Гарт Стайн

Искусство бега под дождем

Garth Stein

THE ART OF RACING IN THE RAIN

Copyright © 2008 by Bright White Light, LLC.

All rights reserved

Published by arrangement with Folio Literary Management, LLC.

Серия «Азбука-бестселлер»

Перевод с английского Игоря Гаврилова

Оформление обложки Ильи Кучмы

© И. В. Гаврилов (наследник), перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

* * *

С твоим интеллектом, упорством, интуицией и опытом ты способен взлететь очень высоко.

Айртон Сенна

Глава 1

Жесты — это все, что у меня есть. Порой они выглядят величественными, и если я переигрываю, то делаю это намеренно, исключительно для того, чтобы меня понимали правильно. Чтобы моя точка зрения не вызывала вопросов. Слов, которым я мог бы довериться, у меня нет, поскольку, к сожалению, язык мой сконструирован длинным, плоским, болтающимся из стороны в сторону. Поэтому, кстати, им ужасно неудобно пережевывать пищу и перекатывать ее во рту, но еще меньше он подходит для произнесения звуков, связующихся между собой в умные многосложные слова, образующие предложения. Таким образом, говорить я не умею. Вот почему я в ожидании Дэнни — он скоро должен вернуться — лежу здесь, на прохладном, выложенном кафельной плиткой полу кухни, в луже собственной мочи.

Я старый, и откровенно говоря, не таким я представлял собственный уход: шприц с обезболивающим и стероидами для уменьшения распухания суставов, глаза, затуманенные катарактой, пухлые, скользкие пакеты с собачьими памперсами. Уверен, Дэнни обязательно позаботится обо мне и купит сумку-коляску для транспортировки собак, неспособных самостоятельно волочь свою задницу — такие я не раз видел на улице, — когда дело совсем подойдет к концу. Вещь унизительная и оскорбительная. Не знаю, что хуже — кошмарная сумка-коляска или традиционный отвратительный собачий наряд на Хеллоуин. Купит, купит, не сомневайтесь. И сделает это от любви, конечно. Дэнни будет до последнего поддерживать в своей собаке жизнь, тело же мое продолжит распадаться и разлагаться до тех пор, пока от него почти ничего не останется, кроме мозга. А то, что от меня останется, опутают всякими разными проводами и катетерами и через них станут подавать искусственное питание.

Но я не хочу, чтобы во мне поддерживали жизнь. Потому как знаю, что будет. Видел по телевизору. Прежде всего, в документальном фильме о Монголии. Это лучшая телепередача из тех, что мне довелось смотреть, не считая, конечно, европейского Гран-при 1993 года, величайших автогонок всех времен, где Айртон Сенна показал себя гением в езде на мокром треке. А уж после Гран-при 1993 года, безусловно, лучшим идет тот самый документальный фильм, который мне все и объяснил, поведал истину — собака, завершившая свое существование в образе собаки, в следующей жизни становится человеком.

А я всегда чувствовал себя почти человеком. Я постоянно ощущал: есть во мне нечто, чем я отличаюсь от остальных собак. Меня втиснули в собачье тело, это так, но оно — всего лишь оболочка. Важно же то, что внутри. Душа. А душа у меня человеческая.

Я уже сейчас готов стать человеком, хотя и сознаю, что придется потерять себя. Свою память, весь свой опыт. Я бы хотел взять их в свою будущую жизнь, ведь я прошел через столько испытаний вместе с семейством Свифт, но не знаю, возможно ли такое. Что я могу сделать, кроме как заставить себя запомнить? Постараться запечатлеть эти знания в своей душе, не имеющей ни поверхности, ни сторон, ни страниц, ни формы. Запрятать в глубину своей сущности, чтобы потом, открыв глаза и взглянув на свои обновленные руки с настоящими большими пальцами, способными плотно прилегать к остальным, сразу же понять: я всегда это знал. Все это я вижу уже сейчас.

Дверь открывается, я слышу, как он входит со знакомым возгласом: «Привет, Цо!» Обычно я, отгоняя мучительную боль и с трудом держась на лапах, бреду к нему повилять хвостом, поболтать языком и ткнуться мордой в его ногу. Сегодня же, проявляя поистине человеческое упорство, сдерживаюсь. Мне трудно, но я продолжаю лежать, не поднимаюсь. Я играю.

— Энцо?

Я слышу его шаги, улавливаю тревогу в голосе. Дэнни находит меня, окидывает долгим взглядом. Я приподнимаю морду, слабо помахиваю хвостом. Я славно играю свою роль.

Он качает головой, проводит рукой по волосам, ставит на пол пластмассовый пакет, в котором лежит его обед, купленный в бакалейной лавке. Я чувствую запах жареного цыпленка. Сегодня вечером он будет есть жареного цыпленка и салат, холодный, наложенный горкой, похожей на айсберг.

— Ох, Энц, — говорит он.

Дэнни присаживается на корточки рядом со мной, дотрагивается до моей головы, гладит ямочку за ухом — так он всегда делает, — а я поднимаю морду и облизываю его ладонь.

— Что стряслось, малыш? — спрашивает он.

Но разве движениями объяснишь?

— Не можешь подняться?

Я пытаюсь, царапаю лапами кафель. Сердце у меня обрывается, — кажется, оно готово вырваться наружу. И я вдруг понимаю, что не могу встать. Я впадаю в панику. Оказывается, я вовсе и не притворялся, а действительно не могу держаться на лапах. Черт подери. Вот тебе и игра.

— Не волнуйся, малыш. Спокойней, — утешает он меня и, чуть приподняв, прижимает к себе. — Все в порядке, я с тобой. Давай помогу.

Он легко подхватывает меня с пола, берет на руки, и я чувствую запах его дня. От него пахнет всем, чем он занимался. Его работой, автомагазином, где он целый день стоит за прилавком, улыбаясь и вежливо разговаривая с покупателями, которые орут на него, потому что их «БМВ» заводятся и ездят плохо, а стоят бешеных денег, и что на их ремонт не напасешься, а главным образом потому, что людям иногда просто требуется на кого-нибудь наорать. Я чую запах его ланча. Он ходит перекусить в индийскую закусочную. Там классно и дешево. Там он покупает коробочку с едой, а иногда ему удается стянуть лишнюю порцию цыпленка тандори и желтого риса на ужин. Я ощущаю запах пива. Значит, он по дороге куда-то забежал. Может быть, в мексиканский ресторанчик, что на холме? Его дыхание пахнет чипсами тортилья. А, теперь все ясно. Мне нравится угадывать, где он задерживается, но только не сегодня, потому что сегодня я чувствую себя отвратительно.

Он бережно кладет меня в раковину, включает воду.

— Сейчас, Энц, потерпи немного, — приговаривает Дэнни и прибавляет: — Прости, что задержался. Мне надо было сразу идти домой, но ребята с работы уговорили. Я говорил Крейгу, что завязал, но разве ж от него отделаешься…

Дэнни продолжает болтать, и я начинаю понимать, что он думает, будто приступ у меня случился только потому, что он припозднился. Нет. Вовсе не поэтому. Мне не хочется, чтобы хозяин переживал из-за моего приступа. Нужно заставить его взглянуть правде в глаза, дать понять, что нет причин расстраиваться из-за моего ухода из жизни. Он и так со мной порядком намучился, но ничего, скоро финал. Зачем только он таскает меня по дому, душу себе истязает? Оставил бы где-нибудь в углу да шел себе развлекаться, предаваться радостям жизни. Нет, со мной на руках он предаваться радостям не станет. Как бы мне его освободить от себя?

Дэнни — замечательный. Он сияет. У него прекрасные руки, которые умеют брать самые разные вещи, и язык у него может говорить всякие слова. Он прекрасно держится на двух ногах, стоит себе и пережевывает пищу в однообразную кашицу, и только после этого заглатывает. Я буду скучать по нему, по маленькой Зое. И я знаю, что они тоже будут скучать по мне. Но мне не следует позволять сентиментальности затмить мой грандиозный план. После того как все произойдет, Дэнни станет свободным и заживет собственной жизнью, а я вернусь на землю уже в новом обличье, в образе человека, и отыщу его, пожму ему руку и расскажу, как он талантлив. Потом подмигну и тихо прибавлю: «Энцо передает тебе привет». Затем повернусь и быстро зашагаю прочь, а он прокричит мне вслед: «Откуда ты меня знаешь? Мы с тобой раньше не встречались?»

Помыв меня, он протирает пол на кухне, а я наблюдаю за ним. Затем он кладет в миску мой корм, который я опять очень быстро съедаю, усаживает напротив телевизора, а сам начинает готовить ужин.

— Может быть, посмотрим пленку? — спрашивает он.

— Давай посмотрим, — отвечаю я, но он, конечно же, меня не слышит.

Он ставит запись одной из своих гонок, и мы вместе смотрим ее. Это одна из моих любимых гонок. Машины готовы к заезду, и трек абсолютно сухой, но как только качнулся зеленый флаг, извещая о начале гонок, грянул ливень. Вода полила стеной, залила трек, и все машины вокруг той, в которой находился Дэнни, враз потеряли управление. Многие съехали в поле, а он едет себе, лавируя между ними, словно на него и дождь-то не попадает, будто знает магическое заклинание, раздвигающее воду. Ну точно как на европейском Гран-при 1993 года, когда Сенна четыре машины обошел в открытом заезде, четырех величайших чемпионов уделал — Шумахера, Вендлингера, Хилла, Проста, всем им нос утер. Как будто тоже знал магическое заклинание.

Дэнни ездит не хуже Сенны. Только его мало кто видит, потому что ему не до этого. У него есть маленькая дочка Зоя и была жена Ева, которая перед смертью долго болела, а еще у него есть я. Живет он в Сиэтле, хотя гонщик должен жить где-нибудь в другом месте. У него есть работа. Но иногда он уезжает и возвращается с призом. Показывает его мне и рассказывает о гонках: как он блистал на треке и показал гонщикам в Сономе, или Техасе, или Среднем Огайо, как нужно ездить в сырую погоду.

Когда запись заканчивается, он говорит: «Пойдем?» И я снова пытаюсь подняться.

Он приподнимает мне задницу, уравновешивает меня на лапах, так я еще как-то держусь. Я тычу мордой в его ногу, показывая — со мной все в порядке.

— Вот и хорошо, Энцо.

Мы выходим из квартиры. Ночь стоит прохладная, ветреная, колючая и звездная. Мы проходим только один квартал и сразу идем обратно, потому что лапы у меня сильно болят. Дэнни это замечает. Когда мы возвращаемся, он дает мне печенье на ночь, я съедаю его и сворачиваюсь на коврике возле кровати хозяина. Он берет трубку и набирает номер.

«Майк, — говорит он. (Майк — это друг Дэнни, они работают продавцами в одном магазине. Между ними сложились, как говорят, корпоративные отношения. Майк — невысокий парень с дружелюбными руками, розовыми, всегда чисто вымытыми и приятно пахнущими.) — Майк, прикроешь меня завтра? Мне нужно снова сводить Энцо к ветеринару».

В последние годы мы частенько ходим к ветеринару за разными медикаментами, которые предположительно должны облегчить мне боль. На самом же деле ничего они не облегчают. А раз так, да еще принимая во внимание вчерашнее событие, я начинаю реализовывать свой генеральный план «Хозяин».

Дэнни на минуту прерывает разговор, а когда возобновляет, голос у него делается чужим — грубым, словно он подхватил простуду или его душит приступ аллергии. «Не знаю, — говорит он, — возможно, это будет не рутинный визит».

Я, может быть, и не могу выговаривать слова, но понять их смысл вполне способен. И я удивлен тем, что он говорит, хотя и готов к этому. На мгновение я удивился: ведь мой план сработал. Все идет как нельзя лучше, правда. Все станут свободными. Дэнни поступает абсолютно правильно. Он очень много для меня сделал, всю жизнь обо мне заботился. Теперь я обязан позаботиться о нем. Это мой долг. Без меня он сразу поднимется. Мы славно покатались и теперь подошли к финишу. Все когда-то кончается, ничего плохого здесь нет.

Я закрываю глаза и в полудреме слышу, как он делает то, что делает обычно перед сном. Чистит зубы, сплевывает воду, умывается. Как много у людей дел и разных ритуалов. Иногда они слишком привязываются к ним.

Глава 2

Он выбрал меня из груды щенков, разглядев в кишащей массе лап, ушей и хвостов за сараем возле пахучего поля, неподалеку от крошечного городка на востоке штата Вашингтон. Я не очень помню, как появился на свет, но помню свою мать — здоровенную суку-лабрадора с громадными титьками, качающимися наподобие маятников, за которой по двору семенили я и мои однопометки. Честно говоря, мамаша нас не особенно любила, ей было совершенно все равно, поели мы или ходим голодными. Когда кто-нибудь из нас исчезал, она определенно чувствовала облегчение — одним писклявым молокоотсосом меньше.

Отца своего я никогда не знал. Рабочие на ферме сказали Дэнни, что он метис, помесь овчарки с пуделем, но я в их басни не верю. Похожего пса я на ферме ни разу не видел, и если симпатичной даме еще можно поверить, то старшему на ферме, откровенному мерзавцу, который врал не моргнув глазом, даже когда сказать правду было бы намного лучше, — ни за что. Он долго распространялся относительно собачьих пород, доказывая, что овчарки и пуделя — самые умные из всех, а потому их берут чаще и стоят они дороже, а особенно их помет от скрещивания с лабрадором, который помимо ума приобретает еще и особый характер. Чушь собачья. Всем известно — овчарки и пуделя умом как раз не отличаются. У них прекрасная реакция, они отлично выполняют команды, но самостоятельно думать не могут. Самые же глупые из них — голубоглазые овчарки из Австралии и Новой Зеландии, жители которых помешаны на фрисби. Нет, они, конечно, и быстры, и сообразительны, но думать вне вольера — увольте. Иными словами, как их обучишь или договоришься, так они и сделают.

Лично я убежден, что отцом моим был терьер. Потому как терьеры умеют решать проблемы. Они выполнят приказ, но только в том случае, если он совпадает с их настроением. То есть будет приказ или нет, они все равно поступят по-своему. Как раз подобный терьер жил у нас на ферме. Эрдель. Крупный, с черной лохматой шерстью и задиристый. Другие собаки с ним предпочитали не связываться. Держали его подальше от ограды дома, в сарае, где чинили трактора, у подножия холма, рядом с ручьем. Иной раз, правда, он прибегал к нам на холм, и тогда все собаки разом куда-то исчезали. Ходил в поле слушок, что старший готовился сделать из него бойцовскую собаку и весьма в том преуспел — терьер, судя по виду, готов был загрызть любого пса, который пописал в его сторону. За один только ленивый взгляд он шкуру с холки срывал. А уж если случалась у какой-нибудь сучки течка, он сразу охаживал ее, не важно, видит его действия кто или нет. Я часто недоумевал: «Да неужто это и есть мой отец?» Я похож на него — у меня такая же темная шерсть, слегка вьющаяся, и многие люди считают меня наполовину терьером. Самому же мне хотелось бы думать, что я появился в результате регулируемого генетического отбора.

Помню, в тот день, когда я покидал ферму, стояла страшная жара. В Спэнгле каждый день жаркий, поэтому и весь мир мне казался таким же, я ведь еще не знал, что значит холод. Я не знал, что такое дождь, ни разу не видел воды, разве что в громадных тазах и бочках, из которых пили взрослые собаки и которые старший по ферме наполнял из длинного шланга. Из того же шланга он окатывал водой сцепившихся собак. Однако в день, когда приехал Дэнни, жара стояла редкая. Я с однопометками, как обычно, возился, как вдруг появившаяся сверху рука схватила меня за холку, и я взмыл в воздух.

— Да, этого, — произнес какой-то мужчина.

Это было мое первое знакомство с будущей жизнью. Мужчина оказался высоким, худощавым, мускулистым. Не крупным, но уверенным в себе. С внимательными, холодными голубыми глазами, коротко стриженный, с курчавой, редкой, как у ирландского терьера, бородкой.

— Лучший из помета, — сказала дама. Она была добрая, всегда гладила нас. Мне нравилось, когда она брала меня на колени и чесала за ушами: «Ути, какой милашка. Красавчик».

— Думали оставить его себе, — сообщил старший по ферме, переступая ногами в высоких, облепленных грязью ботинках. Он только что вернулся с ручья и чинил забор вокруг сарая.

Прохиндей. Он всегда так говорил, когда продавал щенков. Цену набивал. Мне было примерно недель двенадцать от роду, а эту фразу я слышал от него несчетное количество раз.

— Отдадите? — спросил мужчина.

— За деньги, за деньги, — ответил старший по ферме. Прищурившись, он посмотрел вверх, на небо, бледно-голубое от палящего солнца. — За хорошие деньги.

Глава 3

— Как можно мягче. Представь, что на педалях лежит яичная скорлупа, — любит повторять Дэнни, — и тебе нельзя ее давить. Вот как водят под дождем.

Когда мы смотрим с ним видеозаписи — а мы это делаем с первого дня нашей встречи, — он многое разъясняет мне (мне!). Спокойствие, ожидание, терпение — все это жизненно важные качества для гонщика. Периферическое зрение — это способность замечать вещи, которые глаза фактически не видят. Кинестетические ощущения — это когда дорогу ощущаешь одним касанием задницы на водительском кресле. Но больше всего мне нравилось его объяснение отсутствия памяти. Забавно не помнить того, что делал всего секунду назад. Ни плохого, ни хорошего. Потому что память — то же, что откидная спинка сиденья, только роль спинки играет время. Помнить означает отделяться от настоящего. Чтобы достичь успеха, гонщик должен уметь во время гонок ничего не помнить.

Вот почему гонщики постоянно записывают на видео каждое свое действие, а камеры у них установлены в кабине — это называется картографирование данных. Гонщик не может стать свидетелем своего величия. Так говорит Дэнни. Он говорит, что гонка — действие и гонщик не должен чувствовать ничего, кроме этого самого действия. Размышления придут позднее. Великий чемпион Хулиан Сабелла Роза как-то сказал: «Во время гонки мой ум и мое тело работают так быстро и так слаженно, что я просто не успеваю думать, а если бы думал, то обязательно совершил бы ошибку».

Глава 4

Дэнни увез меня далеко от родной фермы, в пригород Сиэтла под названием Лесчи, где мы жили в небольшой съемной квартирке на берегу озера Вашингтон. Мне не очень нравилось жить в квартире, ведь я привык к открытым пространствам, к тому же я был щенком игривым. К счастью, в квартире имелся балкон, выходящий на озеро, вид которого меня радовал, поскольку я все же наполовину, по материнской линии, собака водяная.

Рос я быстро, и уже в первый год мы с Дэнни выработали друг к другу чувство глубокой привязанности и доверия. Поэтому меня крайне удивило, что он так быстро влюбился в Еву.

Он привел ее домой, и пахла она приятно, как и он. Перебродившим напитком, заставляющим их вести себя очень забавно. Они снимали друг с друга одежду, словно ее на них было слишком много, они обнимались, гладили друг друга, тискались, кусали друг другу губы, сжимали пальцы, целовали их и локти, короче, пускали слюни. Они упали на неразобранную постель, он взгромоздился на нее, она сказала: «Поле плодородно, осторожнее», а он ответил: «Обожаю плодородие». И он пахал ее поле, пока она не сжала руками простыню и не выгнула спину и не закричала от радости.

Когда он ушел поплескаться в ванной, она свесилась с кровати и погладила меня, отчего голова моя склонилась к полу, потому что я еще не был взрослым, мне недавно всего год исполнился, к тому же я был немного напуган их стонами и криками. Она спросила: «Ты не возражаешь, если я буду любить его? Я не встану между вами».

Я зауважал ее после таких слов, хотя и знал: она обязательно встанет между нами, оттого и счел ее торопливое обещание неискренним.

Я старался не выказывать обеспокоенности и вел себя прилично, так как знал, что Дэнни сильно увлечен ею. Однако вынужден признать: ее присутствие в квартире меня не вдохновляло. Оттого и мое присутствие вдохновляло ее еще меньше. Мы оба были спутниками, вращающимися вокруг солнца по имени Дэнни и борющимися за гравитационное превосходство. Разумеется, она имела преимущество в виде языка, и когда целовала и ласкала Дэнни, то иногда кидала в мою сторону дразнящие взгляды и подмигивала, будто говорила: «Смотри, как я умею делать».

Глава 5

Даже у обезьян есть большие пальцы, у этих тупейших существ на планете. Тупее их только утконосы, которые хотя и дышат воздухом, но устраивают гнезда под водой. Утконосы — редкие тупицы, чуть-чуть подурнее обезьян. И тем не менее у обезьян есть большие пальцы. Их большие пальцы предназначались для собак. Отдайте мне мои большие пальцы, вы, обезьяны чертовы, сучьи дети. (Мне нравится ремейк «Лицо со шрамом» с участием Аль Пачино, хотя он не идет ни в какое сравнение с «Крестным отцом», который просто великолепен.)

Я провожу слишком много времени у телевизора. Когда Дэнни утром уходит, он включает его для меня, и это давно стало привычкой. Он предупреждал меня не смотреть телевизор целый день, но я не послушался. К счастью, он знает, что мне нравятся машины, поэтому разрешает смотреть гонки сколько угодно, они идут по каналу «Скорость». Больше всего люблю смотреть классические гонки, особенно «Формулу-1». Мне также нравятся гонки «НАСКАР», но только на дорожных петлях. Хотя гонки — мои любимые передачи, Дэнни советует мне вносить разнообразие в жизнь, потому частенько включает другие каналы, и ими я наслаждаюсь не меньше.

Иногда я смотрю телеканалы «История», «Дискавери», иногда государственный телеканал, а порой даже какой-либо из детских. Когда Зоя была совсем маленькой, я выветривал невежество и дурь из головы за счет того, что до полудня изучал телепередачи о разных культурах и традициях, тогда же я и начал задумываться о своем месте в этом мире, о вещах, имеющих смысл, и о вещах, смысла не имеющих.

По телевизору много говорят о Дарвине. Практически каждый образовательный канал имеет передачу об эволюции, все они, как правило, хорошо продуманны и имеют научную базу. И тем не менее мне непонятно, зачем люди противопоставляют свою концепцию эволюции креационизму. Почему не видят, что спиритуализм и наука — одно и то же? Эволюционируют ведь не только тела, но и души, а Вселенная, жидкая материя, соединяет их в удивительном создании, имя которому — человек. Чем плоха подобная идея?

Теоретики от науки убеждают нас в том, что обезьяны являются ближайшими эволюционными родственниками человека. Только спекуляции это все. На чем их теории основаны-то? На единственном факте — некоторые из найденных черепов сходны с черепом современного человека. Ну и что он подтверждает? Даже вкупе с другим фактом, доказывающим способность передвижения приматов на двух ногах. Двуногость — вообще не преимущество. Гляньте-ка на ногу человека, с ее мозолями, скрюченным большим пальцем, кальциевыми отложениями и гноем, вытекающим из пяточной шпоры. Да какая ж это шпора, если ею нельзя ни за сучок зацепиться, ни крошечную ямку выкопать? (И все же как я жду момента, когда душа моя вселится в одно из двуногих, неважнецки спроектированных тел, и я вберу в себя человеческое здоровье и заботы о нем.) Человеческое тело произошло от обезьяньего? Ну так что из того? Не важно, от кого оно произошло, хоть от рыбы. Самое главное — как только тело стало достаточно человеческим, в него вошла первая человеческая душа.

Представляю вам собственную теорию: ближайшим родственником человека является не шимпанзе, как полагают люди в телевизоре, а фактически собака.

Следите за моей логикой.

Доказательство первое: коготь-отросток.

По моему глубокому убеждению, коготь-отросток, который часто срезается с передней лапы собаки в раннем ее возрасте, есть не что иное, как недоразвитый большой палец, ошибочно считающийся атавизмом. Далее — я уверен, что люди вырастили свой большой палец в результате длительного, тщательно выверенного процесса, называемого селективным скрещиванием, с простой целью — предотвратить развитие собак в смышленое и потому опасное для них млекопитающее.

Я свято верю: продолжение человеком одомашнивания (если вам угодно использовать столь гадкий эвфемизм) собак имеет одну только мотивацию — страх, что собаки самостоятельно разовьют у себя большие пальцы, маленькие языки и превзойдут человека, существо медлительное и нескладное, неуверенно стоящее на двух ногах. Только поэтому собаки вынуждены существовать под неусыпным человеческим взором, а ставшие свободными или живущие сами по себе немедленно уничтожаются.

Из того, что Дэнни рассказывал мне о правительстве и его деятельности, я извлек важную мысль: данный омерзительный план разрабатывался в кулуарах, в чулане одним из самых гнусных сотрудников Белого дома, не исключено — советником самого президента, человеком со-мнительных моральных устоев и умственных способностей, умеющим, однако, правильно расставлять приоритеты — правда, к несчастью, не с позиций честного интеллектуала-провидца, а с позиций параноика, опасающегося развития собак.

Доказательство второе: оборотень.

Встает полная луна. Собака жмется к стволу ели, прячется под нижними ветками. Из мрачного уголка темного леса выходит человек и вдруг обнаруживает, что превратился… В обезьяну? Думаю, нет.

Глава 6

Звали ее Ева, и поначалу изменения, внесенные ею в нашу жизнь, вызывали у меня негодование. Я ненавидел внимание, какое Дэнни оказывал ее ручкам, ее маленькому заду и скромным бедрам. Мне не нравилось, как он смотрел в ее мягкие зеленые глаза, разглядывающие его из-под стильно завитых светлых волос. Завидовал ли я ее обворожительной — я бы назвал ее особенной — улыбке? Наверное, да. Потому что она была человеком, существом, отличным от меня. Не в пример мне она была отлично выдрессирована. Она была всем, а я — ничем. К примеру, я мог долгое время обходиться без ванны, стрижки и чистки зубов, она же мылась ежедневно и ходила к человеку, который только тем и занимался, что красил ее волосы в любимый цвет Дэнни. Мои ногти вырастали длиннющими, они цокали и царапали пол, она за своими ногтями ухаживала постоянно — стригла и шлифовала, придавая им форму, а в довершение всего еще и красила.

Забота о каждой детали своей внешности отражалась на ее личности: по натуре она была невероятно организованна и требовательна, постоянно составляла списки и планы занятий и покупок, часто снабжала нас с Дэнни перечнем, как она любила говорить, «милых дел», так что уик-энды мы проводили либо в постоянных поездках во «Все для дома», либо толкались в очереди на станции утилизации старых вещей, где проводились распродажи всего мало-мальски годного к употреблению. Мне не нравилось красить комнаты, врезать дверные замки и мыть стекла. Дэнни же, очевидно, любил это делать, потому что чем больше получал от нее заданий, тем быстрее их выполнял, чтобы получить вознаграждение, которое обычно включало в себя множество ласк и поглаживаний в самых разных местах.

Вскоре после того, как она въехала в нашу квартирку, они поженились и состоялась маленькая свадьба, где присутствовал я, их близкие друзья и родители Евы. У Дэнни братьев и сестер не было, а его родители не приехали, сославшись, как объяснил Дэнни, просто на то, что они плохо переносят поездки.

Свадьба проходила на острове Уидби, в очаровательном небольшом коттедже, которым, по заявлению родителей Евы, владели их очень близкие друзья, на свадьбе отсутствующие. Меня включили в число гостей, но на очень суровых условиях: я не должен был болтаться на берегу или плавать в заливе, чтобы не натащить песок в дом, где полы из дорогого черного дерева, а дефекализироваться и деуринизироваться меня заставили в специальном месте возле мусорных контейнеров.

По возвращении с Уидби я заметил, что Ева двигается по нашей квартире с большей важностью, чем прежде, и гораздо смелее передвигает и заменяет вещи — полотенца, постельное белье и даже мебель. Она вошла в нашу жизнь, изменив все вокруг себя. Однако, хотя я и испытывал неудовольствие от ее вторжения, было в ней что-то, не дающее мне продемонстрировать свой гнев. Полагаю, это что-то — ее опухающий живот.

Было нечто трогательное в том, как она, сняв рубашку и белье, ложилась на бок отдохнуть, в том, как свисали ее груди. Все в ней напоминало мне о матери, которая, так же вздыхая и подрагивая, валилась на бок и поднимала ногу, выставляя для нас свои соски, а те будто обращались к нам: «Вот вам. Нате, ешьте!» Тогда меня сильно возмущало внимание, которое Ева оказывала своему нерожденному младенцу, теперь же, оглядываясь назад, я понимаю причины своего недовольства — она никогда не баловала аналогичным вниманием меня. О чем я очень сожалею, ведь мне она так нравилась в период беременности. Тем не менее я отлично сознаю, что не мог стать для нее источником любви и радости. Это меня печалит и сегодня.

Она посвятила себя младенцу уже в ту пору, когда он еще не родился. Она регулярно прощупывала его через свой туго натянутый живот. Она пела ему и танцевала с ним под музыку. Она научила его поворачиваться за счет потребляемого ею апельсинового сока, который пила очень часто, объясняя мне, что журналы о здоровье настоятельно советуют беременным женщинам потреблять содержащуюся в апельсиновом соке фолиевую кислоту, хотя мы с ней знали, что не она потребляет ее, а малыш. Однажды Ева спросила, хочу ли я почувствовать его. Я согласился, и она, выпив кислоты, прижала мою морду к своему животу, и я почувствовал, как он шевелится. Думаю, ткнулся локтем, но ощущение было устрашающим: будто кто-то тянется ко мне из могилы. Я затруднялся предположить, что происходит внутри Евиного волшебного мешочка, где формировался кролик. Одно я знал точно — то, что находилось внутри ее, существовало отдельно от нее, имело собственную волю и двигалось помимо желания Евы, как хотело или, точнее, куда поворачивала его кислота.

Я обожаю женский пол. Дарительниц жизни. Как, должно быть, замечательно — иметь тело, способное вынашивать в себе живое существо. (Я не имею в виду солитера, который у меня был. Его нельзя считать другой жизнью. Он — паразит и не должен существовать в принципе.) Жизнь, которую Ева вынашивала внутри себя, была создана ею. Совместно с Дэнни. В то время мне так хотелось, чтобы малыш походил на меня.

Помню день, когда он появился на свет. Я только-только достиг периода полового созревания, мне стукнуло два года. Дэнни находился во Флориде, участвовал в гонках в Дейтоне. Весь год он провел, выискивая спонсора, — просил, умолял, клянчил, подзадоривал. В конце концов ему улыбнулась удача — в нужное время, в нужном холле отеля он встретил нужного человека, который сказал ему: «Считай, что тебе повезло, парень. Позвони-ка мне завтра днем». Так он нашел вожделенные спонсорские доллары и смог купить место в двадцатичетырехчасовых гонках на кубок среди автомобилей «Порше-993», организованных компанией «Ролекс» в Дейтоне.

Гонки на выносливость — занятие не для робких. Каждый из четырех гонщиков проводит шесть часов за рулем мощного ревущего автомобиля, требующего предельного внимания и напряжения, полной отдачи сил, автомобиля дорогого, гоночного, испытывающего гонщика на стойкость, решимость и концентрацию. Двадцатичетырехчасовые гонки в Дейтоне — событие волнующее и непредсказуемое, транслируются по телевидению полностью. То, что Дэнни получил шанс участвовать в них в тот самый год, когда у него должна была родиться дочь, является одним из совпадений, о которых следует рассказать особо. Еву встревожило неподходящее время проведения гонок, она сочла его неблагоприятным. Дэнни же сиял от счастья, получив реальную возможность получить подарок, о котором он мог только мечтать.

Но раз так выпало, значит выпало. В день гонки, за неделю до положенного срока, у Евы начались родовые схватки. Она вызвала акушерок, и те, влетев в квартиру, быстро взялись за дело. Поздним вечером того же дня, когда Дэнни летел по трассе в Дейтоне, вне всякого сомнения выигрывая гонки, Ева встала, согнувшись у кровати, — две полные акушерки поддерживали ее под руки, — и в истошном крике, длившемся, казалось, целый час, извергла кровавую каплю человеческой ткани, которая несколько секунд судорожно извивалась, а затем заверещала. Дамы помогли Еве лечь в кровать, положили красное тельце ей на живот, новорожденный сам нашел ртом грудь Евы и принялся сосать ее.

— Могу я на минуту остаться одна? — спросила ошеломленная Ева.

— Конечно, — ответила одна из дам и двинулась к двери.

— Пошли с нами, щеночек, — позвала меня другая дама.

— Нет, — остановила ее Ева. — Пусть он останется.

Она просит меня остаться? Я не мог не почувствовать гордости оттого, что Ева включила меня в свой внутренний круг. Две леди, засуетившись, вышли из комнаты, чтобы подготовить все, что им могло потребоваться в дальнейшем, я же в восхищении смотрел, как Ева кормит новорожденного младенца. Спустя несколько минут мой внимательный взгляд переместился с груди Евы на ее лицо, и я увидел, что она плачет, но не представлял почему.

Ее свободная рука свисала с кровати, пальцы находились в нескольких сантиметрах от моей морды. Я колебался. Я не рискнул предполагать, что она подзывает меня. Однако пальцы ее вдруг зашевелились, глаза ее встретились с моими, и я понял — она зовет меня. Я ткнулся в ее руку носом. Она чуть приподняла ее и почесала меня по макушке, все еще плача, малыш же продолжал сосать.

— Знаешь, я сама попросила его поехать, — сказала она мне. — Даже настояла на этом. Вот так. — Слезы потекли по ее щекам. — Хотя мне очень жаль, что его сейчас нет здесь.

Я понятия не имел, что делать, но мне хватило ума не шевелиться. Она нуждалась во мне.

— Обещаешь всегда защищать ее? — спросила она.

Она обращалась не ко мне, а к Дэнни, я был всего лишь его заменителем. Тем не менее я чувствовал определенные обязательства. Я понимал, что, сколь бы искренне мне ни хотелось, я, собака, никогда не смогу вступить в прямой диалог с человеком. И все же в тот момент я сознавал, что могу представлять собой нечто значительное. Я могу обеспечить кое-какие потребности людям вокруг меня. Я могу утешить Еву во время отсутствия Дэнни. Я могу защитить ребенка Евы. И поскольку я всегда стремился в некотором смысле к большему, я наконец нашел отправную точку для дальнейших действий.

На следующий день Дэнни вернулся домой из Дейтона, штат Флорида, и вид у него был несчастный. Однако настроение немедленно изменилось, когда он взял на руки свою дочку, которую они назвали Зоей, не в честь меня, а в честь Евиной бабушки.

— Видишь моего маленького ангела, Цо? — спросил меня Дэнни.

Видел ли я ее? Да я ее практически родил!

Некоторое время Дэнни ходил по кухне осторожно, он чувствовал, что лед еще тонок. Родители Евы, Максвелл и Триш, находились у нас с рождения Зои, заботясь о дочери и внучке. Я начал называть их «близнецами», так как они очень похожи — с выкрашенными в одинаковый цвет волосами, в одинаковой одежде — зеленоватых брюках и свитерах либо в слаксах из полиэстера и спортивных рубашках с короткими рукавами. Если один из них надевал солнцезащитные очки, то же делал и другой. То же касается шортов, бермудов и высоких гетр, натянутых выше коленей. Они оба и пахли одинаково — гелем для волос на нефтепродуктах.

С момента своего прибытия «близнецы» принялись упрекать Еву за то, что она рожала дома. Тем самым подвергала опасности здоровье ребенка. «В наше время, — талдычили они, — люди ответственные рожают только в самых престижных больницах, где работают самые дорогие доктора». Ева пыталась привести им статистику, касающуюся здоровых матерей и доказывающую обратное, что команда профессиональных акушерок способна на самой ранней стадии распознать признаки болезни, но «близнецы» ее слушать не хотели. К счастью для Евы, появился Дэнни, и «близнецы» немедленно переключили внимание с ее недостатков на его.

— Как неудачно получилось, — сетовал Максвелл Дэнни на кухне, и в голосе его я отчетливо слышал злорадство.

— А деньги удастся вернуть? — спросила Триш.

Дэнни был в отчаянии, но почему — я не знал, пока ближе к вечеру к нам не приехал Майк и они с Дэнни не открыли по баночке пива. Оказалось, Дэнни как раз собирался сесть за руль, он был третьим в команде. Машина вела себя отлично, и все шло прекрасно. Они держали второе место в своем классе, и Дэнни надеялся взять лидерство после захода солнца, в ночных гонках. Если бы гонщик, который вел машину вторым номером, не стукнул машину о стену на шестом повороте.

Он ударил машину о стену в тот момент, когда их обходил дейтонский прототип, гораздо более мощная машина. Первое правило гонок: никогда не шарахайся в сторону, никогда никого не пропускай, пусть тебя пропускают. А второй гонщик ушел в сторону, и машина «поцеловала мрамор», так гонщики называют установленное вдоль трека бетонное заграждение с навешанными на нем разноцветными шинами, смягчающими удар. Второй водитель «поцеловал мрамор», и машину развернуло. Она почти на предельной скорости ударилась о заграждение еще и багажником и сразу развалилась на миллион маленьких кусочков.

Гонщик остался цел и невредим, но гонки для команды закончились. Дэнни, который целый год готовился к своему звездному часу, стоял в своем расписанном рекламой костюме, купленном ему спонсором, в специальном шлеме, напичканном разного рода оборудованием, с вентиляционными отверстиями и фиброкарбоновой противоударной защитой, и смотрел, как эвакуатор уволакивает с трека на мусорную свалку его самый реальный, жизненно важный шанс, в котором он так ни разу и не посидел за рулем.

— Деньги вернуть, конечно, не удастся, — констатировал Майк.

— Деньги меня не интересуют, — ответил Дэнни. — Я должен был победить, но не победил.

— Она рано родилась, да? Нельзя предугадать, что случится, пока это не случилось.

— Можно, — ответил Дэнни. — Если гонщик хороший, он все предугадает.

— В любом случае за Зою, — сказал Майк и поднял банку.

— За Зою, — отозвался Дэнни.

«За Зою, — сказал я себе, — которую я всегда буду защищать».

Глава 7

Когда мы жили вдвоем с Дэнни, он зарабатывал до десяти тысяч долларов в месяц, занимаясь, как говорят коммерсанты, продажами по телефону. После того как Ева забеременела, Дэнни встал за прилавок шикарного автомагазина, предлагающего дорогие немецкие машины. Эту работу Дэнни называл настоящей и очень любил, хотя она съедала все его свободное время и мы уже не могли проводить все дни вместе.

Иногда, по выходным, Дэнни преподавал в автошколе по программе подготовки гонщиков — таких школ у нас множество, и каждая специализируется на какой-то одной фирме — «Порше», «БМВ» или «Альфа-Ромео» — и частенько брал меня с собой на трек, что мне страшно нравилось. Сказать по правде, душа у него к преподаванию не лежала, так как не давала возможности ездить самому — он сидел как пассажир и только подсказывал водителю, что и как делать. А еще он говорил, что оплаты в школе ему не хватит даже на бензин, чтобы проехать один круг на гонках. Он мечтал о переезде в Соному, Феникс, Коннектикут, Лас-Вегас или даже в Европу — преподавать в солидной автошколе, чтобы иметь возможность ездить больше, но Ева говорила, что едва ли когда-нибудь оставит Сиэтл.

Ева работала в крупной компании по розничной продаже одежды, потому что это давало нам дополнительные деньги и обеспечивало медицинскую страховку, а еще потому, что она могла приобретать одежду для всей семьи с большой скидкой. Через несколько месяцев после рождения Зои она вернулась на работу, хотя в душе хотела остаться дома, с малышкой. Дэнни сказал, что готов оставить работу и сидеть с Зоей, но Ева посчитала такой шаг непрактичным. Поэтому она каждое утро отвозила Зою в дневной детский сад, а вечером по пути домой забирала ее.

Дэнни и Ева работали, Зоя находилась в детском саду, так что я был предоставлен сам себе. Большую часть тоскливых дней я либо слонялся по квартире — то в одной комнате посплю, то в другой покемарю, либо часами ничего не делал, а просто таращился в окно, провожал взглядом городские автобусы, которых мимо нашего дома ходило множество, и старался угадать их маршруты. Только тогда я понял, какое это счастье, когда в доме много людей и все бегают и суетятся, как в первые месяцы после появления Зои. Я был частью семьи, вписывался в события. Я был неотъемлемой одушевленной частью Зоиных развлечений: иногда, после кормления, когда она не спала и сидела в своем маленьком креслице-качалке, перехваченная ремнями, Ева и Дэнни играли в обезьянку посредине. Обезьянкой должен был быть я. Они бросали друг другу смотанный из носков мяч, а я, дурак дураком, бегал между ними, пытаясь схватить его, а потом вертелся волчком, в конце концов настигал мячик и, держа его в зубах, плясал, как клоун на задних лапах. Зоя визжала и хохотала, болтала ножками с такой силой, что ее креслице скользило по полу. Дэнни с Евой тоже покатывались со смеху, и я вместе с ними.

А потом все уехали, оставив меня.

Я грустил в пустоте одиноких дней. Смотрел в окно и вспоминал, как мы с Зоей играли в «Энцо-принеси», игру, которую выдумал я, но название ей позднее дала она. Игра состояла в том, что мячик из носков делала сама Зоя, а Дэнни или Ева ей помогали. Иногда вместо мячика использовалась какая-нибудь игрушка. Зоя бросала их, я же должен был, толкая носом, принести их ей. И тогда она снова смеялась, а я вилял хвостом, и так повторялось снова и снова. До тех пор, пока однажды не случилось событие, изменившее всю мою жизнь.

Дэнни включил утром телевизор, чтобы послушать погоду, и, уходя на работу, забыл его выключить. Позвольте вам сообщить: канал «Погода» показывает вовсе не погоду, он показывает мир. Затрагивает, как погода нас всех, — всю мировую экономику, здоровье, счастье, дух. Детально рассказывает о самых разных природных явлениях: ураганах, циклонах, торнадо, муссонах, граде, дожде, штормах, молниях и бурях. Но в особое восхищение, похоже, его приводит слияние нескольких явлений. Очаровательное, захватывающее зрелище. Настолько, что, когда Дэнни вернулся домой, я все еще сидел возле телевизора как приклеенный.

— Что это ты смотришь? — спросил он, входя в комнату, словно разговаривал с Евой или Зоей, будто для него вполне естественно обращаться ко мне с вопросами.

Однако Ева на кухне готовила обед, а Зоя находилась у себя в комнате. У телевизора сидел я один. Я повернулся к нему, затем снова перевел взгляд на экран, где показывали основное событие дня: наводнение на Восточном побережье в результате затяжных проливных дождей.

— Погоду? — усмехнулся он, взял пульт и переключил на канал автогонок «Скорость». — Вот что нужно смотреть.

К тому моменту, когда я вырос, я просмотрел массу телеканалов, но только тех, что включали люди. С Дэнни мы предпочитали автогонки и фильмы, с Евой наслаждались музыкальными видеофильмами и слушали голливудские сплетни, с Зоей смотрели детские шоу. (Я попытался научиться читать во время показа «Улицы Сезам», но у меня не получилось. Я, конечно, достиг определенного уровня грамотности и различаю надписи на дверях «От себя» и «На себя», но только по форме букв. Какой звук издает та или иная буква и почему, я так и не смог понять.) Внезапно меня озарило: ведь я могу смотреть телевизор сам. Эврика! Если бы я был нарисованный мультипликатором, надо мной в тот момент сама собой зажглась бы лампочка. Увидев на экране мчащиеся автомобили, я восторженно гавкнул. Дэнни рассмеялся:

— Этот канал лучше, да?

Да! Конечно, лучше! Я распластался в кресле, исполненный радости, как всякая лежащая на пузе собака, и помахал хвостом — оба жеста означали счастье и одобрение. И Дэнни меня понял.

— Я и не знал, что ты так любишь телевизор, — сказал он. — Если хочешь, буду оставлять его тебе включенным на весь день.

Хочу! Разумеется, хочу!

— Правда, тебе следует ограничить себя, — предупредил он. — Я не хочу, чтобы ты торчал весь день у телевизора. Полагаюсь на твою ответственность.

На мою ответственность? Так он считает меня ответственным лицом?

К тому времени — а мне в ту пору уже исполнилось три года — я часто смотрел телевизор, но мое настоящее образование началось с момента, когда Дэнни начал оставлять телевизор включенным специально для меня. Скука прошла, часы одиночества опять стали пролетать быстро. Выходные, наполненные активностью, поскольку все семейство было в сборе, сделались короткими, а ночи с воскресенья на понедельник наполнились томительно-сладостным расслаблением и предвкушением недели у телевизора.

Я погрузился в самообразование, потеряв счет неделям, и даже не заметил, как наступил второй день рождения Зои. Неожиданно для себя я оказался в центре праздника, устроенного в нашей квартире для ребятишек из детского сада, который посещала Зоя, и из парка, где она гуляла. Он был шумным и веселым до сумасшествия. Все детишки хотели, чтобы я поиграл и повозился с ними на коврике. Я позволял им надевать на меня шляпы и кофты, и Зоя назвала меня своим старшим братом.

Потом детям принесли лимонный пирог, часть которого они рассыпали по полу, и пока Дэнни распаковывал подарки, я помогал Еве убирать его. Я радовался, видя, что Ева довольна нашей уборкой, так как чаще она жаловалась на оставленный кем-либо из нас беспорядок и на то, что ей приходится одной наводить порядок в квартире. Она даже похвалила меня за способность быстро удалять с пола куски и крошки, вызвала меня на состязание, и я согласился: она чистила пол пылесосом, а я — языком.

Когда дети ушли, а мы закончили уборку, Дэнни сообщил, что у него сюрприз для Зои. Он показал фотографию, на которую она едва взглянула, причем без интереса. Затем он показал фото Еве, и та вдруг заплакала, потом засмеялась, обняла Дэнни и, снова посмотрев на снимок, еще немножко поплакала. Дэнни взял у нее фотографию и показал мне. На ней был запечатлен дом.

— Посмотри-ка сюда, — сказал Дэнни. — Это твой новый двор. Доволен?

Полагаю, я был весьма доволен. Хотя на самом деле этот прямоугольник фотобумаги и вид дома на нем меня немного смутили. Я не понимал их причинно-следственной связи.

Вскоре все начали запихивать вещи в коробки, бегать и суетиться, хватать все, что под руку попадется, а в финале куда-то исчез мой коврик.

Дом оказался славным. Небольшой, но стильный — я видел такие по телевизору в передаче «Старый дом» в рубрике «Сделай сам», — с двумя спальнями, всего с одной ванной, но зато с большой жилой площадью, расположенный поблизости от соседей, на склоне холма в Центральном районе. Со столбов по краям дорожки, ведущей к входной двери, свисали разноцветные провода. Дом выглядел опрятным и ухоженным, тогда как неподалеку стояли здания с нестрижеными лужайками, облупившимися стенами и покрытыми мхом крышами.

Ева и Дэнни сразу полюбили новое жилище. Почти всю первую ночь они бегали голышом по комнатам, исключая ту, в которой спала Зоя. Возвращаясь домой с работы, Дэнни первым делом говорил «привет» жене и дочке, после чего выводил меня во двор и бросал мяч, а я его с радостью возвращал ему. Когда же Зоя подросла, она бегала вокруг дома и визжала от счастья, а я делал вид, что вот-вот догоню ее. Ева предупреждала: «Не бегай так быстро, а то Энцо тебя укусит». В первые годы она частенько повторяла дочке эти слова, то есть сомневалась в моем воспитании. Но однажды Дэнни резко обернулся к ней и одернул: «Энцо никогда не укусит Зою. Слышишь? Никогда!» И он был прав. Ведь я отличаюсь от остальных собак. Я обладаю силой воли, достаточной, чтобы преодолеть большинство моих животных инстинктов. Хотя по-своему Ева была права, поскольку большинство собак не способны справиться с собой, видя бегущую добычу: они преследуют ее и хватают зубами. Только ко мне это не относится.

Но я прощаю Еву, она знала меня недостаточно хорошо, а объяснить я ей ничего не мог, по-этому просто никогда не вел себя с Зоей грубо. Мне не хотелось излишне волновать Еву. Однажды, когда Дэнни отсутствовал и Ева решила покормить меня, она нагнулась, чтобы поставить передо мной миску с кормом. Голова ее оказалась возле моего носа, и я сразу же почуял плохой запах, похожий на вонь гниющего дерева или грибов. Это был запах разложения, тухлой воды и гниения водорослей. Он шел из ее ушей и носа. Я сразу понял — в голове Евы есть нечто… чуждое.

Имей я покорный мне, легкий на слова язык, я бы предупредил их. Быть может, нашел бы силы убедить ее обратить внимание на свое состояние задолго до того, как о нем ей рассказали вся эта аппаратура, компьютеры и супервидящие скопы, которые умеют заглядывать в человеческие головы. Люди, наверное, считают их очень мудрыми, на самом же деле они громоздкие, не-уклюжие, очень неточные, поскольку реагируют на посторонние сигналы, основаны на философии симптоматической медицины, всегда отстающей на шаг от времени. Вот мой нос, да, да, мой черный нос, мокрый и чуткий, уловил болезнь в голове Евы задолго до того, как она сама узнала о ней.

Однако, к сожалению, язык мой мне не подчиняется, поэтому ничего не оставалось, кроме как смотреть на Еву и ощущать пустоту внутри себя. Она доверила мне охранять Зою, но никто не поручал мне охранять Еву. Я ничем не мог ей помочь.

Глава 8

Однажды летним субботним днем мы вернулись с пляжа, где сначала купались, а потом ели рыбу и чипсы в кафе «Спэд», красные и усталые от солнца. Ева уложила Зою поспать, Дэнни и я сели у телевизора образовываться.

Он поставил кассету с записью гонок на выносливость, в которых неделю назад напросился участвовать. Эти захватывающие гонки длились восемь часов. Дэнни и еще два гонщика в его команде, сидя за рулем по два часа, летели по трассе и финишировали первыми в своем классе, после одиннадцатичасового героического заезда, в котором Дэнни также участвовал, когда его машину едва не развернуло во время обгона двух авто, но он с честью вышел из сложного положения и тоже занял первое место.

Просмотр записи, сделанной камерой, установленной в кабине, оставляет потрясающее впечатление. Ощущаешь перспективу, которая теряется, когда смотришь телевизор и видишь все машины, да еще из-за множества камер с разных точек. Только когда наблюдаешь за гонками из кабины несущегося на огромной скорости автомобиля, начинаешь понимать, что такое быть гонщиком: видишь, как он держит руль, черту на трассе и саму трассу, отражение идущих позади машин в боковом стекле, чувствуешь страшное одиночество гонщика, его напряжение и упорство, качества, необходимые для победы.

Дэнни запустил пленку с момента начала последней стадии гонок, когда трасса была сырой, а небо покрылось тяжелыми черными тучами, грозящими проливным дождем. Мы молча посмотрели несколько кругов. Дэнни вел машину мягко и практически один, поскольку его команда осталась возле бокса, куда они заехали, чтобы сменить шины на дождевые. Другие команды решили, что дождя не будет или он скоро пройдет и трасса быстро высохнет, поэтому шины не меняли и, выиграв во времени, обошли команду Дэнни больше чем на два круга. Однако дождь опять полил, и Дэнни получил огромное преимущество.

Он легко обошел машины других классов: маломощные «миаты», устойчивые, преодолевавшие повороты на высокой скорости «вайперы» с огромными двигателями и ужасающим рулевым управлением. Врезаясь в дождь, Дэнни мчался по трассе в мускулистом кубковом «порше».

— Как тебе удается проходить повороты быстрее других? — спросила Ева.

Я вскинул голову. Она стояла в дверях, наблюдая за нами.

— Большинство команд не сменили шины на дождевые, — ответил Дэнни.

Ева села на диван рядом с ним.

— Но некоторые ведь сменили.

— Да. Кое-кто сменил.

Мы продолжали смотреть пленку. Дэнни встал позади желтого «камаро», в самом конце прямой трассы, и хотя на двенадцатом повороте, казалось, мог обойти его, продолжал оставаться на своей позиции.

— Почему ты не обогнал его? — спросила Ева.

— Потому что я знаю эту машину. Она очень мощная и на прямой без труда обойдет меня. А вот на следующей серии поворотов она будет уже позади.

Так и случилось. К следующему повороту «порше» Дэнни приблизился к желтому «камаро» настолько, что едва не касался его бампера. Затем Дэнни резко взял вправо, обошел его и встал в центре шеренги мчащихся машин. Дождавшись очередного поворота, он резко забрал влево и снова вырвался вперед на несколько машин.

