Вэдей Ратнер

Музыка призраков

Vaddey Ratner

Music of the Ghosts

© Мышакова О., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Посвящается жизням и красоте, вдохновившим эти страницы.

Эта книга является художественным вымыслом. Любые упоминания исторических событий, реальных личностей и мест носят фиктивный характер. Прочие имена, персонажи, места и события являются плодом воображения автора. Любое сходство с реальными событиями, местами или людьми, ныне здравствующими или покойными, является случайным совпадением.

Вступление

Сутира проснулась среди высокой травы от странной вибрации где-то совсем рядом. Несколько мгновений она не могла понять, что это. Сперва показалось – музыка, дрожь задетой струны старинного инструмента, на котором отец играл ей в детстве колыбельную, – Сутира забыла название. Она многое забыла – вкус настоящей еды, голос своего отца, кем она была до того, как умерли мама и братишка, до прихода голода и страха.

Дрожь не утихала. Замерев, Сутира прислушивалась. Вибрация доносилась с соседнего поля, но за глинистым пригорком ничего не разглядеть. Не надо бояться, убеждала себя Сутира. Тетка Амара спит рядом на жесткой земле, чуть смягченной покрывалом тщательно осмотренной травы. Вокруг, рассеянные среди рисовой стерни и травинок, забылись сном другие члены их группы. Уже сумерки, небо мягкого золотого цвета. Скоро совсем стемнеет, все проснутся и продолжат безоглядное бегство к тайской границе. Несмотря на то что позади остался немалый отрезок пути, Сутира не могла избавиться от ощущения, что за ними по пятам кто-то идет.

Совсем недавно красные кхмеры, отступая после проигранного боя с вошедшими в Камбоджу вьетнамскими частями, выгнали жителей деревни в джунгли. На полпути ее дед и бабушка, у которых не было сил продолжать поход, заставили Сутиру и свою младшую дочь Амару идти дальше без них. Тетка обещала вернуться, как только они найдут помощь, но все понимали – это нереально, этого никогда не будет. Спустя несколько дней или даже недель они вышли из джунглей и оказались среди рисовых полей с торчащими сухими стеблями – рис давно убрали. Солнце быстро садилось – огромный переливающийся шар оседлал горизонт, окрасив небо и землю в огненный цвет. Необычный для этого времени года, только что кончился дождь – вдали висела бледная радуга. Сутира осторожно пробиралась между телами неизвестной семьи, переступая брошенные как попало пожитки, среди которых была и рваная наволочка с золотом и драгоценными камнями. Солдаты сказали, что они могут брать все, что хотят, но жители деревни качали головами и шарахались от трупов.

Испуганная Сутира взяла за руку молодого солдатика, шедшего рядом. Он не отнял руки и тихо велел ей держаться поближе к трупам и по возможности наступать на них, потому что они – самая безопасная дорога. Этих застрелили, сказал он, показывая на совершенно целые тела, – никаких оторванных конечностей, лежат будто спящие. Солдатик начал насвистывать колыбельную, чтобы успокоить Сутиру или, возможно, себя, и ступал осторожнее. Командиры решили срезать путь через рисовое поле в обход широкой открытой дороги – такие в основном и минировали. Оглянувшись, Сутира увидела, как Амара украдкой нагнулась и что-то подняла. Не надо, хотела сказать Сутира, не воруй у мертвых. Но было уже поздно. Золотая цепочка сверкнула, свесившись из кулака Амары, и отправилась в карман ее рубашки. Сутира снова стала смотреть вперед, крепче сжав руку солдата и глядя на далекую радугу. Они пересекали одно поле за другим, идя тропой многих тел, других семей и нового золота. Внезапно из леса впереди донеслась негромкая музыка – играл какой-то струнный инструмент.

– Вроде лютня, – сказал один из мужчин постарше, еще помнивший традиционное искусство. – Поблизости должна быть хижина фермера и его семьи, ухаживал же кто-то за этими полями.

С этим все согласились. Идущие впереди ускорили шаги, и вдруг без предупреждения поле приподнялось от взрыва, полетели куски земли и плоти. Кровь брызнула на сухие пожелтевшие стебли.

Остались только Сутира, ее молодая тетка и еще несколько человек, находившихся достаточно далеко, когда сдетонировали мины. Остальные погибли. Кого или что они слышали – человека, лесного духа, шелест бамбуковых листьев, треск цикад или же с группой приключилась коллективная галлюцинация? Они никогда не узнают.

Сутира прислушивалась, не раздастся ли снова разбудивший ее звук. Наверное, показалось. Снова галлюцинация, подумала она. Рядом на траве свернулась Амара, ровно дыша во сне. Сейчас, с закрытыми глазами и спокойным лицом, Амара сама казалась ребенком, а не девушкой, на которую оставили Сутиру. Насколько они знали, из всей семьи уцелели только они. Ничего не было известно об отце Сутиры, жив он или мертв, он пропал уже давно, самым первым. Им с Амарой повезло: остальные беженцы почти все были одиноки – их близкие были убиты или же сами умерли от голода и болезней. Видимо, поэтому люди решились бежать в Таиланд – здесь их больше никто и ничто не держало. Домов не осталось, только эта земля открытых могил.

Тетка глубоко вздохнула во сне и повернулась на другой бок, откинув руку на скудные пожитки, словно защищая их от полевых мышей, которые могут попытаться проникнуть в горшок с рисом, где хранилась золотая цепочка. Опустив цепочку в горшок, где варился рис, Амара объяснила – так они уберегут драгоценность от бандитов и пограничников. Ворам не придет в голову разломить комочек риса не больше костлявого кулачка Сутиры. Тетка очень старалась, чтобы комок выглядел естественно – съела рис вокруг него, а этот словно забыла, придав ему неровную форму. Цепочка поможет им выжить, сказала она Сутире, за границей ее можно будет обменять на еду и ночлег. Призраки нас не оставят, подумала Сутира, они последуют за нами всюду, куда бы мы ни пошли.

Вибрация возобновилась, на этот раз сопровождаемая скрипом – совсем немузыкальным скрежетом металла о камень. Сутира услышала насвистывание и сразу поняла – это молодой солдатик, товарищ Чи, как она его называла. Теперь он просто Чи. Он единственный выжил из банды красных кхмеров – его командиры, те, кто ушел вперед, подорвались на минах. Ему поручили замыкать группу и следить за теми, кто шел медленно, как Сутира и ее тетка. Чи был младшим из семерых бойцов и совсем не походил на солдата. Возможно, он новобранец, которого выдернули с родных полей, когда началась война с Вьетнамом.

Сутира встала и пошла на звук по высокой траве.

При виде ее Чи перестал насвистывать. Сутира присела на корточки, уткнувшись подбородком в колени, и смотрела, как он острит нож о вросший в землю камень. Когда начали взрываться мины, Чи схватил Сутиру в охапку, как маленькую, и метнулся за ствол пальмы, мимо которой они проходили. Остальные скопом побежали за ними, стараясь ступать по следам Чи. Когда все стихло – комья земли попáдали обратно, а мертвые остались мертвыми, Чи бросил автомат, сказав, что он бесполезен, патроны кончились в последней стычке с вьетнамцами. С него хватит, сказал Чи без всякого пафоса или аффекта, тем же голосом, каким подсказывал Сутире наступать на покойников. Ему еще не доводилось убивать вне поля боя, но он навидался смертей и больше не желает. Чи знал дорогу в Таиланд – до войны ему случалось перегонять молодых буйволов и пони на границу для продажи. Больше он ничего не сказал. По своим следам солдатик вышел с рисового поля на узкую грязную тропинку, откуда группа начала переход. Он ждал. Кто хочет пойти в Таиланд? Хотели все. За кем еще им было идти? Мертвые останутся мертвыми. Несколько дней назад Чи был одним из врагов, а сейчас стал защитником и проводником. Его нож – единственная оборона от встречных бандитов, диких животных и воображаемых звуков.

– Я думала, это музыка, – призналась Сутира.

Между ними завязалась некая дружба. На вид Чи был ровесником ее тетки – даже моложе, лет семнадцати-восемнадцати, а Сутире тринадцать, если люди говорят правду и идет семьдесят девятый год. Они живут в этом аду четыре года, а кажется – целую жизнь. Но сейчас не имело значения, сколько ей лет или сколько было до всего этого кошмара, когда приходится спать среди трупов, дышать от их отлетевшего дыхания и красть у них, чтобы прокормиться. Сутира понимала, что завтра ее, возможно, не будет в живых.

– Здесь, – совсем тихо отозвался Чи, будто боясь ее напугать, – есть только музыка призраков.

Часть первая

Ощупью пробираясь в тесном пространстве своей хижины, он водил в темноте руками, ища садив среди мутных расплывчатых теней, которые различал его единственный зрячий глаз. Во сне лютня звала его, пробиваясь в сознание надрывными щипками струн, пока Старый Музыкант не проснулся от постороннего присутствия. Наконец пальцы нашли инструмент: садив косо лежал на бамбуковой койке, забывшись сном без сновидений. Палец нечаянно задел медную струну, вызвав тихое «кток», похожее на причмокивание младенца. Старый Музыкант был почти слеп – левый глаз давным-давно вытек от удара дубинки, правый стал плохо видеть с возрастом – и больше доверял остальным чувствам. Но сейчас он видел ее, ощущал ее присутствие – не как призрака, заполнившего собой крохотную хижину, не как завладевшей им навязчивой идеи, но как страстное желание на грани воплощения. Он чувствовал приближение той, что унаследует садив, старинный инструмент для заклинания духов умерших, словно случайная нота вызвала ее из небытия.

Он прижал лютню к груди, пробудив от сонной немоты, как часто держал маленькую дочь – много лет назад, в другой жизни – сердце к сердцу, а крошечная головка склонялась ему на плечо. Из всего, о чем он старался забыть, старик позволял себе – без ограничений и чувства вины – отдушину этого воспоминания: дочкина шейка, прильнувшая к его коже, повторяющая изгибы нежности, словно два органа единой анатомии.

– Почему ты такая мягкая? – спрашивал он, и дочка всякий раз восклицала:

– Потому что вокруг меня вращаются спутники!

Он смеялся над рассудительностью, с которой малышка произносила свой нелогичный ответ, – будто научную истину или древнюю мудрость, глубокий смысл которой от него ускользал. Когда она подросла и уже могла объяснить загадку своих слов, Старый Музыкант напомнил ей ту фразу, но девочка совсем ее забыла.

– Папа, я уже не ребенок! – отрезала она совершенно по-взрослому, уколов отца в самое сердце. Это было все равно что сказать: «Папа, ты мне больше не нужен». Взглядом она оттолкнула того, кто отказался от нее, а он опечалился, что дочка подросла: ему не хватало прежней малышки и абсолютного доверия, которым она удостаивала отца.

Что-то текучее и неудержимое рванулось в нем из глубины и собралось за глазами. Старый Музыкант убеждал себя, что роскошь подобных эмоций не для него. Скорбь – привилегия безгрешных, он не смеет на нее притязать. У него нет права на скорбь. В конце концов, что он потерял? Ничего, с чем не был готов расстаться. Однако что-то сродни грусти или раскаянью вытекало из него, как копившаяся целый сезон дождевая вода, пробираясь по ущельям и каньонам обезображенного лица, глубоко врезаясь в географию его вины.

Он провел пальцами по тонкой полоске на месте давно зажившей раны: шрам, чуть светлее коричневой кожи, пересекавший лицо наискось, от переносицы до края левой щеки, создавал иллюзию двух соединенных половинок, где в левой доминировал белый от катаракты глаз, а в правой – мелкие рубцы.

Если бы дочь увидела его сейчас, сравнила бы она изрытость его лица с поверхностью Луны? Как бы она описала его грубую внешность? Увидела бы в ней что-нибудь поэтическое? Нашла бы таинственно-утешительную фразу для его непоправимого увечья? Раньше он не связывал мягкость дочкиной кожи и ее воображаемые спутники, а теперь гадал, не ассоциировалась ли у малышки бархатистая поверхность далекой полной луны с нежностью сна, с прелестью грез, заставляющих тело расслабляться и делаться мягче. Но это было чересчур рациональным умозаключением – Старый Музыкант уже не мог доверять своим ассоциациям с полной луной. В последний раз он четко видел луну больше двадцати лет назад, в ту ночь, когда Сохон умер в Слэк Даеке, одной из многих тюрем тайной полиции Пол Пота по всей стране, которые называли кодовым эвфемизмом «сала». Школа. В тот вечер в «школе» Слэк Даек луна купалась не только в жидком нежном блеске, но и в нестерпимо ярком цвете крови Сохона, крови, которая теперь окрашивает видимое единственному глазу Старого Музыканта и порой изменяет оттенок и текстуру его воспоминаний. Истину.

Он прикрыл глаза, потому что усилие не закрывать их начало напрягать мышцы и нервы правого глаза, словно левый, не зная о своей бесполезности, о своем ущербном существовании, старался не отстать от собрата. Старый Музыкант находил в этом квинтэссенцию своего положения: он мертв, но тело еще не осознало своей смерти.

Сунув руку в карман хлопковой туники, висевшей на бамбуковом колышке над подушкой, он вынул медиатор, похожий на наперсток с заостренной вершиной, надеваемый на кончик пальца. В прежние времена медиаторы делали из бронзы или, если музыкант был богат, из серебра и золота. Этот медиатор был сделан из переплавленной пули.

– Искусство из войны, – сказал, вручая ему медиатор, доктор Нарунн, который лечит бедняков и жертв насилия и пыток. Осмотрев Старого Музыканта, он сообщил, что катаракта, затянувшая левый зрачок, вызвана неизлечимой «гифемой». Английское слово, обратил внимание Старый Музыкант, медицинский термин. Зрение, замутившееся от пролитой крови. То есть, как объяснил молодой врач, «кровоизлияние в передний отдел глаза, между роговицей и радужкой, вследствие тупой травмы, полученной, видимо, в то время, когда лечить вас было нечем». Доктор не спросил о происхождении травмы, будто рытвины и шрамы на лице Старого Музыканта прозрачно намекали на тупую силу идеологии: в этой стране войн, революций и кровопролитных переворотов политика не просто риторика, а скорее дубина, которой формируют судьбу человека.

У доктора Нарунна хватило такта не расспрашивать. Вместо этого он рассказал Старому Музыканту, что бронзовый медиатор сделан молодой женщиной, оставшейся без половины лица после того, как ее облили кислотой; она старается вернуть себе хотя бы нормальную жизнь, раз уж не внешность, и в рамках реабилитационной программы для калек и инвалидов учится делать украшения.

– Надежда – тоже своего рода драгоценность, согласны? – размышлял вслух молодой врач. – Она одновременно тверда, как металл, и пластична.

А еще, подумал Старый Музыкант, это единственная оборотная валюта в стране, где неожиданно может воцариться хаос и обесценить все, включая человеческую жизнь.

Он надел медиатор на безымянный палец правой руки. Лишенной ногтя коже бронза казалась тяжелой и прохладной. Ноготь на этом пальце не рос из поврежденной лунки – эта луна тоже навсегда пропала от удара рукояткой пистолета следователя. Остальные ногти, утолщенные, деформированные, некоторые растут только до половины прежнего размера. Старый Музыкант не переставал удивляться, что все еще что-то чувствует своими пальцами, будто травмы двадцатилетней давности только усилили их настороженность к любому контакту въевшимся страхом новых увечий.

Он наклонил садив так, чтобы инструмент лег на грудь диагонально, открытой стороной резонирующей коробки туда, где отчетливо слышалось биение сердца. Этот купольный резонатор улавливал малейшие колебания и движения. «Ксэ див», – называют его некоторые. Старый Музыкант не любил это название – жесткое «кс» царапало горло, будто твердость первой согласной, нажимая на хрупкость второй, неизбежно вела к предательству звука. Он предпочитал говорить «садив», чтобы слоги переходили друг в друга плавно и слово казалось шепотом, мягким, тающим, очень похожим на собственное эхо. Закрыв глаза, он глубоко вздохнул, как делал перед каждым выступлением, и нырнул глубже шума в голове, глубже всплывающих воспоминаний и истерзанной совести – до самого дна тишины. Надежно укрепив бронзовый медиатор безымянным пальцем правой руки, Музыкант начал нежно пощипывать нижнюю часть струны; выше на ней его пальцы плели какой-то сложный танец. Он играл песню, которую посвятил появлению в своей жизни дочери, когда еще был только музыкантом.

– Я думал, я один. Я бродил по вселенной, ища другого… – Он помнит день, когда принес дочку домой из больницы. Ее дыхание было таким слабым, что хотелось его поддержать нотами и словами. – Я набрел на отражение… и увидел, что это ты стоишь на краю моего сна.

Старый Музыкант немного поправил садив на груди. Он часто видел ее во сне – не свою дочь, а девочку, которой на самом деле принадлежала эта лютня. Только она уже не трехлетняя малышка, которую он видел всего однажды… Он гадал, каким человеком она выросла. Он не осмеливался смешивать маленькую дочь, которую потерял много лет назад, и женщину, встречи с которой ждал сейчас. Они не один и тот же человек, напоминал он себе, не один! А ты, ты не он. И никогда не можешь им стать – тем, кого она потеряла.

Иногда воспоминания бунтуют и память затевает игру, искушающе шепча, что прошлое можно изменить, наверстать пропущенные годы, дать ей то, что он у нее украл, искупить, загладить… Но что конкретно? Предательство себя и своей совести? На это он надеялся, когда решился ей написать? Ищет ли он прощения за свои преступления или всего лишь хочет передать инструменты ее отца?

Старый Музыкант снова подумал о своем письме – не о том, что в нем написано, а о том, что читалось между строк, признавалось почти открыто… «Я знал вашего отца. Мы с ним были…» Из-за слабеющего зрения ему потребовалось прибегнуть к помощи молодого врача, и здесь он велел доктору Нарунну вычеркнуть начало фразы. Потом доктор хотел переписать текст набело, но Старый Музыкант не позволил. Он пошлет письмо как есть, с помаркой, словно желая, чтобы она увидела двойственность его мыслей, предательскую натуру ума. «Мы с ним были…» То, чем они были – людьми, животными, двумя сторонами одной реальности, – уничтожено одним точным ударом, рассечено одним взмахом лезвия.

Старый Музыкант сдвинул пальцы левой руки ближе к резонатору, вырезанному из тыквы, породив повторяющиеся обертоны, похожие на эхо или рябь на поверхности пруда.

– Я думал, я один. Я шел по вселенной, ища твои следы. Я слышал эхо своего сердца… и видел, как ты стоишь на краю моего сна…

Качество каждой ноты – ее резонанс и насыщенность – варьировалось, когда он двигал плоскую сторону долбленой тыквы по своей груди. Он дергал струну быстрее и жестче, достигая крещендо, и наконец тремя отрывистыми нотами закончил песню.

Тира смотрела на облака, нежно обтекавшие крыло самолета. Они проплывали не спеша, скользя с неуловимой скоростью, сливаясь друг с другом, как фрагменты детских воспоминаний.

– Мы так быстро движемся, будто стоим на месте, – сказала Амара, когда они как беженки летели в Америку. Тогда Тира не поняла, как это скорость может быть неподвижностью. Теперь ей казалось, что Амара говорила об отрешенности, о странной внутренней подвешенности: несешься вперед с такой невероятной скоростью, что чувствуешь себя парализованной, неспособной чувствовать и осознавать происходящее.

Прошло больше получаса после взлета из Куала-Лумпура. Пестрые магазины дьюти-фри сменились белизной неба, не знающего преград. Самолет занял крейсерскую высоту, объявил капитан. Тире казалось, ее несет, как пушинку. Куда – она не знала: будущее и прошлое вдруг оказались рядом, и границ между ними не существовало.

Тира отвернулась от окна и, прикрыв глаза, попыталась расслабиться, прижимая к себе большую спортивную сумку, точно та была якорем. При этом девушка прекрасно знала, что именно содержимое сумки и есть причина этого безрассудного путешествия. В голове крутились события последних месяцев – смерть тетки, буддистская церемония кремации в середине миннесотской зимы, неожиданное письмо от незнакомого старого музыканта, увольнение из местного Дома творчества с должности специалиста по участию в грантовых конкурсах – и этот перелет через полмира. Год назад Тира и представить бы не смогла жизни без Амары или что в одиночку решится лететь туда, откуда они бежали, бросив все.

Срок Кхмер – так называют свою страну камбоджийцы, и никогда – Камбоджа, ибо Камбоджа для них синоним войны, революции и геноцида, а Срок Кхмер существует в географии сердца, в тоске по утраченному. Для Тиры потеря ограничивалась домом ее детства и со временем становилась все меньше, как звезда, свет которой чем дальше, тем слабее. Остальное – разрушение, убийства и лишения – у Тиры не ассоциировалось, не желало связываться с ее маленькой внутренней Камбоджей. То было в Демократической Кампучии Пол Пота, сгинувшей вместе с ее семьей.

Женский голос в интеркоме объявил, что сейчас будет подан завтрак. В салоне началось движение – пассажиры опускали перед собой столики в ожидании еды. Из разговоров вокруг Тира поняла, что для многих камбоджийцев, живущих за границей, этот перелет – ежегодное паломничество, которое они совершают уже десять лет, с самых выборов 1993 года, спонсированных ООН. Не смущаясь стюардесс, развозивших еду и напитки, представители диаспоры охотно рассказывали о себе. Им непременно хотелось узнать, из какой части Америки их попутчики, будто название городка сразу объясняло причину их разобщенности. Они предавались воспоминаниям о довоенных временах, «до Пол Потишки», всегда с уничижительным суффиксом, с подчеркнутым презрением к Пол Поту, который для каждого камбоджийца, включая Тиру, был не просто человеком или даже чудовищем, а навсегда останется страшным символом эпохи.

– А вы где были при Пол Потишке?

Порой Тиру охватывал пессимизм – ей казалось, это и есть подлинное торжество зла. Имя Пол Пота живет наравне с именами героев и святых, упомянуто в учебниках истории, слетает с губ взрослых и детей, приобретая значительность и постоянство в коллективном сознании, даже при том, что у коллективного сознания иммунитет к любым именам.

– Я был в Баттамбанге, – заговорил один из пассажиров, перегнувшись к соседу через проход. – Ужасное, ужасное место! Столько смертей… А вы?

Тира знала, что они не осмелятся расспрашивать больше названий провинций, скупых воспоминаний и двух-трех фраз об испытаниях, выпавших на долю семьи. Пережитое можно было выразить одним вопросом, звучавшим во всех диалогах, которые доносились до слуха Тиры:

– А родственники у вас там еще остались?

Отрицательное покачивание головой было красноречивее слов. При этом на вопросы некамбоджийцев ее спутники, как и миннесотская диаспора, отделывались скороговоркой вроде: «Наша жизнь не единожды висела на волоске, но, к счастью, нам удалось выжить на полях смерти». Дежурные телевизионные и газетные клише. Слова, переработанные, отжатые и очищенные от всякой двусмысленности, не оставляющие сомнений в том, кто виноват, а кто невиновен.

– Мы кхмеры, но эти красные кхмеры были не пойми кем! Настоящий камбоджиец никогда не убил бы другого камбоджийца!

Тира сидела молча, доверяя мысли ручке и бумаге, пустившись в собственный полет со словами-попутчиками под музыку пульсировавших в ней эмоций. Эта музыка слышалась в биении ее сердца и ритме дыхания.

Старый Музыкант осторожно положил садив, будто укладывая в кровать спящего ребенка. В верхнем углу бамбуковой койки, между узлов с одеждой, скромно притулились спутники садива: сралай, род гобоя, и сампо, маленький узкий барабан. Сделанные в годы революции, эти инструменты были моложе, новее садива, но Старый Музыкант чувствовал глубокую нежность ко всем трем, потому что даже в своем неодушевленном молчании они казались наделенными сознанием. Они будто знали его жизнь, историю и преступление, но прощали и всегда отзывались на его призыв, даря музыку, в которой он искал исцеления. Почти два с половиной десятилетия инструменты были его спутниками, единственной семьей. Сейчас же Старый Музыкант предчувствовал разлуку – приближалась его давно запаздывавшая кончина, и инструментам предстояло вернуться в любящие руки.

Прошло уже больше шести недель после отправки письма, и в мрачные ночные часы он думал о скорой встрече и представлял, как угадает в ее лице черты мертвеца.

В воздухе поплыл первый негромкий звон храмового колокола, призывавшего к медитации. Старый Музыкант глубоко вдыхает, очищая ум от сутолоки мыслей. Пусть это приносит лишь краткий покой, но сами вдохи и выдохи позволяют понять, что его тело, как и храмовый колокол, – просто инструмент, сам по себе пустотелый и немой, однако при ударе способный воспроизводить весь диапазон звуков, а смутный гул мыслей – не постоянная, как можно предположить, а самопроизвольная вибрация, короткая и иллюзорная.

– Наше существование лишь иллюзия, – скоро затянут нараспев монахи буддистскую сутру, которую они повторяют день и ночь. – Страдание и отчаяние лишь кажутся реальными. Отпусти от себя желания и привязанности, и обретешь внутренний покой.

Старому Музыканту нравилось находить утешение в этих словах, да только вот, по этой логике, душевный покой, или какое там утешение он себе позволял, – тоже иллюзия. Невозможно отрицать страдания и нищету вокруг: безногие и безрукие калеки выпрашивают милостыню у ворот рынка – увечья они получили, подорвавшись на минах на сельских дорогах или рисовых полях. Безумные оборванные старые вдовы бродят по городским улицам, потому что похоронили всех родных до последнего, может быть, даже видели казнь своих детей. Сироты роются на свалках в поисках пропитания, потому что любые отбросы притупляют их голод и хоть немного прячут выпирающие кости. Они реальны, эти сломанные жизни, их борьба за выживание далека от фальшивых уколов его уязвленной совести. Медитация только заставляет увидеть это яснее. Единственная иллюзия, в которую Старый Музыкант разрешал себе верить, – что он непричастен к бедствиям, творящимся сейчас.

Невероятность его ситуации несуразна, возмутительна: как вышло, что его приютили в храме, чьи верования и обычаи он когда-то отверг, чьих обитателей солдаты его вымечтанной революции насильно расстригали и убивали? Если карма – это неизбежность расплаты за преступления, тогда храм – последнее место, где ему должны были предложить кров. Как получилось, что его приютили те, чью братию убивали его солдаты? Какие складки и изгибы закона кармы привели его в этот анклав милосердия, когда по его деяниям ему полагается жизнь-наказание?

В начале 1979 года, когда после падения режима красных кхмеров Старого Музыканта выпустили из Слэк Даека, он ушел в джунгли – зализывать раны и скрывать свой позор, но за несколько месяцев полной изоляции дошел до предела. Раз его час еще не пробил, он проживет остаток дней среди людей, а не с призраками, наседавшими со всех сторон: ему мерещились изуродованные лица и нечеловеческие вопли тех, кого замучили в Слэк Даеке. Он покинул джунгли и вернулся в мир живых – в то, что от него осталось. Он пришел в деревню, где никого не знал и где никто не узнал его в изувеченном калеке, и зажил тихой жизнью, зарабатывая музыкой, играя в основном на похоронах или церемониях вызывания духов. Однажды на похоронах деревенского старосты, заворачивая в газету причитающуюся ему плату – жареную рыбу с рисом, он увидел статью с призывом создать трибунал и судить «ответственных за преступления кровавого режима красных кхмеров».

Красные кхмеры – Старый Музыкант задержал эти слова на языке, точно пробуя на вкус, и на минуту увидел себя глазами других, узнай они о его прошлом. Он вглядывался в пятна от масла и специй, пропитавших газету и превративших густо-черные буквы в прозрачные, но не нашел своего имени. Кем ему себя считать, гадал он, предоставив мухам пировать его рисом (рыба упала на пол), – жертвой или преступником? Он верил в дело, за которое воевал, а потом его без предупреждения бросили в тюремный ад за преступления против Организации, о которых он ничего не знал, но все равно признался. Из него выбивали признание в предательстве, в том, что он скользкая гадюка, вероломно строившая козни, один из ксае кбот, бесконечной «цепочки предателей», в которой его имя стояло в ряду сотен – да что там, тысяч – других. «Либо ты подпишешь, – деловито заявил следователь, который вел допрос, – либо будешь валяться на этом кафельном полу, пожирая свой хвост, как змея, которая ты и есть, пока не останется одна голова – и предательские мысли, которые ты там прячешь! – От ударов обернутой войлоком дубинки по виску в голове звенело и мутилось, кровь шла из ушей и давила на глаза. – Ну, что выбираешь? Жить или умереть?» Снова и снова он выбирал жить, глупо веря, что его жизнь по-прежнему чего-то стоит, что у него все еще есть жизнь. Теперь, по прошествии многих лет, стоя лицом к лицу со своими преступлениями, он понял, что все, что у него оставалось, – совесть, единственный источник истины, стоивший принесенной им жертвы. Но он предал и ее…

Старый Музыкант стер с газеты жир и остатки еды, аккуратно сложил ее и опустил в карман. Он ясно понимал, что нужно делать. Он покинул тихую деревушку и пошел в Пномпень. Если там уже начал работу трибунал, он готов сдаться, быть среди первых, которые выйдут вперед, чтобы принять заслуженное презрение своего народа и всего мира. Не потому, что он хотел подать другим моральный пример, а потому что верил – первая волна гнева будет беспощадной, безжалостной. Их увидят в подлинном чудовищном обличье. Их обвинят в геноциде, в преступлениях против человечества и сгноят в тюрьме.

Тут он будто споткнулся: в тюрьме? Но после Слэк Даека любая тюрьма покажется фарсом, травести не только правосудия, но и наказания. Какие изуверские пытки, неизвестные мрачным застенкам Слэк Даека, для него придумают? Ему достаточно одной мысли, чтобы вспомнить каждую испытанную боль во всей силе и реальности, будто где-то в коже, среди сложных регенеративных клеточных структур, скрыт контур садистских забав его палачей, изгибаясь и хлеща, как кнут, оставляя новые рубцы поверх старых. Тюрьма, пожизненная или нет, будет слишком легким приговором по сравнению с тем, что он уже изведал в Слэк Даеке, ничтожным воздаянием за безмерные преступления. Может, тогда смертная казнь? Жизнь за жизнь? Но разве его теперешнее жалкое существование в состоянии компенсировать жизни, которые он отнял и – этих куда больше – сломал или разрушил? Смерть была бы даже легче. Но сам факт, что он выжил в Слэк Даеке, означал, что смерть отвергла его, выплюнула, не найдя на своем огромном складе ниши или угла для такого негодяя, словно своей пунктуальности она удостаивает лишь тех, кто понимает ценность жизни. Похоже, справедливости ради Старому Музыканту придется самому назначить себе наказание. Тем лучше, решил он. Время шло, а трибунал все не учреждали. Один за другим ушли на тот свет Пол Пот и другие наиболее одиозные партийные руководители. Остальные, как и Старый Музыкант, быстро дряхлели и вскоре по слабости здоровья уже не смогут предстать перед судом. Когда стало ясно, что трибунала не будет еще много лет, оставалось только одно место, куда он мог пойти.

Однажды утром он сидел на углу у стен Ват Нагары, храма на берегу Меконга – когда-то Сохон молодым послушником погружался здесь в медитацию, это было любимое место его детства. На рассвете монахи, возвращавшиеся со сбора милостыни, заметили Старого Музыканта, игравшего на садиве, и из жалости к изуродованному бездомному старику поделились с ним пищей, поданной доброхотами. Вечером, с разрешения настоятеля, монахи пригласили его переночевать на территории храма, подальше от уличного смрада, грязи и опасностей. Ему предложили занять деревянную хижину, принадлежавшую недавно скончавшемуся храмовому уборщику.

– Живите, сколько захочется, – сказал ему настоятель. – Нам бы пригодился музыкант.

И он остался, накормленный и одетый догматом ежедневной щедрости, под защитой общей веры, что храм – это место, где человек ищет очищения и прощения, где умиротворение можно обрести путем молчаливых размышлений.

– Кого из нас не коснулась трагедия? – спросил настоятель, угадав тяжесть его скорби. – Кто из нас не несет бремя выжившего? – Другие монахи откликнулись согласным эхом. – Каковы бы ни были ваши проступки, вы уже расплатились за них своими увечьями.

Знай монахи о его прошлом, они бы поняли, что полуслепота и изуродованное лицо и руки – не только свидетельство его «проступков», но и физическое досье преступлений, в которых он не сознался.

– Пришло время заслужить лучшую карму, – уговаривали монахи, предлагая ему присоединиться к сангхе, своей духовной коммуне ритуального размышления. – Отпустите мирские заботы, и вы найдете покой, которого жаждете.

Он отказался. Он пришел в храм не скрываться от возмездия. Он явился на порог прощения, прекрасно зная, что его никогда не простят, потому что он не заслуживает милосердия и доброты, и единственное спасение заключено в осознании собственной порочности и чудовищности. Это и будет ему достойным наказанием – провести остаток дней в самобичевании и отвращении к себе.

Так он думал.

Субтильная малайзийка-стюардесса в синем шелковом платье с цветами – кабейе, вспомнила Тира из буклета авиакомпании, с усилием толкала перед собой тяжелую металлическую тележку. Поравнявшись с Тирой, она спросила сидевшую рядом пожилую пару, что им предложить. Старики не поняли. Тира не удивилась, что они не говорят по-английски, хотя у них американские паспорта: как многие пожилые камбоджийцы, супруги, наверное, ни разу не покидали своей общины, за исключением этого перелета в Камбоджу. Стюардесса повторила чуть погромче, будто старики были туги на ухо:

– Говядина с жареным рисом или омлет с грибами? Азиатский завтрак или западный? – добавила она для ясности. Старики все равно не понимали.

– Дайте им две порции жареного риса, – вмешалась Тира, зная, что камбоджийцы непременно предпочтут рис. Это у них в крови. Когда-то они рискнули бы жизнью, чтобы украсть горсточку риса. «Риса, мамочка, риса», – последние слова ее брата. Он родился через несколько месяцев после прихода к власти красных кхмеров. Когда апрельским утром 1975 года они покинули дом, присоединившись к вынужденному массовому исходу жителей Пномпеня, Тира и не знала, что мама беременна. «Рин голодный! Живот болит!» «Голод» был одним из первых слов ее братика, одним из первых усвоенных им понятий. Он умер, еще не научившись толком говорить… Часто заморгав, Тира прогнала воспоминание.

– А вам, мэм? – спросила стюардесса, глядя на нее.

– Кофе, пожалуйста, – попросила Тира.

В первые годы после приезда в Америку они с Амарой избегали вспоминать пережитое. Когда их спрашивали, действительно ли режим красных кхмеров был так ужасен, как рассказывают, Амара всякий раз коротко отвечала: «Да». Молчание Амары укрепляло ее собственное, возводило еще более толстую и высокую стену, пока не начало казаться, что они с Амарой существуют в разных камерах, узницы того, о чем нельзя рассказать.

– А кушать будете? – спросила стюардесса.

Тира покачала головой. Следовало ответить, что она не голодна, но поиск слов для выражения мыслей требовал слишком много сил. Кроме того, в сумке есть крекеры, можно подкрепиться ими, если понадобится. Девушка не ощущала голода, не чувствовала желания есть с той минуты, как поднялась на борт самолета в Миннеаполисе более двадцати часов назад – да что там, с самой смерти Амары, если задуматься.

– Нет, спасибо, только кофе.

Тира сделала большой глоток тепловатой разбавленной жидкости. Легкая горечь скользнула вниз по горлу. Сидевшая рядом старуха оробела при виде множества упаковок на своем подносе, не зная, за которую приняться. По подсказке мужа она стянула с прямоугольного лотка фольгу и обнюхала жареный рис. Густой запах разогретого жира заполнил все вокруг. Тиру замутило, и она попыталась не дышать. Старуха начала подцеплять вилкой жирную волокнистую говядину и перекладывать на тарелку мужу. Повернувшись к Тире, она пояснила на кхмерском:

– Зубов-то не осталось.

Она чмокнула голыми деснами и улыбнулась. Тира невольно улыбнулась в ответ, и настороженность начала ее отпускать.

– Ты впервые возвращаешься, чао срей?

Сердце замерло. У камбоджийцев в обычае обращаться друг к другу «брат», «сестра», «дядя», «бабушка», но Тира уже забыла, когда ее последний раз называли внучкой с такой нежностью. Воспоминание о пещере, где они оставили деда и бабушку, не тускнело в памяти. Вход подсвечивало заходящее солнце, и от этого казалось, что пещера светится изнутри. Тира справилась с комком в горле, в бессчетный раз думая, как они умерли и кто скончался первым – нежная миниатюрная бабушка или мужественный, когда-то представительной внешности дед? Они голодали уже давно и сильно ослабели – ущерб, нанесенный их телам, был невосполним, и Амаре и Тире пришлось оставить их в пещере, чтобы не отстать от остальных, решившихся на переход через джунгли. Наверное, дедушка с бабушкой не дожили до утра. Они вынесли четыре долгих страшных года нового режима, но в самом конце жизнь предала их, уступив смерти в богом забытой глуши.

Тира отпила еще кофе, чтобы смягчить комок в горле, и неуверенно кивнула. Она уже пожалела, что ответила на беззубую улыбку соседки.

– Мы тоже, – сказала старуха. – Мы свое пожили, времени у нас мало, сама видишь. Скоро мы будем совсем старыми и больными для перелетов.

Тира вздрогнула, вспомнив слова онколога:

– Боюсь, на такой запущенной стадии прогноз неблагоприятный.

Говоря это, врач смотрел то на нее, то на Амару, видимо, не зная, кто за кого отвечает. Когда они с Амарой первый раз пришли на прием, он решил, что они сестры: хрупкой Амаре можно было дать максимум тридцать с небольшим, а не сорок пять.

– Мне очень жаль, – закончил он решительно через, казалось, несколько мгновений.

«Что ты можешь знать!» – захотелось закричать Тире в ответ на бесполезные извинения, на абсурдность ситуации. Вынести неописуемые лишения и пасть жертвой чего-то столь конкретного, как рак поджелудочной железы? Это казалось злой насмешкой судьбы над их многолетними усилиями заново построить жизнь. Они с Амарой верили, что после перенесенных испытаний выдержат все что угодно, что они остались в живых для какой-то высшей миссии. Сама судьба сулила им выжить, хотелось ей крикнуть доктору-снобу. Амара сильнее любой болезни, она выживет, будет бороться и победит, вот увидите! Но вместо этого Тира отрывисто, почти угрожающе проговорила:

– Мы проконсультируемся у другого специалиста. – И добавила дрогнувшим голосом, в котором зазвенело отчаяние: – И у третьего, и у четвертого, если понадобится!

Амара смотрела на нее с жалостью, будто это у Тиры был рак. Они вышли из кабинета врача в тяжелом молчании. Только когда они дошли до дома, Амара заговорила:

– Будь у меня побольше времени, я бы вернулась в Камбоджу.

Тетка тщательно подбирала слова, говоря на своем прекрасном, отточенном английском, но Тире показалось, что Амара ошиблась с временем глагола. Неужели Амара ничего не помнит о прошедшем времени сослагательного наклонения, ведь Тира столько помогала ей с грамматикой? «Ты же еще не умерла – хотела она возразить, – время еще есть, у тебя полно времени!» Но она отчего-то разрыдалась, и Амара принялась ее утешать:

– Тира, нам же очень повезло! Я прожила хорошую жизнь. Я видела, как ты выросла. Я всегда буду благодарна судьбе за эту отсрочку, за все, что мы вместе создали.

Тетка говорила так, будто она должна была умереть в камбоджийских джунглях, с остальными. От этого Тира расстроилась еще больше.

В последующие дни и недели Амара с присущей ей невозмутимостью приводила дела в порядок. Она уволилась со своей должности – много лет она возглавляла в Миннесоте организацию, занимавшуюся социальной помощью иммигрантам-камбоджийцам и беженцам. Она сходила к адвокату и составила завещание, позаботившись, чтобы Тира, ее единственная родственница, получила все ее сбережения и имущество. Считая страховой полис, который Амара предусмотрительно купила себе много лет назад, получалось целое небольшое состояние.

– Здесь уж точно хватит, чтобы ты занялась писательством, – деловито объяснила Амара удрученной и растерянной племяннице. – Ты должна подумать о себе, дорогая, заботиться обо всем, что живо в тебе, а мне позволь позаботиться о том, что умерло.

Отдельно Амара завещала некоторую сумму на постройку общей ступы[1] в Ват Нагаре, их старом семейном храме. Она сказала Тире, что уже написала настоятелю, выразив пожелание, чтобы ступа служила чем-то вроде семейного склепа, в том числе для погибших при красных кхмерах. Прошло несколько недель, месяц, другой. Болезнь уже сказывалась на внешности тетки – стремительное ухудшение превратило ее в бледное подобие прежней Амары. Однажды, усадив Тиру и протянув ей деревянную шкатулку, тетка сказала:

– Если ты когда-нибудь вернешься на родину, отвези туда часть моего праха и оставь в нашей ступе.

Тира была потрясена этими спокойными наставлениями. «Ты же еще жива!» – чуть не закричала она, слишком обескураженная и расстроенная, чтобы разобраться в своих мыслях, не говоря уже о словах Амары. Делить прах?! Тира не сомневалась, что это святотатство и грубое нарушение буддистских обычаев, хотя прекрасно понимала, что тетке с самого прилета в Америку приходилось жить в раздвоенности, заставляя себя смириться и строить другую жизнь в стране, так и не ставшей ей родной.

«Если ты когда-нибудь вернешься…» Эти слова вывели Тиру из равновесия, показавшись предательством. С какой стати ей возвращаться? Зачем ей это? В Камбодже не осталось ни единого человека, которого она могла бы навестить или возобновить родственные связи. Разве что Амара намекала – она хочет, чтобы Тира вернулась к истокам и воссоединилась с семьей, хотя бы духовно. Тира не осмелилась возражать умирающей.

Всякий раз думая о своем наследстве, Тира не могла избавиться от ощущения, что ей всегда доставалась участь полегче, а тетка принимала на себя основной удар, страдания и смерть. Может, поэтому Тира сейчас и летит в Камбоджу – очиститься от чувства вины, утолив невысказанную тоску Амары по дому?

Амара умерла в начале года, не дожив трех дней до своего сорок седьмого дня рождения. Ее смерть вызвала настоящий шок среди камбоджийской диаспоры: огромное горе и всеобщий траур подобали скорее какой-нибудь звезде средней величины. Удивляться было нечему – много лет Амара была постоянной составляющей в жизни очень многих. Не было дня рождения, окончания школы или колледжа, свадьбы или похорон, куда бы ее не пригласили; Амара приходила и предлагала свою тихую поддержку. Поэтому, когда разлетелась новость о ее смерти, целая толпа пришла отдать последний долг. Владелец похоронного бюро в Миннеаполисе, знакомый с камбоджийскими традициями, поставил на помосте ряд стульев для буддистских монахов, лицом к скорбящим. Затем все пошли в крематорий за несколько кварталов, где тело Амары было кремировано, а пепел собран в урну с ловкостью и деловитостью, как, внутренне холодея, заметила Тира, умелых пекарей в булочной. На следующий день все еще раз собрались в Ват Миннесотараме, храме в сельском Хамптоне, где и состоялся вечерний погребальный обряд. Урна была выставлена на маленьком столике рядом с фотографией Амары, а погребальные песнопения и звучавшая музыка должны были облегчить душе тетки переход в загробный мир.

В конце июня, чуть более полугода спустя, когда Тира почувствовала, что все понемногу привыкли к отсутствию Амары и можно уже скорбеть по утрате глубоко в душе, пришло письмо из Камбоджи. Автор письма выражал соболезнования, узнав об уходе Амары от настоятеля Ват Нагары, где ему дали приют. К изумлению Тиры, незнакомец, выразивший глубокое сочувствие по поводу ее невосполнимой потери, писал на самом деле о каких-то музыкальных инструментах, некогда принадлежавших ее отцу. Автор желал передать их Тире. Сперва девушка растерялась: все это походило на завуалированную просьбу о деньгах от какого-то мошенника. Она хотела выбросить письмо, но что-то ее удержало – наверное, тон письма. «Тон – это истинный смысл письма», – говорила Амара, когда, поддавшись непрошеным воспоминаниям, повторяла слова своего отца, казавшиеся ей таинственными или пророческими. Тон письма заставил Тиру поверить, что намерения незнакомца чисты и искренни.

Он писал о трех инструментах, не уточняя, каких именно. Оставалось дивиться иронии судьбы: дома, памятники старины, целые города стерты в щебенку, а инструменты, хрупкие и незатейливые, уцелели. Как они попали к этому человеку? Если они и впрямь когда-то принадлежали ее отцу, что теперь с ними делать? Какую службу они могут сослужить, коль скоро Тире уже не услышать музыки отца? Девушка честно пыталась потерять письмо, кидая его в разные выдвижные ящики, засовывая под стопки почты или бросая не глядя в одну из подвесных папок на письменном столе, но всякий раз письмо снова подворачивалось под руку, и Тира перечитывала слова, шепот и намеки.

Этот человек знал ее отца. Они, говорилось в письме, вместе были в тюрьме накануне падения режима красных кхмеров, и ее отец продержался почти до конца. Но как? Каким образом? Он хоть пытался отыскать родных три предыдущих года? Какое преступление он совершил? А главное, почему этот человек, утверждающий, что знал отца, написал ей только сейчас? Кто он? Что ему нужно? Как ни старалась Тира, ей не удавалось уйти от властного зова прошлого.

Истина, считала она, заключена как в написанном, так и в невысказанном, так же, как мелодия не только последовательность звуков, но и интервалы, паузы между нот. «Слушая музыку, учитесь слышать и атмосферу эха». Тира не могла с уверенностью сказать, сама ли она вспомнила эти слова или же, как и многое другое, рассказы Амары слились с ее воспоминаниями о раннем детстве, когда она ходила с отцом в университеты и концертные залы, где он читал лекции. В любом случае, фраза, ожившая спустя столько лет, воскресила в памяти и ту пещеру, где они с Амарой оставили умирать деда и бабушку двадцать четыре года назад, в 1979-м. Пещеру, в разверзнутом зеве которой затрудненное дыхание стариков слышалось громче, с подчеркнутыми паузами между вздохами.

Тира гадала, сможет ли автор письма объяснить, что отец имел в виду, говоря «атмосфера эха». Это как в пещере, где жизнь медленно вытекает из тела, впитываясь в неподвижность, вроде гаснущего от недостатка кислорода пламени? Или это как в гулком массовом захоронении, где даже тишина обладает содержанием, неся в себе укор мертвых, их горький упрек, как это живые не уважили их ответом, почему они умерли, как такое зверское злодеяние могло случиться и почему это продолжает происходить?

Наконец Тира положила письмо в кедровую шкатулку, где хранила памятные вещи Амары, а вскоре, к всеобщему изумлению, уволилась из центра искусств камбоджийской общины. Друзья и коллеги расценили ее внезапный отъезд как своеобразное отрицание, невозможность справиться с горем или, как сказали некоторые, должным образом поскорбеть по тетке. Но Тира слишком хорошо знала, что горе – нежданный, неурочный гость, к приходу которого невозможно быть готовым, и если на то пошло, ее неожиданное увольнение скорее оставило открытой дверь для горя, позволяя Тире выйти за ее пределы.

