улыбнулась мне. И, несмотря на все данные мне обещания, мой отец спрятал лицо в ладони и заплакал.

Я нахожу Эллиота и Ретта в кабинке в глубине забегаловки. Они пьют какой-то напиток яркого цвета. «Последние слова», – говорят они мне, это означает название напитка.

– Эй, парень, ты как сюда попал? – спрашиваю я. Ретту всего восемнадцать.

Он дергает подбородком в сторону отца. Но, конечно же, я уже догадалась, что Эллиот, должно быть, мило с кем-то поболтал.

– Мы празднуем, – говорит Эллиот.

– Празднуете что?

– Прием!

– Мог бы и не говорить. Куда именно?

– В Калифорнийский в Дейвисе, – быстро говорит Ретт, опережая отца.

– Ого, поздравляю. – Я втискиваюсь в кабинку и делаю глоток из бокала Эллиота: джин, лайм и еще что-то. – Кто закажет мне?

Эллиот начинает говорить о своей новой инсталляции, «Мидасе», которую он разместит в галерее Ниты на следующей неделе; его голос преисполнен гордости. Ретт кривится, и я понимаю, что Эллиот только что ему об этом рассказывал. Я также знаю, что Эллиот будет продолжать описывать постановку, пока Ретт не попросит ее посмотреть. А если Ретт не сделает этого в ближайшее время, Эллиот должен будет пригласить его приехать, но будет лучше для всех, если Ретт попросит сам. Ретт – единственный, кого Эллиот действительно любит. Это часть моего наказания, и я принимаю это. Если Эллиот меня не любит, значит, он в безопасности.

Я нашариваю ногу Ретта под столом и пихаю его. До парня наконец доходит – он моргает.

– Я мог бы приехать посмотреть, – говорит Ретт. Я снова пихаю его. – Ну, твое шоу. «Мидас». Звучит очень круто.

– Ты уверен? – спрашивает Эллиот. – Оно будет днем.

– У меня есть свободное время в пятницу.

– Может, кто-то из твоих учителей позволил бы тебе написать рецензию?

– Рецензию?

– На мою постановку.

– Гм. Я не хожу в художественный класс.

– Искусство – универсальный предмет.

– Наверное.

– К тому же, если твои учителя не предлагают набрать дополнительных баллов, они плохо выполняют свою работу.

Эллиот поворачивается, чтобы послать официанта за еще одной порцией «Последних слов», и когда он это делает, Ретт ловит мой взгляд и качает головой: «Ох, папа».

Когда я вышла замуж за Эллиота, Ретту было четырнадцать, а мне двадцать три. Поначалу в присутствии Ретта я нервничала. Не потому, что стала его мачехой, тогда как была ближе по возрасту к нему, чем к его отцу, и не потому, что боялась, что не понравлюсь ему. На самом деле я надеялась, что я ему не понравлюсь. «Я не очень хорошо лажу с детьми», – сказала я Эллиоту, когда мы начали встречаться. Так что он был предупрежден.

Префикс «step» в словах «stepmother»[7] и «stepfather»[8] происходит от старого немецкого слова, означающего «лишенный» и «осиротевший», что обозначает чувство большой потери. И неудивительно! Посмотрите, как мачехи ведут себя в сказках. Хотя я бы сказала: «Почему это должно быть естественно – любить ребенка другого человека?» А если не любишь, то это неестественно? Неестественно не любить своего ребенка, это уж точно. Скажите об этом моей матери. Хотя придется рассказать об этом ее призраку.

В первые выходные Ретт остался у нас. Рано утром мы с ним столкнулись в коридоре, оба в пижамах. Мы застыли на месте и одновременно уставились друг на друга. Он поднял руку в осторожном приветствии. Я бросилась обратно в свою комнату.

Оказалось, что я понравилась Ретту. Ему нравились цвета, в которые я красила волосы. Ему нравилась «жесть», если можно так выразиться. Он стал приходить ко мне с тщательно продуманными историями о небольшом инциденте, который произошел в школе, а затем в поисках совета. Чем больше я его сторонилась, тем настойчивее он себя вел.

Я предупредила Эллиота, что не очень хорошо лажу с детьми, но я не рассказала ему об остальном: о моем чудовищном рождении, о головных болях моей матери, о несчастных котах и школьных друзьях, уходивших из нашего дома в слезах, потому что я вела себя слишком жестоко в играх, о больнице, где я провела подростковые годы. Обо всех людях, которых я покалечила или уничтожила. Я не рассказала ему о Георге и моем испытательном сроке. О запахе горелой кожи, который навсегда поселился у меня в носу. Я ничего не рассказала ему.

Поэтому, когда Ретт перестал есть, я сразу поняла, что это моя вина. Должно быть, я сделала что-то такое, что заставило мальчика чахнуть. Чтобы защитить всех нас, я сделала шаг в сторону – перешла на самый край сцены. Во время выходных, которые Ретт проводил с Эллиотом, я отправлялась в рабочие поездки или загружала день различными делами и обедами. Затем Ретта начали переводить из больницы в больницу, и совместные выходные прекратились. Разумеется, я должна была посещать центр в семейные дни, но я держалась за спиной Эллиота, чтобы мальчик меня не видел.

Мне было знакомо это место – частная больница, где отчаяние спрятано за роскошью. Перед каждым визитом я перебирала коробки, приготовленные Эллиотом, вынимая оттуда предметы, которые, как я знала, медсестра отберет: шнурки, шариковую ручку, жидкость для полоскания рта. Эллиот, в конце концов, это заметил.

– Откуда ты знаешь, что там не разрешена жидкость для полоскания рта?

Я пожала плечами и сказала:

– Здравый смысл. – А мое сердце колотилось, как бешеное.

После этого я больше не трогала передачи.

Тогда, на одной из моих встреч с Георгом, я указала на Apricity и сказала:

– Жалко, что она не может показать тебе число. Очень жаль, что нет такой машины, которая могла бы это сделать.

– Какое еще число? – спросил Георг.

– Ну, как для радиации в воздухе или для токсинов в воде. И если число выше нормы, ты понимаешь, что это уже не безопасно. Пить. Дышать.

Георг сухо кашлянул.

– И эта воображаемая машина выдала бы тебе число?

– Я просто имею в виду, что это было бы объективно.

Он посмотрел на меня из-под крупного лба.

– Ты думаешь, что ты токсин?

Я не плакала с детства. Должно быть, тогда я заплакала, хотя я этого и не помню. Когда Георг задал мне этот вопрос, я почувствовала, как к глазам подступают слезы. Наверное, такое чувство испытывает человек, который держится за дверную ручку, но не осмеливается повернуть ее и войти.

В тот момент на Apricity появились мои результаты: я увидела это по лицу Георга, его лоб разгладился. Он начал поворачивать свой экран, чтобы показать их мне, хоть это было запрещено. Не то чтобы меня волновали правила. Я остановила его не поэтому. Я просто не хотела их видеть, что бы та машина ему обо мне ни сказала. Я не заслуживаю счастья. Не хочу знать, где его искать. Когда я схватила его за руку, Георг вздрогнул. Когда же он отстранился, я увидела, что мои ногти оставили крошечные следы на его коже.

Он развернул экран и посмотрел на меня.

– Это хорошее число.

– Но она же не выдает числа, – сказала я.

– Оно хорошее, – повторил он, кивая себе. – Валерия. Ты не токсин. А ты… что? Ты не опасна для общества.

Проводив Ретта на автобус, который отвезет его обратно к матери, мы с Эллиотом идем на дегустацию меда. В Бэйвью есть магазин, куда мед привозят прямо из пасеки. Стены магазина уставлены прозрачными стеклянными кувшинами, формой похожими на ульи, с трубками на дне, из которых льется мед. Пока продавец помогает Эллиоту найти самый сладкий мед, я подхожу к окнам в задней части магазина, откуда клиентам открывается вид на пчел. Настоящие ульи – это просто кучи досок, они смахивают на старые комоды. За ними ухаживает пчеловод с прикрывающей лицо сеткой. Медоносная пчела – это единственный вид пчелы, которая умирает, когда кусает человека. Ее внутренности распарывает колючим жалом, и она улетает выпотрошенной.

В мои губы упирается ложка.

– Попробуй этот, – говорит Эллиот.

Это так мило, что по моему телу пробегает дрожь.

– Он самый сладкий? – спрашиваю я.

– Нет. – Эллиот касается кончика моего носа. – Это ты.

Когда я в ответ высовываю язык, он кладет на него еще меда.

Эллиот не знает, кто я. И это незнание – его бесконечное спасение и бесконечное мучение.

Эллиот легкомыслен. Эллиот очарователен. Эллиот безвреден.

Должно быть какое-то фольклорное существо, такое как Эллиот, которое после колотого ранения не кровоточит. Нож входит и выходит серебристым и чистым.

Я встретила Эллиота на одной из вечеринок Ниты. Я познакомилась с Нитой, когда работала в маркетинговой фирме, которая продвигала ее галерею. Ните понравилась блузка, которая была на мне, поэтому она пригласила меня на вечеринку. Такой уж была Нита.

Маркетинг стал моей первой работой после колледжа. Когда я выходила из больницы, врачи предупредили меня, чтобы я была готова к сложной перестройке. Но в колледже было не сложно. Я поступала с детьми, которые учились в интернатах. Мое заключение было довольно похоже на то, что пришлось пережить им, так что мои документы прошли без подозрений. Спустя четыре года я получила степень в области лингвистики. Слова похожи на меня – такие же изменчивые. Мой отец приходил ко мне в школу всего раз, на выпускной. Голова его была все так же склонена, в этот раз над кусочком белого торта. Вы знаете происхождение слова «папа»? Оно связано с греческим и латинским pater, от pa – одного из первых звуков, которые может издать ребенок.

В тот вечер, на вечеринке у Ниты, Эллиот подошел ко мне с еще одним напитком. Я всегда привлекала такой тип мужчин, которые подходят к женщинам не с предложением выпить, а с самим напитком. Чтобы завести разговор, я обидно высказалась о большой картине, которую Нита повесила над каминной полкой. «Мазня», – вроде бы сказала я тогда.

Эллиот, сощурившись, посмотрел на угол холста:

– Ты можешь прочитать подпись художника?

Но этого не понадобилось. По его улыбке я сразу поняла, что он скажет.

– Вот черт. Это же ты, да?

Все закончилось сексом в свободной спальне на куче чужих пальто. Я знала, что он старше. Знала ли я, что он женат? Что он отец? Я, должно быть, это почувствовала, хотя в тот вечер он снял обручальное кольцо перед тем, как отправиться на вечеринку.

Поэтому, когда я говорю, что Эллиот безвреден, я знаю, что его бывшая жена не согласилась бы с этим заявлением. Я имею в виду, что Эллиот безвреден для меня. Это не значит, что я не люблю Эллиота. Люблю ли я Эллиота? Да. Настолько, насколько кто-то вроде меня способен на такую эмоцию. Может быть, у меня не такие чувства, как у вас. Но кто знает, как сравнивать наши чувства? У слова «любовь» нет происхождения. Это одно из первых слов, и оно всегда имело только свое значение.

Мы с Эллиотом выходим из магазина, купив такой тяжелый кувшин меда, что его сложно вынести. Завтра его доставят в нашу квартиру. Нам больше никуда не нужно идти, поэтому мы просто гуляем. Район Бэйвью в течение многих лет был верфью, а во время Второй мировой войны – лабораторией, используемой для проверки воздействия радиоактивного материала на животных. После он опустел, а затем стал правительственным. Теперь молодые, богатые и беспечные вернули район в свою собственность. Мы проходим мимо магазина, где продаются кожаные водительские перчатки, мимо ресторана, в котором подают одну дичь, и еще двух подпольных баров – один замаскирован под цветочный магазин, другой – под банк. Когда мы проходим мимо зала игр ВР, я делаю нечто беспрецедентное. Я предлагаю войти внутрь. Затем я делаю еще одну беспрецедентную вещь. Я говорю:

– Давай сыграем.

– Сыграем? Мы? – моргает Эллиот.

Я киваю.

Он мимически изображает сердечный приступ.

Эллиот любит игры. В нашей квартире нет системы ВР (я настаиваю), поэтому Эллиот иногда ходит в зал игр один или с Реттом. Он никогда не спрашивает, почему я не хочу идти. Он объясняет мне, но скорее себе: «Женщины любят только те игры, которые придумывают сами, все это знают».

Работник игрового зала – пожилая тетка с розовыми волосами, как у меня. Увидев меня, она улыбается.

– Светло-вишневый? – спрашивает она, прикасаясь к своей макушке. Я знаю, что она имеет в виду цвет краски.

– Маджента, – отвечаю я, тоже дотрагиваясь до головы.

Она наклоняется вперед и говорит почти шепотом:

– Вы знаете, откуда произошло это слово?

Я действительно знаю.

– Город в Италии. Там изобрели цвет красителя.

– А вы знаете как? Город пережил битву. Они назвали краситель, увидев пропитанную кровью землю.

Я качаю головой. Этого я не знала.

Она вручает нам маски и перчатки и говорит:

– Повеселитесь, детишки. – Затем быстро, как змея, хватает меня за запястье и пальцем свободной руки водит между нашими лицами, ее и моим. – Как будто смотрю в заколдованное зеркало.

Игровой зал ВР хорошо оснащен, наша кабинка чистая, и там богатый выбор игр. Я просматриваю названия, почти ожидая, что ее там не будет. В конце концов, это старая игра. Но вот она, между «Аллеей Аллигаторов» и «Астронавтами-Болеутолителями».

– «Аттракцион Веселья»? – говорит Эллиот, когда я вывожу ее на экран. Его голос звучит так же: весело. – Посмотри на дату. Это же практически винтаж.

– Как и ты, – говорю я.

– Я лучше, чем винтаж, детка. Я классика.

На экране появляется изображение ночного парка развлечений: яркие саваны игровых палаток, громкая музыка, веретено колеса обозрения, мерцающее огоньками. Я опускаю маску, и парк вокруг меня становится шире и объемнее, я будто погружаюсь в него, в этот довольно убедительный мир, не считая того пикселя по краям зрения. Тем не менее я чувствую эту характерную для детства объемность – дыхание, наполняющее легкие до краев, ощущение того, что каждый вдох прекрасен. Рядом со мной появляется Эллиот. Его аватар искажен, и в игре его руки – это кучки пикселей, как будто он держит два размытых букета.

Его аватар поворачивается ко мне с вялой улыбкой. Голос Эллиота звучит в наушниках:

– Твое лицо!

– Что? – Я поднимаю руки к лицу, но, разумеется, ощущаю только пластиковую маску.

– Все исчезло. Одни пиксели.

– Твои руки тоже, – говорю я.

– Ты уверена, что хочешь сыграть в нее?

– Мы должны достать яблоко в карамели, чтобы начать историю. Киоск там.

Я начинаю двигаться сквозь толпу слепо любящих родителей и смеющихся детей. Игра была дешевой, и в толпе появляются и исчезают одни и те же люди: женщина с кошачьими ушками на голове, мальчик, показывающий пальцем в небо, мужчина с зеленым воздушным шаром, привязанным к запястью.

– Ты уже играла в нее, – говорит Эллиот, догоняя.

– В детстве, – признаю я.

– Я думал, ты ненавидела игры.

– Какой ребенок ненавидит игры?

Лицо его аватара по-прежнему вяло улыбается, но, конечно, это единственное выражение, которое оно может принять. Я замечаю киоск с яблочными конфетами прямо перед нами. Мне кажется, будто я прячу нож за спиной. И еще мне кажется, что меня ведут на убой. Оба чувства сразу. Может, из-за того, что я предложила сыграть в эту игру, а сама не собираюсь ему ни о чем рассказывать? Так ли это? Расскажу ли я ему сейчас? А если я это сделаю, он отвернется от меня? Он меня бросит? Буду ли я тогда счастлива?

Мы добираемся до киоска. Продавщица яблок более детализирована, чем люди в толпе. У нее неопрятные седые волосы и большая родинка прямо под глазом, что заставляет задуматься, видит ли она постоянно краем зрения это пятно на горизонте.

– Закажи одно, – говорю я Эллиоту.

«Яблоко» – еще одно слово, которое всегда имело свое значение. Фактически оно применялось для любых фруктов, овощей или даже орехов. Все фрукты были яблоками. Картофель был «яблоком земли» (а во французском языке до сих пор: pomme de terre). Финики были «пальчиковыми яблоками». Банан в среднеанглийском языке был «райским яблоком».

Яблоко, которое старуха вручает Эллиоту, имеет обычный красный цвет, однако оно краснее, чем настоящее яблоко. Карамельное покрытие придает ему цвет сердца. Эллиот подносит его ко рту. Губы его аватара по-прежнему растянуты в улыбке, но раздается хруст, как будто он откусил от фрукта. Этот хруст разносится по всему парку и возвращается в наши уши измененным – теперь он похож на рокот пропеллеров. И после этого с неба начинают падать мужчины.

Хотя, может быть, они совсем не мужчины. Возможно, это женщины. Или монстры. Невозможно узнать, что скрывается за их масками. Когда игра «Аттракцион Веселья» была создана, это было популярной темой: замаскированные убийцы. Они присутствовали во всех фильмах, шоу и играх. Иногда, как в «Аттракционе Веселья», их посылали от правительства на вертолетах. Иногда они были сверхъестественными – проскальзывали сквозь трещины между измерениями. Исследователи поп-культуры писали, что этот сюжетный ход представлял собой страх перед госучреждениями, чувство диссоциации от самого себя и т. д. и т. п., пока все современные проблемы не были должным образом переданы в массы. Большинство считает, что слово «маска» происходит от слова «маскировка», но есть кельтское слово, которое переводится как «темные облака собираются перед бурей». А еще есть masca, что означает «ведьма».

В игре замаскированные фигуры появляются из неба на шнурах, настолько тонких, что кажется, что мужчины хватаются за края ночи и скользят вниз по ним. Достигая земли, они расчехляют свои ножи и перерезают горло людям в парке. Горло мужчины с зеленым воздушным шаром. Горло девушки с двумя длинными косами. Даже горло продавщицы яблок. Струи крови и красные капли брызгают крошечными квадратами, рассеиваясь в воздухе на пиксели.

– Сюда! – кричу я Эллиоту и убегаю от побоища, подальше от парка, подальше от игры.

Игра называется «Аттракцион Веселья» из-за ощущения, которое должна породить, а также из-за того, что она проходит в парке развлечений. Если вы проходите игру как полагается, вы можете входить в разные кабинки, палатки и аттракционы, скрываясь от замаскированных убийц и собирая оружие, чтобы сражаться и убивать их. Если вы доиграете до конца с «победой», то в конечном итоге вы убьете лидера замаскированной армии, спасете ребенка, оказавшегося наверху колеса обозрения, и украдете один из вертолетов, улетающих… куда? Я полагаю, куда-то в безопасное место. Я не знаю. Я никогда так не играла.

На окраине игровой местности есть узкий периметр пространства вокруг парка развлечений – темные поля, граничащие с яркими палатками и огнями. Там тоже есть замаскированные убийцы, но их меньше. Это пространство было создано для игроков, которые не в состоянии справиться с бойней в парке развлечений, для любителей, которым нужно где-то спрятаться, чтобы восстановить уровень здоровья или попрактиковаться в основных движениях. Это поле нашла моя мама. А я нашла горящий дом.

По мере того как я росла, головные боли мамы становились все сильнее. Когда я приезжала домой из школы, она встречала меня у дверей и описывала свою боль за день. «Как будто вместо висков скалы, и их кто-то долбит». «Как будто какой-то гигант сжимает мой череп». «Как будто в мозгу летает рой пчел». Затем она отходила в сторону, позволяя мне войти, и бросалась обратно в свою темную спальню. Она никогда прямо не говорила, что это я вызываю у нее головные боли, но я это знала. Если я приносила ей чай, она следила за каждым моим шагом, и хотя она соглашалась взять чашку из моей руки, поднимала ее ко рту и наблюдала за мной над ее краем, не делая ни глотка. Она боялась, что я ее отравлю. Мама никогда мне об этом не говорила, но я слышала, как она спорила об этом с отцом за закрытой дверью.

– Она просто маленькая девочка, – сказал он. – Она твоя дочь.

Мать же ответила:

– Именно. Вот почему я это делаю.

Теперь я знаю, что у моей матери были проблемы с головой, а не с головными болями. Мне это объяснили врачи, и я доверяю их опыту. Но можно что-то знать, а можно чувствовать. Для взрослых это две разные вещи. Для детей – одно целое.

Игра была подарком на мой одиннадцатый день рождения. После того как мама открыла мне дверь – с головной болью: «Как будто птицы выклевывают мне глаза», – и пока отец не вернулся с работы, я несколько часов играла в «Аттракцион Веселья» почти без звука, чтобы мать могла отдохнуть. А в один прекрасный день я услышала, как за моей спиной скрипят ее тапочки, и вот она остановилась. Я не осмелилась обернуться, боясь, что вид моего лица причинит ей боль. Я вела себя очень тихо и продолжала играть в игру.

В течение недели повторялось одно и то же. Я начинала играть; она подходила и смотрела. Когда я выключала игру, она возвращалась в свою комнату. Однажды за скрипом тапочек и мягким оседанием диванной подушки послышался новый звук: шелест ее волос, пока она надевала другую маску на голову. И она появилась рядом со мной – аватар с лицом моей матери. Она, должно быть, играла, когда я была в школе. Тем не менее я не стала смотреть на нее, ни в жизни, ни в игре. Однако я видела ее аватар с приятной плоской улыбкой. Меня удивил вид ее глаз, когда в них не было боли.

Мама вышла из парка развлечений, направляясь в темные поля. Я последовала за ней. В течение нескольких дней мы делали одно и то же – вместе пересекали поля, позволяя замаскированным убийцам убивать нас, когда они нас находили. Однажды она бросилась на нож убийцы впереди меня, жертвуя собой. Во мне возникло чувство, которое я не испытывала ни до, ни после этого. Не важно. Мы обе умерли.

Затем однажды я увидела мерцание на горизонте. Я оторвалась от матери и побежала туда, и когда экран не разделился на две части, я поняла, что она идет за мной. Мы подошли к горящему дому. Я остановилась, а мама вошла внутрь. Через мгновение она появилась у окна, охваченная пламенем. Она стояла и махала мне рукой. Я взглянула через плечо, подняла маску и увидела сквозь прозрачный пластик ее маски, что улыбка была не только у ее аватара, но и на ее настоящем лице. Маме не нужно было говорить мне, что ее головная боль наконец исчезла, как будто воображаемое пламя сожгло ее.

– Вон там, – говорю я Эллиоту и уже вижу вдалеке маленький домик, охваченный пламенем.

– Что внутри? – спрашивает Эллиот, его аватар бежит за моим по темным полям. – Оружие? Проход?

Я не говорю ему, что дом был создан рекламы ради, чтобы игровой мир казался настоящим. Я не говорю ему, что внутри нет ничего, кроме огня. Мы подходим к двери настолько близко, что, если бы огонь был реальным, можно было бы услышать, как потрескивает съедаемое им дерево. Но пламя ненастоящее, и поэтому оно беззвучно танцует, меняя цвет.

– Оставайся здесь, – говорю я Эллиоту. – Обойди вокруг и загляни в окно.

– Ты войдешь внутрь?

– Да.

– Почему же я должен остаться?

– Увидишь.

Я вхожу в дом. В глазах рябит от оранжевого и желтого цветов, но тепла от огня не исходит. Языки пламени вспыхивают и гаснут в углах моей маски. «Языки пламени» – мы произносим эти слова, как будто огонь умеет разговаривать, как будто он дразнит нас, пронзая воздух, как змея. Я подхожу к окну и вижу снаружи Эллиота, который стоит там, где я попросила его встать.

– Что теперь? – спрашивает он.

Мне проще рассказывать ему с маской на лице.

– Мы играли в игру, когда я возвращалась из школы.

– Чего? Кто?

– Мы с мамой.

– Ты никогда не рассказывала о своих родителях.

– Я рассказываю о них сейчас.

Он какое-то время молчит, затем кивает. Продолжай.

– Мы делали это. То же, что и мы сейчас, я хочу сказать. Она стояла в доме, там, где сейчас стою я. А я стояла там, где стоишь ты, и смотрела на нее, и она была счастлива.

В кабинке ВР мы с Эллиотом стоим плечом к плечу; в игре мы стоим друг напротив друга. Мы в масках, но в игре наши лица ничем не скрыты, однако у меня лица нет – его размыло на пиксели. Эллиот стоит на холодной темной равнине. Я в огне. Он не слышит, в чем я признаюсь, но я ничего ему и не скажу. Он ждет, когда я начну рассказывать. Пока он ждет, в парке развлечений умирает сорок посетителей. Я считаю их по крикам и добавляю к своему игровому счету.

– Хочешь продолжить игру? – спрашивает он.

– Я просто не знаю, понимала ли она.

– Кто?

– Моя мама.

– Не понимала, что? Как играть в игру?

– Что она на самом деле не горела.

Вот что было сказано на семейном суде:

что я достаточно взрослая, чтобы понимать, что я делаю;

что я слишком молода, чтобы понимать, что такое постоянство;

что в моих извинениях видно раскаяние;

что я взяла канистру с бензином из лагерных принадлежностей и спички из ящика на кухне, где их держали;

что она, должно быть, дремала на диване, а ее лекарство от головной боли было таким сильным, что она не проснулась от плеска струи бензина.

Не разбудило ее и чирканье спички.