— Эта часть трассы во время дождя очень скользкая, — произнес Дэнни. — Модные машины вынуждены притормаживать на поворотах, и в этот момент я вырываюсь вперед. Когда гонщики опять нажимают на газ, им уже меня не догнать.

Машины шли по прямой, в свете фар появились указатели поворота, темные на фоне неба, не ставшего пока черным. В панорамном зеркале заднего вида на мгновение появился желтый «камаро» и растворился в темноте, оставшись далеко позади.

— У него тоже дождевые шины? — поинтересовалась Ева.

— Думаю, да, но у него плохой баланс.

— Слушай, почему ты ведешь машину так, словно дождя нет, а остальные гонщики его явно чувствуют?

Указатель двенадцатого поворота появился на прямой трассе внезапно, мы с Евой едва успели заметить его. Впереди замелькали красные огоньки — идущий впереди гонщик притормозил и стал очередной жертвой Дэнни.

— Загляни вперед, и получится, — произнес Дэнни мягко.

— Как ты сказал? — спросила Ева.

— Когда мне было девятнадцать лет, — ответил Дэнни, помолчав немного, — я учился в своей первой автошколе в Сирз-Пойнт. Однажды пошел дождь, и наши инструкторы объясняли, как нужно водить по сырому шоссе. Однако, как они ни бились, как ни раскрывали свои секреты, мы так ничего и не поняли. Мы просто не представляли, о чем они говорят. Я посмотрел на своего соседа — хорошо помню его, это был француз, очень быстро все схватывал. Звали его Габриель Флорэ. Он улыбнулся и сказал мне: «Загляни вперед, и получится».

Ева закусила нижнюю губу и покосилась на Дэнни.

— И тогда все встало на свои места, — смеясь, проговорила она.

— Именно, — серьезно ответил Дэнни.

На экране телевизора продолжал лить дождь. Команда Дэнни сделала правильный выбор — остальные машины то и дело заезжали в боксы сменить шины.

— Гонщики боятся дождя, — сказал нам Дэнни. — Дождь усиливает негативный результат ошибок, вода на треке делает поведение машины непредсказуемым. Когда возникает какая-нибудь неожиданность, реагировать нужно быстро. Но если ты реагируешь на скорости, то всегда запаздываешь. Так что дождя следует бояться.

— Мне страшно даже глядеть на вас, — вздохнула Ева.

— Если я намеренно заставляю автомобиль сделать что-то, я могу предсказать, как он себя поведет. Иными словами… я теряю контроль над ситуацией, только когда случается непредвиденное.

— То есть ты разворачиваешь автомобиль прежде, чем он развернется сам? — спросила она.

— Вот именно! Если я начинаю действие, чуть отпускаю руль и даю машине двигаться самостоятельно, то я знаю, что произойдет до того, как это произойдет. В этом случае я среагирую быстрее действий машины.

— Такое случается?

На экране телевизора автомобиль Дэнни обогнал сразу несколько соперников, и вдруг капот его начал уходить в сторону, машина стала разворачиваться, но руки Дэнни уже крепко держали руль. Он выправил ход прежде, чем машина развернулась, и обошел еще двоих. Ева облегченно вздохнула, провела рукой по покрывшемуся испариной лбу.

— Иногда случается, — усмехнулся Дэнни. — Правда, разворачивает всех гонщиков. Когда они выходят за границы возможностей машины. Я сдерживаю себя. Постоянно. Потому и выигрываю гонки.

Ева посидела рядом еще с минуту, затем почти неохотно улыбнулась Дэнни и поднялась.

— Я люблю вас, — сказала она. — Вас и даже ваши гонки. Думаю, вы абсолютно правы во всем. Только сама бы я за руль такой машины не села.

Она ушла на кухню, а Дэнни и я продолжали смотреть, как в наступившей темноте все кружат и кружат по треку машины.

Я никогда не устану смотреть с Дэнни гонки. Он очень много знает, и кое-чему я у него научился. Он ничего больше мне не сказал — продолжал следить за машинами. Мои же мысли обратились к тому, что я узнал от него. Какая простая концепция, но такая правильная: загляни вперед, и получится. Все мы — создатели собственной судьбы. Намеренно или по невежеству, но наши успехи и наши падения — результат исключительно наших действий.

Я подумал о том, как данная идея соотносится с моими взаимоотношениями с Евой. Не скрою, поначалу я недолюбливал ее за вторжение в нашу жизнь. Я уверен, она это чувствовала и защищалась тем, что игнорировала меня. И хотя наши отношения с появлением Зои сильно изменились, между нами продолжала сохраняться отчужденность.

Я оставил Дэнни у телевизора и побрел на кухню. Ева готовила обед, она мельком взглянула на меня, когда я входил.

— Ну что, надоели гонки? — спросила она небрежным тоном.

Нет, гонки мне не надоели. Я мог бы их смотреть сутками. Я кое-что проявлял. Я улегся у холодильника, на свое любимое место, положил голову на лапы.

Можно сказать, что, общаясь сейчас со мной, она чувствовала смущение. Обычно, когда Дэнни бывал дома, я проводил все время возле него. То, что сейчас я предпочел ее общество, оказалось для нее неожиданностью. Ева не понимала моих намерений. Вскоре она забыла обо мне, закрутившись с обедом.

Сначала Ева принялась жарить гамбургеры, которые очень вкусно пахли. Затем вымыла и высушила салат. Она нарезала яблоки. Положила в кастрюлю лук и чеснок, помидоры. Кухня наполнилась ароматом еды. Этот аромат и дневная жара разморили меня, и я, должно быть, ненадолго заснул. А проснулся оттого, что руки ее гладили меня по бокам, затем по животу. И я перевернулся на спину, признавая ее доминирование; она наградила меня тем, что мягко почесала меня.

— Хороший, — говорила она, — хороший Энцо.

Затем Ева вернулась к плите, но, проходя мимо меня, обязательно останавливалась и чесала мне бок босой ногой. Прикосновения мимолетные, но весьма многозначительные.

Я всегда хотел любить Еву так, как ее любил Дэнни, но боялся. Она была моим дождем, непредсказуемым фактором. И еще — моим страхом. Однако гонщику нельзя бояться дождя, он должен извлечь из дождя пользу. Я один мог проявить изменения во всем, что окружает меня. Изменив настроение и энергетику, я дал Еве шанс оценить меня иначе, и хотя не затруднился бы назвать себя хозяином своей судьбы, я, можно сказать, продемонстрировал проблеск желания стать им и узнал, к чему следует стремиться.

Глава 9

Спустя несколько лет после переезда в новый дом случилось очень страшное.

Дэнни получил место в гонках на выносливость в Уоткинс-Глен, причем в уже созданной команде, то есть спонсорских денег ему искать не нужно было. Ранней весной того года он уезжал во Францию выполнять испытательную программу «Формулы „Рено“». Заплатить за участие в ней он не мог, деньги ему, как он говорил Майку, подарили родители, в чем я сомневаюсь. Родители его жили далеко от нас, в небольшом городке, и за все время моего пребывания в семье Дэнни ни разу не приезжали навестить нас. Ни на его свадьбу, ни в год рождения Зои, вообще никогда у нас не были. Ну да ладно. В конце концов, не важно, где он нашел деньги, но только выполнять программу он поехал и надрал там задницы всем — показал местным пижонам, как нужно ездить в дождь. Рассказывая о своей победе Еве, он сообщил, что на гонках присутствовал представитель известной команды, который подошел к нему после финиша и спросил: «А по сухому треку ты сможешь проехать так же быстро?» И Дэнни ответил: «Хочешь испытать меня? Давай».

Загляни вперед, и получится.

Представитель ответил: «Давай попробуй», и Дэнни исчез на две недели. Готовился — ездил, машину налаживал, привыкал к новой обстановке. От его результата зависело многое, и он откатал настолько хорошо, что представитель сразу предложил ему место в гонках на выносливость в Уоткинс-Глен.

Когда он сначала уехал в Нью-Йорк, мы улыбались друг другу, потому что не могли дождаться начала показа гонок по каналу «Скорость».

— Просто здорово, — хихикала Ева. — Наш папа — профессиональный автогонщик.

А Зоя, которую я очень люблю и буду защищать, даже если это мне будет стоить жизни, радостно кричала и подпрыгивала в своей маленькой машинке в гостиной и гоняла кругами по комнате до тех пор, пока у нас головы не закружились, а затем вскинула руки и воскликнула: «Я — чемпион!»

Волнение охватило меня настолько, что я стал делать вещи, идиотские для собаки, — я копал ямки на лужайке, подпрыгивал и катался по полу, валился на бок, выгибал спину дугой, вытягивал лапы и позволял всем чесать мне пузо. Еще я гонялся за чем только можно. Я преследовал!

Мы переживали лучшее время. А потом наступило худшее.

Подошел день гонок, и Ева проснулась как во тьме. Боль сдавливала ее настолько сильно, что она едва стояла на ногах. Ее рвало так сильно, словно она хотела вывернуться наизнанку.

— Не знаю, что со мной происходит, Энцо, — сказала она, а Ева редко говорила со мной так искренне. В последний раз она обращалась так ко мне, когда родилась Зоя.

Сейчас же Ева разговаривала со мной как с самым близким другом.

— Что со мной? Не знаешь?

Она знала, что ответить я не могу. Вопрос ее был строго риторическим. Но смущало меня другое: ответ на него я знал.

Я знал, что с ней, но не имел возможности объяснить, поэтому просто ткнулся мордой в ее ногу, зарылся в халате между ее ног. И, напуганный, ждал.

— Ощущение страшное. Будто кто-то раскалывает череп изнутри, — снова заговорила она.

Я продолжал молчать. Я ничем не мог помочь ей.

Ева торопливо собирала вещи, а я наблюдал за ней. Она запихнула кое-какую свою и Зоину одежду в сумку, похватала пасту и зубные щетки. Все делала быстро. Затем разбудила Зою, натянула на ее ножки тапочки, и — бац, бац — дверь захлопнулась. Лязгнул замок, и они ушли.

А я не ушел. Я остался дома.

Глава 10

Как любит повторять Дэнни: «В идеале гонщик — хозяин всего, что находится вокруг него. В идеале он полностью контролирует машину и не дает ей развернуться, когда она собирается это сделать. Он предвидит все ее возможные действия». Однако живем мы не в идеальном мире. В нашем мире иногда случаются неожиданности, ошибки, инциденты с другими гонщиками, и на все это нужно реагировать.

Дэнни говорит, что, реагируя, необходимо помнить — машина хороша настолько, насколько хороши ее покрышки. Если покрышки теряют сцепление с дорогой, то, как бы отлично ни работало все остальное, — это уже не важно. Не имеет значения ни мощность, ни крутящий момент, ни тормоза, потому что машину уже начало заносить. И пока за счет старого доброго трения не выверена скорость и покрышки снова не обрели тягу, гонщик остается во власти инерции. А инерция — мощная сила природы.

Гонщику очень важно понять эту мысль и обуздать свои природные склонности. Когда заднюю часть автомобиля начинает заносить, гонщик может запаниковать и снять ногу с акселератора. Если он так поступит, то резко перенесет вес машины на передние колеса, и за счет вращения задних колес машину развернет.

Хороший гонщик попытается остановить занос, стараясь повернуть колеса в направлении движения машины, и ему может повезти. Однако в критические минуты, особенно если машина едет слишком быстро, скольжение задней ее части в сторону продолжается, что уменьшает скорость. Затем шины вдруг сцепляются с дорогой, гонщик чувствует тягу, к несчастью для самого себя, потому что передние колеса машины повернуты не туда, куда надо. Возникает контрразворот, поскольку машина разбалансирована. То есть если водитель переусердствует в выправлении разворота в одном направлении, его неизбежно развернет в другом, причем второй разворот произойдет гораздо быстрее, и потому он намного опаснее.

Правда, если за рулем водитель опытный, знающий поведение машины, то как только покрышки начнут терять сцепление с дорогой и подниматься, он преодолеет инстинктивное желание затормозить. Напротив, он нажмет на акселератор и одновременно чуть-чуть ослабит пальцы на руле. Увеличение скорости заставит задние колеса опуститься на шоссе, и машина вновь станет устойчивой. Ослабление хватки руля уменьшит действие поперечных перегрузок. Разворота, таким образом, удастся избежать, и нашему водителю придется решать уже побочную проблему, вызванную его действиями, — с увеличением радиуса поворота возникает риск схода машины с трассы.

К сожалению, наш водитель оказался в нежелательной ситуации. Однако и теперь у него сохраняется возможность действовать. Он может справиться с неприятностью и успешно закончить гонку, даже выиграть, если и дальше проявит себя бойцом.

Глава 11

Оказавшись неожиданно и прочно запертым в доме, я не запаниковал. Не стал усердствовать в исправлении ситуации и не застыл от испуга. Приняв ее как данность, быстро и тщательно проанализировал случившееся и понял: Ева больна, болезнь, возможно, отразилась на ее способности мыслить здраво, и она едва ли вернется, чтобы позаботиться обо мне. Дэнни же появится дома через два дня и две ночи, на третий день.

Я — собака, и я умею поторапливаться. Это часть моего генетического фонда, который я так презираю. Когда Бог дал человеку большой мозг, Он отнял у него подушечки на ногах и сделал его восприимчивым к сальмонелле. Отказав собаке в большом пальце, сделав ее ущербной, он наградил ее способностью продолжительное время обходиться без еды. Как бы мне сейчас пригодился большой палец, всего один большой палец! Он помог бы мне справиться с тупым замком и убежать. Но нет у меня большого пальца, поэтому придется воспользоваться моей второй природной способностью — умением терпеть голод.

Три дня я очень экономно, понемногу, пил воду в туалете. Я блуждал по дому, принюхиваясь к щели между полом и дверью кладовки, мечтая о большой миске корма, выискивал на пыльном полу и в углах комнат упавшие крошки Зоиного детского питания «Здоровье», и кое-где я их находил. Мочился и испражнялся я на коврик у задней двери дома, возле стиральной машины. Панике не поддавался.

На вторую ночь, примерно через сорок часов одиночества, думаю, я начал галлюцинировать. Облизывая ножки высокого Зоиного стульчика, я обнаружил на них давным-давно пролитые и высохшие остатки йогурта. Тем самым я непроизвольно вызвал к жизни пищеварительные соки, зарычал и вдруг услышал странные звуки из спальни Зои. Войдя туда, я увидел нечто жуткое и устрашающее. Одна из ее набитых синтетикой игрушек двигалась сама собой.

Это была зебра. Набитая дребеденью зебра, которую прислали Зое ее бабушка и дедушка по линии Дэна, возможно сами набитые подобной же мурой, во всяком случае, мне они показались набивными игрушками во время нашей с Дэном встречи с ними в Сиэтле. Зебру я не очень любил, поскольку видел в ней соперницу, Зоя же ее обожала. Откровенно говоря, я удивился, обнаружив ее в нашем доме, поскольку Зоя любила зебру больше остальных игрушек, возила по дому в маленькой коляске и даже клала на ночь с собой в кровать. Она играла с зеброй так часто, что на ее меховой шкуре, чуть пониже головы, образовались небольшие потертости. Я поразился, найдя ее в комнате. По-моему, Ева непременно должна была затолкать ее в сумку, но, подозреваю, либо разволновалась, либо боль была нестерпимой, и она попросту забыла о зебре.

Теперь ожившая зебра не проронила ни слова, а завидев меня, пустилась в пляс. Исполнила судорожный непристойный танец, завершившийся тем, что она начала тыкать своим кастрированным пахом в личико невинной Барби. Я разозлился и зарычал на приставучую хулиганку-зебру, а она в ответ лишь усмехнулась и продолжила свои порочные действия, на этот раз с лягушкой. Голозадая зебра оседлала беззащитное животное и ездила на ней, высоко задирая копыта, как ковбой на мустанге, истошно выкрикивая: «Йо-хо! Йо-хо-хо!»

Угрожающе рыча, я начал осторожно подкрадываться к ублюдочной зебре, унижающей достоинство Зоиных игрушек. В конце концов у меня не хватило сил терпеть ее выходки. Я оскалился и двинулся на зебру, собираясь раз и навсегда покончить с ее диким издевательством. Однако, прежде чем я успел впиться клыками в чокнувшуюся зебру, она закончила свой глумливый танец и встала передо мной на задние ноги. Затем положила передние копыта себе на живот и разорвала себя по шву! Раздался треск материи, зебра запустила копыта внутрь себя и принялась доставать из своего живота набивку. Она продолжала выгребать собственные внутренности до тех пор, пока вся ее кровь вместе с ее внутренними демонами не оказалась на полу, после чего, превратившись в жалкую тряпку, упала рядом. Внутренности ее бились, словно вырванное из груди сердце, постепенно затихая, и наконец замерли.

Шокированный случившимся, я вышел из Зоиной комнаты в надежде, что увиденное — плод моего воображения, наваждение, вызванное нехваткой глюкозы в крови, хотя в душе подозревал — никакое это не наваждение, а правда. Еще я чувствовал, что произошло ужасное.

На следующий день, ближе к вечеру, вернулся Дэнни. Я услышал, как возле дома остановилось такси, видел, как он вытаскивает из багажника сумки и направляется к задней двери дома. Я не хотел, чтобы он заметил мое волнение, но меня беспокоил испачканный мною дверной коврик, поэтому я два раза предупредительно, негромко пролаял. Я поглядел на него в окно, на лице Дэнни отразилось удивление. Он вытащил ключи, отпер дверь. Я бросился вперед, пытаясь задержать его, но он вошел слишком быстро и сразу наступил на коврик. Раздался мягкий чавкающий звук. Он посмотрел вниз и запрыгал на одной ноге в кухню.

— Черт подери! Что ты вытворяешь?

Он оглядел кухню. Там все лежало на своих местах, все было в порядке, кроме меня.

— Ева, — позвал он.

Евы не было, и я не знал, где она, потому что она ушла, а я остался один.

— Дома они? — спросил Дэнни.

Я не отвечал. Он подошел к телефону, снял трубку и набрал номер.

— Ева и Зоя еще у вас? — спросил он сразу, не поздоровавшись. — Я могу поговорить с Евой?

Спустя минуту он снова заговорил:

— Энцо здесь. Да я сам ломаю голову над этим. Ты оставила его одного? Это же безумие, — проговорил он. — Как ты могла забыть о нем? И все это время он здесь один? Черт подери!

Затем он положил трубку и, расстроенный, издал долгий стон, очень-очень громкий.

Он посмотрел на меня и проговорил:

— Проклятье. Ну она и отмочила номер.

Дэнни быстро прошел через весь дом. Я не последовал за ним, остался ждать у черного входа. Через минуту он вернулся.

— Ты использовал только коврик? Молодец, Энцо. Отлично справился.

Он вытащил из кладовки пакет для мусора, сунул в него испорченный коврик, завязал его и отнес на улицу. Потом вытер шваброй место, где он лежал.

— Представляю, как ты есть хочешь.

В одну миску он налил мне воды, в другую насыпал корм, который я съел так быстро, что даже не успел насладиться вкусом — по крайней мере, набил желудок. Молча, с красным от негодования лицом, Дэнни наблюдал, как я ем.

Ева и Зоя приехали довольно скоро. Подошли к задней двери, и Дэнни открыл ее.

— Невероятно, — упавшим голосом произнес он. — Как ты могла так поступить?

— У меня страшно болела голова, — ответила Ева, входя в дом. Позади нее топала Зоя. — Я не соображала, что делаю.

— Он мог умереть.

— Но не умер же.

— Но мог, — повторил Дэнни. — Ты повела себя глупо и безрассудно. Забыла обо всем.

— Я была больна! — рявкнула Ева. — Ничего не понимала.

— Ты не понимала, что умирают не только люди, но и собаки?

— Дэнни, я больше никогда так не поступлю. — Ева заплакала. Она стояла, качаясь словно деревце на ветру. Зоя некоторое время крутилась возле нее, а потом исчезла внутри дома. — Ты постоянно в разъездах, а я забочусь и о Зое, и об Энцо. Я почти все время одна и больше не могу так. У меня нет времени позаботиться о себе!

— Позвонила бы Майку. Он либо взял бы его к себе, либо отвел в пансионат для животных. Придумал бы что-нибудь. Ева, не убивай его!

— У меня и мысли не было его убить, Дэнни, — прошептала она.

Я услышал тихий плач, поднял глаза и увидел стоящую в двери Зою. Ева бросилась к дочке, опустилась перед ней на колени.

— Не плачь, малышка, мы не ссоримся. Все, все, мы уже поговорили. Только не плачь.

— Мои зверушки, — хныкала Зоя.

— Что стряслось с твоими зверушками?

Ева взяла дочку за руку и повела через прихожую. Дэнни последовал за ними. Я оставался на кухне. С того момента, когда я увидел в Зоиной комнате пляску сексуально озабоченной зебры, к дверям ее я не приближался. Я и сейчас не хотел ее видеть.

Внезапно послышались громоподобные шаги. Я спрятался за дверью, прижался к стене, и Дэнни пронесся на кухню, не заметив меня. Лицо его пылало от ярости. Он наконец увидел меня, и челюсти у него сжались.

— Безмозглая собака, — зарычал он, схватил меня за холку, приподнял и больно двинул кулаком в бок.

Я обмяк от страха. Дэнни никогда не вел себя со мной подобным образом.

Он протащил меня через кухню и зал, приволок в комнату Зои, где она, ошеломленная, сидела на полу посреди кучи тряпья и хлама. Все ее куколки, все ее зверушки были выпотрошены и порваны на куски. Похоже, я устроил в ее комнате повальную резню. Про себя я мог только предположить, что злой демон в образе зебры самособрался и, после того как я ушел из комнаты, поубивал остальных животных. Надо было мне прежде ее разорвать на куски, тем более что ведь был же у меня шанс сделать это. Съесть ее нужно было, вот что, а потом — хоть смерть от отравления.

Гнев Дэнни был столь велик, что заполнил собой всю комнату. Да какое там всю комнату, считай, весь дом. В природе нет категории больше гнева Дэнни. Он лютовал, ревел, вмазал мне по башке с такой силой, что у меня из глаз искры посыпались. Я завизжал и попытался прижаться к полу.

— Плохой ты пес! — крикнул Дэнни и снова занес руку для удара.

— Дэнни, не надо бить его! — вдруг воскликнула Ева. Бросившись ко мне, она прикрыла меня своим телом. Защитила.

Дэнни замер. Он не посмел стукнуть Еву. И меня не стукнул, хотя я и почувствовал боль от удара. Это он двинул демону, темному существу, проникшему в наш дом в образе набитой синтетикой зебры. Дэнни думал, что демон сидит во мне, но он ошибался. Я видел демона, он проник в тело зебры и исчез после того, как я устроил бойню в Зоиной комнате, оставил посреди кровавой драмы безо всякой возможности защититься. Он попросту «подставил» меня.

— Не плачь, малышка, мы купим тебе новые куклы, — говорила Ева Зое. — Пойдем в магазин завтра же и все купим.

Очень осторожно я подполз к Зое, маленькой девочке, плачущей на полу посреди комнаты, окруженной останками своего воображаемого мира. Головка ее была опущена, подбородок уперся в грудь, по щекам текли слезы. Я ощущал ее боль, поскольку близко знал мир ее фантазий. Благодаря нашим ролевым играм, наивным и глупым, но наполненным большим смыслом, я видел, что она думает о самой себе, о своем месте в жизни. Я понимал, что отца она боготворит, а мать всегда старается порадовать хорошим поведением. Из наших игр я узнал, как глубоко она доверяет мне, но иногда боится, когда я скалюсь на нее слишком уж выразительно. Она отвергает ту часть взрослого миропорядка, которая лишает животных возможности мыслить. Я подполз еще ближе к ней, уткнулся носом в ее ногу, загоревшую на ярком летнем солнце. Я слегка приподнял брови, как бы спрашивая, простит ли она меня когда-нибудь за то, что не уберег ее игрушки.

Прошло много времени, прежде чем Зоя ответила. Она положила ладонь на мою голову. Не провела по ней, а просто положила. Только через нескольких дней она позволит себе почесать меня. Но главное произошло — девочка коснулась меня, значит простила за все, что я натворил, хотя рана саднила, а боль от потери была велика.

Позже, когда все поели, Зою уложили спать в ее комнате, уже убранной Евой, я нашел Дэнни. Он сидел на ступеньках лестницы, ведущей к входной двери дома, и пил крепкий напиток, что мне показалось странным, так как он очень редко прикладывался к алкоголю. Я осторожно подошел к нему. Он заметил меня.

— Не бойся, все нормально. — Он похлопал по ступеньке, приглашая меня сесть рядом. Я послушно сел, обнюхал его руку и неуверенно лизнул ее.

— Извини, потерял контроль над собой.

Небольшой кусок лужайки перед нашим домом вечерами был особенно красив. Его окаймляла узкая полоска грязной земли, усеянная приятно пахнущими кедровыми щепками и шишками. Весной Ева сажала на ней цветы. В углу лужайки рос куст, расцветающий весной и привлекающий пчел, что меня очень нервировало, так как возле него любила играть Зоя, а пчелы могли ее ужалить. Но они ее почему-то никогда не жалили.

Одним большим глотком Дэнни допил бокал и непроизвольно передернулся. Словно ниоткуда в руке появилась бутылка — я удивился, как ее не заметил, — налил себе еще. Он поднялся, сделал несколько шагов и воздел руку к небу.

— Мы заняли первое место, Энцо. Нет, не в своем классе, а первое в общем зачете. Ты понимаешь, что это значит?

Сердце запрыгало у меня в груди от счастья. Конечно же, я понимал. Это значило, что Дэнни стал чемпионом. Он оказался лучшим в гонках.

— В следующем сезоне я получу место в туринг-каре, вот что это значит. Меня пригласили в настоящую, крутую команду гонщиков. Ты знаешь, чего стоит такое приглашение?

Я любил, когда он разговаривал со мной так интригующе. Нагнетал драматизм. Разжигал предвкушение. Мне в повествовании всегда нравился саспенс. Неудивительно, ведь в душе я драматург. Для меня хороший рассказ — тот, что сначала возбуждает ожидания, а потом самым неожиданным и захватывающим образом удовлетворяет их.

— Подобное приглашение означает, что, отыскав спонсора — а денег требуется не так много, и я, скорее всего, найду его, — я смогу участвовать в гонках, если, конечно, захочу следующие полгода проводить очень мало времени с Евой, Зоей и с тобой. Как ты считаешь, очень мне этого хочется?

Я ничего не ответил, потому что меня разрывали сомнения. Я был самым горячим поклонником Дэнни и его надежной опорой в гонках. Однако я предполагал, как будут чувствовать себя Ева с Зоей в его отсутствие. От мысли о его отъезде надолго внутри у меня все похолодело. Он, наверное, прочитал мои мысли, потому что, отхлебнув из бокала, произнес:

— Вот именно, совсем не хочется.

Так я и подумал.

— В голове не укладывается, как Ева оставила тебя одного? Понимаю, она болела, но все же…

Он на самом деле верил в то, что говорил, или обманывал себя? Возможно, он действительно верил, потому что так хотела Ева. Впрочем, не важно. Будь я человеком, я бы рассказал ему всю правду о ее болезни.

— Какой-то вирус она подхватила очень плохой, — произнес Дэнни скорее для себя, чем мне. — Он лишил ее способности думать.

Внезапно я почувствовал неуверенность: будь я человеком, я, возможно, и не стал бы рассказывать ему правду о Еве, так как он едва ли захотел бы услышать ее.

Дэнни застонал и опустился на ступеньку, вновь наполнил бокал.

— Я вычту выпотрошенные тобой игрушки из твоего содержания, — сказал он и рассмеялся. Потом повернулся ко мне и потрепал по щеке. — Я люблю тебя и обещаю никогда больше так не поступать. Что бы ты ни навытворял. Прости.

Он был пьян, потому и болтал всякий вздор, но все равно слушать его мне было очень приятно. Я тоже любил его.

— Крутой ты парень, трое суток без воды и еды продержался.

Я ощутил прилив гордости.

— Я знаю, что и ты так больше не сделаешь. Не станешь намеренно драть игрушки. Не нужно, не обижай Зою.

Я положил голову ему на колени и посмотрел на него.

— Знаешь, мне иной раз кажется, будто ты меня понимаешь, — проговорил он. — Похоже, внутри тебя находится разумное существо, словно ты у меня все знаешь.

«Конечно знаю, — ответил я. — Как же мне не знать всего!»

Глава 12

Состояние Евы было переменчивым и непредсказуемым. Целыми днями она страдала: то от жутких головных болей, то от тошноты и слабости, то от упадка настроения, когда она становилась мрачной и злобной. Однако дни эти не шли сплошной чередой — между ними были перерывы облегчения, порой очень долгие, в несколько недель, и тогда жизнь в семье текла, как обычно. А потом снова Дэнни поступал звонок, он приезжал к Еве на работу и отвозил ее домой, просил Майка или еще кого-нибудь подменить его в магазине и проводил остаток дня у постели страдающей Евы, бессильный помочь.

Всплески и интенсивность заболевания Евы находились за гранью его понимания. Бывало, что она вдруг начинала стонать от боли, испускала дикие крики и бессильно валилась на пол. Такое понимают лишь женщины и собаки, потому что мы вживаемся в боль, подключаемся непосредственно к источнику боли, и сама она, и жестокость ее становятся нам сразу ясными и понятными. Озарение приходит к нам, словно вспышка раскаленного металла. Мы способны в полной мере оценить эстетику боли, отчетливо сознаем в ней самое худшее и принимаем это.

Мужчины же, напротив, стараются боль отфильтровать, отразить и исказить, задержать ее проявление. Для них боль — всего лишь сиюминутное неудобство, которое отгоняется обезболивающим. Они понятия не имеют, что проявление их несчастья, грибок между волосатыми пальцами ног, — всего лишь симптом, признак системной проблемы. Такой же, как, например, размножение грибка кандида в их кишках или иное расстройство системы. Подавление симптомов заставляет истинную проблему проявляться на более глубоком уровне и в другое время.

«Сходи к доктору», — говорил он ей, или: «Прими лекарство». А она в ответ выла на луну. Дэнни никогда не понимал, как я, что Ева имела в виду, говоря, что лекарство только маскирует, а не прогоняет боль. Он не понимал, когда она заявляла, что, если придет к врачу, тот всего лишь выдумает болезнь, объясняющую, почему не может ей помочь. А ведь между всплесками болезни проходило немало времени. И надежда была.

Дэнни приходил в отчаяние от неспособности помочь Еве, и в этом смысле я его хорошо понимал. Неумение говорить очень расстраивало меня. Тяжело чувствовать, что тебе есть что сказать, и быть в то же время словно запертым в звуконепроницаемой коробке, в наглухо заколоченной кабинке с окошком, сквозь которое я видел все происходящее и все слышал, но они так и не выпустили меня оттуда и не включили мой микрофон. Человек, оказавшийся в подобном положении, может с ума сойти. Собака, очутившаяся в ситуации, подобной моей, тоже сходит с ума. Хорошая, воспитанная собака, в жизни никого ни разу не укусившая, вдруг безумеет и ночью, когда хозяин крепко спит под действием снотворного, обгрызает ему лицо. Нет, с ней ничего не случилось, если не считать, что рассудок ослабел. Как бы ужасно это ни звучало, но такое бывает, о подобных происшествиях частенько говорят по телевизору.

Я нашел несколько способов справляться с сумасшествием. К примеру, я вырабатываю человеческую походку. Стараюсь жевать пищу так же тщательно, как люди. Я смотрю телевизор и стараюсь найти в нем ответы на вопросы о поведении человека, учусь по-человечески реагировать на определенные ситуации. В своей будущей жизни, когда я появлюсь в образе человека, я практически буду взрослым с момента рождения, с выхода из утробы, поскольку всю необходимую подготовку уже провел. Мне останется лишь подождать, пока мое человеческое тело возмужает, после чего я, не исключено, превзойду атлетические и интеллектуальные возможности, которые сейчас с удовольствием себе представляю.

Дэнни избежал безумия от нахождения в адской звуконепроницаемой коробке за счет того, что вырвался из нее на гоночной машине. Он не мог отогнать от Евы болезнь, и как только это понял, решил научиться делать остальное как можно лучше.

Во время гонок с машинами может произойти что угодно. В трансмиссии может полететь шестеренка с квадратными зубьями и лишить гонщика возможности переключать скорость. Либо развалится кулачковый механизм. Тормозные диски размягчатся от перегрева. Подвеска лопнет. Оказавшись лицом к лицу с подобными проблемами, неопытный гонщик запаникует. Гонщик среднего класса сдастся. Великие гонщики найдут способ продолжить гонку. Такое случилось в 1898 году на Гран-при в Люксембурге, когда ирландский гонщик Кевин Финнери Йорк победно финишировал и только потом обнаружил, что последние двадцать кругов ехал всего на двух передачах! Контролировать машину в подобных условиях — высшее проявление упорства и рассудительности. В такие минуты гонщик начинает понимать, что физическая составляющая нашего мира заканчивается там, где заканчивается его воля. Настоящий чемпион завершит гонку даже в условиях, которые обычный человек назовет невозможными.

Дэнни стал работать на час меньше, чтобы иметь возможность забирать Зою из подготовительной группы. Вечерами, после ужина, он читал ей, помогал учить цифры и буквы. Он ходил за покупками в кулинарию и бакалею. Он пылесосил комнаты. Со своими обязанностями он справлялся великолепно и никогда не жаловался. Он хотел избавить Еву от всякой нагрузки, от любой работы, способной вызвать у нее стресс. Однако при всех его талантах единственное, чего он не умел, — как я замечал, взрослея, — это, физически проявляя ласку, заниматься с Зоей в игровой форме. Но не на все же у него были способности; он явно решил, что забота о ее организме является высшим приоритетом. Полагаю, в данных обстоятельствах он был прав. Потому что рядом с ним находился я.

Зеленое мне кажется серым, а красное — черным. Ну и что? Это не значит, что я плохой кандидат в потенциального человека. Если научить меня читать и обеспечить компьютерной системой, как у Стивена Хокинга, я бы тоже написал гениальные книги. Только ведь читать-то вы меня не учите и компьютерной системы с клавиатурой, в которую я бы тыкал носом, не покупаете. То-Тогдакто же виноват в том, что я такой, какой есть?

Дэнни не переставал любить Еву, он просто делегировал мне полномочия проявления любви. Я стал проводником его любви, его поверенным в обеспечении комфортных условий для Евы. Когда она заболевала и он принимал на себя всю заботу по дому и уводил Зою в кино смотреть полнометражные мультики, чтобы та не видела страданий матери, не слышала ее жутких криков и плача, я оставался с Евой. Он доверял мне. Упаковывая в сумку бутылки с водой и слоистое печенье без гидрогенизированных масел, купленное в хорошем супермаркете, он говорил мне: «Энцо, пожалуйста, позаботься о ней».

И я заботился о Еве. Обычно я сворачивался возле ее кровати, а когда приступ заставал ее внезапно и она валилась на пол, то растягивался рядом. Очень часто она клала на меня руку, прижимала к себе и рассказывала о своей боли.

Не могу лежать спокойно. Не могу оставаться один на один с ней. Мне нужно накричаться, издергаться, потому что с криком боль отступает. А когда я молчу, она ищет меня, находит, преследует и пронзает насквозь. Она говорит: «Так вот ты где? Все, теперь ты принадлежишь мне».

Демон. Гремлин. Полтергейст. Призрак. Фантом. Дух. Тень. Вампир. Дьявол. Люди настолько их боятся, что низводят свое существование до чтения сказок и «страшненьких» рассказов десятками томов, которые можно закрыть и поставить на полку либо оставить в кровати или на столе, чтобы пробежать пару страниц за завтраком. Столкнувшись со злом, люди зажмуривают глаза, они не хотят его видеть. Только, уверяю вас, и вы уж мне поверьте: зебра никуда не исчезает, она — реальность. Она все еще пляшет где-то.

Весна наконец обосновалась в наших краях, прорвавшись сквозь невероятно сырую зиму, наполненную серыми днями, дождем и таким страшным холодом, какого я отродясь не испытывал. Зимой Ева ела мало, сильно похудела, лицо осунулось и побледнело. Когда боль возвращалась, она, бывало, целый день не брала в рот ни крошки. Поскольку спортом она не занималась, к худобе прибавилась дряблость, а кое-где сквозь кожу просвечивали кости. Она угасала. Дэнни очень беспокоился за нее, но все уговоры пойти к врачу или принимать лекарства Ева отвергала. Однажды вечером, после ужина, особенного — хотя не припомню, зачем Ева его приготовила, вроде бы никакой годовщины или чьего-то дня рождения мы не отмечали, — Дэнни внезапно появился в спальне голый, а Ева, тоже голая, лежала в кровати.

Все это показалось мне странным — он давно уже не ложился на нее. Но что есть, то есть. Дэнни взгромоздился на нее, и она сообщила, что поле плодородно.

— Ты действительно этого хочешь? — спросил он.

— Еще как, — ответила она, но не сразу. Глаза помутнели и ввалились, утопая в морщинистой коже век, а взгляд их говорил о чем угодно, но только не о плодородии.

— Я обожаю плодородие, — пробормотал Дэнни.

Их совокупление было слабым и безрадостным. Ева стонала, но, по-моему, притворялась, потому что в середине акта вдруг посмотрела на меня и кивком указала на дверь. Из уважения я ушел в другую комнату, где немного поспал. Если я правильно помню, снились мне вороны.

Глава 13

Они усаживаются на деревьях, электрических проводах и на крышах и за всем наблюдают, зловещие маленькие ублюдки. Они гортанно орут во все горло, словно поддразнивают вас, и постоянно каркают. Они знают, когда вы находитесь в доме и в какой именно его части, знают, когда вас там нет. Они всегда ждут. Младшие двоюродные сестры ворона, они злопамятны и злы, угнетены генетическим отставанием в росте по сравнению со своими братьями. Говорят, что на эволюционной лестнице ворон находится на ступень ниже человека. Согласно легендам индейцев Северо-Западного побережья, ворон создал человека. (Интересно здесь отметить, что божеством, соответствующим в мифах равнинных индейцев ворону, является койот, то есть собака. Иначе говоря, мне кажется, все мы разошлись на вершине духовно-пищевой цепочки.) То есть если ворон создал человека, а ворона — его кузина, то куда нам ее втиснуть?

Питаются вороны отбросами. Они очень умны, коварны, лучше всех умеют применять свой хитрый гений, особенно лихо открывают крышки мусорных баков, разрывают пакеты и пробивают клювами коробки с любой едой. Эти подонки — твари коллективные, живут стаями, а нападают большими группами, почему их и называют убийцами. Очень подходящее слово, потому что, когда видишь их ораву, сразу хочется всех убить.

Я никогда не гоняюсь за воронами. Они прыгают, заманивая подальше от дома, надеются обмануть, заставить гнаться за собой, и если вы поддадитесь на их уловку, они потом набросятся на вас кучей и исклюют в кровь или, того хуже, серьезно поранят. Они так и стремятся завести за мусорный бак. Точно вам говорю. У меня случаются кошмары, в которых мне снятся вороны. Стая убийц. Они накидываются на меня и рвут на куски. Ничего хуже придумать невозможно.

Когда мы только-только переехали в новый дом, с местными воронами кое-что случилось, поэтому я знаю, как они меня ненавидят. Плохо иметь врагов. Обычно Дэнни выносит мои биологические отходы в специальном зеленом биопакете, очень небольшом. Вынос испражнений — своего рода наказание, которое несут люди за свое желание иметь в доме животных и необходимость содержать их в строгих гигиенических условиях. Люди обязаны гулять с нами, имея при себе совочек и пластиковый пакет, чтобы в нужный момент, надев пакет на руку, собрать в траве наши экскременты. Они не обязаны брать их пальцами, но даже с пластиковым барьером процесс не доставляет удовольствия, потому что запах они все равно чувствуют, хотя обоняние у них примитивное — они лишены возможности как различать запахи, так и разгадывать их значение.

Дэнни собирал маленькие пакеты с отходами моей жизнедеятельности и складывал их в пластиковый пакет, такой же, с каким ходил по магазинам за продуктами. Иногда пакеты с моими экскрементами он выбрасывал в мусорный бак, стоящий не возле нашего дома, а недалеко от парка. Думаю, он не хотел, чтобы вонь от них долетала до окон дома. Хотя точно не знаю.

Однажды, когда я еще был щенком, вороны заметили Еву, возвращавшуюся домой с покупками, и стали кучковаться поблизости от нашего дома, на дереве. Они помалкивали, не желая привлекать к себе внимание, но я-то знал, где и зачем они кучкуются, я все их манипуляции отлично видел. Ева припарковалась на аллее и несколько раз возвращалась к машине за пакетами. Сначала она поставила их на лестницу у входной двери, а оттуда уже перенесла в дом. Вороны безмолвно наблюдали за ней. Они, разумеется, отметили, что один пакет Ева в дом не внесла.

Нужно отдать должное: вороны — скоты очень сообразительные. Они не бросились за пакетом сразу — сидели и ждали, пока Ева поднимется на второй этаж, разденется и отправится в ванну. Только убедившись, что она находится там, — твари увидели в окно ее силуэт в стеклянной двери ванной, а я сижу за входной дверью, закрытой от воров и насильников, — они начали действовать.

Несколько ворон устремились к дому. Одна села на подоконник и принялась дразнить меня — вынуждала залаять. Обычно я не поддавался, просто чтобы позлить их, но сейчас, зная, на что они нацелились, решил разыграть из себя дурачка и для большей убедительности несколько раз гавкнул. В это время три вороны, подхватив клювами стоящий возле двери большой пакет, отлетели с ним от дома, но недалеко, поскольку хотели еще больше подразнить меня, заставить глядеть, как они станут наслаждаться едой.

Похоже, к нам во двор слетелось все местное воронье. Они скакали и плясали вокруг лежащего на траве пакета, всячески выражая радость. Они готовились к пиршеству. Затем разорвали пакет клювами и сунули их внутрь, ожидая нащупать там разные вкусности, и принялись есть. Тупое воронье ничего не поняло сразу: им и в голову не приходило, что они собираются отведать испражнений.

Моих испражнений!

Они подавились ими. Начали кашлять, а кое-кого стошнило. Видели бы вы их рожи в тот момент. Тряся головами, они тучей поднялись в воздух и устремились через улицу к фонтану, где начали мыть свои грязные клювы.

Потом они вернулись. Чистые и злые. Собралось их несколько сотен, а возможно, тысяч. Они толпились у задней двери дома, на лужайке перед домом, отчего она казалась покрытой странным темным шевелящимся слоем дегтя и перьев, и все смотрели на меня своими глазами-бусинками, словно хотели сказать: «Выходи на улицу, собачка. Мы тебе глазки-то быстро выклюем!»

Вскоре они поняли, что выходить я не собираюсь, и улетели. Вернувшись домой с работы, Дэнни заглянул за дом. Ева готовила ужин, а маленькая Зоя сидела на своем высоком стульчике.

— Откуда у нас во дворе столько птичьих перьев? — спросил Дэнни, проходя в дом.

Мы молчали, хотя я-то знал откуда. Дали бы мне в тот момент компьютер Стивена Хокинга, я бы написал великолепный юмористический рассказ.

Дэнни пожал плечами, вышел из дома со шлангом в руках и вымыл лестницу. Затем собрал валявшиеся по всей лужайке разорванные пакетики с моими экскрементами. Конечно, он удивился, но нас больше расспрашивать ни о чем не стал. Деревья, телефонные и электрические провода вокруг нашего дома были усыпаны вороньем, наблюдавшим за входной дверью, но я не выходил. Я притворился, что плохо себя чувствую, завалился на свой коврик и уснул.

Да, посмеялся я над ними здорово. Они вздумали меня перехитрить, а в ловушку попались сами. Вдоволь наелись моих испражнений. Правда, событие это оставило отрицательный след — в своих кошмарных снах я всегда видел разозленных ворон.

Просто караул!

Глава 14

Ответы лежали у меня перед глазами, я просто не мог их правильно прочитать. В течение зимы все свободное время Дэнни проводил у компьютера, за видеоиграми — симуляторами автогонок, что для него было странно. Раньше он никогда не играл в них. Однако в ту зиму он начинал играть в них сразу же, как только Ева укладывалась спать, в основном в «Американские круги». Санкт-Петербург и Лагуна Сека, Атланта и Огайо… мне следовало узнать их с первого взгляда, ведь к тому времени эти круги я уже не раз видел. Только позже я догадался: Дэнни не играет, он изучает трассы: высчитывает, где можно разогнаться, а где следует притормозить. Тогда же он частенько говорил о точности воспроизведения в играх гоночных трасс, о водителях, которые, готовясь к гонкам на незнакомых трассах, извлекали из игр много полезного для себя. Вот уж о чем я никогда не думал…

Дэнни начал соблюдать диету, перестал есть сахар и жареную пищу. Он приступил к тренировкам: делал пробежки, плавал в бассейне, поднимал штангу и тягал гири в гараже у одного здоровенного парня, жившего неподалеку от нас, который пристрастился к бодибилдингу, когда сидел в тюрьме.

Дэнни тренировался серьезно. Он похудел, окреп и чувствовал себя готовым к жестким гонкам. Я все эти признаки пропустил. Дэнни одного меня только одурачил, потому что, когда мы мартовским днем спустились вниз с сумкой с надписью «HANS», куда он засунул свой гоночный костюм, а к ручке пристегнул шлем, и с чемоданом на колесиках, Ева с Зоей, как мне показалось, знали о его отъезде. Им он о предстоящих гонках рассказал, а мне — нет.

Расставание вышло странным. Зоя радовалась и волновалась, Ева же выглядела мрачной, я был сконфужен.

«Куда же он отправляется?» Я навострил уши и поднял вверх голову; чтобы добыть нужную информацию, мне ничего не оставалось, кроме как вовсю использовать единственный имеющийся в наличии ресурс — мимику.

— В Себринг, — обернулся ко мне Дэнни, мысленно уловив мой вопрос. Он умеет это делать и иногда пользуется своей способностью. — Я же говорил тебе, что получил место в туринг-каре.

В туринг-каре? Он же обещал отказаться от него. Мы ведь договаривались, что он не поедет на эти гонки!

Я чувствовал радость и пустоту одновременно. До гонок оставалось еще как минимум три ночи, а с ними так и все четыре. Состоятся они на противоположном побережье, кроме того, в течение восьми месяцев их проведут больше одиннадцати. Основную часть этого времени Дэнни будет отсутствовать! Меня очень волновало эмоциональное состояние всех нас, остающихся здесь.

Однако в душе я гонщик, а гонщик никогда не дает волю чувствам, не позволяет случившемуся влиять на происходящее. Новость о том, что Дэнни получил место в туринг-каре и улетает в Себринг на гонки, организованные спортивно-развлекательным каналом «ESPN-2», меня сильно обрадовала. Наконец-то он реализует свою мечту. Он живет в ожидании гонок, кроме них никто и ничто его не заботит. Гонщик должен быть эгоистичным. Такова голая правда — семья у гонщика стоит на втором месте.

Я восторженно завилял хвостом, а он посмотрел на меня блестящими от радости глазами. Дэнни знал: все, что он говорит, я понимаю.

— Будь умницей, — велел он мне шутливо. — Присматривай за девушками.

Он обнял маленькую Зою, мягко поцеловал Еву и хотел было уже повернуться, но она вдруг прижалась к его груди. Крепко обхватив его, едва сдерживая слезы, она уткнулась покрасневшим лицом в его плечо.

— Пожалуйста, возвращайся, — произнесла она еле слышно.

— Конечно, я вернусь.

— Возвращайся, пожалуйста, — повторила она.

Он начал гладить ее.

— Обещаю вернуться целым и невредимым.

Не отрываясь от него, она замотала головой.

— Мне не важно каким, — произнесла она. — Просто обещай вернуться.

Он кинул на меня быстрый взгляд, словно я мог объяснить, о чем в действительности просит Ева. Имела ли она в виду его возвращение живым и здоровым? Или хотела, чтобы он вернулся и не уходил от нее. Дэнни не понимал смысла ее просьбы.

Я же, напротив, точно знал его. Ева волновалась не о его возвращении, а за свое состояние — чувствовала, что серьезно больна, хотя ни причин болезни, ни названия не знала. Она опасалась возвращения приступов, куда более сильных, чем прежде, в момент отсутствия Дэнни. Я тоже беспокоился за нее. Воспоминания о зебре еще не выветрились из моей головы. Поэтому в его отсутствие я решил проявлять твердость, решительность и преданность.

— Обещаю, — с надеждой ответил он.

Когда Дэнни уехал, Ева закрыла глаза и глубоко вздохнула, а когда снова открыла их, то посмотрела на меня, и я увидел, что она справилась с собой и выглядит молодцом.

— Я сама настояла на его участии в гонках, — сообщила она мне. — Думала, так будет лучше для меня, считала, что его отсутствие сделает меня сильнее.

Гонки, первые в длинной серии, обернулись для Дэнни неудачей. А мне, Еве и Зое они показались отличными — мы их смотрели по телевизору, — ведь в квалификационном заезде Дэнни финишировал третьим. Правда, потом, уже во время основных гонок, у него лопнула шина и ему пришлось заехать в бокс. Команда попалась нерасторопная, колесо меняли слишком медленно, и когда он вернулся на трассу, то оказалось, что он сильно отстает. Наверстать упущенное время ему не удалось, Дэнни финишировал двадцать четвертым.

Следующие гонки состоялись всего через несколько недель после первых. Мы с Зоей и Евой неплохо управились одни, но для Дэнни они закончились почти так же неудачно: он разлил на трассе горючее, его оштрафовали остановкой, и он потерял целый круг. Тридцатое место.

Расстроился Дэнни страшно.

— Нет, гонщики — ребята нормальные, — говорил он нам за ужином, вернувшись на короткое время домой, — а вот обслуга в боксе — никуда. Ошибаются, суетятся, теряют время. Так у нас весь сезон впустую пройдет.

— Новую команду взять нельзя? — спросила Ева.

Я находился на кухне рядом с гостиной. Из уважения к ним я никогда не заходил туда, когда они ели. Сами понимаете, никому не понравится, если под ногами станет вертеться собака, выискивать упавшие на пол куски. Видеть Дэнни и Еву я не мог, зато хорошо все слышал. Дэнни взял деревянную салатницу, подложил себе еще салата, Зоя, подцепив вилкой кусочек куриного филе, возила им по тарелке.

— Ешь, дорогая, не играй им, — сказала Ева.

— Да ее незачем менять. По отдельности они работают отлично, а вот в команде — не умеют. Навыков нет, — объяснял Дэнни.

— Так что ж теперь делать? — спросила Ева. — Ты ездишь и ездишь на гонки, а толку — никакого. Ни дома не бываешь, ни первые места не получаешь. Какой смысл в них участвовать? Зоя, ты всего пару раз откусила. Ешь давай.

Раздался тихий шорох Зоиного платья. Она потянулась за чашкой с соком, сделала из нее длинный шумный глоток.

— Работать, — ответил Дэнни. — Тренироваться и тренироваться. Больше тренироваться.

— И когда же вы начнете свои тренировки?

— Меня просят на следующей неделе при-ехать в «Инфинеон», поговорить с людьми из «Апекс Порше» и серьезно позаниматься с командой, назначенной в бокс. Научить их действовать слаженно, без ошибок. Спонсоры начинают нервничать.

Ева замолчала.

— Следующая неделя у тебя выходная, — наконец сказала она.

— Я уеду ненадолго. Дня на три-четыре. Хороший салат. Сама заливку делала?

Поскольку я их не видел, то не мог прочитать язык их тел, но есть вещи, которые собаки чуют. Тревогу. Напряжение. Страх. Волнение. Состояния эти являются следствием химических реакций и выброса определенных веществ в человеческом организме. Происходят они на психологическом уровне. То есть непроизвольно. Людям нравится думать, будто они выше инстинктов, на самом же деле все неизбежно реагируют на внешние раздражители. И я ощущаю реакцию их тел, чую выпуск химических веществ их гипофизом. К примеру, адреналина, имеющего очень специфический запах. Его я скорее осязаю, чем обоняю. Знаю, человеку трудно понять эту концепцию, но лучше ее не опишешь: я ощущаю привкус щелочи нижней стороной языка. Находясь на кухне, я почувствовал выброс адреналина организмом Евы. Очевидно, что она подготовила себя к отсутствию Дэнни во время гонок, но его отъезд в Соному стал для нее полной неожиданностью. Она испугалась и разозлилась.