И вот она на борту самолета, барахтается в потоке мыслей и чувств, несущем ее не в будущее, а в прошлое. Ее снова охватили воспоминания о другом стремительном бегстве, о смертельно опасном переходе через джунгли и минные поля, когда каждый раз, когда все бросались бежать вперед, Тира оглядывалась, не в силах избавиться от странного ощущения, что кто-то или что-то догоняет ее, окликая по имени. Она еще не знала, что привычка постоянно оглядываться определит ее жизнь, неразрывную связь с родиной и ее призраками. Ей никогда не освободиться от них, однако сейчас Тира пыталась оторваться, убежать, скрыться от несмолкающего зова: «Сутира… Сутира…»

Воспоминания росли, завладевая мыслями, вставая перед глазами. Тира задохнулась от сознания, куда она летит и зачем. Разумеется, она позаботится о том, чтобы пепел Амары был помещен в мемориальную ступу, которая уже готова, как заверил настоятель Ват Нагары, и заберет инструменты отца. Но, хотя девушка не признавалась в этом вслух, главной, а возможно, и единственной причиной возвращения был ее отец. Только он удерживает в прошлом. Наконец она узнает, что с ним сталось. За почти четыре года правления красных кхмеров, когда одна смерть следовала за другой, исчезновение отца так и не обрело пронзительной боли безвозвратной утраты: он до сих пор мерещился ей повсюду. Даже сейчас, несколько десятилетий спустя, его призрак не дает ей покоя. Тира не могла избавиться от мысли, что отец исчез не по своей воле.

Он слышал ее имя в каждом звуке колокола, призывавшего к медитации. Впервые услышав этот звон, Старый Музыкант принял его за фантомное эхо, вроде тихой вибрации в музыкальном пассаже: несколько повторяющихся нот среди какофонии его безумия.

Это случилось в прошлом году в мае, во время Вишакхи Пуджи, праздника, посвященного трем главным событиям жизни Будды – рождению, просветлению и нирване: настоятель объявил братии, что некая мисс Сутира Аунг, камбоджийка, живущая в Америке, прислала внушительное пожертвование для сооружения большой ступы в память своей тети. Сутира Аунг. Лишь через несколько секунд Старый Музыкант узнал фамилию, которую настоятель произнес после имени, – должно быть, так принято в США.

– Наша благодетельница просит о сооружении общей ступы, – продолжал настоятель, – чтобы те, кто не может позволить себе семейный склеп, могли хранить в ней останки своих близких, погибших в годы правления Пол Пота. Останками, как указала мисс Сутира Аунг, может быть пепел эксгумированных черепов и костей, старые фотографии, фрагменты одежды, воспоминания об умерших, наши молитвы и пожелания ушедшим – в общем, всем, чем угодно…

От слов настоятеля Старого Музыканта точно омыла волна спокойствия. Сутира жива. В нем боролись недоверие и необъяснимая уверенность, что он это знал с самого начала. Как можно быть уверенным в таком, он не смог бы объяснить. Он лишь чувствовал, что ждал этого мгновения. Теперь все станет на свои места; длинный, извилистый путь, по которому он блуждал не одно десятилетие, вдруг выпрямился, указав Старому Музыканту единственное оставшееся направление.

Он ждал, как приговоренный к казни, которому дали время вспомнить все грехи и подготовиться к смерти. Он хотел все распланировать, подробно представить момент окончательной расплаты и, как часто приходилось делать в Слэк Даеке, пик мучительной боли, чтобы потом вынести ее, не утратив мужества.

В конце концов, напомнил он себе, он сам этого хотел. Через несколько дней после Вишакхи Пуджи он пошел к настоятелю и сказал правду – то немногое, что смог открыть, пересилив себя, – что когда-то он знал отца Сутиры и выбрал Ват Нагару, зная, что, если кто-то из семьи уцелел, рано или поздно они придут сюда. На случай возможных сомнений он особо подчеркнул, что не намерен извлекать какую-то выгоду из этого знакомства и не хочет ни жалости, ни компенсации, тем более от молодой женщины. Он желал только вернуть инструменты – единственную память об отце, которого она потеряла. Возможно, мисс Сутира захочет поместить их в общую ступу как единственные доступные останки отца. В любом случае инструменты принадлежат ей и она вправе поступить с ними так, как сочтет нужным.

Настоятель, которого тронул рассказ этого жестоко изломанного жизнью человека, столько лет хранившего у себя единственное имущество покойного друга в надежде передать инструменты его семье, дал ему американский адрес и сказал, что Старый Музыкант может сам написать мисс Сутире Аунг. Затем настоятель добавил нечто неожиданное: оказывается, средства на сооружение общей ступы завещала тетка мисс Сутиры, давняя благодетельница храма, смерть которой наступила несколько месяцев назад, в начале года.

– Мы знали, что ее тетя больна, – сказал настоятель, – но не ожидали, что она так скоро покинет этот мир. Ее смерть стала для нас тяжелым ударом. Возможно, – добавил старый монах, – мисс Сутира не захочет сейчас слышать о призраке своего отца. Она недавно похоронила единственного близкого человека, а тут на свет божий вытаскивают другого покойника… Вы ведь поймете, если она не ответит на письмо?

Старый Музыкант только кивнул в ответ. Все эти годы она была не одна! Он не знал, выжили ли в годы режима только Сутира и ее тетка, но предположил, что так и есть, потому что больше настоятель никого не упомянул – например, мать Сутиры, Чаннару. Спросить он не осмелился – сердце зашлось от одного только имени.

И вновь, когда ожили его воспоминания, прозвонил колокол. Июнь подходил к концу, когда Старый Музыкант наконец решился написать. Сейчас уже сентябрь, а он не получил в ответ ни слова. Он убеждал себя, что это лишь вопрос времени, когда он встретится с ней, взглянет ей в лицо и во всем признается. И только увидев себя ее глазами, он узнает боль сильнее, чем пытки Слэк Даека. Сутира станет его карой, ее отвращение и ненависть – его последней долгой мукой.

Старый Музыкант повернул лицо от темного угла хижины к квадрату серого света, сочившегося через джутовый полог, закрывавший вход. Даже с закрытыми глазами он всегда чувствовал свет, его источник и характер, и кожей угадывал его намерение – хочет ли свет утешить или причинить боль, согреть или обжечь.

В Слэк Даеке, ослепленного плотной черной повязкой, его часто забирали из камеры посреди ночи и, толкая в спину, вели через прямоугольник бетонного двора в допросную. Хотя он ничего не видел, но всякий раз чувствовал момент перехода от естественного ночного света звезд и луны под слепящий белый блеск флуоресцентных ламп в камере палачей.

Колокол прозвонил снова, призывая на молитву. Монахи затянули утреннюю сутру. В заунывном пении о бренности всего сущего Старый Музыкант всякий раз улавливал аллюзию несчастья и боли:

– Круговорот, в которым мы обречены вращаться… в нашем вечном невежестве и распрях…

Вскоре, взяв в руки деревянные миски, они покинут храм и босиком побредут по городским улицам, останавливаясь перед каждым домом или магазином, чтобы получить первое даяние от каждой семьи – вареный рис с овощами. Милостыню они принесут обратно в храм и разделят с ним и другими, кто нашел здесь приют.

– Мы цепляемся за жизнь и питаем желания… – голоса монахов казались густыми и вязкими, как бальзам. – Мы привязываемся к смертной юдоли с ее невзгодами и иллюзиями и от этого не можем избегнуть колеса сансары, бесконечного повторения…

Однако Старый Музыкант считал жизнь невыносимо доброй к нему. После всего, что он разрушил и попрал, солнце все равно восходит и дарит ему тепло и краски, дождь наполняет его глиняную чашу для воды, и монахи, которые нараспев твердят, что жизнь – неизбывный круг скорбей, все равно считают возможным давать ему пищу и кров, чтобы облегчить его страданья. Как вышло, что он, без всякого уважения относившийся к святости человеческой жизни, прожил так долго? Почему ему брошена милостыня старости? Старый Музыкант поднялся с бамбуковой кровати, вытянув руку перед собой, отодвинул джутовый полог и шагнул в утро. Глаза он открыл, и хотя они едва различали ряды монахов, распевавших сутру в молитвенном зале – восходящее солнце подсвечивало их шафрановые облачения, – гармонический речитатив приносил утешение и давал силы прожить новый день.

Ветер прошелестел в ветвях, стряхивая остатки ночного дождя. Старый Музыкант слышал, как капли гулко падают в бамбуковый желоб на крыше – почти пентатоновой гаммой. Или это она, его дочь, говорящая теперь голосом садива, окликает отца?

Что хочет сказать ей автор письма, чего нельзя или не хочется доверять бумаге? Наверняка в истории его знакомства с отцом были не только эти инструменты. Автор не назвался – письмо было любопытно подписано: «Локта Пленг из Ват Нагары» – Старый Музыкант из храма Нагара, выведено внизу страницы нетвердыми, почти неразберимыми каракулями, контрастировавшими с аккуратными четкими строками, словно автор состарился и одряхлел в процессе сочинения.

– Да, мы летим домой, – повторяли сидевшие рядом с Тирой старики-супруги, крепко держась за руки. Домой. Они с удовольствием произносили это слово, смакуя каждый слог, будто пальмовый сахар, вкус которого помнили с детства. Амара в свои последние дни была не столь категорична насчет того, где ей хотелось бы упокоиться.

– Пусть кремация состоится здесь, – говорила она в минуту ясного сознания между инъекциями морфина. – В Миннесоте снег все покрывает, стирает все следы… Здесь времена года прощают наши ошибки… – И тут же восклицала в тоске: – Отвези меня обратно, Тира, я хочу лежать с остальными! Дай мне умереть в Срок Кхмер!

Это, конечно, было невозможно – Амара скончалась через три месяца после постановки диагноза. Тира едва успела найти похоронное бюро – что уж говорить о возвращении в Камбоджу.

В Ват Миннесотарам, где Тира оставила часть праха в погребальной урне, тетка теперь может перемещаться между двумя мирами. Она представила призрак Амары в молитвенном зале, спокойной и собранной в смерти, какой тетка была при жизни, не принимая и не отрицая свою кончину, но подмечая острым глазом географическую иронию – в чужом краю снежных зим и кукурузных полей их тропическая мечта выросла из скромного фермерского коттеджа и расцвела в блестящую реальность – храм с золотыми шпилями и резными колоннами, которому не угрожают ни войны, ни революции.

Тира откинула голову и закрыла глаза. Не надо было ей садиться в этот самолет! Но теперь уже не передумать…

Слэк Даек, писал в своем послании Старый Музыкант. Сколько же они с отцом провели в этой огромной камере пыток? Каковы были их преступления? Что они совершили – или в чем их обвиняли? Тира достаточно много читала, чтобы знать, что из тысяч массовых захоронений по всей Камбодже основная часть найдена в непосредственной близости от тайных тюрем, устроенных красными кхмерами. В одной провинции Кампонгтхом, где, как пишет Старый Музыкант, находился Слэк Даек, раскопали около двадцати групповых могил с останками свыше ста двадцати тысяч человек. В Кампонгтяме, где осела семья Тиры после вынужденного бегства из Пномпеня, найдено шестьдесят одно массовое захоронение, а число останков в них приближается к ста восьмидесяти тысячам.

Одержимая желанием понять, Тира читала все, что удавалось достать, в том числе последние новости, и всякий раз, когда ей попадалась фотография останков погибших, она гадала, нет ли среди этих костей и черепов кого-то из ее родственников. Она пристально рассматривала треснувший купол черепа, заглядывала в пустые глазницы со смутным недовольством, что свидетелями стали мертвые, а не те, кто выжил. Мертвые глядят в упор сквозь время и видят вновь и вновь совершаемое насилие. Их предупреждение осталось неуслышанным. Незамеченным.

Напряжение скопилось в точке между бровями – Тира надавила на переносицу. Когда она открыла глаза, низкий потолок наклонился влево, затем вправо. В голове билась мысль: сильно ли мучился отец? Как он умер? Ему выстрелили в затылок, дали побежать или связали по рукам и ногам? Заключенных умерщвляли разными способами, эффективными и рациональными. Думал ли перед смертью отец о своей семье, о ней, Тире, или последнее, что он запомнил, было лицо палача?

Она не знала, почему терзается этими бесполезными вопросами, походившими на дырки в побитом молью коврике: заглядывая в них, Тира видела лишь еще большую пустоту.

Кто-то тронул ее локоть. Открыв глаза, она увидела лицо улыбающейся стюардессы, попросившей привести спинку сиденья в вертикальное положение. Самолет начал снижение, они прибывают в международный аэропорт Пномпеня. Вокруг пассажиры оживленно переговаривались в ожидании приземления. Тира спохватилась, что у нее по щекам стекают струйки пота, и вытерла лицо тыльной стороной руки, отвернувшись к окну.

Внизу показалась густо-оранжевая земля со стройными сахарными пальмами и хижинами под соломенными крышами, заброшенная и точно покрытая рубцами. Отчего-то – может, из-за попадавшейся ей раньше рекламы Ангкорского комплекса – Тира ожидала увидеть больше зелени, какой-нибудь роскошный тропический пейзаж с кокосовыми пальмами, тиковые заросли, изумрудно-зеленые орошаемые рисовые поля, озера и пруды, заросшие лотосами и кувшинками, реки, точно искусной вышивкой, покрытые крылатыми сампанами и выдолбленными из пальмовых стволов челнами с носами в виде птичьих клювов. Но то, что открывалось с самолета, напоминало поле битвы, испещренное темными ямами с водой и странными рытвинами, напоминавшими воронки от снарядов. Изломанная география. Что она может рассказать Тире? Что кроется за этими клочками серого и коричневого? Какие еще неизвестные Тире тайны готова открыть эта израненная земля? Таит ли она в своих трещинах предсмертный вопль ее отца, его поверженные в прах идеалы и разбитые мечты, свидетельства якобы совершенных им преступлений, возможность искупления – для него и для нее, Тиры?

Самолет накренился влево и пошел на снижение. Город внизу становился четче с каждой минутой.

– И это Пномпень? – спросил кто-то с явным разочарованием. – А выглядит как не пойми что!

Город то появлялся, то скрывался из виду в прямоугольной раме маленького окна. Он совершенно не походил на столицу и даже с высоты птичьего полета напоминал маленький сельский городок. Тира вглядывалась в городскую топографию, ища златоверхие храмы и красные черепичные крыши, как в «Нэшнл джиографик» шестидесятых годов, выпуски которого она в университете прилежно изучала, ища сведения об истории своей страны, фрагменты своего дома, семьи. Но сейчас она различала лишь архитектурную несклепицу: промежутки среди уцелевших довоенных зданий точно запломбированы новыми серыми «коробками».

Самолет накренился вправо, и Тира успела заметить блеск покрытой золотом крыши поодаль, у реки. Может, это королевский дворец? Тогда река – Тонлесап? Образы старого Пномпеня теснились в памяти: ярусы монумента Независимости, поднимавшиеся над круглым основанием подобно лиловому пламени гигантской свечи, Ват Пном, сверкающий под полуденным солнцем, территория дворца, усеянная блестящими павильонами и резными беседками, напоминавшими, как казалось Тире в детстве, небесный град, и Тонлесап, полноводная от муссонных ливней. Самолет круто пошел вниз и с легким толчком коснулся земли. Сердце Тиры замерло. Старуха рядом с ней всхлипнула.

– Вот мы и дома, – сказала она мужу, беря его за руку. Старик положил сверху свою ладонь, еле сдерживая слезы – у него дрожал подбородок. Тира с силой прижалась лбом к стеклу, чувствуя свою беспомощность в присутствии столь откровенного проявления чувств. За много лет она выучилась заглушать эмоции звуками чужого языка; даже ее имя сократилось в более привычную для американского уха форму – Тира вместо Сутиры. Она американка, Камбоджа ей уже не дом.

Самолет плавно катился по рулежке, однако сердце Тиры готово было выскочить из груди. Стараясь успокоиться, девушка крепче обняла спортивную сумку, где лежало все самое ценное – паспорт, немного наличных, пара кредиток, деревянная шкатулка с пеплом Амары и письмо Старого Музыканта.

«Дорогая юная леди, не знаю, как начать…» Тира столько раз перечитывала эти строки, что запомнила слово в слово. «Мне столько нужно вам сказать…» Пространство между строк недлинного послания резонировало невыразимой печалью – пустые параллельные линии скорби. «Я знал вашего отца». Тира представила, как ручка замерла над бумагой, пока автор обдумывал следующее предложение, лихорадочно перебирая в голове все, что хотел ей сказать. «Мы с ним были…» Фраза зачеркнута решительной прямой линией, будто ошибка непоправима и не заслуживает снисхождения. Тиру тронула честность этой детали. «В последний год перед падением режима Пол Пота мы вместе были в Кампонгтхоме, в «школе» Слэк Даек. В тюрьме. Как я выжил там, я не знаю. Почему я вообще выжил? Этот вопрос и сейчас не дает мне покоя…» Самолет замедлил ход, поравнявшись с терминалом, и в больших стеклах появилось изогнутое отражение корпуса лайнера. «Увы, я старик и вскоре встречусь со своей смертью…» Тира почувствовала, как заглушили мотор и самолет приготовился к полной остановке. «Я не знаю, сколько у меня осталось времени и осталось ли вообще… У меня хранятся три музыкальных инструмента, принадлежавших вашему отцу. Он хотел бы, чтобы они достались вам. Он бы обрадовался, что часть его по-прежнему жива, пусть хоть в этих инструментах». Мысленно Тира услышала звуки отцовского садива. Отчего-то из всех инструментов, на которых он играл, ярче всего запомнился звук этой старинной лютни. Может, потому, что все детство она слушала, как отец пытался овладеть искусством игры на садиве? Тира помнила песню – не название, а мелодию, каждая нота как падение капли предрассветного дождя на выдолбленный бамбук. Девушка закрыла глаза, и мелодия омыла ее изнутри.

Кто-то постучался у входа в хижину. Старый Музыкант открыл глаза. В дверном проеме стоял почтенный Конг Оул, закрываясь от мелкого мягкого дождика маленьким черным зонтом.

– Простите, что явился незваным, – извинился настоятель. Голос старого монаха был неожиданно глубоким и властным для человека такого тщедушного телосложения. – Я пришел просить вас участвовать в церемонии. Пришла молодая пара, супруги Раттанак, вы их знаете. У них болен сын, просят провести для него обряд благословения.

Старый Музыкант помнил Раттанаков и их сынишку.

– А что с Макарой, почтенный настоятель?

– Лоух пралунг. Родители считают, что призраки выманили пралунг их сына из тела в лес, и хотят с помощью подношений – пищи и музыки – призвать заблудшую душу обратно в тело. Я хотел спросить, не сыграете ли вы на садиве?

– Конечно, почтенный.

Настоятель нахмурился:

– Я говорил с доктором Нарунном. Он считает, что у мальчишки наркозависимость, и рекомендует отправить его в хороший реабилитационный центр, желательно международный. Я передал его мнение родителям. Они подозревают, что сын действительно употреблял «сумасшедшие лекарства», как они называют наркотики, но считают, что истинный корень проблемы – в заблудившейся душе. – Немного оживившись, настоятель добавил: – Мы назначили церемонию через десять дней, как раз на день рождения Макары. Благоприятный момент для церемонии перерождения, вы не находите?

– Да, настоятель.

Конг Оул перевел взгляд на дальний угол бамбуковой койки, где поверх гобоя и барабана лежал садив, точно инструменты о чем-то неслышно перешептывались.

– Вам следует знать, что я уведомил мисс Сутиру – общая ступа готова. Я отправил письмо уже некоторое время назад, но ответа до сих пор не получил. – Настоятель поколебался. – Возможно, ее дух тоже заблудился – унесся слишком далеко и не слышит вашу просьбу. Если это вас утешит, старина, я считаю, эти инструменты вверены именно вашему попечению с целью помочь преодолеть новое ниспосланное испытание.

– Вы очень добры и мудры, настоятель. Положусь на вашу прозорливость.

Конг Оул пристально поглядел на собеседника и вытянул руку, проверяя, моросит ли дождь.

– Вот бы мне достало прозорливости понять, когда разойдутся тучи… Ну, оставляю вас наедине с вашими грезами.

Снова оставшись один, Старый Музыкант попытался представить ее в этой обстановке – ее, чье присутствие он ощущал последние месяцы так же явственно, как чувствовал рядом призрак ее отца все эти годы. Выпрямившись, он оглядел обширную территорию храма, различая далекое скорее памятью, чем глазами. С востока границей служит Меконг, с запада территорию отсекает шоссе. Посередине возвышается вихара, прямоугольный молитвенный зал, окруженный просторной верандой с белыми колоннами. Высокие двойные тиковые двери по обе стороны вихары выкрашены в коричнево-красный цвет и расписаны по трафарету глянцевыми золотыми лотосами. Старый Музыкант почти не удивился, узнав, что все постройки лежали в руинах, когда Конг Оул пришел сюда в середине восьмидесятых. Старый Музыкант слишком хорошо знал, что большинство буддистских храмов Камбоджи вместе с церквями, мечетями и другими культовыми сооружениями при красных кхмерах были превращены в склады, пересыльные центры и тюрьмы. Он лично был свидетелем первых таких трансформаций, предпочитая смотреть сквозь пальцы, как молодые товарищи отрубали головы священным изваяниям и сбрасывали с пьедесталов статуи Будды или использовали их в качестве мишеней, упражняясь в стрельбе. Много раз он хотел признаться настоятелю, какую роль играл при прежнем режиме, но ему всегда казалось, что он уже прощен, прежде чем он успевал открыть рот.

– Я потерял всех до единого членов семьи, – сказал ему старый монах. – Я остался в монастыре, в духовном братстве не столько для поклонения богам, сколько для того, чтобы почитать покойных.

Когда, совершая поездку на лодке по Меконгу, Конг Оул наткнулся на территорию оскверненного Ват Нагары, его внимание привлекли остатки лестницы среди гор щебня и деревянных обломков. Эта полусгоревшая лестница, ведущая в никуда, глубоко тронула настоятеля. Он сразу же взялся за восстановление Ват Нагары.

– Из праха куда нам было двигаться, иначе как вверх? Нам предстояло восстать из пепла.

За вихарой и павильоном для кремаций Старому Музыканту со своего места было видно мемориальные ступы, а за ними – высокую стену с воротами, выходившими на шоссе. Старый баньян отделял ступы от поляны, где проводились торжества и церемонии. В сезон засухи земля была бурой и голой, но сейчас высокая трава, известная своей цепкостью корней, ковром покрывала склоны до самой воды. Песчаный берег почти совсем был скрыт полноводным от сезонных дождей Меконгом: бетонная лестница с балюстрадой в виде нагов наполовину ушла под воду: головы кобр исчезли, и только изогнутые хвосты оставались на виду.

Высокие деревья тропического жасмина затеняли территорию. Ветви прогибались, как гамаки, подкрепляя народное поверье, что в ветвях жасмина любят селиться лесные духи и призраки, привлеченные благоуханьем. Насчет призраков Старый Музыкант уверен не был, но очень любил неземную красоту цветов. Лепестки опадали непрерывным потоком, облекая ступы и дорожки в цветной саван. Они не держатся за жизнь, эти цветы: едва раскроются тычинки и жасмин окажется во всей красе, лепестки перестают цепляться за стебель и опадают на землю умирать. Это цветочное сошествие казалось еще более проникновенным и значительным на фоне красиво выведенных черной краской строк похоронного смоата – стихов, протяжно распеваемых а капелла, на двух вертикальных полосах белой ткани, висевших у первых колонн павильона кремаций:

«Когда увянут эти цветы,

Так и тело мое ждет неизбежный конец».

Мысль, что даже нечто столь прекрасное, как цветок жасмина, выполняет свое предназначение, принесла Музыканту утешение: его час обязательно пробьет.

Он снова поглядел на первые ворота, затем на вторые – ничего. Ни звука, ни силуэта. Надежда уходила, и ее шаги тяжело отпечатывались у него на сердце.

И случилась интерлюдия, пауза мелодического мерцания. Он почти слышал звук солнечного света, который, отражаясь от лепестков и листьев, падал на мягкую землю попурри нот, воскрешавших в памяти палисандровые плашки изящно изогнутого ксилофона королевского придворного ансамбля. Старый Музыкант снял листья банана, которые защищали от дождя его запас дров, и отложил в сторону. Шла неделя после Пчум Бена, дня поминовения предков, и дожди лили почти непрерывно, словно небо тоже вспоминало этих вечных странников, изгнанников загробного мира, скорбя по ним с новой силой. Земля, не успевавшая просохнуть от одного дождя до другого, казалась сумрачной, пропитанной смутной тоской.

Рядом с поленницей, под маленькой пластиковой занавеской, прямо на земле стояла жаровня, напоминавшая разрезанную вдоль бутылочную тыкву, – большее углубление для огня, а меньшее и более мелкое для золы. Присев на корточки, Старый Музыкант подтянул к себе почерневшую жаровню и пучком прутьев, связанных сухой лианой, начал выгребать пропитанную влагой золу, похожую на густое тесто. Если тучи разойдутся, церемония призывания духа Макары пройдет сегодня на закате. К закату земля подсохнет, и процессия сможет обойти вокруг храма.

Старый Музыкант прикрыл глаза, продолжая работать метелкой из прутьев. Вокруг гудела и бурлила жизнь. Он давно научился сразу улавливать окружающую обстановку, как другие угадывают жанр и тональность песни по первой фразе. Учитывая, сколько его били по голове в Слэк Даеке, чудо, что он вообще слышит. А сейчас он слышал все. Целый оркестр насекомых гудел где-то под поленницей. Метрах в сорока ревел вздувшийся от дождей Меконг. Прячась под крышей одного из ближайших павильонов, геккон скрипуче повторял:

– Тиккайр! Тиккайр!

На севере, со стороны города, послышался гром. В дальнем углу храмовой территории что-то со свистом рассекло воздух, и послышался дружный шелест листьев, разом падающих с большой высоты. Что-то с глухим толчком ударилось о землю, словно подчиняясь команде грома. Сухая пальмовая ветвь, предположил Старый Музыкант. Недалеко от него два юных послушника на ступеньках своей кот – деревянной хижины на сваях – нараспев, как буддистскую дхарму, заучивали английский урок:

– Меня зовут мыстер Браун. Как вас зовут? Меня зовут мыстер Смыт…

В оранжевых облачениях, но с голыми руками и плечами, этим сочетанием обнаженной кожи и ткани они напоминали Старому Музыканту пару гекконов с оранжевыми пятнами, которых он однажды видел под карнизом своей хижины. Он так и ждал, что послушники скажут: «Тиккайр!», но они без остановки повторяли одно и то же:

– Как поживаете? Спасыбо, хорошо. Спасыбо.

Старый Музыкант не сдержал улыбки: большинству камбоджийцев трудно даются некоторые английские звуки. «Смыт» мог быть легко произносимым кхмерским именем, но никак не мистером Смитом. Глядя на него, нищего старого музыканта, обезображенного и полуслепого, люди, разумеется, не догадывались, что когда-то он бегло говорил на английском. Интересно, примут ли эти мистер Смит и мистер Браун в оранжевых рясах его помощь, если он предложит? Или отнесутся скептически, как часто молодежь к старикам? Он их не винил – юность всегда недоверчива и полна сомнений. Они унаследовали жестокий мир, у них не может не возникать вопросов. Он у них как минимум под подозрением.

– Кде вы живете? Мой доум возле рынька. Мой доум возле рьеки.

Дом, хотел поправить он. Рынка, реки.

В Демократической Кампучии он заставил себя забыть большую часть английского, который учил в молодости, но сейчас, когда английский слышался повсюду, он с каждым днем вспоминал все больше и больше с быстротой и легкостью, изумившими его самого. Часто слово или фраза нарушали течение его мыслей – так камень разбивает гладь пруда, – пуская рябь по поверхности памяти. Так в памяти всплыло английское выражение, которое выучил во время своего недолгого пребывания в Америке осенью шестьдесят первого, в бытность студентом университета, – сердечные струны. Этому выражению его научила женщина, которую он любил.

– Оно могло бы стать прекрасным английским аналогом садиву, – сказала она, положив голову на его обнаженную грудь, когда они лежали на узкой кровати в студенческом общежитии. – Но у твоей лютни только одна струна, единственная.

Она была преподавательницей английского. На уроке он всячески демонстрировал свою способность расслышать «с» в конце слова, что не давалось остальным студентам его группы. Для него этот едва различимый присвист, похожий скорее на вздох, чем на шипящий согласный, означал не просто множественное число, но и множественность мыслей и идей, эхо разнообразия. Лежа в его объятьях, она рассказывала, что означает это выражение и как его использовать в предложении.

– Ты – мои сердечные струны, – сказал он, обнимая ее еще крепче, уверенный в том, что означает любовь. Они были знакомы всего несколько недель. В то время женщины носили короткие, жесткие от лака начесы, но у преподавательницы были длинные мягкие кудри. Высвободившись из небрежного пучка, они падали ей на спину, когда она вбегала в класс. Сильф, рожденный ветром, – была его первая мысль. Он не сомневался – стоит легонько дунуть на рассыпавшиеся ночью локоны, как она поднимется в воздух и улетит, а волосы будут развеваться за ней плащом. Она была невероятно красива.

– В английском неважно, что вы студенты, а я преподаватель, – сказала она при первом знакомстве с классом. – Все обращаемся друг к другу на «ты». Никакой иерархии, не нужно говорить мне «ник гру» – «досточтимый учитель» – или другие уважительные обращения, которые так любят в Камбодже. Мы здесь, чтобы учиться и познавать себя с помощью другого языка, иного ритма мыслей и чувств. Называйте меня Чаннара!

Больше, чем ее красота, его взволновало и одновременно заставило оробеть ее красноречие. Восемнадцати лет, моложе своих студентов, она обладала уверенностью, какую редко встретишь в камбоджийке, тем более такой юной. Сперва он принял ее самообладание за надменность, обусловленную социальным статусом, но вскоре пришел к выводу, что это скорее результат заграничного воспитания. Дочь кадрового дипломата, который много лет проработал старшим советником в посольстве Камбоджи в Вашингтоне, она выросла в Соединенных Штатах и говорила на английском так же чисто, как на кхмерском и французском. Той осенью, поступив на первый курс колледжа, она узнала, что группа выпускников профессионально-технических школ из Пномпеня ищет дополнительных занятий, чтобы быстрее овладеть английским. Она сказала об этом отцу и, с его разрешения, вызвалась быть их преподавателем.

– Язык – это не просто средство общения, – сказала она очарованной группе, когда они приступили к занятиям. – Это дорожная карта в будущее страны, средоточие общих стремлений народа.

На «языке демократии» она объяснила равенство между «ты» и «я», словно честность и справедливость начинались с равенства местоимений. Именно тогда он в нее и влюбился, в эту теводу в плаще волнистых волос, доходивших до пояса.

У Старого Музыканта закружилась голова. Он попытался сосредоточиться на чистке жаровни от золы, но воспоминания неподконтрольно врывались в сознание, как лучи света, мешая смотреть. Голоса смешивались, ускорялись, и он вдруг понял, что не может отличить один от другого. Они реальны или существуют в его воображении? Мистер Браун и мистер Смит все еще твердят свой урок? Он медлил взглянуть, зная, что если резко открыть глаза, станет больно от света. Однако сомкнутые веки трепетали сами по себе, силясь разомкнуться. Он снова зажмурился, но, к полному своему смятению, увидел изменившийся ландшафт – ожившую фантазию. Лужицы дождевой воды, разной формы, блестели под полуденным солнцем. Осколки озера? Где он? В какое время его занесло? В чье сознание он вторгся? В висках стучала кровь. Мягкие толчки частых, быстрых шагов. Он узнал их. Он слышал, как она бежит к нему.

– Тевода расколола зеркало, папа! – заявила дочь, игнорируя настойчивые просьбы своей няньки вернуться в детскую и лечь на тихий час. Она остановилась в нескольких дюймах от Старого Музыканта, одновременно светящаяся и телесная, будто причудами слабеющего зрения он воплотил часть своих воспоминаний в живую девочку.

– Папа, ты видел? – На улице бушевала тропическая гроза: вспышка молнии рассекла небо. – Зеркало разбилось, папа, и тевода плачет! – Девочка казалась очень огорченной, и отец решил – вот почему она никак не может уснуть. Он принялся объяснять про атмосферное электричество, влажность и конденсат, преобладание юго-западного ветра и особенности муссонов. Но это ее не успокоило, и он, как всегда, сдался перед детским воображением, заговорив шутливо сердитым тоном, как это тевода, такая мудрая и всезнающая, не предвидела, что зеркало, упав с неба, непременно разобьется о землю. Дочка воскликнула:

– Папа, ну ты не понимаешь! Она его нарочно сбросила! Ей захотелось поглядеть на себя отсюда!

Его поразил ход мыслей дочурки, ее способность переходить от одного явления к другому, недетская проницательность и способность воспринимать выходящее за пределы ее маленького мирка несносных нянек и тихого часа. Дочка смотрела на него, ожидая ответа, и ему захотелось протянуть руку и коснуться ее, убедиться в ее реальности и телесности. Она выглядела так же, как всегда – юной, и пропитанный влагой солнечный луч сияющим ореолом окружал ее белое хлопковое платье. Вдруг Старого Музыканта осенило, что она и есть тевода, воплотившийся дух, смотрящий в осколки своего разбитого зеркала – разлетевшегося на части мира.

– Теперь ты видишь, папа? – вопрошала она, повторяя те самые слова, прозвучавшие в другой жизни, где они были вместе.

Он кивнул. Да, вижу. Слепой, но вижу.

Она имела в виду рай.

– Ты видишь рай, папа?

Старый Музыкант открыл глаза. Она исчезла. Мгновенно и без следа, как солнечный зайчик. Ее присутствие было не больше блеска стрелы, пронзившей его глаза, заново ослепив. Скорбь, всепроникающая и лучезарная, расцвела в его груди, и Старый Музыкант вновь увидел храмовые постройки, золу и жаровню. Он сказал себе, что она приходила, что какая-то ее частичка по-прежнему рядом, продолжает существовать вместе с ним. Достаточно простого взгляда на эти крошечные резервуары, на эти блестящие жидкие зеркальца, испещрившие почву, чтобы увидеть ее снова.

– В своей слепоте, – пробормотал он вслух, – я вижу тебя в раю.

Миннеаполис, Миннесота. Инородность этих слов напоминала о расстоянии, которое он когда-то преодолел. Старый Музыкант пытался представить, как все там выглядит, где это на карте, далеко ли от Вашингтона. Осенью шестьдесят первого у него не было возможности толком повидать Америку: первый семестр закончился вестью о смерти его отца, пришлось срочно лететь в Камбоджу на похороны. Дома он обнаружил, что мать от горя тоже заболела, и, несмотря на ее уверения, что она прекрасно справится сама, он не смог ее оставить. Он был единственным ребенком, и после кончины отца за матерью некому было ухаживать. Поэтому он принял мучительное решение отказаться от учебы в Америке, во всяком случае сейчас. Может, ему снова дадут стипендию… В этом нет ничего невозможного – получил же он первую, не зная толком английского!

Он учился на четвертом курсе в Институте искусств и торговли и вскоре должен был стать квалифицированным резчиком по дереву (его специальностью было искусство вырезания традиционных кхмерских музыкальных инструментов), когда ему и еще нескольким однокурсникам предложили двухгодичный языковой курс с погружением на грант американского правительства. Весной шестьдесят первого они записались на интенсивный курс, который вел индус из Бирмы, и к осени достаточно освоились в языке, чтобы уверенно подняться на борт самолета компании «Пан Американ». Сперва они полетели в Гонконг, оттуда в Гонолулу и, наконец, в Америку, о которой он так долго мечтал: одни только бесконечные асфальтовые дороги будили в нем неистощимый оптимизм и надежду.

Откуда ему было знать, что через несколько месяцев он будет ехать по этим же дорогам в обратном направлении – в аэропорт, чтобы улететь, не имея возможности вернуться, к безрадостным перспективам, в страну, которую он, соприкоснувшись с реальностью, начал считать застрявшей во времени, замкнувшейся в непроницаемом коконе. Он запретил себе думать о Чаннаре, своей любви, с которой пришлось разлучиться, и о своем разбитом сердце. Попрощаться было невозможно – он не мог смотреть ей в глаза. Смирившись с неизбежным – необходимостью ухаживать за матерью, он не осмеливался говорить о своих планах и желаниях, но про себя поклялся: однажды он вернется в Америку и возобновит занятия. Этого так и не случилось – родина вовлекла его в политику, а политика утянула в подполье, в джунгли, в войну.

– Миннеаполисминнесота.

Старый Музыкант произнес два слова как одно, позволив слогам легко скатываться с языка, отмечая, как повторяются звуки, словно бесконечные отражения в зеркальной комнате, будто Миннеаполису и Миннесоте требуется подтверждать свое существование навязчивой аллитерацией. Если сейчас он встанет и поглядит в одну из лужиц, по-детски гадал он, увидит ли он Миннеаполисминнесоту? Увидит ли он рай среди отраженных облаков? В их чистой, белоснежной безмятежности увидит ли он нынешнюю Сутиру, еще одну реинкарнацию теводы, взрослую и совсем непохожую на прежнего ребенка, пристальным взглядом ищущую на земле его и своего отца?

Он положил на жаровню горсть щепок, поджег комок сухих кокосовых волокон и сунул в середину маленького вороха. Поднялся кудрявый дымок, точно медленно пробуждающийся непокорный дух. Крошечное оранжевое с голубым пламя выскочило из сухих листьев и веток, как хамелеон, рожденный алхимией. Пламя росло, язычки множились. Старый Музыкант добавил больших поленьев и отдал пламени свое дыхание – один раз, другой. Огонь поднялся выше, жар достиг лица, напомнив о тепле крошечных ручонок дочери, прижимавшей ладони к его щекам.

– Проснись, папа, проснись! – Он вспоминал те утра, когда она на цыпочках пробиралась в его комнату и будила поцелуем в нос. – Тебе пора заниматься музыкой!

Он стонал, и тогда дочь покрывала легкими поцелуями все его лицо.

– Папа, ты лентяй! – говорила она, дыша на него душистым соком сахарного тростника, который пила на завтрак. Если бы она поцеловала его сейчас, подумал он, если бы она оказалась здесь, как тогда, маленькой девочкой, нежной и веселой, и осыпала бы его благоухающими сладкими каплями, шрамы и увечья пропали бы с его лица, как рытвины и трещины с измученной засухой почвы под муссонными ливнями. Старый Музыкант страстно хотел снова стать целым…

Поднявшись, он побрел ко входу в хижину. Наполнив чайник дождевой водой, собравшейся в глиняной чаше, он, шаркая, вернулся к жаровне и поставил чайник на огонь. Закопченное дно закрыло оранжевое пламя, как тень луны солнце во время затмения. Войдет ли она в дальние ворота или в те, что ближе? Иногда он видел ее так явственно, что замирало сердце. Она приедет или приплывет на лодке?

Каким бы путем она ни пришла, Старый Музыкант знал – она предстанет перед ним как видение, и ее красота окажется столь же неукротимой, как у матери. Уже в четыре года она была вылитая Чаннара, с длинными кудрявыми волосами на полспины. Малышка, в которой больше волос, чем тела, больше духа, чем массы. На бегу она казалась облаком летящих прядей, дуновением ветра, мыслью или желанием, мелькнувшим мимо. Если он не поостережется…

Старый Музыкант ахнул, шокированный собственным коварством и фокусами, которые проделывает ум с надеждой и памятью. Он имел в виду Сутиру. Это ее он ждет.

На улицах не протолкнуться – они забиты прохожими, торговцами и транспортом всех видов. Автомобили, от внедорожников до малолитражек, некоторые с правым, другие с левым рулем, вплотную двигались по узким полосам, замусоренным каменными обломками. Довольно часто можно было видеть, как какая-нибудь машина пробивается в противоположном направлении, едва не сталкиваясь с едущими навстречу, без малейшего уважения к правилам вождения и здравому смыслу. Тук-туки – моторикши – стрекотали рядом с настоящим танком на колесах, щеголявшим огромными буквами «Лексус» во всю ширину корпуса. Видимо, владелец решил лишний раз подчеркнуть свой статус, чтобы никто, смутившись при виде шторок искусственного шелка с оборками на тонированных стеклах и прочих несуразностей, не принял «Лексус» за машину попроще. Велотакси (стремительно вымирающий вид), в основном без пассажиров, бесцельно разъезжали туда-сюда.

Открытые тележки, прицепленные к мотоциклам, были нагружены всевозможным добром – от унитазных сидений до огромных матрацев, нарезанного стекла с острыми углами и арматурных стержней, опасно торчавших прямо в сторону толпы. Прошло уже больше недели – десять дней, если точно, – а Тира все никак не могла привыкнуть к контрастам и противоречиям, к бесконечной уличной акробатике.

Мопеды перевозили пирамиды картонных упаковок яиц, пышные султаны живых кур, привязанных за лапы вниз головой, поросят, возившихся и визжавших в тесных бамбуковых клетках. Древние грузовики, набитые пассажирами, клокотали моторами рядом с сияющими «Ленд Крузерами», в которых ехали сотрудники иностранных гуманитарных миссий, чей обеспеченный вид и уверенная осанка разительно контрастировали с замызганным простонародьем, которому они приехали помогать. На тротуарах с блестящих стеклянных тележек продавали лапшу и горячие булочки, а рядом теснились кривобокие деревянные стеллажи, где торговали бензином и слабо фосфоресцировавшим антифризом в бутылках из-под газировки. Радуга из вредных веществ, ядов и всяких разносолов, и попробуйте отличить одно от другого! Не дай бог все это загорится – полыхнет эта выставка коктейлей Молотова…

Эта обстановка до дрожи напоминала Тире массовую эвакуацию из Пномпеня два с половиной десятилетия назад, когда красные кхмеры выгоняли горожан в деревни, погрузив столицу в апокалипсический хаос.

Барачные поселки цеплялись за свои клочки земли, теснимые новыми жилыми комплексами, просторными территориями отелей, огромными, в американском стиле, моллами и однотипными, в китайском стиле, таунхаусами. Открытые сточные канавы, забитые пластиковыми бутылками и пакетами, с почерневшей водой, настоящий рассадник болезней, неизбежных при здешней жаре и грязи, тянулись по обочинам перед гордо красовавшимися современными клиниками и аптеками. Неоновый отсвет казино и ночных клубов, вибрировавших от поп-музыки, рока и хип-хопа, ложился на осыпающиеся кирпичные стены соседних буддистских храмов. Пномпень убедительно демонстрировал возможность импровизированного существования, жизни в условиях постоянных перемен, чреватой бунтом вроде последнего кровавого переворота, случившегося всего шесть лет назад, в девяносто седьмом. Артиллерийские обстрелы, танки и груды тел в теленовостях напоминали страшные дни прихода к власти красных кхмеров. Здесь всегда зреет потенциал для новых войн и революций – это становится понятным, стоит выйти за пределы охраняемой территории отеля «Ле Рояль». Несмотря на кажущееся спокойствие и стабильность, Тира чувствовала напряжение в местах соединения всех этих несовместимых элементов, насильственно собранных воедино.

– С вами все в порядке? – спросил мистер Чам, взглянув на нее в зеркало заднего вида.

Тира кивнула. «Чолк кни рос», – сказал таксист при первом знакомстве, когда вез ее из аэропорта, словно извиняясь за беспорядок вокруг. Тогда Тира не вполне уловила смысл, но теперь начала понимать, что это «объединение сил», попытка сосуществования в условиях трагедии является своего рода исправлением, предварительным перемирием выживших – жертв и палачей – среди потерь и разрухи.

Снова отвернувшись, мистер Чам повел своего краби санг – «ненасытного пожирателя бензина» – по круговому движению, сохраняя невозмутимость, даже когда мотоциклы проскакивали мимо или влезали перед ним. Сине-черная «Камри» девяносто третьего года, гордо сообщил он Тире, «импортирована» из США, из Кали, как он назвал Калифорнию в подражание тамошней камбоджийской диаспоре. Мистер Чам сказал это запросто, будто он в Калифорнии как свой. Машина не подлежала восстановлению после аварии, и дорога ей была на свалку, но ее вместе с другим автомобильным хламом привезли сюда, подлатали и дали вторую жизнь. Бесчисленные сине-черные седаны заполонили узкие полосы, напомнив Тире одетых в черное солдат, наводнивших эти улицы два с половиной десятка лет назад, когда новое правительство объявило конец эры машинерии и приказало населению страны вернуться к жизни без машин.

По иронии судьбы мистер Чам был одним из таких солдат, рекрутированных прямо на улице и получивших приказ везти городских в деревню на своем грузовике. Он, частный водитель, вынужденно перешел на сторону революции, когда красные кхмеры остановили его фургон, нагруженный ящиками с газировкой, и сказали: либо ты с нами, либо мы тебя расстреляем за «капиталистическую натуру». Работа в компании, занимавшейся импортом и экспортом, привела мистера Чама в Пномпень, а жена и трое детей оставались в родной провинции. Он примкнул к красным кхмерам, поверив, что сможет воссоединиться с семьей. Ни жены, ни детей он больше не увидел и до сих пор ничего не знает об их судьбе.

Когда в аэропорту Тира выбрала его из толпы таксистов, она, разумеется, об этом не подозревала. Пока другие водители, толкаясь, осаждали клиентку, соперничая за ее внимание, мистер Чам стоял в сторонке, застенчиво улыбаясь. Тире понравилось такое безмятежное спокойствие среди сутолоки и шума: оно внушало уверенность. К тому же мистер Чам своим несколько детским, с большим подбородком и носом картошкой, лицом напомнил Тире посмуглевшего и постаревшего Джеки Чана, кинозвезду китайского происхождения, вечного «хорошего парня». Спустя пару дней после того, как он впервые забрал ее из отеля и повез по городу, таксист поделился своей историей, чтобы Тира сознательно решала, продолжать знакомство или нет. Некоторое время она колебалась, но вспомнила, что когда-то уже доверилась солдату и он спас ей жизнь.

Несмотря на свое прават смоксманх – «небезупречное прошлое», мистер Чам был неизменно щедрым и терпеливым и всегда отвечал на первом гудке, когда звонила Тира. Он вез ее куда угодно в самое неурочное время и ни разу не высказал сомнения по поводу неоднократно возникавшего у клиентки желания погулять перед королевским дворцом на рассвете, да еще в дождь, или ехать в самый зной к театру Чактомук, куда давным-давно, как Тира рассказала мистеру Чаму, она ходила лакомиться соком сахарного тростника. Или к паромной переправе, полюбоваться слиянием трех рек.

Меньше чем через неделю он привык послушно повторять на своем такси извилистый путь непредсказуемых поворотов ее воспоминаний и выполнять не обозначенные ни на одной карте метания. Бывало, они искали места, которые Тира смутно помнила с детства, и узнавали, что их больше не существует; тогда мистер Чам огорчался едва ли не сильнее своей пассажирки. Вот и сейчас они ехали в храм за городом, хотя работала масса других храмов гораздо ближе. Мистер Чам не задавал вопросов, и это Тира ценила в нем больше всего.

На развороте им удалось втиснуться в плотный поток машин. Тощая, как жердь, женщина постучала в стекло, прося мелочь. Мистер Чам опустил стекло и дал ей тысячу камбоджийских риелей – примерно двадцать пять центов: хватит на фунт риса и рыбы. Нищенка поблагодарила, сложив ладони в традиционном сампеа. Таксист спросил, указывая на маленькую девочку, привязанную к груди женщины черно-белой кромой – белые клетки пожелтели от грязи:

– Это твоя дочь?

Женщина ответила – нет, но она заботится о малышке, как о родной. Ее родители были ей близкими друзьями, можно сказать, братом и сестрой.

– Они умерли от СПИДа, – поколебавшись, добавила женщина.

Тира, в темных очках, замерла на сиденье: в голове не укладывалась такая откровенность с совершенно незнакомыми людьми. Как реагировать в этой стране, где личная трагедия – дело абсолютно привычное и даже обыденное? Она подалась назад, не желая смущать нищенку.

– Хелло, мэм, – женщина приняла ее за иностранку. Мистер Чам невесело усмехнулся, но не стал говорить, что Тира камбоджийка. Впереди открылся просвет, и такси двинулось дальше, чему Тира обрадовалась. При каждой остановке машину осаждали бездомные и голодные. Стайки оборванных детей облепляли седан, качая ладонями, сложенными в сампеа, и шевеля губами в непрерывной мольбе. Если они становились чересчур агрессивными, мистер Чам поднимал свое стекло и старался отвлечь Тиру светским разговором – например, принимался восхищаться Америкой:

– Там все такое блестящее, новое и огромное! Совсем как сами американцы…

Можно подумать, от разговоров об Америке Тира могла забыть, что она в Камбодже! Дети стучали ей в стекло.