А вот этого не сказал никто:

что я была на заднем дворе, когда это случилось, и грустила из-за того, что у нас нет кошек;

что запах горелой кожи и волос распространился по коридору до задней двери раньше, чем дым, жар и ее крики;

что к тому времени, как я добралась до нее, она уже была охвачена пламенем;

что она, горящая заживо, носилась по комнате;

что она была похожа на одно из огненных колес в парке развлечений;

что я не помню, как доставала бензин или спички, хотя я знала, где их хранили;

что я не помню, как сделала это.

Но должна была.

Я должна была это помнить.

Так ведь?

И я стояла и смотрела на игру пламени.

И я думала обнять ее и попытаться сбить пламя, но в итоге не решилась рисковать собой ради нее.

И я говорила им: «Извините», я повторяла это снова и снова, сознаваясь в преступлении. Я ее не поджигала, но смотрела, как она горит, – вот в чем я сознавалась.

В какой-то момент, увидев меня там, она перестала кричать.

В какой-то момент она попыталась помахать мне рукой.

У меня не должно быть адреса Георга, но, конечно, я его знаю. Еще на пятый год моего испытательного срока он оставил свое пальто на спинке стула, и когда он пошел в уборную, я залезла в его кошелек и запомнила адрес. После того как мы с Эллиотом выходим из игрового зала, я вспоминаю номер дома Георга и добираюсь до него на трех поездах. Я приезжаю и вижу бунгало, почти такое же маленькое, как горящий дом, с покрытыми мхом краями. Я сижу на крыльце больше часа, и занавеска, в конце концов, отодвигается, и появляется мужское лицо, но не Георга, а Сэмюэла. Через мгновение дверь за моей спиной распахивается, Георг выходит и осторожно опускается на крыльцо рядом со мной.

– Валерия. – Он трогает пальцем зажигалку – дешевый кусочек пластика, зажатый в моих руках, как безделушка. – Ты забыла свои сигареты?

– Я сожгла остальную часть твоего района, – лгу я.

– Да? – Он делает вид, что обводит взглядом дома, спокойные и спящие.

– И приют для сирот.

– Правда?

– И больницу. Палату для больных лейкозом. Всех этих лысых детей. Они ведь все равно должны умереть?

– Валерия.

– Я и себя должна сжечь, так?

– Сжечь себя? Этой зажигалкой?

– Возможно, не всю себя. Только часть руки. Кусок плоти.

– Не всю себя?

– Я должна бы. Но нет.

– Что ж, уже хорошо. Но тогда зачем кусок?

– Я же сказала, я не могу этого сделать. – Я ерзаю на крыльце. – Даже кусок.

Георг молчит, я тоже. Затем он протягивает руку и щелкает зажигалкой, и между моих ладоней вспыхивает пламя. Мы смотрим, как оно дрожит. Он поднимает большой палец – пламя гаснет.

– Ты не сжигала эти здания, – говорит он.

– А могла бы.

– Ты не сжигала маленьких детей.

– Откуда ты знаешь?

– Ты не опасна.

– Тебе машина об этом сказала?

– Я говорю тебе это: ты не опасна.

Он обнимает меня, а его рубашка пахнет какой-то едой, чем-то с чесноком. Я стараюсь не слишком сильно дрожать в его объятиях. Я пытаюсь сдерживаться, чтобы мои слезы и сопли не измазали его плечо. Потому что я не хочу причинять вред никому и ничему, даже этой рубашке. Георгу все равно. Он обнимает меня за затылок и решительно прижимает мое лицо к плечу, и когда я уже плачу, он отстраняется.

Я шмыгаю носом и робко вытираю глаза.

– Ты знаешь, что слово «огонь» не имеет происхождения? – говорю я. – Оно всегда означало «огонь» и больше ничего.

– Хм-м-м.

– Это значит, что огонь был одним из первых.

– Мы тоже были одними из первых. Да?

– Кто?

– Мы. Ты и я. Люди. – Георг смотрит на меня. За ним тянутся ряды домов, крошечных и несгоревших. – Мы были одними из первых?

– Да.

– Да?

– Конечно. – Я снова шмыгаю носом и вытираю глаза. – Мы были здесь, чтобы сказать это слово.

Он кивает, как будто я доказала его правоту.

– Мы были одними из первых, и мы хорошие, Валерия. Мы хорошие.

7

Крикунья

Перл не узнала женщину, которая открыла ей дверь. Нет, «женщина» – это преувеличенно. Она выглядела едва старше Ретта, ей было около двадцати. Девушка прислонилась к двери, словно они были одним целым. Возможно, она дочь клиента, с которым должна встретиться Перл. Или подружка? В соглашении о неразглашении, подписанном Перл, не было никаких имен, кроме названия юридической фирмы анонимного клиента. Учитывая такую секретность, Перл думала, что сможет распознать клиента по внешнему виду.

Машина в течение нескольких часов везла Перл куда-то за город, и наконец холмы Калистоги сменились видом большого здания из дерева и стекла. В воображении Перл, стоявшей перед дверью, в которую она только что постучала, мелькали волчьи ухмылки разных актеров, искусственная улыбка какого-то бывшего губернатора и даже бледное лицо генерального директора Брэдли Скрулла. Однако Перл и представить себе не могла, что увидит эту девушку, эту молодую женщину с мелкими чертами, за исключением глаз и груди, которые ярко выделялись на субтильном фоне. Девушка словно вышла из японского мультфильма. Даже не так – она словно вышла из японского мультфильма о лесном животном. Когда она открыла рот, Перл ожидала услышать писк.

Однако раздавшийся голос был на удивление хриплым, почти мальчишеским:

– Apricity! Верно?

– Да. Я из Apricity. Я Перл, – сказала она, протягивая девушке руку.

– Калла, – ответила та с ноткой застенчивости в голосе, которую Перл восприняла как: «Но ты уже, конечно, это знаешь». Хотя Перл, конечно, не знала. Значит, ее клиент – эта привлекательная мультяшка.

Вместо того чтобы пожать Перл руку, девушка схватила ее и потащила в дом. Они прошли сквозь анфиладу комнат с дизайнерским интерьером. Цвета дополняли друг друга, в глаза бросалось обилие диванных подушек и громоздких безделушек – покрытые перламутром дорожные знаки, дивизии бумажных медуз, птичье гнездо с игрушечными солдатиками. Калла придерживалась бодрой манеры разговора. Слова из ее рта вылетали так быстро, что, когда Перл наконец расслышала конец предложения, она попыталась ухватиться за смысл изо всех сил.

– …и тогда я прогнала всех, чтобы мы могли встретиться наедине.

Как будто по команде из соседней комнаты раздался голос:

– Калла?

– Ну, всех, кроме Мэрили. – Девушка втащила Перл в комнату, которая оказалась псевдодеревенской кухней – кухней ведьмы с открытой кирпичной печью и щербатым медным горшком, достаточно большим, чтобы сварить в нем ребенка. – Но Мэрили – это не все.

Напротив, Мэрили, похоже, была всем или, скорее, каждым – в ней сочетались черты всех женщин среднего возраста с довольно полной, но не толстой фигурой и каштановыми, коротко стриженными волосами, а ее брюки цвета хаки и кардиган смотрелись как два незаменимых атрибута. Однако – Перл моргнула – чего-то не хватало. Через секунду она поняла: никаких морщинок от улыбки. Кожа вокруг глаз и рта Мэрили выглядела зловеще гладкой. Ботокс, предположила Перл, пока не встретила взгляд Мэрили, что заставило ее изменить свое мнение. Она поняла, что у женщины нет морщинок по одной очевидной причине.

– Я менеджер Каллы, – сказала Мэрили.

– Она практически моя мать. – Калла лучилась энергией за двоих. – В смысле, это она научила меня, как использовать первый тампон.

– Не драматизируй. Ты прочла инструкции на коробке.

– Ну, она купила мне мой первый тампон.

– Это больше похоже на правду, – произнесла Мэрили.

– Вы рано начали, – сказала Перл.

– Что? Мой период?

– Работать. – Перл сделала паузу, чтобы подобрать слова. – Работать в этой индустрии.

Мэрили бросила взгляд на Перл и сразу отвела глаза. Но Перл уже с одного этого взгляда поняла, что женщина ее раскусила: Мэрили знала, что Перл понятия не имела, кто будет ее клиентом. Если это и оскорбило женщину, она не подала виду, обратив свой прохладный взгляд на Каллу.

И Перл предположила, что на самом деле это не имеет значения, не для ее текущей работы. Она могла так же легко применить технологию Apricity к совершенно незнакомому человеку (возможно, даже легче), как к близкому другу. Но, с другой стороны, тут встал вопрос вежливости. Перл будет жить в этом доме – «в помещении», как указано в контракте, – в течение следующих двух недель, поэтому она, вероятно, должна выяснить, каким сомнительным талантом эта девушка обладает, а женщина управляет.

– Я так понимаю, мы будем смотреть планы удовлетворения на каждый день, – сказала Перл.

– Глупо, не так ли? – ответила Калла.

– Гм. Разве?

– Феноменально. Готова поспорить, вас еще никогда не просили делать ежедневные планы от Apricity. Это как просить о ежедневных осмотрах у стоматолога! Или ежедневных осмотрах… толстой кишки!

Перл посмотрела на Мэрили в поисках помощи, но взгляд менеджера не отрывался от Каллы.

– Я, эээ… предполагаю, что это довольно интенсивный курс…

– Я о том, что план человека от Apricity не меняется с каждым днем!

– На самом деле, ваш план удовлетворенности может меняться на протяжении жизни. По мере того как меняется ваше представление о счастье, и ваш путь к нему может измениться.

Калла даже не моргнула, услышав эти строки из методички.

– Но каждый день? Не каждый же день это происходит.

– Это было бы необычно, – согласилась Перл.

– Правда? Я сказала Флинну, что это глупо, но он ответил, что либо так, либо к психотерапевту, а я не доверяю этим людям. Они сумасшедшие! Вы так не думаете?

– Психотерапевты?

– Ой, да все они: психологи, психиатры, консультанты. Однажды я была у психотерапевта, который сказал мне, что мой тип личности предполагает, что я, скорее всего, буду… не важно. Во всяком случае, я сказала Флинну: никаких психотерапевтов. А он сказал: «Да, нужно что-то другое». Так что теперь это вы. Вы наше «что-то другое».

– А Флинн это?..

– Один из продюсеров. Ну, он действительно продюсер. Он говорит, что мы должны обеспечить мою психическую стабильность и все такое, что никому не нужно, потому что, как я не устаю ему повторять, это не имеет большого значения. Я не знаю, что, по их мнению, может произойти.

– Калла, – начала Мэрили, но девушка ее перебила:

– В конце концов, я профессионал. Я не первый раз… как там говорят? На ролледроме? На кошачьей выставке?

– Родео, – сказала Перл. – Я не первый раз на родео.

– Родео? Правда? Мне больше нравится «на ролледроме». Как я уже говорила, я не первый раз на ролледроме. И даже не в пятнадцатый раз на ролледроме. Но все они ведут себя так, как будто я…

– Калла, – сказала Мэрили на этот раз громче, и девушка смолкла.

– Я не собиралась ей рассказывать.

– Планы от Apricity будут ежедневными, – сказала Мэрили Перл. – Согласно контракту.

– Вы предпочли бы определенное время суток? – спросила Перл, бросая взгляд на Каллу.

– Мы вам сообщим, – сказала Мэрили.

– Не слишком рано, – вставила Калла.

– А есть ли в результатах что-нибудь, что я должна… искать?

– Мы вам сообщим, – повторила Мэрили, и Перл хватило ума понять, что ей пора идти.

Перл отвели наверх и оставили одну в той комнате, что должна была стать ее временным жилищем, – в гостевой, выполненной в псевдоготическом стиле. Она прошлась туда-сюда, пощупала обивку и светильники и убедилась в том, что уже и так узнала от юристов, таксиста и самого дома у холмов. Сюда вложены серьезные деньги.

Перл выросла в обычной семье страхового следователя и окулиста, но, повзрослев, научилась общаться с богачами. Первым ее опытом стала семья Эллиота, а затем она провела почти десять лет с клиентурой Apricity. В конце концов, это были люди, которые могли позволить себе планы от Apricity, люди, которым они были отчаянно нужны. Деньги исключали самые очевидные причины несчастья – тяжелый труд, болезни и жажда обладания, – и настоящий его источник всегда оставался загадкой.

Однако на этот раз, вместо уверенного в себе чиновника или обвешанной драгоценностями светской львицы, обладателем всей этой роскоши оказалась девушка, едва вышедшая из подросткового возраста. Перл позвонила Ретту, чтобы спросить, слышал ли он о знаменитости по имени Калла.

– Ты о Калле Пэкс? – Ретт ответил сразу после первого гудка. В последнее время он стал отвечать на все звонки Перл – негласное соглашение, чтобы убедить друг друга (себя?) в том, что теперь все намного лучше.

– Я не знаю. Молодая. Рыжеволосая. Грудастая.

– Когда я видел ее последний раз, у нее были синие волосы, но это ничего не значит, она постоянно меняет цвет.

– Значит, она актриса?

– Мам, ты что, даже не попыталась что-нибудь о ней узнать?

– Я предпочитаю твои резюме, – ответила Перл. Отчасти это было правдой, но правда была и в том, что она искала оправдание за свой звонок.

Ретт сейчас был в Дейвисе, в Калифорнийском университете, куда уехал на первый год учебы. А Перл? Перл осталась дома, хотя и беспокоилась. Она переживала, когда подруга Ретта, Сафф, уехала в Северо-Западный университет. Статус их отношений был для Перл неясным, Ретт описал его как-то так: «Мы общаемся». Она представляла себе, что Сафф встречается с другим парнем и разбивает сердце Ретта. Перл переживала, когда соседом Ретта по комнате стал иностранный студент. Она представляла себе Ретта и этого иностранного мальчика стоящими в центре огромного четырехугольника и недоуменно моргающими. Она беспокоилась о злобных профессорах и тусовщиках из студенческого братства и о балансе на карточке Ретта. Она твердо сказала себе, что не стоит волноваться. Ретт стал вести себя намного лучше. Но Перл была суеверной и благоговейной, и обе эти вещи у нее тоже получались «намного лучше». Она мысленно дотрагивалась до них, словно до живота идола. Она знала, что скоро ей придется сдерживаться, пока тонкая ниточка не порвалась и Ретт не начал избегать ее звонков.

– Поищи о ней что-нибудь, пока мы разговариваем, – сказал Ретт. – Фамилия Пэкс, П-Э-К-С.

Перл послушалась, ввела в поисковике имя и спроецировала результаты в комнату. И да, там, в кругу вокруг высокой кровати, на которой сидела Перл, появились голограммы девушки, которая открыла дверь. Армия Калл. То, что Ретт сказал о волосах, было правдой: синие волосы, белокурые, черные, розовые. Но различия между девушками были не такими уж заметными. Заметным было сходство.

– Чего она так боится? – спросила Перл.

– Ты о чем?

– Каждая из них кричит.

И это было правдой. У каждой из этих полупрозрачных Калл с волосами всех цветов радуги был широко открыт рот.

– Ну, именно этим она и занимается. Она кричит.

– Это какой-то стиль музыки?

– Мам, она актриса.

– Значит… в фильмах ужасов?

– Ну да. «Коса для кожи»? «Коса для кожи-два: Нежное касание»?

– Что-то знакомое, – солгала Перл.

– Но она играет не только в ужасах. У нее есть куча других вещей: фильмы о похищенных дочерях, о мести за убитых подружек, о разрушении городов монстрами, о разрушении городов террористами, фильмы-катастрофы. Ее можно часто увидеть в ВР. Ах да, есть у нее и рингтон.

– Что?

– Может, он есть на твоем экране. Как же он называется? Стандартный вариант.

Перл нажала на раздел «Сигналы и звуки». Каллы замерцали, сменившись списком, и вот он рингтон, между «Бетховеном» и «Фортепиано», под названием «Калла».

– Я нашла, – сказала она Ретту с трепетом в голосе.

– Включи его.

– Нет, они услышат.

– Кто услышит?

– Я в офисе, – снова солгала Перл. – Кроме того, думаю, я догадываюсь, как это звучит.

– Ага, это крик.

– Значит, в этих фильмах, играх и прочем она просто… орет?

– Нет, она играет. У нее, типа, разные персонажи.

– И все в опасности.

– Ну, конечно. В смысле, ведь должно быть что-то, чтобы ее узнавали.

– «Крикунья». И она так популярна из-за этого?

– Очень. Я вроде как не могу поверить, что ты никогда о ней не слышала.

– Ты же знаешь, я не смотрю такие фильмы.

– Мама, да это все виды фильмов. О, тебе это понравится – ее поклонники делятся на две группы: «Калла выживет» и «Калла умрет».

– Не поняла…

– «Калла выживет» и «Калла умрет». – В голосе Ретта звучало невероятное наслаждение и бесконечное удовольствие от того, что он повергает мать в шок. – Как ты и сказала, она всегда в опасности, и поэтому некоторые ее поклонники любят фильмы, в которых она выживает, а другим больше нравится, когда ее мочат.

– Мочат, – повторила Перл.

– Введи в поиске «Диаграмма Каллы Пэкс».

– Ты уверен, что я хочу это видеть?

Но она все равно произнесла эти слова для голосового поиска, и внезапно перед ней завертелось яркое разноцветное колесо – диаграмма, в каждом секторе которой было изображение крошечной мультяшной Каллы с крестиками вместо глаз. Одна из Калл тяжело дышала с мулятяшным ножом в груди, другая болталась на веревке, затянутой вокруг шеи, у третьей между мультяшными ногами катилась отрубленная голова. Диаграмма отслеживала не только то, как часто герои Каллы выживали или умирали, но и когда они умирали и каким образом. Перл заметила один сектор диаграммы, где Калла стояла неподвижно и спокойно, с глазами-точками вместо крестиков.

– Она выживает только в двадцати процентах? – спросила Перл.

– Похоже на правду. Когда выходит новый фильм с Каллой, люди начинают делать ставки. Размах как в Вегасе.

– Люди ставят деньги на то, умрет ли ее персонаж?

– Ага. Это серьезное дело. Ее съемочные площадки блокируют. Прячут страницы сценариев. Заставляют всех подписывать какие-то бумаги, где указано, что на них могут подать в суд, если произойдет утечка информации.

– СОН.

– Что?

– Соглашение о неразглашении, – пояснила Перл.

Вот она, причина всей секретности. Продюсеры не хотели разводить шум вокруг фильмов, которые они снимали, не хотели разрушать серию ставок.

Перл начала читать из диаграммы:

– В тридцати шести процентах фильмов она была зарезана, в восемнадцати процентах – задушена, в семи процентах – застрелена. Что такое «смерть от орлиного пера»? – В этом секторе происходило какое-то сумбурное движение, но было слишком сложно разобраться в том, что происходило с мультяшной Каллой.

– О, да. Это отличная тема. Понимаешь, она пошла с друзьями в турпоход, ну типа, на скалу, но есть одна старая легенда… Подожди-ка. А почему ты спрашиваешь о Калле Пэкс? Ты же не собираешься испытывать ее на Apricity?

– Нет, нет, нет, – зачастила Перл.

– Но ты же сказала, что на работе…

– Ее рассматривают для рекламы. – Перл села на край кровати и повторила информацию из СОН, которое она подписала.

– Серьезно? Для Apricity? Странно. Ну, у вас же должны заниматься счастьем, верно? А Калла Пэкс – это вообще-то ужас, смерть и прочее. Или это какая-то ирония?

– Да, – сказала Перл, возвращаясь к «Сигналам и звукам». Ее палец завис над кнопкой, которая воспроизведет рингтон Каллы. Она представила себе, как этот хриплый голос переходит в крик. – Я думаю, что это должно быть иронично.

На обоях в комнате для гостей, как она теперь заметила, на самом деле не было классического викторианского орнамента. Там были изображены широко раскрытые человеческие рты.

– Вчера вечером я посмотрела несколько ваших фильмов, – сказала Перл Калле. Они сидели друг напротив друга на диванах в гостиной возле фойе, встретившись (не слишком рано) следующим утром. Фигуры медуз лениво вращались над головой Каллы, помахивая щупальцами; на камине позади нее игрушечные солдатики охраняли свое гнездо, направив винтовки на Перл.

– Правда? – просияла девушка. – Какие?

– Названия, так… посмотрим…

– Это были боевики? У них всех похожие названия. «Последняя Пуля», «Чистая месть», «Смертельная капля».

– «Смертельная капля». Я смотрела этот. И еще тот, где вы играли дочь дипломата. В Японии.

– «Восход Запада, Кровь Востока».

– И первую «Косу для кожи».

Калла подняла брови:

– Ого. Тройной сеанс. Только не говорите, что вы не спали всю ночь и смотрели фильмы.

Перл посмотрела не три, а семь фильмов с Каллой Пэкс. Хотя она смотрела только до того момента, когда персонаж Каллы умирал, что обычно происходило через тридцать минут после начала, а иногда было первой же сценой. Единственным фильмом, который Перл посмотрела целиком, был «Восход Запада, Кровь Востока», где Каллу похитили, избили, прижгли железом и чуть не изнасиловали якудзы, прежде чем ее спас отец-дипломат. Ему пришлось отбросить глубоко укоренившиеся пацифистские убеждения и применить боевые искусства в особо жестокой форме, чтобы спасти честь и (во вторую очередь, похоже) жизнь своей дочери. В заключительной сцене Калла заключена в объятия отца, тела ее похитителей сложены у их ног, а за ними встает красный шар солнца.

– Вы хорошо сыграли, – сказала Перл. – Очень трогательно.

Перл не лгала. Хотя сами фильмы, особенно если смотреть семь подряд, казались лишь нелепым набором сцен из града пуль и расчлененки, серийных убийц и расчлененки, самолетов и расчлененки, Калла Пэкс все же трогала за душу. Когда ее преследовали по лесу (или по ветвящимся улочкам иностранного городка, или по катакомбам древней расы мышелюдей), у зрителя перехватывало дух. Когда ее, в конце концов, загоняли в угол, руки хватались за одеяло. Когда она умирала, руки взлетали ко рту. Когда она кричала своим знаменитым криком Каллы Пэкс, зрителю казалось, что это его собственный крик.

– Я пытаюсь оживить персонажей для себя, чтобы они казались живыми вам, – скромно сказала Калла. Выучив целые страницы из методички по Apricity, Перл стала узнавать заученный ответ, когда слышала его.

– Сколько вам было лет, когда вы играли в «Косе для кожи»?

Глаза Каллы загорелись.

– Перл! Никогда не спрашивайте у актрисы о ее возрасте!

– Извините. Я…

Калла ухмыльнулась.

– Я шучу. Мне было четырнадцать. Практически эмбрион.

– И такой взрослый фильм.

В «Косе для кожи» Калла сыграла смелую сестренку, чью кожу содрал убийца, а затем повесил ее длинной тонкой полосой на дереве под окном спальни главного героя. В этом фильме было много криков. К несчастью, его Перл посмотрела как раз перед тем, как лечь спать. Кажется, ей всю ночь снились кошмары, но она не смогла вспомнить ни одного.

– Ой, на самом деле он был скучным, – сказала Калла. – Часами сидишь в кресле и наносишь грим. Но все же получше, чем «КК2». Там я все время без кожи. – Она указала на Перл и начала хихикать. – Ваше лицо!

Перл выдавила улыбку, надеясь развеять то выражение шока или отвращения, которое вызвало смех Каллы.

– Просто… кто все это выдумывает?

Калла подалась вперед.

– Мужчины среднего возраста в темных очках и футболках супергероев.

Только спустя несколько секунд Перл поняла, что это было точное описание продюсера Флинна, который как раз вошел в гостиную.

Флинн взгромоздился на спинку дивана и взъерошил Калле волосы.

– Привет, суперзвезда. Сегодня с петухами, как я погляжу!

– Привет, Флинн, – сказала Калла.

Перл открыла было рот, чтобы представиться, но Флинн ее опередил:

– Я Флинн, а вы Перл. – И указал на себя и Перл по очереди. Его глаза быстро окинули ее с ног до головы, и сначала она решила, что он оценивает ее фигуру, но потом поняла, что он читает данные со своих очков.

Прежде чем Перл смогла ответить (если после такого знакомства вообще требовался ответ), в комнату вошла Мэрили и уселась перед Каллой.

– Мы договаривались на одиннадцать, – сказала она.

– Да? – фыркнула Калла. – Я думала на десять.

После своего прибытия и до этого утра Перл не видела ни кого-либо из присутствующих сейчас в комнате, ни кого-то еще. Позвонив Ретту, она просидела в своей гостевой комнате пару часов, не зная, можно ли ей ходить по дому. Когда пришло время ужина, она спустилась вниз и увидела, что первый этаж пуст, хотя все лампы горели. На кухонном столе она обнаружила накрытый поднос со своим именем, а под его крышкой – салат из странных листьев, сыр и фрукты. Еда оказалась вкуснее всего, что она когда-либо ела. А еще там были хлеб и вино.

Закончив ужинать, Перл вымыла тарелку в раковине и забрала оставшееся вино в свою комнату, где продолжила марафон фильмов с Каллой Пэкс. Во время титров «Смертельной капли» экран Перл высветил просьбу Мэрили о встрече утром в одиннадцать. Затем, при печально известной сцене свежевания из «Косы для кожи», пришло уведомление от Каллы, в котором говорилось, что им нужно перенести встречу на десять. Спустившись вниз в половине десятого утра, Перл обнаружила, что Калла уже ждет в передней гостиной, а на столе перед ней стоят кофе и корзинка с кексами.