Я услышал скрип ножек отодвигаемого стула, звон складываемых тарелок, слишком громкий. Ева явно нервничала.

— Ешь куриное филе, — сказала она, на этот раз твердо.

— Я наелась, — ответила Зоя.

— Как ты могла наесться, если ничего не съела?

— Я не люблю куриное филе.

— Ты не выйдешь из-за стола, пока не съешь все.

— Я НЕ ЛЮБЛЮ КУРИНОЕ ФИЛЕ! — выкрикнула Зоя, и мир вдруг окутал мрак.

Тревога. Ожидание. Волнение. Неприязнь. Все эти эмоции имеют свои запахи, и большинство их доносилось сейчас из гостиной.

После продолжительной паузы Дэнни сказал:

— Я сделаю тебе хот-дог.

— Нет, — возразила Ева. — Она доест куриное филе. Она его любит, а теперь просто капризничает.

Снова наступила пауза, во время которой я ощутил детские позывы к рвоте.

Дэнни едва не рассмеялся:

— Я сделаю ей хот-дог, не беспокойся.

— Она будет есть куриное филе! — выкрикнула Ева.

— Не любит она его. Хот-дог я ей сделаю, — решительно заявил Дэнни.

— Нет, не сделаешь! Куриное филе она любит, а капризничает, потому что ты здесь. Я не собираюсь готовить еще один обед только потому, что ей вздумалось покапризничать. Она просила меня пожарить ей это чертово филе, так пусть сидит и ест!

Гнев тоже имеет свой неповторимый запах.

Зоя захныкала. Я подошел к двери гостиной и заглянул внутрь. Ева стояла возле стола, лицо в красных пятнах. Зоя плакала над тарелкой с куриным филе. Дэнни поднялся, расправил плечи, чтобы показаться больше. Для главы семьи очень важно быть больше. Часто одна только его поза заставляет других членов семьи отступить.

— Ты переволновалась, — сказал Дэнни. — Может быть, тебе лучше пойти полежать, а я закончу с обедом?

— Ты всегда за нее заступаешься! — выпалила Ева.

— Я всего лишь хочу приготовить то, что она съест.

— Хорошо, — прошипела Ева. — Тогда я сама сделаю ей хот-дог.

Ева резко развернулась и вылетела на кухню, едва не сбив меня с ног. Она рывком открыла дверь холодильника, выхватила из него пакет с хот-догами, включила воду и швырнула пакет в раковину. Затем схватила с подставки нож и с силой вонзила его в пакет. И вот тогда-то вечер, состоявший из сомнительной аргументации, которую можно было впоследствии забыть, превратился в сплошное бесспорное доказательство. Нож словно возымел собственную волю и пожелал стать соучастником скандала. Лезвие его скользнуло по замерзшему мокрому пакету и впилось в левую ладонь Евы, точно попав в мякоть между большим и указательным пальцем.

Тихо звякнул о раковину нож, Ева взвыла от боли и схватилась за пораненную руку. Капли крови, смешиваясь с водой, образовывали розовые лужицы. Дэнни подскочил к Еве с полотенцем в руках.

— Дай посмотреть. — Он вытянул из руки Евы тряпку, которую она непроизвольно схватила и держала в своей вяло висящей ладони, словно та была не частью ее тела, а чужеродным предметом, протезом.

— Давай я отвезу тебя в больницу, — предложил Дэнни.

— Нет! — заорала Ева. — Не нужно никакой больницы!

— Надо наложить швы, — сказал Дэнни, оглядев открытую, истекающую кровью рану.

Она ответила не сразу. Глаза наполнились слезами, но не от боли, а от страха. Она боялась, что, войдя в больницу, уже никогда оттуда не выйдет, врачи ее не выпустят.

— Пожалуйста, — зашептала она, — не отвози меня в больницу.

Он шумно вздохнул и покачал головой.

— Хорошо, попытаюсь справиться сам.

Зоя молча, с широко раскрытыми глазами стояла рядом со мной и наблюдала за отцом, держа в руке кусочек куриного филе. Мы с ней не знали, что и делать.

— Зоя, маленькая моя, принеси коробку с пластырем «Бабочка». Она лежит в прихожей на полке, — попросил Дэнни.

Зоя не двинулась с места. Да и как уйти — ведь она стала причиной маминой боли. Это ее кровь вытекала из Евы.

— Зоя, пожалуйста, скорее неси пластырь, — повторил Дэнни, поддерживая Еву. — Он лежит в синей коробочке с синей полосой. Буквы на ней красные. Написано «Бабочка». Ты ведь знаешь букву «бэ», да?

Зоя помчалась в прихожую искать коробку. Дэнни провел Еву в ванную комнату, войдя в нее, запер дверь. Я услышал, как заплакала от боли Ева.

Когда Зоя вернулась на кухню с коробкой пластыря, она не увидела там родителей, но я показал ей, где они. Я подошел к двери ванной и гавкнул. Дэнни чуть приоткрыл ее и взял коробку.

— Спасибо, Зоя. Я сделаю маме перевязку, а ты иди поиграй или посмотри телевизор, — произнес он и тут же закрыл дверь.

Зоя встревоженно посмотрела на меня, и мне захотелось ей помочь. Я засеменил в гостиную, остановился посреди комнаты и оглянулся. Зоя все еще стояла на кухне. Я подошел к ней, толкнул носом в ногу, снова направился в гостиную. На этот раз она последовала за мной. Я сел возле телевизора и стал ждать, когда Зоя его включит, что она вскоре и сделала. Мы смотрели с ней шоу «Соседские дети». Потом появились Ева и Дэнни.

Увидев нас двоих возле телевизора, они, кажется, немного успокоились. Сели рядом с Зоей и досмотрели шоу до конца. Никто из нас не проронил ни слова. Когда передача закончилась, Ева выключила пультом звук.

— Рана неглубокая, — сказала она Зое. — Если ты голодна, я приготовлю тебе хот-дог…

Зоя замотала головой.

Внезапно Ева начала всхлипывать. Здесь, на диване, перед всем миром, она перестала сдерживаться и расплакалась. Я чувствовал, как взрывается ее энергия.

— Прости меня, — пробормотала она.

Дэнни обнял ее за плечи и прижал к себе.

— Я не хочу быть такой. Я была как сама не своя. Ведь я же совсем не злюка, — говорила она, рыдая.

«Будьте бдительны, — подумал я. — Зебра умеет прятаться где угодно».

Зоя бросилась к матери, обняла ее за шею, прижалась к ней, и обе принялись плакать. Следом разрыдался Дэнни. Возвышаясь над ними, он был похож на пожарный вертолет, старающийся потоками слез погасить пламя.

Я ушел. Поверьте, не потому, чтобы дать им возможность остаться втроем. Я ушел, потому что раз свои проблемы они решили, значит все в мире снова стало хорошо.

Кроме того, мне жутко захотелось поесть.

Я прошел в гостиную, обнюхал пол в поисках упавших кусочков. Их оказалось не так много. А вот в кухне я наткнулся на кое-что вкусненькое. На большой кусок куриного филе.

Его, наверное, обронила Зоя, когда увидела рану на ладони Евы. Кусочек выглядел аппетитно, и я обрадовался хорошей возможности приятно и с пользой провести время, пока семья успокаивается. Однако, понюхав его, я фыркнул и отскочил. Я снова подошел к нему, потянул носом и содрогнулся. Запах от филе шел отвратительный. Тошнотворный. Микробный. Филе либо слишком долго лежало в пакете, в котором его принесли, либо в холодильнике. Либо и там, и там. Определив его качество, я подумал о том, как легкомысленно люди относятся к своему здоровью, оставляя продукты надолго без присмотра. И как только Ева не заметила, что филе, которое она приготовила, давным-давно протухло.

Я посочувствовал Зое. Малышка могла ведь просто сказать матери: «Филе плохое, оно испортилось» — инцидент был бы исчерпан, а Ева не поранилась бы. Хотя едва ли: Ева нашла бы другой способ пораниться. Полагаю, ей просто требовалась встряска. Она требовалась им всем. В тот момент. Как я отчетливо понимал, им было важно почувствовать себя семьей.

Гонщики утверждают, что машина идет туда, куда смотрят глаза. Если гонщик, когда его машину начинает разворачивать и она уходит из-под его контроля, не оторвет взгляд от стены, он непременно с ней встретится; гонщик, который, почувствовав, что с колеса слетела покрышка, тем не менее продолжает смотреть на трассу, — справится с ситуацией.

Ваш автомобиль едет туда, куда вы смотрите. Второй вариант фразы: загляни вперед, и получится.

Это правда, я знаю. Гонки никогда не врут.

Глава 15

На следующей неделе после отъезда Дэнни мы отправились к родителям Евы, чтобы те позаботились о нас. Рука Евы была перевязана до локтя, из чего я сделал вывод, что порез не такой пустячный, как она представляла. Правда, он ее особенно не расстраивал.

«Близнецы», Максвелл и Триш, жили в миленьком домике, в глубине поросшего лесом острова Мерсер, откуда открывался бесподобный вид на Вашингтон и Сиэтл. Только, несмотря на прелесть этого места, они мне показались самыми несчастными людьми из всех, с кем мне доводилось сталкиваться. Все им виделось плохим. Они постоянно жаловались, говорили, что жизнь не сложилась и что она могла быть намного лучше. Не успели мы войти в дом, как они сразу завели свою обычную волынку: «Дэнни проводит слишком мало времени с Зоей. Он сторонится Евы. Собаку нужно помыть». Как будто от моей гигиены что-либо зависело.

— И что ты собираешься делать? — Максвелл уставился на Еву.

Они стояли на кухне, где Триш готовила ужин — стряпала свою обычную муру, которую Зоя обязательно возненавидит. Был теплый весенний вечер, и «близнецы» были одеты в клетчатые рубашки навыпуск и слаксы. Они пили ликер с вишенками, а Еве предложили бокал вина. От болеутоляющих таблеток, оставшихся с прошлого года, когда Максвеллу делали операцию по удалению грыжи, она отказалась.

— Я собираюсь прийти в форму, — ответила она.

— Какая форма? Ты вся высохла.

— Можно чувствовать себя толстой, оставаясь худой. Мне нужно потренироваться.

— О господи.

— Я про Дэнни говорю, — вставил Максвелл.

— А что я должна делать с ним? — спросила Ева.

— Хоть что-нибудь. Он ничего не приносит в семью. Вы живете на твои деньги.

— Он мой муж и отец Зои, и я люблю его. Что еще он должен приносить в нашу семью?

Максвелл, фыркнув, хлопнул ладонью по кухонному столу. Я вздрогнул.

— Тише! Собаку напугаешь, — одернула его Триш.

Она редко называла меня по имени. Слышал, так поступают в тюрьмах и лагерях для перемещенных лиц. Называется деперсонализацией.

— Я просто недоволен, — сказал Максвелл. — Мне хочется видеть наших девочек счастливыми. Они приезжают к нам, только когда он отправляется на гонки. Так не поступают, видеться нужно не по необходимости.

— Этот сезон действительно важен для его карьеры. — Ева старалась сохранять спокойствие. — Я делаю все, что от меня зависит, и он это ценит. Хватит на меня набрасываться.

— Прости. — Максвелл поднял руки, словно сдающийся солдат. — Прости. Я всего лишь хочу тебе счастья.

— Я знаю, папа. — Ева, перегнувшись через столик, поцеловала его в щеку. — Мы все хотим быть счастливыми.

С бокалом в руке она вышла во двор, а я остался на кухне. Максвелл открыл холодильник и вытащил из него банку маринованного перца. Он обожал маринованный горький перец. Открыв банку, он запустил в нее три пальца, вытянул длинный кусок перца и с хрустом впился в него зубами.

— Ты видел, во что она превратилась? — спросила Триш. — Высохла, как ветка, а считает себя толстой.

Максвелл кивнул:

— Ума не приложу, как такое могло случиться. Моя дочь вышла замуж за автослесаря. За техника по обслуживанию автомобилей. Кошмар. Где мы с тобой ошиблись?

— Она всегда была своевольной, — отозвалась Триш.

— До замужества она, по крайней мере, выбирала разумно. Закончила колледж, получила степень по истории искусств. И чем все закончилось? Машинным маслом и бензином?

— Собака на тебя смотрит, — отозвалась Триш не сразу. — Может, перца захотелось?

Максвелл удивленно посмотрел на жену, потом на меня.

— Хочешь перчику, приятель? — спросил он, протягивая мне недоеденный кусок.

Я-то знаю, почему во все глаза смотрел на него. Хотел получше вникнуть в смысл его слов. Однако поскольку я к тому времени успел проголодаться, то перец понюхал.

— Очень вкусный. Из Италии приехал. Кушай, милок, — уговаривал меня Максвелл.

Я взял из его рук кусок перца и сразу почувствовал легкое покалывание на языке. Как только я надкусил его, пасть мою наполнила обжигающая жидкость. Я немедленно выплюнул кусок и подумал, что сейчас все пройдет, кислота, выработанная моим желудком, подавит кислоту перца, но не тут-то было. Самое страшное только начиналось. Горло у меня драло так, словно я расцарапал его острыми рыбьими костями. Желудок горел. Я бросился из дома на задний двор, где стояла моя миска с водой. Я принялся лакать воду, но это мало помогло. Тогда я просто добрел до ближайшего куста и упал под ним дожидаться, пока жжение пройдет само.

Поздним вечером, когда Ева и Зоя уже крепко спали, Триш и Максвелл вывели меня на двор. Стоя на крыльце, они несколько раз повторили свою дурацкую мантру: «Давай, собачка. Давай быстрее». В желудке у меня бурлило. Я отошел от дома дальше обычного, принял нужную стойку и с шумом низвергнул. Опорожнившись, я оглядел свой жидкий водянистый стул и понюхал его. Вонял он отвратительно. Я понял, что теперь в полной безопасности и страдания мои закончились, только с тех пор перестал брать подозрительную пищу, тем более из рук людей, которым не мог доверять полностью.

Глава 16

Недели стремительно летели, приближая осень, самое важное для нас время года. Дэнни не останавливался на достигнутом: в раннем июне он завоевал свою первую победу, на автогонках в Лагуне, потом занял третье место в Атланте, пришел восьмым в Денвере. Неделя, проведенная в Сономе, не прошла даром — он научил команду действовать слаженно. Практически все победы стали его личной заслугой. Вся работа лежала на его плечах, а плечи у него были широкие.

Тем летом, когда мы собрались все вместе за обеденным столом, у нас было о чем поговорить. О трофеях. Мы разглядывали фотографии. Смотрели повторы телепередач. К нам стали захаживать гости, да не просто коллеги Дэнни по работе, где были счастливы иметь в штате заслуженного автогонщика и охотно соглашались с его условиями, а признанные мастера автоспорта. Приходил Деррик Коуп, ветеран гонок «НАСКАР». Заглядывал Чип Ханауэр, чей портрет украшает Зал славы мотоспорта. С нами даже познакомился Лука Пантони, очень влиятельный человек из штаб-квартиры «Феррари» в Маранелло, это в Италии, приехавший в Сиэтл к нашему самому знаменитому тренеру Дону Китчу-младшему. Своих жестких правил относительно гостиной я не изменил, собачью честь блюду строго. Уверяю вас, я туда не заходил, а усаживался на пороге. Ну разве что когти передних лап чуть выступали за него, хоть на сантиметр приближая меня к славе. В те недели об автогонках я узнал больше, чем за все предыдущие годы просмотров видеозаписей и повторов телетрансляций. Сами посудите: разве это не счастье — услышать рассуждения великого Росса Бентли, тренера чемпионов, о дыхании. О дыхании!

Зоя щебетала без умолку, старалась вставить в разговор свое словечко, блеснуть познаниями перед мастерами. Она усаживалась к Дэнни на колени и будто впитывала своими большими глазами все, о чем говорилось, и иной раз удачно выпаливала какую-нибудь прописную истину, услышанную от отца, вроде: «Не крути руль на скорости, а крути его, когда едешь медленно». После чего именитые гонщики, впечатленные ее заявлениями, очень серьезно кивали. В такие моменты я очень ею гордился, потому что сам не мог никого впечатлить, хотя и многое знал. За меня это делала Зоя.

Ева снова была счастлива. Она походила на тренировки, которые называла «циновочными», подкачала мышцы и стала чаще и настоятельнее сообщать Дэнни о плодородном поле. Неожиданно Ева почувствовала себя намного лучше, у нее исчезли головные боли и тошнота. Рана на руке еще беспокоила, что казалось мне странным. Иногда, чтобы приготовить обед, Ева даже прибинтовывала к ней лангету. Правда, по доносящимся до меня ночами звукам из спальни, по возбужденным голосам ее и Дэнни я догадался, что руки Евы сохранили гибкость и цепкость, требуемые для полного обоюдного счастья.

Но как известно, за каждой горой скрывается долина. Следующие гонки для Дэнни были поворотными, хороший финиш упрочивал его положение лучшего новичка года в профессиональном автоспорте. Гонки проводились в Фениксе, на международной трассе, и Дэнни их проиграл. Его зажали на первом же повороте.

Все автогонщики знают золотое правило: на первом повороте гонки не выигрывают, а вот проиграть их там можно.

Его перехитрили, поймали в неудобном месте. Заставили поднажать на газ на повороте, а потом перекрыли путь. Дэнни резко затормозил, а как известно, покрышки работают хорошо, только когда они вращаются. В результате шедший за ним тяжелый автомобиль на полной скорости врезался в левое переднее колесо. Машину Дэнни сильно отбросило в сторону, да так, что она едва не встала поперек трассы, и пока он выравнивал ее, драгоценные секунды ушли. Он потерял почти целый круг.

Слова, включая специфические термины, используются для объяснения окружающих нас явлений. Важно, насколько точно мы описываем события. Само же событие состояло в следующем: машина Дэнни на время вышла из строя. Он закончил гонку, но проиграл ее. «03», — как сказал мне Дэнни, то есть очутился в заднице. Я обратил внимание на доселе мне неизвестную формулировку. «Эн Эс» — не стартовал и «Эн Эф» — не пришел к финишу я уже знал, но с понятием «03» еще не был знаком.

— Так нечестно, — заметила Ева. — Во всем виноват другой водитель.

— Нет я, — возразил Дэнни. — Это я оказался там, где не должен был оказываться.

Я уже слышал от Дэнни подобные заявления, суть которых сводится к тому, что бессмысленно винить других за то, что произошло с тобой. Нужно смотреть по сторонам, видеть гонщиков, оценивать их целеустремленность, мастерство, агрессивность и вести машину в соответствии со сделанными выводами. И прежде всего нужно хорошо знать тех, кто едет за тобой, потому что возникнут у них проблемы или нет, зависит только от того, как идет головная машина и какие действия принимает гонщик-лидер.

Виновный или невиновный, но Дэнни пал духом. Зоя пала духом. Ева тоже пала духом. Я же был просто раздавлен. Мы никогда еще не подходили так близко к славе. Мы чуяли ее запах, и пахла она жареным поросенком. Всем нравится запах жареного поросенка. И что может быть печальнее — чувствовать этот запах, а поросенка так и не попробовать. Уж лучше бы запаха вовсе не было.

Август выдался сухим и жарким. Дэнни проводил время в математических вычислениях. По его расчетам получалось, что сезон он сможет закончить в первой десятке и, скорее всего, сохранит за собой титул лучшего новичка. В противном случае в будущем году все придется начинать сначала.

Ранним вечером мы сидели на заднем крыльце, наслаждаясь теплом заходящего солнца. С кухни доносился аромат свежеиспеченного Евой овсяного печенья. Зоя бегала во дворе возле разбрызгивателя. Дэнни легонько массажировал руку Евы, возвращая ее к жизни. Я распластался на ступеньке и воображал себя игуаной: старался, как она, пропитаться теплом, дабы согреть свою кровь. Я надеялся, что если вберу в себя много тепла, то легко переживу предстоящую зиму, обещавшую быть суровой, морозной, темной и затяжной. В Сиэтле всегда так — если лето выдается необычайно жаркое, то зима будет лютой.

— Может быть, не судьба? — спросила Ева.

— При чем тут судьба? Сами позаботимся, и будь что будет.

— Но тебя всегда нет дома, когда у меня овуляция.

— Поедем со мной на будущей неделе. Зое там понравится. Остановимся у маленького озерка. Девочка любит плескаться. Потом вместе отправимся на гонки.

— На гонки? Нет. Очень хотелось бы, поверь, но я боюсь. В последнее время я очень хорошо себя чувствую, ты, наверное, заметил. А на гонках очень шумно и жарко, да еще эта вонь бензина, резины и масла. Радио орет беспрерывно, все орут, будто их кто-то слышит. Нет, нет, еще неизвестно, как все это отразится на моем здоровье.

Дэнни усмехнулся и тихо вздохнул. Ева выдавила из себя улыбку.

— Понимаешь, о чем я говорю?

— Конечно, — ответил Дэнни.

Я тоже ее понимал. Звуки и запахи. Ощущение напряжения конюшен и их энергетики, жар моторов из боксов. Ожидание зрителей. Их словно током пробивает, когда диктор объявляет очередной старт. Один вид машин на старте взвинчивает зрителей, а когда машины исчезают за первым поворотом, включается воображение, и люди додумывают происходящее на трассе, пока машины снова не окажутся на линии старта/финиша, но уже совсем в другом порядке. Они спешат обогнать друг друга, рвутся вперед, а потом опять скрываются за поворотом, где все может вновь измениться. Мы с Дэнни восторгались гонками, они наполняли нас энергией, но для Евы та же энергия могла оказаться губительной.

— Может, воспользоваться скороваркой? Закрывается она плотно, — предложил Дэнни, и Ева громко рассмеялась. Просто заржала. Я никогда не слышал, чтобы она так хохотала. — Оставлю тебе пару чашек потенциальных малышей. Скороварку засунешь в холодильник, — закончил Дэнни под неумолкающий смех Евы. Смысла шутки я не понял, но Ева, видимо, сочла ее очень остроумной.

Она поднялась и ушла в дом, а через минуту вернулась со скороваркой. Тонко улыбаясь, Ева внимательно осмотрела ее, смерила глазами диаметр и длину трубки для выпуска воздуха, провела по ней рукой.

— Хм… думаю, подойдет, — произнесла она.

Теперь они смеялись оба, разглядывая лужайку, и я во все глаза пялился на нее вместе с ними. Мы наблюдали за Зоей. Мокрая с головы до пят, с блестящими от воды и налипшими на плечи кудрями, она продолжала скакать возле разбрызгивателя. В детском бикини, загорелая, она бегала вокруг разбрызгивателя, визжала от радости, смеялась от счастья, и голос ее разносился по улицам Центрального района.

Глава 17

Машина едет туда, куда ты смотришь.

Мы отправились в Дэнни-Крик не потому, что курорт назвали в честь Дэнни, а потому, что там можно много гулять. Зоя лазила везде в своих первых кедах, а меня отстегивали от поводка. Лето на Каскадах всегда очаровательное. Под навесом из кедра и ольхи прохладно, протоптанные дорожки сухие, по ним мы совершали длительные экскурсии. Рядом с дорожками — а собаки любят бегать именно в таких местах — земля была покрыта мягким пушистым одеялом из иголок, которые гнили и тем обеспечивали деревьям бесперебойное питание. А какой там аромат!

Будь у меня яички, я бы почувствовал эрекцию. Там пахло богатством и плодородием. Рождением и смертью, хорошей пищей и разложением. Ожиданием. Просто ожиданием кого-нибудь, кто бы вдохнул этот аромат, пригнулся к земле и ощутил благоухание каждого слоя, ведь все они имели свой собственный дух. Хороший нос вроде моего легко различит их. Я редко даю волю чувствам, предпочитая, как свойственно людям, оставаться невозмутимым, но тем летом, учитывая охватившую нас всех радость, успех Дэнни, счастье Зои и даже Евы, чувствовавшей себя легко и свободно, я не мог сдержаться и целыми днями как угорелый носился по лесу, нырял в кусты, перепрыгивал через поваленные деревья, бегал за бурундуками и лаял на соек, катался в траве и чесал спину о стволы деревьев, стряхивая с нее листья, иголки и комья земли.

По твердым тропинкам мы ходили вверх-вниз по холмам, переступая через корни деревьев и обходя камни, и в конце концов добрались до Скользких Плит — ряда отшлифованных ветром и водой почти плоских камней, между которыми стремительно тек ручей, образующий местами небольшие водоемы. Дети обожали плескаться у Скользких Плит, спускались по ним в ручей, как по водяным горкам, плавали, лавируя между ними. В общем, мы подошли туда, и я напился свежей воды, холодной и чистой, испробовал последний подарок тающих снегов. Зоя, Дэнни и Ева разделись и в купальных костюмах полезли в воду плескаться. Зоя, уже большая, умела плавать. Дэнни ушел чуть выше по ручью, Ева спустилась метров на десять вниз. Сначала Дэнни толкал Зою, и она плыла к Еве, затем та толкала дочь, и она плыла к отцу. Камни соблюдали законы трения, оставаясь только сухими, когда же возле них кто-то купался, их заливало водой, на них образовывалась тонкая пленка, и они становились довольно скользкими. Зоя, визжа и хохоча в прохладной воде, доплывала до Дэнни, а тот подхватывал ее и толкал назад, к Еве. Так продолжалось довольно долго.

Людям, как и собакам, нравится все повторять. Гоняют ли они мяч, едут ли в гоночном автомобиле, купаются ли в ручье — они постоянно воспроизводят собственные действия. Поэтому насколько все несчастья похожи друг на друга, настолько же и отличны. Дэнни вскочил на плиту, легонько толкнул Зою в воду, а потом вошел в нее сам. Ева тоже поднялась на плиту. Дочка доплыла до нее, Ева подхватила ее и, немного подержав над водой, опустила в ручей. До этого момента Зоя входила в воду спокойно, но сейчас, коснувшись ее, вдруг поджала ноги, нарушив равновесие Евы. Та, правда, смогла опустить девочку на сухую плиту, попыталась было удержаться на ногах, но двигалась слишком резко. Выражаясь гоночной терминологией Дэнни, сверхисправила положение. И не учла, что плиты очень скользкие, как стекло.

Ноги ее поехали вперед. Ева замахала руками, но возле них был только воздух, и кулаки ее сжали пустоту. А потом она упала навзничь на плиту, очень сильно ударившись головой. Раздался треск, словно рядом разорвался резиновый мяч.

Мне показалось, мы слишком долго стояли, будто ожидая, что дальше. Ева недвижимо лежала на плите, рядом с ней находилась Зоя, второй раз уже ставшая причиной ее несчастья. Не зная, как поступить, она ошеломленно посмотрела на отца. Тот быстро подбежал к ним.

— С тобой все в порядке? — спросил он у Евы.

Ева заморгала трудно, мучительно. Во рту у нее была кровь.

— Кажется, язык прикусила.

— Как голова?

— Болит очень.

— До машины сможешь добраться?

Я пошел впереди, за мной следовали Зоя и Дэнни с Евой. Он поддерживал жену под руку. Ева шла твердо, но словно в забытьи, так что неизвестно, как бы все для нее закончилось, не будь нас рядом. В больницу мы приехали под вечер.

— Возможно, у тебя всего лишь незначительное сотрясение, — сказал Дэнни, — но провериться нужно.

— Я в полном порядке, — снова и снова повторяла Ева. На самом деле она чувствовала себя неважно. Голова явно кружилась, речь была невнятной, она все время норовила заснуть, и Дэнни приходилось будить ее и уговаривать не спать. Он постоянно говорил, что после сотрясения сразу спать нельзя.

Они вошли внутрь, оставив меня в машине Дэнни, чуть-чуть приоткрыв окна. Я устроился в похожем на карман пассажирском кресле и заставил себя поспать, потому что, когда я сплю, писать я хочу много меньше, чем когда бодрствую.

Глава 18

В Монголии умершую собаку хоронят высоко в горах, чтобы люди не могли ступать на ее могилу. Хозяин собаки шепчет ей в ухо свои пожелания вернуться в следующей жизни в образе человека. Затем собаке отрезают хвост и кладут под голову, в рот вкладывают кусок жирного мяса, чтобы душа ее смогла насытиться во время долгого путешествия; перед реинкарнацией душа собаки странствует по земле сколько хочет, летает над высокогорными равнинами.

Я об этом узнал по каналу «Нэшнл джиографик», и полагаю, ему можно верить. Там еще сказали, что не все собаки возвращаются на землю людьми, а только те, кто к этому готов.

Я готов.

Глава 19

Прошло несколько часов, прежде чем Дэнни вернулся, и вернулся он один. Выпустил меня из машины. Я еле-еле сполз с кресла на асфальт, кое-как добрел до фонарного столба и тут же наделал лужу.

— Я не забыл о тебе, — сказал Дэнни. — Просто задержался. Прости, друг.

Когда я закончил, он открыл пачку слоеных крекеров с арахисовым маслом, которые купил, вероятно, в автомате. Они мне нравятся больше других. Люблю арахисовое масло с сольцой. Я попытался есть медленно, смакуя каждый кусочек, но был слишком голоден и проглотил все в один присест, даже не разобрав вкуса. Какой позор — транжирить подобную вкуснятину на псину. Знаете, иногда я сам себя ненавижу за то, что уродился собакой.

Мы долго сидели на невысоком уступе, ни о чем не разговаривая и не шевелясь. Дэнни казался расстроенным, а я знал, что в таких случаях мне нужно просто быть рядом. Поэтому я улегся возле него и стал ждать.

Автостоянка — место таинственное и немного жутковатое. Человек души не чает в своей машине, но только когда та двигается, а стоит ей остановиться, как он сразу бежит от нее прочь. Никому не нравится долго сидеть в стоящем автомобиле. Думаю, люди просто боятся, что кто-то их осудит за это. Только полицейские и жулики могут подолгу находиться в машине. Да еще таксисты, и то лишь когда хотят перекусить. Я же могу сидеть в стоящем автомобиле часами, и никто ничего плохого не подумает. Интересно, а будь я собакой-жуликом, что тогда? На автостоянке возле больницы с очень черным щебеночно-асфальтовым покрытием, где тепло, как в только что снятом свитере, и с белыми-белыми, с хирургической точностью прочерченными разделительными линиями люди, припарковав машины, просто убегали от них. Стремительно рвались ко входу в здание. Или неслись из здания к своим авто и стремительно уезжали с автостоянки, не поправив зеркала, не посмотрев на датчики масла и бензина. Словно машины их были все ворованные.

Дэнни и я все сидели и смотрели на них, приезжающих и отъезжающих. Мы ничего не делали, только дышали. Мы не разговаривали, потому что наше общение слов не требовало.

Примерно через полчаса на автостоянку въехал шикарный, зеленого цвета «альфа-ромео» 1974 года, с тонированной полупрозрачной крышей, установленной на заводе. Из него медленно вылез Майк и направился к нам.

Я поприветствовал его, он в ответ, как обычно, небрежно потрепал меня по голове. Он подошел к Дэнни и уселся на мое место. Я попытался было выразить радость от его появления, ткнулся в его руку мордой, но он отмахнулся от меня.

— Спасибо, Майк, — сказал Дэнни.

— Да ладно, какие проблемы. Где Зоя?

— Отец Евы увез ее к себе и уложил спать.

Майк кивнул. Сверчки старались заглушить шум машин, доносившийся с трассы 405. Мы слушали их концерт, к нему примешивался шорох ветра и листьев, автомобильных покрышек и вытяжных вентиляторов на крыше больницы.

Вот почему я стану хорошим человеком. Потому что умею слушать. Я никогда никого не прерываю, не увожу разговор в сторону. Если вы обратите внимание на людей, то заметите, что они постоянно меняют линию беседы. Их поведение сродни действиям пассажира в вашей машине, который постоянно хватается за руль. Представьте: мы с вами встретились на вечеринке, и я решил рассказать вам о том, как полез в соседский двор за футбольным мячом, но тамошняя собака погналась за мной, и мне пришлось сигануть в бассейн, чтобы спастись от нее. Я начинаю свой рассказ, но, как только дохожу до слов «соседский» и «футбольный мяч», вы вдруг перебиваете меня и сообщаете, что в детстве жили на одной улице с Пеле, великим футболистом, и даже ваши дома находились рядом. Я, как человек вежливый, проявлю интерес и спрошу: «Не тот ли самый это Пеле, который в прошлом году играл за нью-йоркский „Космос“? Так, значит, вы росли в Нью-Йорке?» Вы, возможно, ответите, что нет, вы родились и жили в Бразилии, на улицах Тре-Корасойнса. В ответ я удивлюсь: «А я думал, вы из Теннесси», на что вы возразите: «Нет, мы переехали туда позже» — и приметесь очень подробно знакомить меня со своей родословной. Таким образом, мой словесный гамбит, попытка рассказать вам смешную историю рухнет только потому, что вам вздумалось рассказать мне о Пеле. Люди, я умоляю вас: учитесь слушать! Представьте себя собакой вроде меня, слушайте других людей и давайте им возможность выговориться.

В ту ночь я слушал и услышал.

— Долго она здесь пробудет? — спросил Майк.

— Ей даже биопсию не смогли сделать, чтобы определить опасность источника. Злокачественный или нет, он мешает ей жить. У нее постоянные головные боли, тошнота, перепады настроения.

— Понятно. Перепады настроения, говоришь? Тогда у моей жены тоже опухоль.

Он попытался пошутить, правда слишком прямолинейно, но Дэнни в тот вечер было не до шуток.

— Нет у нее опухоли, — резко произнес он. — У нее в голове какая-то масса. Просто масса, которую еще нужно протестировать.

— Извини, — отозвался Майк. — Пошутил неудачно. Грубо получилось. Извини. Окажись я на твоем месте, я бы с ума сходил. — Майк взял меня за загривок и легонько потряс.

Дэнни поднялся во весь рост. Свой рост. Он был невысоким, но накачанным, хорошо сложенным и мощным. Такие парни и участвуют в «Формуле-1». Боксеры наилегчайшего веса.

— А я и схожу с ума.

Майк задумчиво кивнул:

— Выглядишь спокойным. Наверное, потому ты хороший гонщик.

Я мельком взглянул на него: он угадал мои мысли.

— Тебе не трудно заехать ко мне и забрать его вещи? — Дэнни вытащил из кармана связку ключей, нашел нужный и стал снимать. — Еда лежит в кладовке. Дай ему сегодня полторы чашки. На ночь он любит есть печенье, три штучки скорми ему. Коврик его захвати, он в спальне, у кровати. Еще ему потребуется игрушечная собачка. Просто спроси его: «А где наша собачка?», и он сам ее найдет. Он иногда ее прячет.

Дэнни вручил Майку ключ от дома, остальные с мягким звоном опустил в карман.

— Этот к обоим замкам подходит, — прибавил он.

— Все будет нормально, не волнуйся, — ответил Майк. — Тебе одежду какую-нибудь сюда завезти?

— Нет. Я приеду домой утром и, если потребуется, возьму все необходимое.

— А ключ?

— У Евы есть ключ. Возьму ее.

Они замолчали. Снова послышалось пение сверчков, шум ветра и машин, свист вентиляторов на крыше, далекие звуки сирен.

— Не держи в себе. Выругайся, что ли. Нас все равно никто не видит и не слышит.

Дэнни посмотрел на свои ботинки, высокие, на толстой подошве, в которых он так любил ходить по лесам. Они уже здорово пообносились. Ему нужны были новые, он сам мне об этом говорил, но не покупал, денег жалел. Я думаю, он очень хотел, чтобы их ему подарили на день рождения, Рождество или на какой-нибудь другой праздник. Не дарили, никто не догадывался. Вот перчатки водительские дарили, у него их собралось пар, наверное, сто, ну а туристических ботинок никто ему так и не купил. Я слушал.

Он посмотрел на Майка:

— Вот почему она в последнее время не обращалась в больницу.

— Не понял? — переспросил Майк.

— Она все чувствовала и очень боялась.

Майк кивнул, но явно ничего не понял.

— Как насчет гонок на будущей неделе? — спросил он.

— Завтра позвоню Джонни и скажу, что выбываю до конца нынешнего сезона. Я должен оставаться здесь.

Мы с Майком приехали к нам домой забрать мои вещи. Я едва не сгорел со стыда, когда он сказал: «А где наша собачка?» Я никому не признавался, что сплю с игрушкой. Но что поделать? Нравится мне она. Дэнни оказался прав: я спрятал собачку от Зои, чтобы она не взяла ее, а еще потому, что как только кто-нибудь ее увидит, то сразу начинает обнимать. Такая она вся красивая и мягонькая. А я не желаю, чтобы кто-нибудь лапал мою собачку. Кто их всех знает, занесут еще в нее вирус от зебры. Он ведь никуда не исчез, тут все гуляет.

Короче говоря, вытащил я свою собачку из-под дивана, потом мы снова уселись в «альфа-ромео» Майка и поехали к нему. «Жена» Майка, которая, в общем-то, совсем и не жена, а женоподобный мужчина, спросил нас, как дела, но Майк отмахнулся и налил себе виски.

— Прилично скрутило парня, — ответил Майк. — Того и гляди, аневризма появится или еще что-нибудь.

«Жена» Майка поднял мою собачку, которую я положил перед собой на пол.

— Эта дрянь тоже у нас тут будет?

— Послушай, — вздохнул Майк, — всем нам порой требуется страховка. Что тебе не нравится?

— Но она же воняет, — отозвался «жена» Майка. — Я постираю ее.

И он бросил ее в стиральную машину! Мою собачку! Первую игрушку, которую мне купил Дэнни, он швырнул в стиральную машину… прямо в мыло! Я не верил своим глазам. Ни один человек еще не обращался так с моей собачкой!

Через стекло я посмотрел внутрь стиральной машины и увидел, как барабан швыряет мою собачку и как она бьется о его стены. Я глядел, а они смеялись. Беззлобно, правда. Они ведь думали, что я тупой, так все люди думают о собаках. Они хохотали, а я глаз не мог оторвать от своей собачки. А потом они вытащили ее и сунули в сушилку, вместе с полотенцем, и мне пришлось еще ждать. Когда же она высохла, они вытащили ее. Тони, «жена» Майка, сунул ее мне, сказав: «Так будет лучше, правда?» И собачка была еще теплая.

Мне захотелось возненавидеть и его, и весь мир, даже свою собачку — глупую мягкую игрушку, которую мне подарил Дэнни, когда я был еще щенком. Я разозлился, что наша семья вдруг распалась: Зою утащили «близнецы», Еву упрятали в больницу, а меня, словно беспризорника, передавали из рук в руки. Да еще собачку мою взяли да и выстирали. Я хотел убежать, бросить всех и начать жить один, с моими предками, хоть в Монголии, сторожить овец, охранять их от волков.

Когда Тони отдал мне мою собачку, я только из уважения взял ее и понес к себе на коврик, потому что делал так всегда ради Дэнни. Положил ее и сам лег возле.

И вот вам ирония судьбы — мне понравился запах моей собачки. Он был прекрасен. Вы не поверите, но я никогда и не мечтал о таком. Он дал мне нечто, что укрепило меня. Веру в целостность нашей семьи. Я понял: ничто, никакая серьезная неприятность вроде нелепой стирки моей собачки или внезапной болезни не способна разрушить ядро нашей семьи. Потому что в самом центре его, в его глубинах, есть невидимая, но прочная связь между Дэнни, Зоей, Евой, мной и даже моей мягкой собачкой. И как бы ни менялся мир вокруг нас, мы всегда будем вместе.

Глава 20

Я — собака, поэтому во многие дела меня не посвящали. Например, не пустили в больницу послушать приглушенные разговоры, рассуждения о диагнозе и анализах, не позволили стать свидетелем предположений о развитии болезни, высказанных доктором в синем халате и шапочке, и его сообщений о симптомах, которые следовало заметить раньше, или узнать о тайнах мозга. Никто не доверился мне. Со мной и раньше-то не советовались. От меня ожидали исключительно исполнения команд, не предполагая, что у меня может быть собственное мнение. Глупые, недалекие люди, они искренне считали: я прекращаю лаять только потому, что они мне приказывают замолчать.

В больнице Ева лежала долго. Несколько недель. Прежде мы жили, образно выражаясь, стихийно, но теперь, когда на Дэнни свалилось много дел — ему пришлось не только заботиться обо мне и Зое, но и регулярно навещать Еву, — он решил применить планирование и ввести распорядок дня. Если раньше он с Евой, а иногда и вместе с Зоей обедал в ресторане, то теперь мы питались только дома. Дни состояли из череды жестко регламентированных событий: утром, пока Зоя ела кашу, Дэнни готовил ей второй завтрак в школу — разрезал булку и делал два сэндвича с арахисовым маслом и бананом и вместе с картофельными чипсами, печеньем и маленькой бутылочкой воды клал ей в ранец. Затем отвозил ее набираться знаний, после чего отправлялся на работу. Под вечер Дэнни забирал дочку домой, затем готовил ужин. Мы с Зоей в это время смотрели мультики. После ужина Дэнни, покормив меня, вместе с Зоей отправлялся к Еве. Вернувшись, купал ее, читал ей книжку, укладывал спать и приступал к текущим хозяйственным делам: платил по счетам или ругался со страховой компанией, то дерущей с него слишком большие платежи, то задерживающей свои.

Уик-энды мы проводили чаще всего в больнице. Жизнь наша потеряла яркость, зато стала эффективной, а учитывая серьезность заболевания Евы — это то, что нам всем требовалось. Мы редко гуляли, исчезли наши путешествия по парку. Вообще в ту пору ни Дэнни, ни Зоя не баловали меня вниманием. Но ради сохранения семьи и выздоровления Евы я был готов нести любые жертвы. Я поклялся стать для них пусть и скрипучим, но нужным колесом.

После двух недель подобного существования Максвелл и Триш предложили Дэнни брать Зою к себе на выходные, чтобы он смог немного передохнуть. «Ты переутомился, выглядишь неважно», — говорили они. Ева согласилась с ними и даже сказала, чтобы Дэнни не приезжал к ней в ближайшие выходные, а отдохнул дома. По крайней мере, нам с Зоей она такое заявила. Дэнни выслушал ее и кивнул, раздираемый противоречивыми чувствами. Я заметил, что он с неохотой собирал Зое сумку — явно не хотел отпускать ее к «близнецам» и, по-моему, жалел, что уступил. Однако, как бы то ни было, Зоя уехала, и мы остались вдвоем.

Выходные мне показались очень странными. Мы делали то же, что и обычно, — бегали трусцой, заказывали по телефону пиццу. Днем смотрели прекрасный фильм «Ле-Ман», в котором Стив Маккуин с поразительным мужеством и стойкостью духа терпит страдания и боль. Мы смотрели запись великих гонок на трассе Нюрбургринг, сделанную в грандиозный день, когда в двадцатидвухкилометровом заезде по Нордшляйфе или Северной петле участвовали такие супермастера, как Джеки Стюарт и Джим Кларк. Потом Дэнни вел меня в «Синий собачий парк», что в двух кварталах от нашего дома. Но даже и там все пошло наперекосяк. Дэнни бросил мячик, я побежал за ним, но вдруг откуда ни возьмись появилась громадная собачища с черной душой и мрачными намерениями, догнала меня, оскалила зубы. Не припустись я наутек, вцепилась бы мне в горло. Так бесславно закончилось для меня самое примитивное развлечение. Мячик я не думал приносить, а испуганно прижался к ноге Дэнни.

Все складывалось очень плохо. Отсутствие Евы и Зои казалось нам обоим несправедливым. Чем бы мы ни занимались, нам всегда чего-то недоставало, что бы мы ни принимались делать, ничего до конца не доделывали.

Кое-как поужинав, мы уселись на кухне. Мы нервничали. Нам не оставалось ничего другого. Потому что, когда мы двигались, у нас все валилось из рук и никакое дело не приносило радости.

В конце концов Дэнни поднялся. Он вывел меня во двор, и я ради него только пописал. Он сунул мне мое обычное лакомство — печенье, которое всегда давал перед сном, затем сказал:

— Будь умницей.

Сам он направился к двери. Я последовал за ним, потому что мне тоже хотелось повидаться с Евой.

— Нет. Ты остаешься здесь, — приказал мне Дэнни. — Тебя все равно в больницу не пустят.

Я его понял, повернулся, пошел к своему коврику и лег.

— Спасибо, Энцо, — произнес Дэнни и вышел из дома.

Вернулся он, когда уже стемнело. Продрогший, молча залез под одеяло. Я слышал, как Дэнни дрожит, поднял голову, и он заметил мой взгляд.

— Она поправится, — сказал Дэнни. — Она обязательно поправится.

Глава 21

Она нацепила на меня шмелиные крылышки, которые надевала в прошлом году на Хеллоуин, сама же облачилась в розовый балетный костюм — маечку, пачку, трико и балетки. Мы вы-шли на задний двор, где носились друг за другом до тех пор, пока ее розовые ноги не стали черными.

В солнечный полдень мы с Зоей играли на заднем дворе. Был вторник, накануне она вернулась от Максвелла и Триш после выходных. Девочка уже не пахла виноградной кислятиной, которой провонял весь их дом и которой она пропитывалась всякий раз, когда долго там находилась. Сразу по приезде домой мы принялись убираться. Мы прыгали, танцевали и смеялись, и еще притворялись ангелами.

Она позвала меня к углу дома — там находился пожарный кран и на куче опилок лежала одна из ее куколок Барби. Зоя села перед ней на колени, сказала: «Все будет хорошо. Сейчас ты поправишься». Потом развернула кухонное полотенце, достала ножницы, шариковую авторучку и лейкопластырь. Затем она вытащила голову куклы, остригла ей волосы до самого черепа и прочертила на нем несколько линий. Все это время Зоя продолжала ласково шептать: «Сейчас, сейчас все будет хорошо. Потерпи немножко». Закончив, она отрезала несколько кусочков пластыря и заклеила им прочерченные линии, после чего вставила голову на место и снова уложила куклу на опилки.

— Теперь она может улетать на небеса, — сказала мне Зоя. — А я останусь жить с бабушкой и дедушкой.

Я был в отчаянии. Мне стало очевидно, что «близнецы» перехитрили Дэнни. Сославшись на то, что ему нужен отдых, они два дня «обрабатывали» Зою. Подтверждений у меня не было, но я это чувствовал. Для Максвелла и Триш выходные выдались рабочими — они на полную катушку использовали их, чтобы перетянуть внучку на свою сторону. Они посеяли в ее головке «семена» собственного сценария развития событий, окутали паутиной пропаганды, рассказали о том, что должно случиться, и включили ее в свой план действий.

Глава 22

Вскоре после Дня труда Зоя начала ходить в школу. Точнее, в подготовительный класс при детском саде. Но она называла это «настоящей школой». Девочка волновалась, тщательно готовилась к первому уроку — с вечера приготовила одежду: расклешенные джинсы, светло-желтую блузку и кеды. Достала рюкзак, уложила в него коробку для завтрака, пенал с карандашами и ручками, а также толстую тетрадь. Мы с Дэнни торжественно проводили ее до пересечения нашей улицы с улицей Мартина Лютера Кинга-младшего, где останавливался школьный автобус, и стали ждать его. Вместе с нами стояли еще несколько малышей с родителями, живущими неподалеку от нас.

Когда автобус выкатился на макушку холма, всех нас охватило волнение.

— Поцелуй меня, — попросила она Дэнни.

— Прямо сейчас?

— Да, пока автобус не подъехал. Не хочу, чтобы Джесси видела.

Джесси, ее лучшая подруга еще с младшей группы, в этот день тоже шла в подготовительный класс.

Дэнни повиновался, чмокнул Зою в щеку.

— После школы иди сразу в продленку, — сказал он. — Помнишь, как мы учились вчера ориентироваться? Не заблудишься?

— Ну ты что, пап. Конечно помню, — недовольно отозвалась Зоя.

— Когда занятия закончатся, оставайся в классе. Я приеду и возьму тебя домой. Поняла?

— Пап! — Зоя недовольно посмотрела на него.

Я взглянул на нее, и могу поклясться, что увидел Еву. Те же сверкающие негодованием глаза. Раздутые ноздри. Она выпрямилась, расставив ноги, подбоченившись, вскинув голову, готовая к скандалу. Резко повернувшись, затопала к автобусу, вошла в него и, направляясь к сиденью, обернулась и помахала нам, после чего устроилась рядом с подругой.

Автобус тронулся, увозя Зою в школу.

— Младшая? — спросил Дэнни один из стоящих рядом отцов.

— Да. Единственная. А вы кого провожали?

— Сына. Их у меня трое. Первый день всегда самый запоминающийся, — ответил мужчина. — Быстро же они вырастают.

— Это точно. — Дэнни улыбнулся, и мы по-шли домой.

Глава 23

Рассуждали они здраво, но ничего из их предложений не укладывалось у меня в голове. Случилось все в тот вечер, когда Дэнни взял меня с собой в больницу, хотя и тогда внутрь меня не пустили. Мы с Зоей остались в машине, а Дэнни с Максвеллом и Триш вышли на тротуар посоветоваться. Зоя погрузилась в свое любимое занятие — разгадывание кроссвордов, а я осторожно прислушивался к беседе. Говорили в основном Максвелл и Триш.

— Разумеется, нужно нанять сиделку, присмотр должен быть круглосуточный.

— Они работают посменно…

— Наймем одну, будет сидеть с перерывами, так дешевле.

— С ней всегда кто-то должен быть рядом.

— Так мы постоянно дома сидим.

— Ходить нам некуда.

— Так лучше.

— Да, да, намного лучше.

Дэнни неубедительно кивал. Затем он сел в машину, и мы поехали.

— А когда мама домой придет? — спросила Зоя.

— Скоро, — ответил Дэнни.

Мы пересекали понтонный мост, который Зоя, когда была совсем маленькой, называла «дорогой девяносто».

— Мама останется у бабушки с дедушкой на некоторое время, — сообщил Дэнни. — Пока не поправится. Что ты об этом думаешь?

— Ладно, пусть остается. А зачем?

— Так будет легче, — вспылил Дэнни и сразу же осекся. — Так будет легче всем, — продолжил он уже спокойнее.

Спустя несколько дней, в пятницу, Зоя, Дэнни и я отправились к Максвеллу и Триш. В гостиной уже стояла кровать. Большая больничная кровать, которая двигалась вперед и назад, могла нагибаться во все стороны и проделывала другие штуки. Управлялась она пультом. Еще у нее внизу имелась ступенька, а на ней висел планшет. В комплекте с кроватью в дом прибыла сиделка, старенькая морщинистая женщина с певучим голосом, которая не любила собак, хотя я нисколько не возражал против ее присутствия. Увидев меня, сиделка тут же принялась гундеть. К моему огорчению, Максвелл присоединился к ней, Дэнни же в эту минуту был чем-то занят, и меня вытолкали из дома на задний двор. Спасибо Зое, она пришла мне на помощь.

— Сегодня мама приедет! — крикнула она мне.

На ней было ее любимое хлопчатобумажное, в полоску платье, и она очень волновалась. Волнение оказалось заразительным и передалось мне. Я радовался: для всех нас возвращение Евы домой было самым настоящим праздником. Мы прыгали и играли. Зоя бросала мне мячик, а я специально для нее проделывал с ним разные смешные штуки, после чего мы катались в траве. День казался чудесным, наша семья опять вместе.

— Приехала, — сообщил Дэнни, выглянув из-за двери, и мы с Зоей бросились в дом. Мне разрешили войти внутрь. Первой вошла мать Евы, за ней двигался мужчина в синих брюках и желтой куртке с логотипом, кативший перед собой инвалидное кресло, в котором сидела безжизненного вида бледная фигура с помертвевшими глазами — манекен в тапках. Максвелл и Дэнни подняли фигуру и уложили на кровать, сиделка подоткнула одеяло, а Зоя сказала: «Привет, мама». И все это произошло прежде, чем я смог узнать в похожей на манекен застывшей фигуре Еву.

Голову ее обтягивала шапка, напоминающая обрезанный чулок. Щеки ввалились, кожа пожелтела. Она подняла голову и огляделась.

— Я чувствую себя новогодней елкой, — сказала она. — Все собрались вокруг меня словно в ожидании чего-то. Нет у меня для вас подарков.

Раздался чей-то неловкий смешок.

Затем она посмотрела прямо на меня:

— Энцо, подойди ко мне.

Завиляв хвостом, я осторожно приблизился. Я не видел Еву с тех пор, как ее положили в больницу, и не был готов увидеть то, что предстало моим глазам. Мне показалось, она вышла из больницы в гораздо худшем состоянии, чем была до нее.