– Мэм, пожалуйста, немного денег на еду! Пожалуйста, мэм! – наперебой просили они.

Сегодня сильнее обычного – возможно, потому, что она впервые решилась выехать из Пномпеня, – Тире казалось, что она участвует в эвакуации наоборот: не бредет в неведомые дали, а возвращается туда, где она стала чужой и в ней уже не признают соотечественницу. Ее принимали за иностранку – тайку, малайзийку, филиппинку, любую другую азиатку, но только не камбоджийку, а ей хотелось, чтобы все знали – она тоже коан кхмер, дитя этой древней расы, вернувшаяся на родину, где от ее дома даже фундамента не осталось, на эту землю, опустошенную и покрытую шрамами, как и ее душа. Тире хотелось, чтобы все поняли – она тоже знала войну и революцию, теряла любимых и чудом выжила.

Однако ставить себя на одну плоскость с местными жителями, вытаскивать на свет свои былые страдания и равнять их с тяготами, которые ежедневно терпят камбоджийцы в борьбе за выживание, притязать на право быть с ними одной крови лишь потому, что у них общая история, было бы бесстыдным выпячиванием собственной персоны, поэтому Тира не снимала темных очков, защищая свою фальшивую «иностранность».

– Все нормально, – утешал ее мистер Чам, будто это Тира нуждалась в утешении. – Нищих много, нельзя же всем помочь.

Девушка кивнула, пытаясь справиться с эмоциями, соревновавшимися за право отразиться на ее лице. Когда она уже не могла больше выдержать, то утешилась сознанием, что ей сказочно повезло: она не просто уцелела, но и уехала.

– Что это вы стряпаете?

Вырванный из своих воспоминаний, Старый Музыкант поднял голову и увидел стоящего рядом доктора Нарунна.

– Я… Да вот хотел чаю попить, достопочтенный…

В соответствии с традицией, он обращался к посвященному в монашеский сан врачу, как к монаху. Он чуть не прибавил «за ужином», но вовремя удержался от упоминания пищи в присутствии человека, принявшего послушание – никакой еды и напитков после полудня, кроме воды.

– Я не видел, как вы подошли, почтенный.

– А я решил подкрасться и унести плошку того, что вы варите. – Доктор Нарунн опустился на корточки, подобрав и подоткнув полы оранжевой рясы. – Я выпью немного горячей воды со сгущенным молоком, и еще мне ломтик вон того пирога, пожалуйста. – Доктор засмеялся, и его кадык радостно запрыгал. – Это я над собой смеюсь. В первый раз, когда меня приняли в братию и пришлось поститься, я все время думал о еде. Пока мы ходили по городу за подаянием, я представлял, что сказал бы, если бы люди пригласили меня к себе на кухню. Но никто меня, разумеется, не позвал! – Он рассмеялся: – Не создан я для монашеской жизни!

Настроение Старого Музыканта сразу поднялось, такая жизнерадостная энергия исходила от его друга. В осанке молодого человека чувствовалось благородство, а в движениях – уверенность. Каждый год в сезон дождей доктор на месяц становился членом монашеской братии, чтобы помедитировать и немного отдохнуть от своего нелегкого труда.

– Знаете, – продолжал доктор Нарунн, следя за ним, – вы постоянно щуритесь, больше, чем раньше. Нам необходимо сохранить то, что осталось от вашего зрения. – Именно к Нарунну обращался Старый Музыкант, чтобы написать письмо. – Пожалуйста, позвольте подобрать вам очки!

– Спасибо, достопочтенный, это очень любезно с вашей стороны… – Как сказать молодому врачу, что его зрение невозможно восстановить, что частичная слепота связана с предательством мозга, а не глаз? – Но с этими современными приладами на носу я растеряюсь окончательно. – Пусть окружающие считают его упрямым, невежественным крестьянином, не признающим науки. – Может, мне больше подойдет повязка на плохой глаз? Вот когда буду глядеть молодцом!

– А ведь вы правы! Как же я сам об этом не подумал? Безусловно, глаз будет меньше напрягаться, если его прикрыть. Я посмотрю, что можно сделать.

– Я пошутил, достопочтенный, не тратьте свое время!

«Правда в том, что мне лучше вообще ничего не видеть, – подумал он. – Я и без того жду слишком много страданий».

– Да, но вместе с ними обязательно появятся и возможности для трансформации, пусть и не сразу.

Старый Музыкант обомлел. С ним это случается все чаще – он говорит вслух, не замечая того. Граница между мыслью и речью расплылась, и он снова оказался в камере Слэк Даека («Говори, что ты знаешь! Признавайся! Иначе с тобой будет то же, что и с другими!»). От прилива крови потемнело в глазах, будто она откуда-то просачивалась внутрь черепа.

Он заморгал, прогоняя морок, и разглядел, что доктор Нарунн пристально смотрит на него. Старый Музыкант молчал, в ужасе от игр собственного разума.

– Я только что говорил с настоятелем, – заговорил молодой врач, меняя тему. – Какое-то срочное дело за пределами храма требует его внимания, и он хочет, чтобы я провел вечернюю церемонию вместо него. Я так понял, вы будете играть на садиве?

– Он еще очень юн, достопочтенный.

– Простите?

– Я про мальчика.

– Я тоже очень удивился, узнав, что это наш Макара. Недавно родители приводили его ко мне в кабинет… У мальчишки все симптомы метамфетаминовой зависимости, он больше похож на бесплотный дух, чем на пустую оболочку!

– Ему сегодня исполняется двенадцать. Мне сказали, родители выбрали для церемонии день рождения Макары как символ возрождения. По-моему, достопочтенный, этот ребенок еще слишком мало прожил, чтобы злоупотребление вошло у него в привычку. Откуда же зависимость?

– К сожалению, наркомания стремительно молодеет. Случаи наркозависимости отмечаются уже среди семи-восьмилетних. Метамфетамин – популярный наркотик среди бедной молодежи, которая, как Макара, ищет в нем забвения от реальности. Я не могу их винить – в городе они видят богатые дома, дорогие машины, телевизоры с плоским экраном, цифровые фотоаппараты, компьютеры, ноутбуки, огромные капиталы, сосредоточенные в руках нескольких человек…

О некоторых реалиях Старый Музыкант слышал впервые: телевизоры с плоским экраном, цифровые фотоаппараты, ноутбуки… Он повторил про себя новые понятия, запоминая, как заучивал в молодости английские слова. Многого из перечисленного Нарунном Камбоджа не знала еще несколько лет назад, и уж точно этого не было в Америке в шестьдесят первом году. Что касается компьютеров, у Конга Оула стоит в кабинете маленькое квадратное жужжащее устройство со светящимся экраном, на котором меняются картинки, словно некое воплощение памяти перебирает свои воспоминания. А ведь Старый Музыкант помнил дни, когда монахам разрешалось владеть максимум парой сандалий. Далеко же продвинулся прогресс, несмотря на неудавшиеся революции! Если б ему в свое время хватило терпения и веры…

– Они видят вокруг роскошь и блеск, – в голосе доктора Нарунна зазвенел металл, – а у самих нет даже самого необходимого. Вы знаете, что за стоимость одного автомата семья Макары могла бы купить достаточно гофрированного железа, чтобы перекрыть крышу? – Врач покрутил головой. – Однако автоматов вокруг как мобильников, потому что наши «высокоблагородия» и их детки раздают оружие направо и налево, будто игрушки, своим телохранителям…

Старому Музыканту стало ясно, почему его молодой друг время от времени вынужден жить в монастыре: открыто критиковать правительство означало рисковать жизнью. Наемных убийц по десятку на каждом углу – любой согласится за несколько сотен долларов.

– Пожалуй, что вы и правы, – тяжело вздохнул Нарунн. – Вокруг сплошные страдания, от них не скрыться… – надежда в голосе доктора сменилась отчаяньем. – Бедняки остаются бедными и не могут вырваться из трущоб, из этого ада для живых, если хотите знать мое мнение…

Чайник выпустил из-под крышки струю пара и сердито зашипел.

– А-а, он возмущается моей диатрибой!

Старый Музыкант и доктор попытались рассмеяться, но горечь присоединилась к их компании и отказывалась уходить.

– Вы должны выпить чаю, – без особого энтузиазма сказал доктор Нарунн. – И поесть чего-нибудь, чтобы у вас хватило сил до конца церемонии…

Он вдруг замолчал, глядя на лестницу молитвенного зала.

– А ведь у нас гостья, – сказал он через секунду. – В белом платье и широкополой шляпе. Судя по одежде, иностранка.

Когда они были вдвоем, доктор брал на себя труд описывать все, что происходило вдалеке.

– Она поднимается в вихару…

– Кто-то, кого мы знаем, достопочтенный?

Но доктор Нарунн не слышал. Он встал, поправил рясу и, что любопытно, оглядел себя.

– Пойду узнаю, не нужна ли ей помощь.

Тира прямо-таки взлетела по ступеням отеля «Ле Рояль», чертя босоножками по красной ковровой дорожке, устилавшей широкую лестницу. Девушка низко опустила голову, чтобы ни с кем не встречаться глазами. Людей было много – постоянное движение вверх-вниз по ступеням. Кто-то поздоровался – знакомый голос, значит, в ней узнали постоялицу гостиницы. Стоявший на площадке управляющий отелем, прервав свою болтовню, обратился к Тире:

– Salut! Ça va?[2]

Тира ответила на приветствие – она немного знала французский, но не замедлила шаг. На верху лестницы она обернулась и еще раз помахала на прощанье мистеру Чаму. Она видела, что водитель обеспокоен: он не хотел оставлять пассажирку в таком состоянии, но заляпанную грязью «камри» нужно было убрать, чтобы пропустить сверкающие черные «мерседесы», въезжавшие в открытую галерею перед входом.

С той минуты, как она выбежала из храма, Тира не произнесла ни слова. Всю дорогу до гостиницы просидела как немая, надеясь, что таксист не сочтет ее молчание за недовольство его сервисом или уровнем вождения. Прошлое, как наверняка знает мистер Чам, – коварная территория с ловушками, волчьими ямами и безымянными могилами. Как бы бдителен ты ни был, непременно наткнешься на что-нибудь и, шокированный, оглушенный, боковым зрением заметишь призрак, по которому истосковалась твоя душа. «В память учителя музыки…»

Наклонив голову, чтобы поля соломенной шляпы прикрывали лицо, Тира быстро прошла мимо швейцаров, одетых в шелковые шаровары и туники со стоячим воротничком. Они с легким поклоном распахнули перед ней створки дверей, но ничего не сказали, видя, что постоялица не в настроении обмениваться любезностями.

Она запаниковала. Она просто запаниковала. В Ват Нагаре на лестнице вихары к ней сзади подошел монах, и когда Тира обернулась, ее взгляд случайно упал на мемориальную ступу с именем отца, горевшим золотом на белом куполе. Это было равносильно удару под дых – девушка не могла произнести ни слова. Поддавшись безотчетному порыву, она притворилась иностранной туристкой, не знающей кхмерского, и бросилась наутек, оставив оторопевшего монаха на ступенях. Выбежав из ворот, она попросила мистера Чама сейчас же ехать, удивив его такой эмоциональностью.

– Пожалуйста, пожалуйста, едем! – повторяла она срывающимся, на грани истерики, голосом.

«Камри» с визгом покрышек рванула с места, подняв множество грязных брызг из луж, оставшихся после недавних дождей. Через открытые ворота Тира дочитала посвящение. «В память учителя музыки Аунга Сохона и всех погибших членов его семьи». Тира оказалась совершенно не готова к такому моральному потрясению, к итоговой строчке своих потерь.

Она приехала в храм, не оповестив ни настоятеля, ни кого-либо еще, и тихо вошла с бокового входа, попросив мистера Чама подождать у главных ворот. Ей хотелось побыть наедине с призраками, ощутить близость дорогих людей. Вместо этого она лицом к лицу столкнулась со своим одиночеством, представшим во всей своей полноте в блеске выгравированного посвящения.

Сейчас Тира торопливо шла по сияющему мраморному полу вестибюля с элегантной тиковой мебелью и украшениями в стиле ар-деко. Огромная стена выставляла напоказ две большие черно-белые фотографии Жаклин Кеннеди во время ее исторического визита в Камбоджу в 1967 году. В угловом баре Деви, хорошенькая молодая официантка, с которой Тира почти подружилась, украшала орхидеями бокалы со свежими соками – поприветствовать новоприбывших. Тире хотелось попросить сухого джина с тоником, чтобы прогнать напряжение из шеи и плеч, но прежде чем Деви подняла на нее глаза, Тира вышла на веранду, где семейная пара с сынишкой наслаждалась дневным чаем с тортом в кондиционированной прохладе.

– Papá, maman, regardez le lézard![3] – воскликнул малыш. Тира уже видела эту камбоджийско-французскую семью и сейчас еле сдержала слезы, слыша, как мальчик произносит свое «папá» – кругло и крепко, точно объятья.

Семейство улыбнулось ей, но Тира не смогла ответить, чувствуя, что, если расслабить хоть одну мышцу лица, развалится все, что она сдерживала из последних сил. Толкнув дверь, она сделала несколько шагов по ковровой дорожке между двумя бассейнами, устроенной так, что казалось – это мостик над водой. Просторный, весь в цветах, внутренний двор, образованный четырьмя зданиями в колониальном стиле, затененный листвой огромных саманей, казался совершенно другим миром по сравнению с Пномпенем.

Дойдя до дальнего корпуса, Тира вошла в мягко освещенный холл. Деревянные каблуки босоножек стучали по глянцевым черно-белым плиткам. В доме ее детства был такой же пол… У своего номера Тира не сразу справилась с ключом и замком, и одна из горничных, заметив ее нервозность, поспешила подойти и открыть для постоялицы дверь. Тира кивнула в знак признательности и быстро вошла в комнату. Повесив снаружи знак «Не беспокоить», она заперлась и, не включая свет, прошла в ванную. Сбросив шляпу и стянув белое хлопковое платье, Тира встала в ванну на львиных лапах, повернула ручки душа, с наслаждением приняла хлынувшую на нее воду и наконец-то заплакала, одинокая и обнаженная в своей скорби.

Монахи вышли из своих тесных хижин, воспользовавшись затишьем между дождями. Их нечеткие, смазанные силуэты напоминали щепотки куркумы или молотой корицы, рассыпанные по территории храма.

На травянистой лужайке между залом для церемоний и хижиной Старого Музыканта группа монахов затеяла игру в соккер. Подобрав рясы, чтобы не пачкать подол, они катали старый мяч. Другие собрались вокруг одного монашка, который, несколько раз подбросив мячик с перьями ребром стопы, запустил его повыше, чтобы следующий игрок поймал волан и продолжил эту хореографию.

Старый Музыкант с удовольствием следил за движениями и звуками вокруг. Обернувшись на звук приближающихся шагов, он увидел «мистера Брауна» и «мистера Смита», направлявшихся в вихару, и повернул голову, чтобы следить за ними хорошим глазом. Послушники проворно взбежали по лестнице и вскоре показались в окне. Усевшись рядышком, как два оранжевых макао, упершись ногами в деревянные подоконники и положив вытянутые руки на поднятые колени, они разглядывали реку и простиравшиеся за ней дали.

Старому Музыканту стало интересно, не замышляют ли «мистер Браун» и «мистер Смит» побег, возмечтав о свободной жизни. Оба подростка были сиротами – родители «мистера Брауна» умерли от СПИДа, который, по словам доктора Нарунна, стремительно распространялся по стране из-за роста проституции, торговли людьми и наркомании. А отец «мистера Смита», журналист, известный резкой критикой политики захвата земель и насильственного выселения жителей, был застрелен на людном рынке неизвестными, умчавшимися на мотоцикле. Через месяц та же судьба постигла и мать «мистера Смита». Осиротевшие мальчишки недавно приняли монашеские обеты и, скорее всего, останутся при храме, пока не повзрослеют, чтобы жить самостоятельно.

Во время Чол Васса, «затворничества в сезон дождей», длящегося с середины июля по конец октября, когда муссонные дожди льют особенно сильно, буддистские монахи удаляются от внешнего мира и не выходят с храмовой территории, посвятив себя занятиям и медитации. В это время много молодых людей и подростков приходят в монастырь на временное послушание – от трех дней до трех месяцев. Большинство – сироты, чьи родители, как у «мистеров Брауна и Смита», пали жертвами бесчисленных болезней бедности, насилия вооруженных политиков или личной мести. Таких детей никто не берет из страха заразиться или же навлечь на себя вендетту, а в храме они находят подобие семьи, крышу над головой, заботу и пищу, хоть и раз в день. Кто-то решается избрать духовную стезю, но большинство просто спасается здесь от полной нищеты. Тем не менее, настоятель Конг Оул редко отклонял просьбы неофитов, считая, что образование, практическое и духовное, нельзя получать на пустой желудок или дрожа под проливным дождем.

Старый Музыкант умылся водой из глиняной чашки, потом намочил один конец своей кромы и обтер руки и торс, поливая на ноги в шлепанцах, он отмыл их от грязи и побрел в хижину переодеваться для церемонии. Он нашел традиционную белую рубаху и пару черных брюк с запáхом – единственную свою одежду без заплат и пятен. Кстати, это был подарок родителей Макары на Кратин, праздник с карнавалом, когда под бой кубкообразных барабанов чайям огромные марионетки зазывают прихожан и гостей в храм, делать пожертвования. Когда Раттанаки подали ему свернутую одежду, Старый Музыкант не сразу решился ее взять, напомнив им, что он не монах, у него нет духовной мудрости и ему нечем с ними поделиться, чтобы облегчить их трудности. Супруги ответили, что ничего от него не ждут, кроме простого пожелания – молитвы-другой теводам и богам, чтобы у них, Раттанаков, всегда был рис в горшке и место, где спать, и чтобы их сын Макара бросил свои странности и вернулся в школу, вырос сильным и предприимчивым. Старого Музыканта тронула их щедрость. Он знал, что супруги ограничены в средствах: жена продает овощи, а муж таксует на мотодапе – развозит людей на своем ржавом скутере. Вдвоем они едва зарабатывали столько, чтобы прокормиться самим и растить сына. Отчего они решили, что такой неимущий жалкий червяк, как он, в силах изменить их жизнь своими пожеланиями? Однако мнение Раттанаков заставило его задуматься. Более того, оно привело Старого Музыканта к небольшому открытию.

Он не обратился к религии; не вернулся он и к вере в товарищество и братство – идеологию революции, но скромный подарок в виде одежды, сделанный с уверенностью, что отданное не пропадет втуне, заставило его понять: произвольность рождения и обстоятельств все-таки можно изменить, но не божьим промыслом и не социальным инжинирингом, а такими вот бескорыстными поступками, простыми проявлениями сочувствия. Старый Музыкант не сомневался, что без людской доброты скитаться ему по улицам нагому и босому и жить среди городского отребья.

И он пожелал Раттанакам огромного состояния – не меньше того великодушия, которое они проявили. Наверное, так он и научился молиться – не как молятся богам, а просто время от времени делая паузу и думая о других.

Он подошел к дверному проему и, прежде чем опустить полог из мешковины, чтобы одеться без свидетелей, еще раз оглядел храмовую территорию. Перед глазами мелькнула белая вспышка, он заморгал. Если сказать об этом доктору Нарунну, тот, скорее всего, скажет, что Старый Музыкант слепнет и на здоровый глаз, и белые всполохи, которые он видит все чаще, – это нечто вроде фантомной катаракты, предвестника начала болезни и полной слепоты. Нет, ему говорить нельзя. Лучше думать, что это она, призрак его скорби, мелькнула перед глазами. Он видел ее везде, куда смотрел.

Стук бронзового кольца эхом раздался в коридоре. Послышался мужской голос:

– Доставка еды!

Тира поплотнее запахнулась в халат, из скромности придерживая ворот, и открыла дверь. Молодой Самнанг, который уже приносил ей еду, вошел в комнату с подносом, на котором стоял чайник с кипятком, вазочка с разнообразными чаями, миска с дымящейся рисовой кашей и бокал с орхидеями. За Самнангом, который опустил поднос на кофейный столик перед диваном, вошла Деви и поприветствовала Тиру, сложив ладони в традиционном сампеа.

– Мы беспокоились, старшая сестра. Вы не очень хорошо выглядели, когда вернулись. – Она отступила, чтобы смотреть Тире в лицо, не запрокидывая голову. Со своими пятью футами восьмью дюймами роста Тира возвышалась над Деви, но, видимо, казалась хрупкой или расстроенной, раз вызывала такую симпатию и заботу со стороны гостиничной обслуги. Деви повела глазами на поднос с едой и снова посмотрела на Тиру:

– Рисовая каша очень питательна, ею кормят заболевших. Вы заболели, старшая сестра?

Стоявший за ней Самнанг тревожно свел брови. Тира покачала головой.

– Может, вам хочется чего-нибудь еще? – настаивала Деви. – Вареных яиц, свинины под кисло-сладким соусом к рису? Или соленой рыбы на гриле?

– Спасибо, но у меня все есть. Это, должно быть, из-за жары – никак не привыкну. После душа стало легче. Мне уже совсем хорошо.

– Вы каждый день куда-то ездите. Может, вам отдохнуть, побыть в номере день-другой? Посмотрите отель – здесь очень красиво. Снаружи много грязи и пыли – Срок Кхмер не Америка.

Да, грязно. Будто в этом вся проблема. Тира подписала счет и подала Самнангу. Они с Деви поклонились и вышли. Когда тяжелая деревянная дверь мягко закрылась, до слуха Тиры донесся быстрый шепот:

– Будь она потолще, была бы очень красивой.

– Это такой стиль.

– Ходить костлявой и грустной?

– Вы, парни, ничего не смыслите в моде!

– Я считаю, старшая сестра красива как есть. Я и тебя считаю красавицей, Деви.

Деви шикнула на него, и Тира живо представила, как официантка покраснела. Старшая сестра – тут ее все так называют. Даже в Штатах камбоджийцы обращаются к друг другу по-семейному. Там Тира относилась к этому с безразличием, но в Камбодже это стандартное обращение, претензия на родство, иллюзия неразрывной связи времен всякий раз болезненно отзывалась в душе. Может, Деви и вправду знает, о чем говорит: здешняя пыль, темно-красная, окрашенная скорбью, не желала смываться, сколько ни стой под душем.

Тира подошла к письменному столу у изголовья кровати, остановилась перед зеркалом на стене и провела пальцами по влажным волосам, в который раз пожалев, что в минуту опрометчивой поспешности, за неделю до отъезда, она взяла ножницы и, как делают буддисты, расставаясь с прошлым, отрезала длинные пряди. Все выглядело не так плохо благодаря ее парикмахерше, которая, увидев Тиру, заахала:

– О-о, такие прекрасные кудри! Со мной сейчас будет обморок!

Но сейчас Тире казалось, что волосы до плеч делают ее еще более тонкой, длинной и гибкой. Много месяцев она толком не спала и мало ела.

Она надула щеки, представляя, каким стало бы лицо, если бы она пополнела и меньше походила на бесплотный дух.

– Может, ты набрала бы пару фунтов, не таская этакую тяжесть, – привычно поддразнивала Амара, проводя ладонью по тяжелым, густым кудрям Тиры. – Хотя я не представляю тебя другой. Ты копия своей матери.

Всякий раз, слыша это от тетки, Тира ощущала эхо иной себя, словно тело принадлежало не только ей.

Она вернулась к дивану, опустила в чайник пакетик «Эрл Грей» и в ожидании, пока чай заварится, начала медленными глотками есть любимую рисовую кашу. Когда она была ребенком и все страшно голодали, даже несколько ложек жидкой каши на воде успокаивали желудок, уменьшая рези. Как же давно это было… Но как бы далеко Тира ни уехала, ощущение сжимающихся от голода внутренностей по-прежнему способно пройти время и пространство и отправить ее в те времена, когда голод был единственным, что она знала. Налив чаю в чашку, девушка дотянулась до стоявшей на полу сумки и вынула две книги, купленные в гостиничном киоске рано утром: путеводитель «Одинокая планета» и сборник сочинений. Тонкие пальцы листали путеводитель до карты Пномпеня. Тира обратила внимание, что в книге многие названия улиц по-прежнему начинаются с французского «rue»; как и на дорожных знаках. Она начала читать их вслух подряд, будто главы учебника истории – от мифического прошлого Камбоджи до ее контрастного настоящего. Она нашла Дуань Пень, где стоит отель, – авеню, названную в честь легендарной вдовы, госпожи Пень, которой якобы явилось божество и приказало возвести храм на горе, в двух кварталах к востоку отсюда. Вокруг храма и вырос Пномпень, буквально «Холм госпожи Пень».

Центральные проспекты с названиями вроде Конфедерация России или Димитров потеснили улицы, названные в честь членов королевской семьи – Сисовата и Нородома Сиануков, точно взбунтовавшись против феодализма. Пожалуй, лишь в Пномпене Шарль де Голль мирно соседствует с Иосипом Броз Тито, а Джавахарлал Неру с Мао Цзэдуном и Абдулом Каримом. Карта напоминала погружение в глубь слоев геополитики, которые в этом городе наслаиваются и перемешиваются, но ни один не стирает более ранний полностью.

Отложив путеводитель, Тира взяла сборник и обвела указательным пальцем буквы на обложке: «Осмысление геноцида в Камбодже». Из всего, что предлагалось в киоске, это заглавие привлекало внимание своей жирношрифтовой заглавной уверенностью и обещанием объяснений. Тира перевернула несколько страниц и нерешительно начала читать, свернувшись на софе, как много лет назад в креслах библиотеки Кроча в Корнельском университете, где хранится крупнейшее собрание сочинений азиатских авторов. Многие часы она читала старые камбоджийские журналы и оригиналы произведений, ища ответы, лучше узнавая родной язык и утоляя вновь проснувшуюся детскую любовь к чтению. Несмотря на мягкое предупреждение тетки, Тира тянулась к истории, привлеченная ее непрерывным движением и легкостью обращения с языком потерь.

– То было тогда, а это сейчас, – напоминала Амара. – Это все в прошлом, мы оставили эту землю.

Камбоджа. Кампучия. Срок Кхмер. Тира знает – эти слова никогда не уйдут из ее языка. Они никогда не покинут ее, даже если отскребать память вместе с кожей. Они оставили на ней несмываемые отметины, запятнали потерянными жизнями тех, чьи лица она забыла, но чьи голоса, вопли и мольбы сплелись в тончайшую материю где-то между сном и кошмаром. Она снова вспомнила тот вечер и свет заходящего солнца, когда трупы на рисовом поле показались ей спящей семьей. Даже сейчас, спустя целую жизнь, мертвые идут за ней, и она, желавшая раз и навсегда похоронить их и вздохнуть свободно, по-прежнему слышит их крики, как свои собственные.

Встав с софы, Тира раздвинула двойные стеклянные двери и вышла на балкон – ей был нужен глоток свежего воздуха, голоса и присутствие живых. Ее внимание привлекли шлепающие шаги и плеск в детском бассейне. Упитанная малышка в мокром купальничке незаметно отошла в дальний угол бассейна, ухватилась за край, навалившись животиком на кафельный бортик, и вскарабкалась. Вода, капая с купальника, оставляла на галечном мозаичном полу мокрый след, словно пуповина соединяя ребенка с водной первосредой. Женщина, настолько же белокожая, насколько малышка была смуглой, вдруг бросила разговаривать с приятельницей и громко сказала:

– Лýна?

В ту же секунду она бросилась за своей пухлой малышкой, которая уже обогнула колонны крытой дорожки, отделявшей мелкий «лягушатник» от взрослого бассейна.

– Лýна! Лýна, если ты снова прыгнешь, мама тебя…

Послышался громкий всплеск, полетели брызги.

Тира ушла обратно в номер и закрыла двери балкона, запотевшие от влажной жары, проникшей в прохладу. Она подышала на стекло, чтобы оно сделалось совсем матовым, кончиком указательного пальца провела прямую линию, точно щель, и посмотрела через нее на непролазные зеленые заросли прошлого.

В новой чистой тунике и брюках Старый Музыкант преобразился: теперь нищий выглядел респектабельным старцем. Такая одежда свободного кроя была популярна у лидеров Демократической Кампучии – правда, у них все было черного цвета. Черный практичен, его часто носят крестьяне, работающие в поле, однако во времена Демократической Кампучии черный приравняли к самому крестьянству, к сельски честному образу жизни, неподкупному и высокоморальному. Черный означал вымарывание, полное удаление. Партийные лидеры ошибочно полагали, что народ легко перевоспитать, что культуру, традиции и историю, складывавшиеся тысячелетиями, можно изгладить из памяти одним резким взмахом, вроде как замазать живописное полотно в связи со сменой ориентиров. Возможно, причиной этому стала кардинальная трансформация будущего партийного руководства во время обучения за границей в 50-е годы, особенно создание марксистского кружка в Париже.

Что касается самого Старого Музыканта, то, кроме короткого флирта с Америкой, он больше никуда не ездил – ни во Францию, где учились многие партийные руководители, ни в Югославию, где в Пол Поте проснулось революционное рвение, ни даже в соседний Вьетнам, где скрывались многие товарищи, и ни в одну из стран, чьи социалистические цели и взгляды Старый Музыкант готов был принять. Он, так сказать, был продуктом домашнего, отечественного образования, если таковое существовало в Камбодже при сильнейшем колониальном влиянии: сперва он обучался грамоте у монахов в храме, затем закончил среднюю школу и общественный колледж по французской системе, где в основном изучали западную классику и преподавание велось на французском языке.

Наверное, из-за вынужденного освоения языка своих бывших преподавателей Старый Музыкант воспринял английский как нечто новое и раскрепощающее и азартно погрузился в учебу, когда английский начали преподавать в его колледже искусств и торговли. Весной, накануне отъезда в Америку, он записался еще и на интенсивный курс. Учитель, индус из Бирмы, слывший коммунистом, щедро сдабривал теоретические выкладки из синтаксиса и грамматики рассуждениями о самоуправлении, политическом суверенитете и всеобщем равенстве – концепциях не только коммунистических, как с горящими глазами говорил индус, но и демократических: Аниль Мехта был воодушевлен событиями на родине и прогрессом, которого добилась Индия после получения независимости и создания демократической республики.

Оглядываясь назад, Старый Музыкант гадал, не тогда ли в нем впервые проснулась политическая сознательность, пока он корпел над «Anglais Vivant d’Angleterre»[4], а мистер Мехта философским тоном отпускал социально-политические комментарии к примерам из учебников то на английском, то на французском? Или же новые идеи пустили корни в его душе гораздо раньше – одновременно с музыкой?

Старый Музыкант налил себе чашку чая, который оставался горячим в большом термосе – его, как и другие предметы в хижине, он унаследовал от покойного храмового уборщика. Он подул на дымящуюся жидкость, слегка пахнувшую жасмином, и сделал глоток.

Музыка. Она сопровождала его всю жизнь, пробиваясь к нему, проступая во всем, что он видел и делал, как непреклонная воля отца, которого он боялся, но о музыкальном гении которого мог только мечтать, несмотря на тростниковую палку, вдоволь нагулявшуюся по его спине.

Его отец был человеком бескомпромиссных взглядов. Старик считал музыку высочайшим благом, подарком небес, вроде дождя или солнечного света, которое грех принимать как должное или делать доступным лишь ушам привилегированного меньшинства. Старик мог по праву занять место среди именитых музыкантов и хорошо зарабатывать, играя для сливок общества, но в ответ на приглашения он жаловался на якобы разыгравшийся ревматизм, заявляя, что не годится в «развлекачи», и играл для бедняков, которым музыка служила единственным антидотом ежедневным невзгодам. Вначале отец играл любую музыку, от духовной до светской. Если аудитория состояла из бедняков, которым нечего было ему дать, он с радостью делился своим искусством просто так. Затем он вдруг перестал играть вовсе и брался за инструмент только как медиум на храмовых церемониях, когда садив становился способом общения с духами. Старик обеднел, едва мог прокормиться сам и прокормить жену, а их десятилетний сын – Тунь, как тогда звали Старого Музыканта, – вынужден был сам пробивать себе дорогу в большом мире.

Подростком он вступил в ансамбль и прославился не только игрой на садиве, доведенной до значительных высот под строгим, надо сказать, началом отца, но и песнями собственного сочинения и прекрасными стихами, которые Тунь исполнял для мертвых в обмен на подачки от живых. Если музыка, как считал его отец, средство исцеления, тогда нищета, как Тунь убедился в годы отчаянной нужды, когда они с матерью едва сводили концы с концами, – худшая из болезней. Он забывал о нищете с помощью музыки. Именно обет, принесенный самому себе, а не отцовская порка, поддерживали в нем дисциплину, заставляя достигать вершин в своем искусстве. Позже, будучи уважаемым и популярным музыкантом, Тунь не забывал, как скромно начинал, и чувствовал духовное родство с теми, кто добивался перемен, кто хотел для Камбоджи справедливого и честного общественного строя, кто мечтал видеть ее современной державой. Старый Музыкант примкнул к политической партии, увлекшись прогрессивными идеями, а когда его родной городок разбомбили американцы, стал членом подполья, всей душой приняв его бескомпромиссно-радикальную идеологию.

Старый Музыкант допил остатки чая. Мимо дверного проема пролетали, сплетаясь, голоса участников процессии.

– Пойдем-ка, маленький, – пробормотал он, беря садив, словно пробуждая его ото сна у стены. – Пора начинать церемонию.

Раттанаки с Макарой, родственниками и друзьями собирались перед сала бонг, залом для церемоний под открытым небом, где должен был состояться ритуал призыва духа обратно в тело. Солнце уже село, раскрасив небо желтыми и оранжевыми полосами, напоминавшими полет призраков. Перед собравшимися темнел Меконг, как длинный извивистый саван; лодки и каяки покачивались на воде, как украшения, на пробу прикрепленные к гобеленовому панно. Вдруг показалось, что эту могучую древнюю реку, глубоко врезавшуюся в землю много веков назад, можно поднять и встряхнуть, разгладив складки и морщины. В вечерних сумерках мир казался зыбким, иллюзорным, как детский рисунок пальцем на запотевшем стекле. И снова голос дочери зазвучал в ушах Старого Музыканта:

– Смотри, что я нарисовала, папа! Ты и я!

Это было туманное утро, девочка кивнула на изрисованное стекло машины.

– А что это такое длинное? – рассеянно спросил он. – Наг-кобра или гусеница?

– Папа, – засмеялась дочка, – ты уже совсем старый и глупый! Это же река, а это в нее втекают другие реки, вот как в эту, перед нами. Мы по ней поплывем. Ты и я вместе увидим новые места…

Должно быть, тогда она думала, что сможет сопровождать его в поездках. А Туня вдруг охватил страх: что, если, став взрослой, она полюбит какого-нибудь мужчину сильнее, чем его сейчас?

– А вот наша лодка! – воскликнула дочка, пририсовывая лодку. Пальчики так и танцевали у стекла. – С головой феникса! Или сделать из нее самолет?

Старый Музыкант приподнял руку, как если бы хотел стереть рисунок, и к нему тут же подошел доктор Нарунн.

– Дорога перед вами свободна, – заверил он, явно приняв жест своего друга за попытку нащупать путь в сумерках.

Старый Музыкант опустил руку и повернулся к доктору-монаху:

– Так кто это был, достопочтенный?

– Простите? – озадаченно переспросил врач.

– Сегодня днем. Вы сказали, что у молитвенного зала была посетительница?

– Ах да! На самом деле, никто. Иностранка, как я и предположил. Но азиатка. Может, из Бирмы. Или даже индианка – с такими прекрасными большими глазами! В общем, туристка, которая ни слова не знает на кхмерском… и вообще не разговаривает, – доктор Нарунн провел ладонью по обритой голове, будто смутившись безволосой кожи. – Идет себе девушка, медитирует на ходу, и тут я появляюсь сзади как из-под земли – лысый мужчина в, можно сказать, платье – и обращаюсь к ней на храмовом диалекте – желает ли набожная богомолица поклониться Господину Будде? Нелепо, правда? – Молодой врач засмеялся, залившись краской, явно стесняясь воспоминаний о странной встрече и своем еще более странном приветствии. – Я готов был поклясться, что она кхмерка, одна из нас, но она бросилась бежать и исчезла, как существо иного мира: ее пралунг летел впереди, а остальное догоняло. Кажется, я насмерть перепугал нашу гостью – не удивлюсь, если она больше никогда не переступит порога кхмерского храма.

– Как она выглядела, достопочтенный?

– Она казалась…

– Прелестной?

– Потерянной, точно заблудившейся, я хотел сказать, – доктор прищурился с веселым подозрением. – Но она действительно была прелестна. Прелестна и растерянна.

Привычным тонким слухом Старый Музыкант безошибочно угадал несомненную увлеченность в голосе доктора Нарунна, как у влюбленного школяра, описывающего увиденную красивую девочку. Но сейчас у него не было настроения зондировать сердце доктора – его собственное стучало так, что кровь тяжелыми толчками отдавалась в ушах. Она была здесь. Теперь он в этом не сомневался. Она стояла на этой земле. Может, она даже видела его. Сутира. Мысленно он произнес ее имя, будто призывая обратно, но вдруг усомнился в своей фантазии: такое совпадение граничило с безумием.

– Что вы сказали? – переспросил доктор Нарунн.

– Ничего, достопочтенный, – ответил Старый Музыкант через стоявший в горле ком надежды и скорби.

Лок гру ачар – монах, которого настоятель назначил помогать с проведением церемонии, – вышел из собравшейся толпы и, поклонившись доктору Нарунну, сказал:

– Все здесь, достопочтенный. Мы готовы начинать.

Толпа окружила ствол бананового дерева, срубленного примерно на высоте роста Макары; на срез поставили глиняный горшок. Дерево был обернуто шелком-сырцом и украшено собственными плодами и листьями и кубиками сахарного тростника, нанизанными на бамбуковые палочки, – угощение, на которое должен польститься дух Макары. Доктор Нарунн, как старший монах и главное духовное лицо, обошел дерево, распевая сутру на пали, которой начиналась каждая церемония поклонения:

– Намо тасса бхагавато арахато самма самбуддхасса…

Восхваления Будды верный себе молодой врач продолжил интерпретацией на родном языке, несколько отличавшейся от традиционной формулы:

– Давайте почтим того, кто учен, мудр и сострадателен…

Доктор Нарунн окропил землю водой с ароматом лотосов из бронзовой чаши, чтобы освятить место и отогнать пронырливых лесных духов, наверняка слетевшихся полюбопытствовать: у некоторых хватит смекалки, соблазнившись угощением, войти в тело заболевшего мальчишки, чтобы отведать жертвенных лакомств. Старый Музыкант знал, что доктор Нарунн не сторонник суеверий, но как терапевт рад поспособствовать любому процессу выздоровления, как традиционному, так и не очень.

При виде Макары Старый Музыкант пожалел, что не обладает такой несокрушимой верой, как Нарунн: мальчишка напоминал живой труп. Он едва стоял на ногах – его поддерживали локтями стоявшие по бокам родители. С новенькой школьной формой, белой рубашкой и черными слаксами (и, судя по всему, недавно принятой ванной), контрастировали характерные симптомы метамфетаминовой зависимости, описанные доктором Нарунном. За несколько месяцев двенадцатилетний Макара страшно исхудал, став похожим на старика или скелет. Нескольких передних зубов не хватало, от других остались почерневшие пеньки; десны были воспаленные, красные. Перед церемонией Раттанаки, несомненно, попытались как следует отмыть своего отпрыска, но от Макары тянуло не только невыносимым смрадом гнилых зубов, но и странным мускусным запахом вроде кошачьей мочи, исходившим от всего тела. Прежде свежее, юное лицо Макары было густо усеяно язвами и болячками, воспаленными и кровоточащими от постоянного расчесывания. Но больше всего Старого Музыканта шокировала перемена с его глазами – взгляд Макары метался по сторонам, как у параноика, и казался одновременно пустым и одержимым, словно мальчишку мучили призраки, которых никто больше не видел.

Если бы в человеке сидело чудовище, он бы выглядел вот так. Существо, проступавшее сквозь человеческую оболочку Макары, ужасалось ее способности разрушать не только других, но и себя. Когда-то и Старый Музыкант вот так же глядел на свое мутное отражение в луже собственной мочи, когда тюремный охранник в Слэк Даек избил его до кровавого месива. Однако, хотя он ничего так не хотел, как умереть, некая таинственная часть его натуры заставляла его подниматься навстречу новым ударам, делать новый вздох. Почему, зачем – он не знал и не был уверен, что знает это сейчас.

Овладев собой, Старый Музыкант сосредоточился на церемонии. В Камбодже бытует поверье, что пралунг человека, состоящий из девятнадцати различных черт, причем каждая черта действует сама по себе как отдельный мелкий дух и имеет свои слабости, так нежен и пуглив, что обращается в бегство при малейшей провокации. Но если так, тогда откуда берется сила, которая заставляет оставаться верным своим убеждениям и говорит смерти: «Если даже я паду, я тебе не покорюсь»? Есть ли у нее название? Или эта сила черпает свою мощь в безымянности? Может, ее непобедимость кроется именно в этой неуловимой изменчивости, в этой ее алхимии, в способности превращаться в то качество, которое нужно человеку перед лицом гибели, – смелость, непокорность или даже простое упрямство. «Почему ты никак не сдохнешь? – бормотал себе под нос другой тюремщик, его бывший солдат. – Что ж ты такой тупой-то? – В негромком обозленном рычании охранника угадывалось затаенное сочувствие – было ясно, что он искренне считает смерть избавлением от ада Слэк Даека. – Чего ради держишься?» В самом деле, чего ради он держался и почему продолжает держаться столько лет?

Старый Музыкант заставил себя вернуться мыслями к Макаре. Зная трущобы, где жили Раттанаки, он подумал, не скрыто ли и за пристрастием мальчишки к наркотикам стремление держаться за жизнь.

В несколько коротких шагов Нарунн поднялся в зал церемоний с четырьмя молодыми послушниками, и все они опустились на подушки, выложенные в ряд поверх соломенных циновок. Молодой доктор занял почетное место в центре. Монахи приняли позу лотоса, сидя лицом к реке, катившей свои воды метрах в десяти. Старый Музыкант с садивом в руках прошел следом и присел на соломенную циновку немного в стороне. Два коан саек – «попугайчика», как их называли, маленьких сирот, привыкавших к монашеской жизни, учась петь и соблюдать основные заповеди, но еще слишком маленьких для принятия обетов, – вошли в зал, осторожно балансируя подносами с бокалами воды для монахов. Опустившись на колени, мальчики отставили подносы, трижды поклонились, поставили стакан воды перед каждым из монахов и снова поклонились три раза, всякий раз доставая лбом пола. После чего, не разгибая спин, чтобы их головы были ниже голов монахов, мальчишки покинули зал церемоний так же, как вошли, остановившись на мгновенье, чтобы предложить воды и Старому Музыканту. Для парочки необузданных бедокуров их движения были так идеально выверены, что у доктора Нарунна вырвался смешок, несколько нарушив серьезное, торжественное настроение церемонии.

Старый Музыкант достал из кармана рубашки бронзовый медиатор, надел на безымянный палец правой руки, несколько мгновений посидел неподвижно и начал дергать струну садива. Он позволил медной струне вибрировать секунду-другую, прежде чем остановить ее основанием ладони. Взявшись за конусовидную шишечку колка, он подтянул струну и снова попробовал ее, наклонив голову в сторону и подавшись вперед, словно вслушиваясь всем телом. Несколько раз он подтягивал и ослаблял единственную медную струну, пока не добился желаемой ноты, интонации, отражавшей самую суть музыки, звучавшей у него в голове. Настраивая садив, Старый Музыкант всегда говорил своим ученикам: дело не в том, чтобы импровизировать со струной или колком, а в том, чтобы найти основной звук, вокруг которого сплетаются другие ноты и возникает мелодия.

Если бы он мог дать имя родственной пралунгу жизненной силе, заставившей его выживать в страшные месяцы в Слэк Даеке, он назвал бы ее музыкой, зарождающимся резонансом, из которого происходит и названное, и безымянное.

Он немного наклонил садив, позволив лютне вытянуться от левой ключицы до правого бока. Прижимая куполообразный резонатор к груди там, где сердце, Старый Музыкант начал терпеливо, ласково уговаривать инструмент, играя бампае – колыбельную, легкую и бойкую. Каждая нота подражала звуку шагов ребенка, радостно, вприпрыжку возвращающегося домой после целого дня беззаботных игр.

Помогавший в церемонии монах ввел в зал Макару и его родителей, а мае гру – женщина-медиум – возглавила процессию родственников и друзей, которые обошли вокруг павильона. Держа в одной руке глиняный горшок, а другой размахивая крышкой, мае гру зазывала дух Макары в сосуд. Ее стилизованные жесты напоминали танец. В деревне такая процессия обошла бы дом больного по лесу, но здесь, в городе, где жизнь течет быстрее, а пространство ограниченно, люди просто трижды обошли зал церемоний.

Наконец мае гру плотно закрыла глиняный горшок крышкой в знак того, что она поймала пралунг Макары. Старый Музыкант замедлил темп, заиграв более спокойную, размеренную музыкальную тему. Затем, прижав резонатор к сердцу, он изогнул струну, щипнул и отпустил, закончив затухающим звуком.

В марте 1974 года восьмой день рождения Сутиры отмечали необыкновенно пышно, пригласив целую толпу родственников и друзей. Девочка не помнила, чтобы ее семилетие праздновали с такой помпой. В какой-то момент отец отвел ее в сторону от общего веселья и сказал тихо, но настойчиво:

– Я ухожу. Мне нужно спрятаться.

Сутира засмеялась, думая, что ее серьезный, важный папа будет играть в прятки с младшими детьми, но у отца на глазах выступили слезы, он порывисто обнял Сутиру, а затем шепотом, прижавшись щекой к щеке дочери и касаясь губами ее волос, запел, как раньше, колыбельную, чтобы помочь маленькой Сутире заснуть и облегчить разлуку с папой на целую ночь.

– Это твой смоат, – сказал он, допев, выпуская дочь из теплых, но судорожных объятий. И тогда Сутира поняла – это не игра, папа на самом деле уходит, а смоат – его подарок на день рождения. Не нужно ей такого подарка! Но как вернуть спетую песню, заставить замолчать прозвучавший стих? Это все равно что пытаться остановить время, чтобы ей не исполнялось восемь. Вот бы рядом оказались часы – Сутира перевела бы их назад, но единственный частый стук, напоминавший тиканье, исходил от ее забившегося сердца. Оно билось все быстрее и быстрее, загоняя темп. Все остальное было неподвижно.

«Подожди!» – хотела она закричать, но слово застряло в горле. Точно подавившись, Сутира смотрела, как папа повернулся и скрылся из виду. Из сада, выходившего на Меконг, послышалась музыка рамвонга. Певец призывал и манил, вокалистка проникновенно-негромко отвечала, а традиционные па и жесты точно оплетали их невидимыми путами.

Взрослые и дети с одинаковым азартом начали танцевать. Толпа взорвалась ликующими криками: казалось, подпевали все. Праздник продолжался до поздней ночи – никому не было дела до горя Сутиры, до ее немого смятения. Утром девочка проснулась, надеясь, что ей все приснилось, но когда она пошла искать папу, его нигде не оказалось. Папино отсутствие наполнило огромный дом невыразимой тоской, заглушив воспоминания о вчерашнем празднике.

Через несколько часов, когда дом немного оправился от всеобщей печали, Сутира услышала голоса из резной деревянной беседки у воды:

– Отец, мы рискнем остаться теми, кто мы есть…

– Чаннара, я не затем давал тебе образование, чтобы ты теперь сидела в джунглях!

Между мамой и дедом случился очередной напряженный разговор. Юная тетя Амара молча слушала. Спорящие велели ей остаться, желая привлечь Амару каждый на свою сторону, но она, как всегда, не подавала виду, на чьей она стороне, соблюдая нейтралитет. Амара соглашалась присутствовать только затем, чтобы позже спорщики не обвиняли друг друга в якобы прозвучавших обидных словах (этим нередко грешили мама и дед Сутиры).