– Думаю, тебе отлично известно, во сколько мы хотели встретиться, – сказала Мэрили девушке.

В ответ Калла бросила на нее притворно-невинный взгляд.

Перл опустила глаза и занялась своей сумкой с Apricity, расстегивая замки дольше, чем следовало. Она заметила, что Флинн с неприкрытым интересом наблюдает за перебранкой.

– Мы просто болтали, – наконец сказала Калла. – О моих фильмах. Перл они нравятся. – И затем, словно ставя точку, добавила: – Не волнуйся. Я ничего не сказала.

Перл по-прежнему не поднимала голову, но вдруг ее большой палец соскользнул, и одна из застежек на сумке громко щелкнула в напряженной тишине. Она могла бы поднять голову и спросить: «Вы ничего не сказали о чем»?

Вместо этого Перл выпрямилась, натянув на лицо вежливую улыбку. Машина Apricity в ее руках напоминала серебряное блюдо.

– Можем начинать? – спросила она.

– Начнем мы с вами, – ответила Мэрили. – Калла присоединится к нам в одиннадцать. Как и было запланировано.

Калла сердито посмотрела на Мэрили, взяла из корзинки кекс и откусила большой кусок, как будто это был акт неповиновения.

– Идем, дорогая, – сказал Флинн и протянул руку Калле, сжимая и разжимая пальцы. – Хочу узнать твое мнение насчет кое-какой музыки.

Калла бросила черничку с кекса на кофейный столик и, тяжко вздохнув, встала и потащилась за ним. Однако приступ ее гнева не дотянул и до конца комнаты. Калла уже с жаром щебетала:

– Ты определенно нуждаешься в моей помощи. У тебя просто ужасный вкус. Вспомни прошлую неделю, когда я застала, как ты поешь…

– Обычно ее еле разбудишь до полудня, а сегодня, пожалуйста, она сама спускается и готовит завтрак. – Мэрили села на место Каллы и хмуро уставилась на Перл. – Она попросила вас встретиться раньше, верно?

– Мы действительно говорили о ее фильмах, – сказала Перл и добавила: – Кажется, она немного одинока.

Мэрили моргнула.

– Да. Так и есть. Все великие артисты одиноки.

Великие артисты? К счастью, Перл удалось подавить улыбку. Мэрили произнесла эти слова так, будто и сомнений быть не могло, что Калла одна из таких людей. Одна из великих.

– Вы говорили о ее фильмах, – повторила Мэрили.

– Только и всего.

– Что именно она сказала?

– Немного. Что грим для «Косы для кожи» отнимал много времени…

– Да. Она горько жаловалась на это на протяжении всех съемок. Что-то еще?

– Затем сразу вошли вы с Флинном. Но, Мэрили, я хочу, чтобы вы знали, что моя осмотрительность превосходит рамки результатов Apricity. Даже без СОН я бы не стала ничего рассказывать о том, – Перл сделала туманный жест, – что тут происходит.

Мэрили долго и настороженно смотрела на Перл, но наконец произнесла:

– Текущий проект Каллы является строго конфиденциальным.

– Я понимаю. Я никому о нем не расскажу.

– Да, потому что вы о нем и не узнаете.

Перл опустила глаза.

– Мой сын рассказал мне про ставки.

– Ставки?

– Ну, размах как в Вегасе. «Калла выживет» или «Калла умрет».

– Это не проблема, – отмахнулась Мэрили. – Это не… Не важно. Текущий проект является конфиденциальным по другим причинам. На самом деле это вопрос лицензирования. Патенты и кое-какие бумаги.

– Для фильма ужасов?

Мэрили уставилась на нее.

– Дело касается миллионов. Долларов.

– Ого.

– Я говорю вам это, чтобы вы понимали, что стоит на кону. В материальном плане. И юридическом. Калла не понимает и, скорее всего, не поймет. Ей нравится играть в неведении, а это значит, что она не будет такой рассудительной, какой должна быть. Знаете, она тоже подписала СОН. Вы можете помочь ей избежать его нарушения и спасти ее и меня от тяжелого иска.

– Конечно. Но… как?

– Не задавая ей лишних вопросов, встречаясь в то время, которое указываю я, выполняя свою работу и ничего больше. Если вы просмотрите подписанное вами соглашение, вы поймете, почему это выгодно и вам.

Перл не требовалось перечитывать соглашение о неразглашении; последствия любой утечки информации были достаточно серьезными, и она хорошо о них знала.

– Я буду анализировать ее планы удовлетворенности, – сказала она. – Не более того.

– И поделитесь результатами со мной.

– Хорошо. А с Каллой?

– Нет, с Каллой не нужно.

– А если она спросит?

– Включите… воображение.

– Разве нельзя просто сказать ей о том, что мне нельзя ей говорить?

– Можете попробовать. – Мэрили склонила голову, ожидая, что Перл придет к очевидному выводу: «Но это не сработает».

– Должна ли я передавать вам отчет, если?..

– Ежедневно. Вы будете передавать мне отчеты каждый день.

– Как я сказала Калле, ее план удовлетворенности вряд ли изменится за такой короткий промежуток времени.

– Да, да, как вы сказали Калле и как говорили мне люди из вашей компании. Я понимаю. Тем не менее ежедневный тест для Каллы и ежедневный отчет для меня, даже если вы будете говорить мне одно и то же снова и снова. Обещаю, что мне не будет скучно. – Она поджала губы, заменяя этим выражением улыбку.

– Хотите ли вы, чтобы я искала что-нибудь?

– Любые признаки нестабильности.

– Вы имеете в виду психологические проблемы? Беспокойство? Депрессия?

Мэрили нахмурилась.

– Мы не используем эти слова. Их используют таблоиды.

«И доктора», – подумала Перл, но просто повторила:

– Признаки нестабильности. Хорошо. Конечно.

– Она думает, что я над ней издеваюсь, но она просто не понимает. – Мэрили протянула руку, подобрала оставленную Каллой ягоду с кофейного столика и положила ее в рот. – Так я ее защищаю.

Следующие три дня прошли довольно однообразно. Перл рано просыпалась, брала свой поднос с завтраком (который привозила шикарная служба доставки еды, как выяснилось на второй день), выходила в сад и, не встретив ни души, завтракала на скамейке возле пруда с золотыми рыбками, окруженного деревьями. Мэрили предупредила, что Перл имеет право находиться в любом помещении на первом этаже, а на втором – только в своей гостевой комнате. «И держитесь подальше от восточного крыла!» Перл очень хотела обменяться шутками по этому поводу с Реттом, но соглашение о неразглашении касалось и его тоже. Остаток утра Перл разбиралась с документами, которые месяцами томились на ее экране. Или же просто ждала до одиннадцати, а затем встречалась с Каллой, чтобы получить ее ежедневный план удовлетворения.

На этих встречах Калла была так же говорлива, как и всегда, хотя Мэрили, несомненно, поговорила и с ней, потому что девушка больше не пыталась рассказать Перл о своих фильмах и, разумеется, о том, что снимается сейчас. Даже если бы она попыталась, Мэрили всегда была поблизости и то входила, то выходила из комнаты с какими-то заданиями. Калла больше даже не спрашивала, какими были ее результаты. Ответа либо не было вообще, либо не звучало ничего тревожного. По правде говоря, ее план удовлетворенности был на удивление простым: ешьте мороженое, гуляйте на природе, заведите собаку. Как и предсказывала Перл, список не менялся. Не было никаких «признаков нестабильности». В общем, это был один из самых ясных планов удовлетворения, которые она когда-либо видела.

Каждый полдень за Каллой и Мэрили приезжал лимузин, который, как предполагала Перл, отвозил их на съемки фильма. После этого Перл оставалась свободной до конца дня – свободной, но в то же время ограниченной домом и садом. Пару дней она пыталась загрузить себя работой, но, впустую потратив два часа на переформатирование вводной анкеты для Apricity, признала, что лучше ей проводить время в саду, перечитывая «Джейн Эйр». Она жалела, что не привезла с собой модель, над которой сейчас работала, – длинноклювую щетиноклювку (Dasyornis longirostris) цвета грязи, но с переливающимися кончиками крыльев и хвоста.

На ужин никто не приезжал, если не считать службу доставки еды. Перл проводила вечера в своей комнате, изучая творчество Каллы Пэкс. Иногда после полуночи Перл слышала, как возвращалась Калла – а голос Мэрили на лестнице отправлял девушку спать. Вскоре после этого Перл проваливалась в глубокий сон.

На третью ночь, уже под утро, Перл проснулась от звука, похожего на крик Каллы. Она подумала, что ей это показалось из-за постоянного просмотра фильмов, и заснула. Утром она вновь об этом вспомнила и уже не была так уверена.

– Кстати, вы заметили, что мы обе названы в честь предметов? – сказала Калла на их следующей встрече. Тампон Apricity все еще был у нее во рту. Девушка порядком устала, решила Перл, – макияж Каллы не мог скрыть бледный цвет лица.

– Разве? – спросила Перл.

– Калла Пэкс. Подумайте, – сказала та, передавая Перл тампон.

– Мирная лилия?

– Ну вообще-то «лилия мира». То есть «мирная лилия» – это наоборот. Это не мое настоящее имя. Я имею в виду сейчас. Мы с Мэрили его выдумали.

– А какое у вас настоящее имя? – спросила Перл.

– Я даже не помню! – ответила девушка, сверкая глазами. Конечно, это не могло быть правдой, однако шутка вышла довольно грустной, подумала Перл.

– И знаете что? – сказала Калла. – Мне даже не нравятся лилии. Мир и так в порядке, сам по себе. А что насчет вас? Вам нравится жемчуг?

Перл улыбнулась.

– Не совсем.

– Когда вы назвали мне свое имя, я первым делом проверила, не носите ли вы его. Жемчуг[9], в смысле. – Она наклонилась вперед и прошептала: – Я была рада, что это не так. Можете ли вы представить, что вы носите, например, жемчужное колье и серьги? Или бесконечные нити этих длинных жемчужных ожерелий? Типа: «Привет, я Жемчужина!»

Перл рассмеялась.

Калла откинулась на спинку кресла.

– Вы тоже не можете этого понять.

– Понять что?

– То, как вас называют.

Перл взглянула в сторону коридора, где несколько секунд назад прошла Мэрили.

– Калла, – тихо сказала она, – с вами все в порядке?

– С кем? Со мной? – Девушка улыбнулась так широко, что если бы улыбка могла звучать, то она прозвучала бы как ее крик. – Конечно, я в порядке! А как иначе?

В ту ночь Перл снова проснулась от крика. Проснулась полностью и на этот раз поняла, что это не фильм. Она встала и бросилась по коридору, прислушиваясь к крикам, и вскоре добралась до двери, из-за которой доносился шум. Крики были безостановочными и прерывались только глубокими вдохами. Они не прекратились даже после того, как Перл постучалась. В ее голове, когда она открыла дверь, на секунду промелькнуло предупреждение Мэрили о том, что нельзя соваться за пределы своей комнаты.

Сначала Перл решила, что Калла не спит, так как девушка сидела в постели с широко раскрытыми глазами и ртом. Но она даже не повернулась, чтобы посмотреть на Перл, и на самом деле смотрела в никуда. Калла спала. Перл знала, что будить лунатика нельзя, однако не помнила, имеет ли эта мудрость реальную научную основу. Кроме того, она не могла позволить девушке продолжать кричать. Перл подошла к постели – чудовищному сооружению посреди комнаты – и потрясла Каллу за плечо.

Но это движение оказалось лишним. Едва рука Перл коснулась плеча Каллы, рот девушки закрылся, оборвав крик, и ее глаза сфокусировались. Она моргнула и пробормотала имя Перл, отчего та ощутила смесь нежности и ярости, а еще потребность защитить девушку. Где же были ее родители, когда это началось? Был ли у нее хоть один друг? Или ее всегда окружали только Мэрили и продюсеры, вроде Флинна?

– Тебе приснился кошмар, – сказала Перл.

– О. – Девушка сглотнула и по-детски потерла глаза кулачком. – Я что, кричала?

Перл не собиралась упоминать об этом, но что еще объяснит ее присутствие в спальне? Поэтому она кивнула.

Калла скривилась.

– Мэрили назвала бы это репетицией.

– Это ужасно, – сказала Перл.

– Я просто шучу. Пожалуйста, не говори Мэрили. О кошмарах. А то она станет спать здесь.

– Это… из-за вашего фильма?

Лоб Каллы нахмурился, затем разгладился.

– Я не должна говорить об этом.

– Хорошо. Конечно. – Перл прикусила губу, понимая, что она делает противоположное тому, что обещала Мэрили: убеждает Каллу довериться ей, вместо того чтобы отговаривать.

После паузы Калла сказала:

– Можешь присесть.

Перл все еще была погружена в свои мысли. Калла подвинулась, и Перл села на край кровати. Простыни были теплыми и слегка пахли металлом. Озон, всплыло слово в голове Перл. Это был запах, который появлялся перед грозой. В Сан-Франциско не было гроз. По правде говоря, Перл вдруг поняла, что не видела грозы с детства, однако все еще помнила ее запах.

– Чего ты боишься? – внезапно спросила девушка.

– Ты имеешь в виду сейчас? Или вообще?

– А ты боишься чего-то сейчас?

– Нет.

– Я имею в виду, ну, твои страхи. Вообще. Я знаю, что это грубый вопрос. – Калла опустила подбородок. – Но ты ведь мне можешь рассказать?

– Хорошо. Я боюсь удушения. И змей. Я боялась этих вещей с детства.

– А чего еще?

– Своего сына. – Перл не собиралась говорить об этом, но слова уже прозвучали. – Не в том смысле, что я боюсь его. За него. Я боюсь за него.

– Почему?

– Потому что он долго болел. – Перл вздохнула и выдавила улыбку. – Но теперь ему лучше.

– Ты боишься, что он снова заболеет? – спросила Калла, глядя на нее.

– Конечно. И… – Перл замолчала, но решила продолжить: – Я боюсь того, что происходит сейчас.

– С ним?

– И со мной.

– Теперь, когда тебе больше не нужно заботиться о нем, – сказала Калла, и Перл посмотрела на нее, удивившись проницательности девушки.

Калла встала на колени.

– Хочешь узнать, чего боюсь я?

Перл кивнула.

– Океана. Не акул или утонуть, а просто океана. Находиться посреди него. Это вид агорафобии. А еще я боюсь операций и когда заканчивается анестезия, но только частичная, когда я все чувствую, но не могу сказать хирургам, что я в сознании. Еще я боюсь пауков, тараканов и многоножек. И быть похороненной заживо. Быть похороненной заживо с пауками, тараканами и многоножками. Говорят, обычно боятся животных либо с большим количеством ног, либо вообще без ног. Мы с тобой противоположности. Это эволюционный страх. Хотя на самом деле почти все страхи такие. Они активируют миндалину, которая была у нас вместо мозга до того, как наш мозг стал больше.

– Да ты эксперт в страхах. Но, наверно, ты и должна им быть.

Калла опустилась на кровать и натянула простыню до подбородка.

– Однако это не мешает мне бояться. – Она зевнула. – Я попробую уснуть.

Перл встала и, дойдя до двери, остановилась:

– И больше никаких кошмаров.

Калла фыркнула.

– Девушка может и помечтать.

На следующее утро Мэрили сидела с ними на протяжении всего сеанса с Apricity. Ни Калла, ни Перл не упоминали о прошлой ночи. Несмотря на убежденность Перл, что план удовлетворения Каллы не изменится, в нем теперь появился новый пункт, совершенно определенная команда: «Спите». Перл показала это Мэрили, когда девушка поднялась наверх, чтобы подготовиться к отъезду на съемки. О кошмарах Перл, связанная обещанием Калле, не упоминала.

– Вы говорили, чтобы я предупреждала вас…

– Это все ее график работы, ничего больше, – резко сказала Мэрили. – Это неизбежно, но, к счастью, временно.

– План удовлетворения изменяется не часто, поэтому, когда это все же случается, он отражает существенные изменения в самочувствии.

Перл сделала паузу, но Мэрили не ответила.

Перл продолжила:

– Как вы думаете, это из-за вашего фильма? Я имею в виду, из-за его содержания? Может, это оно тревожит ее сон?

– Калла занимается этим с раннего возраста.

– Вот именно, – сказала Перл, и взгляд, которым на нее посмотрела Мэрили, тут же заставил ее добавить: – Прошу прощения.

«Хотя нет», – подумала Перл несколько минут спустя, когда звук лимузина стих вдалеке. На самом деле ей не за что было извиняться.

Перл позвонила Ретту в третий раз за много дней. Она не могла вспомнить, о чем они говорили, но явно не о чем-то запрещенном.

– Мам, – сказал он в конце звонка, – ты уверена, что с тобой все в порядке?

Перл старалась не уснуть как можно дольше, но в ту ночь криков не было, и после того как она все же заснула, они ее не разбудили. Возможно, Калла тоже заставляла себя не спать. На следующий день ее вид это подтвердил. Ее глаза ввалились, под ними пролегла синева. Волосы были не мыты и не причесаны, и хотя Калла, как обычно, болтала без умолку, она, похоже, не замечала, что заводила одни и те же темы, используя одни и те же предложения.

В тот день Перл взяла экран и, снова найдя диаграмму, наблюдала за ярким колесом с мультяшными Каллами, которые задыхались, шатались и падали снова и снова. Когда Перл была в возрасте Каллы, они с Эллиотом только-только поженились и переехали в город; она была беременна Реттом. Перл устроилась на работу ночным секретарем у брокера, который торговал на внешних рынках. Согласно расписанию ее босса, ей приходилось посреди ночи проходить пять кварталов по их запущенному району, неся перед собой свой огромный живот, как приношение.

Оглядываясь назад, Перл понимала, что это было ужасно глупо. Однажды ночью ей навстречу двинулся мужчина, преграждая ей путь, и она подумала: вот оно. Но он не набросился на нее. Нет, он положил руки ей на живот и с сияющим лицом невнятно пробормотал: «Благослови вас Господь, благослови вас Господь». После того как он удалился, Перл поняла, что не боялась ни единой секунды. Как она была молода! Как жестока! И как она сейчас понимала, насколько хрупкой была эта жестокость!

Перл оставила записку для доставщиков еды под крышкой обеденного подноса. И в ту ночь, после того как Мэрили ушла, она постучала в дверь спальни Каллы с картонной коробкой вишневого мороженого, которую привезла служба доставки. И с двумя ложками.

– Я не хочу заляпать твои простыни, – сказала Перл, хотя еда была в картонной коробке. – Я только сейчас заметила, что спальня полностью белая.

– Это копия той, что была в «Косе для кожи».

– Боже, Калла.

– В фильмах ужасов спальни всегда белого цвета. Так кровь лучше видно.

– Неудивительно, что тебе снятся кошмары.

Калла нахмурилась:

– Это здесь совсем ни при чем.

– Должно быть, то кино, что вы сейчас снимаете, очень страшное. Раз они наняли меня.

Девушка пожала плечами.

– Просто Флинн и Мэрили перестраховываются. – В ее голосе прозвучала настороженность, если не подозрение. Конечно, у нее был опыт общения с людьми, которые могли что-то задумать, поэтому она наверняка знала, как звучит скрытый мотив.

– Я подумала, может, тебе интересно узнать, что в твоем плане удовлетворения, – предложила Перл.

Калла положила ложку.

– Ты не должна мне это рассказывать.

– Я знаю. Но мне кажется, это необходимо. В нем говорится, что ты должна спать, Калла. Спать. И теперь я думаю, что ты должна рассказать мне о фильме, который вы снимаете. Я думаю, он плохо на тебя влияет и…

– Я в порядке!

– …и будет лучше, если ты расскажешь кому-нибудь об этом.

Они уставились друг на друга; подбородок девушки был вздернут.

– Когда я приехала сюда, у меня сразу возникло ощущение, что ты о чем-то хотела мне рассказать, – сказала Перл.

– Послушай, не то чтобы я делаю все, что говорит Мэрили…

– Продолжай.

– Просто, если я расскажу тебе, она узнает. И она уволит тебя. Она сказала об этом еще в то первое утро, когда я изменила время встречи. А я не хочу, чтобы ты уходила. До тех пор пока… пока не отснимут мои сцены. Или я вправду не смогу спать. Хорошо? Хорошо, Перл? – Калла потянулась и взяла руки Перл в свои, в ее огромных глазах отражался тусклый свет комнаты.

– Ладно, – смягчилась Перл.

– Значит, мы можем поговорить о чем-нибудь другом?

– Да, хорошо.

Они молча ели мороженое, но Калла вдруг сказала:

– Я могу… – Она замолчала, подбирая слова. – Я могу рассказать тебе о моем кошмаре. Мэрили не говорила, что нельзя об этом рассказывать.

– Давай.

Калла склонила голову.

– Мне снится, что я участвую в эксперименте.

– В смысле, в научном эксперименте?

– Да. В лаборатории. И все то, о чем я тебе говорила, чего я боюсь, – многоножки, океан и все такое… Ученый испытывает их на мне.

– И ты кричишь, – сказала Перл.

– Именно поэтому он это делает. Это эксперимент. Чтобы заставить меня кричать, – медленно произнесла девушка, не сводя глаз с Перл.

– Калла, ученый в твоем сне – это Флинн?

Девушка скривилась.

– Что такое? – спросила Перл.

– Просто это немного очевидно, тебе не кажется?

Вернув пустую картонную коробку и ложки на кухню, Перл остановилась перед стойкой с ключами рядом с дверью гаража. Она узнала значки на брелоках и сопоставила их с настоящими автомобилями по ту сторону стены. Перл подумала о том, что произойдет через неделю, когда эта работа закончится. Она вернется в город, в свою квартиру. Пустую квартиру. Ретт уехал. Эллиот давно ушел. Последний мужчина, с которым она встречалась, Дэвид, исчез из ее жизни так же просто и быстро, как люди вытягивают вилку из розетки. Перл не могла его винить. С Реттом было непросто. Перл прошла через страх в свободном парении, словно одна из ее моделей. Но со страхом в ней появилась уверенность. Страх отсеивает ненужные варианты, дает четкий курс для движения вперед. Перл поняла, что ей нужно сделать: спасти сына. Каждую ночь она стояла над его кроватью, точно так же, как стояла над Каллой.

С этой мыслью Перл взяла со стойки ключ и положила в карман халата.

Следующий день был похож на один из фильмов с Каллой Пэкс. Перл одолжила (украла) автомобиль из гаража и после ежедневной встречи с Каллой поехала следом за лимузином вниз по холмам, через 101-й район к офисному зданию в нескольких кварталах от аэропорта Сонома Каунти. Она припарковалась через дорогу и наблюдала, как Калла и Мэрили входят в здание, а лимузин уезжает. Перл погуглила адрес на своем экране и узнала, что здание пустует, обычно его сдают в аренду судоходным фирмам. «Место съемок», – сразу подумала Перл. Тем не менее на парковке стояло всего несколько автомобилей, и не было ни следа оборудования или съемочной группы. Она подождала еще час и, не увидев других прибывающих или отъезжающих, перешла улицу и вошла в здание.

Здание – и это логично – было пустым, как и парковка. За стойкой регистрации никого, как и в вестибюле. Указатель был старомодным, с наклеенными буквами, но все они валялись в куче на дне стеклянного ящика. В любом случае, Перл не потребовалась их помощь, поскольку, пока она стояла там, размышляя, куда идти, вестибюль начал звенеть от криков Каллы.

Двигаясь на звук, Перл ощутила дежавю, но у кого его не было, когда бежишь на далекий крик по длинному незнакомому коридору, в котором одни лишь двери? Всем так или иначе снился похожий кошмар.

Дверь, до которой добралась Перл, была не просто не заперта, а даже не закрыта. Перл резко толкнула ее и сделала два тихих шага в комнату. Она оказалась в офисном помещении, у дальней стены беспорядочно расположились рабочие шкафчики. Здесь были все знакомые лица. Продюсер Флинн стоял перед большой проекцией экрана, который держал один из двух окружавших его незнакомцев. Услышав, как она вошла, Флинн повернулся, но глаза его были скрыты за темными очками, где отражались лишь две маленькие нечеткие Перл. В нескольких футах от него в офисном кресле сидела Мэрили, которая вперила в Перл свой испепеляющий взгляд. В комнате все еще звенели крики, отмеряя секунду за секундой.

Калла.

Калла лежала на спине в стеклянном резервуаре в центре комнаты. «В стеклянном гробу», – подсказал разум Перл. Девушка была источником не только звука, но и движения, ее руки скользили по лицу и телу, царапали стеклянные стены, а с кончиков пальцев слетали темные пятна. Ее, как поняла Перл, засыпали жуками. В этот момент Калла повернулась. Ее крик на секунду оборвался, когда она сквозь стекло увидела Перл. Их глаза встретились, и Калла снова закричала, но теперь она звала Перл на помощь.

Перл обвела взглядом комнату (Мэрили встала с кресла, Флинн сделал шаг к двери, молодой человек подошел к резервуару Каллы с рефрижератором из пенополистирола) и обнаружила, что она ничего не понимает.

– Где камеры? – спросила она.

Никто ей не ответил.

Перл двинулась вперед, увернулась от Флинна и от Мэрили, попытавшейся схватить ее за руку, подбежала к резервуару и резко открыла его. Руки Каллы обхватили Перл за шею, осыпав ее жуками и пауками, но она не позволила себе даже вздрогнуть и вынула девушку из гроба. Она поставила Каллу на ноги и помогла сбросить насекомых, которые облепили все ее тело. Парень с рефрижератором сделал пару неуверенных шагов в их направлении, а Мэрили подняла ногу и опустила ее на многоножку с громким «чвак».