— Он не знает, что и думать, — произнес Дэнни, глядя на меня.

— Все нормально, Энцо.

Она свесила руку с кровати, и я ткнулся в нее носом. Все мне не нравилось — ни странная кровать, ни Ева, дряблая и печальная, ни стоящие возле нее люди, ни Новый год без подарков. Все выглядело скверно. Поэтому, хотя все и продолжали смотреть на меня, я переместился к Зое и, устроившись позади нее, принялся разглядывать в окно залитый солнцем задний дворик.

— Думаю, я обидела его тем, что заболела, — сказала Ева.

Ничего подобного у меня и в мыслях не было. Чувства мои в тот момент перемешались. Я не смог бы их внятно сформулировать и сейчас, когда столько пережито и прошло много времени, чтобы их осмыслить. А тогда я смог лишь подойти к кровати и улечься рядом, мягким пушистым ковриком распластаться на полу.

— Мне самой на себя в зеркало смотреться не хочется, — заявила Ева.

День казался бесконечным. Наконец наступило время ужина, Максвелл, Триш и Дэнни хлопнули по коктейлю, и настроение у них заметно повысилось. Из дальнего ящика извлекли альбом с детскими фотографиями Евы, принялись со смехом листать его. Из кухни, где Триш готовила ужин, поплыл запах чеснока и масла. Ева сняла шапочку, и мы с удивлением стали разглядывать причудливые шрамы на ее голове. Потом она с помощью сиделки отправилась в душ, откуда вы-шла не в больничной одежде, а в своей, и выглядела почти нормально, если бы не темные круги под глазами и странная покорность во взгляде. Она попробовала почитать Зое книжку, но скоро устала, и Зоя начала читать книжку ей, медленно и старательно. Получилось у нее неплохо. Я побрел на кухню, где Дэнни снова держал совет с Максвеллом и Триш.

— Нам кажется, Зое тоже имеет смысл остаться у нас. До тех пор пока…

— Да, до тех пор пока… — вторила Максвеллу Триш.

Ну что это за язык такой? Одни недомолвки. Лишь многозначительные взгляды, жесты да звуки, которые не являются словами. Люди не понимают, как они сами усложняют процесс общения. Механическое повторение слов «до тех пор пока» выразило все, что думала Триш.

— До тех пор, пока что? — потребовал разъяснений Дэнни. Я уловил в его голосе раздражение. — Откуда вам знать, что произойдет? Вы ее уже приговорили?

Триш с грохотом опустила сковородку на плиту и начала всхлипывать. Максвелл обнял ее за плечи, прижал к себе. Затем посмотрел на Дэнни:

— Пожалуйста, Дэнни. Взгляни в глаза реальности. Врач сказал: «Шесть-восемь месяцев, не больше».

— Доченька моя… — прошептала Триш.

— Зоя еще ребенок, — продолжал Максвелл, — ей недолго осталось видеть Еву, так пусть они это время побудут вместе. Я не думаю, нет, я не хочу верить, что ты будешь против.

— Ведь ты такой заботливый, — прибавила Триш.

Я видел, что слова их ошеломили Дэнни. Сначала они уговорили его оставить у них Еву, а теперь требуют еще и Зою. И если он не согласится, то получится, что он отрывает дочь от матери. А если согласится, то останется на обочине, сделается чужим в собственной семье.

— Я вас понимаю, — ответил Дэнни.

— Вот и хорошо. Мы знали, что ты не откажешь.

— Только сначала нужно переговорить с Зоей, узнать, чего она сама хочет.

Максвелл и Триш встревоженно переглянулись.

— Разве можно всерьез воспринимать слова маленькой девчушки? — недовольно фыркнул Максвелл. — Ей всего-то пять лет. Она не может…

— Может, — отрезал Дэнни. — Я сам поговорю с ней.

После ужина он вышел с Зоей на улицу. Они прошли до задней двери, сели на ступеньки лестницы.

— Мама хочет, чтобы ты осталась здесь с ней. Что скажешь?

Она всем телом повернулась к нему.

— А ты что думаешь? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Дэнни. — Может, так действительно лучше. Мама соскучилась, хочет почаще видеть тебя. Продлится это недолго. Когда мама поправится, вы переедете.

— Ладно, — ответила Зоя. — А в школу я буду ездить на школьном автобусе?

— Скорее всего, нет. Тебя будут туда привозить. Дедушка или бабушка. Когда вы переедете к нам, тогда будешь ездить на автобусе. Я каждый день стану навещать вас, — пообещал Дэнни. — На выходных буду брать тебя к нам. Мама действительно очень хочет чаще видеть тебя…

Зоя уныло кивнула:

— И бабушка с дедушкой тоже хотят меня чаще видеть.

Дэнни изо всех сил старался не выдать огорчения, но Зоя девочка умная, вся в отца. В свои пять лет она все поняла.

— Хорошо, папа, — проговорила она. — Ты ведь не оставишь меня здесь навсегда.

Он улыбнулся, ласково пожал ее маленькие ладошки и поцеловал в лобик.

— Нет, конечно. Обещаю. Навсегда ты здесь не останешься.

Обе стороны пришли к решению — возможно, ни одну из них полностью не удовлетворяющему, — что Зоя остается.

Я восхищался Дэнни и Зоей и думал: «Как же все-таки сложно быть человеком! Все время подавлять свои желания. Стремиться поступать правильно, а не так, как нужно». Честно говоря, в тот момент я серьезно засомневался в своих способностях взаимодействовать на подобном уровне и спросил себя: «А смогу ли я стать именно таким человеком, каким хочу?»

Когда спустилась ночь, я нашел Дэнни сидящим в пышном кресле возле кровати, на которой лежала Ева, нервно постукивающим ладонью по колену.

— Ты с ума сошла, — говорил он. — Я тоже остаюсь. Буду спать на кушетке.

— Нет, Дэнни, — возражала Ева. — Там очень неудобно…

— Мне доводилось ночевать в гаражах на голых досках. Не волнуйся, я прекрасно высплюсь.

— Дэнни, ну пожалуйста…

Услышав ее просящий голос, увидев умоляющий взгляд, Дэнни замолчал.

— Пожалуйста, езжай домой, — сказала она.

Он почесал поясницу и поднялся.

— Зоя тут. Твои родители тут. Ты просила меня оставить тебе и Энцо. А меня просишь уехать. Чем я перед тобой провинился?

Ева глубоко вздохнула. Она казалась изможденной. У нее не было сил что-либо объяснять, но она попыталась.

— Зоя забудет. Что думают мои родители — мне не важно. Энцо? Энцо, он все понимает. Я не хочу, чтобы ты видел меня такой.

— Какой?

— Ты только посмотри на меня: голова обритая, лицо как у старухи. Изо рта воняет, словно я гнию изнутри. Я — уродина…

— Мне не важно, как ты выглядишь, — ответил он. — Я вижу тебя такой, какая ты всегда была.

— Зато мне важно, как я выгляжу, — отозвалась Ева и попыталась выдавить улыбку. — Я смотрю в твои глаза и вижу в них свое отражение. Не хочу, чтобы ты смотрел на меня как на страшилище.

Дэнни повернулся к окну, отводя взгляд, словно убирая от Евы зеркало. Он рассматривал задний дворик. Край крыши и деревья были увешаны разноцветными лампочками. Они словно освещали нашу жизнь, а там, за ними, начинались тьма и неизвестность, где чего только не было, кроме нас.

— Я соберу Зоины вещи и приеду утром, — наконец сказал он, не отрываясь от окна.

— Спасибо, Дэнни, — ответила она с облегчением. — Если хочешь, возьми Энцо. Не хочу, чтобы ты чувствовал себя брошенным.

— Нет, пусть остается. Он по тебе соскучился.

Дэнни поцеловал Еву в щеку, пожелал спокойной ночи, подоткнул одеяло и ушел, оставив меня возле кровати. Не знаю, действительно ли он был уверен в том, что мне следует находиться здесь, но зато я понимаю, почему Ева упрашивала Дэнни уехать: хотела присниться ему, как это часто случалось, но не такой, какой была сейчас. Она не желала испортить Дэнни сон своим теперешним видом, что неминуемо случилось бы, если бы он спал здесь. Она не знала одного — Дэнни обладает способностью видеть дальше ее физического состояния. В гонках он всегда концентрируется на следующем повороте. Обладай Ева подобным качеством, все обернулось бы иначе.

Дом погружался в тишину и мрак. Зоя спала в своей комнате, Максвелл и Триш сидели в своей и смотрели телевизор, о чем я догадался по мельканию светлой полоски под дверью. Ева лежала в кровати в спальне, сиделка устроилась в кресле, под приглушенным светом торшера, и разгадывала длинный кроссворд. Я дремал у кровати.

Чуть позже, когда Ева уснула, сиделка легонько толкнула меня ногой, прижала к губам палец и поманила за собой. Я отправился за ней. Она провела меня через кухню, комнату для стирки и сушки, и мы очутились в задней части дома. Сиделка открыла дверь, ведущую в гараж.

— Топай сюда, — сказала она, — а то чего доброго потревожишь миссис Свифт.

Я удивленно посмотрел на нее. Как я мог потревожить Еву?

Мое замешательство она приняла за неповиновение, схватила меня за ошейник, дернула… и впихнула в темный гараж, закрыв за мной дверь.

Я не испугался. В гараже было просто темно, и только. Даже не очень холодно и не так уж дискомфортно, если вы не против растянуться на бетонном полу и в кромешной тьме всю ночь вдыхать запах бензина и масла. Я был уверен, что крыс в гараже нет, поскольку Максвелл очень дорожил своими ценными машинами и, появись они, сразу же их вывел бы. Правда, мне никогда еще не приходилось спать в гараже.

Время медленно тикало и такало. В буквальном смысле. На верстаке, которым Максвелл никогда не пользовался, стояли электронные часы в пластмассовом корпусе. Очень старой модели, где двигаются не стрелки, а цифры на маленьких пластмассовых пластинках, которые освещаются лампочкой, установленной внутри, — единственный здесь источник света. Каждая минута состояла из одного «тика» и одного «така»: первый раздавался, когда цифра придвигалась к указательной линии наполовину, второй звучал, когда она вставала на место полностью. Тогда же в окошке появлялся краешек следующей цифры. Тик-так — минутка прошла. Тик-так — еще минутка. Вот таким образом я коротал время в гараже, в полудреме следя за цифрами и мечтательно вспоминая виденные мной фильмы.

Перечислю вам в порядке убывания значимости обожаемых мной актеров. Самые любимые это, конечно, Стив Маккуин и Аль Пачино. Фильм «Бобби Дерфилд» считаю недооцененным, как, впрочем, и игру в нем Аль Пачино. Мой третий любимый актер — Пол Ньюман, обожаю его за исполнение главной роли в фильме «Победители» и потрясающее умение водить машину. А еще за то, что он по праву считается классным гонщиком и покупает пальмовое масло для салата колумбийского производства, чем способствует обновлению тамошнего региона, а заодно предотвращает вырубку сельвы на Борнео и Суматре. Джордж Клуни — мой четвертый любимый актер. Она умница, помогает возвращать детям здоровье, спасает их от рецидивов серьезных заболеваний, а кроме того, у него глаза и щеки очень похожи на мои. Дастин Хоффман — мой пятый любимый актер. Уважаю его за то, что своей игрой в фильме «Выпускник» он сделал много полезного для раскрутки марки «Альфа-Ромео». Но все равно первым в списке моих любимых стоит Стив Маккуин, и не потому что «Ле-Ман» и «Буллит» — самые великие фильмы про машины. Он бесподобно сыграл в фильме «Мотылек». Только собака смогла бы объяснить вам, как это тяжело — сидеть взаперти в клетке без всякой надежды выбраться наружу и смотреть, как каждый день отодвигается задвижка и чья-то рука просовывает тебе миску несъедобной бурды.

Прошло несколько кошмарных часов моего заточения. Вдруг дверь гаража открылась, и я увидел силуэт Евы в длинной ночной сорочке.

— Энцо? — позвала она меня.

Я ничего не ответил, просто вышел из темноты, радуясь, что вижу ее.

— Пошли со мной, — сказала она.

Ева привела меня назад в спальню, сняла с дивана подушку и положила возле своей кровати, ткнула в нее рукой. Я лег на нее, а Ева забралась в кровать и натянула одеяло до подбородка.

— Будь здесь. Не уходи, — проговорила она.

Да я и не собирался никуда уходить. Меня просто выкинули! Я почувствовал, как на нее наваливается сон.

— Не уходи. Мне страшно. Очень страшно, — бормотала она.

«Да уж ладно. Я останусь. Не бойся, я здесь», — «отозвался» я.

Она придвинулась к краю кровати, посмотрела на меня своими остекленелыми глазами.

— Останься здесь до утра. Больше мне ничего не нужно, — произнесла она.

«Хорошо, хорошо», — «сказал» я и посмотрел в угол, где сидела морщинистая, но не увидел ее.

— Я отослала ее, — пояснила Ева. — Только ты можешь меня защитить. Пусть это случится не сегодня.

Всю ночь я не сомкнул глаз — постоянно ждал появления демона. Он должен был прийти за Евой. Но прежде ему предстояло столкнуться со мной, и я был к этому готов. Я поднимал голову или вскакивал всякий раз, когда слышался какой-либо шорох или скрип, я отмечал любое дуновение воздуха и изменение его плотности. Своими действиями я давал понять демону, что, если он только надумает взять Еву, ему сначала придется иметь дело со мной.

Демон не явился. Утром, когда все встали и пришли к Еве, я смог наконец снять самого себя с дежурства и уснуть.

— Вот бездельник. Только и знает, что дрыхнуть, — пробормотал Максвелл, проходя мимо меня, и сразу же на меня опустилась рука Евы и погладила по спине.

«Спасибо, Энцо, — услышал я ее голос. — Большое спасибо».

Глава 24

В первые недели нашего нового жизненного уклада мы с Дэнни оставались в нашем доме, а Зоя находилась у «близнецов», рядом с Евой. Дэнни навещал их каждый вечер после работы, без меня. Ближе к Хеллоуину Дэнни стал реже заезжать к ним, а ко Дню благодарения число его визитов сократилось до двух в неделю. Возвращаясь домой, он рассказывал мне о том, как хорошо выглядит Ева, что она выздоравливает и скоро переедет к нам. Правда, видел ее и я, по выходным, когда Дэнни брал меня с собой, и понимал: лучше ей не становится и домой она скоро не вернется.

Каждые выходные, обязательно, мы с Дэнни ехали к «близнецам» повидаться с Евой, брали к себе Зою, привозили назад в воскресенье и нередко оставались обедать. Иногда я задерживался там на ночь, спал в гостиной, возле кровати Евы, но никогда больше она не нуждалась во мне, как в ту первую ночь по возвращении из больницы, когда она боялась уснуть. Зоя должна была бы радоваться приездам к нам, но выглядела она не очень счастливой. Это понятно: какое уж тут счастье — жить рядом с умирающей матерью, а не с живым отцом.

Зоины занятия в школе вскоре сделались предметом раздора. После ее переезда к Максвеллу и Триш они начали поговаривать о переводе ее в школу на Мерсер-Айленд. Им, видите ли, показались непосильной нагрузкой две поездки в день по понтонному мосту. Но тут уж Дэнни вскипел и топнул ногой, поскольку знал: школа в Мадроне очень нравится Зое. Он заявил, что, как отец и формальный опекун Зои, не допустит ее перевода в другую школу. К тому же раз она с Евой в ближайшем будущем должна переехать к нам, то и незачем ей куда-то переводиться.

Максвелл, ошеломленный упорством Дэнни, предложил оплачивать обучение Зои в частной школе. Разговоры на эту тему сделались частыми и напряженными, но Дэнни с честью выдерживал нападки Максвелла, блестяще доказав, что в нем течет кровь монстра-ядозуба, доставшаяся ему не знаю от кого — то ли от матери, то ли от отца. Во всяком случае, хватка его не ослабевала. В конце концов он победил, Максвелл и Триш отступили и продолжали уже безропотно ездить по ненавистному им мосту.

— Старайся они ради Зои и Евы, — сказал он мне однажды, — то не заикнулись бы о трудностях. Подумаешь, две поездки по мосту. Да и ехать-то всего ничего — пятнадцать минут.

Дэнни ужасно скучал по Еве, да и по Зое тоже, я знаю. Я замечал это, когда после двух дней ее пребывания у нас мы отводили Зою на остановку, обычно в понедельник или во вторник. В такие дни дом наш словно наполнялся электричеством. Мы просыпались сами, без будильника, и, лежа в темноте, с волнением ожидали, когда встанет Зоя. Мы не хотели потерять ни единой минуты общения с ней. В эти дни, утром, Дэнни становился совершенно другим человеком. Нужно было видеть, с какой любовью он собирает Зое завтрак, складывает его в коробку, на которую наклеивает стикер с какой-нибудь шуткой, надеясь, что Зоя посмеется над ней за обедом, ну или хотя бы улыбнется. Он очень осторожно делал ей сэндвичи с арахисовым маслом и половинкой банана, стараясь разрезать банан ровненько, чтобы обе половинки были совершенно одинаковыми. (По таким случаям мне доставались кусочки банана. Бананы я обожаю не меньше блинов, моего любимого кушанья.)

После того как Зоя уезжала на желтом школьном автобусе, наш знакомый, тот самый отец с тремя детьми, иногда предлагал нам выпить по чашке кофе. Порой мы соглашались и тогда шли в булочную-кондитерскую на Мэдисон, прекрасное «вкусное» заведение, усаживались за столик возле входа и заказывали кофе и булочки. Мы ходили туда вплоть до того дня, пока отец с тремя детьми как-то не спросил Дэнни: «Ваша жена работает?» Понимаю, ему казалось странным, что Зою провожает не мать, а отец. «Нет, — ответил Дэнни. — Она выздоравливает после операции. Ей удалили раковую опухоль в мозгу».

Мужчина сокрушенно покачал головой в знак сочувствия. Только с тех пор, завидев нас, сразу вступал в оживленную беседу с кем-нибудь из родителей. Больше мы с ним не разговаривали и кофе не пили.

Глава 25

В феврале, в самый пик зимы, мы отправились на север штата Вашингтон, в местечко под названием Метоу-Валлей. Жители Соединенных Штатов очень трепетно относятся к самым знаменитым президентам страны и обязательно отмечают их дни рождения. По такому случаю школы закрываются на целую неделю. Дэнни, Зоя и я отправились в небольшой коттедж немного попраздновать. Принадлежал он родственникам Евы, которых я ни разу в глаза не видел. Там было очень холодно, по крайней мере мне. Правда, днем, когда выглядывало солнце, я с удовольствием носился по снегу. В остальное время предпочитал полеживать у нагревателя, пока другие наслаждались прогулками на лыжах и прочими забавами. Ева была слишком слаба, чтобы ехать с нами, Максвелл и Триш остались с ней. Народу собралось много, и все оказывались друг другу какими-то родственниками. Мы занимали весь коттедж. Поначалу мы сопротивлялись поездке, но Ева настояла, сказав, что для Зои очень важно побыть в кругу родственников, поскольку она, Ева, как кто-то ей сообщил, скоро умрет.

Я подслушал ее разговор с Дэнни, и мне не понравилась ни цепочка ее рассуждений, ни выводы. Прежде всего, сообщение о скорой смерти, а во-вторых, заявление о том, что Зое будто бы требуется побыть в кругу людей, которых она не знает, да еще исключительно потому, что Еве уже недолго осталось жить. Нет, я не спорю, они, возможно, все люди прекрасные, в дутых штанах, куртках на овечьем меху и в свитерах, пропахших потом. Не знаю, может, и так. Только мне непонятно: почему они не могли собраться раньше? Зачем их компании потребовалось дожидаться смерти Евы?

Родственников понаехало навалом, и кто кому кем приходится, я даже гадать не стал. Только потом понял: все они друг другу двоюродные братья и сестры, хотя меня и смущала слишком большая возрастная разница между поколениями. Кое-кто из более молодых приехал не с родителями, а с дядями и тетями, а кое-кто из гостей вовсе оказался друзьями семьи. Зоя и Дэнни держались вместе, но в некоторых развлечениях участие принимали, к примеру в прогулках верхом на лошадях, в катании на санках. Общие обеды и ужины проходили весело, и хотя народ относился ко мне в общем индифферентно, за столом всегда находился желающий скормить мне кусочек-другой чего-нибудь вкусненького. Никто не гнал меня пинками из-под стола, где я обычно прохаживался во время ужина. Я, конечно, нарушал свой личный кодекс, но ведь то же делали и остальные — дети засиживались за полночь, а взрослые просыпались к полудню, как собаки. Совесть моя чиста, с какой стати я должен был сторониться всеобщей разнузданности?

Хотя по природе я натура противоречивая и конфликтная, многим недоволен, но то, что происходило вечерами, мне определенно нравилось. Перед коттеджем, где все комнаты и даже кровати были одинаковыми, находился выложенный камнем дворик с большим очагом посередине. Летом он, очевидно, использовался для приготовления пищи, зимой же в нем разводили костер. Камни, даже очень холодные, покрытые кристалликами льда, больно впивающимися между подушечками пальцев, меня не особо беспокоили, а костер я любил.

Огонь! Трескучий и жаркий, он пылал вечерами после ужина. Вокруг него, кутаясь в куртки и шубы, собирались все гости. У одного из них, в перчатках с обрезанными пальцами, появлялась в руках гитара, он долго играл, а остальные — пели.

Погода стояла минусовая, и я устраивался возле огня. Мы смотрели на звезды! На мириады звезд, сияющих на небе, потому что ночи были темнющими до ужаса. Издалека до нас доносился перестук покрытых снегом веток на ветру. Лаяли койоты, братья мои, приглашая друг друга по-охотиться. Когда же мороз пересиливал жар очага, мы расходились по своим комнатам. Наши меха и куртки пахли дымом, сосновой смолой, горячими женскими грудями и похотью.

Именно в один из таких прекрасных вечеров, во время посиделок у огня, я заметил, что у Дэнни появилась поклонница. Молодая девушка, чья-то сестра, с которой Дэнни познакомился много лет назад то ли на День благодарения, то ли на Пасху, потому что, встретившись здесь, в коттедже, он удивился, как она сильно выросла. Подросток, но с очень развитыми формами — груди уже созрели для молока, а бедра — для деторождения, она вполне была готова стать женщиной, как физически, так и морально. Однако вела себя еще как ребенок — постоянно просила разрешения что-то сделать или взять.

Звали девушку-еще-не-женщину Анникой, и она проявляла исключительные ловкость и хитрость — знала, как сесть, чтобы оказаться рядом с Дэнни, и как двигаться, чтобы вроде как случайно коснуться его. У костра всегда сидела рядом с ним, за обедом — напротив него, в машине — на заднем сиденье, там же, где обычно устраивался он. Его шуткам она смеялась громче всех. Когда Дэнни снимал мокрую бейсболку, она любовалась его волосами. Она обожала Зою. Она выражала сочувствие Еве. Дэнни не понимал значения ее поступков. По крайней мере, действовал он так, словно ничего не понимал.

Узнали бы мы об Ахиллесе, не окажись у него уязвимой пяты? Кто такой Самсон без Далилы? А Эдип без косолапости? Немой по замыслу, я имел возможность изучать искусство риторики, не замутненной корыстью и эго, потому и знаю ответы на все эти вопросы.

Покажите мне героя без недостатка. Качества истинного чемпиона проявляются не в умении торжествовать победу, а в способности преодолевать препятствия, особенно те, которые сам создал, и добраться до торжества. Герой без недостатка не интересен ни аудитории, ни Вселенной, основанной прежде всего на конфликте и противодействии, ибо всякий объект в ней сталкивается с непреодолимой силой, потому и движется.

Вот почему Михаэль Шумахер, один из лучших гонщиков «Формулы-1» всех времен, победитель многих гонок и чемпионатов, всегда занимающий высшие места в рейтингах, не пользуется популярностью у поклонников автоспорта? Потому что он не похож на Айртона Сенну, который использует те же головокружительные отчаянные приемы, но не хладнокровно, как Шумахер, а поддаваясь импульсу. Шумахер действует как машина, и у него нет недостатков. У него есть лучший автомобиль, лучшие покрышки, мастерство, его обслуживает великолепная, хорошо оплачиваемая команда. Ну и как тут не побеждать? Да и кто радуется его победам? Чем восхищаться-то? Вот и солнце каждый день восходит. А вы заприте его в ящик, заставьте преодолеть трудности, чтобы подняться. Вот когда мы возрадуемся! Меня восхищает красивый восход, но язык не повернется назвать солнце чемпионом только за то, что оно взошло. То-то. Мне невозможно продолжать рассказ о Дэнни, истинном чемпионе, без упоминания о его оплошностях, этим я окажу ему плохую услугу.

По мере приближения выходных погода ухудшалась, а Дэнни становился напряженнее. Нам пора было возвращаться в Сиэтл. Он собирался, миновав перевалы, проехать пять часов по горным дорогам, чтобы и очутиться на противоположной стороне гор, у нашего дома, где хотя тоже прохладно и сыро, но нет двухметровых сугробов и мороза. Как говорил сам Дэнни, ему нужно на работу, а Зое — подготовиться к школе…

Аннике тоже потребовалось возвращаться. Она училась в Академии «Святых имен», и ей необходимо было до начала занятий проконсультироваться с друзьями по проекту, над которым они вместе работали. Анника настойчиво о нем повторяла, но только после того, как удостоверилась, что Дэнни точно намеревается уезжать раньше остальных. Иначе говоря, она выгадала себе пять часов пребывания с ним в одной машине — время достаточное, чтобы надышаться его феромонами, налюбоваться его руками, держащими руль, и его волосами.

Настало утро нашего отъезда, и тут разразилась буря. Стекла коттеджа зазвенели от проливного ледяного дождя, какого я раньше никогда не видел. Почти все утро Дэнни ходил мрачный. По радио сообщили о закрытии из-за шторма перевала Стивен. Водителям, направляющимся к перевалу Снокуалми, рекомендовали пользоваться цепями.

«Оставайся! Оставайся!» — твердили Дэнни скучные двоюродные братья и сестры. Я их возненавидел. Все они страшно воняли. Даже выходя из душа, они снова натягивали на себя пропахшие потом свитера, и их кислый запах опять возвращался к ним.

Мы торопливо съели ланч и сразу выехали. На первой же заправке остановились купить цепи. Поездка на юг оказалась просто ужасной. На лобовом стекле скапливались льдинки и быстро превращались в нарост, с которым не справлялись дворники. Каждые полчаса, а то и меньше, Дэнни останавливался, выходил из машины и очищал лобовое стекло. Путешествие наше было еще и опасным, отчего оно мне сразу не понравилось. Я сидел на заднем сиденье рядом с Зоей, Анника устроилась впереди, с Дэнни. Я видел, как крепко он держится за руль, что показалось мне странным. Руки гонщика должны лежать на руле легко, и, как я видел на видеозаписях, у Дэнни они тоже всегда лежали легко. Он даже частенько отрывал пальцы от руля, ослабевая хватку. Сейчас же, во время изнуряющей поездки вдоль реки Колумбии, Дэнни буквально вцепился в руль.

Я очень волновался за Зою, она была сильно напугана. Заднюю часть машины мотало из стороны в сторону, мы с ней гораздо сильнее, чем Дэнни и Анника, чувствовали неуправляемое скольжение по льду. Все время думая о Зое, о том, как она боится сейчас, я довел себя до состояния, близкого к отчаянию, а прежде чем я осознал его, меня и вовсе охватила паника. Я начал рваться к окнам, пытался перелезть на переднее кресло к Дэнни. В общем, вел себя абсолютно неадекватно. В конце концов Дэнни не выдержал и рявкнул: «Зоя! Да угомони же его!»

Обхватив за шею, она крепко прижала меня к себе и откинулась на спинку кресла. Погладила меня и запела мне в ухо песенку, которую я хорошо помнил: «Привет, хорошенький Энцо, я так рада видеть тебя…» Она разучила ее, когда только-только начала ходить в подготовительный класс. Я успокоился и перестал дрожать. «Привет, привет, я тоже рад тебя видеть…»

Хочу сообщить вам, что я хозяин своей судьбы: мои эмоции мне подвластны, я могу контролировать любую ситуацию и «завелся» только для того, чтобы отвлечь Зою от ее страхов и заставить заняться мной. А сказать по правде, я, конечно, обрадовался, когда Зоя обняла меня. Да, я испугался и благодарен ей за заботу.

Вереница машин медленно тащилась по скользкому шоссе. Многие водители съезжали на обочину и останавливались в надежде переждать бурю. Радиопрогнозеры и прогнозерши пугали остановившихся ухудшением погоды, усилением бури, которая смещаться не собиралась. Сообщали о низкой облачности и о приходе теплого ветра, вследствие чего снегопад сменится ливнем и наводнением.

Когда мы подъехали ко второй трассе, по радио прозвучало предупреждение о том, что перевал Блюитт заблокирован сложившимся пополам мощным трейлером. Пришлось совершать длинный объезд, въехав на трассу I90 возле городка Джордж штата Вашингтон. Дэнни предполагал увеличить скорость на достаточно широкой трассе I90, но ошибся: там оказалось еще хуже, чем на предыдущих дорогах. Пошел сильный дождь, и разделительная полоса, заросшая травой, превратилась в месиво.

Через семь часов ужасающего путешествия, находясь всего в двух часах езды от Сиэтла в хорошую погоду, Анника по настоянию Дэнни позвонила по мобильному телефону родителям и попросила их найти какой-нибудь мотель недалеко от Клее-Элума, где мы смогли бы переночевать. Вскоре они перезвонили и сказали, что все мотели переполнены из-за бури. Дэнни остановился возле «Макдоналдса», купил нам еды — мне досталось куриное филе. Мы перекусили и снова двинулись к Истону.

Неподалеку от него, где вдоль дороги скопились горы снега, Дэнни поставил машину у обочины, среди десятков других автомобилей и грузовиков, и вышел наружу под проливной дождь. Он улегся на асфальт и с полчаса лежал на нем, надевая на колеса цепи. В машину вернулся мокрый и дрожащий как собака.

— Бедненький, — прошептала Анника и, чтобы согреть, обняла его за плечи.

— Нужно торопиться. Мне сказал один из водителей, что перевал собираются закрыть. Вроде бы по радио передавали.

— Может быть, переждем здесь? — предложила Анника.

— Объявляли о наводнении. Если не удастся проехать перевал сегодня, застрянем тут дня на два, на три.

Кошмарная, страшная поездка по снегу и льду, сквозь ливень, но мы совершили ее на нашем стареньком «БМВ», который, лязгая цепями, упорно двигался вверх, на гору, где висел подъемник для лыжников. А когда мы миновали вершину, все разом переменилось. Снег исчез, мы окунулись в дождь. И мы радовались дождю!

Вскоре мы сделали еще одну остановку. Дэнни снова лежал на асфальте полчаса, снимая цепи, и опять вернулся в машину озябший и насквозь мокрый. Затем мы начали спускаться. Стекло-очистители, двигаясь по лобовому стеклу с максимальной быстротой, не успевали стряхивать с него струи дождя. Видимость была ужасной. Дэнни, вцепившись в руль, вглядывался в темноту. Наконец остались позади Норт-Бенд, Иссакуа, и мы очутились на понтонном мосту, соединяющем берега озера Вашингтон. К полуночи, после десятичасовой поездки, которая в нормальную погоду занимает не больше пяти часов, мы въехали в Сиэтл. Анника позвонила родителям и сообщила, что мы благополучно добрались. Похоже, толь-ко теперь они облегченно вздохнули, поскольку, с их слов, ливень вызвал оползни и трассу I90 закрыли с западной стороны.

— Слава богу, мы успели проскочить, — отозвался Дэнни.

«Берегись гримас судьбы, — подумал я про себя. — Это такая сучка, доложу я тебе. Похлеще моей мамаши».

— Нет, не нужно, — продолжала Анника говорить по телефону. — Я заночую у Дэнни. Он сильно устал и дальше ехать не сможет, к тому же Зоя уже спит. Мы едем к ним. Дэнни обещал отвезти меня домой завтра утром.

Последняя фраза заставила Дэнни повернуться и удивленно посмотреть на девицу, я же принялся мучительно вспоминать, говорил ли он что-то подобное. Анника улыбнулась ему и хитро подмигнула. Закончив разговор, она опустила телефон в сумку, посмотрела сквозь лобовое стекло и сказала:

— Мы почти приехали. Вот замечательно.

Дыхание ее в этот момент было частым от предвкушения.

Почему Дэнни не предпринял никаких действий? Почему тут же не повернул назад и не поехал в Эдмондс, где жила Анника? Почему промолчал? Этого я никогда не узнаю. Может быть, на уровне подсознания он чувствовал потребность связи с кем-то, кто напомнил бы ему о страсти, которую он переживал с Евой? Возможно.

Он зашел в дом, держа на руках Зою, и сразу понес ее в комнату, где уложил на кровать. Потом включил телевизор, и мы смотрели репортаж с перевала Снокуалми, закрытого, как говорили представители властей, всего на несколько дней, хотя было видно, что машины там будут стоять как минимум неделю. Дэнни ушел в ванную и вернулся оттуда в стареньких брюках и облезлой футболке. Достал из холодильника банку пива, открыл ее.

— Можно принять душ? — спросила Анника.

Дэнни изумленно посмотрел на нее, словно первый раз за день увидел и услышал. Да, героизм его иногда подводит.

Он провел Аннику в ванную, показал, где висят полотенца, как пользоваться регулятором температуры душа, и вышел, закрыв за собой дверь.

Он достал из шкафа простыни, подушку и одеяло, разложил в гостиной диван, сделал постель для Анники. Закончив, отправился в спальню, сел на кровать.

— Устал смертельно, — сказал он мне, лег на спину и, как был, в одежде, уснул, положив руки на грудь. Ноги его оставались на полу, колени торчали над краем кровати. Он даже не выключил свет в комнате. Я примостился рядом и тоже заснул.

Проснулся, когда почувствовал неладное. Открыв глаза, я увидел Аннику, стоящую над ним, с еще мокрыми волосами и в халате Дэнни. Она не издала ни звука. Несколько минут разглядывала спящего Дэнни, а я разглядывал ее. Она вела себя как привидение. Меня чуть в дрожь не бросило от ее вида. В общем, не понравилась она мне в тот момент. Анника распахнула халат, обнажив серебристую плоть с татуировкой солнца с расходящимися лучами вокруг пупка. Она продолжала молчать. Потом сбросила с себя халат. Коричневые соски ее крупных грудей указывали на Дэнни. Он ничего не подозревал. Потому что спал.

Она наклонилась, своими маленькими руками расстегнула ремень на его брюках, стянула их до колен.

— А ну стой, — проворчал я. Глаза мои оставались полуоткрытыми.

Сопротивляться он не мог. Какое там? Десять часов вел машину по жуткой дороге, сквозь метель и дождь. Откуда у него силы возьмутся?

Она стянула брюки до щиколоток, принялась осторожно снимать их. Посмотрела на меня, прошептала:

— Не шуми.

Подобное обращение меня, конечно, возмутило, но голоса я не подал. Что-то меня сдерживало. Зебра продолжала свою дикую пляску.

Отвернувшись от меня, она все свое внимание направила на Дэнни.

— Перестань, — сонно пробормотал он.

— Не волнуйся, — успокоила она. — Все будет хорошо.

У меня есть вера. И всегда была. В Дэнни. Я обязан верить, что все происходило без его согласия. Да он ничего и не понимал. Он был пленником своего обессиленного тела, и девица этим воспользовалась.

Я не желал больше просто лежать и смотреть. Один раз я уже дал маху, не смог остановить демона, глумившегося над Зоиными игрушками. И я смело принял новый вызов. Я оглушительно залаял. Агрессивно. Я зарычал. Я залился лаем и наконец-таки разбудил Дэнни. Глаза его широко раскрылись. Он увидел перед собой обнаженную девушку и быстро-быстро отполз в сторону.

— Это еще что за новости? — прокричал он.

А я продолжал голосить.

— Энцо! Хватит! — приказал Дэнни.

Я умолк и сидел, не спуская глаз с Анники, готовый вновь зайтись лаем, если она опять нападет на Дэнни.

— Где мои брюки? — удивленно спросил он. — И вообще, что ты тут делаешь?

— Я очень люблю тебя.

— Я женат!

— Да я же не просто потрахаться с тобой хочу, а по любви. — Анника опустилась на кровать и поползла к нему.

Я немедленно отозвался лаем.

— Слушай, прогони своего пса, — сказала Анника.

Дэнни схватил ее за запястья, девушка игриво захохотала.

— Прекрати! — крикнул он, вскочил с кровати и, подхватив с пола брюки, торопливо натянул их.

— Я думала, ты любишь меня. — Анника вдруг помрачнела.

— Анника.

— Мне казалось, ты хочешь меня.

— Анника, оденься. — Дэнни протянул ей халат. — Я не готов разговаривать с пятнадцатилетней голой девушкой. Это противозаконно. Тебе нужно уехать. Я отвезу тебя домой немедленно.

Она прижала к груди халат.

— Но, Дэнни…

— Анника, пожалуйста, надень халат.

Дэнни застегнул ремень на брюках.

— Анника, такое не случается вдруг. И вообще не случается просто так. С чего это тебе в голову взбрело?

— Взбрело. — Она шмыгнула носом и заплакала. — Ты всю неделю со мной заигрывал. Дразнил. Целовался.

— Я только один раз поцеловал тебя в щеку, — ответил Дэнни. — Ничего особенного для родственников. Просто отношения и любовь — разные вещи.

— А я тебя люблю! — крикнула она, и плач перешел в рыдания. Глаза ее закрылись, рот скривился. — Люблю! — повторяла она.

Дэнни, ошеломленный, застыл возле кровати. Он попытался приблизиться к девчонке, чтобы успокоить, но она опустила руки, которыми судорожно сжимала халат, и открыла массивные груди, подрагивающие от горя. Дэнни отпрянул. Так повторилось несколько раз: Дэнни подходил, его встречали груди, и он отлетал от кровати. Забавное зрелище. Мне казалось, я наблюдаю за воспроизведением вживую старинной порнографической игрушки, типа той, что показывали в фильме «Каскадер», где медведь совокупляется с девушкой на качелях.

Дэнни окончательно решил положить конец безобразию.

— Я выйду из комнаты, — сказал он, — а ты оденься и приведи себя в порядок. Приходи в гостиную, мы все обсудим. — Он повернулся и направился из комнаты. Я последовал за ним.

Мы сидели и ждали. Долго.

Потом пришла Анника, в халате, с красными и опухшими от слез глазами. Ни слова не сказав, развернулась и зашагала в ванную. Про-шло несколько минут, и она появилась оттуда уже в своей одежде.

— Отлично, поехали домой, — сказал Дэнни.

— За мной отец приедет, я ему звонила из спальни.

Дэнни замер. В комнате повисло напряжение.

— И что ты ему сказала? — спросил Дэнни.

Прежде чем ответить, Анника долго смотрела на него.

— Я сказала, что мне неудобно спать тут. Постели плохие.

— Правильно. Молодец. — Дэнни облегченно вздохнул.

Она молча продолжала рассматривать его.

— Извини, но дело не в том, можешь ты нравиться или нет, — продолжил он. — Ты очень красивая девушка, только я женат. Да и ты еще почти ребенок. Непозволительная… — Дэнни осекся.

— Связь, — проговорила она твердо.

— Ситуация, — тихо поправил он.

Она собрала сумку, подхватила короткое пальто и вышла в прихожую. Мы увидели свет приближающихся к дому автомобильных фар. Анника толкнула дверь, выскочила на улицу и побежала к машине. Дэнни и я стояли в дверях, провожая ее взглядом. Она закинула сумки на заднее сиденье «мерседеса», сама села рядом с отцом. Поднятый среди ночи с постели, в пижаме, он помахал нам, и они уехали.

Глава 26

В том году зима выдалась щедрой на холода, а когда наконец наступили первые теплые весенние деньки, деревья и кусты зазеленели с такой силой, что все теленовости были вынуждены объявить аллергическую тревогу. Антигистамины сметались из аптек. Фармацевтическим компаниям, состоящим в основном из нелюдей, которые наживаются на бедах других, и в самых радостных снах не могло присниться такое счастье, как холодная промозглая зима, наполненная простудой и гриппом, с последующим бурным выделением пыльцы и эпидемией аллергии. (Полагаю, если бы люди сами не загрязняли планету всякими токсинами и химикатами, то у них и аллергии бы не было. Но кто ж тогда интересовался моим мнением?) Правда, пока весь остальной мир думал о том, как бы избежать неудобств сенной лихорадки, люди в моем мире занимались своими делами: Ева продолжала постепенно умирать, Зоя проводила слишком много времени с «близнецами», а мы с Дэнни работали над снижением частоты своего пульса и избавлением от сердечной боли.

Иногда, однако, Дэнни позволял себе немного отвлечься, как, например, в те дни, когда авто-школа, с которой он сотрудничал, предложила ему работу — поучаствовать в рекламном коммерческом заезде. Гонки должны были состояться в Калифорнии на треке Тандерхилл. Я был в курсе, поскольку Дэнни радостно сообщил мне о них еще зимой. Однако я и не предполагал, что во Флориду он собирается не лететь, а ехать на машине. И уж никак не ожидал стать его попутчиком в десятичасовом путешествии. Именно так — он планировал взять меня с собой.

Вот ведь счастье привалило, а? Дэнни и я на нашем стареньком «БМВ» отправляемся в самое настоящее путешествие. Будем ехать день и ночь, как парочка бандитов, спасающаяся от погони, как соучастники в преступлении. Здорово! Только преступники могут вести такую жизнь — убегать от несчастий на гоночной машине.

Поездка во Флориду ничем особенным мне не запомнилась. Центральная часть Орегона эффектными видами тоже не отличалась, хотя местами штат и красив. Горные перевалы северной Калифорнии, покрытые снегом, вызвали в моей памяти образ Анники и ее попытки воспользоваться временной немощью Дэнни. К счастью, в горах Сискию снег почти стаял и лежал только по обочинам дорог, сами же дороги были чистыми и чуть влажными. А потом мы свалились с небес прямо в зеленеющие плодородные поля к северу от Сакраменто.

Обалдеть! Меня ошеломил размер мира, охваченного ростом и зарождением жизни в период расцвета между сонной зимой и летним пеклом. Поросшая немолодой травой и дикими цветами холмов. Необозримые разноцветные поля. Мужчины и женщины на полях. Все вокруг окутывал пьянящий бульон запахов: влага, гниение, удобрения и пары дизельного топлива. В Сиэтле мы живем среди деревьев и водоемов, считая, что нас уложили в колыбельку безмятежного существования. Зима у нас не слишком холодная, а лето не особо жаркое, и мы поздравляем себя за удачный выбор места жительства, покойного, живописного и пригодного для разведения цыплят. Весна у нас тоже хиленькая. Здесь же, вокруг Тандерхилла, весна так весна! Увидишь и сразу понимаешь: вот как она должна выглядеть.

Трек тоже впечатляет. Относительно новый, ухоженный, вызывающий, с многочисленными изгибами, поворотами и подъемами. Есть на что посмотреть и где покататься.

Наутро после нашего приезда Дэнни взял меня на пробежку. Мы пробежали весь трек. Дэнни хотел взглянуть на него, запомнить поверхность. По телевизору не удастся разглядеть трек так, как это можно сделать вживую. Камера, установленная в машине, несущейся на скорости двести сорок километров в час, тоже мало что покажет. Гонщик же должен почувствовать трек.

Дэнни объяснил, что он ищет на трассе выпуклости, от которых страдает подвеска, трещинки — их можно использовать как указатели для начала торможения или переключения скоростей. Дэнни ощупывал полотно трека в высших точках поворотов, проверял состояние асфальта, а также насколько ровно сточились мелкие камушки в нем. Будет ли сцепление колес с полотном лучше, если немного съехать в сторону от основной линии? Все ли в порядке с полотном на поворотах, ведь из машины оно кажется везде ровным, а на самом деле может быть чуть деформировано, поскольку края полотна делаются скошенными, чтобы дождевая вода не скапливалась на нем и не образовывала опасные лужи.

Тщательно обследовав трек, изучив его по всей длине и со всеми пятнадцатью поворотами, мы вернулись к паддоку. Туда как раз подъезжали два длинных полуприцепа. Несколько мужчин в униформе сотрудников Тандерхилла монтировали модули и навесы, расставляли столы в кафетерии и автоматы с едой, снимали с платформ шесть сверкающих краской, новеньких гоночных машин «Астон-Мартин DB5», известность которым принес фильм о Джеймсе Бонде. Дэнни представился человеку начальственного вида, с папкой в руке. Звали его Кен.

— Спасибо, что приехал, но пришел ты рановато.

— Я хотел посмотреть трек, — ответил Дэнни.

— Пожалуйста, смотри.

— Уже посмотрел, благодарю вас. Теперь по нему проехать бы…

Кен кивнул и глянул на часы.

— Двигатели холодные. На полную скорость разгоняться не нужно, а так, по-уличному, нет проблем. Бери и катайся.

— Спасибо, — произнес Дэнни и, посмотрев на меня, подмигнул.

Мы подошли к рабочим, разгружающим тягач, Дэнни ухватил за рукав одного из них.

— Я — Дэнни. Буду участвовать в гонках.

Мужчина кивнул и сообщил, что зовут его Пэт.

— Время еще есть. Можешь попить кофе, если хочешь. Автомат внутри стоит. — Он мотнул головой в сторону гаража.

— Нет, спасибо, я хочу сделать несколько кружков по треку. Кен разрешил. Я подумал, может, у тебя есть лишняя упряжка.

— А зачем она тебе? — спросил Пэт.

Дэнни бросил на меня быстрый взгляд, и Пэт рассмеялся.

— Эй, Джим, гляди-ка, — крикнул он своему напарнику, — парень желает покатать свою собачку.

Они оба рассмеялись, а я почувствовал себя сконфуженно.

— Подожди, я дам тебе кое-что получше, — сказал Джим. Он подошел к кабине тягача, исчез в ней и вскоре появился с тонким одеялом.

— Возьми. — Он протянул одеяло Дэнни. — Не бойся, оно чистое. Я всегда отдаю его в стирку, когда мой пес обделается.

Дэнни приказал мне забраться на переднее сиденье, обмотал одеялом, так что виднелась только моя голова, а концы его крепко завязал за спинкой сиденья.

— Не туго? — спросил Дэнни.

Я был слишком взволнован, чтобы отвечать. Ведь он собирался катать меня в настоящей гоночной машине.

— Не разгоняйся сразу, — посоветовал Пэт. — Проверь, не кружится ли у него голова. Иначе замучаешься кабину убирать — его понесет из всех отверстий.

— Тебе уже случалось?

— А как же. Мой пес обожает проехаться с ветерком.

Дэнни подошел к водительской двери, вытащил из-за спинки сиденья шлем, надел его. Затем сел за руль и пристегнулся.

— Один «гав» — ехать медленнее, два — быстрее. Понял?

Я тут же гавкнул два раза, удивив Пэта и Джима.

— Во как! — воскликнул Джим. — Не успел устроиться, а уже разгоняться надумал. Да, собачка у тебя гоночная.

Паддок в Тандерхилле зажат между двумя параллельными прямыми, после него дороги расходятся веером, как крылья бабочки. Медленно проехав длинный горячий бокс, Дэнни вырулил к выезду на трек.

— Начнем потихоньку, — сказал он, и мы двинулись вперед.

Вид трека наполнил меня новыми ощущениями. Вокруг — ни зданий, ни знаков. Чувство меры теряется сразу. Ехать по треку — то же самое что нестись по полю. Дэнни едва заметно двигал руками, но я сразу понял: ведет он агрессивнее, чем обычно, — быстрее разгоняет машину, жестче тормозит.

— Ищу свои ориентиры, — сообщил он мне. — Точки поворота, торможения. Некоторые гонщики ездят по интуиции. Находят ритм и доверяются ему. Я езжу иначе — по ориентирам. Мне так удобнее и спокойнее. С десяток ориентиров у меня уже есть, хотя я тут ни разу не был. Семь-восемь я приметил, пока мы с тобой гуляли, в основном на поворотах.

Мы пошли на повороты. К моему счастью, на спусках и подъемах он сбрасывал скорость, а разгонялся только по прямой. Мы ехали не быстро, со скоростью примерно сто километров в час, но на поворотах я ее здорово чувствовал, особенно когда покрышки издавали пугающий гулкий звук, похожий на уханье совы или стон привидения.

Я радовался, что нахожусь рядом с Дэнни, еду с ним по треку. Раньше он ни разу не брал меня на гонки. Я чувствовал себя легко и спокойно, в сиденье не болтался, Дэнни привязал меня крепко. Окно было открыто, меня обдувал легкий ветерок. Я бы так хоть целый день катался.

Сделав три круга, Дэнни повернулся ко мне:

— Тормоза и покрышки разогрелись.

Я поначалу не понял, к чему он клонит.

— Сделаем еще кружок? Проедемся по-настоящему?

Конечно же, я хотел проехаться по-настоящему и гавкнул два раза. Дэнни рассмеялся.

— Если не понравится, вой, — предупредил меня Дэнни и надавил на акселератор.

Вот когда меня охватила настоящая радость. В жизни не испытывал ничего подобного. Ничто не сравнится с ощущением бешеной скорости. Меня сразу вдавило в кресло, а через несколько секунд мы уже неслись стрелой по первой прямой.

— Держись, старина, мы идем на поворот. Скорость сбрасывать не буду.

Какое там сбрасывать, он начал разгоняться. Машина шла все быстрее и быстрее. Я видел, как на нас надвигается поворот, на какую-то долю секунды мне показалось, что мы сейчас про-свистим мимо него, и вдруг послышался визг покрышек. Капот машины осел, и я мысленно поблагодарил Джима за одеяло — если бы не оно, я бы улетел к лобовому стеклу. Медленно, медленно тормозные колодки схватывали барабаны, туго сжали их, и тепло, возникшее в результате трения, рассеялось по всей площади колес. Дэнни резко повернул руль влево и сразу же очень мягко надавил на газ. Мы вырвались из поворота. Ускорение заставило нас дернуться в креслах, а вот покрышки даже не дрогнули, они словно вцепились в трассу. Покрышки уже не ухали, они кричали, ревели, визжали от боли: «Аааааааааа!» На вершине подъема Дэнни чуть расслабил пальцы на руле, и машина стремительно понеслась вниз. Затем был следующий поворот, потом еще один и еще… Мы сделали пятнадцать поворотов, и все они мне понравились. Ах, как я их полюбил, повороты Тандерхилла! Я и сейчас их обожаю. Они все такие разные, каждый со своим ощущением, но одинаково глубоким и волнительным. Круг за кругом мы бороздили трек.

Когда на скорости сто девяносто километров в час мы неслись по прямой, Дэнни кинул в мою сторону взгляд и спросил:

— У тебя все нормально?

Я дважды гавкнул.

— Ну ты даешь. Если мы еще покатаемся, мне придется за покрышки платить. Ладно, еще круг — и хватит.

Да, круг. Еще один круг. Один, последний круг. Жизнь за него отдаю, за этот круг. Господи, подари мне один только круг.

Это был великолепный круг. Я поднял глаза на Дэнни. Сделал их такими, как он учил: «Глаза должны быть большими, чтобы все видеть, каждую мелочь замечать». Он имел в виду ориентиры, которые запоминал во время нашей прогулки по треку. Теперь они мчались мимо нас с невероятной быстротой. Мне казалось, Дэнни не видит их, и я не ошибся. Он их действительно не видел, потому что жил ими. Карту трассы он ввел в свой мозг, и тот стал чем-то вроде навигационной системы GPS; когда мы сбрасывали скорость перед поворотом, Дэнни поднимал голову и видел уже следующий поворот, а не вершину того, который мы преодолевали. Этот поворот становился для него лишь частью существования. Точкой, местонахождением, вселяющим в Дэнни радость. Я чувствовал, как из него струится радость и любовь к жизни. Однако внимание его и мысли концентрировались уже на другом повороте, а также на следующем. С каждым новым дыханием он вновь оценивал и корректировал свои действия, но делал это подсознательно. Я отчетливо видел тогда, как он, не сбавляя скорости, планировал пройти следующие три-четыре круга. В тот день Дэнни раскрыл мне все свои способности: мышление, оперативное искусство, мастерство и разум.