При виде внучки огромный, внушительный глава семьи испепелил взглядом старшую дочь и прорычал:

– Я запрещаю тебе следовать за ним! Запрещаю, слышишь?

– Есть вещи, неподвластные даже вам, папа, – не осталась в долгу Чаннара. – Например, война.

Тоненькая и прямая, она говорила решительно и бесстрашно, стоя с гордо поднятой головой перед властным, как министр, сановником-отцом.

Дед Сутиры остановил ее взглядом:

– Поговорим позже, как взрослые – и в кругу взрослых.

И он зашагал прочь, еле сдерживая ярость.

Когда Сутира подошла к беседке, Амара поднялась уходить, но Чаннара жестом остановила младшую сестру.

– Пожалуйста! – взмолилась она, словно боясь оставаться наедине с собственной дочерью. – Ты мне нужна… – Чаннара не договорила.

Некоторое время все трое молчали. Наконец Чаннара заговорила, обращаясь к маленькой Сутире:

– Знаешь, когда в шестьдесят втором я вернулась из Америки, твой дедушка построил эту беседку в качестве свадебного подарка нам с твоим отцом… – Она засмеялась – невесело, через силу. – Видимо, в качестве напоминания, что крыша над головой у нас есть только благодаря ему, с его милостивого разрешения. Мы все живем и дышим с его щедрот, с его «положение обязывает». Он думает, что он король.

Сутира смотрела на мать во все глаза, не зная, что сказать, боясь показаться глупой или несмышленой. Трудно быть с мамой, когда она в таком непредсказуемом настроении: она может взвиться или посмотрит на тебя так, что замолчишь и послушаешься.

Чаннара подняла глаза на карниз, покрытый искусной резьбой, изображавшей мифологического Раху, оседлавшего солнце и луну.

– «Раху чап чань», – сказала она, имея в виду старинную сказку, по сюжету которой была создана резная композиция. – Солнце и луна были любовниками, которым сама судьба сулила быть вместе, но боги их разлучили, побоявшись, что единение противоположностей приведет к космической войне…

У Чаннары привычка все объяснять через сказки – писательница до мозга костей, она не умела иначе. Существует много легенд о солнце и луне, и Сутира, лучше начитанная, чем многие взрослые (в доме работала целая армия слуг), хорошо знала легенду с резного карниза: во время войны богов демон Раху встал между Чандрой и Сурией и, когда никто не видел, сожрал сперва одного, потом другую, вызвав полное затмение. Но истории о солнце и луне как о любовниках, которым судьба была быть вместе, а боги разлучили из страха, что их союз приведет к вселенской катастрофе, Сутира еще не слышала. Более того, услышанное показалось ей бессмыслицей: как это у богов получилось так легко разделить тех, кому на роду написано быть вместе?

– Но однажды их пути снова пересекутся, и тогда Сурия и Чандра поглотят друг друга, погрузив мир во мрак из-за своей любви.

Сутира заподозрила, что это мамина ироническая интерпретация древней легенды, опубликованная под псевдонимом Тунь Чан. Мужское имя, объяснила Чаннара, позволяет женщине сочинять и печататься. Дед Сутиры, разрешая старшей дочери заняться сочинительством, надеялся, что из этого ничего не выйдет, но, к его досаде, Чаннарины реюнг тоан самаи – «современные пересказы» запутанных старинных легенд в графических романах – приобрели огромную популярность, особенно среди неграмотных крестьян и городской бедноты: теперь любой мог понять смысл мифов по картинкам. Сама Сутира научилась читать в четыре года, сперва заинтересовавшись красочными иллюстрациями, а затем побуждаемая желанием соединить слова с нарисованными событиями. Чаннара говорила, у нее с самого начала была цель предложить хоть какие-то средства образования тем, у кого мало или вовсе нет возможности ходить в школу, особенно женщинам и девочкам, которые, в отличие от мальчиков, не могут жить при храмах и обучаться у монахов.

– Проблема в том, Сутира, – все еще злилась Чаннара, – что, когда мужчины начинают играть в богов, последствием бывает война. Нельзя все решать за другого и не встретить сопротивления. Рано или поздно произойдет столкновение, коллизия настолько ужасная и масштабная, что заслонит собой любую войну прошлого… – Мать замолчала и нахмурилась, будто спохватившись, что говорит с восьмилетней. – Ты хоть понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать? – Казалось, Чаннару раздражает весь мир, а невежество вызывает презрение. Сутира кивнула, хотя не была уверена, что все поняла правильно. Подобно чародейке, ее мать создавала целые вселенные, настолько увлекательные, что в них можно было пропадать целыми днями, но даже ребенком Сутира все равно предпочитала свой мир – настоящий, в котором жила их семья, – любому описанному в книгах. Девочка решила, что мамин рассказ надо понимать иносказательно: если даже кто-то или что-то пытается их разлучить, рано или поздно папа вернется, и родители воссоединятся, как солнце и луна.

– Пусть твой дед считает, что он король и бог, вершащий чужие судьбы, но война уже началась, хочется ему того или нет.

Непонятный антагонизм матери и деда в последние месяцы обострился до предела: забросив комиксы, Чаннара засела за газетные статьи, обрушившись с критикой на богатых и облеченных властью – таких же, как они сами и их близкий круг. Крупный государственный чиновник, дед Сутиры расценивал эти статьи как прямые нападки на него и много раз требовал от дочери прекратить. Но Чаннара не сдавалась, возражая, что раз она печатается под псевдонимами – разные статьи под разными именами, – никто не узнает, что это она. «Тебе ничто не угрожает, отец, – бросила она во время одного из самых ожесточенных споров. – Тебе и твоему доброму имени!»

– …При всем своем влиянии над такими событиями он не властен… Мы все пройдем через горнило войны, и мало кто уцелеет… Нам придется измениться, иначе нас разорвут на куски…

– Твоя мама имеет в виду, – перебила молчавшая до сих пор Амара, – что мы должны заботиться друг о друге. – Она неодобрительно взглянула на сестру и снова – с улыбкой – на Сутиру. – Нужно быть внимательными друг к другу, что бы ни случилось.

Сутира понимала, что тетка пытается ее утешить. Мягкая, в бабушку, Амара всегда была в семье миротворицей и в этой чреватой взрывом обстановке показалась Сутире самой храброй. Нужно немалое мужество, чтобы не потерять самообладания под градом летящих слов.

– А ты, – продолжала тетка, – не должна уходить одна слишком далеко.

Семнадцатилетняя Амара казалась Сутире спокойнее и мудрее большинства взрослых. Чаннара обладала разносторонними блестящими талантами, зато Амара ни при каких обстоятельствах не теряла присутствия духа. Однако Сутире все равно было неуютно, что ни мать, ни тетка не заговаривают об отсутствии папы и как это он вдруг ушел посреди ночи. Они знают, куда он ушел и почему? Неужели они нарочно затеяли шумный праздник, чтобы папа скрылся, воспользовавшись суматохой? Взрослые явно не считали нужным объяснять случившееся, а спрашивать Сутира побаивалась. Она надеялась, что ей все привиделось, что папа поехал в провинцию рассказывать о музыке и искать новые таланты и к ночи вернется, как всегда.

– Я лишь хочу подготовить нас к тому, что будет, – пророчески сказала Чаннара.

Под предводительством женщины-медиума родственники Макары вошли в зал для церемоний и расселись на соломенных циновках лицом к монахам, из уважения оставив широкий проход между ними и собой. Монахи снова запели. Доктор Нарунн вел баритоном, остальные вступали по очереди, и голоса сливались в многослойном резонансе, точно струи воды, падающие одна на другую, – полночный муссон, обрушившийся на Меконг, звучный, задумчивый и печальный. От пения Макара словно бы успокоился – сидел, закрыв глаза и опустив голову, сложив ладони у груди и изредка вздрагивая всем телом, будто его понемногу отпускало.

Старый Музыкант помнил себя в юности, когда политика была таким же опьяняющим дурманом для его поколения: у них кружилась голова от обретенной Камбоджей независимости. Он был всего на несколько лет старше Макары, но чувствовал себя мужчиной и сам принимал решения – куда идти учиться, что изучать, с какими одноклассниками сближаться, какого учителя сторониться, а какому стараться понравиться. Шел пятьдесят шестой год – Камбоджа обрела независимость от Франции меньше трех лет назад. Тунь ходил в Чомрон Вичеа, частную школу в Пномпене, а тогда частные школы были относительно новым явлением и считались хуже давно существовавших правительственных заведений, где преподавали по французской системе: чтобы перейти на следующий уровень, требовалось сдать известные своей сложностью общенациональные экзамены. Старый Музыкант всегда блестяще выдерживал экзамены, мечтая о заветном diplômе, но ему не досталось места в бесплатном lycée: прошедших отбор абитуриентов было в несколько раз больше, чем имеющихся мест, и предпочтение отдавалось выходцам из богатых семей со связями. Не имея ни денег, ни влиятельных родственников, Старый Музыкант поступил в Чомрон Вичеа по протекции уже учившегося там Прамы…

Старый Музыкант улыбнулся, вспомнив прозвище приятеля. Камбоджийцы любят прозвища и уменьшительные имена, словно любая непохожесть заслуживает отдельного названия, особых почестей и титула. Тунем прозвала его мать, утверждая, что в детстве он был туньфлунь – «мягкосердечным». Тогда прозвища были у всех студентов и учителей, что, как позже сделал для себя вывод Старый Музыкант, говорило о стремлении к самоизменению и о легкости, с которой потом они будут менять вымышленные имена, скрывая одну свою особенность и подчеркивая другую.

Прама принадлежал к ширившемуся кругу молодежи, которую больше интересовала политика, чем учеба. Годом раньше он попал в Чомрон Вичеа, провалив общенациональные экзамены, потому что манкировал занятиями ради политических митингов. Узнав о мучениях Туня, Прама возмутился за друга и сказал, что в Чомрон Вичеа еще есть места. Он тут же убедил своего отца, богатого торговца шелком, помочь Туню с оплатой учебы и репетиторов. Тунь был безмерно благодарен и признателен этому щедрому, пусть и ворчливому патриарху. Отец Прамы сразу дал понять, что ожидает великих свершений от прилежного молодого музыканта, талантами которого он восхищался и уже не первый год приглашал на семейные праздники и религиозные церемонии. Тунь очень уважал торговца и боялся, что долг придется выплачивать до конца жизни, но его ободряла мысль, что старик о нем действительно высокого мнения, раз сделал такую инвестицию в его будущее. Тунь считал, что вузы хороши лишь дорогами, которые открываются перед выпускниками, но, оказавшись в Чомрон Вичеа, неожиданно полюбил учиться и зауважал школу, несмотря на ее репутацию рассадника коммунистов и радикалов. В то время он не был политически активен – его вообще не тянуло к политике, но атмосфера открытых дебатов казалась динамичной и живительной, совершенно не похожей на обстановку в прежних школах. Вскоре Тунь поверил, что этот частный вуз действительно ставит своей целью «прогрессивное обучение», как, собственно, и переводится «чомрон вичеа», то есть не только заучивание стандартной порции знаний, но включает и критику социальных условий, и поощрение активной гражданской позиции.

В том же пятьдесят шестом Прама, сыграв на страсти Туня к сочинению песен и стихов на кхмерском, побудил его пойти изучать литературу у относительно нового преподавателя, который быстро приобрел популярность, будучи красноречивым, проницательным, умевшим увлечь аудиторию, а еще сочувственно и честно относившимся к студентам. Скоро Туню стало ясно, что репутация учителя была единственной причиной, отчего Прама ходил к нему на занятия, учитывая абсолютное отсутствие у приятеля тяги к литературе.

Однажды утром Прама, смертельно наскучив произведениями «мертвых французов», поднял руку, прервав декламацию стихотворения в прозе из сборника Рембо «Озарения».

– Почему мы должны перенимать язык, носители которого низвели наш народ до первобытного состояния? – колко заявил он, балансируя, как обычно, на грани юмора и неуважения.

Забыл он, что ли, – идет урок классической французской литературы! Что же еще им читать и перенимать, удивился Тунь. Сидя сзади, он щелкнул по блестящему от лака вихру Прамы и еле слышно прошептал:

– Тебя исключат!

Но тут наперебой заговорили другие студенты, поддержав Праму:

– Да, почему мы должны осваивать язык наших бывших хозяев?

Вместо того чтобы ударить по столу или взреветь от гнева, как отреагировал бы на такую наглость другой преподаватель, учитель тихо закрыл книгу, из которой читал, медленно поднял голову и улыбнулся. Он кивнул, будто приглашая студентов задавать вопросы и не смущаться критиковать. Весь класс, забыв поэтические размышления Рембо о юности и войне, разом ударился в полемику. Студенты кричали о засилье французского, особенно в академической и официальной среде, среди камбоджийской интеллигенции и даже в авангардном вузе вроде Чомрон Вичеа, и что это плохо вяжется с национальной идентичностью кхмеров. Один студент заявил, что для него освоить французский – вопрос чести: он намерен доказать, что камбоджийцы не примитивная народность, какой их выставляли колониалисты, что кхмерская раса, как любая другая, способна к разнообразному лингвистическому самовыражению, в том числе на языках так называемых цивилизованных стран. Нет, это месть, возражал начинающий писатель, еще более непочтительный и дерзкий, чем Прама.

– Потому что знание языка в совершенстве дает возможность разоблачить систему мышления изнутри!

Будущий писатель не без иронии признавался, что никогда не умел произносить скверные слова на «прекрасном родном языке», но с легкостью бранится по-французски. Из этого он делал вывод, что вульгарность не является частью натуры камбоджийцев. Стало быть, единственным неоспоримым результатом влияния французов и их упраздненного колониального правительства стала непристойность, которая, по его немало начитанному мнению, и составляет сущность колониальной практики.

– Колониализм – как концепция, так и практика, – мягко говоря, непристоен, а если по гамбургскому счету, то он варварское явление, обличающее невежество тех, кто слеп к собственному бескультурью!

Весь класс вскочил с мест и зааплодировал, оглушительно и бурно, как на уличном спектакле.

Учитель ничего не сказал. Студентам, даже самым сообразительным и проницательным, сложно было решить, что он думает о том, куда унесла их мысль от темы урока. Когда ученики снова расселись по местам, преподаватель, стоявший с лицом спокойным и добрым, как у бодхисатвы, вновь открыл сборник Рембо и прочел последние строки «Войны», белого стиха о неистовой мечте о войне:

Je songe à une Guerre de droit ou de force, de logique bien imprévue.

C’est aussi simple qu’une phrase musicale[5].

В то утро Тунь впервые почувствовал, что понимает поэзию Рембо или хотя бы эту метафору – аллюзию на музыку он схватывал сразу. Но, возможно, его просто увлекла манера декламации, мелодика, нежность и горькая ирония, которую учитель вложил в последнюю фразу.

Отец не вернулся ни на следующий вечер после дня рождения, ни через день, ни через два. Верная своему слову, Чаннара пыталась подготовить дочь к неизбежному. Боевое оружие, объясняла она, когда далекий вой и рев нарушили почти погребальное молчание в доме, это снаряды, бомбы и гранаты. Она рисовала их грозными и прекрасными словами и иллюстрировала жестами своих изящных рук с грацией танцовщицы. Снаряды, говорила она, похожи на цветы банана. Когда они летят по воздуху, то свистят. А гранаты перед взрывом шипят, как змеи.

– Если граната вкатится в наши ворота, ты должна бежать от нее со всех ног, Сутира. Нельзя ее трогать, подходить близко или принимать за фрукт – за серую аннону, например.

– А бомбы? – хотела знать Сутира.

Бомбы, по словам матери, непредсказуемы. Никогда не знаешь, когда они посыплются с неба, но если уж посыпались, ты об этом узнаешь, ощутив их исполинскую мощь. Бомбы бывают всех видов и размеров – подарок от американцев, которые градом сыплют их на города и деревни, убивая и калеча сотни тысяч людей.

– Если бомба упадет на нашу усадьбу, тут нам всем и конец.

Так проходили дни, складываясь в недели, недели превращались в месяцы, вопли войны становились все громче, временами оглушительными, и наконец ее чудовищное присутствие заменило призрачное отсутствие отца. «В лице этой женщины видны страдания всего народа, – писала мать в газете о своей встрече с крестьянкой, потерявшей пол-лица при бомбежке и бежавшей с детьми из разрушенной деревни в город: тогда множество крестьян, в одночасье став бездомными, жили на улицах. – Пули и снаряды обрушились на нас ливнем, как новый вид муссона». Слова Чаннары рикошетили в кругах, где вращался дед, раздражая его и других сторонников американской интервенции.

Только много лет спустя, уже студенткой исторического факультета Тира поняла, чтó мать пыталась донести до ее сознания: маленькая Камбоджа оказалась втянутой в крупный политический конфликт – американскую бойню во Вьетнаме, и в 1969 году президент Никсон санкционировал секретную кампанию ковровых бомбардировок, чтобы уничтожить силы вьетнамских коммунистов, скрывавшихся на территории Камбоджи. К 1973 году, когда конгресс наконец узнал об этом и заставил прекратить военное вмешательство, от бомб уже погибли сотни тысяч камбоджийцев, а миллионы остались без крыши над головой. Вес сброшенных на Индокитай американских снарядов оказался в три раза больше, чем всех бомб, примененных во Второй мировой войне. На маленькую Камбоджу было сброшено в три раза больше снарядов, чем на Японию.

Зная это, Тира поняла, отчего камбоджийцы, как образованные, так и неграмотные, с готовностью пошли за красными кхмерами, когда всего два года спустя, в то роковое апрельское утро 1975 года, партизаны, захватив столицу, объявили, что американские военные самолеты вернутся с новым запасом бомб и на этот раз сбросят их на Пномпень.

Оглядываясь назад, Тира думала, что люди вроде ее матери и деда, хорошо разбиравшиеся в международной политике, не могли не знать, что это откровенная ложь, но к тому времени у них уже не было выбора. По приказу нового правительства они покинули столицу вместе с городским населением, то есть двумя миллионами беженцев-крестьян и семьюстами тысячами тех, кто родился и жил в Пномпене. Гаргантюанская толпа запрудила улицы – массовая эвакуация проходила под дулами автоматов.

Но для маленькой Сутиры хаос начался через несколько недель после победы красных кхмеров. Как-то вечером в марте, через год после исчезновения отца, когда Сутира уже поверила, что никогда больше его не увидит, папа неожиданно вернулся, одетый в оглушительный грохот и хаос смертоносных взрывов, сотрясавших город.

– Я пришел к тебе на день рождения, – весело сказал он, будто отсутствовал всего пару дней, а не год.

Тире очень захотелось как-то обидеть его, сказать, что она уже не ребенок и не его малышка. Она отчаянно искала, чем его задеть побольнее, чтобы он больше не ушел. Но у нее было отчетливое ощущение, что слова ничего не изменят.

Она не ошиблась: отец пробыл с ними несколько дней и, в вечер ее девятого дня рождения, снова исчез. На этот раз Сутира была внутренне готова. Она не позволила себя одурачить и заставить принять то, чего ей не хотелось. Она отказалась отмечать день рождения, не стала ничего праздновать (это в любом случае было невозможно – вокруг бушевала война, красные кхмеры подходили к городу) и, самое главное, не позволила отцу ей спеть – в подарок или как-то иначе. Раз уж не в ее силах уговорить его остаться, нечего улещивать ее серенадами.

«C’est aussi simple qu’une phrase musicale», – мысленно повторял Старый Музыкант стихи Рембо. Строчка уже не имела над ним той власти, что в первый раз. Война бывает какой угодно, только не простой.

Много лет спустя, незадолго до падения Демократической Кампучии, пошли слухи, что Пол Пот, глава тайной организации – наводившего ужас «Ангкара», не кто иной, как Салот Сар, тот самый харизматичный, с мягкими манерами преподаватель французской литературы из Чомрон Вичеа. Старый Музыкант не мог в это поверить. Наверняка это ошибка – их учитель пропал в 1962 году и с тех пор считался мертвым. Такие разные личности не могут быть одним и тем же человеком, слухи лгут! И только в 1997 году, когда Пол Пот, чье прежде благообразное лицо покрылось возрастными пигментными пятнами, появился в телеинтервью с американским журналистом, Старый Музыкант, все увидев и услышав, смог поверить, что это действительно тот самый человек, который сорок лет назад заворожил студенческую аудиторию музыкой своего голоса, декламируя стих Рембо «Война».

Сколько она уже так стоит? Тира отпрянула от запотевшего стекла и отошла к столу у кровати. Неожиданно она услышала похоронную музыку, звучавшую где-то за оградой территории отеля. Мелодия доносилась слабо, разобрать слова было невозможно. Иногда смоаты поют через мегафоны – тогда слышно на весь Пномпень. Похоронная музыка буквально преследовала Тиру, будто маленький город погружен в вечный траур – берет свое за те годы, когда он не осмеливался скорбеть по своим мертвым. Напрягая слух, Тира подставляла в каждую строку стихи отца:

Я не ведаю, как любовь выбирает людей и почему,

Почему я вижу бесконечность в твоих глазах…

Странный подарок для ребенка, тем более на день рождения. Не погребальное песнопение, но все же причитание, то есть стих, который, как объяснил отец, поется любимым, как живым, так и мертвым. Интересно, могут ли мертвые заманивать живых, соблазнять непреодолимыми желаниями, которые даже не являются нашими? Песня была длинной, но Тира запомнила только эти две строчки; остальные слова вертелись на кончике языка, но не давались. В такие минуты она разрывалась между амнезией и ностальгией – наполовину там, наполовину здесь, балансируя на стыке этой недемаркированной безземельной географии обездоленных. Она хотела все забыть и в то же время тосковала по тому, чего даже не помнила. Куда ее тянет, к чему она стремится? Временами ей казалось, что эта поездка, эти бесконечные поиски и есть ее единственная настоящая родина.

Что до знаний, то основная часть у нее не свои, а общие, с выводами задним числом, и уже не разобраться, что действительно осталось в памяти, а что взялось из рассказов тетки. Клочки воспоминаний, принадлежащие Тире, разжигали желание узнать больше, копнуть поглубже: чем больше она будет знать, тем больше сможет вспомнить. Случайная искра может превратиться в яркий свет – так малая горелка поджигает ореол пламени. В такие яркие мгновения-вспышки Тира видела не какой-то портал, позволяющий попасть в прошлое, срезать дорогу к истине и определенности, но дорожную карту, «entente cordiale» – дружеское соглашение, будто само время призвало к перемирию, чтобы Тира осторожно прошла по минным полям своей памяти, отыскивая то, что уцелело, то, что стоит бережно хранить. Об исчезновении ее отца Амара сказала, что он примкнул к восставшему подполью, а появившись год спустя, в марте 1975-го, сообщил Чаннаре, что когда в гражданской войне победит Революционная армия, он вернется за ней и Тирой и они начнут новую жизнь в Демократической Кампучии.

Много лет Тира удерживала эту информацию на краю сознания, пока в библиотеке Корнеллского университета, где она читала исторические хроники, до нее не дошла истина: ее отец стал красным кхмером. Шок от этого открытия был огромен, тяжесть признания оказалась убийственнее недомолвок, поэтому девушка затолкала это разоблачение в глубь сознания, где оно и хранилось, – на пыльных полках нечитанного и неизученного. Тира убеждала себя, что прошлого не изменить – не в ее силах было переубедить отца, повлиять на его выбор, на то, кем он стал, и на кошмар, в котором он, видимо, принимал участие. Но все равно Тира продолжала думать над этим.

Даже сейчас у нее оставались вопросы. Куда отправился отец после своего второго ухода? Он скрывался недалеко от Пномпеня или вернулся в джунгли? И вечный вопрос – почему он ушел? Какая неудовлетворенность или надежда подтолкнули его к такому решению? Он пожертвовал всем ради ничего, абсолютного ничего, потому что в конце было разрушено буквально все.

Вскоре после его второго исчезновения, в апреле, когда дед с бабкой и Амара спешно укладывали вещи и запирали дом, – красные кхмеры объявили в Пномпене тотальную эвакуацию, Тира спросила мать: разве не надо подождать папу? Чаннара отрезала: «Твой отец умер. Для меня умер, понимаешь?» Тира не поверила – не смогла поверить. Она не знала, когда увидит папу снова, но чувствовала, что он жив и наверняка где-то их ждет. Однако слова матери больше, чем творившееся вокруг безумие, потрясли ее мир и оборвали детство: безапелляционность в голосе Чаннары подчеркнула отсутствие отца в ту минуту, когда он был больше всего нужен.

Может, его схватили по дороге, когда он пробирался в надежное укрытие? Или убили в бою, или свои же товарищи – партию красных кхмеров вечно раздирали внутриполитические и идеологические противоречия – вынудили окончательно порвать с семьей и обеспеченной жизнью, раз он стал участником подпольного движения?

Эти вопросы появились у Тиры много лет спустя, в Америке, когда Амара рассказала ей то, что узнала от Чаннары: отец должен был вернуться домой до переворота. Новая жизнь для всей семьи была обещана уже через несколько недель, но отец не вернулся в начале апреля, как обещал. Он оставил Чаннару беременной вторым ребенком, который родился для голода и страданий. Остался ли отец Тиры на свободе или же он ушел навстречу гибели, Чаннара так и не простила ему смерти сына, которого он не знал – и о рождении которого тоже так и не узнал.

Достав из спортивной сумки свой дневник, Тира присела за стол, обуреваемая желанием писать, но не знала, с чего начать. Голова гудела от мыслей и страхов: что-то откроется в этой тишине и безмолвии? Девушка перевернула дневник, машинально отметив вытисненные на кожаной обложке цветочный логотип и надпись «Белый гибискус», и достала из кармана на внутренней стороне черно-белый снимок, который кочевал у нее из одного дневника в другой. Это единственная фотография ее родителей, в спешке захваченная Амарой при эвакуации и чудом сохранившаяся. За много лет снимок пожелтел и обтрепался по краям, поверхность покрылась паутиной мелких трещинок, словно и фотографию не пощадили возрастные немощи, но родители на ней навсегда остались молодыми.

Снимок был сделан на какой-то вечеринке – soirée, как любила говорить Амара. Французское слово резало слух своей неуместностью в их восьмом жилом корпусе и от этого запало Тире в память.

– О, какие soirée мы устраивали! – вспоминала вслух тетка, чисто, по-французски, произнося «суаре». – На одном суаре я впервые попробовала шампанское. Мне было двенадцать, и я думала, что шампанское делают из шампиньонов!

На запечатленном soirée Чаннара единственная одета в сампот памуанг – длинную вышитую шелковую юбку-саронг и традиционную короткую блузку с вырезом каре и тремя нитками жемчуга. Остальные гости наряжены на западный манер: дамы в черных платьях, ставших символом шестидесятых, а мужчины в костюмах и при галстуках. Молодая Чаннара, которая выглядит взрослее, искушеннее своих двадцати с небольшим лет благодаря своей уверенности, по мнению Тиры, воплощает парадокс образованной камбоджийской элиты того времени: идеологически прогрессивная, но консервативных традиций. Тира отметила корректную манеру матери держаться, ее самообладание и гордую осанку и по контрасту вспомнила надменную заносчивость другой образованной камбоджийки, фотографиями которой пестрели газеты: Иенг Тирит, бывший министр социального обеспечения в правительстве красных кхмеров, рядом с мужем, Иенгом Сари, и другими уцелевшими лидерами режима, которые пойдут под суд, если гипотетический трибунал когда-нибудь состоится. Тира гадала, пересекались ли когда-нибудь пути ее матери и этой Иенг Тирит, считала ли Чаннара себя марксисткой и коммунисткой? Если бы отец вернулся за пару недель до прихода к власти красных кхмеров, ушла бы Чаннара с ним? Тира помнила свою мать как обладательницу стальной, непреклонной решимости в отношении всего, во что она верила. На черно-белой фотографии, которую Тира сейчас держала в руках, молодая Чаннара глядела в камеру с суровостью, смягчавшейся только ее необыкновенной красотой.

Тира перевела взгляд на молодого человека рядом с матерью. Повернув голову – на снимке он получился в профиль, – отец с обожанием улыбается молодой супруге. Родители, счастливые, влюбленные (или Тире так казалось), в кругу друзей. Какой-то мужчина обнимает отца за плечи – так властно, что тот даже слегка теряет равновесие. Подошедшая сзади женщина шепчет что-то на ухо Чаннаре. Справа празднично одетые дети стоят полукругом, а в середине Амара держит ладони ковшиком, пряча бабочку или жука. Уже девочкой ее тетка умела собрать вокруг себя народ… Тира невольно заулыбалась, представив Амарин мягкий, но уверенный голос, объяснявший маленькой аудитории, как обращаться с деликатным существом, с хрупкой жизнью.

– А-ах, «Сангхум»… – вздыхала Амара со счастливой ностальгией, когда они вместе рассматривали этот снимок, будто название отеля способно воскресить довоенное время, когда Камбоджа не знала революции и геноцида, зато в ней существовало истинное «светское общество», процветали искусство и культура, а новомодные идеи подчеркивали прогрессивность и облегчали доступ в любой круг. – Ты должна хорошо учиться, лучше твоих одноклассников-американцев, – всякий раз добавляла Амара, словно продолжая разговор. – Твоя мать была права – образование стирает любые границы.

В роскошной обстановке на фотографии Тира ясно видела культивированную утонченность социальной среды, к которой принадлежали ее родители, живую атмосферу образованности, словно накрытую тусклым мутным слоем монохромной бумаги. Вглядываясь в снимок, Тира немного надеялась, что трещинки исчезнут и замершая сценка наполнится жизнью в ярких, насыщенных тропических красках.

Вот они возле мраморной террасы с колоннами, в которой Тира узнала дом своего детства.

– Mon rêve sur le précipice[6], – высокопарно говорил дедушка-полиглот, держа Тиру за крошечную ручонку, когда они гуляли по усадьбе. В его голосе всегда слышалась грусть, будто речь шла о давно утраченном. Дальний край огромного поместья, который дед прозвал Чранг Пич – «Бриллиантовой точкой», заканчивался у слияния трех главных рек Камбоджи – Меконга, Тонлесапа и Бассака. «Тысяча девятьсот шестьдесят второй?» – написала Амара на обратной стороне фотографии. Вопросительный знак карандашом, явно добавленный позднее, словно ставил под сомнение нестираемое утверждение, сделанное чернилами.

Если это шестьдесят второй, значит, здесь тетке семь лет – на тринадцать лет моложе матери, а дед только что вернулся из Вашингтона, отказавшись от поста старшего советника посольства Камбоджи в США. Он был le Conseiller, объяснила Амара, и пожизненно сохранил бы это звание, если бы не красные кхмеры.

Тетка утверждала, что плохо помнит первые семь лет жизни в Штатах и почему семья вдруг сорвалась на родину после столь долгого пребывания за границей, но Тира чувствовала – это не может быть правдой. Тетка должна как минимум догадываться, почему такой уважаемый, солидный чиновник вдруг оставил высокий пост в дипломатическом посольстве и увез семью в Пномпень.

Всякий раз, когда Тира заговаривала с Амарой о прошлом, осторожная беседа оказывалась усеяна загадочными «я не помню», что часто служило кодовым обозначением «я не хочу об этом говорить… по крайней мере, пока». Тира предполагала, что Амара, вспоминая свое первое пребывание в США, всякий раз задавалась вопросом: как повернулась бы жизнь, если бы семья не вернулась в Камбоджу. Ведь тогда все остались бы живы…

Опасность, как уже знала Тира, не в том, чтобы помнить, а в том, чтобы желать несбывшегося, хвататься за туманные возможности, которые множатся в еще более смутные вероятности. В реальности же ее дед, пламенный патриот и непоколебимый монархист, никогда не покинул бы свою страну в смутные времена: напротив, он вернулся, чтобы помочь восстановить порядок и стабильность.

Зная то, что она знает сейчас, Тира не сомневалась, что даже тогда, в начале шестидесятых, в эпоху расцвета студенческих демонстраций и лефтистской политики, когда подпольное движение росло числом и приобретало размах, политически дальновидный дед наверняка понимал, с какими трудностями придется столкнуться в будущем, какие разногласия и раскол ожидают его надежно охраняемый анклав привилегий и власти. Он не мог не знать о роли Чаннары в раскачивании лодки, о ее страстном увлечении левым движением, и воспользовался своим политическим весом и влиянием, чтобы остановить сползание Камбоджи в пропасть.

Précipice[7]. Ребенком Тира обожала это слово, даже не зная его значения. Таких слов в начальной школе не учили, даже в элитной «Эколь Миш», но благодаря стенаниям деда оно прочно засело в детской памяти. Целую жизнь и новую географию спустя Тира наткнулась на английский эквивалент précipice в старшей школе в углубленном курсе литературы и лишь тогда поняла, что дед говорил о них всех, о всей Камбодже, стране, оказавшейся на грани саморазрушения, сознательного самоубийства.

Монах зажег свечу на попиле, резном деревянном подсвечнике в форме листа баньяна, и жестом пригласил Раттанаков и их сына выйти вперед. Восемь старейшин, символизировавших четыре основных и четыре вспомогательных стороны света, окружили Макару. Они передавали зажженную свечу, чертили полумесяц над пламенем, прежде чем передать ее следующему, сплетая символический круг защиты вокруг мальчишки. Последней свечу получила медиум. Держа ее в одной руке, другой она открыла крышку глиняного сосуда и решительно задула пламя, отчего кудрявая струйка дыма потянулась к лицу Макары. Когда дымок защекотал ему ноздри, Макару сотряс приступ кашля, словно свидетельство того, что его дух действительно соединился с телом. От судорожного кашля вздрагивал жесткий от геля хохолок на затылке.

Старый Музыкант невольно улыбнулся, вспомнив Праму, который безуспешно усмирял вечно торчащие вихры с помощью кокосового масла. Колючие пряди принесли ему прозвище Кампрама («Дикобраз»), ироничное уменьшительное от его помпезного настоящего имени Прамаборисот – «Истинное чистое знание».

В последний раз Старый Музыкант видел друга туманным утром 1971 года, когда он, тогда еще Тунь, ждал его с дочерью возле своего «Ситроена» на набережной Сисовата. Прама уже вступил в Коммунистическую партию и готовился перейти на нелегальное положение. Он предложил встретиться на широкой набережной перед королевским дворцом, в открытом общественном месте, чтобы создать иллюзию случайной встречи двух старых приятелей, не вызвав подозрения у полицейских патрулей. Что предосудительного в том, чтобы припарковать машину и отправиться на пробежку или погулять по берегу Тонлесапа?

Тунь был в спортивных шортах, хотя утро выдалось промозглое. Чтобы согреться в ожидании якобы случайной встречи с Прамой, он занимался растяжкой и бегал туда-обратно между двумя кокосовыми пальмами. Дочка стояла спиной к нему и рисовала на окне машины, поглядывая на смутное отражение папы на запотевшем стекле. Она проснулась, когда отец проходил мимо ее комнаты, и увязалась на встречу.

Боясь, что она заболеет от тумана, пропитавшего ее волосы, и холодного ветра, дувшего с реки, Тунь предложил дочке вернуться в машину, но она отказалась, заявив, что это тик пхка чук – душ из крана в виде лотоса, которым она подолгу наслаждалась каждое утро, распевая сочиненный отцом смоат, веселая, как воробушек в купальне, не обращая внимания на то, какое погребальное настроение навевает ее пение.

Старый Музыкант проглотил комок горя, поднявшийся к горлу от воспоминаний о счастливом неведении, с которым дочь принимала мир. Ему хотелось плакать, но он не мог.

Монахи дошли до последних заклинаний, делая паузы после каждой фразы, чтобы участники обряда повторяли за ними. Доктор Нарунн умакнул священную кисть – связку тонких перистых листьев кокосовой пальмы – в бронзовую чашу и окропил водой собравшихся. Капли напомнили Старому Музыканту крошечные бусинки влаги, собиравшиеся в то утро на длинных локонах дочери, как нити крохотных жемчужин, возникавших и тут же таявших.

Он прикрыл глаза, вспоминая мшистую влажность ее волос, когда он положил руку ей на голову. Заметив в конце набережной Праму, он приказал дочери подождать в машине. Девочка с неохотой подчинилась, уловив появившуюся в отцовском голосе твердость, – таким тоном он почти никогда с ней не говорил. В знак молчаливого протеста она села сзади, а не на пассажирское сиденье, которое всегда предпочитала, если машину вел папа. Нахохлившись, она всем видом говорила: «Если ты не желаешь, чтобы я была рядом, то я и сидеть с тобой не хочу!» Он улыбнулся ей покаянной улыбкой. Дочка не ответила.

Прама приехал на старом дребезжащем велосипеде, символизировавшем не столько его материальное положение лишенного наследства, сколько демонстративную самоидентификацию с рабочим классом. Друзья, едва не столкнувшись, притворились удивленными.

– Какая встреча! Да, место встречи изменить нельзя! Как дела? Где ты, как ты? Погоди, я дам тебе мой адрес!

Прама вытащил из нагрудного кармана ручку и сложенный листок, притворяясь, что записывает адрес, и подал Туню письмо для своего отца, с которым теперь не общался. Торговец шелком отказался от Прамы из-за его связей с «этими гнусными коммунистами», но Прама, по-мальчишески приветливый и добродушный, несмотря на свою серьезную политическую платформу, не держал на отца сердца. В то утро, перед уходом к повстанцам, Прама сказал Туню – он хочет, чтобы отец принял его решение и выбранную дорогу, по которой рано или поздно придется пойти всей Камбодже. Рассуждения приятеля показались Туню несколько наивными. Прама, взявший себе партийную кличку, которую отказался назвать, уехал, выразив надежду, что Тунь, поразмыслив, последует за ним.

Через несколько месяцев Тунь действительно шел за Прамой – на его похоронах. Его друг погиб в перестрелке между повстанцами и верными правительству войсками в заброшенном в джунглях храме у Сиемреапа. Так и не удалось узнать, пал ли он в бою или был схвачен врагами и казнен. Тело бросили в поле; правительственные части нашли труп и опознали в нем Кима Прамаборисота, сына торговца шелком Кима Хонга. Партийная кличка Прамы и его роль в революционном движении остались тайной: так было лучше для живых, кто так или иначе был связан с повстанцами. Тело привезли в Пномпень, и Тунь вместе с родственниками хоронил друга, взяв с собой и дочь. Это были первые похороны, на которых она побывала…

Скорбь стеснила грудь, и Старый Музыкант не противился этой скорби. Сидя с закрытыми глазами, он отрешился от происходящего, вернувшись в то утро на набережной, когда его друг был еще жив. Прежде чем снова сесть на свой велосипед, Прама схватил Туня в охапку и крепко обнял, дружески постучав кулаком по спине, будто говоря: «Будь сильным, друг!» Тунь, оказавшись лицом к «ситроену», через плечо Прамы видел, что на них смотрит дочка. Он весело помахал ей, сказав одними губами, что они скоро поедут, но дочь подышала на оконное стекло, которое сразу запотело, и стала невидимой для отца.

К марту 1974 года Тунь действительно стал полноправным членом Сопротивления и перешел на нелегальное положение. Он вернулся за ней, но за время его долгого отсутствия девочка переросла отцовское баловство и обожание: «Папа, я уже не ребенок!» Ее единственный упрек оставил в сердце незаживающую рану.

Почувствовав на лице брызги воды с кисти доктора Нарунна, Старый Музыкант открыл глаза. К своему удивлению, он увидел, что в зале только он и молодой врач. Церемония закончилась, участники удалились, солнце тоже ушло, и явилась ночь в серых одеждах.

Освещенный светом свечи, доктор Нарунн с улыбкой подтрунил над Старым Музыкантом:

– Вот не думал, что мое пение способно погрузить человека в такую меланхолию! Вы плачете, мой друг.

Интерлюдия

Утро приходит

Мягкими

Шагами

По

Жидко-зеленому

Мрамору,

На цыпочках

Подходя

к моей

кровати,

таща за собой

Тонкий луч солнца,

Как играющий ребенок волшебную палочку.

Я сплю

И вижу во сне тебя,

Святилище,

затерянное

среди детских воспоминаний.

Молитва дочери, оборванная в самом начале

свистом пуль,

криками революции,

исчезновением отца.

Птица зовет

из обнесенного стеной сада,

Насвистывая

Свою утреннюю песню.

Кофейные саламандры,

встречаясь, кивают друг другу – как поживаете? Спасибо, хорошо, –

И спешат прочь, как две стрелы,

Пущенные в противоположных направлениях.

Страх ворочается и мечется, ведя уже проигранный бой.

Старая боль пропитывает слои моего существа,

Плывет по реке историй,

Вспоминая голоса,

а потом, как песчинка,

исчезает в небытии.

А я… я жду тебя в спокойствии

И тишине

Тысячи текстур и оттенков.

Я жду тебя

В складках белого гибискуса.

Часть вторая

Взгляд Тиры задержался на молодом человеке. У нее возникло странное ощущение, будто она знает его всю жизнь, – этот силуэт постоянно мелькал в ее отрывочных снах. Мужчина стоял с опущенной головой – лица не разобрать, но фигура четко выделялась среди кудрявых струй курившегося ладана, наполнявшего вихару своим ароматом. Высокий и стройный, широкоплечий, с удлиненными ключицами, отчего обнаженная грудь казалась еще шире, он походил на принца или статую, искусно высеченную из камня. Его движения казались стилизованными в соответствии с какими-то древними канонами. Одетый лишь в кбен – кусок белого хлопка, свободно обернутый вокруг бедер наподобие коротких шаровар, мужчина трижды поклонился главной статуе Будды в центре молитвенного зала и отдал по одному поклону каждой стороне света. И только когда он обернулся, Тира поняла, что действительно уже видела его.

– Какой красавец! – вырвалось у нее.

– О да. И, пожалуй, в ваших словах нет ничего предосудительного, потому что скоро он уже не будет монахом.

Тира повернулась к стоявшему рядом мистеру Чаму и, заикаясь, проговорила:

– Как, он монах?

Теперь понятно, почему он показался ей знакомым.

Они встречались неделю или две назад на этих самых ступенях, когда она впервые приехала в храм и кинулась бежать от молодого монаха со всех ног, как дурочка.

– Простите, я не хотела никого оскорбить… – залепетала она.

Иногда она забывала родную культуру и местные правила приличия: камбоджийка не все должна говорить вслух.

– Ничего не имею против, – негромко засмеялся мистер Чам. – Вот бы молодая красавица подумала так обо мне!

Тира была благодарна за эту легкость, за покладистый характер мистера Чама. Не удержавшись, она спросила, краснея:

– А откуда вы знаете, что скоро он не будет монахом?

– На нем белое облачение послушника, которому только что дали разрешение снять рясу.

Снять рясу… Прекрати, он же монах! Вернее, был монахом… Тира, смущенная видом полуобнаженного молодого красавца, отвернулась, рассердившись на себя: «Стыда у тебя нет!»

Мистер Чам объяснял, явно не подозревая о ее внутреннем монологе:

– Сейчас он воздаст последние хвалы Будде, наденет светскую одежду и вернется к обычной жизни. Пойдемте поздороваемся.

– Нет! – вырвалось у Тиры, но она тут же осеклась, боясь побеспокоить человека в вихаре. – Ему, наверное, нужно побыть одному… Может, потом подойдем. Я… Я боюсь снова передумать, если не пойду туда сейчас же.

Мистер Чам кивнул.

– Мне подождать вас тут? Уверены, что не хотите, чтобы я пошел с вами?

– Нет-нет, – нерешительно отказалась девушка, не в силах избавиться от ощущения, что не вполне понимает, что делает.

По дороге сюда ей удалось объяснить таксисту, почему в первый раз поддалась смятению и страху, что значил и значит для нее Ват Нагара и почему она все-таки приехала снова, несмотря на неослабевающее дурное предчувствие.

– Я должна сама, – повторила Тира увереннее, чем раньше.

– Ну, хорошо, – постановил мистер Чам, словно желая придать клиентке решительности. – Понадоблюсь – подайте сигнал.

Он имел в виду сложившийся у них порядок: Тира нажимала кнопку быстрого набора и выжидала один гудок, после чего таксист появлялся в условленном месте. «Дядюшка», по традиционному камбоджийскому обращению, Чам и впрямь по-родственному опекал девушку. Приобрести для Тиры местный мобильный номер тоже была его идея – и для удобства, и для ее безопасности. Старый таксист понимал важность сегодняшней поездки. Не каждый день, сказал он Тире в такси, встречаешь тех, кто может пролить свет на судьбу твоих близких, кто был с ними до последнего дня, на чьих руках они испустили последний вздох. Узнать, что они действительно мертвы, даже без доказательств в виде останков или пепла, означает обрести хоть какой-то душевный покой, отделить пропавших без вести от ушедших навсегда.

Сам мистер Чам пошел бы на край света, лишь бы узнать, что сталось с его первой семьей – женой и детьми: он до сих пор постоянно видел их в толпе и слышал их голоса в рыночном гаме.

– Странная штука, я ведь их не узнаю, если вдруг встречу… – после этих слов у таксиста сделался пораженный вид, будто он и сам не поверил, какие сокровенные вещи доверяет своей пассажирке.

Девушка и сама удивлялась, насколько она стала доверять мистеру Чаму и полагаться на него. Прежде от бывшего красного кхмера она убежала бы со всех ног, но сейчас убедилась, что они в одной лодке: ее поиски стали его поисками. Таксист полностью посвятил себя ежедневному квесту Тиры, готовый в любое время везти клиентку куда угодно.

Спускаясь по ступеням, девушка видела, что от Ват Нагары времен ее детства почти ничего не осталось: павильоны явно выстроены недавно, территория стала меньше по сравнению с тем, что ей помнилось, – может, из-за новой кирпичной стены и серого раствора в кладке, который еще не покрыла черно-зеленая плесень, похожая на жилки, пронизывающие стены.

Сохранились старые деревья, помнившие времена до переворота, но ни одно строение не показалось знакомым. Однако резонанс былого чувствовался повсюду: под ногами Тира ощущала следы своих детских прогулок. Она словно бы шла рядом с пралунгом маленькой себя, и пралунг иногда убегал вперед, показывая дорогу. Девушке помнилось, что тогда, как и сейчас, здесь было зелено и уютно, а во время празднеств бесконечный (стены тогда не было) простор расцвечивался яркими красками: земля переходила в воду, вода – в лес, лес – в облака.

Всюду, куда хватало взгляда, виднелись огненные пятнышки: оранжевые, коричные и буро-красные монашеские рясы развевались среди листвы и ветвей, как осенние кроны деревьев в Миннеаполисе. Тира помнила, как американская осень поразила ее своей тропически яркой гаммой, когда они с Амарой прилетели в США в октябре 1980 года. Цвета одной любви перетомились в другую. Тира осознавала, что прежде чем осмыслить свою любовь к отцу, матери, близким, она любила эту землю, в своей наивности понимая родину не как определяемую границами, географией и связями с другими государствами, а только сокровенным ощущением семьи, безопасности и дома. Мир сжимался и расширялся, стремительный и не знающий преград, как ее воображение. Став старше, Тира узнала о территориях с четко размеченным периметром, неоднократно измененным войнами и революциями. Нанесенным кровью. Однако сейчас, спускаясь по ступеням вихары, Тира понимала, что никогда не перестанет любить здешний край, людей, природу, никогда ее не отпустит. Она смогла принять чужую страну как дом только потому, что знала, каково это – жить на своей земле, где все родное, безопасное и откуда ты искони.

Она направилась к деревянным хижинам, где жили монахи и куда, как ей сказали, женщины обычно не допускаются, кроме нхом – родственниц насельников.

– Но в вашем случае я не вижу никаких препятствий, – сказал ей утром почтенный Конг Оул, – к долгожданному воссоединению.

Тиру удивило, что настоятель сказал «воссоединение», а не «встреча». Может, он знает, что она уже приезжала?

– Вам есть о чем поговорить, – заверил настоятель и пророчески добавил: – И тогда вы решите, какой путь избрать.