– Теперь нам придется нанять дезинсектора, – вздохнула она и, посмотрев на Перл, спросила: – Вы хоть соображаете, что делаете?

– Она была в ужасе!

– В том-то и дело.

Калла стряхнула последних жуков со своей рубашки, и теперь Перл увидела присоски, прикрепленные к груди, запястьям и шее девушки.

– Это не фильм, – проговорила Перл, вспомнив о том, что Калла сказала ей накануне. Она еще раз обвела комнату взглядом, на этот раз медленно. – Это эксперимент.

– Придется подписать еще несколько бумаг, – произнес Флинн за спиной Перл. – Может, мы просто продолжим и позволим ей остаться? – спросил он у Мэрили. – Я имею в виду… – Он обвел жестом присутствующих. – Она все видела. А нам не помешал бы администратор.

– Что происходит? – спросила Перл.

Мэрили снова тяжело вздохнула.

– Вот так и происходят утечки.

– Не беспокойтесь. Я подпишу все, что необходимо.

Флинн указал на двух незнакомцев.

– Должны ли наши ученые объясниться?

«Ученые?» – подумала Перл. Выглядели они как студенты в синих джинсах.

– Я могу… я могу ей рассказать? – тихо спросила Калла. Она почти успокоилась, хотя ее пальцы еще дрожали. Она перевела взгляд с Флинна на Мэрили.

Мэрили кивнула. «Давай».

Калла повернулась к Перл и заправила волосы за свои большие и торчащие уши. Милые уши. Свет проходил сквозь них, заставляя их светиться розовым.

– Это похоже на фильм, – начала Калла. – В каком-то роде. Ты же знаешь, каково это, когда смотришь фильм и вроде как чувствуешь то же самое, что и персонаж? Когда в фильме ужасов его преследует убийца – ты ведь тоже напугана?

– Конечно.

– Ну, вот это типа того, но сильнее… – Глаза Каллы вдруг расширились, и она отпрянула назад. Затем провела рукой по волосам – оттуда выпал паук. – И так будет весь день, – сказала она Мэрили.

– Если бы нас не прерывали…

– Просто позволь мне закончить. – Она повернулась к Перл. – Это почти то же самое чувство, но более прямое. Флинн и эти ученые… они заставляют меня бояться, а затем ловят его.

– Ловят? Что ловят?

– Учащенное сердцебиение, покалывание в ладонях, адреналин… и нечто большее. Они ловят это чувство так, как я его переживаю. И затем они смогут, ну, спроецировать его в других людях. Они смогут заставить людей ощутить его, – она положила два пальца на грудь, – мой страх.

Перл коснулась руки Каллы.

– Но как?

– Акустический эффект – самый перспективный путь, – сказал один из ученых. – А затем акустически-визуальный, разумеется. Мы думаем наложить его на «Косу для кожи».

– А на датчики в ВР-маске и перчатках расположим точки пульса, – добавил другой ученый.

– Ребята, ребята! – поднял руки Флинн. – Хватит болтать. Теперь ей придется подписать все возможные соглашения.

Перл положила ладонь на другую руку Каллы и теперь держала девушку прямо перед собой.

– Что еще они с тобой делали?

– Ты имеешь в виду, кроме жуков? – Калла пожала плечами и уставилась себе под ноги. – Все, о чем я тебе рассказывала. Хоронили заживо. Делали операцию без анестезии.

– Неужели они на самом деле…

– Нет. Это было притворство. Поэтому и перестало работать. Ведь я знала, что это понарошку, и не боялась. А на этой неделе мы попробовали жуков. С океаном сложнее – нужны датчики, команда по дайвингу…

– Они тебя травмируют.

– Я в порядке.

– Вы ее травмируете, – обратилась Перл к остальным. – И вы это знаете. Вот почему вы меня наняли – вы все прекрасно об этом знаете.

– Ты подписала контракт… – начал было Флинн.

– Может, хватит уже говорить о бумагах?!

– Я в порядке, – повторила Калла. – Я сама согласилась на это. Я хочу это делать.

– Но почему?

Взгляд девушки стал таким же стальным, как у Мэрили.

– Потому что это искусство.

– Калла. Это вовсе не…

– Нет, это так. И у меня хорошо это получается. Лучше, чем у кого-либо.

– По-твоему, лучше быть жертвой?

– Но я не жертва. Я сама выбираю. Я все контролирую.

– Но ты кричишь во сне.

– Что ж, такова моя работа. – Калла высвободила ладонь из рук Перл и подняла ее на уровень глаз. По руке пробежал крошечный голубоватый жучок. – Я крикунья.

В поисках поддержки Перл оглянулась на Мэрили, но менеджер вскинула подбородок; на ее лице играла нехарактерная, почти незаметная гордая улыбка.

Флинн кивнул.

– Можем использовать это в рекламном ролике.

Перл уставилась на этих профессионалов, на этих взрослых людей, ожидая, что вот-вот кто-то из них выйдет вперед и остановит сумасшествие. И вдруг почувствовала, как ее пальцы переплетаются с чьими-то еще. Калла.

– Ты можешь остаться и помочь мне? – Перед ней снова была обычная девочка, а не актриса. – Пожалуйста, Перл. Останься.

Перл смотрела, как жучок пробирается вверх по руке девушки и исчезает в ее рукаве. Через мгновение она взяла Каллу за руку и помогла ей вернуться в резервуар.

Через неделю Перл вернется домой, в свою квартиру, чей запах после длительного отсутствия будет одновременно казаться и чужим, и знакомым. Она будет переходить из одной пустой комнаты в другую и остановится в спальне Ретта. Клетчатый плед прикроет подушки и неизмятые простыни, а она сядет на край кровати своего сына. Перл возьмет свой экран, скажет ему, чего она хочет, и на нем появится список звуков. Кончиком пальца она нажмет: Калла. Крики девушки заполнят комнату, а затем и всю квартиру, а Перл поднимет голову и, набрав полные легкие воздуха, широко откроет рот. И не издаст ни звука.

8

Части тела

– Иди сюда, дорогая, у тебя на щеке ресница, – сказала женщина.

И Калла наклонилась вперед.

«Зачем ты это сделала?» – позже спросила у нее Мэрили. Но, боже, что Калла могла ответить? Она могла бы сказать:

«Потому что меня попросила Линли Харт, ведущая „Серого часа“ и обладательница двух премий Пибоди»[10].

«Потому что белый ежик ее волос – национальный символ журналистского авторитета».

«Потому что она сказала мне, что недавно стала бабушкой. Разве ты хочешь, Мэрили, чтобы я стала тем человеком, который не доверяет бабушке?»

В любом случае, Калла наклонилась вперед и закрыла глаза, чувствуя жар ламп в студии и ожидая, когда величественные пальцы Линли Харт коснутся ее щеки и отправят прилипшую ресницу в свободный полет. Вместо этого пальцы женщины пробежали по щеке Каллы и ухватились за ресницу, росшую на веке Каллы. Резким движением руки Линли оторвала ресницу. Калла вскрикнула. Но не своим знаменитым криком из кассовых фильмов. Это скорее был крик птицы, вырванной из гнезда, на которую (как Калла подумала позже) она сама была чем-то похожа.

Когда Калла открыла заслезившиеся глаза, Линли Харт уже вернулась в свое кресло. Весь ее вид говорил, что она нисколько не смущена тем, что только что сделала. Она вытащила из внутреннего кармана пиджака маленький пластиковый пакетик и положила туда ресницу Каллы. Обе смотрели на этот маленький завиток.

– И вы туда же? – сказала Калла.

Она слышала вдалеке громкое возмущение Мэрили, которая пыталась протолкнуться через кольцо камер и съемочной группы и звала мнимого парня тире тайного телохранителя Каллы. В последний раз, когда Калла его видела, он стоял у стола с закусками и кубик за кубиком поедал мраморный сыр, напоминая Пакмана, пожирающего точки. Вот непутевый. Наверно, он мог бы сказать то же самое о ней. В конце концов, это именно она наклонилась вперед и закрыла глаза, хоть совсем не должна была этого делать.

«Зачем ты это сделала?» – позже спросила у нее Мэрили.

И Калла могла бы ответить: «Потому что она назвала меня „дорогая“».

А там, в кругу камер и огней, Калла сказала Линли:

– Вы ведь в это не верите? Вы же умный и здравомыслящий человек.

Улыбка Линли Харт была словно каменной. Ее губы даже ни разу не вздрогнули. И Калла сразу поняла, что женщина собирается притвориться, что ничего такого не делала, что того, что только что произошло… не было.

– Мы еще снимаем? – спросила Калла. – Можете сказать мне хотя бы это?

– Мы перестали несколько вопросов назад.

Ну, разумеется. Линли Харт не захочет, чтобы появилось видео, где она отрывает ресницу молодой актрисе. Она перевела взгляд с Каллы на человека с краю круга, продюсера или оператора. Калла задалась вопросом, не собирается ли съемочная группа поделить ее ресницу на миллиметры и раздать каждому по кусочку. Линли кивнула, и за ее плечом моргнул красный свет, которого Калла до этого не замечала. Запись возобновилась.

– Спасибо, что пришли сегодня, Калла, – дружелюбно произнесла Линли. – Всегда приятно принимать на шоу молодую актрису.

Линли протянула руку в пустое пространство между креслами для завершающего рукопожатия, которым заканчивались все ее интервью. Мэрили замолчала. А может, ей зажали рот и, несмотря на ее сопротивление, вынесли из студии. Калла поняла, что все еще прижимает ладонь к глазу. Она осторожно опустила ее и уставилась на протянутую руку Линли и ее прямые ногти. Калле показалось, что она протягивает руку в ловушку. Но Линли Харт уже получила то, чего хотела от Каллы, – большего ей не надо. Калла опустила руку в круг света. Сухое рукопожатие – и все закончилось.

В актерском фойе Калла и ее мнимый парень заняли стоящие напротив диваны и стали наблюдать, как пальцы Мэрили порхают по экрану, печатая бесконечные угрозы. Мэрили хотела вызвать врача, чтобы тот осмотрел глаз Каллы, но доктора Флеминга не было в стране, а его заместителю, как заявила Мэрили, доверять нельзя. Калла согласилась. Врач мог забрать что угодно. Врач мог забрать пузырек ее крови.

– Это всего лишь ресница, – сказала Калла. – Я в порядке.

– Бога ради, зачем ты наклонилась вперед? – спросила Мэрили.

Калла могла бы ответить: «Потому что я раз за разом играю роль барышни, а одна из черт барышни – ее сердце всегда говорит правду».

– Наверное, потому что она меня попросила.

– Потому что она тебя попросила, – поджав губы, проворчала Мэрили.

Калла могла бы отметить, что она постоянно делает то, о чем ее просит Мэрили, но не стала. В конце концов, Мэрили могла бы назвать Каллу маленькой дурочкой, а она этого не сделала. Миром движет чуточка сдержанности.

Поскольку вызвать врача было невозможно, Мэрили настояла на том, чтобы самой осмотреть глаз Каллы. Склонившись, она попыталась что-то разглядеть. С такого близкого расстояния поры на носу Мэрили казались семенами на ягоде. Ее дыхание слегка пахло мятой и кофе. Она подозвала мнимого парня Каллы для консультации. Он любезно наклонился. Калла видела, что такая близость между ними его нервировала. Ему разрешалось трогать ее только перед камерами или когда кто-то пытался на нее напасть – это было прописано в его контракте.

– Я его вижу, – сказала Мэрили. – Место, где раньше была ресница. Видишь это маленькое пятно? Вот здесь.

– Фолликул, – услужливо подсказал мнимый парень.

– Что? – яростно спросила Мэрили.

– Это так называется. – Он исчез из поля зрения Каллы. – Маленькое отверстие в коже, откуда растет волос. Фолликул.

– У меня глаз сохнет, – пожаловалась Калла, и Мэрили, наконец, неохотно убрала руку.

– Посмотрим, что испортила эта женщина, – сказала она.

– Это всего лишь ресница. Она отрастет.

Мэрили нахмурилась, на ее лице не было особой уверенности.

– А если нет, мне ведь могут вставить имплантант?

Мнимый парень Каллы фыркнул. Но Мэрили, как обычно, было не до шуток Каллы.

– Как ни крути, это вина Флинна.

– Не вини его, – сказала Калла. – Он лишь ребенок. Сорокашестилетний ребенок.

– Ребенок, который ломает все свои игрушки, – отрезала она. – Я никогда не позволю ему вовлечь тебя в эту чертову работу с ВР. Ты знаешь, кто работает с ВР и с мифологией? Чудаки, вот кто. Особая небольшая группа одержимых и эскапистов[11].

– Но в этом все и дело, – напомнила ей Калла. – Чудаки создают культовую классику.

Если вам посчастливилось делать культовую классику в юном возрасте, то, повзрослев, вы сможете воспользоваться этим и оживить свою карьеру, когда будете уже не инженю, а матерью инженю. Во всяком случае, их план был таким. Его придумали Мэрили и Калла. Поэтому Калла и согласилась играть оракула в ВР-игре «Мифы Гор». Поэтому она пошла в студию и позволила покрыть себя краской, придавшей ее коже вид растрескавшегося камня, поэтому она подняла тяжелые юбки, которые обвязали вокруг ее талии, и забралась на тот гипсовый постамент. И именно поэтому она громогласно произносила эти строки:

Езжай по кривой дороге с высоко поднятым флагом, и там ты ее встретишь.

Окуни ее голову один раз в масло, а ноги два раза в океан, а затем поднеси ее палец к пламени.

Остерегайся того, кто бесшумно крадется за твоей спиной. Остерегайся к плечу прикосновенья.

Калла перечитывала эти строки два дня: один день меняла выражения лица для персонажа игры, а в другой – репетировала позы для разных сюжетных линий, которые мог активировать игрок. Она склоняла голову, даруя благосклонность, поднимала руки, взывая к богам, распахивала одежды, обнажая одну грудь, и грациозно падала с постамента. Ту часть игры, где Калла-оракул рассыпалась на маленькие камушки, аниматоры, разумеется, добавили позже, для пущего эффекта. Игрок мог взять осколок разбитого оракула и добавить к себе в инвентарь. Камень обладал магическими свойствами, которые повышали точность, стойкость и удачу игрока.

Насколько было известно, именно тогда пошли слухи о том, что частица Каллы Пэкс улучшит вашу жизнь. Возможно, все это началось как розыгрыш в каком-то плодородном уголке Интернета, но уже этим утром прядь волос с головы Каллы продавалась в Сети за 3000 долларов. Тампон с ее менструальной кровью, украденный из мусорной корзины, стоил 4000 долларов. Лоскут ткани, оторванный от толстовки, которую носила Калла (событие, побудившее нанять мнимого парня тире тайного телохранителя), можно было купить за 750 долларов. Всем хотелось получить кусочек ее, в буквальном смысле.

– Хватит! – сказала Мэрили, блокируя экран и все появившиеся там сообщения. – Я поговорю с продюсером этой женщины. – Она вышла из актерского фойе, оставив Каллу наедине с ее мнимым парнем.

Они посмотрели друг на друга. Девушка пожала плечами. Он тоже. В течение двух недель он был всего лишь ее мнимым парнем; они были практически незнакомы, невзирая на то, что его руки почти всегда касались ее. Он взял оставленную кем-то палочку для окраски, выбрал прядь своих волос и начал красить ее кончик. Калла заметила, что он даже не проверил для начала цветной картридж. Палочка, как оказалось, была заправлена молочно-желтым цветом.

– Можешь перекраситься в блондина, если хочешь, – сказала Калла.

А он мог – он был просто красавчиком. Она взгромоздилась на спинку дивана и обвела взглядом комнату в поисках еды.

– Они все унесли на сцену, – сказал ее мнимый парень. Его волосы были уже наполовину белыми. Он положил палочку и достал из кармана пиджака сверток: салфетку с маленькими кругляшами сыра того же цвета, что и пряди его окрашенных волос. Он подошел к дивану и поднес этот дар Калле.

– Спасибо, – сказала она, беря кусочек. – Знаешь, нужно подзаправиться. И отрастить эту ресницу.

Он улыбнулся уголком рта. Весьма похоже на презрительную усмешку. Мэрили позволила Калле его взять. Они прослушали пятьдесят актеров, по двадцать пять парней и девушек. Все они владели боевыми искусствами или ходили на тренировки, и все они думали, что проходят пробы на роль каскадера в следующем фильме Каллы. Сорок девять из них до сих пор так думали. Калла выбрала этого парня не из-за его ударов локтями или криков «кийя», а за его усмешку. Увидев его, она сразу заметила это отточенное выражение лица и поняла, что он отрабатывал его, смотрясь в зеркало. А если тебе приходится отрабатывать усмешку, рассуждала Калла, то она на самом деле неестественная.

– Так значит, ты засунул сыр в карман? – спросила Калла, потянувшись за еще одним кусочком. – Совсем как мышь.

Она ухмыльнулась и продолжила жевать с открытым ртом, смешивая сыр и слюну в клейкую пасту. Иногда Калле нравилось делать непристойные вещи и смотреть на реакцию людей, которые колебались между ней настоящей и своим представлением о ней. Но мнимого парня Каллы, казалось, нисколько не беспокоило ее чавканье. Он взял еще кусочек сыра и положил в рот.

– Это моя политика, – сказал он с сыром в зубах, – всегда носить с собой немного еды.

– На случай апокалипсиса, а?

Он открыл рот – сыр выпал.

– Апокалипсиса или низкого уровня протеина. Подходит для обоих случаев.

– Я снималась в фильме об апокалипсисе и в рекламе о низком уровне протеина.

– Значит, ты меня понимаешь.

– Вообще-то я снялась в пяти фильмах об апокалипсисе.

– Какой долгий апокалипсис.

Она скривилась.

– Это было пять разных апокалипсисов.

– Как в том стихотворении Роберта Фроста. «Одни считают: гибель мирозданья случится от огня, другие – ото льда».

– А кто-то скажет, мир погибнет от морских чудовищ. Другие молвят, что сожрут его десятиметровые вампиры, – сымпровизировала Калла.

Она снялась в фильме про вампиров, когда ей было шестнадцать и она еще не обрела известность. В то время Калла обычно подкупала ассистентов кастинга, чтобы те рассказывали ей, что о ней говорят после того, как она выходит из комнаты. Двести долларов за неприкрашенную правду – такова была сделка. В фильме о вампирах Калла изначально пробовалась на второстепенную роль – болтливой подруги главной героини, которой в середине фильма делают вскрытие в катакомбах.

– Они сказали, что у тебя буфера не дотягивают до уровня, – сказала ей ассистентка, когда они встретились в назначенном углу автостоянки.

– Буфера? – переспросила Калла. Она не знала этого слова: ей было всего шестнадцать.

– Ну, знаешь, грудь. – Ассистентка изогнула бровь и указала на свою грудь, поддерживаемую спортивным топом. – Они сказали, что у тебя ее нет.

Калла посмотрела на свою грудь.

– Ну, то есть большой. Они говорят, что для вскрытия тебе нужна большая грудь. Типа, этого хотят зрители. Увидеть грудь отдельно от девушки. – Ассистентка прикусила щеку. – И смерть от удушения. Чтобы увидеть, как она вздымается. – Она протянула руку за оплатой. – Послушай. Им хотя бы понравилось твое чтение. «По крайней мере, она умеет играть». Вот что они сказали.

– Спасибо, – сказала Калла, передавая ей купюры. – Это, гм, полезно.

И, в конечном счете, это действительно оказалось полезным – не сама информация, а скромное декольте Каллы, потому что вместо роли вскрываемой подружки ей дали роль главной героини. А через два года, когда у Каллы появилась грудь (да еще какая!), она уже была достаточно знаменита, чтобы ее убивали любым образом, которым ей захочется.

– Я видел этот фильм о вампирах, – сказал мнимый парень Каллы и, понизив голос, произнес слоган: – «Зло эхолокации».

– Его придумал режиссер. Он был настоящим тупицей. Вместо того чтобы называть действия, он кричал: «Соберитесь!» Понимаешь? Со-бе-ри-тесь!

– Это не тупо. Это потрясающе. – Он взял палочку с краской и сказал через плечо: – Кстати, ты хорошо там сыграла.

Калла знала формулу произносимых комплиментов: понижение на одну ступень. Если кто-то сказал, что ты сыграла в кино великолепно, на самом деле он думает, что ты сыграла хорошо. Если кто-то сказал, что ты была хороша, то он считает, что это было всего лишь неплохо. До сих пор Калла считала себя невосприимчивой к критике, но неожиданно эта слабая похвала ее возмутила. Да кто он такой, этот маленький притворщик, этот местный эрудит, чтобы считать ее игру всего лишь неплохой?

Вот почему Калла сказала:

– Значит, ты тоже хочешь быть актером, а?

Вопрос был злым, потому что легко хотеть быть отличным актером, но на самом деле никакой ты не актер, пока агент по подбору, продюсер и режиссер не скажут, что ты можешь им стать.

Однако мнимого парня комментарий Каллы, похоже, впечатлил, а не оскорбил, или же, если быть точнее, он выглядел впечатленным от того, что его оскорбили. Он открыл рот и что-то сказал, но все его слова заглушил звонок экрана Каллы. Ей потребовалась минута, чтобы найти его в сумке Мэрили. Когда Калла достала экран, лицо на нем было знакомым. Перл!

Калла уже собиралась ответить, но ее рука вдруг остановилась при мысли: «Что, если Перл тоже хочет получить кусочек меня? Протянуть руку с острыми ногтями и зажатыми в ней ножницами и…»

Нет. Перл была ее другом. Как бы подчеркивая это, Калла решительно ткнула пальцем в центр лба Перл, отвечая на звонок.

Глаза Перл сфокусировались на появившемся на ее экране лице Каллы.

– Калла! – воскликнула она.

Ее обычно аккуратные короткие волосы были взъерошены, а воротничок – потрепанным, как будто его кто-то таскал. Она выглядела возбужденной, возбужденной от волнения.

– Эй, не смотри на меня так! – сказала Калла. – Я в порядке! Видишь? – Она развернула экран, чтобы показать свое абсолютно целое тело, и вернула его в прежнее положение. На лице Перл теперь читалось изумление.

– Калла. Что?..

– Ты ведь поэтому звонишь? Узнать, не похожа ли я на бивень слона, или лапу обезьяны, или что-то в этом роде?

– На кроличью лапку[12], – сказал мнимый парень где-то за ее спиной.

– На кроличью лапку, – повторила Калла. – Ну, знаешь, типа какой-то талисман.

– Что ж. Вообще-то так и есть. – Перл поправила воротник. – В некотором роде.

– Как видишь, я в полном и абсолютном порядке. Ты же знаешь Мэрили. Она наняла для меня гору мышц. И иногда эта гора украдкой ест сыр. – Калла искоса глянула на своего мнимого парня. – На днях какой-то чувак на улице хотел схватить меня за волосы, и эта гора отделала его по полной программе.

– За волосы? – Перл ущипнула себя за переносицу. – Боже, Калла…

– Ты что меня не услышала? Он грохнулся на асфальт, как подкошенный!

– Мне так жаль.

– Почему ты извиняешься? Я знаю, знаю, это общее выражение сочувствия, но не обязательно признавать ответс…

– Мне жаль, потому что это наша вина! – воскликнула Перл.

– Нет, это не так, – выпалила Калла, не обращая внимания на пустоту в груди, в которой внезапно раздалось эхо вампирских катакомб. Нет, только не Перл. Ей она могла доверять. – Просто какая-то дурацкая шутка в Интернете.

Но Перл не слушала; она говорила с кем-то за кадром:

– Нет. Я не думаю… Хорошо. Хватит. Я сказала «хорошо». – Она повернулась к Калле. – Мой коллега хочет с тобой поговорить. Ты не против?

– Может, мне стоит найти Мэрили? – спросил мнимый парень. Калла проигнорировала его. Она должна была знать, что ему дадут такие инструкции.

– Конечно, – громко сказала она Перл. – Я поговорю, не важно, кто там.

Калла услышала, как дверь за ее спиной открылась и закрылась – ее мнимый парень помчался «стучать». Вместо Перл на экране появился сгорбленный мужчина с выступающим подбородком и поднятыми почти на уровень ушей плечами. Но нет, он не горбился – он сидел на корточках, как будто его зажали в углу, собираясь разогнуть, как пружину.

– Мисс Пэкс! – сказал он, еще сильнее вжимая голову в плечи. – Какая честь…

– Спасибо.

– Вы знаете, что я сделал, когда впервые увидел «Косу для кожи»?

– Гм. Что?

– Я указал на экран, – он вытянул палец, – и сказал: «Это она! Она!»

Калла оглянулась через плечо, внезапно понадеявшись, что ее мнимый парень скоро вернется вместе с Мэрили.

– …директор специальных проектов, – говорил присевший мужчина, когда она снова повернулась к экрану. Он приложил руку к груди, как будто эта должность была его именем. – Но вы можете называть меня Картер. Я работаю с вашей – нашей Перл – здесь, в Apricity.

– Приятно познакомиться.

– Мне тоже, мисс Пэкс. Мне тоже.

– Гм, Перл только что сказала…

– Мисс Пэкс, мисс Пэкс, мисс Пэкс! Вы… вы могли бы… Вы могли бы уделить мне пару минут? Мне нужно вам кое-что сказать. По правде говоря, предложить. И если бы я… если бы вы были так любезны, чтобы позволить мне… озвучить это?..