Сделав завершающий круг, медленный, чтобы охладить машину, мы подъехали к паддоку, где нас ожидали мастера и рабочие, все, кто там находился. Они окружили машину, высвободили меня из одеяла, и я выпрыгнул на бетон.

— Понравилось? — спросил меня один из рабочих, и я гавкнул в ответ. Еще бы мне не понравилось. Потому я и гавкнул, и высоко подпрыгнул.

— Ну ты и дал дрозда, — сказал Пэт Дэнни. — Нам повезло, ты — настоящий гонщик.

— Я все делал, как мне приказывал Энцо. А он постоянно лаял два раза, — шутливо сказал Дэн. — Значит, быстрее.

Все рассмеялись, и я снова дважды пролаял. Быстрее! Скорость. Машина. Покрышки. Звук. Ветер. Подъем. Вершина поворота. Спуск. Точка переключения скоростей. Зона торможения. Вот что такое гонки! И все это я знал!

Больше мне нечего рассказать о нашей поездке на гонки, потому что самым главным я с вами уже поделился. Теперь вы знаете, какое впечатление оставили у меня те невероятно жаркие круги на треке. До того момента я всего лишь думал, что люблю гонки. Я понимал разумом, что мне должно нравиться участие в них, но самих гонок я не знал. Да и кто может знать о гонках до того, как сам сядет в автомобиль, пройдет несколько кругов на скорости, от которой волосы на загривке встают дыбом, когда покрышки едва сцепляются с трассой, а двигатель жалобно воет и молит об остановке.

Остальная часть гонок проплыла перед моими глазами как сон. Я мечтал еще раз покататься с Дэнни, но подозревал — и как оказалось, правильно, — что трека мне больше не увидеть. Но у меня есть мои воспоминания, я могу воскресить их и вновь пережить те чудесные минуты. Гавкнуть два раза — это значит быстрее. Очень часто я во сне лаял два раза, потому что мне снилось, как мы с Дэнни мчимся по Тандерхиллу, одни, несемся по треку все быстрее и быстрее. И тогда я лаю. Два раза. Еще один кружочек, Дэнни. Еще один! Быстрее!

Глава 27

Шесть месяцев тянулись и миновали, Ева все еще боролась за жизнь. Затем прошел седьмой месяц, а за ним и восьмой. В начале мая Дэнни и меня пригласили к «близнецам» на обед, особенный, потому что он пришелся на понедельник, а среди недели, да еще под вечер, мы к ним никогда не приезжали. Мы неловко стояли посреди гостиной, у пустой больничной кровати, наблюдая, как Триш и Максвелл накрывают на стол. Евы в комнате не было.

Я отправился на разведку и вскоре обнаружил Зою в ее комнате. Она сидела на полу и тихо играла сама с собой. Ее комната у Максвелла и Триш была значительно больше той, что она занимала в нашем доме, и выглядела гораздо лучше. В ней было все, о чем только может мечтать маленькая девочка, — рюшечки и оборочки, куклы, мягкие игрушки, постельное белье с веселым рисунком и нарисованные на потолке облака на синем небе. Зоя, поглощенная уборкой домика для куклы, не заметила, как я вошел.

На глаза мне попался наш старый самодельный мячик из носков, видимо упавший с полки, забитой ее одеждой, или вылетевший из ящика. Я подскочил к мячику, ткнув его носом, подкатил к Зое, подбежал к ней и опустился на передние лапы. Задние лапы у меня оставались прямыми, хвост торчал дудкой. На языке тела подобный знак везде означает только одно: «Давай поиграем!», но Зоя не обратила на него внимания.

Я все повторил снова: схватил мячик, подбросил в воздух, а когда он опустился мне на нос, подпрыгнул. Мячик снова взлетел вверх и опустился к ногам Зои. По-моему, я ясно показывал ей свои намерения — поиграть в «Энцо-принеси». Зоя, однако, играть не собиралась. Она отшвырнула ногой мячик. В последней попытке увлечь ее я несколько раз нетерпеливо пролаял. Тогда она повернулась и серьезно посмотрела на меня.

— Не хочу больше в игры играть. Я должна быть взрослой.

Я изумился. Моя малышка Зоя в свои детские годы собиралась стать взрослой. Какая печальная мысль.

Я разочарованно отошел к двери, оглянулся.

— Иногда случается и плохое, — бормотала Зоя. — Что-то меняется, и мы должны меняться.

Она явно повторяла чьи-то слова. Уверен, она сама в них не верила и даже не понимала значения. Возможно, вбивала в память, считала, что они содержат ключ к ее неясному будущему.

Я вернулся в гостиную и стал вместе с Дэнни ожидать Еву. Наконец она появилась в двери коридора, который вел к спальням и ванным. Под руку ее поддерживала сиделка, та самая, которая все время что-то вязала, сидя в кресле, и спицы в ее пальцах своим постоянным клацаньем и перестуком доводили меня до безумия. Ева выглядела великолепно. В роскошном длинном платье цвета морской волны с глубоким вырезом. На шее у нее висели прелестные бусы из речного жемчуга — их ей подарил Дэнни на пятую годовщину свадьбы. Волосы Евы, еще не очень длинные, были уложены в некое подобие прически, а вся она просто сияла от радости. И хотя она ступала осторожно, как по эскалатору, опираясь на руку сиделки, Дэнни встретил ее аплодисментами.

— Сегодня — первый день после моей смерти. Вчера я должна была умереть, а я еще с вами, — сказала Ева. — Поэтому давайте праздновать.

Вот моя мечта — жить каждый день так, словно крадешь его у смерти. Ощущать радость жизни. Не чувствовать тягот, бремени страха и мук, всего того, с чем мы постоянно сталкиваемся. Говорить: «Я жив, и потому все прекрасно. Я есть, я с вами». Вот к чему хотелось бы устремиться. Именно так я и проживу свою следующую жизнь.

Праздник прошел весело. Все были счастливы, а те, кто не был, — притворялись счастливыми, причем так убедительно, что остальные поверили. Даже в Зое ожило ее прежнее настроение. Она, похоже, на некоторое время забыла о необходимости стать взрослой. Когда настал час нам уходить, Дэнни взасос поцеловал Еву.

— Я очень люблю тебя, — сказал он.

— А я очень хочу вернуться домой, — ответила Ева. — Я обязательно вернусь к вам.

Она устала. Присев на диван, подозвала меня к себе. Я позволил ей почесать мне за ухом. Дэнни помогал Зое готовиться ко сну, «близнецы» в кои-то веки держались от нас в почтительном отдалении.

— Я знаю, как разочарован Дэнни, — говорила мне Ева. — Они все разочарованы. Они хотят, чтобы я стала вторым Лэнсом Армстронгом. — (Лэнс Армстронг, знаменитый американский велосипедист, родился восемнадцатого сентября одна тысяча девятьсот семьдесят первого года в городе Даллас, штат Техас. Победитель многих гонок, в том числе на чемпионатах мира. Второго октября одна тысяча девятьсот девяносто шестого года врачи определили у него рак яичек, обнаружили метастазы в области легких. Еще через неделю врачи нашли у Лэнса две опухоли мозга, одну — над центром, ответственным за координацию движений, другую — в трех микронах от зрительного центра. Не так давно в шестой раз он стал чемпионом гонки «Тур де Франс».) — Если бы я могла просто взять боль и вырвать ее из себя, я бы им и стала. Но я не могу, Энцо. Она сильнее меня, и она везде.

Из ванной донесся плеск воды и смех Зои. Она играла. Дэнни был рядом с ней. Они смеялись, словно не было у них никаких бед.

— Не следовало мне на это соглашаться, — говорила она с сожалением. — Нужно было ехать домой, оставаться с вами. Это я во всем виновата, должна была проявить твердость. Что теперь горевать? Дэнни сам говорит: «Бессмысленно расстраиваться из-за того, что уже произошло…» Ради меня, Энцо, береги Дэнни и Зою. Они счастливы вместе.

Она покачала головой, стряхивая мрачные мысли, посмотрела на меня.

— Видишь? — спросила она. — Я уже не боюсь этого. В прошлый раз я попросила тебя остаться, побыть рядом, чтобы защитить меня, но теперь мне уже не страшно. Потому что это не конец. — Она рассмеялась своим обычным смехом, который я помнил. — Ты знал, я вижу. Ты все знаешь.

Ну, положим, всего я не знаю, но свою ситуацию она оценивала правильно: ей в отличие от многих других доктора могли не помочь, а только рассказать, почему они не способны сделать то-то и то-то. А еще я знал, что, как только ей стал известен диагноз, а те, кто ее окружал, приняли его, согласились с ним и постоянно напоминали о нем ей, болезнь сделалась неизлечимой. Видимое стало неизбежным. Автомобиль движется туда, куда смотрят глаза.

Мы уехали, Дэнни и я. По дороге домой я не уснул в машине, как обычно. Я смотрел, как мимо нас проносятся яркие красивые огни Белльвью и Медины. Когда мы пересекали озеро по понтонному мосту, я видел отражение Мэдисон-парка и района Леши, высотные здания центральной части города, выглядывающие из-за горного хребта Бейкер-ридж, — города сурового и настороженного, чей возраст и грязь скрывала ночь.

Если когда-нибудь я окажусь перед расстрельной командой, то встречу приговор достойно и попрошу не завязывать мне глаза. Я вспомню о Еве и о том, что она мне сказала: «Это не конец».

В ту же ночь она умерла. Я видел во сне, как душа ее отлетела с ее последним вздохом. Она стала свободной от всех своих обязательств и потребностей, от всех причин. Она рассталась со своим телом и, не обремененная ничем, продолжила путь куда-то на небеса, где собирается материя души и играет, формируя радость и мечтания, которые мы, смертные, не можем себе и представить, выделывает всякие штуки, не поддающиеся нашему разумению, но которые мы сможем постичь, если захотим и свое желание сопроводим верой.

Глава 28

Утром Дэнни ничего не узнал о смерти Евы, я же, проснувшись с затуманенной головой, только смутно обо всем подозревал. Он повел меня в парк Лютера-Бербанка, расположенный на восточном берегу острова Мерсер. В этот теплый весенний день мы могли отправиться в любой собачий парк, каких у нас множество, но Дэнни выбрал тот, что у озера, потому что любил бросать в воду мячик и смотреть, как я плыву за ним. Было еще рано, парк оказался пуст. Мы остановились на берегу озера.

— Скоро привезем ее домой, — сказал Дэнни, бросил в воду мячик и прибавил: — Зою тоже привезем. Я соскучился по ним. Будем жить вместе.

Я бросился в холодную воду, схватил мячик и вернулся к Дэнни.

— На этой неделе привезем, — продолжал он говорить. — Обязательно.

Он снова швырнул в воду мяч. Я шел по каменистому дну до тех пор, пока тело мое не обрело плавучесть, тогда вода подхватила меня, и я заработал лапами. Я подплыл к мячику, схватил его и повернул назад, к берегу. Когда я положил мячик у его ног и посмотрел вверх, то увидел, что Дэнни прижал к уху мобильный телефон. Он что-то выслушал, молча кивнул и закрыл его.

— Она умерла, — сказал он.

Пряча от меня свои слезы, он отвернулся, прикрыл глаза согнутой в локте рукой и громко разрыдался.

Я не тот пес, что бежит от действительности. До того момента я никогда не убегал от Дэнни и ни разу не убегал после. Но тогда мне нужно было убежать. Не знаю, что толкнуло меня рвануть с места, наверное, внешний вид парка, приютившегося на восточном берегу острова Мерсер. Или ограждение из тонких редких металлических прутьев не преграда для целеустремленной собаки. Все здесь словно взывало: «Беги! Восстань против истеблишмента! Порви установившийся порядок!» Вот я и побежал. Мчался как угорелый, не разбирая дороги.

Очутившись на южной стороне парка, я понесся по короткой узкой тропинке к проделанной в ограждении дыре, выскочил на большое поле, а там повернул и понесся на запад. По асфальтовой дорожке, идущей вдоль парка. Вскоре я нашел то, что искал. Кусок дикой природы. Мне требовалось ненадолго одичать. Я был сильно расстроен, опечален, зол на все! Душа требовала действий! Мне нужно было почувствовать себя, понять себя и ужасный мир, в котором мы все замкнуты, где паразиты, раковые клетки и вирусы прогрызают себе путь в наш мозг и откладывают в нем свои мерзкие яички, из которых вылупляется потом всякая нечисть и поедает нас заживо изнутри. Мне нужно было внести свою лепту в истребление этой нечисти: ликвидировать ее прежде, чем она уничтожит меня, мою жизнь, мой жизненный уклад.

Ветки и стебли хлестали мне по морде, камни впивались в подушечки лап, но я продолжал мчаться, пока не увидел то, что должен был увидеть. Белку. Жирную, самодовольную. Она сидела и спокойно жрала чипсы из брошенного кем-то пакета. Тупо сидела и набивала рот чипсами. Я внезапно почувствовал к ней ненависть. Откуда она взялась во мне — понятия не имею, ведь раньше я относился к белкам равнодушно. Но не важно, откуда взялась, главное, ненависть закипела во мне, и я бросился к белке. Она слишком поздно вскинула мордочку. Если бы хотела жить, следовало бы заметить меня намного раньше. Теперь же у нее не оставалось ни единого шанса на спасение. Я придавил ее передними лапами и впился в нее клыками. Я был безжалостен. Своими челюстями я мигом переломил ей хребет, сдавил еще, не давая дышать, а потом замотал головой, затряс белку до смерти. И поделом ей. Я болтал ею в воздухе, пока не услышал хруст шейного позвонка. А потом я съел ее: разорвал и принялся кромсать. Вся морда у меня была в красной, горячей, густой крови. Я пил беличью жизнь, ел ее внутренности, перемалывал ее кости. Разгрыз ее череп и съел мозг. Я пожирал белку. Я должен был кого-то съесть. Я горевал по Еве так сильно, что уже не мог оставаться человеком и переживать свое горе как человек. Я должен был снова превратиться в зверя. Я насыщался, поглощал, набрасывался, делал все то, что не следовало делать. Все мои попытки жить по человеческим стандартам нисколько Еве не помогли. Поедая белку, я мстил за Еву.

Я заснул в кустах. Проснулся я уже самим собой. Дэнни нашел меня и ничего не сказал. Мы отправились к машине. Я влез на заднее сиденье и почти сразу уснул. Во сне я ощущал вкус свежей беличьей крови. Мне снова приснились вороны.

На этот раз я преследовал их — ловил, душил. Мстил за Еву.

Глава 29

Для Евы смерть была окончанием мучительной битвы, для Дэнни — ее началом.

Я понимаю, что вел себя в парке эгоистично, поскольку удовлетворял свои самые низменные потребности. Они были вдвойне эгоистичнее, потому что помешали Дэнни немедленно отправиться к Зое. Он разозлился, ведь я заставил его метаться по парку в поисках меня. Однако если вспомнить, что ему предстояло увидеть в доме «близнецов», то вызванная моим поведением кратко-временная задержка выглядит подарком. В тот момент это было самое лучшее, что я мог для Дэнни сделать.

Очнулся я от сна, когда мы подкатывали к дому Максвелла и Триш. Неподалеку стоял белый длинный лимузин без стекол с эмблемой на двери водителя — лилией в круге. Дэнни припарковался так, чтобы не загораживать ему выезд. Мы вы-шли и направились к задней части дома. Там рядом с запасным входом из стены торчал пожарный кран. Дэнни открыл воду и удалил с моей морды остатки запекшейся крови. Движения его были грубыми, он не умывал меня, а скреб.

— И чего это тебе в голову взбрело, — бормотал он.

Отмыв, он отпустил меня, и я стряхнул с себя остатки воды. Через стеклянную створчатую дверь Дэнни прошел во внутренний дворик. Спустя полминуты там появилась Триш и, подойдя к Дэнни, обняла его. Она плакала. Объятие длилось довольно долго, в это время к ним вышли Максвелл и Зоя.

— Где она? — спросил Дэнни, отстраняясь от Триш.

Триш мотнула головой внутрь дома.

— Мы попросили их подождать тебя.

Дэнни ушел в дом, на ходу погладив Зою по головке. Когда он скрылся, Триш посмотрела на Максвелла.

— Пусть он немного побудет с ней. — Она прикрыла дверь, давая Дэнни последнюю возможность побыть наедине с Евой, уже неживой.

Мы остались здесь. В окружающей меня пустоте я заметил под кустом старый теннисный мячик. Подошел к нему, взял в зубы и принес к ногам Зои. Я сам не понимал, что делаю, да и никаких особых намерений у меня не было. Может, я пытался как-то улучшить ее настроение? Не знаю, я просто чувствовал: мне нужно что-то сделать. Мячик попрыгал и остановился у босых Зоиных ног.

Опустив голову, она посмотрела на него и не пошевелилась.

Максвелл видел, как я принес мяч, заметил отсутствие реакции на него у Зои. Он нагнулся, взял мячик и, широко размахнувшись, мощным броском зашвырнул его в лесок позади дома. Я следил за мячиком, пока он не исчез из виду. Я уловил слабый шорох листвы и стук мячика о землю. Впечатляющая картина — бледный теннисный мячик проносится на фоне голубого неба. «Это как же нужно страдать, чтобы столько силы вложить в бросок?» — удивился я.

— Энцо, принеси мячик, — ехидно произнес Максвелл и, повернувшись, зашагал к дому.

Я даже не подумал его приносить, а продолжал ждать, когда из дома выйдет Дэнни. Появившись, он сразу подошел к Зое, взял ее на руки, прижал к себе. Она обхватила его за шею.

— Как плохо, — сказал он.

— Мне тоже.

Он сел на тиковый шезлонг, посадил себе на колени Зою. Она уткнулась лицом в его плечо и долго сидела так.

— Люди из «Бонни-Уотсона» сейчас увезут ее, — сообщила Триш. — Мы собираемся похоронить ее рядом с нашими предками. Она сама так хотела.

— Я знаю, — отозвался Дэнни. — Когда?

— До конца недели.

— Чем я могу вам помочь?

Максвелл и Триш переглянулись.

— Не волнуйся, мы сами управимся, — сказал Максвелл. — У нас к тебе разговор.

Дэнни посмотрел на него, ожидая продолжения, но Максвелл вдруг замолчал.

— Зоя, ты еще не завтракала. Пойдем, я сварю тебе яйцо, — проговорила Триш.

Зоя продолжала сидеть. Дэнни погладил ее плечи, снял с колен.

— Иди с бабушкой, поешь, — тихо пробормотал он.

Зоя покорно зашагала за Триш.

Когда они скрылись за дверью, Дэнни закрыл глаза и, тяжело вздохнув, откинулся на спинку шезлонга. Лицо его было обращено к небу. Он сидел неподвижно несколько минут. Как статуя. Все это время Максвелл неуклюже переминался с ноги на ногу. Несколько раз он порывался вновь заговорить и останавливался. Он показался мне неуверенным.

— Я знал, что это скоро произойдет, — произнес наконец Дэнни, не открывая глаз. — И все равно ужасно.

Максвелл кивнул, по-моему больше своим мыслям.

— Видишь ли, нас с Триш кое-что беспокоит, — выдавил он из себя.

Дэнни открыл глаза и посмотрел на Максвелла.

— Беспокоит? — удивленно переспросил он. — Что именно?

— Твоя неготовность.

— Неготовность?

— У тебя нет плана.

— Какого плана?

— Перестань повторять меня. — Максвелл недовольно покосился на Дэнни.

— Я не понимаю, о чем ты, — отозвался Дэнни.

— Вот это-то нас и беспокоит.

Дэнни подался вперед.

— Ты можешь мне человеческим языком сказать, что именно тебя беспокоит, Максвелл?

В этот момент явилась Триш.

— Зоя сидит на кухне, ест яйцо с тостом и смотрит телевизор, — возвестила она и выжидающе посмотрела на Максвелла.

— Мы только начали, — забормотал он.

— Вот как? А я думала… — Она ненадолго умолкла и снова спросила: — Что ты успел сообщить?

— Триш, почему бы тебе не сказать прямо, если Максвелл мнется и ходит вокруг да около. Что вас обеспокоило?

Триш, явно недовольная тем, что их беспокойство пока остается для Дэнни неизвестным, оглядела обоих мужчин.

— В общем, знаешь, Дэнни, — начала она, — конечно, смерть Евы для всех нас большая трагедия. Но мы ждали ее много месяцев. Мы с Максвеллом не раз обсуждали, как станем жить, когда Евы не будет. Говорить, так уж все. Скажу тебе, что мы и с Евой беседовали об этом. И решили: всем нам будет лучше, если Зоя останется здесь, в стабильной семье. Под нашим опекунством. Мы сумеем о ней позаботиться. Вырастим, дадим хорошее образование, обеспечим не только всем необходимым, но и тем, чего у других нет и никогда не будет. Введем в хорошее общество. Полагаю, такой вариант должен всех устроить. Нет, ты не думай, никто не собирается претендовать на твои отцовские права, но так будет лучше для Зои. Мы должны действовать в ее интересах, правда?

Дэнни изумленно переводил взгляд с Максвелла на Триш.

Я тоже был ошеломлен. По моему разумению, они упросили Дэнни разрешить Зое пожить здесь, только чтобы скрасить последние месяцы жизни Евы, дать им возможность побыть вместе. Теперь, когда Евы не стало, Зоя должна переехать к нам. Мысль о пребывании Зои у «близнецов» в последние месяцы казалась мне разумной. Ну ладно, побыть еще пару-тройку дней здесь, но остаться насовсем… Перейти под опеку «близнецов» — это мне показалось слишком.

— Как ты думаешь? — спросила Триш.

— Вы не имеете права брать Зою под опеку, — ответил Дэнни.

Максвелл втянул щеки, сложил руки на груди, забарабанил пальцами по бицепсам, обтянутым темным кримпленом.

— Я понимаю, как тебе тяжело, — продолжала Триш. — Но, согласись, Зое тут будет лучше. У нас больше родительского опыта, больше свободного времени, мы лучше обеспечены. Мы дадим ей образование, какое она только пожелает. Она будет жить в хорошем доме, в безопасном месте. По соседству с нами есть много родителей, у которых дети одного возраста с Зоей.

Дэнни недолго размышлял над ее словами.

— У вас нет прав на опеку, — повторил он.

— Я так и знал, — мрачно произнес Максвелл.

— Когда ты хорошенько обдумаешь наше предложение, — гнула свое Триш, — то увидишь, что так правильнее. Тебе же лучше — сможешь спокойно продолжить карьеру гонщика, не заботясь о Зое, а она будет расти в хорошей обстановке, среди любящих людей. Мы все сделаем ради нее.

— Откуда вы знаете, что для нее лучше? Она вам сказала? — быстро спросил Дэнни.

— Да, она.

— Почему же Зоя ничего не сообщила мне?

— Не знаю. Неужели ничего?

— Нет, — твердо повторил Дэнни.

Триш выдавила из себя улыбку:

— Дэнни, давай на время оставим этот разговор. Ты все хорошенько обдумаешь и решишь. Надеюсь, ты видишь, мы стараемся и для тебя тоже.

— Мне нечего обдумывать. — Дэнни поднялся с шезлонга. — У вас нет прав на опеку. Это мое последнее слово.

Оба «близнеца» в один голос вздохнули. Затем Максвелл полез в задний карман брюк и вытянул оттуда конверт.

— Мы не хотели доводить дело до крайностей, — пробормотал он.

— Что это? — спросил Дэнни.

— Открой и посмотри, — ответил Максвелл.

Дэнни вскрыл конверт, извлек оттуда несколько листков бумаги, пробежал их взглядом.

— Что это?

— Не знаю, есть ли у тебя адвокат. Может быть, и есть. Но если нет, советую им обзавестись, — сказал Максвелл. — Мы собираемся требовать опекунства над Зоей через суд.

Дэнни вздрогнул, словно получил удар под ребра. Не выпуская из рук конверт с бумагами, он резко опустился в шезлонг.

— Я съела яйцо, — послышался Зоин голосок.

Никто не заметил, как она вышла из дома. Зоя подошла к отцу и забралась ему на колени.

— Хочешь поесть? — спросила она. — Иди на кухню, бабушка сварит тебе яйцо.

— Нет, не хочу, — ответил Дэнни сконфуженно.

Зоя на минуту задумалась.

— Ты все еще печалишься? — спросила она.

Дэнни немного помолчал, затем ответил:

— Да, очень.

— Я тоже. — Зоя кивнула и прижалась головкой к его груди.

Дэнни посмотрел на «близнецов». Длинная рука Максвелла обхватывала узкие плечи Триш словно вериги. Затем я увидел, как лицо Дэнни изменилось. Черты заострились, взгляд серых глаз стал суровым от решимости.

— Зоя, — сказал он, поднимаясь, — иди в дом и собери вещи.

— А зачем? — спросила девочка.

— Мы уезжаем домой.

Зоя улыбнулась и помчалась было в дом, но Максвелл остановил ее.

— Зоя, подожди, — обратился он к ней. — Потом уедешь, не сегодня. Сегодня твой папа занят срочными делами. Он уедет один, а ты останешься с нами.

— Да как ты смеешь! — вскипел Дэнни. — Кем ты себя возомнил?!

— Ее опекуном, — ответил Максвелл сквозь зубы. — Последние восемь месяцев я кормлю ее и воспитываю.

Зоя недоуменно оглядывала взрослых. Никто из них не знал, что делать.

Молчание прервала Триш:

— Иди, иди, деточка. Собери куколок, а мы тут еще немного поговорим.

Зоя неохотно побрела к дому.

— Не забирай ее у нас, Дэнни, — взмолилась Триш. — Мы найдем компромиссное решение. Ведь мы его уже находили. Пусть Зоя поживет у нас, пока адвокаты все уладят. Ты же не был против, чтобы Зоя оставалась здесь.

— Вы упросили меня, — ответил Дэнни.

— Ну, Дэнни. Мы что-нибудь придумаем, — продолжала канючить Триш.

— Нет, Триш. Я забираю ее с собой.

— Кто позаботится о ней, когда ты на работе? — выкрикнул Максвелл, трясясь от гнева. — Или когда ты на несколько дней отправишься на свои гонки? Кто позаботится о ней, если она, не приведи господи, заболеет? Или ты будешь не замечать ее болезни и прятать ее от докторов точно так же, как прятал Еву? Пока она при смерти не окажется?

— Я не прятал Еву от докторов.

— Почему же она не ходила к ним?

— Она отказывалась! — выкрикнул Дэнни. — Не хотела в больницу.

— Ты должен был заставить ее.

— Еву нельзя было заставить что-то сделать помимо ее воли. Сам знаешь, — ответил Дэнни.

Максвелл стиснул кулаки. Жилы на шее на-дулись.

— Потому-то она и умерла.

— Что? — Дэнни презрительно усмехнулся. — Ладно, хватит. Я не собираюсь с тобой дискутировать.

— Будь проклят тот день, когда она с тобой познакомилась, — прошипел вслед ему Максвелл.

Дэнни подошел к двери, позвал:

— Пойдем, Зоя. Мы потом приедем за игрушками.

В проеме появилась смущенная Зоя с охапкой игрушек в руках.

— Я вот эти только возьму, можно?

— Конечно, дорогая. Поехали. Остальные привезем в конце недели.

Дэнни и Зоя направились по дорожке вокруг дома к машине.

— Ты очень скоро обо всем пожалеешь, — не-громко проговорил Максвелл. — Не знаешь еще, парень, во что ввязываешься.

— Энцо, вперед! — позвал меня Дэнни.

Мы обошли дом и сели в машину. Максвелл, последовавший за нами, остановился поодаль. Зоя устроилась на детском сиденье, Дэнни пристегнул ее ремнем.

— Сильно пожалеешь, — повторил Максвелл. — Помяни мое слово.

Дэнни уселся за руль, захлопнул дверь с такой силой, что машину качнуло.

— Совсем обалдел. Еще спрашивает, есть ли у меня адвокат, — пробормотал он. — Я работаю в самом престижном автоцентре в городе. Мы продаем «мерседесы» и «БМВ» самым известным людям. Сам не петришь, с кем связываешься. У меня есть визитки лучших городских адвокатов, со всеми их телефонами.

Мы рванули с места, обдав ноги Максвелла брызгами гальки и песка. Пока выруливали на идиллически красивую извилистую дорогу вдоль острова Мерсер, я успел заметить, что белый фургон исчез. А вместе с ним исчезла и Ева.

Глава 30

С опытом к водителю приходит понимание и чувство машины. Он физически начинает ощущать, когда она достигает своего предела. Водитель привыкает к экстремальному режиму езды, то есть когда покрышки вот-вот потеряют сцепление с дорогой. Если такое происходит, он легко выправляет ход машины, выдерживает короткую паузу и снова выходит на предельный режим. Водитель знает, где и как он может еще поддать газку, эта информация оседает в его сознании. Иначе говоря, он начинает действовать автоматически.

Во время гонок, жестких и напряженных, когда остается столько же кругов, сколько сделано, а на хвосте постоянно висит соперник, лучше пропустить его. Потому что выгоднее наступать на пятки, чем все время уходить от преследования. Умный водитель уйдет в сторону, дав противнику возможность вырваться вперед. Пусть он беспрестанно поглядывает в боковое зеркало.

Иногда, правда, нужно оставаться впереди и никого не пропускать. По причинам стратегическим и психологическим. Ну или просто потому, что водителю следует время от времени показывать, что он — лучший.

Гонки выигрывает тот, кто умнее и хладнокровнее, а не тот, кто сильнее давит на акселератор. В конце концов к финишу приходит самый опытный и сообразительный.

Глава 31

Зоя потребовала, чтобы Дэнни отправил ее в школу на следующий же день, а когда он пообещал забрать ее после занятий, заявила, что хотела бы остаться там подольше, поиграть с подружками. Дэнни неохотно согласился.

— Я приеду за тобой пораньше, чем обычно, — сказал он, высаживая ее из машины. Он, должно быть, опасался, что «близнецы» попытаются выкрасть ее.

От Зоиной школы мы отправились по Юнион к Пятнадцатой авеню и припарковались прямо напротив кафетерия «Виктрола-кофе». Дэнни привязал меня к трубе велосипедной стоянки, ушел и спустя несколько минут вернулся с чашкой кофе и слойкой. Он отвязал меня, устроился за столиком на улице, а мне приказал сесть рядом. Я повиновался. Минут через пятнадцать к нам присоединился какой-то мужчина. Ладно скроенный, очень крупный, но не рыхлый, состоящий из всего круглого: круглой головы, круглого торса, округлых ляжек и округлых рук. Лысина в обрамлении густых волос тоже была круглой. Одет он был в очень широкие джинсы и огромного размера рубашку-безрукавку с гигантской кроваво-красной буквой W на груди.

— Доброе утро, Дэннис, — сказал он. — Прими мои самые искренние соболезнования по случаю столь горькой и невосполнимой утраты. — Он наклонился и крепко обнял Дэнни, который неловко сидел, положив руки на колени и уставившись на шоссе.

— Я… — начал было Дэнни, но осекся. Толстяк выпрямился, выпуская его из своих объятий. — Да, конечно, — закончил Дэнни дрогнувшим голосом.

Мужчина кивнул, не замечая неуверенного ответа, и втиснулся в металлическое кресло.

«Он вовсе не толстый, — подумал я. — Я бы скорее назвал его мускулистым. Он просто очень уж крупный».

— Милая собачка, — заметил он, разглядывая меня. — Помесь кого-то с терьером.

Я поднял голову и с любопытством посмотрел на него.

— Может быть, — отозвался Дэнни.

— Да, милая собака, — задумчиво повторил мужчина.

Я обрадовался уже тому, что он вообще заметил меня.

— Отличный она готовит кофе латте, — сообщил мужчина и, сделав несколько глотков из чашки, причмокнул.

— Кто она? — поинтересовался Дэнни.

— Да бариста. Та, у которой полные губы, брови длинные, как стрелы, и темно-шоколадные глаза.

— Не заметил.

— Естественно. Твои мысли заняты другим. Значит, так. Моя консультация будет тебе стоить замены масла в моей «ласточке», независимо от того, понравится тебе мой совет или нет.

— Договорились.

— Тогда показывай бумаги.

Дэнни вручил ему конверт — тот самый, что передал ему Максвелл. Мужчина взял его, вытащил документы.

— Они мне сказали, будто Ева просила их воспитывать Зою.

— Пусть подотрутся своими рекомендациями, — буркнул мужчина.

— Ее иной раз так накачивали обезболивающими, что она просто не понимала, что говорит, — в отчаянии продолжал Дэнни. — Она, может быть, и говорила так, но бессознательно.

— Мне безразлично, кто, что, кому и когда говорил, — резко парировал мужчина. — Дети не являются движимым имуществом, их нельзя ни передавать, ни продавать. Действовать следует, только исходя из интересов ребенка.

— Они мне так и сказали.

— Значит, уже нахватались где-то. Только в данном случае последняя воля матери в расчет не берется. Сколько времени ты был женат?

— Шесть лет.

— Еще дети есть?

— Нет.

— А дети вне брака?

— Нет, конечно.

Мужчина отпил еще кофе, снова принялся лис-тать бумаги. Он показался мне крайне любопытным человеком. Помимо кругов, он состоял еще из постоянных подергиваний, подрагиваний, лишних суетливых движений. Он постоянно хватался за карман, а зачем, я не мог понять. Только через несколько минут догадался: там у него лежало какое-то жужжащее устройство, и он что-то нажимал, чтобы отключить звук. Внимание мужчины сосредоточивалось на нескольких вещах сразу. Тем не менее, когда он оторвал взгляд от документов и перевел его на Дэнни, я заметил, что мужчина предельно собран и уже успел все обмозговать. Напряжение, охватившее Дэнни, напротив, ослабело.

— Ты стоишь на учете как наркоман и проходишь лечение?

— Нет, — изумленно отозвался Дэнни.

— Совершал преступления на сексуальной почве?

— Нет.

— Привлекался когда-нибудь к уголовной ответственности? Сидел в тюрьме?

— Тоже нет.

Мужчина небрежно сунул бумаги назад в конверт.

— Тогда плюнь на эту хрень. Где сейчас твоя дочь?

— В школе. Может быть, мне подержать ее дома несколько дней?

— Наоборот, пусть ходит в школу. Ты отвечаешь за ее образование и вообще обеспечиваешь все ее потребности. А теперь слушай самое важное. Особо не морочь себе голову. Я потребую упрощенного судопроизводства. Не вижу причин, по которым мне могли бы в этом отказать. Будь спокоен — ребенка у тебя не отнимут.

— Под словом «ребенок» ты подразумеваешь мою дочь? — сердито спросил Дэнни.

— Да. — Мужчина не смутился реакцией Дэнни. Он продолжал все так же пристально смотреть ему в глаза. — Твою дочь Зою. Мы, слава богу, живем в прекрасном штате Вашингтон. По законам которого ребенка у тебя, биологического родителя, заберут только в одном случае — если ты регулярно гонишь на кухне денатурат. Других вариантов нет.

— Отлично, — кивнул Дэнни.

— Не паникуй. Не нервничай. Позвони ими сообщи все, что я тебе сказал. Говори предельно вежливо. Все свои просьбы пусть направляют в письменном виде мне, как твоему поверенному. С их адвокатами я свяжусь сам и предупрежу, чтобы особо не огрызались. Чувствую, они просто ищут, за что бы зацепиться, надеются морально задавить тебя, заставить тихо сдаться. Обычная дедовская заявка, ничего нового. Они считают себя лучшими родителями, чем их дети, только на том основании, что свою жизнь они уже профукали. Не обращай внимания. Основная проблема — в деньгах. У дедов с бабками их обычно больше, чем у их детей. Родители Евы обеспеченны? Если да, то это серьезный гвоздь в заднице.

— Они очень богаты.

— А как у тебя с деньгами?

— На замену масла хватит.

— Тут подобными вещами не обойдешься, Дэнни. Я беру четыре с половиной в час. С тебя аванс в две с половиной тысячи. Они у тебя есть?

— Я достану.

— Когда? Сегодня? В конце недели? В начале следующей?

Дэнни посмотрел на него тяжелым взглядом:

— Марк, я верну тебе каждый потраченный на меня цент. Речь идет о моей дочери, Зое. Душой клянусь, все тебе верну и никогда не забуду твоей помощи. И прошу тебя, не называй ее в своих бумагах просто ребенком. Если нельзя по имени, так хоть укажи, что дело касается девочки.

Марк снова причмокнул, отпивая кофе, и кивнул:

— Я все понимаю, Дэнни. Речь идет о девочке, о твоей дочери, которую зовут Зоя. Я знаю, что ты порядочный человек, хороший друг и никогда не обманываешь. Я тебе верю. Извини, если чем-то тебя задел. Но знаешь, иногда встречаются такие типы… Только между нами. — Он вдруг замолчал, затем продолжил: — Знай: все дело будет тебе стоить семь-восемь тысяч. Сможешь достать? Хорошо, хорошо, вижу — сможешь. Из уважения к тебе я даже от аванса отказываюсь. Ну все тогда. — Он начал вставать вместе с креслом, в которое едва втиснулся. Приподнявшись, он ударом ладоней по подлокотникам стряхнул его с себя, лишив сидящих за другими столиками посетителей и прохожих возможности изумиться потрясающему зрелищу. — Клянусь тебе, Дэннис, они проиграют дело, — сказал он, нимало не смущаясь. — Не понимаю, на кой черт они вообще эту галиматью затеяли? Все. Позвони тестю, свекру, свояченице, черт подери, как там их правильно, я все путаюсь, и скажи — все дела веду я. А я сообщу своему помощнику, он примет у них информацию. Извини, если чем-то тебя обидел, это все издержки профессии. И верь — кукиш они увидят, а не Зою. Все сосунков ищут. Но ты же ведь не сосунок, правда? Ты — чемпион! — Он потрепал Дэнни по щеке. — Да, и не груби им. Не злись. Будь хладнокровен. Помни: ты действуешь в интересах Зои. Всегда только это им и повторяй. Ясно?

— Ясно, — ответил Дэнни.

Затем Марк выдержал торжественную паузу и спросил:

— Ну а вообще как дела?

— Отлично.

— Отдыхаешь, прогуливаешься? Правильно, мозг нужно проветривать. Кстати, как зовут твоего пса?

— Энцо.

— Хорошее имя. И пес хороший. Симпатичный.

— Он горюет. Я постоянно беру его с собой, не могу одного оставлять. Боюсь, скулить будет.

— Может, тебе отпуск небольшой взять? — предложил Марк. — Тяжело ведь. Только-только жена умерла, а тут еще эта чушь. Поговори с Крейгом, он тебя отпустит. А не отпустит, я его по судам затаскаю за нарушение трудовых прав.

— Спасибо, Марк. Мне сейчас как раз лучше работать. Дома не могу сидеть, все время воспоминания одолевают.

— Понимаю. — Адвокат поднял свою сумку. — Должен признать, — он улыбнулся, — лихо ты выиграл прошлогодние гонки. Я их по телевизору смотрел. Позавчера. Где они проходили?

— В Уоткинс-Глен, — подсказал Дэнни.

— Да, точно. В Уоткинс-Глен. Отлично ты там выступил. Мы как раз принимали гостей, я готовил барбекю, жена рядом крутилась. Я включил переносной телевизор, и мы все смотрели. Круто, круто.

Дэнни улыбнулся, но улыбка вышла неубедительная.

— Хороший ты парень, Дэннис, — вздохнул Марк. — Думай о чем угодно, только не о суде. Обо всем, что с ним связано, позабочусь я.

— Спасибо.

Марк, словно большой мяч, покатился по улице, а когда исчез за углом, Дэнни посмотрел на меня и вытянул перед собой руки. Они заметно дрожали. Он ничего не говорил — просто смотрел на них, на то, как они подергиваются, затем перевел взгляд на меня, и я догадался, о чем он думает. Он думал о том, что, если бы он сейчас взялся за руль, дрожь сразу прошла бы. Все было бы нормально.

Глава 32

Большую часть дня я проводил в гараже в обществе автомехаников, поскольку владельцы автосалона не хотели, чтобы я валялся на полу в вестибюле, где меня могли увидеть покупатели.

Со временем я перезнакомился со всеми в гараже. Дэнни брал меня на работу не очень часто, но достаточно, чтобы автомеханики свыклись с моим присутствием. Иногда они подшучивали надо мной, и довольно глупо. Скажем, зашвырнет кто-нибудь тяжеленный гаечный ключ в угол и давай кричать: «Энцо, принеси!» Подобные забавы меня сильно раздражали, я отказывался бежать за ключом, а механики смеялись и восторгались моим умом. Был среди них один, Фенн, симпатичный малый, который всякий раз, проходя мимо меня, спрашивал: «Кончил или нет еще?» Сначала я не понимал, о чем он говорит, но в конце концов догадался — этот вопрос ему самому частенько задавал один из владельцев автосалона, Крейг, поторапливая с наладкой машины. Таким образом, Фенн переадресовывал его по нисходящей, а поскольку ниже его был только я, на мне он и отыгрывался.

Ну вот, опять. «Ну что? Кончил или нет еще?» — раздалось надо мной.

Весь тот день я чувствовал странное волнение, в самом человеческом смысле этого слова. Людей постоянно тревожит, что случится в следующую минуту. Им часто невмоготу спокойно жить в настоящем, не заботясь о будущем. Люди всегда неудовлетворены тем, что у них есть, у них вечно душа болит о том, что с ними случится и чего бы им еще поиметь. Собака же в любой момент может отключить свою психику, свести на нет метаболизм предвосхищения — как Дэвид Блейн, попытавшийся установить рекорд по задержке дыхания на дне плавательного бассейна, — и тем самым изменить ритм мира вокруг нее.

В обычный собачий день я способен без труда пролежать неподвижно несколько часов. Однако в тот день я был крайне возбужден — нервничал и волновался, суетился и отвлекался. Я беспрестанно мотался по гаражу и не находил себе места. Необычное состояние не обеспокоило меня, я даже счел его естественным признаком роста зарождавшейся во мне человеческой души, поэтому не только не старался прогнать его, я упивался им. Одна из дверей гаража была открыта, и внутрь залетал дождь, наполнявший воздух парами воды. Скип, забавный высокий парень с длинной бородой, тщательно мыл машины, хотя приезжали они к нам с улицы совершенно чистые.

— Дождь — не грязь, грязный не дождь, а грязь, — повторял он про себя нашу местную присказку.

Он сдавил пальцами губку, и по лобовому стеклу ухоженного, английского производства гоночного «БМВ» выпуска две тысячи второго года, зеленого цвета, рекой хлынула мыльная вода. Я лежал, положив морду между передними лапами, и наблюдал за Скипом.

Тот день, казалось мне, никогда не кончится, как вдруг перед автосалоном остановилась полицейская машина. Двое мужчин вышли из нее и зашли в гараж.

— Заехали помыть машину? Это — пожалуйста, — улыбнулся им Скип.

— Нет, все равно дождь.

— А дождь — не грязь. Грязный не дождь, а грязь.

Полицейские подозрительно взглянули на него, словно не понимали, о чем он говорит.

— Нет, спасибо. Машину мыть не нужно, — отозвался один из полицейских, и оба прошли в холл.

Проскочив через вращающуюся дверь, я засеменил в смежное помещение, где находились архив и бухгалтерия, подбежал к столику, за которым сидел Майк, обслуживающий покупателей.

— Добрый день, сэр, — услышал я голос Майка. — Чем могу помочь?

— Вы — Дэннис Свифт? — спросил один из полицейских.

— Нет, — ответил Майк.

— А он здесь?

Майк немного помедлил. Я почувствовал, как он напрягся.

— Возможно, он на сегодня отпросился. Точно не знаю. Пойду проверю. Сказать ему, что его вызывают?

— У нас есть ордер на его арест, — сообщил полицейский.

— Я схожу посмотрю внутри, он иногда сидит за компьютером.

Майк поднялся.

— Энцо, смойся с моих глаз. Надоел уже, — обернулся он ко мне. — Наша собака, ночью со сторожем тут сидит, — объяснил он полицейским чуть дрогнувшим голосом. — Вечно под ногами крутится.

Я последовал за ним внутрь здания, где в одной из комнат Дэнни готовил документацию для сегодняшних покупателей.

— Дэн, — позвал его Майк, — там за тобой два копа пришли с ордером на арест.

— За кем? — переспросил Дэнни.

— Да за тобой же.

Дэнни отвел взгляд от компьютера:

— С какой стати?

— Деталей не знаю, но на них форма специального полицейского подразделения, и они не похожи на переодетых забавников, решивших подшутить над дружком в день его рождения. Настроены они, судя по виду, серьезно.

Дэнни поднялся и зашагал в холл.

— Слушай, я сказал, что ты на сегодня, возможно, отпросился, — проговорил Майк, кивая в сторону боковой двери. — Можешь уйти, пока есть возможность.

— Спасибо за заботу, Майк. Только уж если у них есть ордер, значит им известно и где я живу. Сейчас сам все узнаю.

Мы двинулись гуськом. Наша растянувшаяся шеренга, извиваясь, подобно поезду, между стоящими на пути столами и стульями направлялась в холл.

Там Дэнни встал за прилавок и объявил полицейским:

— Господа, я — Дэнни Свифт.

Те кивнули.

— Вы не могли бы выйти к нам, мистер Свифт? — попросил один из них.

— В чем проблема? Объясните, что вам нужно.

В холле за столиками сидели человек шесть покупателей, дожидающихся документы на машины. Все они тут же отложили в сторону газеты и журналы.

— Пожалуйста, выйдите к нам, — повторил полицейский.

Дэнни немного постоял, затем выполнил просьбу.

— У нас есть ордер на ваш арест, — сказал другой полицейский.

— Арест? За что? Дайте посмотреть. Здесь какая-то ошибка.

Полицейской подал Дэнни документ, тот прочитал.

— Вы не шутите? — Он в изумлении уставился на стражей порядка.

— Нет. — Полицейский забрал у него бумагу. — Положите руки на стол и раздвиньте ноги.

В холле появился Крейг, один из владельцев автосалона и непосредственный шеф Дэнни, и обратился к полицейским:

— Господа, не вижу необходимости арестовывать Дэнни, но раз уж так нужно, то не могли бы вы сделать это на улице?

— Стойте на месте! — Полицейский ткнул в Крейга длинным пальцем.

Крейг был прав: сцена больше смахивала на демонстрацию и подрывала репутацию заведения. Арест внутри автосалона наносил моральный ущерб его владельцам.

Здесь сидели люди, ждущие свои «БМВ» и «мерседесы» с крыльями типа «Чайка» и другие роскошные и модные машины. Необязательно устраивать перед ними показательное выступление. Зачем впутывать в свои дела покупателей? Они доверяли Дэнни, а теперь он в их глазах становился преступником. Полицейские вели себя недостойно. Они могли бы действовать иначе, а не являться в автосалон с пистолетами, дубинками, газовыми баллончиками и электрошокерами. Но кто же сделает им замечание, если спецподразделение печально известно своей нервозностью и непредсказуемостью поведения.

Дэнни повиновался. Он положил руки на прилавок, раздвинул ноги. Полицейские тщательно обыскали его.

— Пожалуйста, повернитесь и заложите руки за спину, — приказал один из них.

— Ну уж наручники-то можно не надевать, — возмутился Крейг. — Он не собирается от вас убегать.

— Помолчите, сэр! — рявкнул полицейский.

Дэнни сделал, как ему приказывали. На его руках щелкнули наручники.

— Вы имеете право хранить молчание, — сказал полицейский. — Все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

— Сколько меня продержат? — спросил Дэнни. — Я должен заехать за дочерью.

— Полагаю, заехать вы не сможете. У вас будут другие дела, — усмехнулся полицейский.

— Я заберу ее, Дэнни, — пообещал Майк.

— Тебя нет в утвержденном списке в школе. Тебе ее не отдадут.

— Тогда кому позвонить?

— Вам назначат адвоката.

— Свяжись с Марком Фейном, — упавшим голосом произнес Дэнни. — Его телефоны есть в моем компьютере.

— Вы поняли свои права?

— Я подам на вас в суд! — выпалил Крейг.

— Как угодно, — ответил полицейский.

— Не знаю, что и делать. — Дэнни повернулся к Майку. — Позвони Марку, он подскажет, как поступить.

— Я повторяю: вы поняли свои права так, как я их вам зачитал?

— Да понял, понял, — рявкнул Дэнни. — Все я понял.

— За что тебя арестовывают? — спросил Майк.

Дэнни посмотрел на офицеров, но они молчали. Они ждали, что Дэнни сам ответит. Хитрые гады, знали методы изобличения преступников.

— Какая-то попытка изнасилования, — произнес Дэнни.

— Попытка изнасилования несовершеннолетней, — уточнил полицейский.

— Никого я не насиловал, — запротестовал Дэнни. — Какого ребенка? Кто за этим стоит?

Последовала длинная пауза. Народ в холле ошеломленно наблюдал за происходящим. Дэнни, превратившийся для них из знаменитого гонщика в преступника, стоял в наручниках. Все внимание было приковано к полицейским, к их револьверам и дубинкам. Разворачивалась настоящая драма. Все хотели узнать, за что же арестовали Дэнни. Ответ прозвучал от одного из полицейских.

— Того самого ребенка, которого вы пытались изнасиловать.

Несмотря на вспыхнувшую во мне ненависть к копу, я не мог не признать за ним определенный артистический талант. Нагнетать драматизм он явно умел. Не вымолвив больше ни слова, полицейские увели Дэнни.

Глава 33

Я не присутствовал на заседаниях суда, где рассматривалось дело по обвинению Дэнни в уголовном преступлении и лишении его прав опекунства. Процесс тянулся без малого три года, поскольку одна из целей Максвелла и Триш состояла в том, чтобы опустошить банковский счет Дэнни и сломить его волю, а заодно поизмываться над ним, лишить возможности общаться с взрослеющей Зоей. У меня не было доступа к значительному объему информации. К примеру, меня не приглашали и не допускали на заседания. Мне разрешалось только поприсутствовать на нескольких встречах Дэнни с его адвокатом, Марком Фейном, проходивших главным образом в кафе «Виктрола» (поскольку Марку Фейну нравилась тамошняя бариста с длинными бровями и темно-шоколадными глазами).

Я не попал вместе с Дэнни в полицию в день его ареста, ни во время его регистрации и при допросе с использованием детектора лжи. В основном мой рассказ о наших мытарствах после смерти Евы составлен на основе информации, полученной из вторых рук, из обрывков подслушанных разговоров и моих юридических знаний, почерпнутых из телепередач и телесериалов, таких как «Час суда», «Закон и порядок», их производных: «Спецподразделение полиции», «Криминальные намерения», и особенно вредоносной для телезрителя программы «Суд присяжных». Мои знания о полицейской методологии и терминологии основаны на двух лучших в своем жанре вещах: телешоу «Рокфордские файлы» с участием несравненного Джеймса Гарднера, снявшегося также в фильме про гонки на Гран-при, и, конечно же, величайшей полицейской драме «Коломбо» с гениальным актером и умницей Питером Фальком в главной роли. Кстати, моим шестым любимым актером является Питер Фальк. И наконец, мои сведения о судопроизводстве основываются на работе одного из величайших мастеров судебной драматургии Сидни Люмета, чьи фильмы «Вердикт» и «Двенадцать разгневанных мужчин», наряду с другими, оказали на меня сильное влияние. В качестве заметок на полях скажу, что игру Аль Пачино в ленте «Собачий полдень» нельзя назвать иначе как вдохновенной.

Таким образом, я намереваюсь рассказать о наших бедах правдиво и впечатляюще. Я могу, конечно, кое-где ошибиться в фактах, но не в эмоциях. А изъясняясь театральным языком, эмоции — это все.

Глава 34

Они ввели его в небольшую комнату с большим столом и несколькими стульями. Многочисленные окна на одной стене смотрели в соседнюю комнату, где за столами сидели детективы и делали свою полицейскую работу. Точно как в сериале «Закон и порядок». Деревянные жалюзи на окнах, выходящих на улицу, отбрасывали на пол, стол и стулья длинные тени.

Несколько часов он просидел в одиночестве. Плохой полицейский не выкручивал ему уши и не бил телефонным справочником по голове, не зажимал ему пальцы в дверном проеме и не ломал их дверью. В общем, ничего подобного из того, что показывают в фильмах, с ним не делали. Его сфотографировали и дактилоскопировали, после чего препроводили в ту комнату и оставили одного. Несколько часов к нему никто не заходил. Ему не приносили ни кофе, ни воды. В комнате не было ничего, чтобы как-то убить время, — ни газет, ни журналов, ни радио. Он оставался один на один со своим «преступлением» и наказанием.