Что Старый Музыкант рассказал настоятелю? О ее отце, о заключении в Слэк Даеке, где они вместе страдали, о преступлениях, которые они совершили? Или она надеется на слишком многое? Старый Музыкант ничего не обещал, кроме загадочных фрагментов, которыми уже поделился в своем письме, и старых инструментов, но что-то не давало Тире покоя: мысль, ощущение, даже нечто меньшее – смутная тоска, которую она не понимала.

При виде «коттеджа», о котором говорил настоятель, Тира не поняла, зачем так высокопарно называть утопающую в грязи лачугу, кое-как сколоченную из тонких досок, с огромными щелями. Она взглянула на белоснежную ступу в дальнем конце Ват Нагары, где золотыми буквами было выведено имя ее отца, и снова на «коттедж». Сердце затрепетало: Старый Музыкант ждет ее в этой тесной, темной хижине. Как он может здесь жить? Как здесь вообще можно жить? Однако за последние недели девушка уже убедилась, что в Камбодже любая крыша над головой отделяет тебя от тех, кто живет прямо на улице или ином клочке общественной земли.

Сейчас, оглядывая храмовую территорию, Тира усомнилась в правильности возведения ступ и вообще обиталищ для мертвых, раз живые лишены собственного угла, элементарного уединения, обеспечиваемого стенами и крышей. На углу возле ее отеля живет целая семья – всякий раз, выходя вечером пройтись, Тира видела молодую пару с дочкой школьного возраста. Вчера вечером папаша припарковал свое велотакси у уличного фонаря, чтобы дочка могла делать домашнее задание при свете. Когда начал моросить дождь, малышка открыла прозрачный пластиковый колпак и пристегнула его прищепками, оставив по бокам щели, как крошечные прямоугольные окошки. В этом коконе, похожем на пузырек воздуха, она читала учебник, обнимая школьный рюкзак с красным псом Клиффордом – такие продаются на здешних базарах среди груд пожертвованной старой одежды из Америки. Тира уже знала, что в Камбоджу свозят бросовое старье, от которого отказались даже Армия спасения и «Гудвилл». Обноски с чужого плеча, на которые никто не позарился, для жизни по остаточному принципу.

Но то, как девочка прижимала рюкзак к груди, показывало, как она им дорожит. Школьный рюкзак служил ей куклой, которую она ритмично баюкала, заучивая главу. Пес Клиффорд, хлопая ушами, качался вместе с хозяйкой, соглашаясь с вытверженным уроком; его когда-то яркий синтетический мех потускнел и засалился от бедности, но стал мягче от безграничной любви.

Малышка продолжала читать, даже когда свет фонаря стал слабее из-за сгустившегося тумана. Родители ходили вокруг велотакси, пристегивая к металлическому каркасу синий брезент и сооружая себе что-то вроде палатки. Поравнявшись с семьей, Тира сошла с тротуара, чтобы не вторгаться на их территорию, не посягать на святость их дома, пусть и лишенного самого необходимого. В тот вечер она гуляла по проезжей части.

Тира нерешительно остановилась на узкой тропке перед хижиной. Ей вдруг остро захотелось снова повернуться и убежать. Поиски отчего-то показались нелепыми и мелочными: что она надеется вернуть? Разве ее жизнь, все, что удалось заново создать в Америке, не компенсировала утраченного? Чего еще ей требовать, когда у других нет и этого и почти не на что жить?

– Здрасте, сэр! – послышалось рядом, и Тира обернулась на голос. Молодой монашек высунул голову из-за шафранового цвета рясы, висевшей на веревке между двумя согнувшимися молодыми гибискусами. Оглядевшись, Тира сообразила, что «сэр» – это она. Поколебавшись, на каком языке отвечать, она сказала по-английски:

– Ну, здрасте… сэр, – добавила она. Это развеселило ее собеседника. Он широко улыбнулся, отчего бритая голова и большие, как у эльфа, уши стали еще комичнее, и повернулся к другой тени, стоявшей рядом. Молодые деревца согнулись еще ниже под тяжестью выстиранной рясы; и второй юный послушник высунулся и крикнул:

– Как-поживаете-прекрасно-спасыбо-сэр!

Мальчишки, прикрыв рты руками, были явно в восторге от экспериментов с незнакомкой.

– Я-прекрасно-спасыбо-сэр! – повторил первый, и оба снова захихикали.

Повсюду в Камбодже Тира видела эту готовность посмеяться и легкость общения. Когда она должным образом поздоровалась с юными монахами, те проворно нырнули за свои рясы. Остались видны только силуэты на подсвеченном солнцем шафрановом занавесе, точно две марионетки в теневом театре.

– Кхмерская американка! – звонким шепотом переговаривались они. – Кхмерка, но из Америки!

Она слышала это с самого приезда, будто кто-то передавал прозвище по невидимому радио: своя, но не совсем. Тира и представить не могла, что на родине, среди соплеменников, ее будут принимать за чужачку. Это было неприятно…

Ноги будто сами привели ее к «коттеджу». Сердце застучало сильнее: Тира будто снова стала малышкой, крутившейся возле папиного музыкального кабинета, стараясь расслышать, репетирует он за закрытой дверью или нет. Как она туда попала и как оказалась здесь? Тиру поражала способность времени и пространства сминаться, складываться, объединять миры и людей, и не успела она придумать, как объявить о своем появлении – громко поздороваться или постучать по дверному косяку (двери у «коттеджа» не было), джутовый полог отодвинулся.

Он стоял перед ней, искореженный, изувеченный. Глаз закрыт повязкой, шрам через все лицо. Контур ручейка, прочерченного слезой. «Я не знаю, как и почему любовь выбирает людей и почему я вижу бесконечность в твоих глазах…» Тира задохнулась, вдруг вспомнив продолжение отцовского стиха: «Я мечтаю об альтернативной судьбе, о параллельном мире для тебя и меня… где рождение – не миг, а бесконечность…»

Обретя голос, она выговорила:

– Я… – Большая соломенная шляпа, прижатая к груди, задрожала. – Я…

– Сутира, – пробормотал он. – Да, я знаю.

Ему некуда было предложить ей присесть – в хижине не было другой мебели, кроме бамбукового топчана. А даже если бы и была, даже если бы он мог позволить себе мебель и доставку, куда бы он ее дел? Допустим, в хижине хватит места для бамбукового стула и складного стола, которые продаются на каждом углу, но один стул, насколько помнилось Старому Музыканту со времен его жизни среди городских бездомных, стоит минимум десять американских долларов, больше, чем было у него в кармане уже много лет. Он мало как мог подготовиться к ее визиту. Он едва смог собраться сам, вернув на место свое сердце после того, как почтенный Конг Оул поделился с ним новостью.

– Я только что говорил по телефону! – взволнованно говорил старый монах, позабыв обычную благочестивую безмятежность. – Боги даровали вам встречу, о которой вы так давно мечтали!

– Вы говорили по телефону с богами? – не удержался Старый Музыкант.

Настоятель позволил себе крамольный смешок.

– Нет, друг мой, с мисс Сутирой. Она в Камбодже, в Пномпене.

У Старого Музыканта остановилось сердце – надолго ли, он не знал, но, когда он очнулся, оно бешено колотилось о ребра. Сутира приехала. Она здесь, в городе! А теперь она в его коттедже. Прямо перед ним. Не мираж, но все равно видение.

Первые бесконечные секунды он бесцельно бродил по скудно освещенной тесной хижине, переставляя то одно, то другое. Он хотел бы предложить ей чаю, но у него единственная щербатая чашка, из которой он пьет каждый день, изнутри уже темно-коричневая, а снаружи покрытая паутиной трещин. Может, заглянет доктор Нарунн, и он попросит молодого друга помочь принять гостью? Но Старый Музыкант тут же вспомнил, что врач сегодня уходит – возможно, уже ушел. Вот старый дурак, корил он себя, не мог принести чашку с блюдцем из храма! Или хоть чистый стакан, предложить гостье холодной дождевой воды из его бака! Вода особенно сладкая и свежая после затяжных дождей последних месяцев.

Он остановил себя, поняв, что зарвался. Дождевая вода? Не сходи с ума, чего доброго, ты ее отравишь. Он выпрямился, где стоял, гадая, слышала ли его гостья, если он снова нечаянно говорил вслух. Он чувствовал на себе ее взгляд – вот он прошелся вдоль рубца, задержавшись на черной повязке, принесенной доктором Нарунном, словно пытаясь проникнуть под нее. Старый Музыкант не осмеливался взглянуть девушке в глаза, в эти темные, осененные ресницами омуты.

– Не желаете ли чего-нибудь освежающего? – вылетело у него на английском, с отточенными интонациями, удивив и Тиру, и самого старика. На мгновенье они замерли, потом Тира отвела взгляд. Старый Музыкант чуть не умер от стыда – за английский, за свое не в меру щедрое предложение, за свой длинный язык. Можно подумать, он в состоянии принести ей то, что она пожелает! Старый дурак…

– Спасибо, – наконец ответила она тоже по-английски, открыто и просто, не цепляясь к его путанице времени и места, – но мне ничего не нужно. – Она снова посмотрела на него и перешла на кхмерский: – Я… Я пришла к вам. – Девушка улыбнулась, но по-прежнему судорожно прижимала к груди широкополую шляпу, будто пряча под ней что-то хрупкое.

У него разрывалось, истекая кровью, сердце. Неужели он ошибся, расслышав сочувствие в ее голосе? Он не имеет права верить, что она относится к нему иначе как с подозрением.

– Можно присесть? – спросила Тира, показывая на изножье бамбуковой койки. Старый Музыкант на мгновенье замер от неожиданности, но тут же, извиняясь, забормотал в том смысле, что конечно, и сделал вид, что убирает инструменты, которые аккуратно расставил в ожидании ее прихода.

– Можно, можно, тут есть место.

Он не знал, что ранит его больнее – присутствие девушки, ее голос или нежность, вызванная ее простыми словами. Он будто вернулся в то мгновенье, когда юная Чаннара, его тайная и единственная любовь, пришла в его тесную квартирку в Вашингтоне и спросила почти так же: «Можно присесть? Вот сюда, на твою кровать?» Они планировали ту минуту и ждали ее давно и нетерпеливо, но как же они оба волновались – как дети! Он боялся даже думать, на какой риск она решилась, придя к нему, вообще оставшись с ним наедине. Однако любовь в нем была неизмеримо сильнее страха. Он чувствовал – то же творилось и в душе Чаннары. Опустившись перед ней на колени, Тунь прижался головой к ее груди, а Чаннара обхватила его руками и ногами. Они долго оставались так на краешке кровати, пока волнение не улеглось. Кажется, это было в другой жизни, но та минута до сих пор жива в душе Старого Музыканта.

А теперь перед ним стоит ее дочь, эхо своей матери: поднятые на макушку темные очки, волосы до плеч, собранные в небрежную косу на одну сторону. Выбившиеся возле ушей вьющиеся пряди прилипли к влажной коже. Присутствие Сутиры отчего-то казалось зыбким, неуловимым, как росчерк кисти, выдох каллиграфа, движение руки над пергаментом. Старый Музыкант боялся, что она растает в воздухе так же волшебно, как и появилась.

Тира нерешительно присела на топчан, вытянув длинные ноги и подогнув гибкие пальцы, будто ежесекундно готовая подпрыгнуть и убежать. Сколько раз он репетировал этот момент, повторяя то, что хочет сказать – правду, которую ему необходимо извергнуть из себя? Но вот Тира здесь, а он не может решить, с чего начать.

Старый Музыкант чувствовал, что она понимает его беспомощность, недоверие и стыд за это унизительно нищее жилище, потому что Тира опустила взгляд и повернула голову к лежавшим рядом инструментам. Шляпа от солнца, которую она положила на колени, по-прежнему мелко подрагивала. Старый Музыкант не мог понять, чтó дрожит у Сутиры – колени, руки под шляпой, живот. Его собственный живот ходил ходуном, враз наполнившись летучими мышами, которые вдруг проснулись и принялись бить крыльями.

– Надеюсь, ваша поездка была приятной? – выговорил он наконец неестественно церемонно.

– О, спасибо, просто прекрасной. Водитель выбрал дорогу мимо Чранг Пич… – Тира сделала паузу, словно ожидая его реакции, и, не дождавшись, продолжала: – А остаток пути мы проделали по берегу реки. Сегодня там особенно красиво. – Новая пауза. – Вода такая спокойная и сверкающая…

Старый Музыкант энергично кивнул, счастливый легкостью в ее голосе. Он подумал спросить, когда она приехала, давно ли в Камбодже, видела ли уже Пномпень, но стоило ему сглотнуть, как слова, простейшие, привычные, точно канули в пропасть. Она здесь уже некоторое время, в этом он почти не сомневался, достаточно долго, чтобы ему опечалиться, узнав, что она была совсем рядом, но не заглянула в Ват Нагару. Казалось, Сутира из тех, кто, едва сойдя с самолета, сразу ощущает под ногами родную почву. Перелетная птица, длинноногая белая цапля, нашедшая свое покинутое гнездо среди рисовых полей. Главное, внушительно сказал себе Старый Музыкант, что она снова здесь. Она здесь. Говори же с ней, что ты как немой!

– Как вам здешний климат? – Он даже вздрогнул от банальности собственных слов. – С непривычки жара может обессиливать. – Он помнил, как задыхался первое время, вернувшись из США.

– Да, я совсем забыла, как тут душно и влажно. Каждый раз радуюсь дождю.

Да, дождь, эликсир обновления. Старый Музыкант всей душой мечтал сейчас о дожде, который закрыл бы раны, открывшиеся в сердце при появлении Сутиры.

– Может, дождь пройдет, пока вы тут, – сказал он, заметив капельки пота на кончике носа девушки. Изысканных очертаний нос ее матери. Узкая переносица заставляла думать о восхождении. Да, когда-то он так и думал в бытность свою студентом в Америке, осмелившись высоко взлететь ради своей любви. Любовь казалась ему не тем, во что падаешь и тонешь, а тем, к чему возносишься, как в небесную синеву с ее бесконечной тайной.

– Может, будет дождь… – пробормотал Старый Музыкант, не зная, сказал он это вслух или нет. Он слышал гром или ему показалось, пока он думал о небе с его бескрайней географией страстных желаний?

– Надеюсь, – озадаченно отозвалась Сутира.

Они помолчали. Этот делано светский разговор причинял боль и ему, и Тире, но старик не знал, как быть, и остался неподвижен и нем.

Сутира протянула руку к инструментам.

– Вот только мы и остались… – на мгновенье ее рука задержалась над лютней, но опустилась на стройный гобой. – Знаете, когда я была маленькой, – начала она с едва уловимой дрожью в голосе, – я думала, что сралай – это женщина.

Старый Музыкант не знал, как воспринимать это «знаете», – как привычный оборот или же Сутира решила проверить, знает ли, помнит ли он это. Тот ли он, за кого себя выдает. Старик собрался с духом.

Тира положила гобой на соломенную шляпу.

– Это единственный инструмент, о котором я думала, что он будто бы имеет пол. Я называла его «Срей Лэй», «леди Лэй», – добавила она по-английски, полушепотом, будто переводя для себя самой. Затем продолжала по-кхмерски: – Такой красивый, женственный, вы не находите?

Старый Музыкант не знал что отвечать.

– Я считала, что гобой – женщина. – Сутира вполне овладела собой. Старого Музыканта посетило странное ощущение, что они разговаривают уже несколько часов, вообще давно общаются и это просто очередная доверительная беседа о пустяках. – Будущая мамаша, – Сутира постучала указательным пальцем по подъему там, где, считая сверху, было четвертое отверстие. – Из-за этой выпуклости. Я фантазировала, что сперва она рождает эти четыре ноты, одну за другой, а через некоторое время еще две, и каждая нота – подарок миру. Вот так и получается музыка, думала я. По крайней мере, та, которую мы слышим и дарим друг другу. Всеобщая мелодия, иными словами.

Это то, что он должен помнить? Старый Музыкант судорожно рылся в памяти – ничего. А это ему вообще говорили?

– Но бывает и другая музыка, – ее палец передвинулся ниже четвертого отверстия, где был лишь нанесен круглый контур, словно для пятой ноты. – Нерожденная.

Старик с трудом сглотнул, ожидая, что еще она скажет.

– Я пришла к мысли, что, как и этот сралай, каждый человек носит в себе зерно такой музыки. Истину, которую знает лишь он один.

Старый Музыкант почувствовал, что вот-вот не выдержит.

Тира вернула гобой на прежнее место, между лютней и барабаном. Подняв глаза, она сказала:

– Мой отец погиб… – ее голос осекся. – Но я приехала в надежде, что истина не умерла вместе с ним.

В город они возвращались через мост Монивонг над Бассаком. Вдалеке сиял под солнцем Меконг, точно длинное изысканное стихотворение. Прежде чем покинуть храм, Тира поблагодарила почтенного Конга Оула, устроившего ей встречу со Старым Музыкантом. Настоятель спросил, не могла бы она оказать услугу, позволив своему водителю подвезти уезжающего монаха – теперь уже бывшего – до дома.

Доктор Нарунн, как подчеркнуто уважительно и с большим пиететом обращался к нему мистер Чам, называвший врача, согласно обычаю, по имени даже в официальном приветствии. Тира уже знала, что никто никогда не является тем, кем кажется при первой встрече. Она полагала это правдой до известной степени для любого места и человека, но особенно справедливым это казалось в здешней атмосфере убегающих пралунгов. Aurora borealis, вспомнилось Тире, северное сияние, которое она однажды видела из домика своего знакомого у лесного озера, возле или в Миннесоте. Здесь, среди рисовых полей и пальм, где мертвые гуляют и присаживаются рядом с тобой и их вздохи смешиваются с твоим дыханием, можно наблюдать схожий феномен.

Духовное сияние.

– Надеюсь, вы не против…

Лишь через пару секунд Тира спохватилась, что доктор обращается к ней с переднего сиденья.

– Простите, задумалась, – покаянно призналась она.

– Это я должен извиняться, – обернулся он, но тут же снова повернул голову и стал смотреть вперед, смутившись близостью и схожим выражением их лиц. – Надо мне было просто поймать мототакси и не беспокоить вас.

– Никакого беспокойства. – На самом деле Тира предпочла бы побыть наедине с мистером Чамом, который уже привык к тому, что пассажирка подолгу молчит, пребывая глубоко в своих мыслях. Но в Камбодже порой целая семья усаживалась на узкое сиденье мопеда, и Тира не решилась сказать таксисту, что ей хочется побыть одной или хоть не ехать рядом со святым отцом. Видя его бритую голову и вдыхая аромат ладана, пропитавший одежду, не говоря уже об ощутимой ауре безмятежности, окружавшей доктора Нарунна, Тира находила сложным не воспринимать его как монаха. В любое другое время, в иных обстоятельствах она бы от всего сердца обрадовалась обществу доктора. А сейчас его близость лишь усиливала ощущение знакомости, иррациональную уверенность, что она встречала его в иное время и в ином месте.

– Видите, волноваться не о чем, – весело заявил мистер Чам и объяснил Тире, что крюк до дома доктора Нарунна совсем небольшой – всего-то до Белого Здания.

– Ну что ж, спасибо вам еще раз, – сказал доктор Нарунн, проведя ладонью по бритой голове, словно желая откинуть назад волосы. Он будто впервые осознал, как странно выглядит – бритоголовый молодой человек в обычной одежде. – Вы оба очень добры.

Тира с трудом выдавила улыбку: она еще пыталась разобраться в том, что узнала всего несколько минут назад. Пока она не дошла до «коттеджа», ей не приходила в голову такая мысль, но при виде Старого Музыканта, когда в памяти сами собой всплыли забытые стихи подаренного на день рождения смоата, ее обдало жаром иррациональной надежды: а вдруг это отец? Долю секунды, пока они, встретившись взглядами, рассматривали друг друга, невозможное предположение взорвалось внутри. Тира знала – это невозможно, однако к горлу подступило давно заготовленное обвинение: «В прошлый раз, папа, ты меня обнял на прощанье и оставил среди осколков надежды слушать эхо твоих удаляющихся шагов…» От этих слов она всякий раз невольно содрогалась.

На подкашивающихся ногах пройдя за стариком в хижину, Тира, в смятении от приступа давней, детской острой тоски, спросила, можно ли присесть. Примостившись на краешке бамбуковой кровати, она разглядывала Старого Музыканта, отмечая закрытый повязкой левый глаз, постоянно прищуренный правый, рубец, рассекающий лицо почти надвое, свидетельство жестокости, клеймом оставшейся на коже. В разговоре она упомянула название их семейной усадьбы и подождала, не мелькнет ли на лице Старого Музыканта печаль от потери имения. Но у него не дрогнула ни одна черточка. Глупо было надеяться, что это ее отец.

Они вели напряженно-вежливую беседу, а девушка подмечала движения Старого Музыканта, разглядывала его профиль, когда он повернул голову, его рост и фигуру. «Он никак не гигантского роста, – думала она, – но и не коротышка для камбоджийца». Она не могла понять, почему собеседник кажется меньше, словно его точит тяжкий недуг. Возраст и страдания согнули этого человека или виной тому темная, с низким потолком хижина? Тира представила его высоким, каким когда-то ей казался отец. В детстве она верила, что папа может дотянуться выше вершин уносящихся в небо пальм и поймать для нее птицу. Нет, она никогда раньше не встречала этого человека, но отчего-то он казался смутно знакомым.

Кто же этот сломленный человек, этот оборванный, изуродованный пытками бедняк? Из какой бездны или мрака он восстал, какое послание из мира мертвых принес? Где ее отец? Лежит в земле, как остальные родственники, или где-то живет палимпсестом прежнего себя, изменившись до неузнаваемости? Какие воспоминания, какую историю таит этот старый музыкант в глубинах своего замутненного зрения? Какое новое горе он ей готовит?

– Не слишком сильно холодит кондиционер? – прервал ее мысли мистер Чам, поглядывая на пассажирку в зеркало заднего вида. – Вы дрожите.

Тира, не понимая, уставилась на него, не зная, отчего дрожит – от кондиционера или от холода, распространяющегося изнутри. Белое хлопковое платье с короткими пышными рукавами, которое Тира считала идеальным для поездки в храм – удобное и скромное, сейчас отчего-то казалось неуместным. Она потерла предплечья и крепко обхватила себя:

– Да, немного.

Мистер Чам тут же выключил кондиционер, а доктор Нарунн размотал крому и протянул Тире.

– Пожалуйста, – сказал он и, видя, что она колеблется, пошутил: – Почти не грязная, клянусь.

Она поблагодарила, смущенная, что не может сейчас ответить шуткой на шутку, подхватить непринужденный тон, и завернулась в клетчатый сине-белый шарф. От него пахло воском, ладаном и мускусным теплом чужой кожи, а в складках перешептывались заклинания. Тире захотелось закутаться в крому, зарыться в нее носом.

Такси подъехало к перекрестку. В Пномпене не жалуют ни светофоров, ни стоп-сигналов, но автомобили впереди отчего-то сбрасывали скорость и буквально ползли. Тира ожидала увидеть автоэскорт, сопровождающий бронированный «форд рейнджер», нежно любимый высокопоставленными чиновниками и олигархами, а то и «хаммер», пролетающий со скоростью восемьдесят километров там, где разрешено до двадцати. Но вместо этого она заметила старика, высокого и статного, но одетого в заплатанные обноски, с бамбуковой тростью в руке и торбой нищего на плече. Он осторожно спустился с тротуара на мостовую, в плотный гудящий трафик, постоял, постукивая бамбуковой тростью в асфальт, помахал ею направо и налево, наклонил голову, прислушиваясь, считывая обстановку оставшимися пятью чувствами, поднял свободную руку вертикально вверх и пошел через запруженный транспортом перекресток.

Он слепой, догадалась вдруг пораженная Тира. Он не видит, но он поднял руку, чтобы люди видели его. Внутри у нее все замерло. В этом суматошном городке, где машины никому не уступают дорогу, кроме разве что из страха перед очередным чиновником, где аварии со смертельным исходом случаются каждый день, где человеческая жизнь на первый взгляд ценится не дороже предназначенных на убой кур и свиней, этот немой жест стал для нее откровением.

«Я приехала в надежде, что правда не умерла вместе с ним…»

Какая правда? Что она ищет? Тира уже не знала, чего она хочет, но в то мгновение поняла: даже если все, что она увезет с собой из Камбоджи, – образ поднятой руки слепого, она все равно уедет, став богаче, чем была, когда приехала. Наверное, ей никогда не понять, откуда берется жестокость, заставляющая соотечественников зверски убивать друг друга. Ненависть тайно гнездится в каждом сердце или в какой-то момент идеалы пропитываются ядом настолько, что начинают отравлять и разлагать все вокруг, убивая ту самую красоту, которую тщились создать? Несомненно одно: для такого поступка, как у этого слепого, нужна твердая вера. Когда живешь без зрения, в вечной ночи, необходима убежденность, что другие откликнутся на твою просьбу, что в ответ на твою поднятую руку – высказанную надежду – в людях проснется гуманность, и ты успеешь пройти над пропастью между жизнью и смертью. На другой стороне улицы торговка средних лет, обнимавшая корзину дымящегося арахиса, крепко взяла старика за руку и помогла взобраться на тротуар, а машины все продолжали его объезжать. Тира следила за слепым, пока такси не повернуло за угол.

Доживи ее отец до преклонных лет, такой была бы его жизнь? Относились бы окружающие к нему с добром? Видят ли другие то, что видит она – нежданные проявления неискоренимой связи, удерживающей нацию вместе, скрепляющей ее обломки, несмотря на афтершоки, до сих пор лихорадящие страну, усугубляя напряжение в мириадах трещин, которыми покрыт город?

– Сколько ему лет? – спросила она. Мысли снова перескочили с одного человека на другого.

– Точно не скажу, – задумался доктор Нарунн. – Где-то под восемьдесят. Для незрячего он удивительно хорошо чувствует направление. А как вы думаете, дядюшка? – спросил он у мистера Чама.

– Не исключено, что гораздо моложе, – отозвался таксист, держа ладони на руле и внимательно следя за дорогой. – Сейчас трудно определить возраст людей. Кхмер йюнг чап час – бедность и страдания старят. Все мы кажемся старше своих лет. Взять хоть меня!

Доктор Нарунн и бровью не повел:

– Простите, дядюшка, а вам сколько? Двадцать девять?

Мистер Чам засмеялся, с юмором покивав.

– Я про Старого Музыканта, – промолвила Тира.

В машине наступило молчание. Мужчины удивленно переглянулись. Тира этого ожидала – она еще ни слова не сказала о своей встрече.

– Мы точно не знаем, – ответил доктор Нарунн. – Мы даже его имени не спрашивали. В храме все зовут его Локта Пленг – Старый Музыкант. Он не возражает.

– Он заговорил со мной по-английски. – В хижине она пропустила мимо ушей оговорку Старого Музыканта, который принял ее за американку. Люди здесь наобум выпаливают английские приветствия («Здравствуйте, как поживаете?), признав в ней иностранку: им не терпится похвастаться своими знаниями, показать, что камбоджийцы идут в ногу с мировым прогрессом. – Стало быть, это не какой-нибудь бродячий музыкант. Должно быть, раньше он имел положение в обществе, был образованным человеком.

Доктор Нарунн и мистер Чам молчали. После неловкой паузы врач ответил:

– И, видимо, страшно пострадал за это. Иногда мне приходит в голову, что такая анонимность, отсутствие имени и биографии, или, как говорим мы, буддисты, самоотвержение, – для него единственный способ продолжать жить.

– У него не осталось родственников?

– Боюсь, что нет. Он ни разу не заговаривал ни о ком из близких или друзей, помимо братьев из храма. Во всяком случае, со мной. Он вообще не говорит о своей жизни до Ват Нагары. Думаю, он все потерял при Пол Поте.

Тира промолчала.

– Несколько раз, проходя мимо его коттеджа, – продолжал доктор Нарунн, – я слышал, как он очень нежно говорил с инструментами, будто они живые. Словно они его дети. Он к ним очень привязан.

Тира тоже угадала почти отеческую любовь Старого Музыканта к этим неодушевленным предметам.

– Если вы не против, – сказала она ему, уходя, – я хотела бы оставить инструменты на вашем попечении еще ненадолго.

Старый Музыкант только кивнул, не в силах произнести ни слова.

Поколебавшись, доктор Нарунн добавил:

– Мне известно лишь об одном человеке, который может иметь какое-то отношение к его прошлому. Да и то это лишь мои догадки – так, показалось, когда я ему помогал… – Врач замялся, но продолжил: – Видите ли, несколько месяцев назад он попросил помочь написать вам.

Тира изумилась, но не подала виду. Сколько же жизней связаны с нашей, а нам ничего об этом неизвестно?

– Стало быть, ваше знакомство предопределено самой судьбой! – заключил мистер Чам.

Доктор Нарунн залился краской и, кашлянув, ответил:

– Я хотел сказать об этом, как только сел к вам в такси…

Он виновато посмотрел на Тиру.

– Так это вы писали, – пробормотала она, понимая, почему ей сразу показалось, что письмо написано одним человеком, а подписано другим.

– Нет, я лишь послужил писцом – фиксировал под диктовку. Старый Музыкант был очень точен в том, что именно хотел передать.

– Вы близкие друзья? – спросила девушка.

– Настолько, насколько можно быть близким другом такому закрытому и непроницаемому человеку.

Тира вдруг догадалась, кого ей напоминает доктор Нарунн, – Чи, молодого солдатика, который вел их к границе с Таиландом, мягко ободряя ее и показывая, куда ступать. У доктора Нарунна была та же успокаивающая манера говорить. Тира едва помнила лицо Чи, но понимала, что доктор – сколько ему, тридцать семь, тридцать восемь? – слишком молод, чтобы быть тем солдатом. И все равно она украдкой посматривала на его профиль.

«Особенность утраты в том, – сказала однажды Амара, – что она начинает мерещиться в каждом лице, которое видишь».

Они ведь и Чи потеряли – проводив их группу до лагеря беженцев в Таиланде, он в ту же ночь вернулся в Камбоджу с намерением помочь и другим соотечественникам. Больше они с Амарой никогда его не видели. Вскоре они уехали в лагерь беженцев на Филиппинах – своеобразный перевалочный пункт, а оттуда эмигрировали в США. Амара много лет искала Чи – через приехавших позже друзей, через лагеря беженцев, но он как в воду канул. Слухов ходило много, но самой правдоподобной версией оставалась та, что молоденький солдат бесследно сгинул в Камбодже.

– А как у вас ищут пропавших? – спросила Тира, перебирая свою золотую цепочку, которую носила так давно, что временами переставала замечать.

– Смотря каких, – доктор Нарунн обернулся и секунду или две пристально смотрел ей в глаза, прежде чем снова сел прямо. – Если вы считаете, что они еще живы, можно обратиться в газеты, на радио или телевидение с просьбой сообщить любую информацию…

В лагере беженцев им не пришлось обменивать цепочку на еду, а когда они попали в Америку и стало ясно, что больше голодать не придется, Амара торжественно, будто фамильную драгоценность, надела цепочку Тире на шею, сообщив, что она ее «освятила». Когда Тира поинтересовалась, каким образом – ведь в Миннесоте тогда не было ни буддийских монахов, ни храмов, тетка объяснила, что сходила в собор Св. Павла с медным куполом на Саммит-авеню, незаметно зажгла свечку и помолилась перед статуей распятого Христа.

– Мы же обходимся тем, что есть, – объяснила она Тире. – Значит, удовольствуются и боги.

– …Или можно съездить в их родную деревню или город, если вам известны такие подробности. Как правило, выжившие возвращаются в родные места, надеясь, что их близкие, если им посчастливилось уцелеть, тоже придут домой. Вероятно, там сейчас и надо искать пропавших…

С тех пор Тира считала цепочку своим талисманом, защитой от забывчивости, вечным напоминанием о том, как близко к смерти они были и как по-прежнему близка она к мертвым. Мог ли солдатик добраться до родной деревни? Амара говорила – Пхам Круос у Сиемреапа. Мертвого или живого, Тира чувствовала Чи рядом с собой.

– Есть еще Туол Сленг, – очень тихо, так что она едва расслышала, добавил мистер Чам.

Туол Сленг, самая страшная тайная тюрьма режима Пол Пота. Слухи о тамошних пытках наводили ужас. При Пол Поте Туол Сленг была известна под таинственным кодом С-21 лишь руководителям высшего эшелона и тем, кто там работал. Из четырнадцати тысяч мужчин, женщин и детей, отправленных в Туол Сленг, выжила лишь горстка взрослых; из детей не уцелел никто. Сейчас тюрьма превращена в музей, и там большая экспозиция фотографий жертв.

– Нелегко заставить себя прийти в Туол Сленг, – сказал доктор Нарунн. – Если войдешь, придется жить с этим до конца жизни. Большинство камбоджийцев, по-моему, до сих пор не побывали в Туол Сленг, а те, кто отважился, сделали это по единственной причине – в надежде узнать что-нибудь о судьбе своих близких.

Больше Тира ни о чем не спрашивала, и остаток поездки прошел в тишине. Девушке казалось, что она долго блуждала по бесконечно длинному, темному лабиринту и в итоге наткнулась на стену непроглядного мрака. Она боялась бездонной пропасти по другую сторону.

Август 1973 года.

Тунь вошел в детскую и, приподняв край москитного полога, наклонился поцеловать дочку и вдохнуть запах ее волос, желая почувствовать невинность, контрастирующую с вонью подпольной политики, темной и затягивающей, как никотин, въевшийся в его кожу и одежду. Видимо, девочка вдохнула ядовитый смрад, который он принес с собой, или ощутила движение отца, потому что шевельнулась и пробормотала сквозь сон:

– Папа, я тебя ждала, а ты не приходил. Ты разбил мои чувства.

Она перевернулась на живот, желая, видимо, увидеть новый сон, получше. Временами она то признавала его, то отказывалась, как от чужого, как умеют только дети, без злобы и осуждения, без взрослой усложненности. Для нее любовь не сложнее одеяла – можно завернуться или сбросить ненадолго, даже отправить пинком подальше, если любовь становится чересчур тяжелой, но она всегда должна быть рядом, теплая и универсальная, на случай нужды. Утром, когда дочурка проснется, она будет любить его, как раньше, как любила всегда, с совершенно целыми чувствами и неразбитым сердцем.

Светящиеся стрелки часов на консольном столике у двери темной гостиной говорили, что уже почти десять. У него хватит времени собраться и дойти в условленное место – к паромной переправе у моста Чрой Чангвар. Последние месяцы Тунь казался себе незваным гостем, нарушителем, проникшим в собственное существование, тайком выскальзывавшим из одной тени и пробиравшимся в другую. Шаги соблюдали хореографию секретности, затеяв медленный, но верный танец исчезновения. «Лик клуан. Луп клуан. Касанг праватаруп тхмей» – спрячься, сотри все следы, создай себе новую биографию.

Тунь зажег керосиновый фонарь, стоявший возле часов, и взял его с собой. Тени росли, поворачивая вместе с ним, и требовали себе все стены и потолок, как фантомные диссонансы.

В своей комнате он опустился на подушку перед тиковым кофейным столиком, служившим ему письменным столом. Циновка на полу, подушка и стопка книг манили его: Туню страшно хотелось прилечь и забыться в какой-нибудь книжной интриге и незаметно свалиться с печатных страниц в неизведанный край сна. Но сегодня вечер не сулил ему ни сна, ни чтения. Он прибавил огня, борясь с усталостью, угрожавшей вывести его из строя, и поставил фонарь на стол. Тело подражало дрожащему синему язычку пламени за стеклом. Тунь взял чистый нотный лист из небрежной стопки, написал сверху «6 августа 1973 года» и понял, что ошибся: прошло уже больше недели. Но эта дата навсегда выжжена в его памяти. Он взял другой лист и попытался начать заново. Перед глазами вставали картины смерти и разрушений. Он и сам никак не мог уложить в голове страшное бедствие, обрушившееся на их мир; что уж говорить о том, чтобы объяснить происходящее своей маленькой дочери?

Треть Ник Лоунга, его родного городка, стерта с лица земли тяжелым бомбардировщиком Б-52, выпустившим из своего брюха двадцать тонн огня и металла. В газетах писали – в расчеты цели вкралась ошибка, но это отнюдь не утешало. Столь вопиющая халатность только усиливала всеобщий ужас. Все сводилось к элементарной истине: при любых расчетных целях будут жертвы и ямы на месте домов. Двое его друзей детства, солдаты с женами и маленькими детьми, прикованные к постели пожилые супруги, близкие друзья его матери, любившие Туня как собственного сына, женщина, с которой Тунь был помолвлен и сердце которой разбил, когда четыре года назад, вскоре после смерти матери, взял обратно обещание жениться, друзья и соседи, которых он навещал всякий раз, наведываясь в родной городок, – все мертвы, разорваны на куски, кости и плоть перемешаны с изуродованной землей.

Свыше тридцати воронок, вытянувшихся линией с севера на юг, разделили город по центру, будто какой-то невидимый монстр прошелся крадучись в предрассветные часы, оставив след больше двух километров длиной. Тунь никогда не забудет горе и разорение, воцарившиеся в городе. Он помнит каждую смерть и каждую жизнь, уничтоженную этой смертью, обреченную вечно корчиться на медленном огне, хоронить своих мертвых. Склонившаяся над краем воронки молодая женщина, трясясь всем телом, глядела на то, что осталось от ее детей: деревянная погремушка, перевернутая ванночка, пухлая, с серебряным браслетом, оторванная детская ручка под слоем вывернутой взрывом земли: сжатый кулачок точно цеплялся за дыхание, уже отлетевшее из лопнувших легких. Мать схватилась за горло, задыхаясь, когда подошедшие горожане начали заравнивать воронку.

– Не-е-е-ет! – раздался нечеловеческий вой. – Оставьте! Пусть они видят! Пусть они увидят со своих самолетов, что натворили! Я хочу, чтобы они увидели! Заставьте их увидеть!

Она потеряла все – и семью, и дом, как позже узнал Тунь, бродивший среди обломков в мертвой тишине, окутавшей город, как саван. Ярость, растерянность, отчаянье сжигали его. «Как они могли такое сделать? Они же клялись, что пришли как друзья, чтобы защитить нас! Значит, они явились убивать нас, как ночные тати? Миссия удалась – они убили наших детей во сне!»

Сегодня – пятнадцатого августа, все-таки вспомнил Тунь, – американцы наконец официально заявили о прекращении бомбардировок Камбоджи. Другие государства поспешили осудить их действия как безответственные, оставившие страну в чудовищном кризисе и с миллионами беженцев, а военное правительство, которое, как рассчитывали, будет союзником США, стало теперь намного слабее повстанческой армии. Уже не требовалось объяснений, как США поступят с другими своими азиатскими союзниками, а если понадобится, то и со всем миром: когда обстоятельства поджимают, откровенно сказал один дипломат, зачинщик делает ноги.

Вы люди морального вакуума, думал Тунь, ощущая во рту желчную горечь. Такое простить нельзя. Вы сеете разрушения – земля после вас усыпана оторванными конечностями и кусками тел, обломками строений, сгоревшими деревьями – и уходите, оставляя приводить все в порядок тем, кого вы ранили и изувечили! Вы заметаете следы своих чудовищных ошибок, смутившись при виде материнского горя. Вы пытаетесь заткнуть ей рот, заставить замолчать ее ярость вашими американскими долларами. По несколько сотен семьям погибших, поменьше за оторванную руку или ногу и уж совсем скромную сумму за разрушенный дом? Сколько же вы заплатите за мою разбитую веру? Ведь я когда-то верил в вас, американцы! Я восхищался вашей страной и народом, мудростью вашей демократии, мощью ваших технологий. Ваш прогресс и система правосудия были именно такими, которые я мечтал видеть в моей стране, – правда, которая вырвала бы с корнем всякую кривду в нашей истории…

В памяти зазвучала мелодия, но Тунь сразу прервал ее, заглушил вибрацию своих сердечных струн – неожиданно нахлынувшую острую боль, судорожно прижав к груди основание ладони, будто к гитарному грифу. Сейчас… Все, что он чувствовал сейчас, – отвращение. Глубокое отвращение к нации, у которой совесть имеет столь же неверный курс, как и их оружие.

Какие еще чувства мог он призвать, чтобы притушить сжигавшую его ненависть? Слово заставило его приостановиться: ненависть. Это не то чувство, которое он легко принимал. Внутреннего озарения она не оставляла, стало быть, сжигавшая – неудачное определение. Тунь чувствовал себя охваченным ненавистью. Она грозила стать его непроглядной ночью, его закопанной могилой. Но он еще не готов умереть. Он должен цепляться за последние ниточки надежды. В мире еще существует порядочность. Он должен в это верить – ради дочери.

И снова он ощутил ее присутствие за тонкой перегородкой, уловил ее дыхание, как вибрацию из глубины своего существа и своего сознания: молчание, которое предшествует голосу. Он часто чувствовал, что дочка проникает в этот мир, как поток, как неслышная, на пределе слуха, музыка, а он, как листок дерева или выстиранная простыня, перенимает ее трепет, пробуждаясь к жизни. Однако вот он сидит, ночной странник, готовый оставить ее и скрыться.

Выживание путем разъединения, думал Тунь. Он решился на это ради нее. Кто из отцов и матерей не хочет лучшей жизни своему ребенку? Прошло уже два года после смерти Прамы, и он боялся, что если он не принесет жертвы, не примет чью-либо сторону, будут отняты и другие жизни, а страну охватит огненный смерч создания нового на обломках старого.

Оставалось дивиться иронии судьбы: та самая трагедия, что отрывает его сейчас от дочери, четыре года назад и подарила ее Туню. В 1969-м ее дом тоже разбомбили: целая община (десяток деревень) была стерта с лица земли вместе с единственной школой и примитивным медицинским кабинетом. Девочка выжила лишь потому, что спряталась в дупле старого дождевого дерева, под которым играла перед самой бомбежкой. Мать готовила перед хижиной, поглядывая на дочку, резвившуюся не дальше одного перелета жаворонка – их тогда много порхало в полях… На мгновенье Тунь задумался: может, должно было быть по-другому и это ребенок должен был следить за мамой? Но что тогда? Она бы стала единственной свидетельницей взрыва, уничтожившего ее мать, дом, весь ее мир.

Услышав жуткий басовитый вой «Летающей крепости», малышка подняла голову и успела увидеть гладкий силуэт крылатого карпа среди облаков. Это ее испугало – она совсем недавно научилась понимать, что некоторые существа живут в небе, а другие только на земле и в воде.

– Ты не птичка, – всегда предупреждала ее мать. – Не вздумай прыгать с дерева.

Рыбы же не летают, подумала малютка. Или летают? Но не успела она мысленно исправить воображаемую картинку, как появились другие карпы – крошечные мальки, посыпавшиеся из брюха большой рыбы аккуратными рядами. От их полета завибрировал воздух. Медного цвета прозрачные волоски на ее руках и шее щекотно поднялись. Девочка бросилась бежать. Повинуясь инстинкту, на бегу она подобрала с земли спелый плод хлопкового дерева, разломила его и заткнула уши белой ватой, находившейся внутри. Она забилась в утробу исполинского дождевого дерева, подтянув колени к груди и обхватив себя руками, свернувшись, как зародыш в матке, когда мир вокруг начал взрываться.

Тунь понемногу вызнал все это от самой девочки и немногих односельчан, которые тоже чудом спаслись при бомбежке и были увезены в Пномпень. Девочка была такой крошечной, что Тунь буквально не заметил ее при первом посещении клиники Кальметт, окутанной, как марлей, дымкой беды и неприкаянности, тянувшейся из приемной в анемично освещенный коридор.

В больницах не хватало персонала, поэтому Тунь и Прама – в шестьдесят девятом приятель был еще жив – вместе с другими членами политического кружка приходили в Кальметт волонтерами. В отсутствие медицинской квалификации их задачей было в основном провожать раненых – ходячих – в соответствующий кабинет. Им с самого начала объяснили, что некоторые маленькие дети не понимают – у них больше нет дома и семьи, поэтому с ними нужно говорить с большой осторожностью. В городе устраивались временные приюты, где дети оставались, пока им не найдут опекунов – может, отыщутся дальние родственники и заберут сирот. Мальчиков помещали при храмах, а вот девочек, брошенных и всеми забытых, переводили в сиротские дома. Ни для кого не было тайной, что жизнь в сиротском доме – это ад без надежды на достойное будущее.

Выйдя в коридор за очередным пациентом, Тунь заметил среди раненых и контуженных маленькое, идеально круглое личико – «горошинка» было первым, что пришло на ум. Девочка и вправду напоминала крохотное семечко, цельную, независимую жизнь, которой нужна лишь любовь и забота, чтобы расцвести. Однако волей судьбы она оказалась здесь, в тесном туннеле окровавленных бинтов и хрипов умирающих. Почувствовав его взгляд, девочка подняла глаза – и в них вспыхнула неистовая, сродни узнаванию, надежда. При виде такого зеркального отражения встречи, случившейся у него месяцем ранее, Тунь не смог пройти мимо.

Встреча произошла перед salle de conférence – новым концертным залом Чактомук, откуда он вышел после напряженной утренней репетиции накануне премьеры «Там Тиев». Тунь был одним из ведущих музыкантов и основным автором стихов сценической адаптации этой почитаемой классики о погубленной юной любви. На ослепительном солнце у него сразу заболели глаза. В висках стучало от густых облаков ладана и запаха горячего воска – на каждой репетиции зажигали свечи в качестве баисеи твай кру – приношений божественным покровителям музыки и искусства. Тунь мечтал о глотке свежего воздуха. Совсем рядом, за зданием концертного зала, шептались, флиртуя с ним, речные струи, и Туню захотелось нырнуть поглубже и отдаться мелодичным речным водам.

На тротуаре торговцы предлагали вручную раскрашенных воздушных змеев, в крошечных бамбуковых клетках чирикали воробьи, продавалась и еда, завернутая в листья банана. Небольшая толпа осаждала лоток, с которого продавали свежий сок сахарного тростника; люди, будто пчелы, опьянели от аромата, сластившего воздух.

– Нам два стаканчика! – громко сказал кто-то, перекрывая общий гул.

– Три сюда дайте! – попросил кто-то еще.

Продавец принимал заказы, скармливая ручному экстрактору по два-три кусочка тростника, обернув каждый в цитрусовую шкурку знаменитого зеленого апельсина пусата. Густой сладкий запах щекотал ноздри. Тунь вдруг сообразил, что в горле у него пересохло, и вместо того, чтобы свернуть к реке, пошел влево, без всяких церемоний пробиваясь сквозь толпу. Он чуть не сшиб с ног маленькую девочку, которая изумленно поглядела на него. Банановый лист, свернутый конусом и полный сока, дрогнул в ее руке. Не успел он извиниться, как обернулась мама девочки, и сердце Туня замерло.

– О! – вырывалось у Чаннары.

Не найдя подобающего приветствия, Тунь, заикаясь и задыхаясь, глупо сказал:

– Это ты.

– Да.

Вечность встала между ними, и ни один из них не знал, что сказать.

Наконец Чаннара заговорила:

– Это Сутира, наша… – она замолчала, но тут же договорила, справившись с собой: – Моя дочь. Сутира, деточка, поздоровайся с дядей Тунем, il est un vieux ami de Maman[8].

Малышка ничего не сказала, но сложила ладони и слегка поклонилась, приветствовав Туня элегантным сампеа. Он не ожидал такой грации от маленького ребенка. «Она слишком мала, чтобы быть моей дочерью», – мелькнула мысль, которую Тунь поспешил прогнать. Наша, начала говорить Чаннара, но, видимо, решила не упоминать о муже. Туня тронула эта попытка не бередить ему душу чужим счастьем. Будь Сутира его ребенком, ей было бы уже восемь или девять лет, однако в этой малышке он видел, как могла сложиться жизнь.

– Сутире три года, – сказала Чаннара, улыбаясь дочери, и поддразнила ее: – И она ужасно робкая.