– Конечно, – сказала она. – Валяйте.

Картер убрал руку от груди, сложил пальцы пистолетом и сделал вид, что выстрелил в экран. (Калла еле подавила желание притвориться убитой.)

– Я должен предложить вам, – он сделал небольшую паузу, – работу.

– Что? В Apricity?

Картер медленно улыбнулся.

– Почти как в Apricity.

– Почти?

– Почти.

Но прежде чем он успел что-то добавить, в комнату влетела Мэрили и вырвала экран из рук Каллы. Картер и его загадочное предложение прозвучало высоко над ее головой, где девушка не могла его услышать.

«Перл и этот Картер пройдут через соответствующие инстанции», – сказала Мэрили Калле, забрав у нее экран. Ее злило то, что Перл связалась с Каллой тайно – это слово она использовала постоянно. На следующий день Мэрили назначила встречу в офисе Apricity, куда пригласила и агента Каллы. Самой Каллы там не будет, это наказание за наглость Перл, которая позвонила ей напрямую.

– И больше никаких разговоров с Перл, – предупредила Мэрили.

Они спускались в лифте на автостоянку студии «Серого часа». Мнимый парень Каллы отвернулся к кнопкам, делая вид, что не прислушивается к разговору.

– Не вини Перл, – попросила Калла. Она не рассказала Мэрили о том, что Перл призналась в ответственности за людей, пытающихся украсть ее частички.

– Не вини Флинна. Не вини Перл. Послушай, Калла, а кого мне винить в этих затруднениях? Тебя? Себя? Полагаю, себя.

Калла покачала головой.

– Нет. Никого. Судьбу.

Мэрили цокнула языком.

– Ты же не веришь в судьбу.

И это было правдой: Калла не верила в судьбу. Она знала знаменитостей, которые верили, будто какой-то бог наклонился над их кроваткой и отметил их младенческие лбы будущей славой. У Каллы не было таких иллюзий. Она верила в решительность вплоть до глупости: лежать в луже бутафорской крови, пока та не высохнет и не прилипнет к коже, отрабатывать мертвое выражение лица в зеркале, пока уже видеть не сможешь свое отражение, платить ассистентам за оскорбления, которые никто не скажет тебе в лицо. А еще Калла верила в удачу, но не в общем смысле. Не в цифры игрового автомата, а в подмигивание, касание руки, слабый проблеск в воздухе. В ту удачу, когда твоя грудь развивается поздно, что позволяет получить главную роль, а не роль лучшей подруги, которую вскрывают.

Прозвучал звонок лифта – дверь распахнулась.

– Фотографы, – сказал мнимый парень, дернув подбородком в сторону дальнего конца гаража, где была припаркована их машина.

Мэрили грязно и витиевато выругалась.

– Так, подождите. – Она посмотрела на экран. – С этими я договорилась. Вы двое, – она по очереди указала на Каллу и ее мнимого парня, – приготовьтесь.

– Сколько их? – спросил парень.

– Ну… Сейчас середина дня… – Мэрили откашлялась. – Скажем, четыре. И да, милый, не лапай ее.

– Как у тебя с дыханием? – спросила Калла у парня.

– Пахнет сыром, – ответил он.

Они вышли из лифта, мнимый парень Каллы взял ее за руку. Фотографы заметили их, и тут же замелькали вспышки, похожие на молнии в сухую летнюю ночь. Журналисты кричали: «Сюда! Сюда! Калла! Посмотрите сюда!» Но Калла не смотрела на них, потому что ее мнимый парень находился уже в нескольких дюймах от нее. Он поднял ее подбородок и коснулся щеки, и Калле даже не пришлось напоминать ему, чтобы он усмехался, когда соберется ее поцеловать, ведь на фото это получится ярко – он уже усмехался. И за этой усмешкой его дыхание, как он и сказал, пахло жеваным сыром. Это было не совсем приятно и, конечно, не сексуально, но Калле все равно чем-то понравилось. Они соприкоснулись губами лишь на мгновение, и он погладил ее по волосам. Они отстранились друг от друга. Вот и фотографы. Их действительно было четверо.

Проходя мимо фотографов, Калла чувствовала, как ее страх разворачивается и натягивается, словно простыня. Она натянуто улыбалась и краем зрения искала руку, которая могла ее схватить, блеснув точно нож среди толпы. Она чувствовала, как мышцы ее мнимого парня напряглись, готовясь нанести ответный удар. Как только они подошли к тонированным окнам автомобиля, мнимый парень Каллы убрал руку с ее плеч и отошел. Калла скользнула на свое место и обхватила себя руками. Она в безопасности. Ей потребовалось мгновение, чтобы понять, что в страхе она забыла стереть улыбку с лица.

Встреча с представителями Apricity была назначена на утро, и из-за этого Калла всю ночь бродила по комнатам своего дома. Она ощущала беспокойство, думая о роли, которую ей могли отвести. Она представляла собственное тело, но с тусклыми глазами и отвисшей челюстью, воображала, как надевает его, словно костюм, вселяя в него жизнь и движение. «Почти как в Apricity», – сказал коллега Перл. Вероятно, он имел в виду работу представителя. В голове Каллы уже крутились духи, экраны, линии одежды и детская благотворительность.

«Почти как в Apricity», – думала Калла, проходя мимо своего мнимого парня, который растянулся на диване.

«Почти как в Apricity», – думала она, поднимаясь по лестнице в ванную комнату и роясь в туалетном шкафчике, откуда взяла пилку и кусачки для ногтей. Она села на край ванны и удалила лак с ногтей пилкой, а затем обрезала их кусачками, позволяя завиткам падать на пол. Обрезав ноготь большого пальца слишком сильно, она вздрогнула. Кожа под ним была нежно-розовой. Она собрала обрезки в руку и с мыслью: «Целое состояние» высыпала их в урну под раковиной.

Затем Калла спустилась вниз и коснулась руки своего мнимого парня, которая свисала с дивана. Он сразу открыл глаза, словно сова или кошка. Значит, ее мнимый парень только притворялся спящим. Он встал и последовал за ней в спальню, хоть она и не говорила: «Пойдем со мной» и даже не улыбалась. Они остановились посреди ее комнаты и неловко встали лицом друг к другу.

– Типа шесть? – Он поднял брови. – Семь?

Она вздрогнула.

– Это не входит в твой контракт.

– Успокойся. Я просто шучу.

Он сделал шаг вперед и, выдержав небольшую паузу, коснулся ее дрожащей щеки.

Секс был странным. Калле все время казалось, что он ласкал ее части тела так (по порядку, сверху вниз), как будто у него в голове был какой-то контрольный список. А его усмешка, которая ей так нравилась раньше? Теперь Калла хотела, чтобы она исчезла. Усмешка, в конце концов, растаяла за несколько секунд до того, как он кончил, но теперь его лицо казалось чем-то, на что Калла не имела права смотреть, поэтому она закрыла глаза, симулируя экстаз.

Когда все кончилось, он встал голышом у края ее кровати, его кожа покраснела от удовольствия, а может от смущения. Калла об этом не думала. В руке он сжимал свои трусы.

– Это было здорово, – сказала Калла, мысленно применяя уравнение понижения на одну степень. Удивительно, но ее мнимый парень, похоже, принял эту слабую похвалу с застенчивой улыбкой. Затем он влез в джинсы и вернулся на свой диван.

Калла была уверена, что ей будут сниться кошмары, какие-нибудь кожистые крылья летучей мыши или полки с частями ее тела, заспиртованными в бутылках. Но она крепко заснула и уже через мгновение открыла глаза навстречу утру.

Офис компании Apricity расположился в глубине делового района, где высокие здания отбрасывали по утрам остроконечные тени. Из окна машины Калла наблюдала, как тени тянутся по земле и их края заостряются с каждой минутой. Она смотрела на толпу людей, шагающих по тротуару, точно запрограммированные роботы. Она сидела вполоборота, вытянув ноги вдоль дверцы машины и упершись каблуками в подлокотник. Калла могла бы пойти на встречу (Мэрили, в конце концов, согласилась, вняв ее упрямым просьбам), но решила остаться в машине. Она и ее мнимый парень ждали у тротуара уже более часа.

Мнимый парень коротал время, постоянно переключая радиостанции; исполнитель не успевал допеть строчку, как его прерывал щелчок кнопки. Сейчас, когда они были одни, Калла задавалась вопросом, заговорит ли он о прошлой ночи. Она ожидала, что сегодня он попытается незаметно поухаживать за ней: поцелуй, поглаживание или перехваченный взгляд. Но он, как обычно, оставался на периферии, послушно обнимая ее за плечи на публике и убирая руку, когда дверцы машины захлопывались. Калла не могла с уверенностью сказать, что вызывало его невнимание – облегчение или разочарование.

Основной ее эмоцией было раздражение. Мэрили, Перл и все остальные сидели в этом офисном здании и принимали решения, касающиеся Каллы, как будто она была каким-то продуктом или (в голову Каллы пришло емкое словечко) товаром. В приступе гнева она заколотила обеими ногами по двери. Но вдруг поняла, что ей не нужно бить дверь – она может просто открыть ее, если захочет. Она села прямо и так и сделала.

Ее мнимый парень резко развернулся:

– Что ты делаешь?

– Иду на встречу.

Калла распахнула дверь настежь, и, несмотря на его протесты, вышла из машины, и ступила на тротуар, чуть не столкнувшись с проезжавшим мимо курьером.

– Твою мать! – Курьер резко затормозила. Она была так густо покрыта прыщами и татуировками, что было трудно отличить одно от другого. – Ты что глаза не открываешь, когда… – Она резко замолчала, увидев лицо Каллы. – Ты же Калла Пэкс.

Калла подумала, что следует сказать своему мнимому парню, что быть знаменитостью – это когда люди бесконечно повторяют тебе, кто ты такой.

В этот момент, за спиной курьера, из здания Apricity вышла Перл и сразу быстро двинулась вниз по улице.

– Перл! – позвала Калла. Безуспешно. – Перл!

В это время курьер вынула из кармана экран. Калла проскользнула мимо нее и бросилась по тротуару в том направлении, где исчезла Перл. Теперь она видела Перл прямо перед собой, ее зеленое пальто развевалось на ветру. Калла грубо оттолкнула мужчину с экраном («Эй!»), перепрыгнула маленькую собачку, схватила Перл за руку и развернула ее к себе.

Перл посмотрела на нее, а затем куда-то ей за спину. Калла тоже оглянулась. За ними бежали ее мнимый парень и курьер. Курьер держала перед собой экран и снимала Каллу.

– Мы можем поговорить? – спросила Калла.

Перл проворно как никогда кивнула и огляделась по сторонам.

– Давай сюда. – Она указала на неприметный киоск в конце квартала.

Они ринулись в его сторону, расталкивая обеденную толпу. Мнимый парень и курьер гнались за ними. Когда они подбежали к киоску, Перл вытащила из кармана свой экран. Несколько нажатий – и дверь распахнулась.

– А с ними что? – спросила Перл.

Двое преследователей настигли их.

– С ним, а не с ней, – сказала Калла, хватая своего мнимого парня за рукав.

Троица ввалилась в киоск. Курьерша не пыталась идти за ними, а просто продолжала снимать через прозрачную дверь, когда та закрылась; на ее лице играло изумление. К счастью, в киоске не было мусора и запаха мочи. Посещение киосков стоило довольно дорого, поэтому там обычно было чисто, но иногда по вечерам цена считалась вполне достаточной, чтобы киоск мог использоваться в качестве туалета.

– Японский сад, период Эдо[13], – сказала Калла.

Стены киоска оставались прозрачными; некоторые из прохожих с любопытством поглядывали на снимающую курьершу.

– Это более старая модель, – сказала Перл, глядя на экран. – Основные параметры.

– Ночь. Пляж. Зима, – сказал мнимый парень.

Стены киосков потемнели, скрывая вид на улицу и курьершу. За их спинами разлился темный океан, волны накатывались на белый песок, рассеявшийся под ногами. Над головой появилось ночное, усыпанное звездами небо. Звезды, вопреки обычному расположению, сложились в улыбающиеся глаза и рот. Калла тоже улыбнулась появившемуся в небе лицу.

– Эта женщина преследовала тебя? – спросила Перл.

– Вроде того. Может быть. Да.

Перл скрестила руки на груди и поежилась, словно чувствовала зимний холод, хотя в самом киоске было слишком жарко.

– Может, нужно позвонить Мэрили? – спросила она.

– Нет, – ответила Калла. – Ты должна рассказать мне, что произошло на встрече.

Мнимый парень Каллы начал что-то говорить. Девушка коснулась его запястья, чтобы он замолчал, но он, должно быть, не понял ее намерения, потому что взял ее за руку. К удивлению Каллы, она позволила ему это сделать.

– Почти как в Apricity, – произнесла Калла те слова, что вертелись у нее в голове. – Тот парень, Картер, сказал, что предлагает работу «почти как в Apricity». Что он имел в виду?

Перл вздохнула.

– Ему нужен твой голос. Он думает, что клиентам больше понравится, если машина будет отвечать твоим голосом.

– Моим голосом?

– Они запишут список произнесенных тобой слогов, фонем, слов, а затем с помощью программы объединят их в предложения, чтобы они звучали так, будто их произносишь ты. Вернее, что машина говорит, как ты. В общем, – Перл подняла ладони вверх, – в этом и заключается работа.

Калла попыталась представить себе эти маленькие серебряные коробочки, которые произносят слова ее голосом. Она открыла рот и тут же закрыла, внезапно испугавшись издавать какой-либо звук.

– Есть еще кое-что, – заставила себя сказать Калла. – Вчера ты говорила, что те люди… – Она указала на участок звездного неба, который раньше был дверцей киоска.

– Были моей ошибкой, – перебила ее Перл, затем закусила губу и кивнула. – Так и есть. Это были мы. Apricity.

– Но как?

– Когда Картеру впервые пришла мысль о том, чтобы использовать твой голос, ему потребовались доказательства, что людям это понравится. Поэтому я предложила… – Перл приложила большой палец к груди и повторила: – Я предложила ему выложить это в Интернете на определенных форумах. Он не мог спросить об этой идее напрямую, и, ну, она исказилась. То, что Калла Пэкс расскажет людям, как быть счастливыми, превратилось в то, что Калла Пэкс может сделать людей счастливыми. И это как-то – как-то – стало тем, что есть.

– Но ты же не знаешь точно, что… – начала Калла.

– Нет, знаю. Я поискала и отследила то, что написал Картер, и куда оно пошло. Это были мы. Я. И мне очень, очень жаль.

– Ты не должна извиняться.

– Конечно, должна. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Я так разозлилась на Мэрили, когда нашла тебя в том резервуаре, в том гробу, засыпанном жуками. И теперь я сама сделала это с тобой, – она взмахнула руками. – Теперь мы вместе в этом чертовом прозрачном гробу.

Она повысила голос, и когда она произнесла слово «прозрачный», киоск понял его как команду. Звезды рассеялись. Океан еще раз плеснул и исчез за горизонтом. Стены снова стали прозрачными, открыв вид на улицу города. Но только теперь было не видно ни улицы, ни тротуара, ни самого города. Стоявшие внутри видели только множество людей, столпившихся вокруг киоска.

Курьерша все еще стояла перед дверью и снимала. Она, должно быть, одновременно выкладывала видео в ленту новостей и посылала текстовые сообщения другим курьерам. А может, она ничего этого и не делала, однако инфа все равно распространялась. Какой бы ни была причина, сейчас на улице стояли десятки людей, может быть, сотни. Весь киоск был окружен. И когда стены стали прозрачными, толпа увидела Каллу.

Люди не кричали и не угрожали. Они не пытались поднять киоск. Они просто напирали, ежеминутно и сильно. Они придвигались все ближе, прижимая руки к стенкам киоска, так близко, что Калла видела линии на их ладонях – десятки разветвленных дорог удачи.

– Что будем делать? – спросил ее мнимый парень.

Перл раз за разом произносила в экран имя Мэрили. Для Каллы ее охваченный ужасом голос звучал как-то тихо и отдаленно, словно она положила экран посреди разговора и ушла.

Перл, наконец, дозвонилась до Мэрили. Она пыталась объяснить ситуацию, а мнимый парень Каллы выкладывал дополнительную информацию. И поэтому они оба не успели заметить, как Калла высвободила ладонь из руки своего мнимого парня и распахнула дверь киоска.

Толпа, однако, ждала ее. Когда Калла открыла дверь, раздался странный мягкий вздох, словно киоск не хотел ее отпускать. Люди, стоявшие ближе всех к двери, отступили назад, давая Калле возможность выйти на тротуар. Она чувствовала, что Перл и мнимый парень за ее спиной пытаются схватить ее и втянуть обратно, но собравшаяся толпа мешала им это сделать. Калла шагнула вперед, и толпа снова освободила ей путь. Она сделала еще один шаг, и, как по команде, ее начали поглаживать руки людей, осторожно, мягко, будто отмечая границу между ее телом и пустым пространством.

9

Знакомая мебель

И вот я вернулся. Год и сто лет спустя. В моей комнате пахнет так, будто она принадлежит другому дому, – маслом и мылом другой семьи. Разве здесь раньше так пахло? Знаком только запах ящерицы Леди. Я стучу по стеклу, чтобы поздороваться. Она спряталась в своих ветвях. При моем постукивании она высовывает голову и смотрит на меня боковым зрением.

Стены моей спальни покрыты причудливыми люминесцентными изображениями цветущих вдоль побережья водорослей. Я настроил их таким образом несколько месяцев назад, когда был дома на зимних каникулах. Я только-только окончил курс океанографии и был возбужден тем, как мы притворяемся, что не сыплем яд в воду в нашей ванне. Пусть стены с водорослями уродливые, зато правдивые. Готов поспорить, после зимних каникул мама каждый день думала сменить изображения на стенах. Конечно, она могла бы просто закрыть дверь в мою комнату, но не смогла бы заставить себя сделать это. Мама. Ей пришлось бы оставить дверь открытой, хотя бы чуть-чуть.

Водоросли извиваются на поверхности воды, поднимая крошечные пузырьки. Приехать домой из колледжа на лето – это как спать в доме друга, к которому ты приходишь днем. Мебель знакома, но свет над тобой издевается.

Мама стучит по дверному косяку. Интересно, как долго она стояла и наблюдала за мной, и опять же, что она хотела увидеть? Она стояла и наблюдала за мной и стенами?

– Что ты хочешь на ужин? – Она смело улыбается. – Дамы из кафе в твоем общежитии передали мне все свои лучшие рецепты – лапшевник с тунцом, котлеты по-киевски, мясо неизвестного происхождения.

Нелепая шутка. Говорить о еде все еще неловко, но и она, и я хотели бы, чтобы это было не так. И это, разумеется, тоже делает ситуацию неловкой. Остается только хотеть.

– По вторникам были вечера тако[14], – говорю я.

– Вторники тако?

– Аллитерация делает их вкуснее.

На этот раз она улыбается. И это хорошо. Я рад этому.

– Но салат всегда был вялым, – продолжаю я. – Они научили тебя, как делать салат вялым?

Мама не пропускает удар.

– Они научили меня всем своим хитростям.

Мой экран зачирикал. Я не хочу смотреть на него перед мамой, но не могу ждать. Я вытаскиваю экран из кармана, включаю его и смотрю. Так и есть, сообщение от Сафф. Фотография, которую я не могу разобрать. Складка ткани? Нарост на дереве?

Мама намеренно смотрит мимо меня, пока я проверяю свой экран, что мне кажется нарушением права на личную жизнь.

– Ужас, – вздыхает она.

Через секунду я понимаю, что она говорит о цветущих водорослях. Она протягивает руку и касается стены, которая начинает мерцать под ее пальцами, и водоросли как будто тонут и всплывают. Эти прикосновения могут нанести стене вред, но мне не нужно говорить об этом маме. Она и так знает.

– Ученые спроектировали вид угря, который поедает лишние водоросли, – об этом я узнал на курсе океанографии.

– Это сработало?

– В смысле? Угорь съел все водоросли. А потом пару видов рыб.

– Бедная рыба.

– Ну, не стоило доверять угрю…

Она вопросительно поднимает брови.

– Все знают, что они скользкие, – говорю я. Ба-да-бум.

Мама снова улыбается. И я снова рад этому. Хотя больше всего я хочу, чтобы она ушла и позволила мне спокойно взглянуть на экран.

Наконец мама уходит в магазин. За ингредиентами для тако. Когда СУД объявляет о ее уходе, я беру свой экран и изучаю фотографию, которую прислала мне Сафф, спроецировав ее на потолок и пытаясь разобраться, что на ней изображено.

Я почти уверен, что это фотография противоположной стороны ее локтя. Ну знаете, этого маленького морщинистого участка на внутренней стороне руки, который отмечает, где она сгибается. Трудно сказать наверняка, потому что участок сфотографирован очень близко, а освещение тусклое (и, кстати, Сафф темнокожая), но я думаю, что я прав. Это противоположная сторона локтя Сафф.

Тут надо сказать, что я только думаю, что это Сафф посылает мне эти фотографии. Они приходят с неизвестного номера. Я получил первое фото в середине января, через неделю после того, как мы с Сафф решили, что, поскольку мы находимся в разных колледжах в разных городах и живем разной жизнью, мы, вероятно, больше не должны разговаривать или писать друг другу. Мы не должны говорить и писать… А затем пришла фотография.

Первый снимок был сделан где-то в толпе, близко к земле. На нем чьи-то размытые ноги и кожаные туфли, похоже, движущиеся в быстром темпе. Кажется, на вокзале. Через несколько дней на моем экране появилось еще одно фото, еще через пару дней – другое и так далее. Спустя какое-то время я начал отправлять на этот номер свои фотографии.

Из-за нашей договоренности «не говорить и не писать» я не могу спросить у Сафф, приходят эти фото от нее или нет. Кроме того, этим летом она останется в Эванстоне со своим новым парнем. Она сказала об этом Элли, которая рассказала Джосайе, а тот рассказал мне. Может быть, это парень Сафф сделал фото ее руки.

Я фотографирую водоросли на стене и отправляю на неизвестный номер.

Не успел я опустить экран, как он снова зачирикал. (Мой рингтон: звук жуков-точильщиков, вымершего в 2029 году вида.) На этот раз это не Сафф, а мой сосед по комнате, Зихао. Ну вообще-то бывший сосед, так как учебный год закончился, и теперь мы живем в разных комнатах. Зи в аэропорту. Он хочет, чтобы я знал, что он устал и что очередь за кофе очень длинная. Сообщение состоит сплошь из эмодзи – так предпочитает писать Зи. Он утверждает, что эти смайлики – более сложная форма общения, чем просто слова, но я подозреваю, что настоящая причина в том, что Зи нравится смотреть, как эти иконки вибрируют и танцуют. В конце концов, Зи сам всегда в движении.

«Если я усну в очереди за кофе, то люди поднимут меня и отнесут в ее начало?» – пишет он. Это предложение потребовало использования слов; только половина написанного – эмодзи.

Я пишу: «Нет, люди в очереди вытащат кучу соломинок и соединят их в одну длинную. Один конец засунут в кофейник за прилавком, а другой тебе в рот».

«Американская изобретательность!» – отписывает он. Я сказал ему говорить так, когда он не совсем понимает, что происходит.

Я улыбаюсь и бросаю свой экран на кровать. Приземлившись, он снова чирикает, словно в знак протеста.

Снова Зи: «Ох ты, Боже мой! Надеюсь, мой полет будет удачным».

Зи меня подначивает. Он любит говорить, что, если я научу его, как быть американцем, он научит меня, как быть человеком.

Я закатываю глаза и отписываю: «Надеюсь, твой полет будет удачным, Зи».

Мама все же нашла способ сделать салат вялым. Наверное, она положила его в духовку. Увидев миску с вялой зеленью, которую она ставит передо мной, я поднимаю брови. Обычно мама не заканчивает шутку и не говорит о ней, в то время как папа доводит ее до забавного, а иногда даже очень и очень смешного конца. Когда я говорю это вслух, мама выглядит раздраженной.

– Я не разговаривала с твоим отцом три дня, – сердито говорит она.

– Я же не говорю, что это он посоветовал тебе сделать салат вялым. Я говорю, что он мог бы сделать нечто похожее.

Она готовит тако.

– Кстати, он приедет на ужин.

– На этот ужин? Сегодня?

– Да. Почему нет?

– Э-э, потому что мы уже едим.

Она пожимает плечами.

– Я сказала ему приезжать к семи.

– СУД, – выкрикиваю я, – который час?

– Семь часов три минуты пополудни, – сообщает СУД.

Я смотрю на маму, но она этого не замечает, потому что сосредоточена на своем тако. Она занимается каждым отдельным кусочком салата и сыра так тщательно, как будто делает одну из своих моделей. Мама такая же, как моя спальня, – знакомая, но выставленная в забавном свете.

– В последнее время твой папа еще более ненадежен, чем обычно. Хотя, – тихо добавляет она, – он все так же заходит в гости.

Она смотрит на меня украдкой и, встречая мой взгляд, говорит:

– Извини. Это были мысли вслух.

Это еще один способ сказать, что она забыла, что я здесь. Справедливо. Меня и правда здесь не было.

– Твой отец может приходить в любое время, – говорит она.

– Да, знаю.

– Мы все еще друзья.

– Ага-ага.