Пал ли он духом? Корил ли себя в душе за то, что оказался в подобной ситуации? Или осознал наконец, как чувствую себя я и что это такое — быть собакой? Понял ли он, пока текли бесконечные минуты, что быть одиноким и страдать от одиночества — не одно и то же? Одиночество — состояние нейтральное. Одинокой становится ослепшая рыба на дне океана, без глаз и поэтому без рассудка. Возможно ли такое — чтобы окружающее не влияло на мое настроение, а мое настроение влияло на все, что меня окружает? Правильно я выразился? Может быть, Дэнни ощутил и оценил субъективную природу одиночества, которое существует только в мыслях, а не в мире, и, подобно вирусу, не способно выжить без желания «хозяина»?

Мне нравится думать, что, оставаясь один, Дэнни не был по-настоящему одинок. Мне нравится думать, что Дэнни размышлял о ситуации и не пришел в отчаяние.

А затем в полицейский участок восточного округа Сиэтла ворвался Марк Фейн. Ворвался и сразу начал орать. Таков его бешеный стиль. Буйный. Взрывной. Неукротимый. Смелый. Напористый. Марк Фейн — большой, он и напоминает большую букву «В». У него и форма-то как у буквы «В». Он кипучий. Бесстрашный. Нахальный. Орущий. Он распахнул дверь, рванулся к столу, за которым сидел дежурный сержант, наорал на него, и вскоре Дэнни выпустили под залог.

— Дэннис, что это еще за новости? — потребовал Марк объяснений от Дэнни сразу, как только они оказались на улице.

— Да ерунда, не обращай внимания, — ответил тот.

— Какое, в задницу, не обращай внимания?! Речь идет о попытке изнасилования пятнадцатилетней девушки. Ничего себе ерунда.

— Врет она все.

— Точно? У тебя с ней ничего не было?

— Нет.

— Ты не пытался в нее проникнуть гениталиями?

Дэнни с негодованием посмотрел на Марка и ничего не ответил.

— Понятно. Часть их плана. А я-то думал, на кой черт им понадобилось затевать совершенно провальный для них процесс об опекунстве. Только попытка изнасилования — штука серьезная, и она все меняет.

Дэнни продолжал молчать.

— Педофил. Растлитель малолетних. Сексуальный маньяк. Эта терминология не вписывается в концепцию заботы о ребенке. Понимаешь?

Дэнни стиснул зубы. На щеках заиграли желваки.

— Ладно. Приходи завтра ко мне в офис. В половине девятого утра, — сказал Марк. — Не опаздывай.

Дэнни вспыхнул.

— Где Зоя? — спросил он.

Марк Фейн вдавил каблук в асфальт.

— Они успели забрать девочку до моего при-езда. Время для твоего ареста выбрали тоже не случайно.

— Я заберу ее.

— И не думай! — рявкнул Марк. — Пусть все остается как есть. Не строй из себя героя. Попав в зыбучий песок, стой и не шевелись, иначе засосет.

— Я попал в зыбучий песок? — поинтересовался Дэнни.

— Зыбучей не бывает.

Дэнни развернулся и зашагал прочь.

— Не выезжай за пределы штата! — крикнул ему вдогонку Марк. — И ради бога, даже не смотри на девушек-подростков.

Дэнни едва ли расслышал его. Завернув за угол, он скрылся из виду.

Глава 35

Руки — окна человеческой души. Посмотрите побольше видеозаписей, сделанных внутри машин, и вы убедитесь в справедливости моего утверждения. Крепкая, напряженная хватка руля свидетельствует о жестком стиле вождения. Нервное скольжение рук по рулю означает, что гонщик чувствует себя дискомфортно. Руки должны лежать на руле спокойно, чутко, но уверенно. Через руль автомобиля передается очень много информации, и нервная, сильная хватка не даст информации быстро поступить в мозг.

Говорят, чувства не накатывают на человека поодиночке. Все происходит так: несколько чувств сначала собираются в определенном участке мозга, который создает целостную картину человека — нервные окончания в коже сигнализируют мозгу о боли, жжении, нервные окончания в суставах и сухожилиях сообщают о положении тела в пространстве, нервные окончания в ушах отмечают вестибулярные расстройства, во внутренних органах — сигнализируют об эмоциональном состоянии.

Гонщик совершит глупость, если попытается произвольно отключить один канал информации. Умный, превосходный гонщик позволяет всей информации беспрепятственно течь в мозг.

Руки Дэнни дрожали, что сильно меня расстраивало. После смерти Евы он часто смотрел на свои руки: вытягивал их перед собой и глядел на них так, словно это вовсе и не его руки, поднимал их вверх и видел, как они дрожали. Все эти манипуляции он проделывал, когда оставался один.

— Нервы, — говорил он мне, если я вдруг заставал его за обследованием своих рук. — Стресс. — После чего он засовывал их в карманы брюк, с глаз долой.

В тот день Майк и Тони привезли меня домой поздним вечером. Дэнни, засунув руки в карманы, ждал нас в темноте, у входа в дом.

— Я не хочу говорить о случившемся. Да и Марк запретил. Поэтому…

Они глядели на него.

— Впустишь нас?

— Зачем? — Дэнни внезапно осознал, что сказал резкость, начал объяснять: — Сейчас мне лучше побыть одному.

Майк и Тони постояли еще немного.

— Мы не будем говорить о случившемся, — пообещал Майк. — Просто посидим и поболтаем. Замыкаться в себе нельзя, вредно для здоровья.

— Ты, наверное, прав, — ответил Дэнни. — Только так уж я устроен. Мне хотелось бы поразмыслить обо всем одному. Нужно кое-что уяснить… обозначить… потом я уже смогу и говорить. А сейчас — извините.

Майк и Тони не двинулись с места. Казалось, они решают — уважить просьбу Дэнни или силой заставить его терпеть их компанию. Затем они переглянулись, и я почувствовал их тревогу. К сожалению, Дэнни не понимал, что они очень волнуются за него.

— С тобой все в порядке? — спросил Майк. — Не забудешь выключить духовку? Не оставишь открытым газ? Не уснешь с сигаретой?

— Я не курю, а плита у меня электрическая, — отозвался Дэнни.

— Все нормально, можно идти, — произнес Тони.

— Хочешь, мы возьмем на ночь Энцо? — предложил Майк.

— Нет, спасибо.

— Тебе продуктов не нужно? Можем привезти.

Дэнни мотнул головой.

— Он в полном порядке. Поехали, — снова сказал Тони и потянул Майка за рукав.

— Я не выключаю свой мобильник. Считай его телефоном доверия. Звони, если что. Хоть просто так, если захочется поболтать.

Они пошли к машине. На ходу Майк обернулся и крикнул:

— Забыл сказать, мы покормили Энцо.

Они уехали, а мы с Дэнни вошли в дом. Он вытянул перед собой руки, осмотрел их. Они дрожали.

— Насильников не делают опекунами девочек. Чувствуешь, куда они клонят?

Я побрел за Дэнни на кухню, с тревогой задумавшись: «А не соврал ли он Майку и Тони относительно плиты? Не газовая ли она у нас?» Однако Дэнни направился не к плите, а к буфету. Достал из него бокал, затем извлек из бара бутылку виски. Налил полбокала.

Дэнни поступал неразумно. Я понимаю, он расстроен, подавлен, руки дрожат. И что теперь? Напиваться? Я недовольно гавкнул.

Не выпуская из руки бокал, он посмотрел в мою сторону. Будь у меня руки, я бы влепил ему пощечину.

— В чем дело, Энцо? — спросил Дэнни. — Слишком все банально?

Я снова пролаял. Уж слишком жалкая банальность выходила.

— Не осуждай меня. Да и не твое это дело. Твоя задача — меня поддерживать, а не осуждать.

Он сверкнул на меня глазами, и я осудил его. Мой хозяин поступал точно так, как они хотели. Они выбивали его из седла, и он уже был готов сдаться. Я заволновался. Сойди Дэнни с дистанции, и мне придется провести остаток жизни с алкоголиком? Которому ничего не останется делать, как только пялиться бессмысленным взглядом на экран телевизора? Нет, не таким я представлял себе Дэнни. Не презренным, опустившимся пьянчугой из телесериала. Кстати, в эту минуту я его вовсе и не жалел.

Я вышел за дверь, собираясь поспать, но идти в комнату Дэнни, на свой коврик, не хотелось. Мне было бы противно находиться рядом с пародией на Дэнни. Я миновал комнату Дэнни-мошенника, притворявшегося гонщиком, и поплелся в комнату Зои. Свернулся калачиком на коврике возле ее постели и постарался уснуть. Одна только Зоя у меня теперь и оставалась.

Позднее в дверях появился Дэнни. Сколько стоял там — не знаю.

— Первый раз я взял тебя с собой покататься, когда ты был еще щенком, — сказал он. — Ты мне все сиденье обгадил. Однако я тебя не выбросил.

Я поднял голову, не догадываясь, к чему он клонит.

— Я убрал виски, — продолжал Дэнни. — Пить не буду, я выше этого. Такого они от меня не дождутся.

Он повернулся и ушел. Я слышал, как мой хозяин ходил по своей комнате, потом включил телевизор.

Значит, он не стал «нырять» в бутылку — прибежище слабых и рефлексирующих. Он меня понял. Да, жесты — все, что у меня есть.

Дэнни сидел на диване и смотрел видеозапись, сделанную несколько лет назад, во время нашего отдыха в Лонг-Бич, на побережье штата Вашингтон. Зоя была еще совсем маленькой. И мы были моложе. Отлично помню те три дня — мы бегали по берегу, дурачились, запускали воздушного змея. Я пристроился рядом с ним. Мы ехали наугад, не зная, куда приведет нас дорога, даже не предполагая, что довольно скоро судьба разлучит нас. Пляж, океан, небо. Наш мир. Мир бесконечный. Он существовал только для нас.

— После первого круга ни одни гонки не выигрываются, — сказал он. — Но многие проигрываются.

Я посмотрел на него. Он вытянул руку, положил ее мне на голову, как обычно, почесал за ухом.

— Все правильно. Уж если быть банальностью, то хотя бы положительной, — проговорил он, обращаясь ко мне.

«Не торопись. До финиша еще долго. Чтобы закончить гонку первым, нужно, во-первых, все закончить», — раздумывал я.

Глава 36

Не многое мне нравится больше, чем приятная долгая прогулка под мелким дождиком в Сиэтле. Сильный идет дождь или нет — лично мне все равно. Я люблю туман, ощущение капель на ресницах и морде. Свежесть воздуха, внезапно наполненного озоном и отрицательно заряженными ионами. Если сильный дождь может прибить запахи к земле, то слабый их усиливает, высвобождает молекулы. Тогда ароматы оживают, разносятся по воздуху и достигают моего носа. Почему Сиэтл я люблю больше остальных мест, даже больше Тандерхилла? Потому что, несмотря на жаркое лето, в мокрый сезон здесь ни дня не проходит без моего обожаемого моросящего дождичка.

Дэнни вывел меня погулять под мелким дождем, и я наслаждался его приятной свежестью. Минуло всего несколько дней после смерти Евы, и все это время я был подавлен неприятными эмоциями. Я все время сидел в доме с Дэнни, перегоняя через легкие стоялый воздух. Дэнни также нуждался в разнообразии. Гулять он вышел не в джинсах, свитере и желтом плаще, а в темных брюках, желтом полупальто и тонком свитере с высоким воротником.

Мы отправились на север от Мэдисон-Вэлли, к ботаническому саду. Миновав опасный участок, где не было тротуаров, а машины носились на предельной скорости, мы свернули на боковую дорогу, намного потише, где Дэнни отцепил поводок.

Вот что еще мне нравится делать — бегать в дождь по полю, поросшему травой, недели две не стриженной, опустив морду к земле, чтобы трава обдавала ее каплями. Трава приятно щекочет тело, а я воображаю себя пылесосом, вбираю в себя все запахи, всю жизнь. В такие минуты вспоминаю детство, мысленно возвращаюсь на ферму, в Спэнгл, где хоть и не было дождей, но росла прекрасная трава и расстилались поля, на которых я резвился.

В тот день я все бегал и бегал, а Дэнни просто шел, методично мерил шагами дорогу. Миновав место, где обычно поворачивали назад, мы направились дальше. Пересекли пешеходный мост, закружили по улицам и очутились в Монтлейке. Там Дэнни вновь пристегнул меня, затем мы перешли широкую улицу и очутились в еще одном парке. Он мне тоже понравился, хотя и отличался от других парков.

— Внутриозерный, — сообщил Дэнни, снова отстегивая поводок.

Внутриозерный. Он состоял не из полей и равнин, а из неглубоких оврагов и извилистых лощин, поросших диким виноградником и кустами. Землю покрывал толстый слой листьев. В парке стоял полумрак, высокие деревья с длинными ветками образовывали над нашими головами плотный шатер. Я чувствовал себя замечательно. Дэнни шел по тропинке, а я то осторожно пробирался оврагами, прятался в кустарнике и воображал себя секретным агентом, то носился, не замечая преград, — сам себе казался грозным, идущим по следу хищником из кинофильмов.

Мы ходили и бегали по парку очень долго. За это время я покрыл расстояние в пять раз больше, чем Дэнни, измотался и захотел пить. Выйдя из парка, мы оказались в незнакомом районе. Дэнни остановился возле кафе, взял себе чашку кофе. Мне принес воды в бумажном стаканчике, пить из которого было неудобно, но жажду я все-таки утолил.

Мы продолжили наш путь.

Мне всегда нравилось двигаться и гулять, особенно с Дэнни, моим любимым товарищем, но, должен признать, в то утро даже я изрядно подустал. Мы бродили уже больше двух часов. После такой прогулки я предпочитаю вернуться домой, игриво обтереться полотенцем, устроиться где-нибудь в местечке потеплее и малость вздремнуть. Однако про «вздремнуть» оставалось только мечтать, так как мы все шли и шли.

Я узнал Пятнадцатую авеню, когда мы вышли на нее, Парк волонтеров я тоже хорошо знал. Я очень удивился, когда мы вышли к кладбищу Лейк-Вью. Разумеется, я имел представление о нем и о его значимости, хотя прежде ни разу там не был. Мне доводилось смотреть документальный фильм про Брюса Ли, его похоронили здесь, рядом с его сыном Брэндоном, великолепным актером, безвременно ушедшим. Сочувствую Брэндону, ставшему жертвой семейного проклятия, а еще потому, что последний снятый им фильм был «Ворон» — несчастливое название для несчастливого фильма на основе комиксов, созданных человеком, не имеющим понятия об истинной природе воронья. Только оставим дискуссию о нелюбимых мной пернатых сволочах до следующего раза.

Мы прошли на кладбище, но не стали искать могилы Брюса или Брэндона Ли, двух замечательнейших актеров. Дэнни высматривал что-то другое. По заасфальтированной тропинке мы направились на север, обогнули центральный холм и вышли к временной металлической конструкции с тентом наверху, напоминающей павильон, внутри которой толпилось много народу.

Собравшиеся были хорошо одеты. Те, кому не удалось спрятаться от дождя под навесом, стояли, накрывшись зонтами. Зою я увидел сразу.

И тут я понял, зачем Дэнни принарядился. Соответственно событию. Он с самого начала знал цель нашей прогулки.

Мы приблизились к павильону. Люди стояли неорганизованно, переходили с места на место, слушали рассеянно. Церемония погребения еще не началась.

Мы подошли вплотную к толпе, и вдруг от нее отделился мужчина, затем еще один и еще. Все они устремились к нам.

Первым шел Максвелл, за ним — два брата Евы. Имен я не помню, потому что очень редко видел их у нас.

— Твое присутствие здесь нежелательно, — жестко сказал Максвелл.

— Она — моя жена, — ответил Дэнни спокойно. — Мать моей дочери.

Зоя стояла неподалеку. Она увидела отца. Помахала ему, он махнул ей в ответ.

— А я говорю — нежелательно, — повторил Максвелл.

Братья подтянулись, приняли воинственный вид.

— Успел вызвать подмогу? — спросил Дэнни.

Максвелл презрительно усмехнулся:

— А ты как думал? Я тебя предупреждал.

— Зачем ты все это затеял?

Максвелл ворвался в личное пространство Дэнни и зашипел:

— Ты плохо относился к Еве, а после всего, что ты сделал с Анникой, я не могу доверить тебе Зою.

— Ничего я с ней не делал, — возразил Дэнни, но Максвелла уже понесло.

— Пожалуйста, проводите мистера Свифта, — велел он сыновьям и, повернувшись, торопливо зашагал прочь.

Я хорошо видел Зою. Она смотрела на нас и вдруг, не в силах больше сдерживать себя, подскочила на месте и побежала к нам.

— Двигай отсюда, — проговорил один из братьев.

— Я имею право прийти на похороны своей жены, — отрезал Дэнни. — И я останусь здесь.

— Проваливай, сказал. — Второй брат ткнул его кулаком под ребра. Дэнни даже не пошатнулся.

— Не бойся, я не отвечу. Можешь ударить еще.

— Насильник! — громко проговорил мужчина, ткнув в Дэнни мясистым пальцем, и сильно толкнул его другой рукой в грудь. Но толчок в грудь для гонщика, которого иной раз так бьет о стены машины, что искры из глаз летят, — просто ничто, как шлепок гусиной лапкой.

Зоя подлетела к нам и бросилась к Дэнни. Он подхватил ее, поднял высоко в воздух, затем прижал к себе и чмокнул в щечку.

— Как поживает моя дочурка? — спросил он.

— А как поживает мой папочка?

— Хорошо поживает, — ответил он и повернулся к только что толкнувшему его мужчине. — Извини, я плохо расслышал тебя. Не повторишь то же самое сейчас, при дочери?

Тот отступил, и тогда к нам засеменила Триш. Встав между Дэнни и братьями Евы, она попросила их отойти. Затем повернулась к Дэнни.

— Пожалуйста, — заговорила она. — Я понимаю тебя, Дэнни, но так не делается. Тебе действительно лучше оставить нас. — Она немного помолчала, затем продолжила: — Наверное, тебе очень одиноко.

Дэнни не отвечал. Подняв морду, я посмотрел на него и увидел в глазах слезы. Зоя их тоже заметила и тоже начала всхлипывать.

— Нужно поплакать, — пробормотала она. — Бабушка говорит, слезки смывают боль.

Они с Зоей долго глядели друг на друга. Потом он печально вздохнул.

— Помоги бабушке и дедушке стать сильными, ладно? — произнес он. — Я пойду, у меня срочные дела. Они касаются мамы. Нужно кое-что закончить.

— Я знаю. — Зоя кивнула.

— Ты останешься с бабушкой и дедушкой, но ненадолго.

— Да, они мне тоже говорят, что я еще поживу у них.

— Не сомневаюсь. — Он горько усмехнулся. — Бабушка и дедушка все тщательно продумывают.

— Мы можем выработать компромиссное решение, — вмешалась Триш.

— Компромиссов не будет, — отрезал Дэнни.

— Поживем — увидим, — отозвалась Триш. — Как будет лучше для Зои.

— Энцо! — позвала Зоя, заметив меня в ногах у Дэнни. Она сползла с его рук и, присев, обхватила меня за шею. — Здравствуй, Энцо.

Я удивился и обрадовался ее горячему приветствию, поэтому лизнул в нос.

Триш наклонилась к Дэнни.

— Ты, должно быть, соскучился по Еве, — прошептала она. — Но воспользоваться беззащитной пятнадцатилетней девочкой…

Дэнни резко выпрямился и отшатнулся от нее.

— Зоя, — позвал он дочь, — мы с Энцо будем наблюдать за церемонией с другого места. По-шли, Энцо.

Нагнувшись, он поцеловал Зою в лоб, и мы двинулись наверх.

Зоя и Триш смотрели, как мы удаляемся. Мы прошли по окаймляющей холм дорожке, поднялись наверх, остановились под деревьями, где на нас не падал дождь, и стали наблюдать за происходящим внизу. Сначала мужчина читал книгу. Потом все клали на гроб розы. После чего народ стал расходиться по машинам.

Вскоре остались лишь мы с Дэнни. Мы подождали, пока рабочие разберут навес. Затем явились другие рабочие, с каким-то странным приспособлением, при помощи которого опустили гроб в могилу.

Мы все стояли под деревьями. Мы видели, как приехал небольшой «катерпиллер» и принялся засыпать гроб землей и грязью.

Мы опять ждали.

Когда возле могилы не осталось никого из собравшихся, мы спустились вниз. Мы стояли перед невысоким холмиком и плакали. Мы встали на колени, взяли по пригоршне грязной жидкой земли и ощутили ее. Последнее, что от нее оставалось. И мы всё плакали и плакали.

Когда уже не могли больше плакать, мы наконец поднялись и пустились в обратный путь, домой.

Глава 37

На следующий день после похорон Евы я еле двигался. Тело словно одеревенело. Я даже стоять не мог, и Дэнни пришлось остаться дома, потому что обычно я поднимался утром вместе с ним и помогал готовить и доесть завтрак. К тому времени мне исполнилось восемь, я был всего на два года старше Зои, хотя чувствовал себя больше ее дядей, чем братом. По молодости лет я не ощущал наличия артрита в бедрах, но уже начинал понемногу от него страдать. Точнее, у меня обнаружился прогрессирующий артрит, вызванный дисплазией бедра. Состояние неприятное, да, но в каком-то смысле оно принесло мне облегчение — я мог сосредоточиться на своих проблемах, а не мучить себя постоянными мыслями о проблемах других, особенно о том, что Зоя находится в лапах «близнецов».

Еще в ранней молодости я понял: с моими бедрами не все в порядке. Первые месяцы жизни я провел в беготне и играх с Дэнни. У меня не было возможности сравнить себя с другими собаками. Став постарше, я начал посещать собачьи парки и сразу заметил свое отличие — я держал задние лапы вместе, что было явным признаком дефективности, хотя при ходьбе чувствовал себя так намного комфортнее. Меньше всего мне хотелось выглядеть неудачником, поэтому я учился ходить и бегать особым образом, чтобы скрыть дефект.

По мере взросления и одновременно изнашивания защитного хряща на кончиках костей, что свойственно всем хрящам, у меня начались боли. Со временем они становились острее, однако вместо того, чтобы пожаловаться на свое состояние, я продолжал его скрывать. Я, наверное, похож на Еву больше, чем сам готов признать, поскольку не доверяю медицине. Я изобрел несколько способов прятать свой изъян, всячески избегая врачей и диагноза, который, вне всякого сомнения, только ускорил бы мою кончину.

Как я уже упоминал, мне неизвестно, по какой причине Ева не доверяла медицине, исток же моего неприятия очевиден. Я был совсем маленьким щенком, не более двух недель от роду, когда старший по ферме в Спэнгле показал меня своему приятелю. Тот подержал меня на коленях, погладил и вдруг, обратив внимание на мои передние лапы, ощупал их.

— Давай отрежем? — предложил старший. — Я его подержу, а ты полоснешь.

— Анестезия нужна, Вилли, — отозвался приятель. — Позвал бы меня неделей раньше, тогда можно было резать без нее.

— Я не собираюсь транжирить деньги на собаку, док, — возразил старший. — Давай, режь.

Я не имел представления, о чем они толкуют. Потом старший крепко взял меня поперек живота, а его приятель, которого он называл «док», схватил мою переднюю лапу. Сверкнули ножницы, и мой коготь-отросток полетел на землю. Мой правый большой палец. В глазах сверкнули яркие круги, тело полоснула страшная боль — кошмарная, она раздирала все мое нутро. Хлынула кровь. Я дико завизжал. Забился в руках старшего по ферме, пытаясь освободиться, но он лишь сильнее сдавил меня, так, что я едва мог дышать. Затем док взял мою левую переднюю лапу и, ни секунды не колеблясь, отсек мой второй коготь-отросток. Чик — и нет. На этот раз мне больше запомнилась не боль, а звук. Чик. Такой громкий. Кровь хлестала как из кувшина, она залила всю землю вокруг ног старшего. От этой боли я затрясся и разом ослаб. Док помазал мне раны какой-то мазью, туго обмотал их бинтами и прошептал:

— Сволочь он, твой хозяин. Пожалел гроши на анестезию.

Поняли теперь, где кроется мое недоверие к медицине и врачам? Нужно быть отпетым мерзавцем и крохобором, чтобы кромсать двухнедельного щенка без анестезии только потому, что его хозяин отказывается платить гроши.

На следующий день после похорон Евы Дэнни отвел меня к ветеринару, тощему человечку, пахнущему сеном, в халате с бездонными карманами, набитыми лекарствами. Он ощупал мои лапы. В продолжение всей процедуры я старался не морщиться, но это у меня не всегда получалось, особенно когда ветеринар сильно надавливал на лапы. Он поставил мне диагноз, выписал противовоспалительное и сказал, что пока больше ничем помочь не может и что в будущем будет рад провести сложную и дорогостоящую операцию по замене моих дефектных костей искусственными.

Дэнни поблагодарил ветеринара и повез меня домой.

— У тебя дисплазия бедра, — сообщил он.

Будь у меня пальцы, я бы заткнул ими уши. Совал бы их внутрь, пока не лопнули барабанные перепонки. Я сделал бы что угодно, лишь бы не слышать слов Дэнни.

— Надо же. Дисплазия бедра, — повторил Дэнни и изумленно покачал головой.

Я мотнул мордой. «С постановкой такого диагноза, — подумал я, — мне и конец». Возможно, медленный, но, уж без сомнения, мучительный, существование от указателя до указателя, расставленных ветеринаром. Видимое станет неизбежным. Машина едет туда, куда ты смотришь. Какая уж там травма стала причиной неверия Евы в медицину, не знаю, но результат видел: она не смогла отвести глаза от цели, на которую другие назойливо упрашивали ее смотреть. Редкий человек способен, услышав властный голос окончательного диагноза, не принимать его и продолжать идти своим путем. Я вспомнил о Еве, о том, как быстро она упала в объятия смерти, как охотно окружавшие ее люди согласились с ее диагнозом. Я раздумывал о предсказании собственного финала, о своем будущем, наполненном страданиями и болью, которые, как многие верят, несет с собой смерть, и попытался отвернуться.

Глава 38

Благодаря уголовному делу против Дэнни «близнецы» получили ордер на временное опекунство над Зоей. Они всячески затягивали процесс и лишили Дэнни возможности несколько месяцев видеться с дочерью. Не прошло и пяти минут после его ареста, а Максвелл уже засуетился, написал прошение об ограничении прав Дэнни на опеку, мотивируя требование наличием против него обвинения сексуального характера. По его бумаге, Дэнни оказывался педофилом и половым маньяком.

Вот так-то. Пришлось нам играть по их правилам. «Близнецы», похоже, только и ломали голову над тем, как бы их повернуть в свою пользу.

Я видел фильмы с похищением детей, где показывается страх и горе родителей, охваченных ужасом от осознания того, что их дети во власти чужих людей. Именно так чувствовали себя мы с Дэнни. Единственное отличие — мы знали, где находится Зоя и кто похитил ее у нас. И тем не менее ничего не могли поделать.

Марк Фейн посоветовал Дэнни для объяснения своих отлучек выдумать для Зои душещипательный рассказ о поездке в Европу на гонки. Он же добился для Дэнни права обмениваться с Зоей письмами. Дэнни посылал ей пространные отчеты о нашей жизни, а взамен мы получали забавные Зоины рисунки. Всю корреспонденцию проверяли «близнецы» на семейно-адвокатском совете. Скажу вам, что вскоре в нашем доме не осталось места на стенах, где бы ни висели Зоины картины, кое-какие из них просто замечательные. Дэнни провел много бессонных ночей, изобретая по-дробности своего европейского гоночного турне.

Я очень хотел, чтобы Дэнни действовал решительнее. Смелее противостоял «близнецам». Но я уважал его стиль, сдержанный и хладнокровный. Дэнни всегда преклонялся перед легендарным гонщиком Эмерсоном Фиттипальди. Эммо, как его называли равные, был великим и непревзойденным чемпионом, на треке он отличался отменным прагматизмом. Полагаться на случай — плохая мысль; малейшая ошибка — и влепишься в стену, как на гонках Инди, свернешь машину в огненный штопор, из которого рабочие и медики будут по кускам доставать обгорелые части тела, а этанол горит быстро и жарко. Эммо не только никогда не паниковал, он избегал ситуаций, в которых мог бы запаниковать.

Хотя я тоже боготворю Эммо и по мере сил стараюсь походить на него, ездить я хотел бы, как Айртон Сенна, — эмоционально и отчаянно. С какой бы радостью я сложил в багажник «БМВ» самое необходимое, похитил бы Зою из школы и отправился прямиком в Канаду. Из Ванкувера мы бы двинули на восток, к Монреалю — в тех местах много изумительных автошкол, и там каждое лето проводятся Гран-при «Формулы-1», — где тихо и мирно жили бы себе да поживали.

Однако разум подсказывал мне другое. К тому же за рулем сидел не я. Если честно, в то время никто на меня внимания не обращал и мнения моего даже и не послушал бы. Вот почему все сразу запаниковали, когда вдруг Зоя заявила «близнецам», что хочет повидаться со мной. Те давай сразу выдумывать: где бы я мог быть. Понимаете? Дэнни ездил по Европе, но я-то должен же был где-нибудь находиться?

«Близнецы», лишенные фантазии, так ничего и не придумав, в конце концов обратились к Марку Фейну, который, обалдев от Зоиной просьбы, немедленно связался с Дэнни и попросил его сочинить о моем местопребывании что угодно, хоть самую невероятную историю.

— Она же маленькая, она всему поверит! — кричал Марк Фейн. Хотя Дэнни плотно прижимал к уху телефонную трубку, голос нашего адвоката я слышал отчетливо. — Говори давай, куда ты сдал своего сукиного пса! Думай, думай! Никто его с тобой в Европу не пустит! Она имеет понятие о карантинной службе?!

— Передай, что она может повидаться с Энцо, — спокойно отвечал Дэнни. — Уезжая в Европу, я оставил его у Майка и Тони. Зоя хорошо знакома с ними и поверит. А я попрошу Майка заехать ко мне в субботу и вручу ему Энцо.

Так они и поступили. В субботу, где-то около часу дня, к нам приехал Майк, забрал меня и отправился на Мерсер-Айленд. Весь день я играл с Зоей, а ранним вечером возвратился домой, к Дэнни.

— Как она выглядит? — спросил он Майка.

— Потрясающе. У нее улыбка матери, — ответил Майк.

— Как они провели время?

— Обалденно. Целый день играли.

— В «Энцо-принеси»? — продолжал расспрашивать Дэнни. Его интересовала каждая деталь. — А в «подержи» играли? Наперегонки бегали? Ева не любила, когда они носились друг за другом. Боялась, Зоя упадет и расшибется.

— В основном они в «Энцо-принеси» играли.

— А я всегда был не против их беготни. Я знаю Энцо. Он осторожный пес. Но Ева…

— Знаешь, Дэнни, — перебил Майк, — они не все время играли. Много времени просто лежали рядышком на траве. Очень трогательное зрелище.

Дэнни шмыгнул носом.

— Спасибо, Майк, — проговорил он. — Громадное спасибо.

— Ну что ты. Всегда пожалуйста.

Я оценил старания Майка утешить Дэнни, тем более что он не сказал ему всей правды. Хотя просто мог не заметить того, что сразу увидел я. Не услышал того, что слышал я. Глубокую печаль в голосе Зои. Ее одиночество. Ее планы, которые она поведала мне шепотом, — тайком отправиться в Европу на поиски отца.

Лето, проведенное без Зои, принесло Дэнни болезненные переживания. Мало того что он оказался оторванным от дочери, так еще и карьера рухнула: его пригласила участвовать в гонках команда, за которую он выступал в прошлом году, но он был вынужден отклонить приглашение, поскольку не имел права покидать пределы штата Вашингтон. В противном случае ему грозил крупный штраф. Кроме того, ему пришлось отказаться от очень заманчивых предложений поработать инструктором, поступивших после его впечатляющего выступления на Тандерхилле. Его часто звали в автошколы: работать инструктором в Неваду, Техас, Калифорнию и один раз даже в Коннектикут — я сам слышал его разговоры по телефону, — но Дэнни всегда отказывался. Он считался пленником штата.

И все же… Человеку даровано право посредством условий его физического существования учиться познавать самого себя. Я прекрасно понимаю, зачем Дэнни на глубинном уровне позволил ситуации обрушиться на него. Я не скажу — он ее создал, нет, но он разрешил ей создаться. Потому что ему требовалось испытать себя, проверить характер. Он хотел узнать, как долго сможет держать ногу на акселераторе. Он выбрал такую жизнь и потому выбрал эту битву.

По мере того как созревало лето и увеличивалось число моих встреч с Зоей без Дэнни, я начал сознавать, что тоже являюсь частью событий. Я сделался непосредственным участником драмы. Поскольку июльскими вечерами, после изложения Майком всех событий у «близнецов» и отъезда его в свой мир, мы с Дэнни усаживались позади нашего дома, и он принимался расспрашивать меня.

«Значит, вы играли в „принеси“? А носом мячик ты толкал? Бегали быстро? — засыпал он меня вопросами. — Как она выглядит? Фруктов много ест? Витамины они ей покупают?»

Я старался. Я как мог пытался выговаривать слова, но у меня ничего не получалось. Я стремился излучать мысли, направить их в голову Дэнни телепатически. Я посылал ему изображения, которые рисовал в своем мозгу, отправлял ему сигналы. Я дергал ушами, вскидывал голову, мотал ею. Я подавал ему лапу.

В конце концов он начинал улыбаться и вставал.

— Спасибо, Энцо. Я тебя понял, — говорил он мне в те дни. — Не устал?

Тогда я вскакивал и вилял хвостом. Я никогда не устаю.

— Тогда пошли.

Он брал с собой печенье, и мы отправлялись в «Синий собачий парк» играть в «принеси» с теннисным мячиком. Мы играли до глубокого вечера, пока не прогнали комары, слетевшиеся на ужин.

Глава 39

В то лето Дэнни удалось-таки ненадолго устроиться на работу инструктором в автошколе в Спокейне. Через Майка, нашего агента-связника, он передал «близнецам» просьбу взять меня к себе на уик-энд, на что те охотно согласились, поскольку свыклись с моим присутствием в их доме, тем более что вел я себя там в высшей степени достойно — не писал и не какал на дорогостоящие ковры, не клянчил еду, не храпел и не пускал слюни во время сна.

Я бы с большей охотой поездил с Дэнни в автошколу, но понимал, что он, во-первых, поручает мне заботу о Зое, а во-вторых, хочет иметь своего лазутчика во вражеской цитадели. Я, конечно, не мог передать ему в точности все увиденное и услышанное, но одно мое присутствие придавало ему уверенности.

В пятницу около полудня я был доставлен Майком прямо в долгожданные объятия Зои. Она сразу же повела меня в свою комнату, где мы играли и мерили разную одежду. Нет нужды, наверное, говорить, что манекеном служил я. Сказать, что выглядел я пугалом, — ничего не сказать. Зоя облачала меня в самые немыслимые наряды, а я терпел. Сейчас во мне говорит эго, но в тот момент мое участие в действах сводилось к мимике, и я с радостью играл свою роль.

Вечером Максвелл вывел меня во двор раньше обычного и, как всегда, занудил: «Давай. Давай быстрее». Потом я вернулся в дом и отправился в Зоину комнату, где для меня уже приготовили постель. Зоя потребовала, чтобы спал я в ее комнате, а не за дверью и, упаси господи, ни в коем случае не в гараже. Я свернулся комочком и быстро задремал.

Спустя примерно час я проснулся. Свет горел, но приглушенно. Зоя сидела рядом и занималась делом — окружала мою постель горками мягких игрушек.

— Они составят тебе компанию, — шептала она.

Их, как мне показалось, было несколько сотен. Различных форм и размеров. Она громоздила вокруг меня пирамиды из мягких мишек и жирафов, акул и собак, котов и птиц и еще змей. Она упорно трудилась, а я внимательно наблюдал и вскоре сделался похожим на небольшой атолл в Тихом океане, окруженный коралловым рифом из игрушек. Желание Зои разделить со мной свои игрушки показалось мне забавным и трогательным. Я почувствовал себя защищенным и снова погрузился в сон.

Я проснулся ночью и увидел, что, пока спал, стена игрушек вокруг меня значительно выросла и подошла вплотную ко мне. Тем не менее я смог, повернувшись на другой бок, устроиться поудобнее и в тот же миг вздрогнул от страшного зрелища. В глаза мне бросилась игрушка на самом верху. Она смотрела прямо на меня. Зебра.

Последыш той самой зебры. Демон, который рассеялся после того, как я разорвал зебру в прошлый раз, сидел теперь в новой зебре. Старая зебра, ужас моего прошлого, засунула его туда.

Демон вернулся. Хотя в комнате было темно, я хорошо видел, как сверкают его глаза.

Вы не ошиблись, если предположили, что той ночью я не сомкнул глаз. Меньше всего мне хотелось проснуться в разгар резни, устроенной возвратившимся демоном. Я заставлял себя не спать всю ночь, но под утро сон все-таки свалил меня. Спал я чутко, и всякий раз, просыпаясь и открывая глаза, я видел зебру и ее оцепенелый взгляд, устремленный на меня. Другие звери оставались безжизненными. Зебра одна знала почему.

Весь день я чувствовал себя разбитым, но старался держаться. Правда, иногда ложился покемарить, наверстать недостающий сон. Уверен, со стороны я казался спокойным, но внутри у меня все клокотало. Я боялся ночи. Беспрестанно думал: будет ли зебра снова издеваться надо мной, сверлить своим наглым взглядом.

Ближе к вечеру «близнецы», как обычно, вы-шли на веранду с бокалами вина. Зоя смотрела телевизор в своей комнате, а я посапывал под деревом на солнышке. Здесь я и подслушал разговор между «близнецами».

— Конечно, так будет лучше, — первой заговорила Триш, — но все-таки мне его немного жаль.

— Так будет лучше, и этим все сказано, — отозвался Максвелл.

— Да, я знаю, и все же…

— Он домогался девочки-подростка, — резко произнес Максвелл. — Какой нормальный отец набросится на невинную девушку?

Триш хмыкнула и покачала головой. Я приподнял голову от доски, на которой лежал, и посмотрел на нее.

— Что ты хочешь сказать? — тревожно спросил Максвелл.

— Судя по тому, что о ней говорят, не такая уж она и невинная.

— И что же о ней говорят? — пролепетал Максвелл. — Впрочем, не важно. Попытка изнасилования была.

— Да, да, конечно, — согласилась Триш. — Только как-то уж очень своевременно она выступила со своим заявлением.

— Полагаешь, она все выдумала?

— Нет, наверное. Но почему Пит молчал, пока ты ему не начал жаловаться на то, что мы, скорее всего, проиграем дело об опекунстве?

— Меня не волнует, почему он столько времени молчал, — отрезал Максвелл. — Дэннис плохо относился к Еве, та же участь ждет Зою. Дурак он, если дал себя застукать со спущенными брюками и членом в кулаке. И вдвойне дурак, если думает, будто я таким случаем не воспользуюсь. С нами у Зои будет счастливое детство. Мы дадим ей нормальное воспитание, хорошее образование. Обеспечим. Замуж выдадим за хорошего парня. У нее будет полноценная семья. Да что я тебя уговариваю? Ты же сама все прекрасно понимаешь.

— Понимаю, я все понимаю. — Триш отпила из бокала янтарную жидкость. — Но ведь и он не такой уж плохой.

Максвелл отправил в пищевод остатки вина и со стуком опустил бокал на тиковый стол.

— Пора готовить ужин, — произнес он и отправился в дом.

Их откровенность ошеломила меня. Я тоже отмечал удивительное совпадение событий и с самого начала подозревал неладное. Но одно дело догадываться, и совсем другое — услышать все своими ушами.

Подумать страшно. Представьте человека, у которого жена скоропалительно умирает от рака мозга. После чего ее бездушные родители сразу же затевают тяжбу с целью отнять у него дочь. Используют инсинуации, лживые заявления о сексуальных домогательствах, имея деньги, нанимают свору хитрых адвокатов-крючкотворов. Месяцами не дают отцу общаться с шестилетней дочкой. Кроме того, лишают его возможности зарабатывать на жизнь — только для того, чтобы доказать, будто он не способен обеспечить дочь. Сколько времени продержится человек в столь ужасной ситуации?

Но они не знали, с кем имеют дело. Дэнни не прогнулся перед ними и не сломался. Он никогда не сдавался и не сходил с дистанции.

Испытывая к «близнецам» отвращение, я последовал за ними в дом. Триш суетилась возле плиты, Максвелл достал из холодильника банку маринованного перца. Внутри меня закипала ненависть.

«Подонки! Гнусные мошенники».

Они перестали быть для меня людьми, превратились в «близнецов»-подлецов, низких, злобных подонков, набивающих чрево противным жгучим перцем, подкармливающих своего внутреннего трусливого дракона. Когда они смеялись, из их ртов извергалось пламя, а из носов валил дым. Они были недостойны жизни, эти гадкие людишки. Отвратительные создания на азотной основе, подобные монстрам, обитающим на дне самых глубоких озер, в мрачных впадинах, куда даже кислород не осмеливается проникать и где никогда не бывает света, а давление все сокрушает, превращая в песок.

Моя ненависть к «близнецам»-подлецам подпитывала мою жажду мести. Ради справедливого воздаяния я готов был использовать всю свою собачесть.

Керамическими зубами, которые он снимал на ночь, Максвелл разгрыз первый стручок, обдав губы едким соком, и полез в банку за вторым. Я подошел к нему. Сел перед ним. Подал лапу.

— Желаешь полакомиться? — спросил он, явно удивленный моим поведением.

Я пролаял.

— На, отведай. — Максвелл извлек из банки крупный стручок перца и поводил им перед моим носом. Длинный, толстый, неестественно зеленый, он отвратительно вонял кишащими в нем нитратами и сульфитами. Сатанинская пища, право слово.

— Думаю, тебе не следует кормить его перцем, — бросила через плечо Триш.

— Ему нравится перчик. Пусть покушает, — возразил Максвелл.

Первым моим желанием было вместе со стручком отхватить Максвеллу пару пальцев, но я подавил его. Подобный демарш создал бы мне определенные проблемы. Скорее всего, меня бы отправили на эвтаназию прежде, чем успел вернуться Майк. Поэтому я взял в рот только один перец. Я знал, что мне сразу станет плохо, но еще я сознавал: расстройство пройдет довольно скоро, и тогда настанет сладкий миг возмездия. Это мне и требовалось. В конце концов, я всего лишь глупая собака, недостойная человеческого презрения, безмозглая скотина, чьи действия определяются телесными функциями. Одним словом, тупая псина.

Я внимательно наблюдал за ними во время ужина, поскольку хотел увидеть все своими глазами, разобраться в происходящем. «Близнецы» предложили Зое кусок курицы, залитой сливочным соусом. Они не знали, что Зоя любит куриные котлеты и никогда не ест их с соусом. Ей вообще не нравится постоянство в еде. Когда она отказалась от бобов, Триш спросила, может она хочет банан. Зоя согласилась, и Триш нарезала ей банан. Зоя едва притронулась к нему, потому что нарезала его Триш неровно, а кроме того, на нем кое-где были коричневые точки. Такие бананы Зоя не ела. Дэнни резал ей бананы аккуратно, ровненькими дольками, предварительно счищая с них все пятнышки.

И повернулся же язык у этих посланцев зла — вы представляете себе таких родителей?! — сказать, будто они действуют в Зоиных интересах. Да они представления не имеют о том, из чего складывается ее благополучие. Они даже не по-думали спросить, почему она не съела банан. Они позволили ей выйти из-за стола фактически полуголодной. Дэнни в жизни бы подобного не допустил. Он бы приготовил еду, которая ей нравится, и позаботился, чтобы она наелась, поскольку пища ей нужна для роста.

Все время, пока следил за «близнецами», я продолжал негодовать, а в животе моем закипала грязная смесь.

Поздним вечером, когда пришло время выводить меня на двор, Максвелл открыл французскую дверь в задней части дома и завел свой обычный идиотический распев: «Давай, парень, давай быстрее».

Я не вышел из дома. Я посмотрел на него, поду-мал о его мерзких действиях, о том, как безжалостно он разрушает семью, рвет ткань наших жизней ради своих эгоистичных наглых целей, представил, какими гаденькими опекунчиками они станут для Зои. От этих мыслей я весь изогнулся, принял нужную стойку и наделал громадную вонючую жидкую кучу прямо там, в доме, на прекрасном дорогущем берберском ковре.

— Какого черта! — заорал Максвелл. — Плохой пес!

Я повернулся и бодро засеменил в Зоину комнату.

— Давай, парень. Давай быстрее, сволота, чисти коврик, — бросил я на ходу, но он, конечно же, меня не услышал.

Обосновавшись в лагуне, устроенной для меня Зоей, я услышал, как Максвелл истошно зовет Триш. Я взглянул на зебру, все еще восседающую на троне из безжизненных тел животных, и зарычал на нее приглушенно, но угрожающе. И демон догадался: со мной сегодня не стоит связываться.

Да и вообще лучше не связываться.

Глава 40

О, дыхание сентября!

Каникулы завершились. Адвокаты вернулись к работе. Суды наполнились служащими. Отсрочки закончились. Истина ждала своего часа!

Тем утром он уехал в костюме, своем единственном, тисненого шелка двойке светло-зеленого цвета, пошитой в одной из банановых республик, и в темном галстуке. Выглядел отлично.

— Майк придет к полудню и поведет тебя на прогулку, — сказал Дэнни мне. — Когда вернусь — не знаю.

Майк пришел, и мы с ним недолго погуляли неподалеку от нашего дома. Побыл со мной с часик, скрасив мое одиночество, после чего ушел. Ближе к вечеру вернулся Дэнни. Увидев меня, улыбнулся и весело спросил:

— Мне нужно еще раз знакомить вас?

Позади него стояла Зоя!

Я взвился в воздух. Я скакал. Я так и знал! Я знал, что Дэнни разотрет в порошок «близнецов»-подлецов! Мне хотелось кувыркаться. Зоя вернулась!

Это был удивительный день. Мы играли во дворе. Бегали и смеялись. Обнимались и катались по траве. Вместе приготовили обед, сели за наш стол и поели. После обеда Зоя и Дэнни лакомились мороженым на кухне.

— Ты скоро опять уезжаешь в Европу? — внезапно спросила Зоя.

Дэнни застыл на месте. Легенда сработала хорошо. Зоя все еще верила в нее. Он сидел напротив дочери.

— Нет, я больше не поеду в Европу, — ответил он.

Лицо Зои просветлело.

— Вот здорово! — воскликнула она. — Значит, я снова могу занять мою комнату?

— Пока, наверное, нет, — пробормотал Дэнни.

Она наморщила лобик и надула губки, стараясь разгадать смысл его слов. Я тоже был озадачен.

— Почему? — спросила она тихо. — Я хочу домой.

— Знаю, дорогая, но адвокаты и судьи должны решить, где тебе жить. Так всегда происходит в семьях, где мама умирает.

— Но ты им скажи, — потребовала девочка. — Просто скажи, что я хочу домой. Мне не нравится там жить. Я хочу жить с тобой и Энцо.

— Все обстоит немного сложнее, — запинаясь, проговорил Дэнни.

— Скажи им — и все! — сердито повторила Зоя. — Скажи!

— Зоя, меня обвиняют в очень нехорошем деле.

— Скажи им!

— Один человек утверждает, что я поступил плохо. И хотя ничего такого я не совершал, мне придется идти в суд и доказывать это.

Зоя на мгновение задумалась.

— Бабушка и дедушка?

Меня поразила лазерная точность ее вопроса.

— Не совсем… Нет, не они. Но они… знают.

— Я заставила их слишком сильно любить меня, — мягко произнесла Зоя, глядя на растаявший шарик мороженого. — Мне следовало быть плохой. Нужно было сделать так, чтобы они не захотели жить со мной.

— Нет, дорогая, нет, — вяло запротестовал Дэнни. — Не говори так. Ты — наше солнышко. Будь с ними ласковой. Я все исправлю. Обещаю тебе.

Зоя покачала головой и отвела глаза, понимая, что беседа закончена, Дэнни взял со стола блюдца с остатками мороженого и пошел мыть посуду. Я сочувствовал им обоим. Особенно Зое, ведь она столкнулась с ситуацией запутанной и сложной — которую не могла постичь в силу отсутствия необходимых знаний и опыта, — где столкнулись противоречивые желания тех, кто жил рядом с ней, и они, участники конфликта, бились за свою правоту и превосходство. Зоя, опечаленная, отправилась в свою спальню к оставшимся в доме игрушкам.

Под вечер зазвонил дверной звонок. На пороге стоял Марк Фейн.

— Все, время, — сообщил он.

Дэнни кивнул и позвал Зою.

— Дэннис, мы одержали важную победу, — сказал Марк. — Очень значимую. Надеюсь, ты это понимаешь?

Дэнни кивнул, но вид у него был грустный. Как и у Зои.

— Дважды в месяц ты будешь забирать к себе Зою после школы. В пятницу до начала вечера в воскресенье она будет находиться здесь, — продолжал Марк. — Также каждую среду ты можешь забирать ее из школы, а к восьми вечера привозить к ним. Понял?

— Понял, — отозвался Дэнни.

Марк Фейн посмотрел на Дэнни долгим взглядом и наконец сказал:

— Я горжусь тобой. Не знаю, что происходит у тебя в голове, но противник ты серьезный.

Дэнни глубоко вздохнул.

— Стараюсь, — ответил он.

Марк Фейн забрал Зою. Не успела она вернуться, как ей снова пришлось уезжать. Мне понадобилось время, чтобы уяснить наше положение, но в конце концов я его уяснил. Выходило, что сегодняшний суд, много раз откладывавшийся на несколько месяцев, поскольку адвокаты уезжали к своим семьям на Лопес-Айленд, а судья — на свое ранчо в Клее-Элум, касался только опеки. Я чувствовал себя преданным; все эти служащие в суде не понимали чувств, которым я сегодня стал свидетелем, когда Дэнни и Зоя обедали. Если бы они разбирались в них, они бы сразу прекратили дело, сняли бы с Дэнни все обвинения и вынесли справедливое решение.

Оказывается, мы сделали только первый шаг. Суд аннулировал запрет на свидание Дэнни с дочерью. Дэнни выиграл право на встречи с Зоей, но она продолжала находиться под опекой «близнецов»-подлецов. Да и уголовное дело по фальшивому обвинению Дэнни в сексуальных домогательствах не прекратили. Ничего не решилось.

И все-таки я видел их, сидящих вместе. Видел, как они смотрели друг на друга и радостно смеялись. Я снова поверил в равновесие во Вселенной. Хотя мы успешно преодолели всего лишь первый поворот в длительной, изнуряющей гонке, я усмотрел в этом доброе предзнаменование. Дэнни не из тех, кто совершает ошибки. С новыми покрышками и полным баком он бросит вызов любому противнику.

Глава 41

Как велик яростный напор гонок на короткую дистанцию! Гонки на восемьсот километров, где водители демонстрируют свое мастерство, — захватывающее зрелище. Однако настоящее испытание для истинного водителя — гонки на выносливость. Восемь часов, двенадцать часов, двадцать четыре часа, даже двадцать пять. Представляю вам одно из забытых имен в истории автомобильных гонок: Луиджи Чинетти.

Чинетти не знал устали. Он принимал участие во всех гонках в Ле-Мане. Известен тем, что в одна тысяча девятьсот сорок девятом году принес первую победу «феррари» в двадцатичетырехчасовых гонках в Ле-Мане. Более двадцати трех часов Чинетти вел машину. Всего на двадцать минут он передал управление автомобилем ее владельцу и второму пилоту Питеру Митчелл-Томпсону, шотландскому барону. Этим все сказано. Чинетти вел машину почти все время гонки. И он выиграл ее.

Удивительный гонщик, механик и бизнесмен, Луиджи Чинетти убедил позднее компанию «Феррари» продавать свои автомобили в Соединенных Штатах, а ему — предоставить первые и на многие годы единственные дилерские права. Он продавал красивые красные машины богатым людям, и те выкладывали за них приличные деньги. Чинетти всегда держал список покупателей в тайне и никогда не распространялся о количестве продаж.