– Три! – воскликнул Тунь с фальшивым облегчением. Значит, она родилась в шестьдесят шестом, через четыре года после свадьбы Чаннары. Для замужней камбоджийки столько лет без детей – долгий срок. Тунь отлично представлял давление, которое Чаннара наверняка терпела в семье, особенно от деспотичного папаши-советника. Le Conseiller… Зная независимый характер Чаннары, он предположил, что ей просто не хотелось сразу вязать себе руки ребенком.

В последний раз Тунь видел ее в день свадьбы, в декабре шестьдесят второго, через год после своего возвращения из Америки. Он приезжал в ее семейную усадьбу в составе ансамбля пленгкар, приглашенного играть на свадебной церемонии. Тунь набрался мужества войти в комнату Чаннары, святилище ее одиночества, в последние часы перед тем, как она разделит постель с другим мужчиной.

– Ты разбил мне сердце, – сказала она.

– А ты – мою душу, – ответил он, стоя на расстоянии вытянутой руки, не в силах подойти ближе и обнять Чаннару, как мечтал. Он был парализован своей тоской.

– Значит, один-один, – пробормотала она.

– Никогда, – отрезал он.

Это был их последний разговор, и Тунь сожалел о каждом слоге – слова приходилось выталкивать изо рта. Он так и не простил себе сказанного и сейчас, стоя перед Чактомуком и глядя на Чаннару, думал только о том, что эта нежданная встреча – дарованный судьбой шанс сгладить их скупое на слова расставание. Надо найти способ снова заслужить ее расположение, раз уж не любовь. Может, он добьется симпатии ее дочери?

– Бог мой, какая ты высокая для своего возраста! – Тунь и сам вздрогнул от своего льстивого фальцета, но остановиться не смог: – Прямо молодая леди!

Сутира, не мигая, смотрела на него. Он неловко переступил с ноги на ногу.

Малышка была крошечной копией своей матери. Длинные стройные ножки и руки будто подчеркивали природную необщительность, замкнутость, заметную уже в столь нежном возрасте. Глаза, затененные длинными ресницами, казались бездонными омутами, обсаженными папоротником. Волосы, позаимствовавшие волнистость у моря, поднимались и опадали бесконечными локонами. Тунь не мог поверить своим глазам – явление двух богинь сразу! Мать и дочь стояли, держась за руки, а он, вытолкнутый за пределы этого круга, испытывал такую нестерпимую боль, что, казалось, она никогда не пройдет. Боль, как Туню еще предстояло узнать, имеет собственную жизнь после смерти.

Ему больно до сих пор.

Тунь поглядел на нотный лист, светившийся приглушенно-белым, отражая свет фонаря. Кроме даты, он ничего не смог написать.

Он отпустил фитилек, чтобы прибавить света.

– Сита, пралунг па… – пробормотал он вслух, отрывая себя от воспоминаний о дочери Чаннары и возвращаясь мыслями к своему ребенку.

«Сита, моя душа, мое дыхание…» Усилием воли он мысленно вызвал атмосферу той случайной встречи, казавшейся предначертанной. Он помнил, как считал себя свидетелем рождения, прихода на Землю новой жизни, но Сита уже была независимой, цельной маленькой личностью, знающей свои сильные и слабые стороны, когда он увидел ее в тот день в больничном коридоре. В том, как она впилась в него глазами, было нечто провидческое, словно она интуитивно угадала путь, еще не открывшийся Туню.

Рядом Прама шептался с волонтером о том, какая это прекрасная возможность привлечь деревенских в ряды подпольщиков, но Тунь уже не слушал. Он чувствовал, что каждый его шаг был для нее, и только для нее.

Девочка поднялась ему навстречу.

– Ты мой папа? – тоненько спросила она. Сконфуженный, Тунь сбился – это прозвучало не как вопрос. В музыкальном словаре, купленном еще в Америке, ему попался термин «месса ди воче»[9]. Таким свойством обладал и этот голосок: потеря и требование возвращения, выдержанные в одной чистой ноте. Сидевший рядом с малышкой мужчина с легкой раной на левом плече сухо, презрительно засмеялся. Тунь вдруг почувствовал, что рядом стоит Прама.

– Ее мать погибла при воздушном налете, – шепнул он. – В деревне они были чем-то вроде парий.

Тунь озадаченно посмотрел на друга.

– Внебрачный ребенок, – пояснил Прама. – Папаши и в глаза не видела, но мать твердила, что папа обязательно придет, когда будет очень нужен. Говорят, у нее было не все в порядке с головой. Наверное, психика не выдержала постоянного глумления: деревенские их буквально травили… Этого ребенка никто не возьмет.

Туня всегда поражало удивительное свойство Прамы с ходу располагать к себе: люди доверяли ему секреты, которыми не делились даже со своими близкими. Тунь приписывал это мальчишескому обаянию и искренности приятеля: Прама любил людей, и они отвечали ему тем же – качество (миен прайай), сделавшее его незаменимым для дела революции.

– А сколько ей лет? – спросил Тунь.

– Никак не больше четырех. – Прама пожал плечами, будто напоминая очевидное – в деревнях редко записывают даты рождения. – А может, и меньше, не знаю. Года три.

Но такие глаза, подумал Тунь, могут быть лишь у человека много старше. Они говорили о пережитой потере, по сравнению с которой его собственные беды казались пошлыми и мелкими. Заглянув в эти глаза, Тунь испытал странную уверенность, что сейчас он глядит в свое будущее и видит дальнейшую жизнь. Вернее, жизнь, которая заполнит образовавшуюся в нем пропасть.

– Папа пришел за Ситой, – сказала девочка, называя себя по имени, как учат делать маленьких детей, чтобы они казались еще умильнее. Тунь был покорен.

Сита. Сутира. Сходство имен, не говоря уже о возрасте девочек, разбередило ощущение потери, не покидавшее его после встречи с Чаннарой и ее ребенком, который не мог быть их общим. Не веривший в провидение Тунь впервые в жизни подумал – может, это судьба? Невысказанное томление одного сердца вызвало ответное желание в другом? «Ты мой папа». Тунь почувствовал, что это не вопрос, а оглашение беззаветного убеждения.

Его следующий жест навсегда соединил их судьбы. Сита пошла вперед, подняв ручонки, и вошла в его раскрытые объятья.

– А можно уже домой? Папа, я хочу домой!

Что он мог ответить? Малышка уже познала непомерную для ее возраста потерю, разве может подобная ложь усугубить ее горе? Он прижал девочку к груди. Изгиб прильнувшей к нему шейки идеально совпал с его линиями. Сердца бились в такт. Сита крепче обняла его, и Тунь обратил внимание, что, несмотря на ее вес и телесность, дыхание у девочки неглубокое, слабое, как у новорожденной. Тунь чувствовал себя ответственным за самый воздух, которым дышит Сита, будто он подарил ей рождение, эгоистично привел ее в этот опасный мир своим желанием иметь дочь, семью, нормальную жизнь, как у Чаннары.

Для него было внове сознание, что он, не задумываясь, положит свою жизнь за другого. За этого ребенка. За своего ребенка. «Она могла бы быть моей дочерью», – эти слова кружились вокруг Туня, как мотыльки. Моей дочерью.

Ему с трудом в это верилось.

– Да, – ответил он. Его сердце одновременно сжалось, открылось и наполнилось. – Я пришел забрать тебя домой.

Сита. Тунь едва мог произнести ее имя недрогнувшим голосом, не говоря уже о том, чтобы написать. Он схватил и скомкал нотный лист – вспотевшие пальцы оставили темные овальные следы, будто аккорды на нотном стане. Тоска и сожаление обогнали его еще до начала пути, а вот слова, чье присутствие требовалось сейчас больше всего, покинули его. К чему обманываться? Какой бы благородной ни была цель, не существует мягкого способа отцу сказать маленькой дочери, что он уходит и оставляет ее.

– Знаешь, а ведь я самозванец.

– В смысле?

– Я не тот, за кого себя выдаю.

У Тиры сжалось сердце: только не снова! Только не новая потеря. Только не сейчас, когда он пока не принадлежит ей и она еще не разобралась, что между ними происходит, кто они друг для друга. Она осторожно спросила:

– А кто же ты?

Нарунн вздохнул:

– Да разве я врач?

Тира молчала, враз разучившись дышать. Воздух вокруг стал странно неподвижным.

– Отнюдь не настолько грамотный, как хотелось бы. Я, конечно, учился и стажировался аж в Королевском университете Пномпеня… – насмешливо произнес Нарунн густым баритоном. – Звучит красиво, но в первые дни после красных кхмеров это был тот еще университет. А уж медицинский факультет…

– Ты! – перебила Тира, выдохнув с огромным облегчением, и сделала движение, будто собираясь стукнуть Нарунна по макушке, но вместо этого дернула за прядки, торчавшие вокруг красиво очерченного уха. – Я думала, ты серьезно!

– А я и правда серьезно. Глядя, как сейчас учат медиков, я ощущаю свою неполноценность.

– Ничего, – заверила Тира, приглаживая ему вставшие торчком пряди. Волосы, уже немного отросшие после того, как Нарунн вернулся в мир, не переставали вызывать у нее удивление: седые, точно припорошенные мукой, контрастировавшие с молодостью остального облика. Тире особенно нравилась эта черта, свидетельствовавшая о возможности наступления старости, о пакте Нарунна со временем, о их тайном союзе против мертвой хватки истории. Девушка подавила желание схватить его голову и поцеловать так, как целуют камбоджийцы, то есть не просто глубоко, а как при искусственном дыхании, потому что если любишь, то надо вдыхать запах любимого и его настроение, его радости и горести, его гордость и бедность.

Она оглядела однокомнатную квартиру Нарунна, служившую ему и домом, и кабинетом, где он принимал городских бедняков. Большинство его пациентов обитали здесь же, в Белом Здании, мертвенно-бледном гаргантюанском жилом комплексе, неприятно врезавшимся в память, – с не меньшей прочностью, чем ослепительный королевский дворец в нескольких кварталах отсюда или национальный музей. Состоящий из шести четырехэтажек, соединенных открытыми лестницами, комплекс на более чем 460 квартир задумывался в начале шестидесятых как жилье для быстро растущего среднего класса. В первые годы, когда население Пномпеня увеличилось в несколько раз от притока беженцев, бежавших из разбомбленных провинций, Белое Здание быстро переполнилось.

Вскоре к власти пришли красные кхмеры, Пномпень опустел, и Белое Здание долго стояло заброшенным. Сейчас, спустя несколько десятилетий, с потрескавшимися, тронутыми плесенью стенами, с никуда не годными коммуникациями и опасно торчащей электропроводкой, оно стало убежищем для почти трех тысяч разношерстных жильцов – семей, состоящих из двух-трех поколений, матерей-одиночек, студентов, учителей, пробивающихся артистов, немногих уцелевших преподавателей музыки, госслужащих, уличных торговцев, дипломированных специалистов, проституток, наркоманов и наркодилеров, обедневших каждый на свой манер.

Нарунн поселился в этих трущобах не потому, что ему не хватало средств на квартиру получше. «Меня здесь держит моя работа», – просто объяснил он. Работа служила ему якорем, была его гордостью и убеждением, сознательно выбранной бедностью, но всякий раз, когда приходила Тира, Нарунн извинялся, что у него нет возможности устроить ее с комфортом. Если бы он знал, какое богатство воплощает он сам, какую роскошь таит в своем сердце! Тира еще никого никогда так не любила, как его.

«Любила?» – осеклась девушка. Значит, она его любит? Разве это бывает так легко, быстро и уверенно? Любовь уже не пугала ее, не вызывала смятения, желания убежать и скрыться от, как казалось Тире, неизбежного, естественного финала любви – утраты. Значит, она любит Нарунна. Оказывается, можно любить вот так легко, не мучаясь сомнениями, несмотря на риск расставания и вероятность остаться с разбитым сердцем. Прошел уже месяц с того дня, когда они уехали из храма после встречи со Старым Музыкантом, и все это время они с Нарунном виделись почти каждый день – то у него в квартире, то в ее отеле.

– Что-нибудь не так? – спросил Нарунн.

– Н-нет. А что?

Он засмеялся.

– Ты не услышала ни слова из того, что я говорил.

– Прости. Повтори мне, пожалуйста.

– Судебная медицина.

Тира недоуменно заморгала.

Нарунн засмеялся громче:

– Я говорил, что, если бы я мог начать все заново, если бы возраст позволял снова пойти учиться, я бы выбрал специальностью судебную медицину.

– Правда? Почему?

– Недавно в медицинском журнале мне попалась статья о судмедэкспертизе, геноциде и что для Камбоджи значило бы создание трибунала… В общем, меня увлекла идея использовать медицинскую повесть мертвых в помощь живым. Поразительно мощный и необходимый инструмент! Если бы ушедшие могли говорить, сколько бы они рассказали, какие доказательства представили, чтобы предотвратить другие смерти! Потрясающе! – Энтузиазм Нарунна был искренний, заразительный. – Только подумай, медицина как своего рода мирный диалог между живыми и мертвыми!

– Вау! – засмеялась Тира, приглаживая пальцами волосы, прекрасно подстриженные у уличного парикмахера, весь салон которого состоял из расшатанного бамбукового стула и зеркала, повешенного на ствол дерева. – Я-то думала, ты решил признаться, что ты наркодилер или наемный киллер одного из этих высокопревосходительств…

– Ну, теперь уже ты шутишь, – и он поцеловал ее, уткнувшись носом в ямку на шее и вдыхая запах кожи.

Тира спохватилась, что его волосы колют ей ладонь, и поспешно отдернула руку, вспомнив культурные традиции и как подобает себя вести. Обычаи и суеверия пристали к ней, как родимые пятна. «Голова – это храм», – услышала она укоризненный голос Амары. Тире еще предстояло забыть привычку жаловаться тетке по любому поводу. «Я знаю, знаю, но…» – она оборвала себя, впервые прогнав призрак Амары из мыслей и из комнаты. Тетка не должна ее видеть в такой момент, завернувшуюся в крому малознакомого мужчины, в его объятьях, уступившую его постели, его желаниям – и себе.

Тира помнила свое изумление, когда в лагере беженцев Амара сказала – ей лучше назваться вдовой, потерявшей мужа во время голода или репрессий. Нехорошо, если люди узнают, что молодая незамужняя камбоджийка растит племянницу одна-одинешенька. Так не принято, объяснила Амара, точно забыв, что они вырвались из ада и у них только и есть, что одежда на себе, прикрыть кожу да кости. Зачем же взваливать себе на плечи мантию традиций разгромленной культуры? «Люди будут думать, что ты моя дочь, а раз так, пусть лучше считают, что ты зачата в законном браке, а не как-то иначе». Тира рассердилась – да кому какое дело! У них отняли родину, дом, семью – все самое важное пропало или погибло, так какая разница, что подумают другие, такие же побитые и обиженные жизнью? Ни Тире, ни Амаре не пришло в голову сказать правду – из всей семьи уцелели лишь они, чудом перебравшись через границу, потому что правда на тот момент уже не имела значения.

– Алло, алло… – напел Нарунн, постучав подушечкой пальца по кончику носа Тиры. – Леу бонг нийеай те оун? (Ты слышишь, как я звоню, дорогая?»)

Тира сразу узнала популярную песню Синна Сисамута и Рос Серейсотеа времен юности ее тетки. Там пелось о молодых любовниках, которые, по словам Амары, флиртовали по телефону.

– Ты все переврал, – сказала Тира Нарунну. – Это девушка ему звонит, а не наоборот. Ночью телефон звонит три раза, Синн берет трубку, и Рос начинает: «Алло, бонг…» – запела Тира, слыша электрогитару и клавишные.

– Я впечатлен. Ты действительно знаешь эту песню!

– Еще бы, – не удержавшись, похвасталась Тира. – Наизусть, каждое слово.

Долгое время музыка была ее единственной связью с Камбоджей. В старшей школе кхмерские рок-баллады довоенных десятилетий находили в душе Тиры живой отклик, в отличие от американской попсы, которой заслушивались ровесники и одноклассники.

Прикрыв глаза, Тира вдруг будто воочию увидела, как мать у кромки воды выпускает из бамбуковой клетушки воробья, а отец, стоя рядом с ней, держит в руке что-то похожее на конус, свернутый из листа банана. Тира зажмурилась сильнее, желая, чтобы они обернулись, дав ей разглядеть не только силуэты, но, как она ни старалась, родители так и стояли к ней спиной, почти вплотную друг к другу. «Интересно, а я где была в тот момент? Должно быть, с ними на берегу, раз помню эту сцену. Наверное, у них было прекрасное настроение при виде полета выпущенной на свободу птицы».

Тира притушила мысленный образ и спрятала туда, где он не пропадет. Наверное, это естественно – чем дольше она живет в стране, тем чаще вспоминается прошлое. Она должна научиться принимать всплывающие воспоминания и удерживать, пока не останется наедине с собой и сможет проанализировать увиденное, раздвинуть границы памяти. Девушка открыла глаза, вернувшись к Нарунну и непринужденному разговору.

– Знаешь, из-за этой песни, – сказала она, припоминая рассказы Амары, – из-за этого невинного ночного «Алло, алло» мой дед хотел запретить в доме все песни Синна Сисамута.

– Но отчего же? Все любили Синна Сисамута!

– А потому, что девушка, позвонившая первой, навела немалого шороху среди почтенных ревнителей традиций вроде моего деда. Срей кромум звонит мужчине под покровом ночи ни много ни мало из своей постели! Скандал!

– Но мы же уверены, что она девственница! – Нарунн лукаво подвигал бровями.

– Перестань! Я тут тебя просвещаю…

– Откуда ты столько знаешь?

– Если вы еще не заметили, доктор, я кхмерка.

– Неужто правда кхмерка?

Тире стало грустно. Этот вопрос и само понятие – кхмер или не кхмер привели к несчетным смертям и исчезновениям людей в их деревне в последний год правления красных кхмеров. «Коммунизм объединяет все народы… кроме вьетнамцев. Юоны – грязные лохмотья!» Все, кого подозревали в связях с вьетнамцами, были репрессированы… Нарунн ущипнул ее за нос:

– Да ты тоже самозванка, как и я!

Она печально улыбнулась.

– Я пошутил.

– Но ты прав, я действительно в некотором роде самозванка. Кочевница, аутсайдер. От меня не такого ждали.

– Как и от всех нас.

– Ну, наверное…

– Вот как?

– В Америке я чувствую себя камбоджийкой, зато здесь – больше американкой, чем за всю жизнь в США. – Взгляд Тиры потемнел, обратился внутрь себя, и она увидела маленькую девочку, идущую по длинному узкому коридору, очень похожему на тот, куда выходит дверь квартиры Нарунна. С самого первого визита у нее возникло ощущение, что она здесь уже бывала. – Есть такое валлийское слово, – продолжала она, – я его услышала на уроке поэзии в Корнелле, – hiraeth[10]. В английском нет точного соответствия и в кхмерском, наверное, тоже…

– Но все равно понятно, – нерешительно сказал Нарунн, – каждому сердцу, которое знавало потерю или желало невозможного. – Он улыбнулся: – Я прав?

Тира странно посмотрела на него.

– В принципе, да. Мучительная тоска по дому, которого нет. Болезнь, которая вызывает сразу и отчужденность, и навязчивую фамильярность.

– А, знаю эту болезнь, встречал у многих пациентов. Она есть и у меня – да что там, вся наша нация ею страдает. Болезнь неполноты, разобщенности…

– Да! – Тира ощутила неожиданный прилив любви к этому человеку, который понимает ее с полуслова.

– Но тогда ты ошибаешься – в нашем языке есть такое понятие.

– Правда?

– Тоска памяти. Ее, как тебе известно, очень боялись красные кхмеры, поэтому боролись с ней, как с эпидемией.

Тира кивнула, что-то припоминая. «Интересно, есть ли такое слово для человека? Можно ли тосковать по личности, которой так и не стал? По целостности, своеобразию и неповторимости, которых не узнал? Где теперь Амарин пралунг? А где мой? Чей дух или призрак зовет меня сейчас?»

– Алло, алло, – перебил ее мысли Нарунн со смехом. – Вызываю тебя обратно на разговор со мной!

– Прости.

– Ты что, всегда такая, в своих мыслях? Я же не могу соперничать с мечтой!

Тира улеглась на согнутую руку – свесившиеся кудри закрыли плечо и подбородок. Они с Нарунном лежали, соприкасаясь телами, почти одного роста. Скрученная в жгут крома провалилась в углубление между ними. Тира заметила, что, когда они занимались любовью, Нарунн покрывался гусиной кожей, словно его тело превращалось в картину импрессиониста – сплошь рябь и резонансы, усеянные точками удовольствия, подвижный блеск исторгнутой страсти, достигшей апогея.

Ее указательный палец бродил по его ключице, влево-вправо, делая пируэт в ямке ниже кадыка. Нерожденная музыка… Каждый человек носит в себе семя этой мелодии. Она вспомнила намеченное слепое отверстие на гобое и подумала – а у любви есть своя особая нота, невыразимая истина?

– Я не вижу тебя за этими волнами и ресницами, – поддразнил ее Нарунн, сдувая волосы с лица и заглядывая глубоко в глаза. – О ком ты мечтаешь, когда я рядом?

Тира глядела на его двигающиеся губы, не вполне понимая слова. Рядом с ней этот красивый мужчина с легким характером, Нарунн Ним. «Ним звали мою мать, но ей не очень повезло в жизни, и я взял ее имя себе в качестве фамилии. Теперь она всегда со мной», – рассказывал он. Как легко быть рядом с Нарунном, думала Тира. Он принимает живых и ушедших с удивительной безмятежностью, будто все его существо, а не только голова, – это храм, где есть место и для погребения, и для воскрешения.

– Кто-то, кого я знаю? – спросил он, не дождавшись ответа. – Кто-то особенный?

Тира кивнула.

– Твоя тетя.

У Тиры на глазах выступили слезы, и не успела она опомниться, как одна капля покатилась вниз. Нарунн тут же приподнялся на локтях – от этого усилия проступили ключицы – и перехватил слезу на полпути, на серединке носа. Он задержал губы, как шлюз, готовый вобрать в себя поток. Тира опустила голову, спрятав лицо у него на шее, и всхлипывала в гулкую пустоту углубления в форме челна за ключицей, в первый раз скорбя по Амаре в присутствии другого человека, с некрасивым безудержным рефреном икоты и судорожных рыданий.

Нарунн бережно опустил ее на подушку и прилег сам.

– Мое обучение было довольно скоропалительным и поверхностным, – заговорил он, интуитивно угадав, что только его голос может успокоить девушку. – При Пол Поте все было развалено, о мало-мальски реальной системе здравоохранения говорить не приходилось – ни работающих больниц, ни современного оборудования. Мы всем факультетом буквально копались в мусоре, собирая учебники и приборы по разгромленным университетским аудиториям. Из сотен врачей в Камбодже уцелели сорок пять – сорок пять! – причем половина сбежала из страны при первой возможности. Горстка оставшихся объединила усилия ради почти невозможной задачи – восстановить систему здравоохранения с нуля. Они обратились в Красный Крест, заручились помощью вьетнамских экспертов, тогда еще находившихся в стране. Молодые камбоджийцы, начавшие изучать медицину до войны, были рекрутированы в качестве «преподавателей»; отучившись семестр, начинали обучать этому материалу следующих. Учились мы по смеси русских, французских и вьетнамских текстов, и было великое счастье, если хотя бы «преподаватель» мог их разобрать. Мы буквально собирали знания по крохам, как дети в лесу, ища обратную дорогу в подобие цивилизованного общества, к каким-то способам лечения, возвращаясь по собственным исчезающим следам.

Тира слушала, и грудь его казалась морской раковиной под ее ухом, камерой эха и течений, древних рек и слез, непреходящей печали.

– Дай-ка я расскажу тебе об этих следах и облюбованных призраками тропах…

Сборы закончены – получился узел, который он унесет на плече. Ни чемодана, ничего лишнего, даже имени – за порог выйдет уже не Тунь. Он возьмет себе партийную кличку и новую личность, неизвестную близким, любимым, коллегам-музыкантам из ансамблей, где он играет, друзьям и соседям по этому муниципальному жилому комплексу – Белому Зданию, как его прозвали.

Из гостиной донесся какой-то звук. Ночь обостряет шорохи, любое шуршание кажется ближе и явственнее, и даже слабое эхо привлекает внимание. Легкий свист рассекаемого воздуха, ощущение чего-то подвешенного, качающегося. Дочка размахивает игрушкой, что ли? Деревянным йо-йо? Или одним из его инструментов? Нет, она бы напевала себе под нос, как всегда делает, проснувшись. Так человек и должен заново входить в мир после любой отлучки, думал Тунь, – с музыкой. Прислушавшись, он узнал шаги няньки, идущей к его комнате. От Ом Паан исходило спокойствие, когда она появилась в дверях с сумкой из листьев лотоса на шнурке, качавшейся у нее в руке. Вечером, заметив пустую соломенную циновку у двери, он поинтересовался у дочки, где Ом Паан. А няня все это время была на кухне, собирала ему еду в дорогу. Содействовала его уходу. Ом Паан уже некоторое время знала, что он уйдет. Тунь сказал, что ему необходимо будет исчезнуть, не пояснив ни почему, ни куда, но нянька интуитивно знала хореографию каждого его шага, направление и цель. Иногда Туню казалось, что Ом Паан слышит даже биение его сердца.

– Вы готовы, сэр? – спросила она.

– А что, к этому можно быть готовым? – отозвался он, стараясь говорить непринужденно.

Она печально улыбнулась:

– Нет, сэр.

Тунь кивнул. На редкость миниатюрная женщина – макушка на уровне его груди, детский росточек – Ом Паан была наделена твердостью камня и непоколебимостью скалы. Он увидел ее на улице примерно через год после того, как привел Ситу домой из больницы. Ребенок Ом Паан, восьмимесячный мальчик, умер от дизентерии, подхваченной во время перехода в Пномпень из Чантреа, деревни на юге Камбоджи, возле вьетнамской границы. Деревню разбомбили американцы, заподозрив в ней анклав Вьетконга и других коммунистов. Муж Ом Паан погиб за несколько месяцев до этого, наступив на неразорвавшийся снаряд во время вспашки поля. Когда Тунь увидел Ом Паан на улице, она казалась грудой горя и костей. Сита принялась дергать его за рукав, требуя, чтобы они взяли ее домой. Когда Тунь предложил просто купить незнакомке еды и одежды, дочь заявила: «Но, папа, она же сирота, как я!» Только тогда Тунь понял – дочь знает, что ее мать погибла и как это случилось. Вот так и вышло, что они привели Ом Паан к себе домой, рассчитывая, что она побудет у них, пока не окрепнет. Но оказалось, это Тунь и Сита недостаточно сильны, чтобы жить без Ом Паан.

Он часто гадал, что бы делал без неизменного присутствия няньки все эти годы. Разумеется, он никогда бы не ушел, не будь ее рядом с Ситой. Казалось, единственной целью своего пребывания в доме Ом Паан считала заботу о его дочери. Она никогда не обсуждала политику и не вмешивалась в жизнь Туня; лишь однажды ступила на дальнюю окраину его сердца – легко, как водомерка, – и угадала на нем трещины. «Вас опалила любовь», – только и сказала она. Тунь не стал говорить, что однажды его любовь, которая так глубоко его ранила, стояла точно там, где сейчас стоит Ом Паан. В тот день, когда у зала Чактомук он наткнулся на Чаннару и они, взяв фунтики-стаканы с соком сахарного тростника, не спеша пошли по набережной и долго говорили. Маленькая Сутира безропотно шла за ними. Чаннара вдруг спросила, нельзя ли им посмотреть, где он живет. Тунь, не желая расставаться, был рад угодить, но пожалел об этом, едва они вошли в квартиру, и Сутира в своей наивной, но жестокой детской честности произнесла:

– Как здесь… тесно…

Чаннара не слышала слов дочери, но тоже оглядывала обстановку, его небогатое существование одиночки. В голове Туня роились мысли, которые он не мог четко сформулировать. Именно тогда он понял, что не сможет дать женщине, которую любит, жизнь, к которой она привыкла и которой достойна.

– Ом… – начал он и не договорил. Почтенная тетушка… Он обращался к няньке, как Сита, хотя Ом Паан было максимум года сорок два. Она могла быть его старшей сестрой, и Тунь относился к ней соответственно, с уважением, благодарностью и любовью.

– Тут ничего особенного, рис с рыбой, – сказала она, подавая ему перевязанный шнурком сверток. Последовало короткое молчание, когда они избегали смотреть друг другу в глаза. – Пожалуйста, будьте осторожнее, – добавила она через несколько мгновений. Редкий в устах Ом Паан совет только усилил дурные предчувствия Туня.

Тунь поблагодарил ее и сунул сверток в свой узел. Его взгляд метнулся к двери в комнату Ситы, и страх снова сжал его сердце. Почувствовав это, Ом Паан сказала:

– Вы же знаете, я люблю ее как родную дочь.

– Я в этом никогда не сомневался. Просто я… Я не могу… – он замялся. Глубоко вздохнув, начал снова: – Я пытался написать письмо, объяснить, почему ухожу… Хотел попроще, так, чтобы она поняла, но…

Слыша, что голос от волнения и смятения идет вверх, Тунь замолчал, боясь разбудить дочку, спавшую в комнате всего в нескольких футах.

– Я сделаю все возможное, чтобы ее успокоить, – тихо сказала Ом Паан. – До вашего возвращения.

Тунь взял няню за руку и крепко стиснул. Он боялся сказать что-нибудь еще, не доверяя себе, и меньше всего хотел давать обещания. Возможно, не в его силах будет вернуться. Вполне вероятно, что еще сегодня правительственные силы схватят его и шлепнут на месте. Казнь Преапа Инна, устроенная десять лет назад, в шестьдесят третьем, еще свежа в памяти. Молодой повстанец, член «Кхмер серей» – националистического движения, оппозиционного и коммунистам, и монархии, Преап Инн был арестован по дороге из Южного Вьетнама в Камбоджу, куда он ехал принять участие в переговорах о вхождении в правительство представителей его группировки. Ему гарантировали безопасный проезд от имени принца Нородома Сианука, тогдашнего главы страны. Принц, твердо решив преподать урок на примере молодого мятежника и застращать поднимавшую голову оппозицию, приказал заснять казнь и в течение месяца крутить во всех кинотеатрах, заставляя смотреть и взрослых, и детей. Пятнадцатиминутный сюжет о том, как Преапа Инна заковывают в кандалы, сажают в клетку, как животное, осыпают проклятьями, швыряют в него отбросы, а затем расстреливают силами специальной команды – тот спектакль жестокости произвел на Туня впечатление непривычной черствостью, проявленной соотечественниками в отношении своего, камбоджийца. Именно это испугало его больше всего – казнь, превращенная в развлечение, бесстыдная демонстрация бесчеловечности. С тех пор сменилось не одно правительство; принц Сианук, свергнутый три года назад, живет в изгнании и курсирует между Пекином и Парижем. Низложили его в семидесятом году, а военный переворот возглавил принц Сисоват Сирик Матак. Бывший главнокомандующий Сианука и министр обороны, Лон Нол, теперь президент молодой республики Кампучия. На словах горячо выступая за либеральную демократию, Лон Нол массово бросал в тюрьмы и подвергал пыткам своих врагов. Несмотря на американскую военную помощь и поддержку его правительства, силы оппозиции крепли, закаленные ужесточающимися репрессиями. Насилие стало основным средством политического самовыражения, и Тунь опасался, что происходящее – лишь верхушка айсберга. В темном узком коридоре он задышал ровнее и собрал в кулак всю свою решимость. Ему казалось, что за дверью слышится дыхание Ом Паан. Она не уходила, глубоко опечаленная. Через секунду он услышал ее шаги, затихшие в комнате Ситы, но Тунь понимал, что, как и он, Ом Паан сегодня не заснет. Дойдя до конца коридора, он спустился по широкой открытой лестнице, метавшейся туда-сюда резкими зигзагами. На площадках он невольно замедлял шаг, припоминая разговоры за несколько лет с соседями – госслужащими и дипломированными специалистами, которым заработок позволял жить в современном многоэтажном доме, разительно отличавшемся от традиционного кхмерского жилища и китайских шопхаусов[11] и казавшемся современным. Тунь вспомнил, как дочка порезала ножку о разбитое стекло и целый этаж сбежался ей на помощь. Живя без матери, Сита не испытывала недостатка в материнской заботе и любви. Эта мысль немного успокоила Туня, и ему стало легче идти. Может, девочка и не станет так уж по нему скучать.

Уже на земле он услышал звуки бамбуковой флейты, слабо доносившиеся из благоустроенных садов на восточной стороне, параллельно реке Бассак, до которой было метров шестьсот. Ему вспомнились несчетные часы, которые он провел на улице, сочиняя музыку, когда в квартире было слишком жарко или отключали электричество и единственным источником света было небо. Сегодня электричества снова нет – обычное дело во время войны, – но лестница залита лунным светом. Глядя на сквозную каменную резьбу на стенах, Тунь в который раз восхитился тем, как дизайнер играет с углами и формами, используя срамаол – тени и полутени, чтобы собрать, сфокусировать естественный свет и осветить замкнутое пространство, оставив его, однако, прохладным и полным воздуха. Модернистской архитектуре присуща легкость, которая начала менять Пномпень в годы независимости. Белое Здание не было исключением, и сейчас, в свете полной луны, оно казалось бесплотным, как виденье, мрачным и мелово-белым, в соответствии с названием.

Это дом его дочери, сказал себе Тунь. Она уцелела после бомбежки, уничтожившей ее деревню. Значит, ей судьба жить. Дом выдержит. Должен выдержать, иначе Тунь сейчас уходит зря. Он вернется сюда любой ценой – если уж не обнять дочку, то хоть убедиться, что за этими стенами она в безопасности.

Он пересек треугольный газон за домом и вышел на угол улицы, где легко было поймать попутку в любое время суток. Даже в ночной час и с отключенным электричеством горожане были на ногах, только ступали потише и жестикулировали спокойнее. Их силуэты напоминали теневой марионеточный театр на фоне жемчужно-серой ночи. Большинство – беженцы из деревень, жившие теперь на улицах и переулках. Лон Нол со своим правительством оказался неспособен справиться с ими же созданным хаосом, и семьи перебивались, как могли, натягивая брезент и расстилая циновки, где только было место, и обкладываясь мешками с песком (если могли себе позволить такую роскошь) на случай, если заревут сирены, возвещая о новом воздушном налете.

С тележек продавали супы и каши. Исходивший от них запах делал улицу уютнее, не такой опасной, а в укромных уголках даже знакомой, как собственная кухня под открытым небом. Мальчик-китаец отбивал быстрый ритм деревянными палочками для еды. Получавшийся звук походил на барабанную дробь: пек-пок, пек-пок – ритм, принесший название ночной закуске: лапша пек-пок. За мальчишкой шагал отец, кативший деревянную тележку, тяжелую от керамических мисок и ложек, лапши, нарезанных овощей и большой жестяной кастрюли дымящегося бульона. В конце квартала отец с сыном остановились принять наперебой поступавшие заказы; хозяин наливал суп, а мальчик относил тарелку за тарелкой покупателям, ожидавшим в своих домах или палатках.

Тунь жадно запоминал эту ночную сцену, смешение запахов, тихую музыку жизни, которая идет себе на радость людям, несмотря на нависшую над городом тень смерти и постоянную угрозу воздушного налета. Нормальная жизнь… Уставший, давно живущий в напряжении, Тунь будет горько тосковать по ней. Там, куда он направляется, ничего подобного нет – ни тележек с едой, у которых можно утолить ночной голод, ни рынков, ни ресторанчиков, ни дома, ни семьи. Только джунгли. Он даже не знал, куда они с товарищами идут: в условленных местах их будут встречать проводники, причем первый примет группу уже у Чрой Чангвар, сразу после переправы через Тонлесап. Точное местонахождение тренировочного лагеря должно оставаться в тайне в продолжение всего перехода на случай, если их схватят.

И снова Тунь поколебался, борясь с желанием развернуться и зашагать обратно к той жизни, которая имела для него какой-то смысл. Дочь для него – все, она дает цель и значение всему, что делает Тунь, но, как ни странно, мысль о Сите напомнила ему, почему он должен идти до конца. В войне человек обязан принять чью-то сторону. Если мяться посередине, есть все шансы попасть под перекрестный огонь. А еще, сильнее страха, в нем жила вера в необходимость создания общества более справедливого, раз уж не более милосердного. В то время Тунь твердо верил в будущее, хотя настоящее рушилось и сыпалось на глазах и на смену одному порядку приходил еще более коррумпированный и жестокий. Можно винить Америку за этот мальстрем, но со времен своего студенчества, прожив несколько месяцев в столице великой нации, он успел воочию увидеть работу правительства и действие Конституции и не оставлял надежды добиться того же и в Камбодже. Если такой огромный и разнообразный народ, как в США, смог сплотиться вокруг одного идеала, не распавшись на группировки по сферам интересов, то у маленькой и этнически однородной Камбоджи шансов даже больше.

Демократия. Не существует более эффективной системы управления обществом. Тунь горячо верил в это даже сейчас, когда правительство Лон Нола не оставило от демократии камня на камне. Демократическая Кампучия, этот изначально обреченный фарс, при поддержке американской военной мощи превратилась в затянувшееся фарисейство.

Какой у него был выбор, кроме как связать свои надежды с туманным будущим? Тунь примкнул к тем, кто воевал за это будущее, хотя и сомневался в коммунистической идеологии из-за ее грубоватой своеобычности, буквальности, отсутствия в ней метафор и музыки…

Стоп. Нельзя углубляться в рассуждения, иначе все начнет разваливаться, как неизбежно происходит, когда человек философствует. Делай, что должен… И все.

Завидев велотакси, Тунь жестом подозвал его к себе.

– Мост Чрой Чангвар, – сказал он сидевшему за рулем поджарому подростку, выглядевшему таким же костлявым, как его драндулет.

– Да, сэр, спасибо, сэр! – рассыпался в благодарностях мальчишка, еще не набравшийся уверенности опытного водителя. Он вообще не был похож на горожанина.

Тунь видел, что мальчик слишком вежлив и у него чересчур мягкое обхождение для велотаксиста. В Пномпене его ровесников набирали служить в милицию в рамках патриотического призыва Бамреур Джиат – «Послужи народу»; соблазняя предлагаемыми на выбор М-1, М-16 или АК-47. Мобилизованных юнцов можно было видеть повсюду и в любой час, карабины болтались на руле велосипеда рядом со связкой учебников, когда мальчишки спешили из школы или из дома на круглосуточное дежурство – патрулировать город на предмет возможных «провокаций левых». Наверное, Туню не стоило заводить разговор с этим странным водителем, но ему хотелось хоть элементарного общения. Когда они уже отъехали порядочно, Тунь, чувствуя, что можно не опасаться, спросил:

– Откуда ты?

– Из Банаама, сэр.

Тунь повернулся и пристально поглядел на него:

– Из Банаама возле Ник Лоунга?

– Да, сэр.

– Когда ты пришел в Пномпень?

– На другой день после бомбежки Ник Лоунга. Мать заставила меня уйти, боялась, что мы станем следующими. Хотя сама осталась дома.

Тунь промолчал. Еще одна оторванная от родных корней судьба, еще одна разбитая семья.

– Ты и в Банааме водил велотакси?

– Нет, сэр. Мама истратила на него все свои сбережения, чтобы я как-то зарабатывал на жизнь. Когда я скоплю достаточно, то перевезу ее сюда… – Его голос стал тише и безнадежнее. – Но здесь все за деньги, даже чили и лимонное сорго. В деревне мы просто обмениваемся с соседями специями, овощами, фруктами, а здесь я живу на одном рисе с солью. В хороший день позволяю себе немного прахока[12]…

На углу набережной Сисовата, перед самым мостом, Тунь слез и выгреб из карманов несколько банкнот, которые взял с собой, – основные сбережения он оставил Ом Паан. Он протянул деньги мальчишке, который не решался их взять, ошеломленный щедростью незнакомца, экстравагантным жестом во времена всеобщего обнищания. Тунь силком сунул ему деньги в руки.

– Спасибо, сэр, – пробормотал юнец. – Спасибо.

Тунь огляделся. Здесь было еще более людно, несмотря на ночной час. В густом гуле голосов и шума трудно было отличить один звук от другого. Справа, в нескольких шагах, Тонлесап лениво плескался о берег, навевая на неспящих апатию, слабость, рассеянность. Массивные бетонные развалины моста Чрой Чангвар тонули в ночном мраке: в прошлом году инсургентам удалось заложить бомбы и разрушить три пролета. Теперь опоры торчали из воды щербатым оскалом. Паром снова стал единственным средством переправы.

Тунь и его товарищи и мечтать не могли о лучшем месте для незаметного отхода. Впереди, на другой стороне дороги, «универсал» трижды мигнул фарами. Тунь узнал условный сигнал и машину – прокатный темно-зеленый «Пежо 404», популярный и надежный семейный автомобиль, очень распространенный и потому не привлекающий внимания. Внутри ждали товарищи – двое мужчин и женщина. На тот берег они переберутся на пароме прямо в «универсале», а если в районе доков их остановит патруль, говорить будет сопровождающая их товарищ, пустив в дело свой шарм. «Кое-что никогда не изменится, – ворчала товарищ Нуон, накануне вечером ознакомившись с планом ухода. – Значит, равноправия нам ждать еще долго». Ее замечание вызвало резкую критику со стороны присутствовавшего политработника, усмотревшего в нем недостаток веры не только в революционное движение, но и в партию. Организация, сказал он, никогда не ошибается. Сейчас, глядя вокруг, Тунь не слишком беспокоился: власти в первую очередь интересовала обстановка в городе, поэтому выйти из Пномпеня было гораздо легче, чем войти. К тому же эта небоевая задача доверена зеленым подросткам, недисциплинированным и почти не обученным. Их легко подкупить: ничто не очарует мальчишку с автоматом больше другого сокровища из блестящего металла. Тут и пригодятся часы на запястье Туня: хорошо, что он не отдал их велотаксисту. Вспомни он о часах в тот момент, Тунь мог счесть себя обязанным отказаться от последнего сомпирак сивилаи, легкомысленного «объекта цивилизации», не имеющего никакой ценности в джунглях, где время перестает существовать. В каком-то смысле для него уже перестало.

Однако надо спешить – товарищи сигналят снова. Вот и все, подумал Тунь, прикрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Локта! Локта! – долетел до него детский голос откуда-то сзади, когда он уже шагнул вперед, готовясь перейти дорогу. Глаза сами собой широко раскрылись.

Нарунн рассказал Тире, что ему было шестнадцать, когда закончилась власть красных кхмеров. При них погибла вся его большая семья – больше двадцати человек, включая отца, деда с бабкой, пятерых братьев и сестер, двоюродной родни, тетушек и дядюшек, племянников и племянниц. Последней умерла мать Нарунна – в родах, пытаясь дать жизнь ребенку, зачатому насильно. Пришлого насильника, который приютился в соседней деревне, выволокли в поле и казнили. Пуля в голову и вторая в пах – назидания ради: таких преступлений Организация не терпела. После публичной самокритики и признания собственной вины в том, что она выглядела недостаточно скромно и революционно и привлекла нежелательное мужское внимание, его матери оставили жизнь, тоже обернувшуюся наказанием. Она до последнего надеялась, что отсутствие менструаций в последующие месяцы – признак менопаузы: в конце концов, ей почти пятьдесят, но затем начал расти живот, при том что остальное тело оставалось худым. Наступил девятый месяц, начались роды, и после ночи пота, крови и ослепляющей боли жизнь внутри нее отказалась от попыток выйти наружу, словно поняв, что вне утробы у нее нет шансов. У Ним не осталось сил на скорбь, ярость, сожаление или страх: она знала, что умрет, и была готова к смерти. Она свернулась на деревянном полу, обхватив живот, безжизненность внутри. Тело внутри тела, живой гроб для мертвого ребенка… Ним утешалась сознанием, что из всех своих умерших детей хотя бы этого она может навсегда обнять. Она успокоила свое сердце и замедлила дыхание, сберегая его для Нарунна, единственного из ее пяти (шести, считая нерожденного) детей, который остался в живых.

Когда забрезжил рассвет и Нарунн, как обычно, вернулся со своего рабочего участка – каменного карьера рядом с горой в соседнем районе, Ним собралась с остатками сил озвучить мысли, которые удерживали ее на этом свете.

– Я заключила со смертью мир, – проговорила она слабо, но спокойно, пристально следя за беззвучными параллельными ручейками, стекавшими по сторонам носа Нарунна. – И хочу, чтобы ты примирился с жизнью. Бери от нее больше, чем я могу дать тебе, сынок. Иди вперед. Увидимся там…

Но горе надолго приковало Нарунна к той деревушке. Режим пал, однако земля была нашпигована неразорвавшимися минами, над деревенскими висел постоянный риск похищения бандами красных кхмеров и жестокой расправы, не было средств к существованию, а самое важное, юношу не покидало ощущение, что если он уйдет, то не выполнит долг последнего из рода – быть памятным столбом на отсутствующих могилах. Это еще довольно долго удерживало Нарунна в деревне на берегу реки, и он посвятил это время самообразованию, стараясь наверстать потерянные годы.

Книг не было, поэтому он искал любых знаний – у монахов, художников, музыкантов и деревенских стариков, подбирая крохи уцелевшей мудрости. Повторяя буддистскую дхарму на пали и санскрите, он постигал глубину языка, улавливал корни слов и их родство, неизбежную ротацию и возвращение – анатта, анантакол, авасана, аникка. Бескорыстие. Вечность. Завершение. Скоротечность. Ничто не является неизменным, даже смерть своего рода непрерывность и преемственность. Нет ни конца, ни начала, только аналей – бездомность, постоянный поиск подлинного себя. От ник смоат, этих проникновенных певцов, Нарунн узнал, что музыка способна исцелять, что человеческий голос – самое сильное лекарство, он способен поднять даже мертвых. От деревенского знахаря Нарунн услышал, что лечение – это диалог, мирный компромисс, старый, как мир, торг между жизнью и смертью. Присутствуя во время родов, он наблюдал, как акушерка переворачивает младенца головкой к родовому каналу, повторяя импровизированные жесты присутствующей женщины-медиума, танцевавшей под музыку кхмер леу, горных кочевников ратанакири, проходивших тогда через его деревню. Инструментами им служило все – от листка дерева до амваета, духового инструмента, чьи изгибы были столь же картинны, как у павлина. Нарунн думал о муках, которые вынесла его мать во время родов, пока он был в каменоломне. Будь в деревне врач, больница или поликлиника, смерть Ним можно было предотвратить. Будь здесь лекарства, хоть элементарные обезболивающие, ее боль и страдания можно было бы облегчить.

Во время долгих бесед со старым аптекарем, попавшим в деревню из Пномпеня во время массового исхода (при красных кхмерах он скрывал свою профессию, чтобы выжить), Нарунн задавался вопросом, является ли исцеление в равной степени прыжком веры и наукой, парадоксом знания о неизбежности конца и желания остаться в этом мире, бескорыстно служить другим, продлить изначально краткосрочное. «Из тебя выйдет прекрасный врач, – говорил аптекарь, убеждая юношу идти в столицу. – Там есть для этого возможности, ведь идет восстановление страны». Если бы его здоровье не было подорвано каторжным трудом и недоеданием, старик и сам вернулся бы в Пномпень. Зная, что его дни сочтены, он настаивал, чтобы Нарунн не хоронил себя заживо в глухой деревушке. Надо продолжать обучение, расти, не ограничиваясь пределами родной географии. Невежество, убежденно говорил старик, – это тоже ад.

Решившись последовать завету своего наставника, Нарунн наконец отправился в Пномпень – сперва на лодке, затем пешком, пересекая реки и ручьи в рыбацких каноэ, а однажды, к своему изумлению и удовольствию, на спине слона, сидя позади махаута[13]. По заросшим травой и молодыми деревцами железнодорожным путям Нарунн передвигался на еле ползущих остовах поездов. У него не было ни золота, ни ценных вещей, чтобы обменять на место в одном из вагонов, поэтому ему предложили забираться прямо на тепловоз и пристроиться возле радиатора.