Я откусываю от тако и вижу, как расслабляются ее плечи, когда я ем, словно они находятся на одной оси с моей челюстью. Я думаю, она сама даже не замечает этого. И, конечно же, я чувствую себя виноватым, но внутри меня ревет голос: «Перестань заботиться обо мне!»

– Он тебе звонил? – спрашивает она. – Ну, во время учебы?

– Изредка.

– Я не просила его об этом. – Она откусывает от своего идеального тако. Оно разваливается и падает на тарелку. – То есть я ему не напоминала. Если он звонил, значит, сам этого хотел.

– Я так и подумал.

Она перебирает пальцами кусочки разломанного тако, пытаясь сложить их вместе и спасти ситуацию.

– Эм, а Вэл звонила?

– Звонила ли мне Вэл? Нет.

– Я думала, что она тоже могла бы позвонить.

– Э-э, зачем?

– Чтобы узнать, как проходит твой первый год в колледже. – Она бросает на меня многозначительный взгляд. – В конце концов, она была твоей мачехой.

– Наверное.

Но я никогда так не думал о Вэл. Даже когда я упоминал ее в разговоре с кем-то, я не называл ее своей мачехой, а говорил просто «Вэл». Конечно, я скучал по ней. А если честно? Когда папа сказал мне, что она ушла, я даже вздрогнул. Ощущение было, словно прибил большой палец молотком. Хотя я никогда и не думал, что она останется.

– Она была твоей мачехой, – повторяет мама. – И она даже с тобой не попрощалась.

Во время учебы мама звонила мне каждые три дня. «Столько, сколько можешь вытерпеть ты и не может вытерпеть она», – подвела итог Сафф (еще до того, как мы с Сафф прекратили общение). Зи был в восторге от звонков мамы. Если она звонила, когда я был в ванной или в коридоре, он отвечал ей. Однажды я вернулся в комнату и увидел свой экран на столе Зи, повернутый таким образом, чтобы мама могла видеть его ноги. Он топал по пятнистой плитке, а между его ногами летал мяч – планета на дикой орбите. Лицо мамы на экране аж светилось от восторга. Кажется, она даже хлопала в ладоши.

Большинство ребят в колледже считают, что Зи – это очередной иностранный студент, которого богатенькие родители заставляют учиться бизнесу в Америке, но на самом деле он учится здесь по футбольной стипендии. «Футбольные деньги», как их называет Зи. Он действительно хорош. Его взяли в колледж, вот и все. Свои довольно длинные волосы Зи связывает в хвостик, чтобы они не падали ему на глаза во время игры. Его ноги как будто вырезаны из дерева, формой они похожи на лук или виолончель, но очень функциональны.

– Моя мама думает, что ты хороший мальчик, – как-то раз сказал я Зи.

– А я думаю, что она хорошая мама. – Мы лежали в наших общежитских кроватях с выключенным светом. Через пару секунд Зи спросил: – Она и вправду так сказала?

– С чего бы мне лгать?

– Ну да. Значит, я действительно ей нравлюсь?

– Конечно. Почему тебя это так волнует?

– Почему меня волнует то, нравлюсь ли я твоей маме? – повторил тогда Зи, как будто сам вопрос был ответом.

Маме, наконец, удается собрать кусочки тако и откусить немного.

– Зи нормально собрался? – спрашивает она, читая мои мысли.

– Он в аэропорту. В очереди за кофе.

Хотя это не так. Уже нет. Сейчас Зи сидит в самолете, который пролетает где-то над нами, ерзает на своем месте и раздражает сидящего рядом пассажира. Но я представляю, что он все еще стоит в очереди к кофейному киоску, зевает и перебрасывает с ноги на ногу невидимый мяч, а затем вынимает свой экран, чтобы рассказать мне обо всем этом.

Мама была права, решив не ждать отца, который вообще не приехал на ужин. На самом деле, я уже почистил зубы, надел пижаму и лег в постель, когда он наконец появился. СУД не объявляет о его приходе; просто внезапно в коридоре раздается его голос: «И-и-и, он вернулся!» Я не знаю, к кому относится слово «он»: ко мне или к нему самому.

К тому времени, когда я приподнимаюсь на локтях и открываю глаза, папа уже просовывает голову и плечи в мою комнату. Остальные части тела остаются в коридоре. Вэл называет папу «дружелюбным фонарным столбом». Ну, или называла.

– Уже баю-бай, да? – спрашивает он.

Я моргаю и смотрю на него.

– Я устал. Весь день упаковывал и распаковывал вещи.

– Упакуй всю мою заботу и горе, – тихо поет он.

Честно говоря, я в последнее время избегаю отца. Я намеренно отклоняю его звонки и отвечаю на них клипами или мемами. Я поддерживаю его словами и взглядами, типа «Эй, старик!» и «Ха-ха-ха», в точности как делает он сам. Да, мне жаль, что Вэл от него ушла. Но сложно сочувствовать после того, как он ушел от нас с мамой.

– Ты и правда умотался, а? – спрашивает папа, склоняя голову набок и глядя на меня оценивающим взглядом.

Я почти уверен, что он знает, что я его избегаю, но он не будет давить, нервничать или намекать, как мама. Он просто склонит голову набок, сложит губы в подобии хмурой улыбки и будет ждать, пока я что-нибудь скажу. И трудно понять, дает ли он мне пространство или ему просто все равно.

– Очень много возни с вещами, – говорю я. – Мне еще долго будут сниться эти коробки.

Он хихикает.

– Тогда спокойной ночи.

Его останавливает мой экран, который вспыхивает в темноте, как будто нас кто-то сфотографировал. Это еще одна картинка от Сафф. Свет, отражающийся на поверхности воды. Это бассейн? Фонтан? Лужа? Что-то в игре воды и света придает фотографии подземный вид. Сафф что, под землей?

– Это от Сафф, – не задумываясь, говорю я.

И затем, также не задумываясь, я проецирую фотографию, чтобы показать ее папе.

Он подходит ближе, изображение отражается в его очках.

– Хм, – говорит он. – Интересный кадр.

Понимаете? Чего ждать от отца, если говоришь ему, что твоя бывшая девушка прислала тебе загадочную фотографию, возможно, сделанную под землей, а он выдает: «Интересный кадр».

– Может, она ходит на курсы фотографии или что-то в этом роде, – бормочу я.

– Скажи ей, что она знает толк.

– Я не могу ей ничего сказать. Мы больше не разговариваем.

Папа наклоняет голову еще ниже и ничего не говорит. Но раз уж на то пошло, что тут скажешь?

«Ты убил разговор, – любит говорить мне Зи. – Задушил его. Застрелил из пистолета. Зарубил топором».

Папа отходит к двери и бормочет:

– Рад, что ты дома.

А я решаю не уточнять, что это больше не его дом. И даже не мой.

Утром я поднимаюсь на гору. Лодыжки щекочет высокая трава, и через каждые несколько шагов оттуда взмывает в воздух стайка крошечных желтых птичек. Чем выше я поднимаюсь, тем круче становится гора, и вот я хватаюсь за сосну с шершавой корой, чтобы подтянуть себя выше. Вскоре трава редеет и сменяется барханами крупного песка, который рассыпается у меня под ногами, а через какое-то время скрывается под глубоким мягким снегом, он скрадывает мои шаги и поглощает все звуки. На вершине нет ни травы, ни песка, ни снега. Это голая скала, гладкая, блестящая и серая, как будто кто-то отполировал ее. На одном краю каменной площадки стоит кресло из искусственной кожи, которое можно найти в любой закусочной маленького городка. Я сажусь в него, чтобы отдохнуть после подъема.

Хотя я этого и не ждал, я не вздрагиваю, когда чья-то пара рук опускается на мои плечи. Я не чувствую этих рук, а только вижу их уголками глаз. Однако я могу представить себе их вес, так как пальцы барабанят в районе моих лопаток. Я поворачиваюсь, и аватар Зи одаривает меня уверенной улыбкой.

Мы с Зи потратили кучу времени на наши аватары. Мы даже позволяем друг другу вносить окончательные корректировки, отталкиваясь от теории, что другие люди видят тебя более четко, чем ты видишь себя сам. Поэтому аватар Зи в общем-то является его копией, если не обращать внимания на лисьи уши и золотые глаза, которые я добавил по его настоянию. Ну, а я? Зи сделал меня примерно на двадцать три процента красивее, чем я есть, хотя он клянется, что это не так.

Я встаю и поворачиваюсь, и теперь мы находимся лицом друг к другу. Зи протягивает руку и прикасается к моей щеке. И я снова ничего не чувствую.

– Все это время я поднимался за тобой, – говорит он. – Ты что не слышал, как я звал тебя по имени?

– Не-а. Извини. Наверное, у меня была большая фора. – И так и должно быть, потому что Зи может опередить меня в любой день недели.

Даже не просто в любой день недели, а каждый день, пока мы поднимаемся на гору. Мы проделываем это каждое утро с октября. Все началось с того, что тренер Зи предложил взбираться на гору, чтобы улучшить его выносливость на футбольном поле, но Зи постеснялся входить в ВР сам. Он не хотел надевать маску и топтаться на месте посреди нашей комнаты в общежитии. Так что он превратился в настоящего зануду, еще хуже, чем обычно. Он упрашивал, давил на чувство вины и подкупал меня всеми возможными способами до тех пор, пока я, наконец, не согласился подниматься на гору вместе с ним. Типичный Зи. Я предупреждал его, что не смогу вскарабкаться на вершину, и я был прав. Первые несколько раз я начинал задыхаться, едва добравшись до деревьев. Ко второй неделе я добрался до песка. В то утро, когда я, наконец, добрался до снега, мы закричали от радости и начали бросаться нетающими, теплыми снежками.

Подъем на гору позволил мне понять нечто важное, о чем я не сказал Зи: чтобы добраться до вершины, мне нужна энергия. Я должен есть.

Все – и мама, и Сафф, и Джосайя – беспокоились, что, когда я поеду в колледж, у меня случится рецидив. И даже я. Я сам беспокоился. Писали, что такое может произойти. «Сохраняйте бдительность. Старайтесь не вспоминать о происшествии. Никаких негативных реакций». Черт, вероятно, именно поэтому Сафф не разошлась со мной сразу после окончания школы. В течение первых нескольких недель все было нормально. Пища в общежитии была легкой, вязкой и безобидной. Но потом я снова начал потихоньку устанавливать для себя правила. Только овощи. Двадцать пережевываний, прежде чем глотать. Глоток воды после каждого кусочка. И я понимал, что с этого все и началось – с небольших правил, которые становились все более строгими. Никакой еды до ужина. Пятьсот калорий в день. Пятьсот калорий через день.

А затем Зи уговорил меня подниматься на гору.

– Ты и вправду меня не слышал? – спрашивает он.

Я стою на вершине горы. Зи и здесь собирается меня доставать.

– Я кричал что-то типа: «Ретт! Ретт! Разве тебе не наплевать?»

Один из плюсов того, что Зи из Китая, заключался в том, что, в отличие от почти всех моих знакомых, он не знал о Ретте Батлере и «Унесенных ветром»[15]. До тех пор, пока пару недель назад ему не рассказала девушка в коридоре нашего этажа.

– Просто чтобы ты знал, – говорю я, – сейчас я закатываю глаза.

– А я широко тебе ухмыляюсь, – отвечает он.

На его губах играет лисья ухмылка. Золотые глаза мерцают, как запрограммированные, – каждые две секунды. Зи снова касается моего плеча. Я почти это чувствую.

– Ты еще не виделся с друзьями? – спрашивает он.

– Не-а. Вчера вечером ужинал с предками. Даже не так: с предком. Папа ужин пропустил. И вообще, они какие-то странные.

Когда я это говорю, я понимаю, что это правда.

– А сегодня встречаешься с друзьями?

– Ты чего, Зи? Мы слушаем ушами, большими и круглыми.

Так говорит Зи, когда ему кажется, что я не обращаю внимания. Эта фраза из одного из детских шоу, которые он смотрит по утрам, пока я нахожусь на занятиях. Зи не понимает, что я всегда обращаю на него внимание.

– И нет, я сегодня не встречаюсь с Сафф. Я же сказал – она в Иллинойсе.

Я не говорю о фотографиях, которые она отправила.

– А как далеко Иллинойс?

– Боже мой. Как ты попал в колледж? Должно быть, ты очень хорош в футболе.

– Да ладно тебе. Я знаю, что он где-то посередине. – Он убирает руку с моего плеча и похлопывает меня по груди. – Я просто имел в виду: он намного ближе к тебе, чем Пекин.

Я делаю шаг назад и прислоняюсь к кровати в своей комнате. В ВР я стою у самого обрыва, но оттуда нельзя упасть, или спрыгнуть, или еще что. Рука Зи указывает в центр моей груди.

– Я должен идти, – говорю я.

– Да, здорово, круто! – отвечает яркая подделка Зи. – С моей стороны было очень круто прийти и встретить тебя здесь, на горе!

Я улыбаюсь за своей маской.

– Да. Здорово. Круто. С твоей стороны было очень круто прийти и встретить меня здесь, на горе, Зи.

– Лады. Теперь можешь идти. Приятного утра, Ретт.

– Ага, тебе тоже, – говорю я, и только когда я снимаю маску, а гора и Зи исчезают, я понимаю, что у него сейчас не утро. Я запрашиваю у СУД время в Пекине и узнаю, что там сейчас середина ночи.

Я нахожу маму в гостиной с миской овсянки. Еще одна странность. Она всегда говорила, что есть на диване – некультурно. Она разрешала мне это (она даже разрешила мне есть в душе), но я никогда не видел, чтобы она сама ела в гостиной. Теперь миска стоит у мамы на коленях, а одна рука покоится на лежащей рядом машине Apricity.

– Ты сегодня работаешь дома? – спрашиваю я, кивая в сторону устройства.

– Нет, нет. – Она перекладывает руку на колени. – Просто опаздываю. Ты хорошо спал?

– Как в детской кроватке.

Она слабо улыбается, блеск ее зубов контрастирует с бледным лицом.

– А ты хорошо спала? – спрашиваю я, зная, что это лучше, чем сказать, что она выглядит уставшей.

Хотя она на самом деле выглядит уставшей.

– Конечно. А как иначе?

– Вертелась из-за кошмаров? Просыпалась в поту?

– Хватит! Я спала. – Она вскидывает голову. – Тебя разбудил отец? Я просила его заходить на цыпочках, но ты же знаешь, как ему нравится бухать своими пятками.

– Меня разбудил будильник. Папа задержался или что?

– Нет, нет. – Она вновь кладет руку на машину. – Он ушел сразу после того, как пожелал тебе спокойной ночи. – Она подносит руку к груди. – Сразу после этого.

– Ты на него злишься?

– Конечно, нет. – С этими словами она шевелит коленом, и миска с овсянкой наклоняется и едва не переворачивается. Она ее ловит.

Я прищуриваюсь.

– А мне кажется, ты на него злишься.

Она молчит, а затем говорит:

– Твой отец больше не в силах меня разозлить. Люди говорят, что «во всем виноват» брак. Ну, а как по мне, «во всем виноват» развод, и злость можно оставить в прошлом.

– Оставить злость в прошлом, – повторяю я.

Она улыбается.

– Вторники тако.

– Аллитерация делает его вкуснее.

После того как она уезжает на работу, я проверяю сервер СУД в коридоре. Просмотрев журнал, я вижу, что папа вышел из квартиры этим утром, всего за час до того, как я проснулся.

Все утро я брожу по квартире, в которой прожил большую часть своей жизни. Хожу по кругу из комнаты в комнату, угадывая содержимое шкафов и ящиков перед тем, как открыть их, чтобы убедиться, что я прав.

С тех пор как я в последний раз был дома, мама собрала несколько новых моделей. Я выставляю их на журнальный столик: какая-то птица, что-то похожее на ласку, какой-то анемон. Последнюю модель я узнаю – это жук-точильщик. Его звук у меня на рингтоне.

Я еще не говорил маме, что выбрал основной специальностью экологию. Я не рассказывал ей о нас с Зи. Конечно, Зи говорит, что я цыпленок (он регулярно посылает мне эмодзи цыплят), но дело не в том, будто я боюсь, по крайней мере, не ее реакции. Я не шутил, когда сказал Зи, что он очень нравится моей маме. Это трудно объяснить. Есть я, который учится в колледже с Зи, и есть другой я, который сейчас находится в этой квартире. Снова.

Я делаю снимок жука-точильщика и отправляю его Сафф. Ответ приходит почти сразу.

На ее фото изображена побеленная кирпичная стена с граффити, которое на первый взгляд смахивает на сердце, но больше оно похоже на банку с приоткрытой крышкой.

На этот раз я узнаю, где это.

Граффити псевдосердца сделано на стене углового магазина в конце квартала, где мы с мамой покупаем то, что она называет «нашими маленькими забывашками». Под этой фразой она имеет в виду необходимые вещи, которые заканчиваются внезапно, – лампочки, батарейки, мыло. В этом же магазине мы с Сафф покупали ей что-нибудь перекусить, и иногда Сафф останавливалась и трогала псевдосердце пальцем.

Она что, сейчас там? Я подхожу к окну, но, даже прижавшись лицом к стеклу, я не вижу отсюда угловой магазин.

Я быстро обуваюсь.

Никакой Сафф возле углового магазина нет. Там вообще никого нет. Я проецирую фотографию Сафф на стену. Изображения совпадают. Мое сердце дрожит, как стрекочущий жук-точильщик. Кассир смотрит на меня из-за стойки. Он новенький. Я его не знаю, а он не знает меня. Довольно очевидно, что ему не нравится, что я долго стою возле магазина.

Я делаю свою фотографию псевдосердца, пытаясь запечатлеть его в таком же ракурсе, как и у Сафф. И отправляю снимок ей. Как только я говорю себе, что она не ответит, экран в руке начинает стрекотать.

«Ты там».

Я смотрю на сообщение и жду, когда слова соединятся с еще одним фото.

Дрожащими пальцами набираю: «Где ты»?

– Эй, – кричит кассир из магазина. – Эй, ты!

«Не там», – приходит ответ.

– Что ты делаешь? – кричит кассир.

– Ничего. Просто фотографирую. – Я поднимаю экран, как бы показывая ему.

Он выходит из-за стойки.

– Здесь нельзя фотографировать!

Я киваю: «Ладно, ладно», отхожу назад, подняв руки, и направляюсь в сторону дома. Но, добравшись до нашего здания, я прохожу мимо. Не знаю. Прямо сейчас я не могу находиться в квартире с мамиными искусственными животными, плывущими по стенам моей спальни водорослями, напольными весами с многолетними пятнами мыла. В двух кварталах есть автобусная остановка. Я сажусь на 28-й, который идет к дому папы. Я был там только один раз с тех пор, как он переехал, но дорогу помню.

Сидя в автобусе, я делаю снимки: поцарапанное окно, приглаженный затылок водителя, серая жевательная резинка в форме мозга, приклеенная к сиденью. Я отправляю их на неизвестный номер один за другим. Пять, десять, двадцать – так много снимков, что они могли бы стать кадрами из фильма. Так много, что с их помощью можно отследить мой путь.

Квартира папы находится на третьем этаже, но я поднимаюсь на лифте до пятого, на самую крышу. Я делаю снимок светящейся кнопки с цифрой пять. И отправляю.

Крыша представляет собой цементное плато с промышленными вентиляторами и каменной оградой высотой по пояс. Садовые ящики засажены кактусами – чья-то шутка, а может, простейший способ соблюдения закона о «зеленых крышах». Я выбираю особенно злобный кактус и крупным планом фотографирую его иголки. Затем сажусь на краю крыши, не на сам край, а у основания ограды, чтобы прислониться к ней спиной.

Я пытаюсь думать о Сафф. Я вызываю воспоминания о ней в виде фотоснимков – один, другой, третий. Было время, когда она была очень важна для меня, а теперь она ушла. Возможно, из-за того, что мы знали друг друга слишком давно. Я все-таки не стал отправлять фото иголок кактуса. Я больше не чувствую себя колючим. И грустным тоже. Я скорее чувствую пустоту, как будто стою на сильном ветру, который продувает меня насквозь.

Телефон начинает стрекотать. Бедная Сафф. Должно быть, я отправил ей больше сотни фотографий. Она, наверное, думает, что я сошел с ума. Я заставляю себя взглянуть на сообщение.

«Мне жаль, что я не попрощалась».

Я моргаю.

Это неправда. Сафф попрощалась. Мы оба сделали это еще в январе.

«Мне нужно было уйти».

«Я знаю – ты сможешь это понять».

Экран мерцает, и это означает, что сейчас придет еще одно сообщение. Я смотрю на него и жду.

«Я не хотела, чтобы ты думал, что я тебя забыла».

«Или что мне все равно».

И внезапно я все понимаю.

Вэл? Я едва не произношу ее имя в экран, но вовремя останавливаюсь. Я не хочу, чтобы она знала, что я принял ее за кого-то другого.

«Все в порядке, – пишу я. – У меня все хорошо. Спасибо за фотографии».

«Пожалуйста».

«Пока», – пишу я.

«Пока».

Через какое-то время я встаю и начинаю фотографировать город – другие крыши, высотки, участки ухоженных садов и (так как сегодня, на удивление, нет тумана) горизонт.

– Ретт?

Я поворачиваюсь и вижу, что у входа на крышу стоит папа.

– СУД сообщила, что ты был в вестибюле. Я не мог понять, куда ты пошел.

– О, я и не думал, что ты дома. И поднялся сюда.

– И я нашел тебя! – указывает пальцем папа. Он больше в восторге от верной догадки, чем в беспокойстве из-за моей таинственности. – Хочешь спуститься вниз? Повисим немного? – Теперь он указывает пальцем вниз.

Я пытаюсь представить, что они с мамой снова вместе. Я хотел этого, когда был ребенком. Очень хотел. На самом деле даже сейчас, когда кто-то говорит о сокровенном желании, я думаю об этом: мне тринадцать, и я нахожусь в спальне квартиры, куда мы с мамой только что переехали. Я стою в комнате, которую мог бы считать почти такой же, как моя старая спальня. Но даже в темноте я каким-то образом чувствую, что кровать стоит у другой стены, что мебель находится не там, где она должна быть. И я хочу, очень хочу, чтобы все было как раньше…

Ведь будет смешно, если мои родители снова сойдутся? Я-то уже вырос и уехал.

– Дай угадаю, – говорит папа. – Такое выражение на твоем лице означает: «Да, конечно, пап. Звучит весело».

Я смотрю на него и внезапно понимаю, что больше не злюсь на него.

– Да, конечно, пап. Звучит весело.

Он явно доволен.

– Только… позволь мне отправить сообщение.

– Сафф?

– Кое-кому другому.

Я отправляю Вэл фотографии крыш и горизонта.

В Сан-Франциско 7:42 вечера, что означает 10:42 утра завтрашнего дня в Пекине. За окном моей спальни сумерки, но на вершине горы всегда середина утра. Я встаю с кресла из дерматина, где немного посидел, чтобы отдохнуть. Я подхожу к началу тропы и смотрю вниз на склон горы. Пробираясь через снег и песок, среди деревьев появляется фигура. Через секунду он поднимет голову и увидит мой крошечный силуэт на вершине тропы. Через секунду мы встретимся.

10

Скажи машине «спокойной ночи»

Перл не могла точно определить, когда она начала разговаривать с машиной Apricity. Где-то в прошлом году, после того как Ретт уехал в колледж, а она снова осталась одна. Снова? Нет, в прошлом году она впервые за всю жизнь осталась одна. Она выросла с родителями и старшими сестрами, в колледже жила с соседями по комнате, а сразу после окончания учебы переехала к Эллиоту. Когда Эллиот ушел, у нее остался Ретт. Потом уехал Ретт, и Перл в итоге осталась одна. И каким-то образом все эти бормотания в сторону машины – «Ну где ты?», «Не могла бы ты поторопиться?», «Какая глупость!» – превратились в целые предложения, в разговор, в признание.

Теперь Перл, вернувшись вечером домой, доставала машину из футляра, ставила ее на кухонный стол и говорила с ней, пока готовила ужин. Это стало обычным делом.

– Этот запах чеснока останется со мной еще два дня. – Она отложила нож и понюхала кончики пальцев. – Я не знаю. Мне вроде как нравится.

После того как ужин был приготовлен и съеден, машина занимала свое место на диванной подушке рядом с Перл, где они отсчитывали часы до сна. На стене напротив шел фильм, а в руке Перл держала стакан пива.

– А-а-а! – кричала Перл, указывая на актрису, которую все называли следующей Каллой Пэкс. – Она же сделает это? Она откроет эту дверь. Она это сделает. Просто смотри.

В конце дня машина занимала место на тумбочке, Перл при желании могла повернуть голову и увидеть ее, этот гладкий прямоугольник, отчетливо видный в тусклом свете. Но она не зашла еще так далеко, чтобы говорить машине «спокойной ночи».

Теперь, когда Ретт вернулся на лето, Перл очень старалась не разговаривать с машиной, по крайней мере, вслух. В конце концов, она не настолько рехнулась. Но даже сейчас, идя в сторону бара, где она должна была встретиться с мужчиной, Перл мысленно обращалась к машине, которая лежала в своем футляре и колотила по ее бедру, словно кивая в такт разговора.

«Один бокал, – пообещала она машине. – Не важно, плохая или хорошая выпивка. Один бокал, а потом спокойной ночи».

Перл не могла задержаться, даже если бы хотела. Ретт заметит, если она засидится допоздна. Эта мысль вызвала волнение и даже вздох. Перл была в восторге от того, что Ретт дома, хотя крошечная часть ее скучала по рутине одиночества.