Великим человеком был Луиджи Чинетти. Умным, хитрым, изобретательным. Он умер в одна тысяча девятьсот девяносто четвертом году, в возрасте девяноста трех лет. Меня всегда интересовало: кем он стал? Кто обрел его душу? Знает ли этот ребенок о своей духовной родословной, о своей породе? Сомневаюсь. Но наступит день, и он сам изумится своим выдержке и выносливости, быстрому уму, ловким рукам. Не знаю, в какой точке мира, но он легко и невероятно быстро достигнет поразительных высот. И тогда душа этого ребенка, не ведающего прошлого, но чье сердце бьется ради острых ощущений гонки, пробудится.

Новый чемпион ходит среди нас.

Глава 42

О, как быстро… Как же быстро проходит один год! Проскальзывает, словно ложечка каши, взятая из громадной миски вечности. Очень быстро.

Отмеченные разной степенью драматизма месяцы тянулись один за другим, мало что меняя для нас. Мы вставали и ложились, бродили по кругу, играли свои роли и возвращались на круги своя, а крючкотворы разыгрывали свои партии. Для адвокатов их занятие тоже было игрой. Но не для нас.

Дэнни брал Зою к нам по расписанию: каждую среду — до вечера, каждую пятницу — на два дня. Он водил ее в музеи, на выставки, в зоопарк и аквапарк, много рассказывал. А иногда, тайком, они выбирались на картинг. Покататься на электрокартах.

В первый раз он привел ее на картинг, когда Зоя достигла разрешенного возраста. Она отлично проявила себя. Сразу разобралась, что к чему, словно родилась в карте. Ездила она отлично. Как заправская гонщица. Получив минимум инструкций, Зоя уселась за руль, подобрала золотистые волосы и натянула шлем. Нажала на педаль — и была такова. Ни страха, ни сомнений, ни замешательства она не испытывала.

— Вы, случайно, в Спанавей не ходите? — спросил Дэнни паренек, обслуживавший карты, после первого Зоиного одиночного заезда.

Спанавей, открытый картинг для ребят, получивших некоторый опыт вождения, находился к югу от нашего района.

— Нет, — ответил Дэнни.

— Боишься, она тебя обставит? — пошутил мальчишка.

— Нет, не обставит. — Дэнни рассмеялся.

Паренек нервно посмотрел на часы, затем перевел взгляд на сидящих за стеклом кассиров. Очереди на картинг не было. Послеобеденный час пик закончился, до вечера время еще было. На картинге находились только мы. Потому меня и пропустили вместе с Дэнни и Зоей. Когда народу много, мне не разрешают быть внутри.

— Давай на спор? — предложил паренек. — Вы едете наперегонки. Она выигрывает — ты платишь, выигрываешь ты — считай, катались бесплатно.

— Ну давай. — Дэнни взял с полки шлем, поскольку свой не захватил.

Они рванули с места. Дэнни чуть уступил Зое, не стал обгонять на старте. Несколько кругов он «сидел» на ее задних колесах, давал понять, что подпирает. Затем он попытался обойти.

И тут Зоя вильнула, перекрыв ему дорогу.

Он попытался обойти с другой стороны. Тот же результат. В карте нет зеркал, и увидеть, что делается сзади, невозможно. Шлем сидит плотно и закрывает периферическое зрение. Зоя словно чувствовала, как поступит Дэнни, какой маневр предпримет. Стоило ему изготовиться к обгону, как она сразу же блокировала его.

И еще у нее было громадное преимущество — она весила всего двадцать пять килограммов, а он — шестьдесят пять. Для карта это огромная тяжесть. Однако не забудем, что Дэнни профессиональный автогонщик, а Зоя только-только села за руль. Теперь прикиньте возможности.

Зоя пришла, слава богу, первой. Победила своего именитого папу. Как я радовался за нее! Так радовался, что даже не стал возмущаться, когда они оставили меня в машине, а сами отправились в кафетерий «Эндиз Дайнер» заморить червячка картофельными чипсами и молочным коктейлем.

Как Дэнни удалось вынести испытания? Вот как: у него была тайна. Он понял, что его дочка лучше, быстрее и смышленее его. И сколько бы «близнецы»-подлецы ни старались ограничить его общение с Зоей, каждая редкая встреча с ней придавала ему решимости и сил.

Глава 43

— Все это я уже давно слышал. — Марк Фейн откинулся на спинку кресла, заскрипевшего под его тяжестью. — Мне хотелось бы послушать что-нибудь другое.

Опять весна. Снова «Виктрола». Темно-шоколадные глаза.

Я лежал у ног хозяина, на тротуаре Пятнадцатой авеню, под жарким солнцем, горячим, как печка. Распластался и спал, изредка благодарно поднимая морду в ответ на поглаживания прохожих, которые желали в той или иной степени уподобиться мне: не чувствуя ни стыда, ни волнений, беззаботно плюхнуться на асфальт и не-много прикорнуть. И невдомек им всем было, что на самом деле я, как обычно, внимательно вслушивался в слова Марка.

— Я готов, — откликнулся Дэнни.

— Деньги.

Дэнни со вздохом кивнул:

— Кое-какие счета нужно было срочно оплатить.

— Ты должен мне кучу денег, Дэннис, — сообщил Марк. — Я давал тебе отсрочку, но пришло время платить.

— Дай мне еще месяц, — попросил Дэнни. — Я действительно сейчас не могу заплатить тебе.

— Можешь, — возразил Марк, прихлебывая латте. — Очень даже можешь. Пойми, на меня работает целый штат. Адвокаты, детективы, специалисты по обслуживанию детекторов лжи. Есть еще люди не вполне законных профессий. А также клерки, уборщики. И всем я должен платить.

— Марк, сделай одолжение. Всего тридцать дней. Я отдам.

— Всю сумму?

— Да.

— Тогда договорились. Даю тебе еще тридцать дней. — Марк допил кофе и поднялся. — Только тридцать дней, — повторил он. — Наша следующая встреча состоится в кафе «Вита».

— Почему «Вита»? — удивился Дэнни.

— Мои темно-шоколадные глаза перешли на более высокооплачиваемую работу. В кафе «Вита». Теперь будем встречаться там. После того как ты мне заплатишь, конечно. Тридцать дней.

— Я все отдам, — пообещал Дэнни. — Можешь спокойно работать.

Глава 44

Спустя некоторое время Марк Фейн привез нам компромиссное решение: Дэнни отказывается от опекунских прав в отношении Зои, и уголовное дело против него прекращается. Все обвинения тихо исчезают. Вот так-то. Легко и непринужденно.

Разумеется, это было всего лишь его предположение. «Близнецы»-подлецы не сказали ему ничего открытым текстом, а лишь намекнули, но он по опыту знал о подобных вещах. Кроме того, мать девушки приходилась Триш двоюродной сестрой и играла в нашей истории заметную роль. Более того, на первом же заседании адвокат «близнецов»-гаденышей уведомил, что они хотят не упрятать Дэнни за решетку, ни в коем случае, а лишь потребовать регистрации его как потенциального сексуального преступника, представляющего угрозу для молоденьких девушек.

— Хитрые заразы, — резюмировал Марк. — Хорошие адвокаты.

— Такие же, как ты? — спросил Дэнни.

— Таких, как я, здесь больше нет, — заметил Марк. — Просто хорошие.

Марк не часто, но настойчиво советовал Дэнни отступиться, мотивируя отказ от опекунства тем, что Зое действительно будет лучше у «близнецов» — те более обеспеченные, дом у них комфортабельнее, и, если потребуется, они смогут дать ей достойное образование. Дэнни, по словам Марка, будет иметь кучу времени и свободу в передвижениях, он сможет устроиться на работу за пределами штата и участвовать в гонках, где бы они ни проводились. Он отмечал, что Зое нужно постоянное внимание, надежный дом и нормальная учеба, предпочтительно далеко за городом или в хорошей частной школе, в пригороде. Марк обещал выторговать для Дэнни самый удобный режим посещения Зои. Не раз и не два он втолковывал ему преимущества компромиссного решения.

Меня его речи не убеждали. Разумеется, я понимал, что гонщик должен быть эгоистичным. Достижение успеха в любом предприятии на высшем уровне требует себялюбия. Вот и Марк настойчиво уговаривал Дэнни поставить свои интересы выше интересов семьи — на том основании, что добиться успеха в обоих делах против него невозможно. Многие люди уверены: компромисс необходим для достижения цели, а всех целей не достигнешь, и потому следует отделить главные цели и желания от второстепенных, сконцентрироваться на первых и вообще не стремиться достать луну с небес. Дэнни не разделял таких взглядов. Он хотел и вернуть дочь, и продолжать карьеру гонщика и не собирался ничем жертвовать.

На гоночном треке события меняются быстро. Помню, смотрел я один заезд, в тот раз, когда он взял меня с собой и на время своего участия оставил в гараже. Мы с обслугой и ребятами из гаража стояли у линии старта/финиша. Оставался всего один круг, Дэнни шел третьим, машины пролетели мимо нас, а когда вернулись к флагу в виде шахматной доски и финишировали, Дэнни был на своем месте — впереди всех. Потом, когда его спросили, как ему удалось обойти две машины на последнем круге, он улыбнулся и ответил, что в тот момент, когда увидел судью, вытягивающего вверх один палец, что означало — остался последний круг, сказал себе: «Я выиграю гонки». В следующие секунды головная машина вылетела с трассы, вторая завертелась волчком от неудачного торможения: открылось пространство для обгона, и Дэнни вырвался вперед.

— Никогда не бывает слишком поздно, — заявил он Марку. — Все может быстро измениться.

Дэнни оказался прав. Все меняется очень даже быстро. Словно в доказательство этой истины Дэнни продал наш дом.

Мы стали нищими. Они высосали нас досуха. Марк угрожал бросить дело. Дэнни ничего не мог предпринять. Он нанял фургон, позвал друзей, и летними выходными мы перевезли наши вещи из собственного дома в Центральном районе в квартирку с одной спальней в доме на Капитолийском холме.

Мне нравился наш дом. Он был маленьким, знаю, всего две спальни и одна ванная комната. И дворик был небольшим, негде было по-настоящему порезвиться. И автобусы иногда ночью сильно шумели. Но я привязался и к нему, и к своему месту в гостиной на деревянном полу, где зимой, когда в окно струился солнечный свет, было тепло. Мне нравилось пользоваться собачьей дверкой в большой двери, которую Дэнни установил, чтобы я мог когда угодно выходить на улицу. В холодную дождливую погоду я часто выбирался на задний дворик. Сидел там и дышал свежим воздухом, дожидаясь возвращения Дэнни с работы, ловил аромат дождя и смотрел на покачивавшиеся ветви деревьев.

Теперь у нас не стало дома. С этой минуты я проводил дни в квартире, где ковры воняли химией, окна были наглухо закрыты и почти не пропускали воздух, а холодильник сильно гремел, будто обессилев от старости, и еле-еле справлялся со своей задачей — морозить продукты.

Тем не менее я старался примириться с ситуацией. Когда втискивался между диваном и задвижной стеклянной дверью, ведущей на балкон величиной со спичечный коробок, который и балконом-то назвать нельзя. Я еле-еле пролезал туда и едва там умещался. Оттуда я глядел на узкую полоску улицы между углами двух соседних домов, видел «Космическую иглу» с ее небольшими бронзовыми лифтами, неустанно трудившимися: то взлетающими с группами посетителей вверх, то стремительно опускавшимися вниз.

Глава 45

Дэнни расплатился с Марком Фейном. Вскоре Марка назначили окружным судьей. Я очень слабо представляю себе и эту должность, и круг ее обязанностей, знаю только, что она очень престижная и отказаться от нее невозможно. Дэнни нашел нового адвоката и встречался с ним не в кафе «Вита» или «Виктрола», поскольку тот не испытывал интереса к молодым девушкам с бровями длинными, как стрелы, и темно-шоколадными глазами. Если Марк Фейн своей округлостью напоминал букву «В», то новый адвокат, мистер Лоуренс, походил на букву «Л». Худенький, лаконичный, неторопливый, со скорбным лицом… У Марка в крови полыхал огонь. У нового нашего адвоката полыхали только уши.

Он попросил время на ознакомление с делом — обычная процедура в мире юриспруденции. Я понимал, что ему необходимо вчитаться в документы, и все же не переставал волноваться. Марк Фейн действовал стремительно, носился как ураган. Он держался так, словно уже выиграл дело и беседует либо исключительно из милости, либо ради получения недостающей части гонорара. Мистер Лоуренс, возможно, неплохой адвокат, но вел себя как гончая, тыкающаяся в разные стороны в поисках добычи. Глаза на его печальном лице, казалось, говорили: «Дайте мне знать, когда подготовитесь». Пока мы предвкушали победу, оказалось, что горизонты ее отодвигаются, колеса судопроизводства заскрипели снова, как обычно — невыносимо медленно.

Вскоре после того, как Дэнни взял себе нового представителя в суде, мы получили еще одну плохую новость. «Близнецы»-подлецы подали против Дэнни второй иск — о назначении алиментов на содержание Зои. Вот же подлые трусы. Так их справедливо охарактеризовал Марк Фейн. Мало им того, что они отняли у Дэнни дочь, так решили еще и драть с него деньги на еду для нее.

Мистер Лоуренс обозвал их действия законной тактикой, пусть и самой безжалостной. Он поставил перед Дэнни вопрос: «Всегда ли цель оправдывает средства?», на который позже сам и ответил: «Для них, очевидно, — да».

Есть у меня воображаемый друг. Я называю его Царь Карма. Мне известно, что карма — это вселенская сила и что люди вроде «близнецов» получат кармическое воздаяние за свои поступки. В момент, который Вселенная сочтет подходящим, а не в этой жизни и даже не в следующей. Теперешнее сознание «близнецов»-подлецов, возможно, никогда не почувствует заслуженного ими удара кармы, но души их ощутят обязательно.

Данная концепция мне понятна. Только не нравится мне она. Поэтому иногда на помощь мне приходит мой друг Царь Карма. Если вы оскорбите кого-нибудь, Царь Карма грозно окрикнет вас с небес. Если вы дали кому-то пенделя, то, когда пойдете по темной аллее, Царь Карма выскочит из-за дерева и даст пенделя вам. Если вы проявили жестокость и бессердечие, Царь Карма и здесь найдет способ вам отомстить.

Вечерами перед сном я всякий раз беседую с Царем Кармой, разговариваю с ним и отправляю его к «близнецам»-подлецам творить справедливый суд. Согласен, это немного, но большего я сделать не могу. Каждую ночь Царь Карма приносит им тяжелые сны, в которых они убегают от своры бешеных собак до тех пор, пока не пробуждаются в холодном поту, и от страха не могут снова заснуть.

Глава 46

Та зима выдалась для меня особенно сложной. То ли из-за ступенек в подъезде, а может, вследствие того, что начал сказываться мой генетический порок. Либо мне просто уже надоело быть собакой.

Я жаждал сменить обличье, освободиться от него. Одинокие безрадостные дни свои я проводил, уныло таращась в окно, наблюдая за проходящими внизу людьми: все они спешили по своим неотложным делам, все с важными предназначениями. А я? Торчал в квартире. Не мог отпереть дверь, выйти на улицу и поприветствовать их. Но даже если бы я выбрался на улицу поприветствовать их, то как бы я разговаривал с ними своим не приспособленным к человеческой речи собачьим языком? Я ведь даже руки пожать не мог. А как мне хотелось поболтать с людьми! Как я хотел влиться в их жизнь, разъяснить ее смысл! Я жаждал участвовать в жизни, а не рассматривать ее, я стремился не просто оказывать дружескую поддержку, а судить мир.

Оглядываясь назад, могу сказать, что именно мое умственное состояние и взгляды на жизнь притягивали меня к автомобилю, а его — ко мне. Загляни вперед, и получится.

Как-то поздним вечером мы шли из Парка добровольцев. Из-за погодных условий наша обычная прогулка затянулась. Было не тепло и не холодно, дул мягкий ветерок, падал снег. Помнится, снег всегда меня тревожил. Сиэтл — это дождь. Либо теплый, либо холодный. Дождь — вот что такое Сиэтл. Не снег. В Сиэтле слишком много холмов, они снег не приемлют. Тем не менее снег все-таки шел. Когда мы возвращались домой, Дэнни, как правило, отстегивал меня с поводка, и в тот вечер я отбежал от него довольно далеко. Я смотрел, как на тротуар и дорогу падают снежинки, образуя тонкий пушистый слой на пустынной Десятой авеню.

— Эй, Цо! — позвал меня Дэнни и громко свистнул.

Я вскинул морду. Он стоял на противоположной стороне улицы Алоха.

— Беги ко мне!

Он похлопал себя по бедру, и я вдруг почувствовал себя оторванным от Дэнни, отделенным не обычной двухполосной улицей, а целым миром и метнулся к нему.

Шины не взвизгнули, не заскрипели, как они обычно это делают. Асфальт был покрыт тонким слоем снега. Поэтому шипы зашуршали. Они зашептали. А затем я ощутил удар.

«Как глупо, — подумал я. — Глупый я глупый. Самый дурной дурак. Глупейшая собака на планете, и еще мечтаю стать человеком. Дурень я набитый, вот кто я».

— Успокойся, малыш.

Он поднял меня. Руки у него были теплые.

— Я не заметил…

— Да, я знаю.

— Он выскочил так внезапно…

— Понимаю. Я все видел.

Дэнни держал меня. Прижимал к себе.

— Чем я могу вам помочь?

— Нам до дома еще несколько кварталов. Нести его тяжело. Подвезите нас.

— Да, конечно, но…

— Мне все ясно. Вы пытались остановить машину на мокром от снега асфальте.

— Я никогда еще не сбивал собак.

— Вы его не сбили, а только чуть задели бампером.

— Простите, мне так неловко…

— Он напуган больше вас.

— Никогда еще…

— То, что случилось, уже не важно, — сказал Дэнни. — Давайте думать о том, что может случиться. Садитесь в машину.

— Да, — ответил юноша. Совсем молодой. Тинейджер. — Куда ехать?

— Все нормально, — проговорил Дэнни, усаживаясь на заднее сиденье и устраивая меня на коленях. — Сделайте глубокий вдох, и поехали.

Глава 47

Айртон Сенна не должен был умирать.

Эта мысль пришла ко мне как откровение и отдалась болью, когда я лежал на заднем сиденье машины Дэнни. Мы ехали в ветлечебницу. Я вдруг ясно понял: Сенна не должен был умереть. На трассе Гран-при в городке Имола. На повороте Тамбурелло. Он мог уйти оттуда живым.

В субботу, за день до гонки, Рубенс Баррикелло, друг и протеже Сенны, серьезно пострадал на трассе. Еще один гонщик, Роланд Ратценбергер, погиб во время тренировочного заезда. Сенна забеспокоился, меры безопасности показались ему недостаточными. Утром в воскресенье, в день гонок, он собрал пилотов и предложил создать новую группу по наблюдению за мерами безопасности. Его выбрали председателем.

Говорят, ощущение у него перед теми гонками Гран-при Сан-Марино было двойственное. Именно тогда, в воскресенье, он всерьез задумался, не расстаться ли ему со спортом.

В тот злополучный день, первого мая одна тысяча девятьсот девяносто четвертого года, Сенна принял участие в гонках. Его машина не прошла печально известный поворот Тамбурелло, крайне опасный и скоростной, она сошла с трека на скорости около двухсот километров в час и врезалась в бетонное ограждение. Часть сломавшейся подвески пробила шлем Сенны. Он умер мгновенно.

А может быть, он умер в вертолете на пути в больницу, куда его отправили, вытащив из-под обломков машины.

Сенна остается загадкой — и в жизни, и в смерти.

О его гибели спорят по сей день. Камера, установленная в машине, странным образом исчезла. Различаются и отчеты о смерти. Вмешались высшие чины Международной федерации автоспорта. Известно, что в Италии, если гонщик умирает на трассе, расследование начинается сразу же, а гонки прекращаются. Известно также, что отмена гонок несет федерации гигантские потери — недополучение спонсорских денег, падение дохода от показа гонок по телевидению и так далее. То есть коммерческая часть рушится мгновенно. Однако, если гонщик умирает на пути в больницу, например в вертолете, гонки продолжаются.

Известно, что первым после аварии к Сенне подбежал Сидни Уоткинс, который позднее рассказывал: «Мы вытащили его из кабины и положили на землю. В этот момент он вздохнул, и хотя я агностик, все равно могу поклясться, что видел, как отлетела его душа».

Знает ли кто-нибудь полную правду о смерти Айртона Сенны, тридцатичетырехлетнего гонщика?

Я знаю, и я сейчас скажу ее вам.

Его боготворили, обожали, им восхищались, его славили и уважали. При жизни и после смерти. Он — великий человек. Великим он был. Он навсегда останется великим.

В тот день он умер, потому что тело его отслужило, выполнило свое предназначение. Душа его свершила все, для чего приходила в мир, узнала все, что ей было предначертано узнать, и улетела с миром. Пока Дэнни мчался к доктору, чтобы тот подлатал меня, я понял: если бы я сделал здесь, на земле, все, к чему был призван, если бы к моменту аварии познал все мне необходимое, я бы сбросил свою оболочку в ту же секунду, когда машина ударила меня, и умер бы на месте.

Но я не умер. Поскольку не закончил свои земные дела. Для меня еще осталась здесь кое-какая работа.

Глава 48

Разные входы — для собак и кошек. Вот что мне больше всего запомнилось. Еще один вход для заразных животных, куда пускали всех, без дискриминации по признакам пола и происхождения. Очевидно, что кошки и собаки равны, если они заразны.

Вспоминаю, как долго и больно врач мял и вертел мои лапы и бедра. Потом мне сделали укол, и я ненадолго уснул.

Когда проснулся, голова у меня еще немного кружилась, но зато прошла боль. Я услышал обрывки разговора, термины «дисплазия», «хронический артрит», «перелом без смещения тазовой кости». Потом были еще термины: «пластическая хирургия», «операция по жизненным показателям», «срастание», «болевой порог», «кальцификация», «закрепление». Наконец мое любимое слово: «старый».

Дэнни вынес меня в приемную, положил на темно-серый коврик. В ее полумраке мне было покойно. Заговорил помощник врача, но что именно сказал — плохо помню, поскольку в голове у меня еще был туман. «Рентген», «успокаивающее», «анализы и диагноз». «Инъекции кортизона», «лечение обезболивающими». Потом — «доплата за ночной прием». И разумеется, восемьсот двадцать долларов.

Дэнни передал врачу кредитку. Нагнулся и погладил меня по макушке.

— Все будет хорошо, Цо, — сказал он. — У тебя трещина в тазовой кости, но это не страшно. Зарастет. Потерпи немного.

— Мистер Свифт?

Дэнни выпрямился и подошел к столу.

— Банк не принимает вашу карточку.

Дэнни застыл.

— Не может быть.

— У вас есть другие карточки?

— Да, пожалуйста.

Оба они смотрели, как синенький автомат заглотнул карточку и через несколько секунд выплюнул ее. Помощник покачал головой:

— Вы превысили счет.

Дэнни нахмурился, извлек еще одну карточку.

— Карточка для банкомата, — пояснил он.

Они снова ждали, результат оказался таким же.

— Какая-то ошибка, — произнес Дэнни. Я почувствовал, как сердце его забилось сильнее, дыхание участилось. — Я только что положил на счет деньги, недельную зарплату. Может быть, их еще не зачли?

Врач-ветеринар, сидевший позади, приблизился к нам.

— Какие проблемы? — спросил он.

— Послушайте, я полчаса назад сделал очередной вклад. Снял немного наличных. Вот же… — Дэнни потряс перед врачом банкнотами. — Они, наверное, еще не зачли деньги на счет. Идет проверка или что там, — говорил Дэнни; голос его дрожал от волнения. — Я знаю, деньги у меня на счету есть. Есть еще накопительный счет. Я завтра же утром переведу вам всю сумму.

— Не беспокойся, Дэнни, — отозвался врач. — Я уверен, тут какая-то ошибка. — Он повернулся к помощнику. — Выдай мистеру Свифту квитанцию на оплату. Сумму укажи — триста долларов, а Сюзанне оставь записку, пусть утром проверит его карточку и снимет остаток.

Помощник взял у Дэнни деньги. Тот внимательно наблюдал за тем, как помощник выписывает квитанцию.

— Двадцать долларов не оставите? — нерешительно спросил он. Я видел, как дрогнули его губы. Он был потрясен и смущен происходящим. — На бензин, — пояснил он.

Помощник взглянул на врача, тот, опустив глаза, молча кивнул и, пожелав всем доброй ночи, направился в свой кабинет. Помощник отдал Дэнни квитанцию и двадцатидолларовую банкноту. Дэнни понес меня к машине.

Мы вернулись домой, Дэнни положил меня на коврик, а сам опустился в кресло, обхватил голову руками и долго сидел в темноте. Комнату освещал лишь свет уличных фонарей.

— Не могу больше, — прошептал он. — Все, сил у меня нет.

Я поднял голову. Он разговаривал со мной. Обращался ко мне.

— Они меня сломали. Победили меня. Понимаешь? У меня нет денег тебе на лечение. Мне не на что купить бензин. У меня ничего нет, Энцо. Все, конец.

О, как же мне не хватало умения разговаривать по-человечески! И как хотелось иметь большие пальцы! Я бы схватил Дэнни за грудки, придвинул его к себе поближе, чтобы он кожей почувствовал мое дыхание, и сказал бы ему: «Это всего лишь кризис! Слабенькая вспышка. Огонек спички, незаметный в кромешной мгле Вселенной! Ведь ты же сам учил меня не сдаваться. Сам говорил, что новые возможности возникают только перед теми, кто готов к ним. Ты должен верить!»

Не мог я сказать этого и потому лишь смотрел на него.

— Я пытался, — продолжал Дэнни. — Я сделал все, что мог.

Он говорил так, потому что не услышал ни единого моего возражения. Конечно, я же собака.

— Ты — мой свидетель, ты все видел. Я пытался.

Умей я стоять на задних лапах, я бы вскочил. Будь у меня передние лапы, я бы вскинул их и вцепился в него. Умей я говорить, я бы сказан ему: «Да, я — твой свидетель. Я видел. И я вижу!»

И тогда бы он воспрянул духом. И тогда бы он понял.

Но он меня не слышал. Потому что я — тот, кто я есть.

И он снова обхватил голову руками и долго сидел.

Что я мог предложить ему?

Он был один.

Глава 49

Прошло несколько дней. Неделя. Или две недели. Не знаю точно сколько. После опустошения счетов Дэнни время мало значило для меня. Он выглядел болезненным, вялым, апатичным. Впрочем, как и я. Когда больные бедра все еще беспокоили меня, но боль уже не казалась сильной, мы отправились навестить Майка и Тони.

Они жили недалеко от нас. В небольшом доме, но отражающем совсем иной уровень дохода: Тони, как однажды сказал мне Дэнни, оказался в нужное время в нужном месте, поэтому мог больше не заботиться о деньгах. Такова жизнь. Таково проявление. Машина идет туда, куда глаза твои смотрят.

Мы сидели на кухне, Дэнни с чашкой чая в руке, на столе перед ним лежала папка светло-желтого цвета. Тони куда-то ушел. Майк нервно вышагивал по кухне.

— Дэнни, они предлагают справедливое решение. Я целиком и полностью поддерживаю тебя.

Дэнни неподвижно сидел, тупо уставившись в папку.

— Подумай о своей судьбе, — уговаривал его Майк. — Принципы — вещь хорошая, но нельзя ради них жертвовать будущим. Репутацией.

Дэнни молча кивнул.

— Лоуренс выдавил из них все, что ты хотел. Они выполнили все его требования. Правильно?

Дэнни снова кивнул.

— График посещений остается прежним, и, кроме того, вы сможете проводить вместе две недели летом, неделю на Рождество и неделю в феврале, — прибавил Майк.

Дэнни опять кивнул.

— Тебе не придется больше платить алименты на ее содержание. Учиться она будет в престижной частной школе. Потом пойдет в колледж. Они оплатят ее обучение.

Дэнни продолжал кивать.

— Они уладят дело о сексуальных домогательствах. С тебя снимут все обвинения, тебя не внесут в списки потенциальных преступников.

Дэнни кивнул.

— Дэнни, — Майк вздохнул, — ты умный парень. Послушай, что я тебе скажу. Лоуренс предлагает отличное решение, и ты это знаешь.

Дэнни смущенно осмотрел стол с лежащими на нем бумагами, затем перевел взгляд на свои руки. Долго рассматривал их, словно проверяя — его они или нет.

— Ручки нет, — сказал он.

Майк повернулся к стоящему позади него телефонному столику, взял ручку. Протянул ее Дэнни.

Дэнни помедлил. Рука его застыла над файлом с бумагами. Он поднял глаза на Майка.

— Ощущение такое, словно меня опустошили, Майк. Распороли, вытащили прямую кишку, вместо нее вставили трубку, а к ремню привязали мешок для дерьма. С ним мне теперь и придется ходить. Всю оставшуюся жизнь. Представляешь? И всякий раз, когда я буду вываливать из него дерьмо и мыть его, мне придется вспоминать, как меня полосовали. Их гаденькие улыбочки и собственную радость, что вообще остался жив.

Майк потрясенно смотрел на Дэнни.

— Скотство, конечно, — пробормотал он.

— Еще какое. Круто они со мной обошлись. Ручка красивая.

Дэнни поднес ее к глазам. Ручка была сувенирная, верх ее заполняла бесцветная жидкость, в которой плавал какой-то зверек.

— Купил в зоопарке, в Вудланд-Парке, — объяснил Майк.

Я пригляделся. Внутри ручки была маленькая саванна. «Что там плавает?» — подумал я и сразу узнал зебру. Дэнни потряс ручку, и зебра поплыла по пластмассовой саванне. «Зебры. Везде зебры».

Вдруг я понял. Зебра живет не вне нас. Она прячется где-то внутри. В наших страхах. В нашем стремлении к саморазрушению. Зебра — худшая наша часть; она проявляется, когда для нас наступают тяжелые времена. Демон — это мы сами!

Дэнни опустил ручку, собираясь подписывать бумаги, и я увидел, как зебра поплыла вниз, к линии, где Дэнни следовало поставить подпись. В ту минуту я осознал, что документы подписывает не он. Зебра! Вот кто! Дэнни никогда бы не отказался от своей дочери ради нескольких недель летних каникул и освобождения от алиментов!

Я старый пес, к тому же побывавший под колесами автомобиля. Я смог собрать остатки сил благодаря обезболивающему, которое Дэнни вколол мне час назад, и положил передние лапы ему на колени. Я вытянул морду, цапнул зубами папку и в следующую секунду уже стоял у кухонной двери с бумагами в зубах, а Дэнни с Майком ошарашенно уставились на меня.

— Энцо! — приказал Дэнни. — Положи документы на пол.

Я отказался.

— А ну положи! — заорал он.

Я замотал головой.

— Иди ко мне, — позвал Майк.

Я посмотрел на него, в руке у Майка был банан. Майк с Дэнни разыгрывали известную сцену — первый был хорошим полицейским, второй — плохим. Майк вел нечестную игру. Он знал, как я люблю бананы. И все же я устоял.

— Энцо, мать твою, иди сюда! — заорал Дэнни и бросился ко мне.

Я выскользнул из его рук.

Они имели явное преимущество, поскольку моя подвижность была серьезно ограничена. И все-таки это была настоящая гонка. Я финтил, ускользал, делал обманные движения, уклонялся, не давая схватить себя за ошейник. Я их перехитрил.

Документы находились у меня в зубах. Я не выпустил их, даже когда они загнали меня в угол в гостиной. Даже когда едва не схватили меня и чуть было не вырвали их из моей пасти. Я знал, что нахожусь в ловушке, но продолжал сражаться. Потому что Дэнни сам учил меня: «Пока тикает секундомер, гонка не кончилась». Я обвел глазами комнату и заметил, что одно из окон приоткрыто. Совсем чуть-чуть. На нем висела штора, и все же это был выход.

Превозмогая боль, я рванулся к окну. Из последних сил прыгнул. Окно растворилось. Я едва не запутался в шторе, но в конце концов освободился от нее. Она скользнула в сторону, я сиганул вниз и вывалился на веранду. Я упал на бок, вскочил и помчался на задний двор.

Майк и Дэнни, задыхаясь от погони, вылетели через черный ход, но вместо того, чтобы броситься за мной, остановились, наверное пораженные моей ловкостью и целеустремленностью.

— Это ж надо. В окно, — тяжело дыша, сказал Майк.

— Сиганул, — закончил за него Дэнни.

Да, да. Я такой. Я могу и сигануть.

— Сними мы его прыжок на камеру, мы бы десять тысяч долларов сорвали в передаче «Забавное домашнее видео», — проговорил Майк.

— Отдай мне бумаги, Энцо, — попросил Дэнни.

Я замотал мордой. Майк рассмеялся.

— Не смешно, — заметил Дэнни.

— Напротив. Очень забавно, — возразил Майк.

— Отдай документы, — повторил Дэнни.

Я положил бумаги перед собой и наступил на них лапой. Вдавил их в землю. Я пытался похоронить их. Майк снова рассмеялся. Дэнни, наоборот, здорово рассердился. Он смотрел на меня, и глаза его яростно горели.

— Энцо, — прошипел он, — я тебя предупреждаю.

Ну и как я должен был поступить? Я как мог все ему сказал. Он не понял? Ему же хуже. У меня оставался еще один аргумент.

Последний. Я поднял заднюю лапу и пописал на документы.

Жесты — это все, что у меня есть.

Увидев, что я делаю, они закатились от смеха. Дэнни и Майк. Хохотали до слез. Не помню, сколько лет я не видел, чтобы Дэнни так ржал. Лица их раскраснелись. Они рухнули на колени и продолжали хохотать, пока не устали.

— Ладно, Энцо, — выдавил Дэнни. — Молодец. Я тебя понял.

Только тогда я отошел от пропитанных мочой документов и приблизился к нему.

— Позвони Лоуренсу, он отпечатает новые, и ты подпишешь, — предложил Майк.

Дэнни поднялся.

— Нет, — ответил он. — Энцо правильно советует. Ссать я хотел на их мировую. Не буду ничего подписывать. Я не совершал ничего дурного и не сдамся. Я никогда не сходил с дистанции.

— Они обалдеют, — проговорил Майк со вздохом.

— Меня это не волнует, — отозвался Дэнни. — На дистанции я борюсь до последней капли бензина. Уходить с нее не собираюсь. И я выстою. Я обещал Зое. Я еще на трассе.

Когда мы вернулись домой, Дэнни выкупал и обтер меня. Потом включил в гостиной телевизор.

— Какая из них твоя любимая? — спросил он, обводя глазами полку с видеокассетами гонок, каждую из которых мы с ним смотрели с одинаковым удовольствием. — Давай поставим вот эту, я знаю, она тебе нравится.

Он вставил кассету. Гран-при Монако одна тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года с участием Айртона Сенны, где он под проливным дождем преследовал лидера гонки Алена Проста. Если бы гонку не остановили из-за погодных условий, Сенна бы ее выиграл, потому что для него плохих погодных условий не существовало. Дождь словно обходил его стороной.

Мы на одном дыхании просмотрели всю гонку, сидя рядом, Дэнни и я.

Глава 50

Пришло лето моего десятилетия, жизнь наша стабилизировалась, хотя и не полностью. Мы продолжали дважды в месяц видеться с Зоей, которая за последнее время сильно вытянулась и минуты не пропускала, чтобы не задать какой-нибудь вопрос, высказать смелое предположение или выдвинуть столь оригинальную теорию, что Дэнни оставалось лишь улыбаться от гордости.

Кости у меня после столкновения с машиной заживали плохо, но я решил не вводить Дэнни в траты, как в тот вечер в ветеринарной клинике. Я стойко переносил боль, хотя временами она не давала мне спать ночами. Я изо всех сил старался не сбиться с жизненного ритма, но был сильно ограничен в движениях. Я уже не бегал и не прыгал, не летал стрелой или во весь дух, но семенить трусцой еще мог. Я чувствовал, что конец мой близок, поскольку слышал обрывки разговоров людей, знакомых с моей судьбой. Все они в один голос уверяли Дэнни, что раны на собаках заживают легко и быстро, что собаки легко приспосабливаются к своим недугам и что выгляжу я бодрым и легким на подъем.

Деньги все еще были источником наших постоянных проблем, так как Дэнни отдавал «близнецам»-извергам часть своего заработка, а хладнокровный мистер Лоуренс требовал от Дэнни постоянного пополнения счета и готовности к дополнительным расходам. К счастью для Дэнни, его шефы охотно шли на уступки, меняя расписание его работы и давая ему возможность и встречаться с разными людьми, и подрабатывать на престижных водительских курсах, что позволяло Дэнни без труда оплачивать услуги мистера Лоуренса.

Иногда Дэнни брал меня с собой в автошколу, на трек. И хотя кататься мне с ним не разрешалось, я с удовольствием следил за ним, сидя на трибуне. Вскоре меня стали считать гоночной собакой, мне же особенно нравилось семенить по паддоку, разглядывать новенькие автомобили последних моделей, в которых приезжали богатые мужчины и женщины, чьи банковские счета пополнялись деньгами, заработанными на высоких технологиях. От шустрых «лотус-эксиж» до классических «порше» и роскошных «ламборгини», там всегда было на что посмотреть.

Помню, как-то преподавали мы в конце июля, жарким днем, и когда все машины находились на трассе, я вдруг заметил, как к административному зданию автошколы через паддок подъезжает великолепный «Феррари F430». Вышел из него невысокий пожилой человек, и в ту же минуту в дверях автошколы появился ее владелец, мистер Дон Китч, и направился к нему. Они обнялись и несколько минут разговаривали.

Гость прошел к треку, осмотрел его, а Дон передал по рации сотрудникам, стоящим по углам, чтобы те прервали заезд и объявили обеденный перерыв.

Пока прибывали машины и инструкторы давали обучающимся советы и комментировали их действия, Дон подозвал к себе Дэнни. Тот подошел к нему, а вместе с ним и я, поскольку мне стало очень интересно узнать, что же должно произойти.

— У меня к тебе просьба, — обратился Дон к Дэнни.

Неожиданно рядом с нами оказался тот самый человек из шикарного «феррари».

— Надеюсь, ты помнишь Луку Пантони? — спросил Дон. — Пару лет назад мы приезжали с ним к тебе на обед.

— Конечно. — Дэнни пожал руку Пантони.

— Ваша жена приготовила замечательный обед. Я до сих пор помню его вкус, — сказал Лука. — Примите мои самые искренние соболезнования.

Как только я услышал его итальянский акцент, сразу узнал и его самого. Это большой человек из «феррари».

— Спасибо, — тихо ответил Дэнни.

— Лука хочет, чтобы ты показал ему наш трек, — продолжил Дон. — Времени на обед у тебя все равно нет. Перехватишь пару сэндвичей попозже, хорошо?

— Без проблем, — согласился Дэнни, натягивая шлем и направляясь к пассажирской двери роскошного авто гостя.

— Мистер Свифт, — окликнул его Лука, — вы не возражаете, если на пассажирское кресло сяду я?

Дэнни бросил изумленный взгляд на Дона, затем посмотрел на Пантони.

— Вы хотите, чтобы я вел вашу машину? — спросил он.

А даже я знаю, что машина эта стоит примерно четверть миллиона долларов.

— Я беру на себя полную ответственность, — ответил Лука, а Дон кивнул.

— С удовольствием. — Дэнни улыбнулся и сел за руль.

Этот великолепный автомобиль предназначался не для езды по улицам, а для трековых гонок, оборудованный керамическими цилиндрическими тормозами, цельными гоночными сиденьями, утвержденными Международной федерацией автоспорта, цельной вращающейся клетью и, как я и подозревал, лопастным шифтером в соответствии со стандартами «Формулы-1». Дэнни и Пантони пристегнулись, Дэнни нажал кнопку электронного зажигания, и автомобиль ожил.

О, что это был за звук! Жужжание великолепно отлаженного двигателя, хриплый рокот выхлопной трубы. Дэнни толкнул лопастной шифтер, и машина медленно поплыла по паддоку к выезду на трек.

Я направился за Доном в класс, где обучающиеся жевали громадные сэндвичи, болтали и смеялись. Напряженный утренний заезд наполнил их радостью, которой им теперь хватит на неделю.

— Эй, вы, водилы, — обратился к ним Дон, — если кто из вас хочет увидеть кое-что особенное, хватайте свою шамовку и марш за мной. Перерыв продолжается.

На время перерыва все машины уходили с трека, и въезд туда закрывался. Сейчас же на треке стоял «феррари», и все сразу почувствовали — происходит нечто значительное.

— Что там? — спросил Дона один из инструкторов.

— Дэнни прослушивают, — коротко ответил Дон.

Мы вышли из здания и расположились в «отбеливателях» как раз в тот момент, когда Дэнни прошел девятый поворот и устремился по прямой.

— Думаю, круга через три он привыкнет к шифтеру, — заключил Дон.

Действительно, заезд Дэнни начал медленно, как со мной тогда, в Тандерхилле. Как бы я хотел сейчас поменяться местами с Лукой! Вот повезло же собаке! Быть вторым пилотом у Дэнни, да еще на таком «феррари»! Потрясающее событие.

Поначалу Дэнни вел машину осторожно, но на третьем круге картина изменилась: «феррари» превратился в ярко-красную молнию. Когда машина на дикой скорости пронеслась мимо толпы ошарашенных зрителей, двигатель уже не жужжал, он визжал. Все вокруг рассмеялись, словно услышали веселую шутку. Дэнни заканчивал разогрев машины.

Всего через минуту на невероятной скорости «феррари» выскочил из-за реденьких деревцов у выхода с седьмого поворота и взлетел на подъем с такой яростью, что подвески вытянулись почти полностью. А потом мы услышали мягкий «щелк-щелк-щелк» — электронная муфта плавно переключилась с шестой передачи на третью — и увидели через спицы колес, как покраснели цилиндрические тормоза. Затем послышался звук открывающейся полностью дроссельной заслонки, и машина с ускорением ракеты, вставшей на рельсы, унеслась на восьмой поворот. Гоночные покрышки из высокопрочного компаунда вцеплялись в бетон. Потом опять раздался «щелк-щелк-щелк», и «феррари» снова просвистел мимо нас к повороту, едва не касаясь боком ограждения. Доплеровский эффект проносящегося мимо автомобиля превратил ворчание двигателя в дикий рев. Раздалось еще несколько щелчков, и «феррари» в который раз исчез из виду. Дэнни продолжал наматывать петлю за петлей.

— Вот это да, — восхищенно пробормотал кто-то.

Я обернулся. Люди стояли разинув рты. Все молчали, когда раздался знакомый «щелк-щелк-щелк» и Дэнни, миновав пятый поворот, умчался в дальнюю часть трека, которую мы хотя и не видели, но зато хорошо представляли, что там происходит, благодаря прекрасному звуковому отражению. А меньше чем через пару секунд Дэнни снова пролетел мимо нас на огромной скорости.

— Сколько еще до предела? — поинтересовалась хрупкая симпатичная девушка.

Дон улыбнулся и, пожимая плечами, ответил:

— Он давно уже его перешел. Уверен, Лука попросил его показать все, на что он способен, вот Дэнни это и показывает.

Затем он повернулся к группе и проорал:

— Даже и не думайте гонять так! Дэнни — профессиональный автогонщик и едет не в своей машине. Ему не придется платить за нее, даже если он ее расшибет!

Дэнни наматывал круг за кругом, и мы следили за ним, пока у нас головы не закружились. Вскоре он начал постепенно сбрасывать скорость, охлаждая машину, а спустя пару минут уже заезжал на паддок.

Вся группа столпилась возле еще не остывшего «феррари». Дэнни и Лука вышли из кабины. Обучавшиеся взволнованно переговаривались, трогали горячий корпус, раскаленное стекло, скрывающее мощный мотор, восхищались удивительным мастерством Дэнни.

— Все в класс! — рявкнул Дон. — И работать над ошибками! Лично у каждого записи проверю.

Толпа потянулась к административному корпусу, Дон взял Дэнни за плечо:

— Ну, что скажешь?

— Потрясающе, — ответил Дэнни.

— Рад за тебя. Ты это заслужил.

Дон отправился вслед за группой объяснять принципы вождения. Лука обошел автомобиль, протянул Дэнни визитку.

— Я хочу, чтобы вы работали на меня, — сказал он с густым итальянским акцентом.

Я сел у ног Дэнни, тот опустил руку и по привычке почесал меня за ухом.

— Благодарю вас, — ответил он итальянцу, — но, боюсь, продавец машин из меня никудышный.

— У меня с продажами тоже не очень, — отозвался Лука.

— Но вы работаете на «Феррари»?

— Да, я работаю в штаб-квартире «Феррари», в Маранелло. Там у нас великолепный трек.

— Понятно. — Дэнни кивнул. — Значит, вы хотите, чтобы я работал… где?

— На треке. Иногда наши покупатели просят дать им несколько уроков вождения на треке.

— Вы предлагаете мне работу инструктора?

— Не совсем. Функции инструктора вам придется выполнять крайне редко. В основном вы будете тестировать нашу продукцию на треке.

Глаза Дэнни округлились, он изумленно ахнул.

«Интересно, он имеет в виду то, что говорит, или мы ослышались?» — подумал я.

— В Италии? — повторил Дэнни.

— Да. Для вас и вашей дочери уже готов дом. Разумеется, вам предоставят машину, «фиат», как часть социального пакета.

— То есть вы предлагаете мне жить в Италии, — проговорил Дэнни, — и тестировать «феррари».

— Si.

Дэнни покачал головой, развернулся на мес-те, посмотрел на меня и рассмеялся.

— Но почему именно я? Найдется сотня ребят, которые водят машины не хуже.

— Дон Китч сказал, что вы непревзойденный мастер гонок в сырую погоду.

— Это правда, но должна же быть и еще причина.

— Причина есть. — Он внимательно посмотрел на Дэнни смеющимися глазами. — И не одна. Только о них я вам скажу в Италии, в Маранелло, когда придете ко мне на обед.

Дэнни кивнул, пожевал губу. Повертел в руках визитку, постучал ею по пальцам.

— Благодарю вас за столь лестное предложение, но, боюсь, в данный момент я не могу принять его. Не имею возможности выехать не только за пределы страны, но даже и штата. Извините, я вынужден отказаться.

— Я знаю о ваших проблемах, — отозвался Лука. — Поэтому и приехал сюда.

Дэнни вскинул голову, с удивлением посмотрел на итальянца.

— Место остается за вами. Когда ваша ситуация разрешится, вы избавитесь от бремени обстоятельств и обретете свободу действий, то сообщите мне о своем окончательном решении. Мой телефон есть на визитке.

Лука улыбнулся и, еще раз пожав Дэнни руку, сел в «феррари».

— Что это за причина? Скажите сейчас, — проговорил Дэнни.

Лука поднял вверх указательный палец.

— У меня дома, в Маранелло. Там вы все поймете.

Он уехал.

Дэнни озадаченно покрутил головой. Из здания автошколы высыпали ученики. Вслед за ними появился Дон.

— Ну? — спросил он.

— Ничего не понимаю. — Дэнни пожал плечами.

— Он следит за твоей карьерой с тех пор, как познакомился с тобой, — сказал Дон. — Постоянно о тебе расспрашивает.

— Почему он так мной интересуется? — спросил Дэнни.

— Он хочет рассказать тебе все сам. По-моему, его впечатляет твое упорство в борьбе за дочь.

Дэнни на минуту задумался.

— А если я проиграю?

— Проиграть гонку — не позор, — ответил Дон. — Позор — не участвовать в гонке из боязни проиграть ее. — Дон помолчал. — Какого черта ты тут торчишь? — вдруг воскликнул он. — Давай топай к своим ученикам. Работай!

Глава 51

— Хочешь погулять? Пойдем погуляем, — предложил Дэнни.

Он взял меня за ошейник. На нем были джинсы и легкая куртка, защищающая от осенней прохлады. Он поднял меня, поставил на слабеющие лапы, пристегнул поводок. Мы вышли в темноту. Заснул я рано, но теперь нужно было помочиться.

Здоровье мое с каждым днем ухудшалось. Не знаю, что повредило мою мочеполовую систему — столкновение с машиной прошлой зимой или лекарства, которые мне давал Дэнни, но я начал страдать от постоянного мочеиспускания. Стоило мне хотя бы чуть-чуть подвигаться, как я сразу же засыпал, а просыпался на мокром. Обычно из меня выходило всего несколько капель, но иной раз я наделывал целую лужу, что меня крайне смущало.

Мне стало очень трудно двигать задними лапами. Когда я вставал, мне требовалось немного походить, медленно разогреть суставы и связки, и тогда я чувствовал себя отлично и мог нормально передвигаться. Однако стоило хотя бы полчаса поспать или полежать, как суставы у меня словно костенели, и тогда приходилось прикладывать много усилий, чтобы заставить их двигаться. В таких случаях я поднимался с большим трудом.

В результате из-за моих проблем со здоровьем Дэнни уже не оставлял меня одного на весь рабочий день. Он приезжал домой в обед и выводил меня опорожниться. Добрый и отзывчивый, свои приезды он объяснял тем, что ему самому нужно поразмяться, но на самом деле он думал не о себе, а обо мне. Адвокаты продолжали трудиться ни шатко ни валко, и Дэнни не имел возможности поторопить их, поэтому ему не оставалось ничего, кроме как поддерживать свою сердечно-сосудистую систему короткими поездками с работы домой. Он их использовал как зарядку, но имел цель — заботиться обо мне. Нужно же ему было что-то делать, а не просто ждать.

В тот вечер, примерно около десяти часов — время я хорошо помню, потому что как раз начиналась передача «Удивительные гонки», — Дэнни вывел меня на улицу. Было свежо, я наслаждался бодрящим прохладным воздухом, вдыхал его полной грудью. Он заряжал меня энергией.

Мы пересекли Пайн-стрит, возле кафе «Ча-Ча лаунж» я увидел много курящих людей. Я подавил желание понюхать табачный дым. Я не стал тыкать носом в зад сучки, писавшей у дерева. Зато пописал прямо на тротуаре, как любое домашнее животное, которому позволяются подобные вещи. Как собака.

Мы направлялись к центру города и вдруг увидели ее.

Мы встали как вкопанные. У нас перехватило дыхание. За столиком напротив книжного магазина «Баухаус букс», где имелся маленький ресторан, сидели две девушки, и одна из них была Анника. Грязная развратница и совратительница! Лисица хитрющая!

С каким омерзением мы смотрели на эту ужасную девчонку! Мне захотелось броситься к ней и схватить ее зубами за нос! О, как я ненавидел ее! Она, с ее неуемной сексуальностью, набрасывалась на Дэнни, а потом его же обвинила в домогательствах. Презренная! По своей прихоти, из каких-то своих целей она разрушила нашу семью. Вот уж действительно гнусная девка! Кейт Хепберн свалила бы ее с ног одним ударом, да еще посмеялась бы. Во мне кипела ненависть.

А она еще сидит у магазина «Баухаус» в компании с другой девушкой. Кстати, кафетерий там отличный, булочки пекут замечательные. Пьет кофе и курит! Сейчас ей, наверное, лет семнадцать или восемнадцать, и по закону она имеет право находиться в такое время в любом обществе. Ну да, формально она может сидеть и пить кофе где угодно, в любом городе, наслаждаясь своим позорным поведением. Прогнать ее я не в силах. Да и не стану я с ней связываться.

Я подумал, что Дэнни постарается избежать неприятной встречи и перейдет на другую сторону улицы, но я ошибся. Он двигался прямо на нее. Я не понял его намерений. Может быть, он не увидел вертихвостку? Не разглядел в полутьме?

Зато я ее заметил и стал сопротивляться. Я упирался, прижимал голову к земле, показывая, что отказываюсь идти дальше. Я пятился назад.

— Вперед! — приказал Дэнни и потянул за поводок, но я только яростней замотал головой. — Пошли! — рявкнул Дэнни.

Нет уж! Я не собирался повиноваться.

Тогда он наклонился ко мне. Присел рядом на корточки и посмотрел мне в глаза.

— Я вижу ее, — сказал он. — Так давай вести себя достойно. — Он отпустил мою морду. — Ради нас, Цо. Ты подойдешь к ней и покажешь, что любишь ее. Любишь даже больше, чем меня и Зою. Я прошу тебя, Цо.

Я не понимал его замысла, но уступил. В конце концов, ведь это я был у него на поводке.

Проходя мимо столика, за которым сидели Анника с подругой, Дэнни вдруг повернулся к ней и разыграл удивление.

— О, привет, — произнес он радостно.