– Места бесплатные, – сказал кондуктор, кивнув на облепивших тепловоз мужчин. – Но ты знай, там опасно. Там можно вообще никуда не доехать. Эта часть пострадает первой, если мы наедем на мины, заложенные бандами красных кхмеров, или нарвемся на засаду.

Нарунн взглянул на враз окаменевшие лица попутчиков и забрался на тепловоз. Ему пришлось совершить прыжок в неизвестность – заветной цели не видать без небольшого путешествия. На память пришли последние слова матери: «Увидимся там». Тогда он подумал – мама говорит о встрече после смерти, неизбежном конце всего живого, но постепенно пришел к выводу, что «там» означает другую сторону кошмара, в который для них превратилась жизнь. «Иди вперед, сынок». Мама будет жить, пока жив он.

Оказавшись в Пномпене, Нарунн начал искать дом, о котором рассказывал аптекарь. По описанию старика он представлял себе нечто величественное, ультрасовременное и несокрушимое. Он спрашивал всех встречных, механически повторяя часть названия, которая задержалась в памяти, но никто понятия не имел о Белом Здании. Вскоре Нарунн убедился, что многие обыватели еще вчера жили в провинции и перебрались в Пномпень только потому, что столица была одним из немногих мест в Камбодже, свободным от красных кхмеров. Навстречу Нарунну попадались такие же скитальцы, как он сам. Что до коренных жителей Пномпеня, многие сгинули за четыре года изгнания, а чудом уцелевшие вернувшиеся смертельно боялись откровенничать и вообще давать любую информацию, поэтому тоже притворялись несведущими.

В первый день Нарунн всего этого не знал. К концу дня бесплодных поисков, голодный и выбившийся из сил, он уже готов был махнуть на все рукой, когда полупомешанный нищий, который уже некоторое время ходил за юношей как тень, сделал знак идти за ним. Бормоча на неразберимой смеси кхмерского и французского, нищий привел Нарунна к циклопическому полуразрушенному строению на берегу реки. «Боединг сар», – прошептал нищий, словно там водились привидения или самое «белое здание» было призраком.

Войдя, Нарунн увидел – так и есть. Это был призрак дома с жильцами-призраками. «Я боюсь…», «Как здесь тихо…» – было написано углем на стенах и полах. «Остались только солдаты…», «Я боюсь…», «Я боюсь…» Некоторые слова стерлись, оставив неясные следы, зато другие были черными и четкими, припорошенные угольной пылью, словно выведенные всего несколько дней назад. «Где ты? Где я? Что это за место?» Живые разговаривали с мертвыми, а мертвые искали эхо себя – тени и силуэты своих тел, свидетельства, что они когда-то существовали.

Имена, даты, цифры. Косые дроби и значки, понятные только тем, кто их писал. Схематичное изображение семьи, где перечеркнут каждый, кроме последнего в ряду. Неровные круги на палочках, напоминающие леденцы или цветы. Еще каракули, выведенные рукой ребенка или сумасшедшего. Рисунки преследовали Нарунна, пока он переходил по первому этажу из одного корпуса в другой. Лестница была покрыта следами грязных ног. Нарунн пошел по следам, но на первой площадке они исчезли. Он продолжал подниматься – вместо того, кто оставил следы внизу. Дойдя до нужного этажа, он сосчитал квартиры слева направо, потом справа налево. Убедившись, что нашел то, что искал, Нарунн подошел к двери. Квартира явно была обитаема, и сердце юноши наполнилось радостной надеждой. Он рассказал жильцам о старом аптекаре, который просил узнать, не вернулся ли кто из родных. Мать семейства, вокруг которой собрались трое детей-подростков, настороженно ответила, что никогда не слышала ни о каком аптекаре. Ее муж погиб при Пол Поте, перед самым падением режима, во время больших чисток, пояснила она во избежание путаницы.

Женщина сочла, что квартира ничья – она стояла пустой, без вещей или мебели. В ее голосе появилась опаска: а Нарунн уверен, что это тот корпус? Да. Возможно, другие жильцы что вспомнят, предположила она, явно желая, чтобы он ушел. Комплекс большой, шесть корпусов, некоторые квартиры до сих пор стоят пустые. Новое правительство разрешило народу селиться в брошенных домах, напомнила она. Может, семья аптекаря нашла себе дом побольше, богатую виллу, принадлежавшую раньше зажиточному семейству? Нарунн кивнул, чувствуя, что искать дальше нечего. Обескураженный, он поблагодарил женщину и направился к лестнице. Красные кхмеры ушли несколько лет назад, и если бы кто-то из родственников аптекаря остался в живых, они бы уже вернулись, как обещали друг другу, когда их разлучили и отправили в разные провинции.

– Если ты их найдешь, скажи им, что ты мне как сын, – сказал ему наставник. – А если не найдешь, что уж тут говорить. Я пойму твое молчание.

Вот именно, молчание, думал Нарунн, поднимаясь по крутой бетонной лестнице. Лучше не тревожить мертвых, пусть покоятся там, где лежат.

Ему было любопытно, хорошо ли виден сверху Пномпень. На западе он разглядел многоярусную пирамиду Монумента независимости, возвышавшуюся над деревьями, золотую крышу Ват Лангки, блеснувшую в заходящем солнце, национальный спортивный комплекс, напоминавший в вечернем свете полупрозрачное сооружение из слоновой кости. Нарунн еще не знал, чтó именно видит, но постепенно запомнил названия памятников и их историю: автор проекта Монумента независимости знаменитый архитектор-модернист Ванн Моливанн, храм Лангки красные кхмеры превратили в склад, на стадионе проходили массовые казни. С востока вдоль Белого Здания тянулась широкая полоса запущенной земли – в длинных ровных рядах еще угадывались следы ландшафтных садов. Где-то поблизости Нарунн угадывал реку, но не видел ее за домами и деревьями. Облокотившись о перила, он вглядывался в северные районы Пномпеня, различая очертания овеянной легендами линии горизонта. За день блужданий по городу ему запомнился сверкающий купол и шпиль королевского дворца, старинная Национальная ассамблея и богато украшенный Ват Ботум Вадди. Очень красивый город, искренне думал Нарунн, восхищенно оглядываясь в сгущавшихся сумерках.

С реки подул ветер, принеся тяжелый запах грязи и муссонов. Если пойдет дождь, бетонный козырек не даст Нарунну промокнуть. Может, переночевать на площадке, на свежем воздухе? Но, поразмыслив, юноша вспомнил невнятные предостережения безумца-нищего: «Ты находишься среди изголодавшихся людей. Внимательно следи за своим мешком риса!» Отовсюду веяло страхом – от каждого встреченного горожанина, от настороженной тишины и испуганной неподвижности семей, прятавшихся за закрытыми дверями квартир, которые отныне придется делить с призраками. Прежде этот город был прекрасен и мирен, но теперь, кроме царящего здесь беспокойства, в воздухе пахло угрозой. Насилием. Нарунн не для того проделал такой путь, чтобы его ограбили и убили, лучше вернуться в подъезд и отыскать что-нибудь понадежнее.

В конце длинного коридора нашлась пустая квартира с выбитой дверью. По грязной плитке в гостиной Нарунн прошел к двум дверям в дальней стене, которые вели в ванную и на маленькую открытую террасу с кухней. Все было в запустении, однако Нарунну обстановка показалась более чем приличной. Он заглянул в спальню. Пылинки танцевали в угасающем вечернем свете, проникающем через высокое окно со сломанными ставнями. Он распахнул их наружу, отступил и заметил на стене у окна надпись: «Дорогой, если ты жив, вернись ко мне…» Сверху над этим любовным посланием был рисунок – обведенная углем тонкая женская рука, левая, с длинными изящными пальцами, а рядом намеренно незаконченная правая, словно ожидавшая ответа от любимого. Заключительная фраза заставила Нарунна опуститься на колени: «Я буду ждать тебя. Всегда».

Наступила ночь. Не имевшему ни дома, ни родни Нарунну послание на стене показалось необъяснимо приветливым. Ему было спокойно и хорошо рядом с этими незамкнутыми объятьями. Пустая квартира стала его домом – где еще он найдет уголок, где все дышит любовью и близостью? Стены шепотом напоминали юноше о его собственных желаниях, о поисках любви, которая все вынесет, все выдержит и эхом разнесется по обоим мирам.

«Мистер Браун» и «мистер Смит» возились на заросшем травой бережке, радостно брызгая друг на друга водой из сложенных ковшиком ладоней. Чем-то подростки напоминали Старому Музыканту пресноводных дельфинов, которых он однажды видел, катаясь на лодке в Крати. Наверное, способом общения – криками и условными сигналами, понятными только им. Сейчас, когда мальчишки не повторяли английский урок, их было проще воспринимать как Дару и Сока. Лишенные святости своих одежд, оставшиеся в одних коричневых набедренных повязках скромности ради, в воде Дара и Сок снова превратились в детей. Они помогли Старому Музыканту спуститься по змеиной, с кобрами-нагами, лестнице, чтобы и он мог постирать одежду в реке. Старик удобно устроился на второй ступеньке, откуда легко доставал до воды.

Юные послушники прыгнули обнаженными в Меконг, побросав повязки на берег, и побежали к буйволу, который плыл, выставив над водой только голову. На спине буйвола очень прямо стояла совсем юная девушка с длинными черными волосами, падавшими из-под конической шляпы. Издали казалось, что она скользит по воде. Девочка чуть заметно повернула голову – ее отражение напоминало тень гномона на солнечных часах – и осталась невозмутимой, даже когда мальчишки, брызгаясь и визжа, подплыли к ней.

– А ты куда? А ты вьетнамка? Буйвол-то ваш? Ра’т де’п! – добавил Сок по-вьетнамски, на котором вполне сносно изъяснялся, как почти все в его приграничной деревне. Старый Музыкант и сам помнил несколько фраз еще с дней, проведенных в лесном лагере с вьетнамскими товарищами. Интересно, что имел в виду Сок, говоря «очень красиво», – девушку или буйвола?

Заплыв вперед, они подносили ко рту буйвола купы водяного гиацинта.

– А ему сколько лет?

Девочка не отвечала. Безграничная невозмутимость, сродни божественному внутреннему спокойствию, окружала ее непроницаемым коконом. Старый Музыкант очень хотел, чтобы она обернулась. Сердце заныло от знакомой боли – девочка была не старше Ситы, когда он оставил ее и пошел воевать за идеалы, которые теперь перестал понимать.

Он не отрывал взгляда от девочки, пока она на своем буйволе не скрылась из виду.

Мимо, лопоча и захлебываясь, в сторону города проплыла моторная лодка, груженная плодами помело и сахарным тростником. Расходящиеся волночки лизали ступени, где сидел Старый Музыкант, убаюкивая, увлекая в поток воспоминаний. На несколько мгновений одним движением век он перенесся в ночь своего исчезновения, а затем, почти неощутимо вздрогнув, оказался снова на змеиной лестнице. Мир вновь разделился – половина под повязкой на глазу, другая перед ним, залитая ярким полуденным солнцем.

– Локта, локта! – Старый Музыкант обернулся на голос и увидел, что Дара торопливо бредет к нему по грудь в воде, сжимая в поднятой руке что-то темное и жесткое.

Сом, решил Старый Музыкант, разглядев смутный согнутый силуэт, однако его насторожила неподвижность рыбы. Когда Дара приблизился, старик разглядел – это вовсе не рыба. По спине пробежал холодок. Первым побуждением было прыгнуть в реку и выхватить оружие. Старику хотелось крикнуть «Брось!», но он передумал: если пистолет заряжен, может произойти выстрел. Дара, отлично сознавая опасность своей находки, осторожно положил ее на ступени. Сок, оставшийся сиротой из-за такого же оружия, точно онемел, и Старому Музыканту оставалось лишь догадываться, о чем думает мальчишка: кого ранили или убили из этого оружия? Судя по тому, что пистолет совсем новенький и блестящий, его бросили в реку сравнительно недавно. Он явно недолго пролежал на илистом дне Меконга.

Старый Музыкант тщательно вытер руки о рубашку, осторожно взял пистолет, направив ствол в сторону от себя и мальчишек, и проверил патронник, стараясь не задеть спусковой крючок.

– Никогда не направляй оружия на тех, кого ты не готов убить, – внушительно прорычал ему командир в тренировочном лагере в джунглях. Отогнав воспоминания, старик сосредоточился на пистолете. Увидев, что патрона в стволе нет, Старый Музыкант даже чуть обмяк от облегчения. Что ж, логично – даже один патрон можно запросто продать на черном рынке, не опасаясь, что тебя накроют с оружием в руке. «На улице нашел», – скажет какой-нибудь Дара или Сок дилеру в переулке возле улицы Конфедерации России, где целый ряд ларьков торгует таким снаряжением смерти под видом копий американской военной формы и атрибутики.

Старый Музыкант помнил изобилие оружия – неистощимые запасы, вдруг оказавшиеся в распоряжении революционных вооруженных сил, когда они захватили власть в стране в апреле 1975 года и объединили собственный арсенал с тем, что было у правительства Лон Нола, получившего от США за время гражданской войны военной помощи почти на два миллиарда долларов. Во время насильственного переселения жителей столицы в провинции и четырех лет революционного режима пистолеты тридцать восьмого калибра, похожие на тот, что он держит сейчас в руках, вместе с АК-47 и М-16 запросто раздавались юнцам, как игрушки. Большинство подростков, неграмотных, никогда не посещавших школу, не понимали ни доктрин, ни идеологии, за которые воевали, но им нравились восторг и власть от ощущения боевого оружия в руках.

Сейчас АР-15, хранившуюся как семейная реликвия, бывший солдат революции несет в ломбард, чтобы оплатить похороны маленькой дочери, умершей от малярии, а извлеченную из тайника и несколько раз перепроданную за пару долларов гранату бросает фермер, чтобы избавиться от соседа, зарящегося на спорный клочок земли. Молодая мать, подавшаяся в саперы, ночью снова устанавливает извлеченные за день из земли мины, боясь, что, если обезвредить все, у нее не будет работы и нечем будет кормить детей, хотя именно «прыгучая Бетти» сделала ее вдовой, и «тихие убийцы», оставленные в земле, могут десятилетиями сохранять свою поражающую силу.

Старый Музыкант знал такие раздробленные души, одновременно беспомощные и опасные, каждая и жертва обстоятельств, и орудие убийства, по своему выбору. Достаточно одной-единственной проволоки – страха, гнева, отчаяния, чтобы они сдетонировали, вызвав непоправимые разрушения.

– Что нам делать, Локта? – спросил Дара. Сок не сводил с пистолета глаз.

– Отнесем настоятелю, – решил старик, желая приободрить мальчишек. – Почтенный Конг Оул знает, как поступить.

Пока они поднимались по лестнице, у Старого Музыканта перехватило горло – не от того, что двое мальчишек в своей невинной наготе нашли боевой пистолет, а от будничности оружия, ставшего валютой, на которую можно выменять еду в этом бесконечном цикле бедности и насилия.

В этом он тоже видел свою вину.

– Вот так следы и привели меня в эту комнату, – держа Тиру в своих объятьях, Нарунн приподнял ее лицо за подбородок и пристально поглядел в глаза. – К этой минуте с тобой. Иногда несчастная любовь одной пары вознаграждается союзом другой – спустя годы, десятилетия, даже целую жизнь. Ты позвала, я пришел и с тех пор ждал тебя.

Тира сглотнула комок в горле:

– А где были… изображения тех рук?

Нарунн сел и подтянул ее повыше, лицом к закрытому окну над кроватью. Переплетя свои пальцы с пальцами Тиры, он вытянул руку и приложил их ладони к стене.

– Вот здесь.

В зале церемоний вокруг Старого Музыканта быстро собралась толпа. Пистолет лежал посередине на соломенной циновке, притягивая взгляды, будто обладая гипнотической силой.

– Это еще откуда? – раздался голос из массы бритых голов и шафраново-желтых ряс.

– Я в реке нашел! – торжествующе ответил Дара, в котором страх уже сменился гордостью.

– Где конкретно? Как он туда попал? А он чей? А он стреляет? А патроны в нем есть? Небось принадлежал продажному полицейскому!

Вопросы и мнения били ключом.

– Нет, с такими ходят телохранители. Должно быть, дорогой…

При появлении настоятеля все сразу притихли.

– Такую бы любознательность да к вашим занятиям, – посетовал Конг Оул, опускаясь с другого края циновки напротив Старого Музыканта, и с улыбкой огляделся, будто повод для собрания был совершенно невинным. – Дети мои, вернитесь в свои кельи.

Послышался общий стон, но, подчиняясь приказу, пусть и высказанному мягко, монахи начали расходиться. Вскоре остался только один, который будто прирос к месту, – Макара. Родители недавно отправили его на послушание в храм, чтобы оградить от опасностей улицы.

– А сколько он стоит? – без обиняков брякнул он.

– О, я не знаю, – невозмутимо ответил настоятель, словно не замечая поведения послушника. – Ты себя этим не тревожь.

– Долларов пятьдесят самое меньшее, – не отставал Макара.

Старый Музыкант не знал, от чего у мальчишки горят глаза – от жадности при мысли о столь солидной сумме или от наркотической ломки.

Когда стало ясно, что церемония призывания духа в тело не помогла, родители отвезли Макару в местный реабилитационный центр, где метод лечения был один – в буквальном смысле выбивать дурь из наркоманов. Макара продержался там неделю. Не послушав сердитого предупреждения мужа («Мальчишка не изменится, если его оберегать от малейшего ветерка!»), мать забрала его домой, расстроившись при виде синяков и ран, покрывавших тело сына. Макара поклялся, что не притронется к наркотикам, но буквально через несколько часов его поймали за руку на краже скромных украшений матери, которые он пытался заложить и спустить деньги на свой порок. Подавленные родители умолили настоятеля принять их сына в послушники, и сейчас Макара, стоя в монашеской рясе, здорово рисковал своим последним шансом выздороветь.

– Я знаю, где его можно продать, – настаивал он. – Ну, то есть кто его купит… Есть люди, которые дадут больше пятидесяти долларов…

Настоятель молча ждал, пристально, но мягко глядя на Макару. Видимо, он счел за лучшее дать мальчишке выговориться.

– Я… я деньги все принесу, – выпалил Макара, неподконтрольно дергаясь всем телом, будто в эпилептическом припадке.

Наконец настоятель сказал:

– В твоем участии нет нужды, мой дорогой саманае. – Его лицо осветилось, будто он что-то вспомнил. – Только что приходила твоя мама и принесла тебе жареной лапши и других лакомств. Все оставлено у монахинь на кухне. Сходи взгляни, может, подкрепишься перед обедом… Но только потихоньку, конечно. – Хотя монахам запрещалось вкушать пищу после полудня, для Макары сделали исключение. Настоятель считал, мальчишке нужно максимально хорошо питаться, чтобы восстановить силы.

Макара заерзал, но через секунду, будто не в силах выносить взгляд настоятеля, с извинением поклонился:

– Канах.

Когда он отошел на достаточное расстояние и уже не мог слышать разговор, настоятель повернулся к Старому Музыканту.

– Ох, сколько же приходится придумывать, чтобы отвлечь молодой ум! – Он взглянул на пистолет на коврике, и Старый Музыкант впервые заметил, каким напряженным и нехарактерно взволнованным кажется старый монах, несмотря на веселый тон. Видимо, находка взбудоражила его сильнее, чем он хотел показать. – Я не знал, что и думать, когда прибежал Сок и крикнул, что здесь пистолет. Больше он ничего не объяснил.

– Простите меня, уважаемый настоятель, но я отправил за вами мальчишку, чтобы куда-нибудь его удалить. Сок был сам не свой при виде оружия.

– Да, он был очень взбудоражен. Надеюсь, к нему уже вернулось некоторое спокойствие. Я дал ему учить новую английскую фразу: «Вдох, выдох, каждое дыхание – само по себе путешествие». Даже для меня это упражнение бывает эффективнее древних сутр.

Словно в доказательство настоятель несколько раз медленно вдохнул и выдохнул.

– А-а, мне уже лучше… Значит, как к нам попал этот пистолет?

Старый Музыкант коротко рассказал, что произошло у реки. Настоятель слушал, погруженный в тревожные размышления.

– Мы отравили наши реки разными ядами, – с горечью сказал он, выслушав Старого Музыканта.

– Остается надеяться, что в реку он попал случайно, а если его все-таки выбросили, то из благих побуждений – может, человек понял, какой вред может нанести.

– Но, – нерешительно протянул Конг Оул, угадывая недосказанное, – вы считаете, что у этого оружия более сложный путь?

Старый Музыкант кивнул.

– Вы читаете мои мысли, уважаемый настоятель.

– Продолжайте.

– Конечно, это только мои домыслы, но не исключено, что человек выбросил пистолет в реку в минуту страха или раскаянья за совершенное преступление. Учитывая цены на черном рынке, невиновный владелец мог просто продать оружие, раз уж решил избавиться. Пятьдесят долларов – а если мальчишка не ошибается, то и больше – это месячная зарплата большинства камбоджийцев. Такие деньги не каждый кинет в речку… Но, повторяю, это лишь мои предположения.

Настоятель вздохнул.

– Ваши предположения очень близки к истине, учитывая реальность, в которой мы живем… Вопрос: как нам закончить странствия этого предмета?

– Сдавать в полицию я бы не советовал…

– Безусловно, – с железной твердостью в голосе согласился Конг Оул. – Нельзя рассчитывать, что у них оружие не попадет в неправедные руки. – И добавил уже спокойнее: – Помните гибель официантки в караоке-баре на Чрой Чангвар?

Старый Музыкант кивнул:

– Да, это было во всех новостях.

«Пивную девушку», как ее назвали репортеры, застрелил полицейский, имеющий какие-то там заслуги перед правительством, – она, видите ли, слишком медленно подносила ему выпить. В пятнадцать лет ее заставили одеться в платье, намекавшее, что и она продается наравне с алкоголем, – это привлекало клиентов. Как большинство ровесниц, девушка перебралась из деревни в город в надежде заработать и помочь семье. Ее семья действительно получила некоторую сумму – но не за ее работу, а за ее смерть… Жизнь девушки оценили в стоимость нескольких бутылок «Хеннесси», который пили стаканами тот полицейский и его друзья. Убийца заплатил семье жертвы, чтобы против него не выдвигали обвинений, и у людей не было выбора, кроме как взять «гробовые», потому что даже если бы они пошли в суд, ничего бы не вышло. Полицейский такого ранга пользуется кхнонг – поддержкой сильных мира сего…

– Что-нибудь случилось, уважаемый настоятель? – решился спросить Старый Музыкант, видя, что Конг Оул погрузился в свои мысли. – Неужели семья девушки все же решила выдвинуть обвинения?

– Хотелось бы мне, чтобы люди иногда проявляли такую смелость, – покачав головой, настоятель меланхолически вздохнул. – Нет, еще один смертельный инцидент с участием полиции… И теперь уже мы поставлены перед дилеммой. Видите ли, на наших руках не только пистолет, но и девочка.

– Девочка? – недоуменно свел брови Старый Музыкант.

– Как многих городских сирот, ее отправят в казенное учреждение…

– Боюсь, я не вполне улавливаю, о чем речь, уважаемый настоятель.

– Ее мать недавно убили, а сегодня утром подруга погибшей, давняя прихожанка нашего храма, умоляла меня принять девочку к нам.

– Но вы же не думаете, что…

– Нет, нет, малышка и найденный вами пистолет никак не связаны.

Старый Музыкант звучно выдохнул, но для него пока ничего не прояснилось. Он терпеливо слушал настоятеля.

– Этой прихожанке уже под шестьдесят, она была девочке временным опекуном, но теперь обеднела, может лишиться крыши над головой и не в состоянии больше заботиться о ребенке…

Взгляд настоятеля обратился куда-то вдаль – было видно, что он о чем-то глубоко задумался.

– Что-то не так, настоятель?

– Простите, – Конг Оул овладел собой. – Так вот, мать девочки была танцовщицей – классической балериной, закончившей школу изящных искусств, но, как и многие артистки, не смогла найти работу и пошла танцевать в отель. Видимо, там она и привлекла внимание ВИП-клиента – капитана национальной полиции из подразделения телохранителей – и стала его любовницей. Жена капитана обо всем узнала и, чем ссориться с мужем, наняла киллера устранить соперницу.

Молодую красавицу принудил к сожительству человек со связями либо горькая нужда. Барменша она или балерина, красота служит ей и капиталом, и проклятием, вызывая зависть и навлекая на нее опасность. В Пномпене множество подобных историй и безвременно оборвавшихся жизней, угасших, как ладан в курильнице. Но здесь история на этом не закончилась, и Старый Музыкант начал догадываться, в чем суть.

– Так эта девочка – его дочь? – спросил он.

– Да, малышка является дочерью убитой танцовщицы и капитана полиции.

– А сколько ей лет?

– Три года.

У Старого Музыканта участился пульс. Сита… Он постарался, чтобы голос не дрогнул:

– Ей еще слишком рано быть среди нас. Здесь же в основном мужчины и мальчики… – Единственное, что он сделал правильно, – дал своей дочери Ом Паан вместо матери. – Может, лучше помогать как-то иначе – давать еду и одежду, собирать пожертвования… Ребенку лучше остаться с этой женщиной, с материнской фигурой. Как же она без матери?

– Опекунша опасается, что жена полицейского расправится и с малышкой.

Старый Музыкант онемел, подумав, что ослышался.

– А что же сам полицейский? – сказал он наконец. – Неужели ему все равно, что будет с его родной дочерью? Он не хочет ее знать, не чувствует никакой ответственности? Даже звери защищают своих детенышей… – старик замолчал, успокаивая бьющееся сердце.

Настоятель покачал головой, разделяя горькое возмущение собеседника.

– Насколько я понял после долгого разговора с опекуншей, этот человек не хочет и не будет связываться. Его жена из очень влиятельной семьи, она готова смириться с изменами мужа, даже терпеть постоянных любовниц, но ожидает от супруга соблюдения приличий. Он может шалить на стороне, но без «деликатных последствий», иначе семья потеряет лицо, пострадает их положение в обществе. Короче говоря, полицейский поставит под удар собственную жизнь, если признает дочь балерины. Пока жена вроде бы не знает о малышке, но, если рано или поздно выяснит и устроит мужу допрос, он, скорее всего, станет все отрицать. Может, скажет, что ребенок от другого, от предыдущего любовника. Все мы знаем подобные истории, – старый монах потер грудь кулаком, словно ему больно было говорить о реальности, которую они оба знали слишком хорошо. – Понимаете теперь щекотливость моего положения? Речь не только о том, вправе ли я, монах, прятать у себя боевой пистолет, если наше учение запрещает мне прикасаться даже к деньгам. Есть и другая, более важная проблема: давать ли приют маленькой девочке, выделив ей место, традиционно предназначенное для мальчика? – Настоятель помолчал, восстанавливая дыхание. – Фундаментальный и самый сложный вопрос – как защитить человеческую жизнь, едва начавшуюся, хрупкую, омраченную невосполнимой потерей. Жизнь, за которой, возможно, охотятся.

Старый Музыкант почувствовал, что не может дышать.

– Вы с кем-нибудь уже говорили об этом? – спросил он, ощупью пробираясь сквозь туман эмоций и растущего смятения.

– Вы первый, кому я открылся… Должен признаться, я до сих пор несколько шокирован: как мы будем заботиться о девочке? Вы справедливо напомнили – мы мужская община, у нас только мужчины и мальчики. Да, при храме есть монахини, но только приходящие, проводят здесь по несколько дней и возвращаются к семьям. Кроме того, я не могу просить их взять на себя такой риск…

– Значит, мы должны сделать то, что в наших силах! – Резкая смена тона показалась настоятелю весьма неожиданной. – Учитывая опасность, которая грозит малышке, мы не можем не принять к себе девочку, пока ее судьба не решится так или иначе.

– Я надеялся услышать это от вас. Я и сам так считаю, – настоятель снова поглядел на пистолет, будто ища в нем ответ. Оружие вдруг показалось Старому Музыканту добрым и безобидным по сравнению с опасностями, подстерегающими человека за стенами храма. – Причину гибели танцовщицы знаем только мы и самые близкие ее друзья, – продолжал монах. – Ни одна газета не решится обнародовать эту историю, тем более связать убийство с уважаемой семьей. Правду, как всегда, замалчивают.

– Возможно, уважаемый настоятель, если эта история затеряется среди тысяч похожих, у ребенка появится шанс. О малютке не узнают, и нам удастся ее спасти.

– Да, вскоре мы окончательно привыкнем к подобным трагедиям, – в голосе настоятеля послышалась опустошенность. – Иностранцы часто называют наши традиции «культурой безнаказанности» – вам, конечно, знакомо такое английское выражение. Это критика, неодобрение, но порицание почти нечувствительное, не оставляющее глубоких зазубрин на нашей совести, которые побудили бы нас ответить на совершенное зло. Что означает безнаказанность? Неужели мы действительно освобождены от наказания за содеянное, раз вся наша культура и наша вера говорят: знание о свершившемся злодеянии есть само по себе наказание, ибо кто в здравом уме решится на преступление? Мы причиняем страдания другим, потому что страдаем сами, и этот цикл бесконечен. Как же выбраться из порочного круга, уйти от этой замкнутой безвыходности и обрести справедливость?

– Наверное, ответ заключается в постижении себя, уважаемый настоятель. Мы хорошо научились уклоняться не только от наказания, но и от размышлений. Мы боимся оказаться во мраке и увидеть в нем себя или свою роль в создании этого мрака: ведь если мы отважимся посягнуть на эту бездну, нам может не хватить сил вернуться обратно к свету… – Старый Музыкант смотрел в пол, стараясь как можно точнее выразить мысль, борясь с душившим его отчаяньем, грозившим отбросить старика в привычное молчание. – А насчет справедливости… Меня утешает мысль, что справедливость, как и любовь, внепоколенческий феномен. Если нам не удается разгадать ее загадку, после нас придут другие и поймут, что к чему… – Старый Музыкант поднял глаза и впился взглядом в настоятеля: – Когда я думаю о немыслимых страданиях, о несчетных загубленных или сломанных жизнях, из глубины души пробивается надежда, что однажды возникнет мир, где справедливость и правосудие – это не просто око за око, идеальное возмездие для выправления кривды, но и путь, по которому идут по жизни, в общем, образ существования…

Настоятель пристально смотрел на него. Секунду собеседники казались отражением друг друга, объединенные общим молчанием. Глубоко вздохнув, Оул Конг сказал:

– Но пока такой мир не возник, нам приходится прятать у себя и оружие, и жертв, чтобы до них не добралось зло. – Вынув носовой платок из складок желтой рясы, он обернул пистолет, недоверчиво покачав головой: – Вот уж не думал, что однажды стану хранителем оружия!

Они поднялись на ноги и повернулись идти каждый своей дорогой, когда Старый Музыкант сказал:

– Уважаемый настоятель, возможно, вам стоит поговорить с доктором Нарунном? Он вроде знает благотворительный фонд, где такие вещи превращают в искусство.

У входа в павильон на набережной, напротив королевского дворца, маленький мальчик в костюме Спайдермена обнимал ручонками бамбуковую клетку с воробьем. На вид мальчику было лет пять или шесть, но тонкие вьющиеся прядки и худенькая фигурка делали его младше и удивительно хрупким. Мать купила ему птичку у уличного торговца.

Они поднялись по короткой лестнице в павильон: мальчик прижимал маленькую пленницу к груди, а мать шла, отстав на шаг-другой и незаметно расставив руки, страхуя сынишку. Ребенок остановился, испугавшись Тиры, стоявшей в углу. Солнце светило ей в спину, и она, должно быть, показалась ему темным силуэтом, злым духом, прилетевшим забрать его с собой.

Тира вышла на свет, чтобы мальчик мог ее разглядеть. Ребенок явно был серьезно болен – запавшие глаза, анемичное, мертвенно-бледное личико. Амара выглядела так перед самой смертью, будто самая важная часть уже ушла и осталась одна полупрозрачная оболочка. От Тиры не укрылась невеселая ирония костюма супергероя и маски, болтавшейся на шее, как отвалившееся лицо. «Маскарад окончен», – казалось, говорили они.

Мама мальчика, утонченная красавица с длинными черными волосами и фарфорово-белой кожей, обращала на себя внимание, так сказать, униформой новой камбоджийской элиты: дорогая одежда и туфли, сумка «Луи Виттон» с золотой фурнитурой, обилие драгоценностей – чересчур много для ее тонкой фигурки, а главное, вооруженные телохранители. Один остался у павильона, другой охранял серебристый внедорожник «мерседес», стоявший на улице с работающим мотором.

Люди расступались перед ними и держались на почтительном расстоянии при виде явного богатства, пистолетов, поблескивающих за поясами телохранителей, их бесстрастных лиц и темных очков. Молодая мать спросила сына, готов ли он. Малыш кивнул, и она осторожно развязала узел на бамбуковой клетке, которую ее сын по-прежнему прижимал к груди. Как фокусник, открывающий сложенные ладони, мальчик выпустил воробья в воздух. Крошечная птичка вспорхнула и несколько секунд кружила, то поднимаясь, то опускаясь, растерявшись от большого открытого пространства и вновь обретенной свободы. Наконец воробей метнулся вперед и исчез над сверкающей гладью Тонлесапа.

– Ты помолился духам и хранителям? – спросила мать, с любовью глядя на своего сына и не замечая ничего вокруг.

Малыш кивнул.

– А что ты попросил?

– Я… попросил… их… забрать… мою болезнь, – каждое слово давалось ребенку с большим трудом. Путешествие затрудненных вдохов и выдохов. – Чтобы… как папа сказал… ты снова смеялась.

У молодой матери задрожало лицо, и она показалась Тире одновременно беззащитной и ожесточенной.

– Нет, – сказала она через мгновение, когда выступившие на глазах слезы высохли, будто вернувшись в свой источник скорби, – чтобы ты снова смеялся. Вот так!

Она притворилась, что хочет защекотать сынишку, но замерла, не докончив движения – ребенок начал задыхаться. Его грудь поднималась и опадала, хлипкая, как сдувшийся воздушный шар. Ожидавший у павильона телохранитель взбежал по лестнице, мягко, но уверенно поднял мальчика на руки и понес в «мерседес». Другой охранник бросился за руль. Мать отстала на несколько шагов и шла, глядя прямо перед собой, отказываясь встречаться взглядом с людьми, чтобы не видеть, как ее сын отражается в чужих глазах.

Когда она села в машину, дверцы захлопнулись, замки закрылись, водитель дал газ и двинул «мерседес» через плотный поток машин и пешеходов, собравшихся насладиться желанной прохладой на набережной Сисовата. Через несколько секунд «мерседес» скрылся из виду, свернув в конце квартала.

Но звук дыхания ребенка остался с Тирой, отдаваясь в барабанных перепонках, как мы слышим шум в морской раковине, невнятный, но настойчивый, похожий на частичку большего эха. И снова Тира вспомнила тетку, ее последний вечер, дыхание, которое становилось все слабее с каждым часом, словно удаляясь куда-то в глубь неподвижного и почти безжизненного тела под белыми простынями. Амара неторопливо уходила, безмолвно прощаясь с Тирой, врачами и медсестрами, со стенами и окнами, с больничной кроватью и капельницей с морфином, всем признательная, неизменно благодарная и вежливая. За месяц до смерти, когда она еще была в полном сознании и не желала омрачать памятью о своей смерти дом и жизнь, которую они с Тирой так упорно создавали заново, Амара заставила Тиру пообещать, что та отвезет ее умирать в больницу, куда она много лет водила к разным врачам своих клиентов – беженцев и иммигрантов, плохо говоривших по-английски. Тетка наотрез отказалась даже подумать о ближайшем хосписе, где ей было бы спокойно и мирно.

– Нет ничего более мирного и спокойного, чем смерть, – добродушно сказала она, – и я туда скоро отправлюсь.

В последний вечер Амара, собравшись с силами, проговорила сквозь пелену боли:

– Больница. Отвези меня…

Тира тихо встала от изголовья кровати и пошла в гостиную, прижимая кулак ко рту, чтобы остановить рвавшийся из горла вой. Овладев собой, она втянула слезы, стекавшие через ноздри, и позвонила в «скорую». Тира ожидала этой минуты, но начавшаяся агония ошеломила ее, и в острой тоске девушка не желала признавать реальность происходящего. Только не сейчас, не сегодня…

В медицинский центр округа Хеннепин Амару привезли уже без сознания. Врач объяснил Тире, какой у нее выбор. Зная, что Амара предпочла бы не бороться, Тира все-таки выбрала реанимацию, на что доктор спокойно сказал:

– Вы понимаете, что это только продлит агонию?

Тира покачала головой, не в силах объяснять, что давно, еще в детстве, она узнала – смерть неизбежна, рано или поздно все умрут, но даже несколько лишних дней жизни стоят любой борьбы.

Ей не хватило присутствия духа объяснять это врачу, поэтому она лишь мотала головой, пока он не подчинился ее решению. Меньше чем через час после подключения к системе жизнеобеспечения Амара испустила дух. Выдох был таким медленным и долгим, что походил на тихий стон, на зевок перед тем, как провалиться в темную пустоту сна, в безмолвное путешествие, которого не увидят ничьи глаза.

Смерть, как поняла Тира, – это лишь миг, чья несомненность регистрируется на приборе долгим электронным писком. Жизнь – это долгое путешествие, неспешное возвращение к истокам.

Старый Музыкант вернулся к змеиной лестнице, поглядывая на берег, усеянный выброшенным рекой мусором: пластиковые пакеты, бутылки из-под воды, старые нейлоновые сети, ржавое велосипедное колесо, уже заросшее травой и занесенное илом. Старик с подозрением вглядывался в каждый предмет, боясь находки похуже, чем пистолет. На реке, где несколько дней назад девочка плыла на спине своего буйвола, он увидел женщину, стоявшую на корме лодки с металлической миской в руке. На долю секунды Старый Музыкант растерялся: сколько же времени пролетело? Может, девочка успела повзрослеть и стать этой женщиной? Но он тут же сообразил – это разные люди. Расстояние, разделявшее его и женщину, было небольшим – Старый Музыкант невольно оказался приобщен к хореографии ее ритуала, но ощущение личного пространства, исходившее от этой женщины, давало и ему, и ей собственную, отдельную уединенность.

Женщина, видимо, только что умылась и вымыла руки до плеч и теперь мокрой рукой приглаживала волосы. Вынув из-за пояса саронга розоватый шарф, она начала оборачивать голову, как делают женщины народа тям, подоткнув концы и оставив открытым только овал лица. В цветной шелковой юбке и вышитой белой блузке она будто утратила возраст, безмятежная, как минарет в полночь. Старый Музыкант знал эту женщину – вернее, много раз видел. Домом ей служила ярко расписанная лодка-сампан, где жила вся ее семья – муж и трое внуков. Несмотря на то что они со Старым Музыкантом часто видели друг друга, женщина ни разу не заговорила с ним, как и он не осмеливался обратиться к ней, понимая, какой она веры и какие правила должна соблюдать. Зато он много раз разговаривал с ее мужем, который швартовал сампан у берега за Ват Нагарой, когда приходила нужда укрыться от беспощадного полуденного солнца или сильного ливня. Абдул Разак – за такое имя при Пол Поте могли убить. Полученное при рождении имя, которым рыбак-тям, уцелевший во время массового истребления своего народа, снова решился называться, он считал ниам чивит, «именем жизни, с которым я почитаю Аллаха каждым своим дыханием». Абдул Разак отличался легкой поступью и негромким голосом. Старый Музыкант видел, как он вышел с метлой из-под плетеной из ротанга крыши, аркой выгнувшейся над серединой лодки, собрал сети и снасти в угол у входа и начал подметать палубу.

Закончив, тям отставил щетку, ополоснулся водой из ведра и вернулся в каюту. Через несколько минут он появился оттуда, облаченный в широкую белую рубаху, клетчатый саронг и вышитую тюбетейку. За ним вереницей шли внуки – два мальчика и девочка, от четырех до восьми лет. Родители малышей уехали в другую провинцию в поисках стабильного заработка.

При звуках донесшегося издали призыва к молитве жена Разака удалилась под плетеную крышу. Там, в тесной каюте, она будет обращаться к своему богу, прося его милости и защиты. На носу лодки Абдул Разак опустился на колени и раскатал маленький квадратный коврик. Внуки копировали его движения, как маленькие тени. Рыбак-тям начал читать стихи из Корана на языке, которым не владел, обратив лицо к далекой Мекке, своему духовному началу, дому, которого ему никогда не увидеть, но все-таки дому, ибо вера в духовное единение даже с чем-то столь отдаленным и неведомым давала Абдулу Разаку причину жить.

Должно быть, дом, в элементарном и самом глубоком смысле, и есть суть любой веры как надежного причала для души, брошенной в открытое море. Старый Музыкант хотел и себе такой крепкой веры.

Призыв на молитву стал громче. Человеческий голос в его древней, таинственной музыке несся над водами Меконга. В этом месте река сужалась, и Старый Музыкант различал напев и рефрен, хотя слова оставались для него смутными. Призыв раздавался из Арей Ксатр, где, по словам Абдула Разака, кочевники-мусульмане, маленькой общиной жившие на берегу Меконга, соорудили временную мечеть из брезента и бамбуковых шестов, чтобы даже такие, как они, без земли и настоящих домов, могли прийти помолиться. Несмотря на скромную конструкцию, мечеть могла похвастаться двумя громкоговорителями, маленькой деревянной доской с указанием точного времени пяти дневных молитв и бронзовым полумесяцем со звездой, который имам всюду возил с собой, – единственный, по словам Разака, постоянный атрибут в их «кочующей мечети».

Отголоски пения заполнили все вокруг. Судя по солнцу, это был призыв на предзакатную молитву. Старый Музыкант оглядывал реку в надежде еще раз увидеть девочку на спине буйвола, слабый отзвук своей дочери, и удержать навсегда. Но траурное эхо души, резонировавшее по воде и небу, стремясь в заветную бесконечность как к своему источнику, казалось знаком свыше. Впрочем, мозг все воспринимает по-своему, порой видя скрытый смысл там, где его нет. На мгновенье Старому Музыканту показалось, что появление Разаков с их сампаном, ветер, рябивший поверхность воды и гнавший рябь к берегу, странная пористость вечера, отменявшая непреложность времени, – все сговорились отправить его обратно в ту ночь, которая так долго существовала в его памяти лишь беззвучным контуром, вроде отсутствующей ноты на сралае.

Выключив фары, Тунь с товарищами тихо скатили «универсал» с парома на платформу у другого конца разрушенного моста. Повернув направо, они проехали километра два к югу, пока впереди, у кромки воды, не показались хижины на сваях, соединенные бамбуковыми мостками. В мирное время это открытое и вместе с тем уединенное кафе было излюбленным местом для молодых влюбленных и работало с пяти вечера и до раннего утра, однако опасность муссонных и стальных ливней и здесь привела к запустению: в лунном свете хижины казались деревней призраков, ожидающей скорого массового исхода из мира живых.

Тунь с товарищами выбрались из «пежо», заперли двери и бросили ключ в болото. Оставалось надеяться, что, когда застрявшую в грязи машину заметят и взломают замки, беглецы будут уже далеко и отыскать следы не удастся. Они выбрали хороший месяц для ухода в подполье, несмотря на раскисшие дороги и промокшую землю в кратерах луж. В сезон дождей, особенно в июле и августе, когда муссонные ливни становились очень сильными, стычки революционных группировок и правительственных сил случались реже – обе стороны дожидались кратких прояснений, чтобы нанести удар. В такие чреватые грозами ночи, как сегодняшняя, бои шли не здесь. Иногда небо освещалось далекими зарницами, но в минуты затишья почти верилось, что мир не только возможен, но и близок.

Четверо товарищей пошли назад, к мосту, пробираясь между стволами деревьев. Их силуэты скрадывала густая тень – тропинку освещала лишь луна и звезды, казавшиеся ярче в плотной темноте (большая часть полуострова еще не была электрифицирована). На одном из больших деревьев заухала сова. Всякий раз, когда беглецы проходили через заросли бамбука, начинала трещать цикада, и немедленно целый хор подхватывал оглушительную симфонию, будто сговорившись скрыть звук их шагов. Хорошо зная, что земля здесь напичкана минами, беглецы шли по тропам, которые были тщательно проверены, разминированы и нанесены на карту членами подпольных ячеек полуострова. В непролазной чаще, вдали от домов и оживленных дорог они рисковали встречей разве что с ядовитыми растениями или дикими зверями. В какой-то миг товарищ Нуон не сдержала возгласа, но тут же зажала рот рукой.

– Кажется, по моим ногам скользнула змея, – точно извиняясь, явно смущенная, пояснила она.

Тунь почувствовал, как что-то круглое и скользкое – вероятнее всего улитка – прицепилось к ремешку его левой сандалии, и с силой тряхнул ногой. Через несколько шагов он подал руку товарищу Нуон, и молодая женщина приняла ее без колебаний. Теперь она прижималась к нему, когда ее что-то пугало – упавшая с дерева ветка, неясный силуэт впереди, слишком большой, чтобы принадлежать человеку, мяуканье котенка, непонятно откуда взявшегося в глухих джунглях. Молоденькая Нуон решилась последовать за мужем, который ушел в подполье полгода назад, вскоре после свадьбы. Их, студентов инженерного факультета, соблазнили обещанием, что в новой Камбодже их знания послужат всеобщему благу: инженеры будут проектировать дамбы и плотины, чтобы выращивать рис круглый год.

Тунь не был знаком с мужем Нуон, однако невольно завидовал этому человеку: интересно, каково это, когда женщина из любви к тебе готова все бросить и отправиться навстречу неизвестности? Решилась бы Чаннара на такую жертву? Пошла бы она слепо за Тунем? Отказалась бы от привилегированной жизни в вашингтонском дипкорпусе, оставшись с ним, нищим студентом, вернувшимся в Камбоджу? «Ну, теперь этого не узнать, не правда ли? – оборвал он себя. – Ты ведь не дал ей шанса над этим задуматься».

Он уехал из Америки, не оставив Чаннаре даже записки. Бесследно исчез, как ему было приказано.

– Здесь у тебя нет будущего, – ровно сказал ему по телефону le Conseiller, как говорят уверенные в своем праве, в своей силе. – Если ты вообще хочешь иметь какое-то будущее, ты вернешься домой, на похороны своего отца, и останешься в Камбодже. Никакой учебы в Америке. Я даю тебе возможность достойно закончить ваше безрассудство. Ты не произнесешь ни слова, просто исчезнешь из ее жизни.

В своей директиве высокопоставленный дипломат не назвал имени Чаннары, словно упоминание рядом с Тунем могло ее замарать. Через год на своей свадьбе Чаннара бросила Туню упрек в том, что он разбил ей сердце, а Тунь не смог заставить себя открыть причину своего молчания, не признался в немой трусости, с которой подчинился требованию ее отца. Даже если Чаннара простила бы ему малодушие, было уже поздно – она нашла того, кто больше заслуживал ее уважения, аспиранта музыкального факультета одного из вашингтонских университетов, тоже камбоджийца, приехавшего в столицу Америки осенью шестидесятого года, за год до Туня, благодаря покровительству ее величества королевы Коссамак, известной патронессы искусств в Камбодже. Аунг Сохон, столь же низкого происхождения, как и Тунь, обладал, однако, недюжинной смелостью настоящего артиста, раздвигавшего границы не только в музыке, но и в любви, переступавшего классовые барьеры и бросившего вызов грозному сановнику, попросив у него руки Чаннары.

Туню оставалось только догадываться, какое впечатление Сохон произвел на Советника, раз тот вообще задумался над подобным союзом; человека менее храброго он бы стер в порошок, растоптав его будущее на корню. Во время недолгого пребывания в Америке Тунь видел этого Сохона, и хотя встреча стала мимолетной, на официальном мероприятии в посольстве, было ясно, что этот скромный, задумчивый молодой студент, чей талант далеко превосходил всех камбоджийских музыкантов их поколения, обладает редкой целеустремленностью: Сохон пересек зал, полный дипломатов и государственных деятелей, чтобы поприветствовать посла Камбоджи и подчеркнуть необходимость для так называемых «атташе по культуре» уважать культуру, которую им доверили представлять.