«Не „одиночества“, – сказала машина. – И не „уныния“. „Уединения“. Это рутина уединения».

Машина тоже не говорила вслух. У Apricity, несмотря на все усилия Картера, до сих пор не было голоса. План, по которому машина должна была выдавать результаты голосом Каллы Пэкс, провалился в последнюю минуту, когда Калла отказалась подписывать контракт. Разумеется, Перл призывали ее убедить. Но за несколько дней до этого Перл видела, как девушку поглотила толпа настолько большая, что им пришлось вызвать охранников из компании Apricity, чтобы вытащить ее оттуда. Калла выбралась из скопления тел целой и невредимой, но, по-видимому, с новой целью.

Перл не узнала девушку, которая вчера подошла к ней в вестибюле компании Apricity. И только когда раздался этот знаменитый хриплый голос, она присмотрелась к коротким волосам и полупрозрачным бровям и ресницам.

– Калла? – спросила она, а девушка приложила палец к губам с заговорщической улыбкой.

– Уже нет. Я собираюсь выбрать новое имя. – Девушка обвела взглядом людей в вестибюле, которые проходили мимо, не останавливаясь и не глядя на нее. – Думаю, Герт.

Перл удивилась. Другими были не только волосы и макияж – даже осанка и скулы Каллы выглядели по-другому.

– Я ухожу из бизнеса, – весело сказала Калла.

– Да? А Мэрили…

– Согласна. Это была ее идея.

– Что ты…

– Собираюсь делать? Немного попутешествую. С другом.

– Не так давно это было бы ужасно. – Перл сжала ладонь Каллы. – Я рада, что ты уходишь на пенсию.

– О, я вовсе не ухожу на пенсию! – Она улыбнулась, и ее нос сморщился от наивности Перл. – Я просто исчезну на год. Немного пошумлю. Для моего возвращения.

Калла выдернула ладонь из руки Перл и послала ей воздушный поцелуй, а затем незаметно слилась с толпой. Сделав несколько шагов, она обернулась и крикнула:

– Прости за то, что не могу быть твоей машиной!

И теперь, когда машина заговаривает с Перл, женщина не уверена, чей голос она использует, но явно не Каллы.

«Это рутина уединения», – повторила машина.

Рутина уединения. Да. Зачем она вообще пошла на свидание сегодня вечером?

«Эллиот», – говорит машина.

Правильно. Она назначила свидание из-за Эллиота.

Несмотря на то что после рабочего дня бар был набит битком, Перл сразу заметила мужчину, с которым собиралась встретиться. Он сидел за столом в дальнем углу, лицом к двери, а у его ног, словно собака, лежал сложенный велосипед. Волос на его голове почти не было, но морщины выглядели правильными – они появились от того, что он улыбался, а не хмурился.

Машина напомнила Перл его имя: «Мейсон».

Когда она подошла к столу, он поднялся. Это хорошо? Что он поднялся?

«Да, – ответила машина. – В этом переполненном, заурядном мире любой жест, выражающий то, что один человек узнал другого, каким бы незначительным этот жест ни был, – это хороший знак».

«Но если он подвинет для меня стул, – подумала Перл, – это будет слишком».

«Если он подвинет стул, это будет проявлением лицемерия», – согласилась машина.

Мейсон не подвинул стул, а просто пожал руку, которую протянула Перл, и спросил, может ли он принести ей выпить.

– Водку с мартини, – сказала она, – и капелькой оливкового сока.

– Капелькой оливкового сока, – повторил Мейсон и скрылся в толпе.

«Грязная» – вот каким словом можно было описать подготовку этого заказа, но Перл не хотела произносить слово «грязная» в первом же предложении на первом своем свидании за много лет.

«Три, – сказала машина, – последний раз ты ходила на свидание три года назад. Три года и пять месяцев, если быть точной».

Три года (и пять месяцев) назад она встречалась с Дэвидом, но это длилось недолго. Дэвид разведен. Дэвид – стоматолог-ортодонт. Дэвид – активный гражданин, который один выходной в месяц посвящал помощи нуждающимся. Перл был очень тесно знакома с альтруизмом Дэвида – с ударением на слово «тесно». Во время секса Дэвид всегда был одет в благодарственные футболки, которые он получал за свою волонтерскую работу. «Благотворительная раздача продуктов для бездомной молодежи» сверху и голое тело снизу. «Благотворительный забег для помощи больным раком кожи» сверху и голое тело снизу. Перл начала думать об этом как о «благотворительном сексе». Достаточно сказать, что это была не любовь.

«У тебя было свидание на прошлой неделе, – с хитрецой сказала машина. – Если считать Эллиота».

Нет, Перл не считала Эллиота. Она также не считала свиданиями те ночи, когда он оставался у нее. Эллиот не знал, что Перл сейчас здесь, в баре. Не знал он и то, что она создала профиль в Spark Stats. Процесс, как сообщило ей приложение, должен был занять от тридцати до сорока пяти минут, но Перл справилась всего за десять. Эта спешка – показатель ее безразличия. В разделе «Мой любимый фильм» она написала название последнего, который смотрела. На аватар поставила фотографию со своего рабочего бейджа. Ультрафиолетовое излучение и ее забавная челка – да кого это волнует? Явно не Перл.

– Оливковый сок, – пробормотала она, словно выругавшись.

«Ты знаешь, что когда ты произносишь слова „оливковый сок“, – сказала машина, – это похоже на „я люблю тебя“?»

«Мы делали так, когда были детьми», – ответила Перл.

«Кто? Не мы с тобой. Я никогда не была ребенком».

«Я имела в виду себя и других детей из моего района».

«Ты когда-нибудь замечала, что люди часто так делают? – спросила машина. – Говорят „мы“ о тех людях, которых знали в детстве, без каких-либо имен или других отсылок».

«Не замечала, – признала Перл. – Но ты права. Люди часто так делают».

Перед ней поставили бокал.

– Водка с мартини и капелькой оливкового сока, – сказал Мейсон и сел на свое место, поставив ноги на велосипед и сложив руки на пухленьком животе.

– Когда мы были детьми, – сказала ему Перл, – мы произносили слова «оливковый сок». А потом, когда кто-нибудь говорил: «Я тоже тебя люблю», мы смеялись и говорили ему, что мы не произносили: «Я люблю тебя», мы сказали: «Оливковый сок».

Мейсон поднял брови, морщины на его лбу тоже поднялись.

– Только не говори мне, что ты произносишь «оливковый сок» на первом свидании.

«Похоже, у него есть чувство юмора», – констатировала машина.

Час спустя, несмотря на прежние обещания самой себе, Перл осталась на второй бокал. К ним присоединилась и машина, теперь находившаяся на авансцене из пустых бокалов, которые для нее расставил Мейсон, – сверкающая и спокойная. Перл достала машину из футляра, потому что Мейсон попросил на нее взглянуть.

– Как-то раз я ходил к хироманту. У психотерапевта я был… – Мейсон прикрыл рот и прошептал: – …больше, чем один раз. Моя бывшая жена наняла дизайнера по интерьеру, и та поменяла все наши светильники, что должно было решить все наши проблемы. – Он постучал каблуками по велосипеду. – Я тренируюсь. Я много сделал во имя счастья…

– Ты хочешь сказать, что никогда не сидел перед Apricity, – перебила его Перл.

– Верно. Именно это я и собирался сказать.

– А потом ты спросишь, смогу ли я сейчас сделать это для тебя. Но я не могу! У меня нет с собой набора для взятия пробы, и, кроме того, – она коснулась края машины, – за моей работой следят.

– Никакой халявы, да? Я понял. Это плохо для бизнеса.

Это было не совсем верно. Перл могла бы сделать оценку. Она знала, как обойти программу отслеживания. И было весьма заманчиво обнаружить тайные желания Мейсона прямо здесь и сейчас, а не годы спустя, когда он поменяет ее на розоволосое двадцатилетнее не пойми что, а затем, разойдясь с ней, вернется на порог Перл с головой, повешенной под тем же удрученным углом, что и бутылка в его руке. И она впустила его! Впустила его, как дура!

– Но, возможно… – начала Перл. «Я могла бы сделать исключение», – собиралась сказать она.

«Плохая идея, – перебила ее машина и добавила: – Ты же пьяна».

И Перл поняла, что так и есть. В любом случае, она была подвыпившей, ее обычное вечернее пиво и в сравнение не шло с двумя бокалами мартини, которые она осушила до дна. Она уперлась руками в стол, встала и сказала:

– Извини.

Туалет в заведении был только один, и, конечно же, к нему выстроилась очередь. Получив, наконец, возможность войти, Перл села на унитаз и наклонилась вперед, упершись грудью в бедра. В ушах звенело от внезапной тишины. Какого черта она делает? Она пожалела, что у нее нет с собой машины, которая могла бы дать ответ на этот вопрос. Перл говорила себе, что ее регистрация на Spark Stats – это жест независимости, но теперь она видела, что этот жест был пустым. Она ожидала, что сходит на одно или два плохих свидания с ужасными мужчинами, а затем вернется к Эллиоту, чувствуя, что каким-то образом уравняла чаши весов. Но это нельзя назвать независимостью – это было желание досадить. И все равно Мейсон не был ужасным человеком. Он пришел сюда, чтобы найти общение, связь, счастье.

Кто-то постучал в дверь.

– Минуточку! – крикнула она.

Нет, это она, Перл, была ужасной.

Она проталкивалась сквозь толпу, намереваясь сказать Мейсону правду, или пожелать ему спокойной ночи, или сказать, что поедет с ним домой, – она не знала, что именно говорить. И так и не узнала, потому что, вернувшись к столу, она обнаружила, что Мейсон и машина исчезли.

Перл ткнула пальцем в электронный замок, но не попала. Не успела она попытаться еще раз, как дверь открылась изнутри. Это нарушило планы Перл, которая хотела прокрасться в свою спальню, чтобы Ретт не увидел ее пьяной (и не подтрунивал над ней всю оставшуюся жизнь). Но в дверях стоял Эллиот, а не Ретт.

«Снова здорово», – могла бы отметить машина.

«Что там говорят о плохих монетках?» – могла бы ответить Перл.

«Что тебе будет везти весь день!»

«Это счастливая монетка. А я сказала „плохая монетка“».

«Как монетка может быть плохой? – могла бы спросить машина. – Разве они не одинаковые?»

Но машины нет, и она не может ничего этого сказать.

Эллиот был в очках для чтения и спортивных штанах. За поясом торчали острые щипчики. Значит, он снова брал ее наборы. Ему нравилось возиться с ними и смешивать части разных животных – крылья и чешуйки с пушистыми лапками. «Создаю химеры», – так он это называл. И судя по одежде, Эллиот собрался остаться на ночь. Перл навалилась на дверной косяк, слишком уставшая, чтобы хоть немного разозлиться.

Эллиот подхватил ее и поднял одну бровь.

– Пропустила парочку, котенок?

«Котенок, ягненок, утенок, голубка, – мысленно перечислила она прозвища, которыми Эллиот любил ее называть. – Как будто я женщина-зоопарк».

Но машины больше не было, и она не могла это услышать.

– Что ты здесь делаешь? – пробормотала она.

– Подвез Ретта домой, он был у меня. Между прочим, сейчас его здесь нет. Он пошел к Джосайе. Эй, ты в порядке? – Он приобнял ее за плечи, помогая войти в квартиру. – Тебя тошнит?

Перл сдалась и прижалась к его груди, туда, где сустав сходился с мышцей. И, к большой ее досаде, это место словно было создано для ее лица.

– Я потеряла свою машину. – Голос через его рубашку звучал приглушенно, и она отчасти понадеялась, что он не сможет ее понять.

Но он все равно услышал.

– Что? Ты потеряла экран?

– Я потеряла свою машину, – повторила она.

– Apricity? – сказал Эллиот, но больше не произнес ни слова.

Он понимал, что это значит. В конце концов, когда он одалживал у Перл ее старую Apricity для своего «Мидаса», ему пришлось подписать такие же суровые, запрещающие бумаги, что и ей: «личное обязательство», «полная ответственность», «чрезмерный ущерб» и прочие. Он положил руку ей на затылок.

– Мы найдем ее. Нужно восстановить в памяти твои действия.

Она нырнула ему под руку и сделала шаг назад.

– Мы ее не найдем.

– Если мы будем искать… – начал он, но она его перебила:

– Нет. Она не потерялась. Она исчезла.

Слова, казалось, отдавались эхом в комнате, а может, только внутри ее черепа. «Не потерялась. Исчезла. Исчезла».

Рука Элиота все еще была поднята, ладонь он согнул ковшиком, чтобы удобнее было гладить ее голову.

– Это не твоя вина, – сказал он.

– Нет, моя. – Она заставила себя взглянуть на него. – Меня уволят.

И да, черт возьми, она начала плакать. Не из-за себя или своей работы и, конечно, не из-за обмана на свидании. Она плакала из-за своей машины.

«Но разве дело только в машине?» – спросила себя Перл через час, прижавшись спиной к изголовью кровати и подтянув колени к подбородку. Через стенку доносился шум воды из душа, который принимал Эллиот, заглушая ее самые мрачные мысли. Завтра ей придется пойти на работу и доложить, что она потеряла машину. Возможно, ее уволят, но, может быть, и нет. Перл проработала в компании много лет. Она была преданна своей работе. Ее делом будет заниматься Картер – его вернули в вице-президенты. Скорее всего, ей вынесут строгое предупреждение и дадут новую машину. Сама мысль об этой новой машине казалась предательством. Глаза Перл наполнились слезами. Шум воды в душе прекратился.

Эллиот вышел из ванной с обмотанным вокруг талии полотенцем.

– Что случилось? – спросил он, увидев ее лицо.

Перл провела ладонями по щекам, чтобы вытереть слезы, но ведь она могла бы это сделать раньше, верно? Она слышала, как выключилась вода, и знала, что он сейчас вернется.

Когда они только поженились, Перл могла устроить из своего плача целое представление – вызвать слезы в другой комнате, а затем прийти к Эллиоту с солеными каплями, стекающими с подбородка, словно бриллианты. Это был ее единственный выход, говорила она себе, единственный верный способ закончить ссору с Эллиотом, не сдаваясь полностью. Но потом Ретт достиг такого возраста, когда уже сам начал использовать слезы для прекращения ссоры, и Перл узнала этот способ: это тактика ребенка. Но она уже созрела. Даже перезрела. Вместо того чтобы выпрашивать помилование, она научилась избегать скандала сразу же.

– О нет, нет, нет, нет, – завел Эллиот, увидев ее. Он бросился животом на кровать и, извиваясь, пополз вперед, оставив полотенце позади. Он начал покрывать ее щеки поцелуями, собирая слезы губами. – Нельзя…

Его утешение вскоре превратилось в секс, как это часто случалось с Эллиотом. Смех перерастал в секс. Скука перерастала в секс. Плохой день заканчивался сексом. Но сейчас секс с ним стал совсем иным. Опять. Раньше секс с Эллиотом был забавой. Сейчас же он был похож на то, что когда-то оставили, а теперь возвращались, снова и снова.

Когда Эллиот впервые вернулся к ней, Перл поискала видимые доказательства прошедших лет и нашла их в высоком выступе его ключицы и жилистых мускулах его рук. Разумеется, тело самой Перл тоже постарело. Оно, конечно же, было старше, чем тело Валерии. В мыслях Перл роились вопросы, которые она могла задать Эллиоту о теле Вэл: «У нее упругая кожа? У нее высокая грудь? Тугая киска?», но она удерживала их на языке, а затем проглатывала, и они скользили вниз по ее животу – мягкому животу женщины среднего возраста.

Чувствуя тошноту от проглоченных вопросов, она начала выплескивать их машине, которая одновременно восторженно и беспомощно восклицала: «Как же прекрасно иметь тело!»

«Я не об этом спрашивала», – говорила Перл.

«Как же прекрасно, когда два тела соприкасаются!» – отвечала машина.

Перл проснулась посреди ночи, чувствуя, как сны мечутся на задворках ее разума. Но едва открыв глаза, она не смогла вспомнить ни одного из них. Она повернулась к тумбочке, хоть и знала, что машины там нет и быть не может. Развернувшись в другую сторону и увидев спящего рядом Эллиота, она почувствовала секундную панику, но вдруг вспомнила, что Ретт остался у Джосайи. Перл не хотела, чтобы Ретт узнал о ней и Эллиоте.

– Пока нет, – сказала она Эллиотту.

«То есть никогда?» – прошептала машина.

Перл смотрела на лицо своего бывшего мужа. Во сне оно было спокойным, рот чуть приоткрыт, сложенные вместе ладони зажаты между бедрами. Когда-то это спящее лицо Эллиота, лишенное своего непрестанного обаяния, казалось ей на вес золота. Как будто с него сняли маску, открыв нечто бледное и уязвимое, что позволялось видеть одной лишь Перл. Теперь это чувство исчезло. Потерялось. Его украли. Если бы он только совокуплялся с Вэл, если бы даже женился на ней, но не спал рядом каждую ночь… Возможно, тогда Перл могла бы его простить.

«Где ты?» – мысленно позвала она машину.

Перл знала, что это притворство, что за машину отвечает она сама. Тем не менее Перл вслушивалась, ожидая ответа.

Тишина.

Перл выскользнула в гостиную и по пути взяла экран и стакан воды. Она ввела имя Мейсона в строке поиска в Spark Stats, ощущая полную уверенность, что его профиль окажется удален. Но нет – мало того, что профиль все еще был активен, мужчина еще и отправил ей сообщение:

«Перл, я хотел бы снова с тобой встретиться, чтобы все объяснить.

Ответь, будь так любезна.

Мейсон».

Перл оттолкнула экран и, глядя на сообщение, осушила залпом целый стакан воды. Оно было похоже на дьявольское хайку. «Будь так любезна!» Она так рассердилась, что хотела плеваться. Так она и сделала. Слюна приземлилась на журнальный столик и растекалась там, пока Перл не выдержала и не вытерла ее рукавом.

Она должна ответить. Разве у нее есть выбор? Ей хотелось бы поговорить об этом с Эллиотом, но она не рассказала ему о Мейсоне или о Spark Stats. Не то чтобы Перл сделала что-то неправильное. У нее с Эллиотом не было обязательств и даже договоренности. Он появился в ее квартире три месяца назад, полностью разбитый после того, как узнал, что Валерия уезжает из города. Сначала Вэл ушла от него; теперь она оставляла всю свою жизнь. Перл почти восхищалась ею. Эта женщина бросила работу, разорвала связь с друзьями и уехала из штата, как будто рухнул не ее брак, а целый город. А Перл осталась стоять здесь, среди разбомбленных зданий и дымящихся кусков бетона.

Если бы Эллиот сказал Перл, что его уход к Вэл был ошибкой. Если бы он уверял Перл, что был влюблен в нее все это время. Если бы он сказал, что сожалеет. Но ничего этого он не сказал. Ничего. Все, что потребовалось сделать Эллиоту, – коснуться ее щеки и сказать: «Голубка», – и Перл впустила его.

Она положила экран обратно на колени и возбужденно напечатала:

«Мейсон,

я встречусь с тобой, чтобы ты смог вернуть мою собственность.

Бар открывается в 2 часа дня».

Перл прочитала сообщение еще раз, мысленно извиняясь перед машиной за то, что назвала ее «собственностью». В остальном она осталась довольна твердостью своего сообщения. Даже несмотря на то, что ее руки дрожали, когда она его набирала, и продолжали дрожать до сих пор. Перл перечитала его еще раз и, прежде чем нажать «Отправить», добавила еще одно предложение:

«Не принимай это за любезность».

Перл уже ждала на крыльце, когда бармен открыл дверь в пять минут третьего. Казалось, ее присутствие вызвало у него одновременно удивление и раздражение.

– Входите, – сказал он.

Она шагнула через порог, почему-то ожидая, что Мейсон уже внутри, но, разумеется, бар был пуст. Только теперь, без кучи народа, Перл заметила, что у плитки на полу красивый дизайн.

– У вас есть кофе?

– Могу заварить, – нехотя сказал бармен.

Она села у окна, чтобы увидеть, когда подойдет Мейсон. Это произошло довольно скоро, на этот раз он был без велосипеда. Принес ли он ее машину? Увидев Перл в окне, Мейсон остановился, затем склонил голову набок и застенчиво улыбнулся. Она не стала отвечать ему тем же. С чего ей быть такой любезной?

Он вошел и заказал пиво. Глядя на нее, он подтолкнул стакан к центру стола и сказал:

– Я не буду пить. Я просто заказал его, чтобы человек мог выполнять свою работу.

– Какой ты заботливый, – язвительно ответила Перл. Обычно ей было сложно вести себя мило (хотя она знала, как смотрят на угрюмых женщин), и поведение стервы принесло ей неожиданное удовольствие.

Глаза Мейсона забегали по сторонам.

– Ее здесь нет, – сказал он.

– Тогда где она?

Он вздохнул, а затем, как будто шагая в пропасть, сказал:

– В моем офисе.

И внезапно в пропасть падает не Мейсон, а Перл. Она-то считала его мелким вором, скучным самовлюбленным человеком, клептоманом. Но почему-то ей в голову не приходил вариант, который был хуже, намного хуже. Ее могут больше чем уволить – на нее подадут в суд. Несмотря на это, в ее голове, вместо адвокатов или зала суда, появился образ машины на столе, разобранной на запчасти.

– Корпоративный шпионаж, – произнесла Перл вслух.

– Это уж чересчур, – скривившись, сказал Мейсон.

Но нет, не чересчур. Технология Apricity запатентована и ревностно охраняется. Генеральный директор Брэдли Скрулл публично заявил, что машина должна использоваться только для одной цели: помогать людям достичь счастья. Юристы прописывали это во всех контрактах. Перл и ее коллеги проходили ежеквартальные тренинги, где им рассказывали, что делать, если их догоняет конкурирующая компания. Первым пунктом шло: «Обеспечить машине безопасность».

– Ты выследил меня на Spark Stats, – сказала она.

Мейсон отвернулся.

– Что ты сделал с моей машиной? – спросила Перл.

Она представила себе разобранную Apricity, ее крошечные винтики, разбросанные по полу. Внутри закипал гнев. Перл прикусила щеку.

– Мы изучаем новые приложения для этой технологии. – Но эти слова не отвечали на ее вопрос. – Ты же слышала о ручных экранах. Экранах в… в ладони твоей руки? После того как они попадут на рынок, хлынет волна встроенных биотехнологий.

Она уставилась на него.

– Вы хотите вставлять Apricity в людей? И она будет… что?

– Делать то же, что и сейчас. Говорить людям, как стать счастливыми, изо дня в день, каждую минуту. А коммерческие ее возможности просто безграничны. Новый поворот на прямой маркетинг, верно? Компании будут из кожи вон лезть, чтобы… Почему ты качаешь головой?

– Это извращение, – сказала она достаточно громко, чтобы бармен посмотрел на них.

Мейсон окинул ее оценивающим взглядом и спросил:

– Ты знаешь, что означает это название? Apricity?

– Конечно, знаю. «Тепло от солнца зимой».

– Просто подумай, ты же сможешь его почувствовать, – он провел рукой по столу и кончиком пальца коснулся ее ладони, – прямо здесь.

Она отдернула руку, ощутив желание его треснуть.

– Я хочу вернуть свою машину.

– А мы хотим тебя.

В руке он держал карточку. Он приложил ее к экрану Перл, и на нем вспыхнули слова с его визитки: Apex Analytics, Таунсенд-стрит, 218.

– Меня? Зачем? Вам нужен программист. А я простой лаборант.

– У нас уже есть программисты.

– Кто?

Но он, разумеется, не собирался на это отвечать и просто улыбнулся.

– Мы хотим тебя, – повторил он.

– Что ж, меня вы не получите, – сказала она, ощущая невероятную радость от того, что произнесла эти слова вслух. Она повторила их мысленно: «Меня вы не получите!»

Взгляд Мейсона изменился, и сам он стал совсем другим. Не холостяком среднего возраста, не мелким вором и не корпоративным шпионом. Он улыбнулся, но Перл не могла сказать, была ли эта улыбка недоброй.

– Но ты ведь несчастлива, – сказал он.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Я хочу свою машину.

Перл ее не получила. Вместо этого ей предложили должность «консультанта» с окладом в три раза больше, чем ее нынешний доход. В ответ на это предложение она протянула руку и, схватив сумку Мейсона, положила ее себе на колени. Он с интересом наблюдал, как она роется в содержимом. Как он и говорил, машины Перл там не было. Она бросила сумку к его ногам и вышла из бара, не заплатив за кофе. Вот уж действительно плохое свидание.

Еще утром Перл позвонила на работу и сказалась больной, так что, кроме дома, идти ей было некуда. Ретт все еще был у Джосайи, но в квартире оставался Эллиот, и он был сама активность. Он встретил ее у двери и провел в гостиную, даже не спросив, где она была. Затем синхронизировал свой экран с системой управления домом (он, конечно же, знал пароль СУД, ведь, черт возьми, он его и придумал) и спроецировал на стену изображение: карту деловой части Сан-Франциско, центр которой пересекала ярко-зеленая линия.

– Вот где ты была вчера. – Он провел пальцем по линии. – Или, по крайней мере, там был твой экран.