Анника вскинула голову и, увидев Дэнни, замерла от изумления. Она явно не заметила, как мы приблизились, а увидев нас рядом со столиком, надеялась, что пройдем мимо. Однако Дэнни не спешил уходить.

— Рад видеть тебя, — продолжал он.

— Я тоже, — промямлила девица.

Я принялся играть свою роль. Восторженно залаяв, подошел к ней, обнюхал и несколько раз ткнулся носом в ее ноги. Потом сел рядом с ней и уставился на нее тем преданным взглядом, который многие люди считают очень трогательным. Внутри у меня все кипело от злости. Я ненавидел ее косметику. Ненавидел ее волосы. Ее облегающий свитер и колышущиеся груди. «Вот же сучка», — подумал я.

— Энцо, — сказала она.

— Можно с тобой поговорить? — спросил Дэнни.

Подруга Анники начала подниматься.

— Пойду возьму еще чашку кофе, — сказала она.

— Пожалуйста, останьтесь. — Дэнни остановил ее. — Вы будете свидетелем того, что я не проявляю бестактности по отношению к Аннике, — пояснил Дэнни. — Если вы уйдете, мне тоже придется уйти.

Девушка удивленно посмотрела на Аннику, та молча кивнула.

— Анника, — начал он.

— Да, Дэнни.

Он вытянул из-под соседнего столика стул. Поставил его рядом с Анникой. Сел.

— Я хорошо понимаю, что происходит, — сказал Дэнни.

Я же в отличие от него ничего не понимал. Она приставала к нему, а потом его же обвинила в домогательствах, и в результате мы вынуждены видеться с Зоей всего несколько дней в неделю. По-моему, с Анникой нужно было не разговаривать, а изжарить ее на вертеле. О чем с ней болтать? Уму непостижимо!

— Я, возможно, немного заигрывал с тобой, — продолжал Дэнни. — Здесь я полностью виноват. Только когда горит зеленый свет, это не значит, что нужно зевать.

Анника наморщила лоб, силясь понять Дэнни.

— Метафора, — подсказала ей подруга.

Ба! Метафора! Гляди-ка, она даже английский язык, оказывается, знает! Замечательно. В таком случае ее мы запечем не сегодня, а завтра!

— Мне следовало вести себя иначе, — говорил Дэнни. — У меня не было возможности поговорить с тобой раньше, Анника, и признаться в своей ошибке. Все, что случилось, — целиком и полностью моя вина. Ты ничего дурного не сделала. Ты красивая девушка, я обратил на тебя внимание и невольно стал с тобой заигрывать. Хотя был женат. На Еве. Ты была слишком молода.

При упоминании о Еве Анника потупилась.

— Может быть, я на минуту и представил тебя в роли Евы, — признался Дэнни. — Наверное, я смотрел на тебя так же, как смотрел на Еву. Я понимаю, Анника, как ты злишься на меня. Но посмотри, что происходит. Оцени последствия моей ошибки. У меня отнимают дочь. Понимаешь?

Анника подняла голову. Взглядом скользнула по лицу Дэнни. Пожала плечами.

— Меня хотят поставить на учет как потенциального насильника. Я всю жизнь должен буду отмечаться в полиции. Мне разрешат встречаться с дочерью только в присутствии свидетелей. Тебе об этом говорили?

— Мне сказали… — начала она и осеклась.

— Анника, когда я впервые увидел Еву, я онемел. Остолбенел. У меня дыхание перехватило. Мне казалось, если она уйдет от меня, исчезнет прекрасная сказка. Она стала для меня всем. Я не представлял себе жизни без нее.

Он замолчал. Никто из нас не проронил ни слова. Из ресторана выходили люди, громко прощались, смеялись, целовались и обнимались, расходились по домам.

— У нас с тобой ничего бы не получилось. По многим причинам. Разница в возрасте. Моя дочь. Ева. В другом месте? В другое время? Возможно. Но не теперь. И уж тем более не три года назад. Ты очень красивая девушка и, я уверен, найдешь себе парня, с которым будешь счастлива.

Она посмотрела на него большими удивленными глазами.

— Сожалею, что не могу составить тебе пару, — сказал он. — Но, уверяю, пройдет немного времени, и ты встретишь человека, которого полюбишь так же, как я полюбил Еву. Он станет для тебя целым миром.

Анника, опустив голову, уставилась на чашку с латте.

— Зоя — моя дочь. Я люблю ее точно так же, как твой отец любит тебя. Пожалуйста, Анника, не отнимай ее у меня.

Анника продолжала смотреть в чашку. Я взглянул на ее подругу, увидел на ее ресницах слезы.

Мы еще немного посидели, затем встали и торопливо пошли домой. Дэнни шел такой легкой походкой, какую я не замечал у него уже несколько лет.

— Думаю, она меня услышала, — произнес он.

Я тоже так подумал, но как я мог ему ответить? Я просто гавкнул, два раза.

Дэнни посмотрел на меня и рассмеялся.

— Быстрее? — спросил он.

Я снова два раза гавкнул.

— Хорошо, давай быстрее, — сказал Дэнни и скомандовал: — Вперед, Энцо!

Остаток дороги до дома мы преодолели легкой трусцой.

Глава 52

Пара, стоящая в дверях, была мне совершенно незнакома. Оба очень старые и хрупкие, в поношенной одежонке. Оба держали в руках старенькие матерчатые чемоданчики, неказистые, с выпирающими стенками. Пахли они нафталином и кофе.

Дэнни обнял женщину, поцеловал ее в щеку. Одной рукой подхватил ее чемоданчик, другой поздоровался со стариком. Они прошаркали в нашу квартиру, разделись. Дэнни взял их пальтишки, повесил в шкаф.

— Вот ваша комната, — сказал Дэнни, проводя их в спальню. — Я устроюсь здесь, на диване.

Никто из них не произнес ни слова. Он был совершенно лыс, если не считать полумесяца жиденьких волнистых волос на длинном узком черепе. Глаза и щеки у него ввалились, болезненного цвета лицо покрывала серая щетина. Женщина была совсем седой, сквозь реденькие волосики просвечивал череп. На ней были темные очки. В квартире она часто застывала на месте и ждала, когда мужчина подойдет к ней и возьмет под руку.

Она что-то прошептала на ухо мужчине.

— Твоя мать хотела бы умыться, — обратился тот к Дэнни.

— Я провожу ее.

— Нет, провожу ее я, — возразил мужчина.

Старушка взяла мужчину под руку, и он повел ее через прихожую в ванную.

— Выключатель под полотенцем, — предупредил Дэнни.

— Выключатель ей не нужен, — отозвался мужчина.

Когда они ушли в ванную, Дэнни уткнулся лицом в ладони и прошептал:

— Я так рад. Сколько же лет мы не виделись.

Глава 53

Если б я знал, что эти двое незнакомцев — родители Дэнни, встретил бы их более приветливо. Но он ничего не говорил мне об их приезде, заранее не предупредил, поэтому мое удивление вполне оправданно. Тем не менее я предпочел бы встретить их как членов нашей семьи.

Они прожили у нас три дня и почти не выходили из квартиры. В один из этих дней, к обеду, Дэнни привез Зою, красивую, с лентами в волосах и в замечательном платье в цветочек, явно подготовленную им к свиданию, потому что она, не жалуясь, долгое время просидела на одном месте, на диване, и позволила матери Дэнни ощупать свое лицо. Старая женщина заплакала, слезы тонкими ручейками стекали на Зоино платье.

Еду нам готовил Дэнни: жареные стейки, тушеные бобы, вареная картошка. Ели родители Дэнни всегда молча. Мне казалось странным — как трое человек могли умещаться на крошечном пространстве нашей квартиры и почти не разговаривать между собой.

Через пару дней отец Дэнни немного оттаял и даже несколько раз улыбнулся ему. Однажды, когда я в тишине квартиры сидел в своем углу и глазел на лифты «Космической иглы», он подошел и встал позади меня.

— Что же ты там рассматриваешь? — тихо спросил он, дотронулся до моей макушки и почесал меня за ухом, ну точь-в-точь как Дэнни. Насколько же похожи прикосновения отца и сына.

Я оглянулся и посмотрел на него.

— Молодец, заботишься о нем, — вздохнул он.

Не могу сказать, к кому он в тот момент обращался — ко мне или к Дэнни. Человеческий язык, точный благодаря своему многословию, может оставаться очаровательно загадочным.

В последний вечер перед отъездом отец Дэнни вручил ему конверт.

— Открой его, — велел он.

Дэнни сделал, как просил отец, взглянул на содержимое.

— Черт подери, откуда столько? — удивился он.

— От нас.

— Но у вас же нет денег.

— У нас есть дом. Есть ферма.

— И вы все продали? Зачем? — воскликнул Дэнни.

— Нет, не продали, — успокоил отец. — Заложили. После нашей смерти дом и ферму возьмет банк. А теперь… Мы подумали, сейчас ты, как никогда, нуждаешься в деньгах.

Дэнни посмотрел на отца, высокого и очень худого, одежда на нем висела, как на пугале.

— Папа…

Голос у Дэнни сорвался, на глаза навернулись слезы. Он не мог говорить, только качал головой. Отец подошел к нему и обнял, прижал к себе, погладил по волосам своими длинными сухими пальцами с широкими, бледными по краям ногтями.

— Мы всегда были к тебе несправедливы, — вздохнул отец. — Постоянно делали что-то не то. А вот сейчас сделали правильно.

На следующий день, ранним утром, они исчезли. Улетели, как последний порыв осеннего ветра, что срывает с деревьев остатки шуршащей листвы и уносит ее. Кратким, но значительным был их визит — он возвестил о смене времен года и о скором начале новой жизни.

Глава 54

Гонщик обязан верить. В свой талант, в свое здравомыслие, в тех, кто его окружает, в физику. Гонщик обязан верить в техников, в свою машину, в покрышки, в тормоза, в самого себя.

Подъем пугает и смущает гонщика. Заставляет вилять, поддавать газу. В результате покрышки теряют сцепление. Полотно становится скользким от масла. И тогда гонщик выходит из поворота на огромной скорости, не чувствуя под собой трека. Когда на него обрушивается гравиевая ловушка, гонщик обязан принимать решения, от которых зависит не только исход гонки, но и его будущее. Начни он прорываться через гравий — и произойдет катастрофа, поверни он руль — и машина начнет вращаться, потому что колеса встанут поперек трека. Поднять передние колеса — тоже плохо, машина потеряет устойчивость. Так что же делать?

Гонщик должен смириться с действительностью. Со своей судьбой. Он должен признать, что ошибки совершают все. Он переоценил себя. Принял не то решение.

К сложившейся ситуации его привело стечение обстоятельств. Все это гонщик вынужден признать и за все заплатить. Он должен сойти с дистанции.

Утопить в гравии два колеса. Даже четыре. Ужасное чувство для гонщика, особенно во время соревнований. Противно слушать, как гравий стучит по шасси. Ощущение такое, словно плывешь в дерьме. Пока гонщик зарывается в гравий, его соперники проносятся мимо. Они заняли его место и на огромной скорости продолжают гонку. Уже без него. Потому что он теряет скорость.

В этот момент гонщик испытывает колоссальный стресс. Ему ужасно хочется вернуться на трек. Он уверен, что должен вернуться на трек. Страшная ошибка!

Поставьте себя на место гонщиков, не допущенных к соревнованиям. Представьте тех, кто переусердствовал в исправлении своих ошибок и чьи машины начали вращаться впереди соперников, идущих на предельных скоростях. И те и другие оказываются в кошмарной ситуации…

Победитель, чемпион примет удар судьбы как должное. Он продолжит гонку с грязными скользящими колесами. Сделает все возможное, чтобы выдержать курс, выберется из гравия и в конце концов вернется на трассу, где ему будет куда безопаснее, чем на гравии. Да, он потеряет несколько позиций. Да, он потеряет преимущество. Но он снова станет участником гонки. Он на треке.

Гонка длится долго. И уж лучше соревноваться с самим собой и финишировать позади всех, чем понаделать ошибок и разбиться.

Глава 55

Вскоре благодаря Майку, терзавшему Дэнни вопросами до тех пор, пока он не начал на них отвечать, я узнал много нового. О том, что мать его ослепла, когда он был еще мальчишкой, и о том, что он заботился о ней, пока не вырос и не поступил в колледж. О том, как отец сказал, что если тот не останется присматривать за матерью, не будет помогать ему на ферме, а уедет, то домой может не возвращаться и на поддержку не рассчитывать. О том, как Дэнни каждое Рождество звонил домой, но только через несколько лет мать наконец сняла трубку и, не проронив ни слова, выслушала его. Прошло еще несколько лет, и она спросила: «Как живешь?» и «Ты счастлив?».

Оказалось, родители не платили взносы за его участие в заездах во Франции, как утверждал Дэнни, а он сам их заплатил, заложив дом. Не давали они ему денег и для участия в гонках на туринг-каре, он сам сделал взнос, перезаложив дом, и Ева его поддержала.

Все эти годы Дэнни балансировал на краю и в результате оказался банкротом. Закончилось тем, что он позвонил матери и попросил помощи, самой малой, лишь бы не потерять дочь. И мать ответила, что готова отдать ему все, что у них есть, если увидит внучку. Потом были ее руки на радостном Зоином личике, ее слезы на платье в цветочек.

— Печальный рассказ, — произнес Майк, наливая себе вторую рюмку текилы.

— Это точно, — отозвался Дэнни, сжимая в ладонях банку диетической колы. — Надеюсь, со счастливым окончанием.

Глава 56

— Всем встать, — объявил судебный пристав.

Старинное обращение казалось неуместным в современном интерьере. Здание нового суда Сиэтла было выполнено в ультрамодном стиле: стеклянные стены, сверкающие металлические балки, выступающие по углам, бетонные полы и лестницы, покрытые каучуком, под потолком плоские квадратные светильники, сияющие странным голубоватым светом.

— Достопочтенный судья ван Тигем.

В зал вошел пожилой человек в черной мантии. Невысокий, полный, его длинные волнистые седые волосы были аккуратно зачесаны с одной стороны головы на другую. Над глазами нависали густые темные брови, похожие на двух мохнатых гусениц. Говорил он с заметным ирландским акцентом.

— Садитесь, — велел он. — Начинаем судебное заседание.

Вот так начался суд. По крайней мере, в моем воображении. Не стану пересказывать всех деталей, потому что не знаю. Я не присутствовал в зале, ведь я — собака, а собак в суды не пропускают. Мое единственное впечатление о суде составлено из картин и мечтаний, порожденных моей собственной фантазией. Известные мне факты я по-черпнул из рассказов Дэнни, мое же собственное представление о зале суда основывается, как я уже говорил, на просмотрах моих любимых фильмов и телешоу. Все дни я соединил воедино, но получилось, по-моему, неважно — нечто вроде незаконченного пазла, где собрана рамка, углы, бока, а сердцевина и нижняя часть остались пустыми.

Весь первый день суда адвокаты сторон провели в прениях, на второй день выбирались присяжные. Дэнни и Майк не особо распространялись относительно этих событий, и я могу сделать вывод, что все шло, как и предполагалось. В те два дня Тони и Майк приезжали к нам ранним утром, затем Майк с Дэнни отправлялись в суд, а Тони оставался присматривать за мной.

Мы с Тони ничем особенным не занимались и разговаривали мало. Сначала сидели читали газеты или совершали короткие прогулки, либо сразу шли в «Баухаус», где был бесплатный доступ в Интернет, и Тони проверял свой электронный почтовый ящик. Тони мне нравился, несмотря на то что он постирал мою собачку. А может быть, как раз поэтому и нравился. Собачка моя, бедная малютка, в конце концов вся поистрепалась, разошлась по швам и без церемоний и поминальных речей была выкинута в мусорный бак. Да и что я мог сказать, кроме как: «Дорогая моя собачка! Собачечка!» Ничего другого мне и в голову бы не пришло. Я видел, как Дэнни зашвырнул ее в мусорный бак — и большой привет моей собаченьке.

На третье утро, когда подъехали Тони с Майком, я почувствовал в воздухе запах перемен. Обстановка в суде явно накалялась, исчезли банальности и остроты. Начиналось собственно рассмотрение дела. Мы все дрожали от нетерпения. Какие уж тут смешки, если на кону будущее Дэнни.

Позднее я выяснил, что мистер Лоуренс сделал бесстрастное и ошеломляющее заявление. Он согласился с представителем обвинения в том, что сексуальное домогательство, даже не связанное с насилием, — это отвратительно, но отметил также, что безосновательное обвинение является еще более отвратительным, поскольку насилие здесь основано на отсутствии доказательств. Он призвал признать Дэнни невиновным и снять с него все обвинения.

Обвинитель продолжал гнуть свою линию, предоставив суду вереницу свидетелей, с которыми мы отдыхали той зимой в Винтропе, и все они в один голос сообщали о недопустимом со стороны Дэнни флирте с юной Анникой и о том, как он преследовал ее, словно хищник. Они соглашались, что и она подыгрывала ему, но в ту пору Анника была всего лишь ребенком! Спенсеру Трейси следовало бы воскликнуть: «Лолита, кстати, тоже была ребенком!» Свидетели говорили, что Дэнни, мужчина умный, сильный и красивый, должен был вести себя более осмотрительно. Свидетели один за другим набрасывали картину, в которой Дэнни, выступая в роли змея-искусителя, расставлял Аннике различные ловушки с единственной целью остаться с ней наедине, охмурял невинную, ничего не подозревавшую девушку и в конце концов вероломно заманил к себе, дабы совершить с ней противозаконные действия. Каждый последующий свидетель говорил убедительнее предыдущего, пока наконец слово не предоставили самой якобы жертве домогательств.

В длинной расклешенной юбке и наглухо закрытом свитере, с опущенным взором и заколотыми волосами — идеал скромности, — Анника вышла давать показания и, как и свидетели, начала перечислять все: взгляды, случайные прикосновения, вздохи и намеки — и все такое прочее. Она призналась, что охотно подыгрывала Дэнни, но, будучи еще ребенком, не понимала, к каким последствиям ее неосмысленные действия могли привести, и вообще не представляла, во что ввязывалась. Она поведала о том, как мучается и страдает с того момента, как побывала в доме у Дэнни.

Будь я на суде, я бы обязательно спросил ее: «Раз уж ты такая искренняя и невинная, то ответь: отчего ж ты так мучаешься и страдаешь? Не от чувства ли вины?» Когда допрос Анники закончился, в зале не оставалось ни одного человека, за исключением самого Дэнни, кто не был бы совершенно убежден в том, что он позволил себе фривольности в отношении ее. Скажу прямо — даже Дэнни засомневался в своей полной невиновности.

* * *

В ту среду днем погода была угнетающей. Нависли тяжелые облака, но проливаться дождем небо отказывалось. Мы с Тони брели к магазину «Баухауз» посидеть за чашкой кофе. Тони устроился за столиком на улице, я прилег рядом и наблюдал за движением машин на Пайн-стрит до тех пор, пока глаза мои не начали смыкаться и я не потерял счет времени.

— Энцо.

Я поднял голову. Тони засовывал в карман мобильный телефон.

— Только что Майк звонил. Сказал, обвинитель попросил срочно сделать перерыв в заседании. Там что-то странное происходит.

Он замолчал, ожидая моего ответа. Я никак не отозвался на его сообщение.

— Что будем делать? — спросил он.

Я гавкнул дважды, что означало: «Пошли скорей».

Тони закрыл ноутбук, сунул его в кейс, и мы поспешили к зданию суда. Мы двинулись по Пайн-стрит, прошли по надземному переходу. Тони ходит очень быстро, я едва поспевал за ним. Он почувствовал, как натягивается поводок, то есть я отстаю, обернулся, посмотрел на меня и сбавил темп.

— Понимаешь, нам нужно добраться туда как можно быстрее, иначе все пропустим, — сказал он.

Я тоже не хотел ничего пропускать, но у меня болели суставы. Поднатужившись, я все-таки заставил себя разогнаться. Мы промчались мимо театра «Парамаунт» и устремились к Пятой авеню. Мы неслись на юг, лавируя среди машин, потому что пересекали шоссе, не глядя на светофоры, и наконец очутились на Третьей авеню, у здания суда.

Мы оглядели небольшую площадь возле входа, но Майка и Дэнни не увидели. На углу несколько человек возбужденно переговаривались и отчаянно жестикулировали. Мы метнулись к ним, надеясь узнать, что происходит. Вдруг начался дождь, и они разошлись. Внезапно среди них я увидел Аннику, бледную, осунувшуюся. Она плакала. Увидев меня, Анника вздрогнула, быстро отвернулась и скрылась в дверях.

Я не знал, чем она так расстроена, но невольно начал волноваться. Что же происходило там, внутри здания, в темных залах правосудия? Каких еще напраслин она возвела на Дэнни, чтобы окончательно разрушить его жизнь? Я всем сердцем молил духов Грегори Пека, Джимми Стюарта, ну или Рауля Хулиа спуститься с небес, провести нас в здание и сделать так, чтобы мне дали выступить. Воображал: вот сейчас выйдет из автобуса Пол Ньюман или Дензел Вашингтон и произнесет зажигательную речь, которая все расставит по местам.

Мы с Тони укрылись под небольшим навесом. Стояли, тесно прижавшись друг к другу. На судебном заседании явно происходило значительное событие, а я и понятия не имел какое. Мне жутко хотелось проскользнуть в здание, влиться в процесс, вломиться в зал заседаний, вскочить на трибуну и заставить себя услышать. Однако мое участие выходило за рамки намеченного плана.

— Все кончено, — пробормотал Тони. — Теперь уже ничего не изменишь.

«Разве? — недоумевал я. — Ну самую малость ведь можно изменить. Неужели мы не способны достичь невероятного за счет силы воли? Должно же у нас хватить жизненной силы, чтобы хоть чуточку скорректировать какой-то момент, жест или взгляд. Неужели ничего нельзя сделать, чтобы мир вокруг нас изменился?»

Ноги у меня затекли. Я не мог больше стоять, улегся на мокрый бетон и впал в тревожный полусон, который сразу же наполнился странными фантазиями.

— Дамы и господа присяжные, — заговорил мистер Лоуренс, стоя напротив них. — Обвинения, выдвинутые против моего подзащитного, явно надуманны. Нет ни одного свидетеля его сексуальных домогательств. Только два человека знают, что на самом деле произошло тем поздним вечером. Да, два человека и собака.

— Собака? — недоверчиво спросил судья.

— Да, судья ван Тигем. Собака, — мужественно повторил мистер Лоуренс. — Единственный свидетель событий — собака моего подзащитного. Прошу вызвать ее.

— Протестую, — выкрикнул обвинитель.

— Поддерживаю, — отозвался судья. — Пока.

Он вытащил из-под стола объемистый том и начал листать его, выборочно читая абзацы.

— Ваш свидетель умеет говорить? — спросил судья мистера Лоуренса, не отрывая глаз от книги.

— Да, при помощи специального голосового синтезатора, — ответил мистер Лоуренс.

— Я протестую! — снова прогудел обвинитель.

— Расскажите мне об этом синтезаторе, мистер Лоуренс, — произнес судья, не обращая внимания на возражение обвинителя.

— Мы взяли напрокат особый голосовой синтезатор, разработанный для Стивена Хокинга, ваша честь. Он считывает электрические импульсы с головного мозга…

— Хватит с меня Стивена Хокинга, с ним все понятно. Говорите по существу и короче. И не вздумайте пудрить мозги присяжным.

— Если короче, то при помощи данного устройства собака может разговаривать.

Судья захлопывает массивный том.

— Протест обвинения отклоняется, — говорит судья. — Давайте сюда вашего свидетеля. Пусть собака войдет!

Сотни людей набились в зал, я, обмотанный проводами, подключенными к голосовому синтезатору Стивена Хокинга, сидел на скамье для свидетелей. Судья привел меня к присяге.

— Клянетесь ли вы говорить правду, и только правду, и ничего, кроме правды, и да поможет вам Бог?

— Клянусь, — отвечаю я скрипучим металлическим голосом. Совсем не таким я себе его представлял. Я всегда полагал, что голос мой зазвучит властно и убедительно, как у Джеймса Эрла Джонса.

— Мистер Лоуренс, — ошеломленно произносит судья, — начинайте допрос свидетеля.

— Энцо, — говорит мистер Лоуренс, — присутствовал ли ты в комнате в момент приставания?

— Да, присутствовал.

На галерее воцаряется тишина. Все замерли, боясь пошевелиться. Никто не осмеливался не только произнести хоть слово, но даже громко дышать. Я говорил, и все слушали меня.

— Расскажите как умеете, чему вы в тот поздний вечер стали свидетелем в доме мистера Свифта, в спальне.

— Расскажу, — отвечаю я. — Но сначала позвольте мне обратиться к суду.

— Обращайтесь, — разрешает судья.

— Внутри каждого из нас живет истина, — начал я. — Абсолютная истина. Однако порой она скрывается в зеркальном зале. Иногда нам кажется, что мы видим истинное, а на самом деле перед нами — всего лишь искаженная копия. Слушая заседание суда, я вспомнил кульминационную сцену из фильма про Джеймса Бонда «Золотой пистолет». В ней Джеймс Бонд избавился от своего зеркального зала тем, что расколошматил все стекла, превратил все иллюзии в осколки и в конце концов обнаружил настоящего преступника. Нам также предстоит расколошматить зеркала. Мы должны взглянуть внутрь себя и выкорчевать все искажения, потому что только так мы сможем увидеть понятую сердцем истину. И только тогда свершится справедливое правосудие.

Я оглядываю зал и вижу на лицах присутствующих задумчивость. Все кивают и осмысливают мои слова.

— Ничего не случилось тем поздним вечером, — в завершение говорю я. — Между ними ничего не было. Абсолютно ничего.

— Однако здесь прозвучало много обвинений в адрес моего подзащитного, — отзывается мистер Лоуренс.

— Ваша честь, — я возвышаю голос, — дамы и господа присяжные. Уверяю вас: мой хозяин, Дэннис Свифт, не позволил себе неподобающего поведения в отношении этой девушки, Анники. Она полюбила его больше всего на свете и предложила себя ему. Он отклонил ее жертву. Мы проделали многочасовой путь по опасным горным дорогам. Благодаря моему хозяину мы благополучно добрались до дома. Он был измотан до такой степени, что, не раздеваясь, рухнул на кровать и заснул. Только в этом и состоит его вина. В том, что он заснул. Анника, эта девушка, женщина, не сознавая, к каким последствиям приведут ее действия, начала приставать к Дэнни.

На галерее поднялось недовольное ворчание.

— Мисс Анника, это правда? — спрашивает судья.

— Правда, — отвечает Анника.

— Отказываетесь ли вы от своего обвинения? — Ван Тигем грозно смотрит на нее.

— Отказываюсь, — говорит Анника и плачет.

— Поразительное откровение! — восклицает судья. — Пес Энцо заговорил. Мы узнали правду. Дело закрывается. Мистер Свифт, вы свободны и назначаетесь опекуном своей дочери.

Я спрыгиваю с трибуны, Дэнни и Зоя обнимают меня. Наконец-то мы снова вместе.

«Все кончилось», — услышал я голос своего хозяина.

Я открыл глаза. По бокам от Дэнни стояли Майк и мистер Лоуренс с большим зонтом в руке. Не знаю, сколько прошло времени, но мы с Тони успели насквозь промокнуть.

— Этот сорокапятиминутный перерыв оказался самым долгим за всю мою жизнь, — признался Дэнни.

Я ждал ответа.

— Она отказалась от своих показаний, — сообщил Дэнни. — Дело прекращено.

Он выиграл. Я знал, что он победит. Дэнни тяжело дышал, старался унять волнение.

— Все обвинения с меня сняты, я свободен.

Он готов был расплакаться. Он бы и расплакался, будь мы одни. Майк обнял его, и Дэнни прорвало. Из глаз хлынули слезы, сдерживаемые годами, проведенными в страданиях, в постоянных поисках денег, в изнуряющей борьбе. И все это время нас ежедневно пытались ударить побольнее. Дэнни рыдал.

— Спасибо, мистер Лоуренс. — Майк пожал руку адвокату. — Я восхищен. Вы были великолепны.

Мистер Лоуренс улыбнулся, возможно впервые в жизни.

— У них не было физических свидетельств, — сказал он. — Одно лишь словесное заявление Анники. Она с самого начала юлила, недоговаривала. Явно что-то скрывала. Я это почувствовал сразу. Пришлось надавить, и она во всем призналась. Сказала, мол, до сего дня говорила всем, что надеялась, будто что-то произошло. Сегодня же она заявила, что ничего не происходило. А без ее прямого свидетельства обвинитель не мог продолжать дело.

«Значит, она все-таки отказалась от показаний, — подумал я. — Интересно, где она сейчас? О чем думает?» Я обвел взглядом площадь и увидел, как Анника в сопровождении родителей выходит из здания суда. Она показалась мне хрупкой и надломленной.

Анника оглядела площадь, увидела нас. Тогда я понял, что не такой уж она плохой человек. Если один гонщик не смог увести свою машину в сторону и столкнулся с машиной, идущей впереди или рядом, он не должен злиться на другого гонщика. Он может лишь сожалеть о том, что оказался не в том месте и не в то время.

Анника едва заметно махнула рукой, явно Дэнни, но видел ее жест только я, потому что никто, кроме меня, не смотрел в ее сторону. Поэтому я один раз пролаял в ответ.

— Хороший у тебя хозяин, — сказал мне Тони и перевел внимание на остальных.

Он прав. У меня прекрасный хозяин. Я смотрел, как Дэнни, пошатываясь, стоял возле Майка, держа его за плечи, изможденный, избавившийся от тяжкого бремени. Он понимал, что мог выбрать другой путь, более легкий, но тогда результат был бы менее восхитительным.

Глава 57

На следующий же день мистер Лоуренс сообщил Дэнни, что «близнецы»-подлецы отозвали иск об опеке над Зоей. Мы могли взять ее. Максвелл и Триш попросили сорок восемь часов на сборы и на то, чтобы еще хотя бы немного времени побыть с Зоей, но Дэнни мог и не соглашаться на их просьбу.

Дэнни мог проявить жесткость. Безжалостность. Они отняли несколько лет его жизни, обобрали до нитки, ограничили в поисках работы. Они пытались раздавить его, уничтожить. Но Дэнни — джентльмен. Он проявил сострадание. Он удовлетворил их просьбу.

Вечером, когда в ожидании Зои он делал тесто, чтобы испечь ее любимое печенье, раздался телефонный звонок. Руки у Дэнни были в липком промасленном тесте. Он нажал на кнопку громкой связи.

— Вас слушают, — бодро произнес он. — Спасибо за звонок. Что вы хотели сообщить?

Последовала непродолжительная пауза, заполненная слабым потрескиванием.

— Я хотел бы поговорить с Дэнни Свифтом.

— Я у телефона, — ответил Дэнни, заглядывая в кастрюлю и продолжая готовить тесто.

— Это Лука Пантони. Из Маранелло. Отвечаю на твой звонок. Не помешал? Тебе удобно разговаривать?

Брови Дэнни взлетели вверх, он посмотрел на меня и улыбнулся.

— Лука, grazie. Я пеку печенье, поэтому говорю по громкой связи. Надеюсь, ты не возражаешь?

— Нет, конечно.

— Лука, я звонил тебе, чтобы сказать: причина, по которой я… Ну, в общем, теперь я могу выезжать из Штатов. Все разрешилось.

— Судя по голосу, разрешилось благополучно, — заметил Лука.

— Да, весьма, — ответил Дэнни. — Все хорошо. Я хотел узнать, сохранилось ли еще место, которое ты мне предлагал?

— Разумеется.

— В таком случае мы, в смысле я, моя дочь и мой пес Энцо, с удовольствием приняли бы твое приглашение на обед.

— Твоего пса зовут Энцо? Многозначительное имя.

— В душе он тоже гонщик, — сказал Дэнни и снова улыбнулся мне.

Дэнни удивил меня. Я очень хорошо знал его, но никак не ожидал, что он позвонит Луке.

— С нетерпением ожидаю встречи с тобой, твоей дочерью и Энцо, — произнес Лука. — Мой заместитель все для вас подготовит. В том числе контракт. Это необходимо, ты понимаешь. Бизнес. Расходы на тест-драйвы…

— Я все прекрасно понимаю, — отозвался Дэнни, не переставая отрывать от теста небольшие кусочки, смешивать их с изюмом и раскладывать по формочкам.

— Ты не против подписать контракт на три года? — спросил Лука. — Да, а как твоя дочь относится к переезду в Италию? Она сможет посещать американскую или итальянскую школу.

— Она сказала, что хотела бы учиться в итальянской. Посмотрим на месте. В любом случае она в восторге. Недавно я купил ей детскую книжку с простенькими итальянскими фразами, и она с удовольствием ее читает. Говорит, теперь сможет по-итальянски заказать пиццу, которую очень любит.

— О, прекрасно. Я тоже очень люблю пиццу. Рад слышать, что твоя дочь интересуется итальянским. Здесь ей пригодятся даже небольшие знания.

Дэнни положил в формочки еще несколько кусочков теста. Он был так увлечен, что, по-моему, на минуту даже забыл о телефонном разговоре.

— Хорошо, Дэнни. Мой заместитель свяжется с тобой. Ожидаю тебя в Маранелло недели через три. Договорились?

— Да, Лука. Договорились.

Шлеп-шлеп, кусочки теста падали в фор-мочки.

— Спасибо, Лука.

Еще шлеп и потом еще один шлеп.

— Да, кстати.

— Si?

— Может быть, теперь объяснишь почему?

Еще одна продолжительная пауза.

— Я бы предпочел мой дом в Маранелло.

— Знаю, Лука, но не мог бы ты хотя бы намекнуть? Чтобы мне не ломать голову.

— Мне понятно твое нетерпение, Дэнни. Хорошо, скажу. Много лет назад у меня умерла жена. Я едва с ума не сошел от горя.

— Сочувствую, — произнес Дэнни, отрываясь от плиты. Забыв о печенье, он слушал рассказ Луки.

— Спасибо, Дэнни. Знаешь, мне потребовалось много времени, чтобы свыкнуться с тем, что мне выражают сочувствие. Я просто не знал, как реагировать на него. Все слова казались мне недостаточными, настолько сильно я страдал. Я знаю, ты меня понимаешь.

— Понимаю, — выдохнул Дэнни.

— Я бы не пережил смерть жены, если бы не помощь со стороны. Если бы я не нашел учителя и наставника, который поддержал меня. Прости, я ясно излагаю?

— Все понятно, Лука.

— Мой предшественник предложил мне работу — тестировать машины. Он спас меня, ради меня самого, ради моих детей. Он был очень стар, недавно умер, но я иногда вижу его лицо, слышу его голос. Я часто вспоминаю его. То, что он передал мне, я не должен хранить, я должен это предложить другому. Вот почему я очень счастлив, что могу помочь тебе.

Дэнни смотрел на панель телефона с таким вниманием, словно видел на ней лицо Луки.

— Спасибо тебе, Лука, и за помощь, и за рассказ.

— Друг мой, это я должен благодарить тебя за возможность вернуть долг, оказав помощь тебе. Добро пожаловать в «Феррари». Уверяю, тебе не захочется уезжать от нас.

Они попрощались, Дэнни мизинцем выключил телефон, присел на корточки и протянул мне измазанные тестом руки. Я с удовольствием вылизал их дочиста.

— Иногда я верю, — сказал он, пока я наслаждался сладким тестом и завидовал его большим пальцам. — По-настоящему верю.

Глава 58

На горизонте мягко брезжит рассвет, рассыпая по земле солнечные лучи. Жизнь моя кажется мне и длинной, и короткой одновременно. Люди часто говорят о воле к жизни, но редко — о воле к смерти. Потому что люди боятся смерти. Для них смерть — это мрак, неизвестность и страх. Но не для меня. Смерть — это не конец.

Слышу, как Дэнни хлопочет на кухне. По запаху определяю, что он делает — он готовит завтрак. Он всегда готовил завтрак, когда мы были семьей, когда с нами были Ева и Зоя. Когда Ева умерла, а Зою отняли у нас, он ел овсяные хлопья.

Напрягаю все свои силы и медленно поднимаюсь. Суставы у меня словно примерзли друг к другу, лапы пронизывает боль. Я с трудом ковыляю к двери спальни.

Старость — жалкое зрелище. Она ограничивает и ухудшает. Я знаю, такое случится со всеми, но думаю, что могло бы и не случаться. Полагаю, случается только с теми, кто этого просит. Учитывая современный образ мысли и коллективную апатию, мы предпочитаем просить, чтобы старость пришла. Но настанет день, и родится ребенок, мутант, который откажется стареть, откажется признавать ограничения срока службы тела. И он будет жить полнокровной жизнью не до тех пор, пока его тело станет беспомощным, а пока ему попросту не надоест жить. Он проживет сотни лет, подобно Ною или Моисею. Гены этого ребенка передадутся его потомкам, а затем их потомкам. С течением времени подобных людей станет все больше и больше. Их гены вытеснят гены тех из нас, кто хочет стареть, ищет старости и распада. Верю, что настанет время и такое произойдет, но мне этот мир не увидеть.

— Привет, Цо! — восклицает Дэнни, видя меня в дверях. — Как чувствуешь себя?

— Как дерьмо в проруби, — отвечаю я, но он, конечно же, меня не слышит.

— Я напек тебе блинчиков.

Я заставляю себя повилять хвостом, но лучше б этого не делал, потому что мочевой пузырь у меня сразу начинает трястись, и на задних лапах появляются капельки мочи.

— Ерунда, сейчас вытру, — говорит Дэнни.

Он обтирает мне лапы, отрывает кусок блинчика, дает мне. Я беру его, но жевать не могу. Даже не чувствую вкуса. Он лежит у меня на неподвижном языке и в конце концов падает на пол. Дэнни замечает, но ничего не говорит. Он продолжает печь блинчики, укладывает их остывать на решетку.

Я не хочу, чтобы он волновался из-за меня. Не хочу заставлять его вести меня к ветеринару, чтобы не приводить обратно. Он очень меня любит. Мне меньше всего хотелось бы заставлять его причинять мне боль. Концепция эвтаназии имеет свои достоинства, но она слишком перегружена эмоциями. Мне ближе идея помощи в самоубийстве, разработанная вдохновенным врачом Кеворкяном. Стоит прибор, на нем красная кнопка, которую больной старец может в любой момент нажать и взять ответственность за свою смерть на себя. В подобном устройстве нет ничего отвратительного. Есть большая красная кнопка. Хочешь — нажимай ее, хочешь — нет. Кнопка абсолютной свободы.

Я изъявляю желание умереть. Когда я буду человеком, возможно, изобрету подобное устройство для собак.

Я вернусь в этот мир человеком. Я буду ходить среди вас: буду облизывать губы маленьким проворным языком, пожимать руки другим людям, крепко сжимать их отстоящим в противоположную сторону большим пальцем. Я передам людям все свои знания. И если увижу мужчину, женщину или ребенка в беде, я, и метафорически, и физически, протяну им руку помощи. Обязательно. И ему. И ей. И тебе. Всему миру. Я буду примерным гражданином, хорошим другом и спутником в жизни, где все мы — участники одного трудного путешествия.

Я подхожу к Дэнни, тычусь мордой в его ногу.

— Что, старина? — спрашивает он.

Дэнни инстинктивно тянет ко мне руку — ведь мы так долго прожили вместе, — чешет макушку, потом за ухом.

Прикосновение человека. Лапы мои подкашиваются.

Он встревожен. Наклоняется ко мне и спрашивает:

— С тобой все в порядке, Энцо?

У меня все прекрасно. Я чувствую себя великолепно. Я… Я…

— Цо?

Он выключает горелку под сковородой. Кладет мне руку на сердце. Пытается прощупать пульс, но едва ли его чувствует, потому что пульс у меня слабенький.

В последние несколько дней многое у нас изменилось. Да все изменилось. Зоя возвращается к нам. Хотел бы я увидеть момент их встречи. Они собираются в Италию. В Маранелло. Будут жить в доме в небольшом городке, ездить на «фиате». Дэнни получил работу в «Феррари». Он — замечательный гонщик. Трек выучит быстро, потому что он внимательный и сообразительный. На «Феррари» талант его заметят скоро и переведут из испытателей машин в гонщики. Ему обязательно предложат попробовать себя в «Формуле-1». В составе «конюшни „Феррари“». В конечном счете им заменят незаменимого Шуми. «Испытайте меня», — скажет Дэнни и про-явит себя во всем блеске. И тогда его утвердят в основном составе, а через некоторое время он победит на «Формуле-1». Станет великим чемпионом, как Айртон Сенна. Как Хуан Мануэль Фанхио, Джим Кларк. Как Джеки Стюарт, Нельсон Пике, Ален Прост, Ники Лауда, Найджел Мэнселл. Как Михаэль Шумахер. Вот он каков, мой Дэнни!

Как бы я хотел все это увидеть. Все, до последнего момента. Начиная с того дня, когда Зоя приедет к нам насовсем. Однако полагаю, мне не суждено дожить до счастливой минуты их встречи. В любом случае не мне решать. То, за чем душа моя явилась на этот свет, она познала, прочее же несущественно. Невозможно получить все, что желаешь. Иногда нужно просто верить.

— Все в порядке, — говорит Дэнни и обхватывает мою морду ладонями.

Я очень многое узнал о гонках. Там все зависит от равновесия. И еще от предвидения и терпения. Мне известно все о водительском мастерстве, необходимом для победы в гонках под дождем. Гонки под дождем требуют рассудительности. Владения собственным телом. Веры в то, что машина — продолжение собственного тела, трек — продолжение машины, а небо — продолжение дождя. В гонках под дождем необходимо верить, что ты — это не ты, а все, а все — это ты.

Гонщиков часто считают самовлюбленными и эгоистичными. Я сам называл их эгоистами и был не прав. Чтобы стать чемпионом, гонщик не должен иметь своего «я». Он не должен существовать как отдельная единица. Он обязан отдать всего себя гонке. Он — ничто, если не чувствует себя частью команды, машины, тормозных колодок, покрышек. Не путайте уверенность и самопознание с самовлюбленностью.

Смотрел я как-то документальный фильм о жизни собак в Монголии. В нем говорилось, что следующей инкарнацией для собаки, готовой расстаться со своей собачьей сущностью, является человек.

Я готов расстаться. И все же…

Дэнни очень расстроен, он будет скучать по мне. Я предпочел бы остаться здесь, с ним и с Зоей, сидеть у окна и смотреть, как здороваются и разговаривают люди внизу, на улице.

— Ты всегда был рядом, — произносит Дэнни. — Ты всегда был моим Энцо.

Все верно.

— Не переживай, — говорит он. — Если хочешь на улицу, иди.

Я поворачиваю голову, и передо мной проносится вся моя жизнь. Мое детство. Мой мир.

Мой мир окружает меня. Он охватывает поля Спэнгла, где я родился. Череда холмов, покрытых золотистыми травами, играющими на ветру. Они щекочут мне живот, когда я брожу по ним. Небо, изумительно чистое голубое небо и круглое яркое солнце.

Вот чего мне сейчас хотелось бы — хоть не-много побегать в тех полях. Еще чуточку побыть собой, прежде чем я стану кем-то другим. Да, вот чего мне сейчас очень бы хотелось.

Интересно, не промотал ли я свою собачесть? Не отверг ли свою природу ради своих желаний? Не ошибся ли я, растоптав настоящее в предвкушении будущего? Возможно, да. Смущающее ум предсмертное сожаление. Глупость какая-то.

— Когда я увидел тебя, — продолжает Дэнни, — я сразу понял, что мы принадлежим друг другу.

Вот как? Я тоже так подумал.

— Все нормально, старина.

Видел я один фильм. Документальный, по телевизору. Я частенько смотрю телевизор, хотя Дэнни и советовал мне не проводить слишком много времени у экрана. Так вот: в фильме рассказывалось о жизни собак в Монголии. Оказывается, после смерти собаки возвращаются в образе людей. Что-то там было еще…

Я чувствую теплоту его рук, его дыхание. Он наклоняется ко мне, но я его уже не вижу. Он что-то шепчет мне на ухо.

Поля. Они такие огромные, мне за всю жизнь их не обежать. Могу вечно лететь в одном направлении и вечно — обратно. Они бесконечны.

— Все хорошо, старина, — ласково и тихо повторяет Дэнни.

Вот, вспомнил! В том документальном фильме говорилось, что после смерти душа собаки высвобождается и уходит в окружающий нас мир. Побегать в нем, поиграть в полях, насладиться землей, ветром, реками, дождем, солнцем и…

Когда собака умирает, душа ее бегает, играет и резвится до тех пор, пока не станет готовой к возрождению. Хорошо, что вспомнил…

— Все хорошо, Энцо.

В своей новой, человеческой, жизни я отыщу Дэнни. Отыщу Зою. Я подойду к ним, пожму им руки и скажу, что Энцо передает им привет. Они, наверное, очень удивятся.

— Ты можешь идти.

Перед моими глазами снова появляются поля Спэнгла.

Исчезли ограды. Исчезли строения. Исчезли люди. Есть только я и трава, земля и небо. Только я.

— Я люблю тебя, малыш.

Я делаю несколько шагов по полю. Мне становится хорошо. Как приятно на прохладном ветерке! Я вдыхаю ароматы. Всей шерстью чувствую солнце. Похоже, я уже здесь.

— Ты можешь идти.

Я собираю остатки сил, бросаюсь вперед, и мне становится хорошо. Я словно потерял все свои годы, я — вечный. Я мчусь в поля, набирая скорость.

— Все хорошо, Энцо.

Я не оглядываюсь, но знаю: он здесь. Я гавкаю два раза. Я хочу, чтобы он меня услышал, чтобы он знал. Я ощущаю на себе его взгляд, но не оборачиваюсь. Скорее, скорее в поле, в бескрайность Вселенной, туда я бегу.

— Можешь идти, — зовет он меня.

Быстрее. Ветер бьет мне в лицо. Еще быстрее. Чувствую, как дико забилось сердце, и я гавкаю два раза. Говорю ему, говорю всему миру: «Быстрее!» Я гавкаю два раза для него, чтобы он знал, чтобы помнил. Сейчас я хочу того же, чего хотел всегда.

Еще один круг, Дэнни! Всего один! Быстрее!

Имола, Италия

Гонки закончились, чемпионат сезона выигран, награждение состоялось. Он сидит один на мокрой от частых дождей траве у поворота Тамбурелло. В ярком гоночном костюме команды «Феррари», пестрящем эмблемами многочисленных спонсоров, жаждущих видеть его своим представителем, своим имиджем, которого можно с гордостью представить миру как чемпиона. Он одиноко сидит. В Японии и Бразилии, в Италии, по всей Европе, во всем мире празднуют его победу. В шикарных ресторанах и в трейлерах, в залах и на скромных кухнях люди восхищаются им. Гонщики, многие из которых вдвое моложе его, изумленно качают головой. Он совершил немыслимое. Он выдержал невозможное. Парень из ниоткуда стал чемпионом «Формулы-1», да еще в таком возрасте. Сказка, да и только.

На треке напротив него останавливается электрический гольф-кар. Управляет им молодая женщина с длинными золотистыми волосами. Рядом с ней видны еще две фигуры: одна — крупная, другая — маленькая.

Молодая женщина спускается с гольф-кара, идет к чемпиону.

— Пап, — зовет она его.

Он смотрит на нее, хотя ему хотелось бы еще немного побыть одному.

— Они — твои большие поклонники, — объясняет женщина.

Он улыбается. Сама идея о том, что у него есть поклонники, не важно — большие или маленькие, кажется ему странной и глупой, но с ней ему предстоит свыкаться.

— Нет, нет. — Он отмахивается, потому что заранее знает свои мысли.

— Думаю, ты будешь рад поговорить с ними, — настаивает она.

Он кивает, так как знает: она всегда права. Она поворачивается к гольф-кару и машет рукой. Выходит мужчина, сутулясь под тяжелым, пропитанным дождем пончо, за ним на землю спрыгивает мальчик. Оба направляются к чемпиону.

— Дэнни! — радостно восклицает мужчина.

Он не узнает их. Он их впервые видит.

— Дэнни! Мы надеялись встретить вас здесь.

— Вот как?

— Дэнни, мы самые горячие твои поклонники. Твоя дочь помогла нам отыскать тебя. Она сказала, ты не будешь возражать.

— Она меня хорошо знает, — мягко говорит чемпион.

— Мой сын. — Мужчина показывает на мальчика. — Он просто боготворит тебя. Только о тебе и думает.

Чемпион смотрит на мальчика. У него острые черты лица, голубые глаза, чуть вьющиеся волосы.

— Сколько тебе лет? — спрашивает чемпион.

— Пять, — отвечает мальчик.

— Катаешься?

— На карте, — отвечает отец. — У него неплохо получается. Он очень смышленый, сел в карт и сразу разобрался, как им нужно управлять. Настоящий талант. Посещать картодром — удовольствие не дешевое, но я готов платить.

— Хорошо, — говорит чемпион.

— Не дашь нам автограф? — просит отец. — Мы смотрели гонки оттуда. — Он показывает на поле. — Места на трибунах для меня дороговаты. Мы приехали из Неаполя.

— Конечно. — Чемпион кивает. Он берет программу гонок и ручку. — Как тебя зовут? — спрашивает он мальчика.

— Энцо, — отзывается мальчик.

Чемпион ошеломленно смотрит на него. На секунду застывает, молчит, не пишет.

— Энцо? — переспрашивает он.

— Да, — говорит мальчик. — Меня зовут Энцо. Я тоже хочу стать чемпионом.

Чемпион продолжает изумленно разглядывать мальчика.

— Он сказал, что тоже хочет стать чемпионом, — переводит отец, не догадываясь о причине паузы. — Таким, как ты.

— Отличная идея, — отзывается чемпион, не отрывая глаз от мальчика до тех пор, пока наконец не начинает понимать, что смотрит на него слишком долго. Он мотает головой, словно выходя из забытья. — Простите, — произносит он, — ваш сын напоминает мне одного моего хорошего друга.

Он ловит пристальный взгляд дочери, затем подписывает мальчику программу, передает отцу. Тот читает, недоуменно смотрит на чемпиона.

— Что это? — спрашивает он.

— Мой телефон в Маранелло, — отвечает чемпион. — Когда вы сочтете, что ваш сын достаточно подготовлен, позвоните мне. Я найду ему хорошего инструктора по вождению и предоставлю возможность поездить на треке.

— Спасибо! Огромное спасибо! — радостно восклицает отец. — Он вами просто бредит. Говорит, вы — лучший из всех чемпионов. Говорит, таких чемпионов еще не было. Говорит, что вы даже лучше, чем Сенна!

Чемпион встает. Его гоночный костюм еще не высох после дождя. Чемпион гладит мальчика по голове, ерошит его волосы.

— В душе он истинный гонщик, — произносит чемпион.

— Спасибо, — отвечает отец. — Он смотрит видеозаписи всех твоих гонок.

— Машина едет туда, куда ты смотришь, — говорит мальчик.

Чемпион смеется, глядит на небо.

— Да. — Он кивает. — Машина едет туда, куда ты смотришь. Ты прав, мой юный друг. Ты абсолютно прав.

Благодарности

Благодарю замечательных сотрудников

издательского дома «Харпер Коллинз», и особенно

Дженнифер Барт, Тину Андреадис, Кристину Бойд,

Джорнатана Бернхема, Кевина Каллагана,

Майкла Моррисона, Кати Шнайдер,

Брэда Ветерелла, Лесли Коэн;

мою фантастическую команду

из «Фолио литерари менеджмент»,

особенно Джеффа Кляйнмана, Ами и Греко,

Адама Лэтема, Анну Стайн; моих постоянных экспертов

и помощников, в том числе, и не только:

Скотта Дрисколла, Джейсон Эммонс, Джо Фугере,

Боба Гаррисона, Соен Им, Дага Катца,

Дэвида Катценберга, Дона Китча-мл., Майкла Лорда,

Лейн Мейхью, Кевина О’Брайана,

Ника О’Коннелла, Луиджи Орсениго,

Сэнди и Стива Перла Байндера, Дженн Риско,

Боба Роджерса, Паулу Шаап, Дженни Шортридж,

Марвина и Линду Стайн, Дона Стюарта,

Терри Тиррелла, Брайана Тоуи, Кэссиди Тернер,

Андреа Виталич, Кевина Йорка, Лоренса Золу…

Калеба, Имона и Дэшилла…

и ту, благодаря которой существует мой мир, —

Дреллу

Content

Гарт Стайн
Искусство бега под дождем

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Благодарности