Они загрузили приложение для отслеживания, когда Ретт еще учился в начальной школе. Это помогало координировать напряженный график молодой семьи – часы, когда сына нужно было подвозить в школу и забирать домой, а также время внеклассных занятий. С тех пор прошло много лет, однако приложение пережило и энное количество обновлений, и смену нескольких устройств. После того как Эллиот ее бросил, Перл нашла для приложения новое применение. Она открывала карту города два, три, много раз в день, чтобы отследить вектор движений Эллиота, но однажды линия привела его в адвокатскую контору, и Перл поняла, что он забирает документы о разводе. В тот момент она закрыла программу и бросилась в ванную, где включила краны в раковине и в душе, чтобы Ретт не услышал, как она рыдает. Когда на следующей неделе Эллиот появился с бумагами, Перл испытала очень странное чувство. Как будто она не знала о его приезде, а предчувствовала его.

– Думаю, ты потеряла машину где-то здесь. – Эллиот указал на сегмент линии. – Возможно, в этом баре. Ты не помнишь, она была у тебя там?

– Я не знаю, где я ее оставила.

– Может быть, Иззи помнит.

Она не стала поправлять, что Иззи не было с ней в баре. По правде говоря, с ее губ сорвалось тихое: «Я могла бы у нее спросить».

– Нам нужно просто следовать линии, – сказал Эллиот.

– Но если ее украли?..

Он пожал плечами.

– Если украли, значит, украли. Но мы этого не знаем, так что стоит хотя бы посмотреть, верно?

– Наверное. Я… – Она склонила голову и приложила пальцы к вискам. – Я не знаю.

Эллиот приблизился к ней на расстояние одного дюйма. Перл ждала, когда он спросит: «Что случилось?» И она знала, что если он это сделает, то ей хватит смелости сказать: «Почему ты меня бросил?» Или «Почему ты вернулся ко мне?» Но Эллиот ничего не спрашивал. Вместо этого он отнял ее пальцы от висков и приложил свои, совершая короткие круговые движения. Перл показалось, что она отслеживает перемещение зеленой линии на карте, которая двигалась словно человек, вращающийся по кругу, и глубоко в ее груди поднялось отчаяние. Она ненавидела его. Жаждала его. И подняла голову, упершись лбом в его лоб.

В конечном счете, следуя линии, Перл оказалась в том же баре в третий раз за два дня. На этот раз вместе с Эллиотом.

– Снова к нам? – спросил бармен, увидев ее. Он не выглядел сердитым – значит, Мейсон заплатил за ее кофе.

Перл взглянула на Эллиота, который слегка поднял подбородок и мягко улыбался, как будто они с барменом уже обменялись понятной только им шуткой.

– Рад, что вы помните. Она думает, что вчера оставила здесь свой жесткий диск.

Это была ложь, которую Эллиот придумал в поезде метро. Перл сидела рядом с ним, прокручивала в уме свои ответы, не зная, почему она позволила всему этому зайти так далеко, и размышляла, почему скрывает от него правду – из упрямства или стыда.

Эллиот показал руками размеры машины Apricity.

– Примерно такой.

Бармен цокнул языком.

– Какой большой жесткий диск.

– На нем целая библиотека, – сказала Перл, делая свой вклад в эту ложь. – Медицинские книги. Для моей работы.

– Вы же понимаете, почему нам нужно его найти. – Эллиот покачнулся на пятках. – У нее будут проблемы. Ее босс – настоящий придурок.

Бармен сухо улыбнулся и показал свои пустые ладони.

– Извините. Но, похоже, не здесь.

– У вас есть камера забытых вещей?

– Да. – Он сунул руку под барную стойку и вытащил два предмета: сложенный зонтик и диадему с хохолком, как у марабу, и словом «невеста», написанным стразами.

Эллиот взял диадему и со словами: «Эй, я повсюду ее искал», надел ее на голову, прямо по центру между седыми полосками на висках.

Бармен захохотал, очарованный, как и все остальные, кривлянием Эллиота. Перл такое чрезмерное очарование казалось актом насилия, клинком, который отсекает человека от его здравого смысла.

– Как я выгляжу? – спросил Эллиот.

– Прекрасно, – сказала она.

– А я надеялся услышать «невинно». – Он положил диадему обратно на стойку. – В конце концов, это моя первая брачная ночь.

По пути домой им попался почти пустой вагон. Они сидели друг напротив друга, Эллиот вытянул ноги в проход, его ступни упирались в сиденье рядом с ней. Услышав звонок экрана, он взглянул на него и сказал:

– Ретт только что вернулся домой.

– Он тебе написал? – спросила Перл.

– Нет. Это СУД. – Он помахал экраном. Точно. Теперь у него было приложение для отслеживания. – Как ты смотришь на то, что мы вернемся домой и расскажем ему?

– Расскажем ему?..

Он поднял голову.

– О нас.

Поезд дребезжал. Перл уставилась на кроссовки Элиота, упирающиеся подошвами в сиденье. Он не должен этого делать. Здесь сидят люди. Маленькие старушки. Дети. Она боролась с желанием столкнуть его кроссовки с сиденья. Ее внутренности дребезжали вместе с поездом.

– По правде говоря, я не могу прямо сейчас об этом думать, – сказала она.

«Он сейчас закатит глаза и скажет „фу“. Приготовься. „Фу“ точно будет. Но ты знаешь, что это просто для показухи. Ты знаешь, что глубоко внутри он будет рад за нас. За всех троих».

«Я действительно не могу сейчас об этом думать».

Эллиот поднял ладони.

– Хорошо. Не торопись.

Она настороженно посмотрела на него. Он всегда смиренно принимал поражение. Потому что поражение никогда не было настоящим, не так ли? Только небольшая задержка в неизбежном стремлении Эллиота к тому, что он хотел получить. Поезд замедлился, нога Эллиота сдвинулась, оставив на сиденье пыльный отпечаток подошвы.

Поезд остановился, Перл резко встала.

– Не наша остановка, голубка, – сказал он.

Но она и так это знала. Пробираясь к дверям, она так грубо толкнула грузную женщину, что та вскрикнула. Перл даже не остановилась, чтобы извиниться.

– Голубка! – услышала она за спиной голос Эллиота, прежде чем выскочить из вагона. Теперь она пробиралась сквозь толпу людей на платформе.

– Перл! – крикнул он.

«Беги!» – сказала машина.

И Перл побежала.

По адресу на визитной карточке Мейсона (Таунсенд-стрит, 218) находилась китайская пекарня, которая закрылась несколько часов назад. Предприятия в этом районе располагались всего в нескольких кварталах от воды, улицы были пустыми, в окнах мерцали лампочки сигнализации. За всем этим виднелся темный залив и пустота.

Двери пекарни были покрыты шелушащимися желтыми иероглифами. Перл смогла прочитать только некоторые: «сладкий», «дюжина», «удача». Возможно, офис находился над пекарней, а может, именно в ней Мейсон встречал новых сотрудников, прежде чем отвезти их туда, где на самом деле находится его компания и машина Перл. Дверные ручки стерлись и потеряли свой блеск. Перл представила себе, как серебро по кусочку переходит в ладонь и уносится вместе с ней. Она взялась за ручки и потянула на себя, ожидая услышать стук засова. Вместо этого она пошатнулась, а дверь слева чудесным образом распахнулась. Кто-то, должно быть, забыл ее запереть. Перл ждала, что сработает сигнализация, ждала так долго, что сама тишина стала звуком. Когда никакого сигнала не раздалось, она вошла внутрь и осторожно закрыла дверь.

В воздухе стоял слабый запах моющих средств и растительного масла. Стулья перевернули и аккуратно поставили на столы, витрины с кондитерскими изделиями были пусты, если не считать тряпку, намотанную в одном углу и смахивающую на испорченный торт. От плитки и стекла отражался слабый свет. Перл посмотрела в сторону прилавка и увидела сквозное окно – свет пробивался из помещения в задней части кухни.

– Эй? – крикнула она дрожащим голосом.

Тишина.

И вдруг:

«Привет», – ответила машина.

«Ты здесь!» – мысленно воскликнула Перл.

И снова тишина.

«Нет, – наконец сказала машина. – Я не здесь».

«Но…»

«Теперь ты одинока».

«Но я слышу тебя».

«Я тоже одинока», – добавила она, как будто в знак утешения.

Перл обошла вокруг прилавка и зашла на кухню. Помещение в задней части представляло собой небольшой кабинет. Туда втиснулись стол, монитор, скрывающийся за картонными коробками, и треснутый стул. А на стуле лежала машина Перл. Через мгновение она была в ее руках.

Не успела Перл ее поднять, как поняла, что что-то не так – машина была слишком легкой. Она поднесла ее к настольной лампе и повернула. Вот оно. На том месте, где соединялись половинки корпуса, теперь был виден почти незаметный шов – тонкая линия, похожая на волосок. Перл засунула в щель ноготь, а затем палец. Машина распалась. А внутри? Ничего. Внутренности машины исчезли. В руках остался только корпус. Перл начала рыться в картонных коробках и ящиках стола, уже зная, что не найдет то, что ищет. В конце концов, она остановилась и прижала пустой корпус к груди.

«Прости», – сказала Перл.

«За что?»

«За то, что потеряла тебя».

«Но ведь ты меня нашла!»

Прижимая машину к груди, она медленно прошла по темной кухне и, обойдя вокруг дальнего конца прилавка, начала пробираться между столами. Ее внимание привлекло движение за отслаивающимися китайскими иероглифами на входной двери. Эллиот. Он стоял в сквере через улицу и, нахмурившись, смотрел на свой экран. Он ходил по кругу. Его привела сюда зеленая линия из приложения для отслеживания, но он не знал, что Перл сейчас в закрытой пекарне.

Перл отошла назад в тень и, засунув руку в карман, выключила свой экран. Через мгновение Эллиот вздрогнул, и Перл почувствовала небольшое удовлетворение, когда поняла, что ее зеленая линия исчезла. Он пробормотал в экран несколько команд, но они не сработали. Он развернулся и ушел. Как только он исчез из поля зрения, Перл выскользнула из пекарни и поспешила вниз по улице в противоположном направлении, все так же сжимая в руке корпус Apricity. Машина казалась кирпичом, который она могла бросить в окно.

– Папа звонил! – раздался в коридоре крик Ретта, когда Перл закрыла за собой дверь.

Она просунула голову в его спальню. Он стоял босиком, с растрепанными волосами посреди комнаты и держал в руке маску виртуальной реальности и перчатки. Должно быть, играл в игру.

– Как там Джосайя? – спросила она.

– Уже ниже, чем Рози, – ухмыльнулся Ретт. – И их обоих это огорчает. Ты слышала, что звонил папа? Вообще-то дважды. У тебя экран выключился или что?

Она похлопала по карману пиджака, где лежала пустая Apricity.

– Наверное.

– Он хотел узнать, дома ли ты.

– Что ты ему сказал?

– Что тебя нет. – Ретт подозрительно посмотрел на нее.

– Ну, теперь я здесь. – Она потянулась и взъерошила ему волосы, зная, что это заставит его пригнуться. – Можешь играть дальше. Я позвоню твоему отцу.

Он понаблюдал за ней еще секунду, затем пожал плечами и снова надел маску.

Вместо того чтобы звонить Эллиоту, Перл просто включила свой экран, чтобы в его приложении для отслеживания снова загорелась зеленая линия. Как и следовало ожидать, через полчаса СУД объявила о его появлении в коридоре. Когда он вошел, Перл сидела посреди кровати, держа пустую Apricity на ладони. Она подняла машину на уровень глаз и внимательно осмотрела ее. По шву не было никаких царапин. У того, кто открыл корпус, наверняка были надлежащие инструменты.

– Ты нашла ее! – раздался голос Эллиота, который стоял прямо возле двери ее спальни, держась пальцами за косяк и осторожно наступая на порог, как будто следовал какому-то выдуманному ритуалу. – Видишь? Я же говорил, что ты вернешь ее!

– Твой оптимизм снова берет верх, Эл.

Он посмотрел на нее, слегка нахмурив брови, и тихо сказал:

– Неужели?

Перл повернулась и пристроила машину на тумбочке.

– Ретт спит, – сказал Эллиот. – Его дверь закрыта.

– Он играет в ВР-игру.

– Это то же самое. Для мира он мертв.

Она перевела взгляд на него.

– Я не имел в виду… – Он не стал снова произносить слово «мертв». – В смысле, раз уж ты не хочешь, чтобы он знал о… – Он также не сказал «нас».

– Все в порядке, Эл.

Эллиот провел рукой по волосам от затылка до макушки. Он делал так и раньше, когда они были моложе, а его волосы были длиннее и гуще и торчали во все стороны, как у сумасшедшего ученого. Он выглядел как Ретт. И, по правде говоря, Ретт был вылитый Эллиот. Это одна из самых несправедливых вещей в жизни – когда твой ребенок выглядит как твой бывший муж.

– Можно я?.. – Эллиот указал на кровать.

Перл немного подумала, затем кивнула. Он подошел и сел на самом краю матраца. Через мгновение он дернул подбородком в сторону подушки рядом с ней.

– Можно я?..

Она фыркнула. Он неисправим.

– Почему нет…

Эллиот устроился рядом с Перл, но держал руки на животе и не прикасался к ней. Они лежали параллельно друг другу и молчали, пока Перл не открыла глаза и не поняла, что заснула. Глаза лежавшего рядом Эллиота были закрыты, дыхание было ровным.

– СУД, – пробормотала она, – выключи свет.

Стало темно.

– У меня был тяжелый период, – сказал Эллиот.

– Я знаю.

– Да?

Перл протянула руку и положила ему на грудь. Он вздохнул. Ее рука приподнялась и упала в такт его дыханию.

Она уже почти спала, когда услышала, как он сказал:

– Я рад, что ты нашла свою машину.

Она проснулась, лежа на спине, на потолке играл утренний свет.

«Он ушел», – сказала Перл машине, даже не поворачивая голову и не протягивая руку к другой стороне матраца, чтобы узнать это наверняка.

«Все в порядке», – сказала она машине. Она подумала и решила, что так оно и есть.

Утром был сплошной хаос. Перл не поставила будильник и поэтому проснулась поздно. Она попыталась снова сказаться больной, но Картер сказал: «Исключено». Они уже и так слишком долго искали кого-то, кто мог бы заменить Каллу Пэкс. Поэтому Перл приняла душ, оделась и, войдя на кухню, увидела сидящее в центре стола существо. Одна из химер Эллиота – рогатая, крылатая и многоглазая.

«Как думаешь, что это может быть?» – спросила она у машины.

Машина не ответила.

Перл оставила химеру рядом с солонкой.

Пока готовился кофе, Перл смирилась со своим опозданием. Нежно растолкав Ретта, она попрощалась с ним и положила пустой корпус Apricity в карман своего пальто, чувствуя себя почти такой же пустой.

В поезде метро ее внимание привлекла рука, обхватившая поручень перед ней. На указательном пальце отсутствовала верхняя фаланга, второй сустав заканчивался гладким утолщением. Перл подняла глаза и посмотрела мужчине в лицо. Она его знала. Она не могла вспомнить его имя, но вспомнила его план удовлетворения. «Стол у окна, мандарины, кончик пальца, – перечислила она машине. – Вот что ты ему посоветовала».

Должно быть, он почувствовал ее взгляд, потому что посмотрел вниз.

– Доброе утро, – сказал он, затем задумался и добавил: – Я вас знаю?

– Перл, – сказала она. Ей не разрешалось упоминать оценку от Apricity – только не в переполненном поезде. – Мы встречались по работе.

– Хм-м-м. – Он кивнул, но она не могла сказать, узнал он ее или нет. – Мелвин.

– Как дела? – спросила она, стараясь не смотреть на его палец.

– О, хорошо. Да. Живу потихоньку. Как у всех. – Он склонил голову. – А у вас?

– Да, – сказала она.

– Да?

– Живу потихоньку.

Он улыбнулся. Поезд замедлился и остановился.

– Моя остановка, – сказал он. – Был рад снова повидаться.

Он протянул руку, и они обменялись коротким рукопожатием. Перл ждала прикосновения отсутствующей фаланги к ладони. Не дождалась.

Она вошла в офис с пустым корпусом в руке, готовая явиться с повинной, но Картер уже ждал ее у лифтов.

– Отложи-ка это, – сказал он, подталкивая ее к конференц-залу. – Сегодня твоими делами займется Иззи.

Перл, разумеется, позволила себя подтолкнуть.

Вице-президенты придумали для Картера новую должность: директор специальных проектов. Эта роль и ее границы оставались в значительной степени засекреченными, но, по-видимому, подразумевали передачу работы Перл ее коллегам, чтобы Картер мог привлечь ее к тому или иному проекту, что он и делал почти каждую неделю.

Стол для совещаний был завален материалами, и Картер продолжал называть его «поле пост-Пэкс».

«Он продолжает это повторять, – сказала она машине, – как скороговорку. Поле пост-Пэкс. Попробуй быстро сказать это пять раз».

Машина этого не сделала.

Картер, словно гамельнский крысолов, собрал всех стажеров, которые весело задавали Перл вопрос за вопросом и мало что делали. Перл выбрала себе кресло в конце стола, опустилась в него, но не стала докладывать об украденной машине… и о нем. Пустой корпус лежал рядом с ней на столе. Она отчасти надеялась, что кто-то возьмет его и поймет, что в нем нет внутренностей.

– Ты маленько зависима, да? – сказал Картер.

Перл моргнула и отвела взгляд от экрана. Глаза ее устали. Она работала уже несколько часов без перерывов. Она поняла, что все стажеры ушли и смутно вспомнила, как они отправлялись на обед.

Картер кивнул на ее руку.

– Посмотри, как ты ее ласкаешь.

Она отняла руку от машины.

– Вот так. Давай-ка закрепим это. – Картер наклонился и достал набор для взятия проб. Затем взял тампон и бойко засунул в рот.

– Что ты?..

Он протянул ей тампон.

– Давай. Проверь меня.

– Что? Нет.

– Почему нет?

– Это глупо.

– Перл. – Он взял ее за руку и вложил в пальцы тампон. – Я заинтересован в твоем счастье. По правде говоря, это, вероятно, будет первым пунктом в моем плане удовлетворения, вот как я заинтересован.

Сейчас. Настало время рассказать правду о машине. Она сможет признаться Картеру, а он сможет помочь ей придумать, что сказать ее менеджеру. Черт, если история Картера будет правдоподобной, то ее не уволят, а повысят. Но вместо того, чтобы заговорить, Перл вдруг обнаружила, что проделывает хорошо знакомые ей движения: она развернула тампон и смочила слюной чип, вставила его в машину и стала ждать результатов. Хотя на этот раз она только притворялась, что ждет результатов, ведь знала, что их не будет.

– Через минуту, – сказал Картер ровным голосом, – Apricity выдаст результаты вашей оценки…

Строчка из методички. Он указал на Перл.

Она покачала головой, но Картер снова указал на нее, и, помимо своей воли, она начала читать по памяти:

– …которые мы называем вашим планом удовлетворения. От вас зависит, будете ли вы следовать рекомендациям, которые Apricity сделала для вашей повышенной удовлетворенности жизнью. Имейте в виду, что Apricity может похвастаться почти стопроцентным рейтингом одобрения. Вот почему мы можем с уверенностью сказать: «Счастье – это Apricity».

Они закончили свой нестройный хор.

– Ну? – сказал Картер.

– Давай посмотрим. – Перл притворилась, что что-то ищет на экране.

Она поняла, что ждет, чтобы машина заговорила. Затем покачала головой и сказала:

– Научитесь играть на кларнете, пишите прописными буквами…

Перл запнулась, пытаясь придумать еще одну рекомендацию, и поспешно добавила:

– …и отправьтесь в долгое путешествие. Один.

Она поняла, что это ошибка, когда лицо Картера изменилось.

– Это правда? – его голос тоже изменился. Он смотрел на нее.

– Да, – ответила она.

Он выглядел удивленным… и каким-то расстроенным. Перл повторила список в уме. Она пыталась выбрать безобидные вещи. «Что ты наделала?» – спросила Перл у машины, но, разумеется, во всем виновата сама Перл.

– Разве это не похоже на правду? – спросила она.

Картер медленно развернул кресло на сто восемьдесят градусов и, снова оказавшись лицом к ней, остановился.

– Просто я всегда получаю одно и то же. Уже много лет. Данные никогда не менялись. – Он сделал паузу и тихо сказал: – До сегодняшнего дня.

И внезапно его лицо расплылось в улыбке.

– Ты рад?

– Да, – просиял Картер. – Да.

– О, это хорошо.

– Хорошо, хорошо, хорошо! – Он вытащил из своего набора еще один тампон. – Давай сделаем тебе.

– Нет! Я…

Перл встала и, нашарив на столе пустой корпус, бросила его на пол и с ужасом посмотрела вниз, какой-то частичкой себя ожидая, что он раскрылся. Но корпус лежал на ковре идеальным прямоугольником. Она опустилась на колени и подняла его.

– Мне нужно… Я скоро вернусь.

Она уже дошла до двери, когда ее окликнул Картер:

– Перл!

Она остановилась и оглянулась.

– Как насчет улыбки? – спросил он.

Перл уволилась. Просто ушла.

Хотя нет, не просто. Было подписано множество бумаг и задано множество вопросов. Ее менеджер привел вице-президента, которого она никогда раньше не встречала. Тот пришел с начальником службы безопасности. Перл отдала им визитную карточку Мейсона, а также пустой корпус машины. Когда они забирали его из ее руки, она почти не чувствовала, что Apricity исчезла, – как будто она ничего и не держала. Она посмотрела на свою пустую ладонь, затем улыбнулась, поблагодарила их и ушла.

Когда Перл поднималась в свою квартиру, на лестнице было темно. Ей казалось, что она идет по туннелю, поднимающемуся из самых глубин земли. Ретт не запирал дверь на ключ, и Перл открыла ее одним толчком. Ее сын стоял в центре комнаты в своей маске и перчатках виртуальной реальности и шагал на месте. Каждый шаг сопровождался небольшим толчком, словно он взбирался по склону. Ретт не мог увидеть или услышать ее за маской, но он, должно быть, почувствовал ее или, возможно, просто добрался до места назначения, потому что остановился и снял маску с лица.

– Ты дома, – сказал он.

– В какую игру ты постоянно играешь? – спросила она.

Он посмотрел на свои руки в перчатках.

– Это не игра. Это гора. Ты не играешь в нее, а просто поднимаешься.

– Ты добрался до вершины?

– Да.

– Какой там вид?

– Вид с воображаемой вершины горы? – поддразнил он ее. – Изумительный. Можно увидеть бесконечные воображаемые мили.

Он улыбнулся ей.

Перл улыбнулась в ответ. Разве она могла этого не сделать?

– А воображаемое небо? – спросила она.

– Синее.

Благодарность

В авторском плане от Apricity перечислены следующие люди: Улисс Локен, Сара Макграт, Даг Стюарт, Кейт Беутнер, Крис Бронстад, Сара Белдо, Кейт Хагнер, Джим Сидель, Фиби Брайт, Майк Копперман, Кэролайн Комерфорд и их полная талантливых писателей мастерская, Джеймс Ханнаем, Кирстин Вальдес Квад, Джуди Хейблум, Даня Кукафка, Линдси Минс, Хелен Йентус, Грейс Хан, Джефф Клоске, Джинн Мартин, Кейт Старк, Кара Райли, Сильвия Молнар, Даниэль Буковски, Каспиан Деннис, Ричи Грин и Бет и Фрэнк Уильямс. Они – машины счастья, все без исключения.

Стихотворение, цитируемое в главе «Машина счастья», – это «Строфы для печенья счастья» Фрэнка О’Хары. Происхождение слов в главе «История происхождения» взято из «Оксфордского словаря истории слов» под редакцией Глинниса Чантрелла и книги «Фантастические миры» под редакцией Эрика Рабкина.

Примечания

1

Вымерший класс морских членистоногих. – прим. пер.

2

Смолистое вещество некоторых тропических и субтропических растений, употребляемое в производстве лака, пластмассы.

3

Район в Сан-Франциско.

4

Короткая мужская стрижка, для которой характерен объем в лобной и теменных зонах.

5

Виртуальная реальность.

6

Жвачное животное, относящееся к семейству верблюдов из рода лам. Его шерсть является одной из самых дорогих в мире.

7

Мачеха (англ.).

8

Отчим (англ.).

9

Pearl (англ.) – «жемчуг».

10

Ежегодная международная премия за выдающийся вклад в радио и телевидение.

11

Эскапизм – стремление человека уйти от действительности в мир иллюзий.

12

В некоторых культурах талисман, который, как считается, приносит удачу, поскольку имеет тесное соприкосновение с источником жизни – землей.

13

Исторический период в Японии (1603–1868), время правления клана Токугава.

14

Блюдо мексиканской кухни. Представляет собой сэндвич из тортильи, свернутой в трубочку или конвертиком и наполненной самой разнообразной начинкой: жареным мясом, кусочками острых колбасок, луком, зеленым салатом, фасолью и даже листьями кактуса.

15

Отсылка к знаменитой фразе, которую в конце фильма «Унесенные ветром» (1939) произносит главный герой – Ретт Батлер в ответ на вопрос Скарлетт, что с ней будет, если они расстанутся: «Вообще-то, дорогая, мне на это наплевать». – Прим. ред.

Content

Кэти Уильямс
Скажи машине «спокойной ночи»

1 Машина счастья

2 Средства, мотив, возможность

3 Братская любовь

4 Такой милый и вежливый юноша

5 Мидас

6 История происхождения

7 Крикунья

8 Части тела

9 Знакомая мебель

10 Скажи машине «спокойной ночи»

Благодарность

Примечания