– Ваше превосходительство обязаны предоставить нам сцену, откуда музыканты могли бы исполнять свои произведения с достоинством. Обеденный зал и концертный – разные вещи, – без обиняков сказал Сохон, имея в виду неоднократные случаи, когда музыкантам их с Тунем уровня приходилось выступать на посольских приемах среди застольного гама и прекрасные мелодии терялись в стуке ножей и вилок и какофонии голосов. – Если мы не сделаем паузу ради нашей музыки, чего же ждать от иностранцев?

Все присутствующие слышали резкие слова Сохона, и в зале наступила тишина. Несколько мгновений казалось, что посол поставит дерзеца на место, однако, к облегчению собравшихся, он учтиво ответил:

– Вы правы, конечно. Абсолютно правы.

Тунь заметил, что за время разговора самообладание ни разу не изменило Сохону, словно молодого музыканта окружал непроницаемый кокон. В тот момент Тунь понял – этого парня ждет великая судьба, ибо он наделен цельностью и индивидуальным видением, необходимыми в подлинном искусстве. Для таких, как Сохон, не существует границ, кроме той, что они проводят вокруг себя, дабы защитить свое достоинство и способность творить.

Тунь не был наделен природной неуязвимостью Сохона и его смелостью. Временами он гадал, не стало ли его решение уйти в джунгли и начать воевать запоздалой попыткой исправить собственный недостаток. Он не решился возразить Советнику – слабость, стоившая ему единственной женщины, которую он любил и будет любить, зато теперь занял крайне жесткую позицию по отношению к социальному неравенству, против тирании класса правящих, к которому принадлежал Советник.

Четверо беглецов дошли до перекрестка между храмом и другим паромным причалом – меньше того, что у моста, – и быстро свернули влево, чтобы не выходить на хорошо просматривающуюся дорогу. Найдя узкую тропку, замеченную во время предварительной разведывательной поездки, они пошли по одному, как муравьи в щель, продвигаясь цепочкой то через девственную чащу, то через чьи-то ухоженные фруктовые сады. Тунь оказался замыкающим – товарищ Нуон и двое мужчин шли в метре впереди – и воспользовался этой свободой, чтобы без помех обдумать курс, который выбирал в последние годы. Он напрягал память в поисках упущенных возможностей и вторых шансов.

В тот день, когда Чаннара зашла в его квартиру после встречи у концертного зала Чактомук, Тунь еле сдерживал желание увести ее в свою комнату и заняться любовью. Не будь с ними Сутиры, он, может, и решился бы на это безрассудство, потому что в заминированной, истерзанной войной географии его сердца Чаннара никогда не была его сонгсой, а настоящей супругой. «Ты должна была выйти за меня, – хотел сказать Тунь, – ты должна была стать моей женой». Чаннара, видимо, почувствовала, что он на грани безумия, потому что вдруг заговорила о Сохоне, сказав, что муж наконец получил докторскую степень по музыковедению и преподает в Пномпеньском университете, а еще занимает пост советника в Министерстве культуры. Тунь ощутил острое сожаление, вспомнив свою заброшенную учебу и нереализованные мечты. Чаннара, спохватившись, забормотала извинения, объяснив, что ничего такого не имела в виду, и поспешила попрощаться:

– Oh, la bonté, regarder l’heure! Où est passé l’apres-midi?[14]

– Au revoir, monsieur[15], – церемонно выговорила Сутира, копируя мать, которая вдруг перешла на французский, словно это делало прощание менее интимным. Тунь молча кивнул в ответ. Больше он Чаннару не видел. Второй шанс, как он уже убедился, любит смелых.

Четверка дошла до мечети Аль-Азар на восточном берегу Чрой Чангвар, когда от банановых зарослей по другую сторону дороги отделилась фигура. Незнакомец представился «товарищем по революционному движению». Обошлись без вымышленных имен – подпольные клички были так же многочисленны и так же быстро менялись, как листья на деревьях. Молодой революционер – на вид чуть за двадцать – оглядел их одежду и, решив, что простые хлопчатобумажные штаны и рубахи (крестьянская одежда) сгодятся для перехода, подал каждому из мужчин вышитую тюбетейку, а товарищу Нуон белый головной шарф.

– На всякий случай, – сказал он, и все поняли, о чем он говорит. При необходимости они притворятся тямами. Идея была удачной – рыбаки выходят на реку в любой час, а тямов обычно не подозревали в связях с коммунистами. Те, кто примкнул к подполью, как этот молодой тям, считали, что их народ слишком долго отодвигали на периферию, пренебрегая их историей и культурой. Сейчас, когда из царящего вокруг хаоса начали доноситься слухи о революции и справедливом, равноправном обществе, тямы ухватились за возможность занять более видное место, однако нападки на их религию, включая запрет молиться пять раз в день, привели к многочисленным случаям дезертирства и отпугнули других тямов.

Кивком указав беглецам следовать за ним, молодой революционер снова нырнул в банановые заросли и повел всех четверых вниз, к воде, где в мангровых зарослях было спрятано длинное каноэ. Корни мангровой рощи наполовину скрылись в поднявшейся от дождей реке. Вперед вышел старый рыбак, заморгав при виде согнувшихся на неровной почве фигур, но, узнав молодого тяма, жестом пригласил всех на каноэ. Тунь догадался, что старый рыбак не подпольщик и не коммунист, но сочувствует их делу. Тямы обменялись мусульманскими приветствиями: «Салям алейкум – ваалейкум ассалям!» В словах, чуждых его слуху, Тунь расслышал эмоции – аллитерацию добра и благих пожеланий. Ничего больше не прибавив, старик сел на весла, и лодка медленно скользнула из тени мангров на открытую воду. Речная гладь освещалась луной, звездами и вспышками отдаленных взрывов.

Тунь не отрывал взгляда от полуострова, мирного и недостижимого, как мираж, хотя до него было рукой подать. Через открывшуюся поляну он успел увидеть минарет мечети Аль-Азар. Резной полумесяц нежил в ладони звезду в ореоле настоящей луны, полной и величественной. Мечта, сказал себе Тунь. Он отправляется в края, где в небе не одна, а целых две луны, где человек может существовать сразу и собственным фрагментом, и цельной личностью, и это не противоречие, а зеркальное отражение одной и той же истины. Ведь оказалось же возможным любить – и отпустить любимую. Сперва Чаннару, теперь дочь… Тунь представил, как девочка спит, уютно свернувшись в своей кровати, обнимая сон всем телом. Сита… моя душа, моя частица.

Услышав знакомый игривый «би-бип» мотоцикла, Тира увидела в толпе Нарунна, манившего ее в седло своей черной «хонды найтхок» – она узнала его даже в шлеме. Они договорились встретиться у павильона, а потом выбрать ресторанчик и пообедать. Втиснув «найтхок» (единственную экстравагантность при его аскетической жизни) между двумя автомобилями, Нарунн слез, повесил шлем на руль рядом с запасным и не спеша пошел к павильону.

– Оун, – поздоровался он, приглаживая волосы. Глаза казались еще ярче, будто им прибавляли света серебристые пряди на висках.

Оун. Сердце Тиры затрепетало от этого слова, от привычной нежности, скромной близости. Младшая сестренка. Любимая. Жена. Счищая концентрические слои значений, можно найти среди них свое место. То, как Нарунн произносил «оун» – во всей его захватывающей дух полноте, словно огромное чувство не вмещалось в маленькое слово, заставило Тиру ощутить себя сразу во всех ипостасях.

– Я приехал раньше, сигналил и махал, – сказал Нарунн, – но ты смотрела только на маленького мальчика. Неужели у меня появился соперник?

Тира уклончиво пожала плечами.

– Я несколько раз объехал квартал, пока не освободилось место для парковки. Я не нарочно заставил тебя ждать.

Тира не призналась, что тоже пришла гораздо раньше условленного часа, надеясь побродить вдоль реки и вспомнить что-нибудь еще об эпизоде с родителями, всплывшем в памяти несколько дней назад. Вместо этого она выпалила:

– По-моему, у мальчика рак или еще что-то не менее серьезное. У него такой вид, будто ему никогда не станет лучше, и он об этом знает. И его мать знает. Такие важные, влиятельные люди, явно очень богатые… – У Тиры недоуменно сморщился лоб. – И целиком на милости судьбы – вернее, в немилости у судьбы. Оун анет, – виновато прибавила она.

Нарунн чуть наклонил голову, глядя на нее с улыбкой:

– Ты сострадаешь каждому.

– А почему нет? – буркнула Тира, обращаясь отчасти к себе. В ней боролось сочувствие и чувство противоречия. – Или это неправильно?

– Почему? Потому что они богаты?

– Не знаю.

– В нашей стране, – сказал Нарунн, незаметно зацепив согнутым пальцем мизинец Тиры, – болезни представляются мне единственной стабильной демократией. Они поражают всех. И в отсутствие причины, когда мы не знаем, как или почему человек заболел и чем его лечить, сочувствие является единственной адекватной реакцией.

Они стояли рядом, глядя на плавучий ресторан, скользивший по течению. Мизинец Нарунна раскачивал руку Тиры. Девушка не касалась молодого человека в общественном месте, памятуя традиции: что о них подумают? – но не могла взглянуть на него и не ощутить желание и крепнущую веру, что ей судьбой предназначено любить Нарунна. Человека со схожей историей, который понимает ее потерю и так естественно делится своей мудростью, что рядом с ним Тира начала верить – она в состоянии преодолеть любую скорбь.

– Ты точно врач, а не монах? – сказала она с серьезным лицом, глядя на воду.

– Я же говорил, я самозванец. – Нарунн завладел ее ладонью и потянул к боковому входу в павильон, будто забыв о их возрасте и приличиях, которые они так стремились соблюдать. – Пойдем попьем сока!

Они перешли улицу – на углу парка напротив королевского дворца с тележек продавали фрукты и напитки. Оказалось, все продавцы знали и любили Нарунна и наперебой принялись здороваться:

– Ах, мы думали, вы нас бросили и навсегда присоединились к храмовой братии!

Он им брат, племянник, сын.

– Разве вы не видите, что он женился?

Расширив глаза, Тира повернулась к Нарунну, ожидая, что он поправит торговцев, но он промолчал, лукаво глядя на нее. Девушка покраснела.

Заметив это, вмешался продавец кокосов, жилистый и коричневый, как ствол кокосовой пальмы:

– Кого же из нас вы сегодня сделаете богатым?

Нарунн рассмеялся:

– Пожалуй, счастливчиком будете вы, дядюшка. Два кокоса, будьте добры.

Он взглянул на Тиру, и девушка кивнула, радуясь перемене темы. Продавец достал самую маленькую пару кокосов, спрятанную под грудой молодых зеленых орехов, ловко срезал верхушку, протолкнул внутрь каждого толстую соломинку и подал Тире и Нарунну.

– Карликовые кокосы, помните? – сказал он, видя, что Тира забыла, потому что долго жила не в Камбодже, как все уже догадались. – Последние два ореха с моей пальмы в этом сезоне.

Тира сделала глоток – и брови поехали вверх от удивительной сладости сока. Она кивнула.

– Теперь вспоминаю.

В детстве она точно пила сок из свернутого конусом листа банана на оживленной городской улице, и цитрусовый аромат щекотал ноздри… Это она сейчас чувствует запах апельсина или так явственно вспомнилось? Тира сделала еще глоток кокосового сока, подождала… Нет, ничего.

Нарунн хотел заплатить, но продавец об этом и слышать не желал.

– Сегодня я угощаю, – сказал он, улыбаясь Тире беззубыми деснами.

– Видишь, ты приносишь мне удачу, – сказал ей Нарунн.

Поблагодарив продавца кокосов, они повернулись, чтобы уйти, когда к Нарунну подъехал молодой человек в деревянном инвалидном кресле.

– Вичет! – обрадовался молодой врач. – Хочешь кокосов или, может, фруктов?

Молодой человек, смеясь, покачал головой, но глаза у него были грустные и задумчивые, несмотря на молодость и внешнюю веселость.

– Спасибо, я только хотел поздороваться с вашей женой.

Тира открыла рот поправить парня, но Нарунн ее опередил:

– Давненько мы с тобой не виделись! – Он повернулся к Тире и показал на товар Вичета – плетенных из пальмовых листьев кузнечиков, покачивавшихся на тонких, как проволока, палочках. – Оун, наш Вичет на редкость искусный ремесленник. Можно дать ему соломинку, и он превратит ее в нечто волшебное.

Молодой человек покраснел и, взяв кузнечика с бамбуковой колонки, прикрепленной спереди к креслу, протянул девушке.

– Можно я заплачу? – сказала Тира.

Вичет покачал головой:

– Это подарок.

На секунду их взгляды встретились, но молодой человек первым отвел глаза, словно вспомнив о коротких обрубках, оставшихся от его ног.

– Вичет работает в организации, где инвалидов обучают изготавливать традиционные поделки, – с явной гордостью объяснил Нарунн. – Его кузнечики пользуются большой популярностью у туристов. Отличные компаньоны в дальних странствиях! Кузнечики, конечно, не туристы.

– Ваша жена очень красива, – проговорил Вичет, украдкой взглянув на Тиру.

– Не флиртуй! – Нарунн шлепнул его по плечу и обратился к Тире: – Я лучше уведу тебя прочь, прежде чем этот парень разобьет сердце тебе, а заодно и мне.

Продавцы вокруг засмеялись, вторя Вичету:

– И в самом деле, красавица! Неудивительно, что вы ее от нас прятали! Приводите ее еще, доктор!

– Ни за что! – Нарунн помахал им на прощанье. – Всем до свидания! – Он повел Тиру через дорогу, держа в одной руке кокос, а другой придерживая ее за спину. Они двигались по пешеходному переходу (перед которым никто не притормаживал), пропуская машины и грузовики и пробираясь между мотоциклами, тук-туками и прочей мелочью.

– Ты здесь всех знаешь! – громко сказала Тира, перекрывая шум. Кузнечик качался над ее кокосом, словно приглашая отпить из скорлупы.

– Так бывает, когда долго живешь на одном месте. Я же практически коренной столичный житель, поселился еще в те времена, когда Пномпень был городом-призраком. Меня все знали как сироту-холостяка – комлос компреа, а теперь я седой и по-прежнему неженатый. Вечный сирота в их глазах. Разумеется, все за меня переживают, поэтому им страшно любопытно.

Они перешли дорогу.

– Но ты же фактически подтвердил, что ты женат. – Тира старалась не выдать недоумения, но голос ее подвел. – Это было… излишне, не говоря уже о том, что это неправда.

Кузнечик кивал, соглашаясь.

– Оун, прости меня. – Нарунн повернулся к Тире, тронув ее за предплечье: – Я увлекся. Извини. Честное слово, не хотел разрушать их счастье. – Он уставился себе под ноги. – Да и свое, наверное.

Не зная, что сказать, Тира отпила кокосового сока.

– Я знаю, ты уедешь, – тихо продолжал молодой врач. – Вернешься в Америку. Твоя жизнь не здесь, я понимаю. Когда придет этот момент, я, если нужно, объясню твое отсутствие, только ведь они не спросят, разве что поддразнят: «Как там ваша жена? Где же ваши детки?» В шутку, разумеется. Мы, здешние камбоджийцы, научились жить с постоянным ощущением непостоянства. Любой из нас может потерять жизнь – или, как Вичет, самое главное, – просто неудачно перейдя улицу. От этого в нас пробуждается здоровая жадность, и мы хватаем все счастье, до которого можем дотянуться. – Нарунн взглянул на нее умоляюще: – Ты простишь меня?

Тира кивнула, но не призналась, что пока не планирует возвращаться в Америку, что утром она ходила в туристическое агентство в паре кварталов от отеля и поменяла обратный билет на открытую дату, что она отнюдь не оскорблена, а лишь осторожна, потому что тоже знает, каково жить с постоянным ощущением потери. Тира взяла Нарунна за руку, и они пошли по набережной, наслаждаясь кокосовым соком и временами звучно втягивая его через трубочки, как дети. Она понимала – Нарунн, не став отрицать, что они муж и жена, проявил к ней уважение, дал ей место в своей жизни. В кхмерском сонгса – «любовница» – предвещает разбитое сердце и расставание.

– А что случилось с Вичетом? – спросила она некоторое время спустя.

Нарунн тяжело вздохнул и покачал головой:

– Грустная история. Он был спортсмен, бегун. Тренировался на городских улицах, а у нас тут, сама видишь, почти нет тротуаров, а где есть, по ним запросто едут машины и грузовики. Чем больше автомобиль, тем наглее водитель, а пешеходы, как ты уже убедилась, вообще бесправны. Но в том-то и штука, что в то утро во время пробежки Вичет был на тротуаре. «Хаммер» несся по улице против шерсти, «лэнд крузер» попытался уйти от столкновения и вылетел на тротуар. Парню раздробило ноги. Это случилось возле Белого Здания, и мальчишка из моего корпуса прибежал за мной. На месте аварии мало что можно было сделать, разве что жгуты наложить, чтобы минимизировать кровопотерю, ну, и обезболивающего парню дать. Ему бы в больницу, на стол к настоящим хирургам…

– Ужас какой…

– Чудо, что он вообще выжил, хотя и остался инвалидом – психологическая травма тоже, поверь, была серьезной. Но с надеждой принять участие в международных соревнованиях пришлось проститься.

– Когда Амара заболела, но еще работала, мне пришлось ее заменять. Пришел ее подопечный, камбоджиец, переболевший в детстве полиомиелитом. Его надо было вести на примерку таких, знаешь, новых графитовых протезов. Поразительно было видеть, как он сразу уверенно в них пошел… Вичет тоже смог бы снова бегать, соревноваться…

– В Америке, наверное, да. Но здесь…

Здесь иная реальность. Как она могла забыть? Тира снова почувствовала себя американкой, нелепой со своей упрямой надеждой, которую, в числе прочего, Амара, приняв на себя роль суррогатной мамаши, воспитала в племяннице. «Хорошие оценки – это еще не все…» В последнем классе, рассылая заявления в разные колледжи, Тира передала Амаре слова школьного консультанта по профориентации: «Если бы я метил в университет Лиги плюща, мне понадобился бы солидный трастовый фонд».

Тира даже не знала, что такое трастовый фонд.

– Ты будешь там учиться, – без малейшей заминки ответила Амара, промывая рис в кухонной раковине и ставя его на плиту. – Ты, главное, туда поступи.

Тихая, упорная надежда даже перед лицом заведомого поражения стала неоскудевающим наследством Тиры.

– Ему не вернуть того, что он потерял, но одна неправительственная организация дала ему прекрасный шанс оправиться. Вичета в числе других инвалидов учат жить в новых условиях, открывать и развивать в себе иные таланты. Странно, но, лишившись ног, Вичет научился творить настоящие чудеса руками. Знаешь, он ведь сам смастерил себе кресло.

– Действительно, очень талантливый парень, – согласилась Тира и после паузы спросила: – А что с водителями внедорожников?

– «Хаммер» даже не остановился узнать, что случилось, промчался дальше, а владелец «лэнд крузера» был вне себя, да еще и перепуган до полусмерти – едва мог вести машину, когда повез Вичета и меня в клинику Кальметт. Он за все и заплатил.

Тира пораженно покачала головой.

– Столько жестокости и столько щедрости… Никогда мне не понять нашу страну, наш народ…

– Мне тоже, – отозвался Нарунн. – Однако, когда это говоришь ты, мне отчего-то становится удивительно спокойно и легко, будто я не один… Ты видишь то, что вижу я, – он указал на продавщицу птиц, окруженную множеством бамбуковых клеток. Рядом стояла маленькая девочка, сосредоточенно выдувая пузыри. – Видишь их? Это мать и дочь, рабочая команда. Малышка ловит птиц, мать продает, а купивший выпускает на свободу, чтобы заработать заслуги и получить благосклонный ответ на свои молитвы. Временами мне кажется, мы как эти воробьи: наша неволя и наша свобода тесно связаны между собой и находятся в одних руках, управляются одной и той же силой. – Они поравнялись с одной из бетонных скамей, попадавшихся на набережной через длинные промежутки: остаток роскоши прежних дней. Выбросив кокосовую скорлупу в мусорное ведро, они присели. Флаги разных народов, установленные на шестах по краю набережной, трепетали на постоянном ветру со звуком, напоминающим приглушенный рокот вертолетов – пульс войны. Раз окружающие принимали их за мужа и жену, Тира набралась храбрости положить голову Нарунну на плечо. Постукивая кузнечиком по ноге, она разглядывала развевающиеся флаги – французский, японский, китайский, вьетнамский, российский, флаг ООН. Хроника власти, навязанной и соперничавшей на этой земле. Американский флаг нашелся через несколько шестов вправо. «Меню» – такое название получил начальный этап интенсивных бомбардировок. Американские самолеты бомбили территорию Камбоджи уже четыре года, когда в марте 1969 года операция «Меню» вывела конфликт на новый уровень – начались ковровые бомбардировки. В дело были пущены Б-52 и крупнокалиберные снаряды – сперва в приграничных районах, чтобы уничтожить пути снабжения вьетконговцев. Ричард Никсон заказал щедрый банкет для Камбоджи – один огненный пир за другим. Первая операция носила кодовое имя «Завтрак», дальше шел «Ланч», затем «Ужин», «Обед», «Десерт» и «Закуска». Они утоляли лишь аппетит к разрушениям – в последующие годы бомбардировки усиливались, распространившись в глубь страны. Так был «по ошибке» наполовину уничтожен Ник Лоунг.

– Ты прав, – сказала Нарунну Тира, взглянув на реку, гладь которой разрезал теплоход-ресторан.

– Насчет чего?

– Насчет тесной взаимосвязи неволи и освобождения… – Тира проводила взглядом стаю птиц, пролетавших над слиянием трех рек, направляясь на юг. Если они полетят дальше, пересекая изгиб Меконга по прямой, то достигнут Ник Лоунга. – Правительство, втянувшее нас в полномасштабную войну, дало свободу многим камбоджийцам.

– Не американцы создали красных кхмеров, – возразил Нарунн. – Мы не можем снять с себя ответственность за это насилие, за это безумие – оно чисто наше.

– Пусть так. Возможно, рано или поздно наш народ все равно бы пострадал…

– Но ты хочешь сказать, что американские бомбардировки приблизили наши страдания?

Тира кивнула, затем покачала головой, затрудняясь выразить противоречивые чувства.

– Когда я оглядываюсь на мою жизнь, то страшно жалею, что родилась во времена чудовищных страданий. Я хочу кого-нибудь обвинить, но не знаю кого. Но тут же в голову приходит мысль, что мне сказочно повезло – я не только выжила, но и уехала подальше от всего этого… Иногда кажется, что я бы отсюда не вырвалась без участия Америки в войне… Эта мысль и утешает, и кажется неправильной, но я цепляюсь за нее, когда подступает отчаяние… Я знаю, это бессмысленно, но гнев… только топит, затягивает глубже. Поэтому я испытываю благодарность, потому что порой это единственная линия жизни… Единственно возможный способ выжить.

Они долго сидели молча. Голова девушки покоилась на плече Нарунна, а он зарылся лицом в ее волосы. Тира чувствовала, как он мягко целует ее, вдыхая ее запах, вбирая ее всю через волнистые пряди.

– Когда-нибудь дойдет очередь и до речного теплоходика, – прошептал он, – но сейчас я хочу отвести тебя в особое место.

После показавшегося бесконечным перехода по воде и суше Тунь оказался в лесном лагере – небольшой вырубке в густом тиковом лесу, целиком затененной кронами мощных деревьев. Казалось, он очутился в древнем мире – именно такой была природа много столетий назад, и Туню пришлось напомнить себе, что по-прежнему идет 1973 год.

Стояло прекрасное августовское утро – солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, превращал в драгоценные камни капли дождя, оставшиеся с рассвета. Территорию лагеря усеивали огоньки костров, и над каждым во влажной духоте поднимался дымок. На ветвях тесно висели гамаки под большими полотнищами армейского брезента, походившего на крылья огромных летучих мышей, решивших отдохнуть. Слева от Туня параллельно лагерю бежал ручей с водой прозрачной, как стекло, – можно было видеть камни на дне и голубовато-серые холмики гальки. Молодой солдатик, одетый в черное, присев у кромки воды, пил из горсти, пристроив автомат между животом и коленями. Другой, опустив голову, стоял на коленях на мостках, сооруженных из срубленных молодых тиков, и глядел на свое отражение между круглых листьев кувшинок. Одинокий темно-розовый цветок казался почти красным на фоне черной формы и темной зелени окружающего леса.

Тунь прошел мимо солдат, собравшихся вокруг костра и евших большой печеный клубень. Коричневая, как древесная кора, кожица местами обуглилась и была припорошена золой. Каждый отламывал себе кусок, горячий и дымящийся, и передавал клубень следующему. Тунь кивнул солдатам. Один или двое кивнули в ответ, остальные лишь посмотрели на него. Какие же они юные, сущие мальчишки, некоторым на вид не больше девяти-десяти лет, включая того, который вел его через лагерь. В этих мальчишках чувствовалась твердость, а еще они казались одинаковыми, ничем не связанными друг с другом, не получившими воспитания, не знающими своих корней. Они были словно высечены из темно-серых валунов, торчащих из земли полуобгоревшими панцирями гигантских доисторических черепах.

Несмотря на множество людей вокруг, Туня подавляло ощущение безмолвия и спокойствия: огромный лес заглушал все попытки человека к самовыражению. Тунь чувствовал себя ничтожно малым, песчинкой в безбрежном зеленом море, где листья тиковых деревьев были в три раза больше его ладони. Справа от себя, там, где кончалась вырубка, он разглядел какие-то хижины, едва видимые за деревьями, и предположил, что там живут солдаты постарше, командиры и политработники. Оружие и припасы кучами лежали по всему лагерю – одни под брезентом, другие завалены листьями и ветками, третьи отданы во власть стихиям – слова на деревянных ящиках уже начали подтекать цветными струйками и выцветать.

Тунь проследовал за юным конвоиром мимо склада – сплетенной из тиковых листьев прямоугольной крыши на четырех столбах. Под навесом лежали большие пластиковые пакеты с рисом и boἰtes de conserve, как его армейские товарищи называли консервы, тайно перепродаваемые повстанцам целыми грузовиками. Тунь не знал, был ли этот запас отбит у правительственных войск, но, судя по видимому состоянию банок, консервы появились в лагере в результате обмена с предполагаемым противником. Тунь помнил, как ночью, много месяцев назад, он и еще один товарищ, назначенные руководителем подпольной ячейки сопровождающими, ехали по национальному шоссе провинции Кампот в джипе полковника армии Лон Нола, показывая дорогу грузовику, полному холщовых мешков и жестяных банок с маркировкой «США». В заранее оговоренный час солдаты правительственных войск аккуратно выгрузили содержимое грузовика на край оврага, где притаилась группа революционных повстанцев в ожидании cadeau («подарочка»). В коррумпированных армейских офицерах, готовых продать все, до чего удастся дотянуться, недостатка не было, но встречались и такие, как полковник, – сочувствовавшие делу революции. Повстанцы контролировали большую часть территории страны, и военные делали ставку на явного победителя.

Взгляд Туня метнулся к солдату, замершему на мостках над ручьем. В его позе было нечто благоговейное – локти выведены вперед, будто в молитве, сложенные ладони засунуты между коленей. Никто не обращал на него внимания, и на мгновение Тунь засомневался, не мираж ли перед ним. Он поморгал, но коленопреклоненный солдат остался где был, с опущенной головой, словно чего-то ожидая.

Несмотря на спокойную обстановку, Туню казалось, что в любой момент все могут встать и уйти, взяв припасы, которые можно унести на себе, и бросив остальное перепутанным стеблям зеленого плюща и буйно пробивающемуся подлеску.

Про себя Тунь порадовался, что пришел один. Раз или два за этот переход он подумал, не стало ли фатальной ошибкой не взять с собой Ситу. Он знал товарищей, которые уходили в подполье вместе с семьями. Попроси он Ом Паан, она собрала бы Ситу и пошла с ними. Но после всего, что они пережили, он не мог снова сделать их бездомными, оторвать от корней, лишить стабильности, которую они обе очень ценили. Кроме того, если все пойдет как задумано, Тунь вернется за ними в Пномпень через год, а к тому времени он уже разберется, ради чего будет просить их отказаться от обеспеченной жизни. Пока он видел только леса и изуродованные боями поля.

В провинции Кампонгтям, прозванной «Драгоценности пчел», где Тунь расстался с товарищем Нуон и двумя спутниками, ему довелось увидеть деревню, напоминавшую поверхность Луны. Дожди превратили огромные воронки в пруды, и в них плавали дети, ловя лягушек среди огромных осколков шрапнели. Невысокие холмы были чуть ли не на ломти нарезаны гранатометным обстрелом, а оперение глубоко зарывшихся в землю снарядов походило на бутоны цветов банана, брошенные с огромной высоты какими-то бессмертными силами. На затопленных рисовых полях застыли перевернутые танки и бронетранспортеры, напоминавшие гаргантюанских крабов. А в другой провинции Туню пришлось прорываться через горящую деревню, попавшую под перекрестный огонь. Молодая мать, убегая от взрывов, на ходу подбирала куски мяса буйвола, разметанного взрывом гранаты, спасая какую могла пищу, чтобы позже накормить своих детей. Мужчина, кричавший неизвестно кому застрелить и его, проклинал обе воюющие стороны, держа на вытянутых руках своего мертвого ребенка. «Почему вы и меня не убьете? Убейте же меня, трусы!»

После увиденного лагерь показался Туню чуть ли не святилищем, несмотря на постоянно ощущаемое главенство леса. Он гадал, как добрались остальные и оказались ли они в столь же диких и потаенных местах. Их разделили, чтобы между ними не возникло никаких дружеских уз, как случается в походе. С самого начала все понимали: никакой дружбы, только товарищество, и никакой преданности, кроме как Организации. Верность должна быть абсолютной, конспирация – полной. Это были самые очевидные укрепления вокруг лагеря, если не считать собственно джунгли.

Тунь был шокирован видом солдат: худые, поджарые, они явно жили впроголодь, ограничиваясь куском подгорелого дикого клубня или вообще обходясь без пищи, хотя запасы риса и консервов пылились под слоями веток и листьев. То, что всегда казалось Туню идеологической риторикой («Мы не едим из общего котла – мы едим, когда едят наши братья»), оказалось железной круговой порукой, удерживавшей солдат от того, чтобы «попилить» банку здесь, банку там. В довершение всего Туню, который не знал, где он находится, показалось, что и другим это тоже неизвестно. Последний отрезок пути под мелкой рассветной моросью он проделал с повязкой на глазах в крытой повозке. Когда он спрыгнул, неловко приземлившись на мягкую землю, покрытую упругими крохотными чешуйчатыми листиками, черную повязку сняли с его глаз легкие, как перышки, пальцы, и Тунь увидел, что стоит на коленях под плотным куполом высоченных бамбуковых зарослей, дождь сменился солнечным утром, и свет пробивается через неплотный, как решето, полог листвы. Повозка скрылась в узкой щели между деревьев – скрип и стоны становились тише с каждым поворотом колес. Тунь недоуменно заморгал, решив, что находится в огромной клетке, какие бывают только в снах или легендах. Вокруг воробьи перелетали с ветки на ветку. Он что, в плену у великана?

Из-за спины Туня вышел юноша и встал сбоку, выжидательно рассматривая его. Повязка с глаз Туня свисала из руки мальчишки, а АК-47 был прижат к животу с той нежностью, с какой крестьянский мальчик прижимает к себе новорожденного теленка. Тунь вспомнил легкость пальцев, развязывавших повязку, и сейчас лишний раз убедился, что такие пальцы, длинные и подвижные, больше подходят для музыкального инструмента со сложной хореографией ладов, чем для монотонного диссонанса боя. Тунь вдруг пожалел, что не захватил с собой даже простой бамбуковой флейты. С другой стороны, он не представлял, как играть на них без Ситы, которая считала инструменты своими и обращалась к каждому, как к любимому брату или сестре. Тунь слышал, как она спрашивала сралай, крошечный гобой из слоновой кости, который он привез ей из Ратанакири:

– Сралай срей оун сомланх – мой любимый малыш, какую песню ты мне сегодня споешь?

Это воспоминание едва не лишило его душевного равновесия.

Мальчишка-солдат жестом велел Туню подняться и следовать за ним. Без дальнейших разговоров они углубились в чащу, петляя по сужающимся просветам, пока бамбуковые заросли не сменились лиственным лесом, состоявшим в основном из мощных тиков, где и находился лагерь. Тунь решился спросить, где они. В ответ мальчишка-солдат буркнул какие-то буквы и цифры, означавшие регион и зону, но больше ничего. Похоже, молчание было его родным языком. Тунь счел за лучшее наблюдать и думать, надеясь, что скоро все прояснится. Шагая по лагерю, он соображал, где командир, кто руководит этими полуголодными закаленными бойцами. Неужели тот солдат на переправе через ручей? Тунь в третий раз невольно взглянул на фигуру, склонившуюся над водой. У юноши, безусловно, терпение взрослого – так долго сидеть неподвижно! Когда они подошли ближе, Тунь понял, что солдат на самом деле старше, чем казался издали, – может, лет двадцати с лишним или даже тридцати: тело у него было более развитое и мускулистое, чем плоские фигурки подростков. Туню хотелось, чтобы солдат поднял глаза, но едва он об этом подумал, как в лесу за ручьем раздался выстрел. Словно мотор чихнул, но вокруг на много километров не было автомобилей и грузовиков, да и не было дорог в этой непролазной чаще. На несколько секунд вокруг стало еще тише, словно сам лес затаил дыхание. Еще любопытнее было то, что мальчик-солдат, который вел Туня, замер на полушаге и повернул голову в направлении, противоположном тому, откуда раздался выстрел. Тунь ничего в той стороне не увидел, но, оглядевшись, заметил, что и другие отвернулись от выстрела, будто отрицая, что слышали звук. Не успел он ничего понять, как из леса за ручьем появился мужчина с пистолетом в руке и сердито пошел к переправе. Один из командиров лагеря, подумал Тунь, – батальонный. Все в нем говорило о войне – он был весь бой и ярость.

– Твоя очередь! – крикнул он, однако солдат на мостках не шевельнулся, продолжая стоять на коленях с опущенной головой. Его форма – свободный черный революционный костюм, похожий на пижаму, – говорила Туню, что перед ним не плененный враг, воевавший на стороне правительства, а один из повстанцев. Но в чем его преступление? Что он украл? Банку сардин или сгущенки, зажигалку «Зиппо» из одной из коробок, рассыпавшиеся по земле среди припасов? И что значит «твоя очередь»? Значит, был еще один преступник, другой арестованный? Командир остановился над коленопреклоненным парнем и приставил пистолет к его голове.

– Поднимайся!

Однако тот остался неподвижен, как серый валун в нескольких шагах, посередине ручья. Тунь огляделся, ошеломленный, что никто никак не реагирует на происходящее. Командир перехватил его взгляд. Некоторое время они смотрели друг на друга, затем он вдруг убрал пистолет от головы парня на мостках, вытянул руку ровно и прямо, как стрелу, и навел ствол на Туня:

– Ты, подойди сюда!

Тунь замер. Командир впился глазами в мальчишку-конвоира, между ними произошел безмолвный диалог, и мальчик мгновенно оказался рядом с Тунем и подтолкнул его в спину своим АК-47.

– Пристрели его, – приказал командир, сунув пистолет Туню в руки. Только тут тот разглядел, что запястья стоящего на коленях туго связаны веревкой. – Я сказал, пристрели предателя!

У Туня онемели руки, показавшись свинцово-тяжелыми. Тело обмякло от страха. «Этого не может быть!» Однако это происходило на самом деле – не дурной сон, от которого можно проснуться, но безумие наяву. Командир схватил Туня за руки, заключив их в плен своих, согнул его пальцы вокруг пистолета, сжал и выстрелил связанному в голову. Парень упал на бок. В черепе недоставало большого осколка, и оттуда выплескивалась кровь, впитываясь в щели между плотно связанными тиковыми стволами.

– Кто еще хочет дезертировать? – загремел командир, снова завладев пистолетом и обводя глазами собравшихся. Молчание. Ничего не выражающие лица. – Я так и думал, – буркнул он и обратился к Туню: – Никогда не направляй оружие на того, кого ты не готов убить. Пусть это будет твоим первым уроком. – Он взглянул на безжизненное тело и ногой столкнул его в воду. Листья кувшинок погрузились в воду под тяжестью мертвеца, скрывшись в надувшихся мокрых черных одеждах, но затем, точно по какому-то безумию или чуду, одинокий ярко-розовый цветок снова всплыл на поверхность, борясь за то, чтобы вновь видеть солнце.

Нарунн привел Тиру к хорошо сохранившемуся старому дому из тиковых бревен на южном берегу Чрой Чангвар, одному из немногих традиционных кхмерских жилищ, чудом уцелевших среди массового строительства высоток. Дом, объяснил он, принадлежит прекрасной женщине, которая относится к нему как к сыну; ее все называют Яйа – уменьшительное от Локйяй Туат – «прабабушка». Когда их познакомили, Тира изумилась, что крошечная сгорбленная старушка – спина согнута серпом, голова обрита в соответствии с буддистской традицией для пожилых – и есть та самая замечательная женщина, которую описывал Нарунн. Только когда Яйа обняла девушку, Тира почувствовала ее силу и несгибаемую стойкость, еще более удивительную при тоненьких, как планки веера, ручках, приподнявших лицо Тиры. Яйа высунула язык, показав пересекавший его тонкий шрам. Это безмолвное приветствие глубоко тронуло Тиру.

Несмотря на давнее увечье, говорить старушка могла, но предпочитала не болтать. Она бесконечно улыбалась и то и дело выпячивала губы между впалых щек, словно готовая дарить и принимать поцелуи. Яйа сидела на резном деревянном помосте перед внушительным тиковым домом, а представители молодых поколений – от уже довольно пожилого внука, который в мгновенье ока может очистить от тли до последней личинки самую высокую пальму на их земле, до праправнучки, только учившейся ходить, – кружили вокруг своего хрупкого матриарха, как притоки Великих озер, суетливо разбегаясь во всех направлениях, но всякий раз возвращаясь к своему источнику с дарами земли, принося то ягоды, чтобы освежить рот, то венок из дикого жасмина, опрысканного водой, чтобы охладить ее бритую голову, то неизвестных жуков-букашек, чтобы Яйа их назвала, то коренья, чтобы положить в ее лакированную шкатулку традиционных народных средств. Яйа сторицей платила за услуги, заключая своих любимых в объятья и вдыхая их запахи, словно охраняя их жизнь – или самую важную суть – своим дыханием.

Не успела Тира опомниться, как уже узнала от говорливого клана, что у Яйи было тринадцать детей, ни один из которых не уцелел при красных кхмерах, зато живы некоторые внуки, и они множат род, заключая браки, рожая детей и находя другие крепкие связи. Что до Нарунна, то однажды он пришел на Чрой Чангвар в поисках дальнего родственника своей матери, у которого вроде был дом на южной оконечности полуострова. Яйа, встретив его на грязной дороге перед своим участком, привела парня в дом, познакомила с семьей – выводком внуков, которые объяснили, что не так давно живут на этих землях и не знают, кому принадлежал этот дом до войны, кто из соседей всегда тут жил, а кто беженцы вроде них. После падения режима из страха, что их похитят оставшиеся верными красным кхмерам бунтовщики, они бежали из деревни на восток от Меконга и осели поближе к Пномпеню, где было безопаснее. Они сочли сельскую обстановку полуострова предпочтительней города и, на свое счастье, нашли этот дом среди мощных деревьев и разросшихся кустов. Нескольких ставен не хватало, но остальное было в прекрасном состоянии. Они не смогли ответить Нарунну, жил тут его родственник или нет, потому что хозяева так и не объявились, но тут же предложили парню остаться у них и стать частью семьи.

– А теперь мы и тебя приглашаем! – заявили они, потянув Тиру в свой кружок. – Ты одна из нас! Наша иностранная сестра!

Под их взглядами Тира чувствовала, как срастается ее раздробленная душа иностранки на родной земле и ребенка, который никуда не уезжал.

Верные своему слову, они обращались с ней как с родной, будто Тира всегда была частью их клана, занимая девушку в разных беседах, а сами сновали вокруг, проворно готовя традиционный деревенский пир – простую крестьянскую пищу, по их словам – чтобы отметить ее возвращение к кхмерским корням.

– М’рам! М’реа! М’рас! – Они по очереди протягивали Тире съедобные листья, цветы и бутоны, буйно росшие на их земле, называя их нараспев на случай, если Тира запамятовала, а потом бросали в горшки, в которых что-то тушилось на глиняных жаровнях под открытым небом. Тира достала из сумки свой дневник, который повсюду носила с собой, спросила, можно ли записать их имена, и когда все хором согласились, начала писать, чувствуя себя удивительно свободно, будто это совершенно обычная вещь вести записи в такой компании.

– Ромдаенг… Ромдуол… Кджол Родек…

В именах слышались ритм и музыка, соединявшие привычную пряность с редким горным цветком, а цветок с августовским ветром, в котором слышался смех ребенка. Однажды, сказала себе Тира, у нее будет такая же большая и шумная семья и гостеприимный дом. Она смотрела на ряд твердых круглых тиковых колонн, поддерживающих крышу, и ей казалось, что сам дом растет из земли несокрушимым монолитом, который в годы войны и разрухи охраняли деревья, духи и здешние призраки.

– Ого, вы выкопали пруд с прошлого раза!

Услышав возглас Нарунна, Тира обернулась. Молодой врач указывал на поле цветущих лотосов в углу участка. Рави, старшая из внучек Яйи, объяснила:

– Да, чтобы дать нашей земле дыхание воды – дангхерм тик.

Тира мысленно повторила ее слова, записывая, чтобы не забыть. Пока она писала, один из внуков Яйи объяснял другому, что эти ее каракули – сас сар, то, что она переняла у «белой расы». Другой согласился:

– Да, белые постоянно читают и пишут. Все норовят записать, не как мы. Мы не знаем нашей собственной истории.

Муж Рави, лазальщик по пальмам, возразил:

– Да нет, еще как знаем, но лучше бы не знали. Мы предпочитаем забыть свою историю.

Вмешался его кузен:

– Мин бомплич кае бомпланх – то, чего мы не можем забыть, они разрушат. – Чуть измененная поговорка времен режима красных кхмеров. – В нас говорит самосохранение, вот и все. Мы как прахок – прогнили до костей, но готовы к худшему.

Раздался взрыв смеха, и какой-то шумный ребенок протянул Тире банку вонючей рыбной пасты, основной приправы в кхмерской кухне, и, тыча пальцем в Нарунна, посоветовал:

– Проверьте, хватит ли у доктора духу съесть это сырым, а уж потом доверяйте ему свое сердце!

Нарунн схватил дерзкого, и они принялись тузить друг друга, как мальчишки:

– Ах ты, буйвол, ты у меня грязь лопать будешь!

Со всех сторон посыпались шутки, а Яйа поманила к себе Тиру. По дороге Нарунн сказал девушке, что при красных кхмерах Яйе, как исконной крестьянке, приказали следить, кто среди городских, изгнанных в ее деревню, враги Организации. Яйа отказалась, предложив лучше отрезать ей язык. Легче уж это, сказала она солдату, чем клеветать.

Глядя на эту тень женщины на деревянном помосте, Тира поразилась, как Яйа все вынесла и дожила до преклонных лет. Кожа старухи была в глубоких морщинах и выпуклых венах – Яйа казалась неотделимой от земли. Еще удивительнее было то, что старуха намного пережила того солдата, который поранил ей язык своим острым как бритва ножом: он стал жертвой очередной чистки революционных рядов, вроде той, какую сам пытался устроить в деревне Яйи.

Тира присела лицом к Яйе, подобрав ноги и сунув ступни под себя – жест соблюдения приличий и уважения к старшей. Между ними стоял бамбуковый поднос со свежими пряностями – пиршество запахов, текстур и цветов. Яйа смотрела мимо подноса на дневник, кивком предложив Тире почитать. Тира не была уверена, что старуха все поймет правильно.

Нарунн перехватил ее взгляд и подмигнул.

– Но там в основном на английском, – беспомощно сказала девушка. – Только отдельные кхмерские слова.

Яйа улыбнулась: какая разница, на каком языке писать? Глубокие борозды на лбу, удовольствие в глазах, косые перекрещивающиеся морщинки у рта, неподвижно сложенные руки – Тира никогда не видела, чтобы человек так говорил всем своим телом и столько передавал своим молчанием. Девушка открыла дневник там, где он был заложен ручкой, откашлялась и начала:

– «Дыхание воды…» Сколько выражений я забыла. Я как эта земля – каждое слово вспоминается, извлекается из-под спуда, отдает мне свое дыхание и жизнь, и я слышу голос, вторящий истории, которую мне хочется поведать…»

Слова. Тира их обожала. Под настойчивыми расспросами она призналась бы, что самый длинный любовный роман у нее был со словами и языком. Еще ребенком – весьма тихим – она влюбилась в слова, в их вид и звучание, в то, как они ласкают слух. Подслушивая разговоры взрослых, Тира выхватывала непонятные фразы и слишком большие для нее слова, не по возрасту и не по чувствам. Она хранила их в памяти, а когда предоставлялась возможность, бросалась ими, как камушками, – посмотреть, куда прилетят. Позже, беженкой в Америке, сражаясь с нюансами и тонкостями нового языка, она хотела не просто выжить с чужим голосом, но и стать лучшей. Она прилежно занималась, алчно набрасывалась на книги, ежедневно составляла список новых слов для заучивания, записалась на «Речь и Дебаты», хотя безумно боялась говорить на людях и не умела быстро сформулировать мысль, тем более на правильном английском.

– Ты как губка – все впитываешь. Язык у тебя замечательный. А ум… ум у тебя как стальная ловушка, – сказал ей преподаватель театрального искусства.

«Стальная ловушка», – записала Тира в тетрадь на спирали, которую завела для уроков английского, в свою сокровищницу новых фраз.

Во время волонтерской стажировки в окружном суде, склоняясь над большим ксероксом и листая ходатайства, показания под присягой и разнообразные дела, Тира познакомилась со специфическим юридическим жаргоном и полюбила его за точность и конкретику – они отвечали ее желанию четкости. Корпя над сборниками прецедентов и учебниками по юриспруденции, Тира размышляла над ненадежностью показаний, полученных на предварительном следствии, над их преимуществом и ценностью по сравнению с письменным допросом, а также над фатальной предопределенностью судебных решений. Она влюблялась во фразы вроде «описание, заслуживающее внимания» и навивала их на язык, пока перед ней не проступали очертания складывавшегося в уме стиха, подобно тому, как она рассеянно навивала прядь волос на ручку, мечтая и сочиняя. Еще не зная ни формы, ни темы, девушка чувствовала, что в ней варится будущий сюжет, и усердно снаряжала себя элементами изложения. Изучая историю, в частности, период, само название которого служило предметом споров – вьетнамская война, американская война, конфликт в Юго-Восточной Азии, – Тира обнаружила, что события, о которых ей больше всего хотелось написать, не наделены точным определением и лишены простоты и ясности. В книгах, которые читала Тира, эта война упоминалась вскользь, или ее вообще обходили молчанием. Такие вещи, инстинктивно понимала Тира, приобретают яркость только в темноте, а твердость и цельность – только когда твой мир лежит в руинах и тебе доступны лишь фрагменты прежней жизни. «Любовь, надежда, гуманизм – неосязаемые понятия, но вместе с тем это краеугольные камни сохранения себя как личности и возрождения… Это и есть мое самое надежное наследство…»

Тира подняла глаза, смутившись тем, что читала вслух и вспоминала про себя. Сидевшая напротив Яйа кивнула и, угадав колебание Тиры, сказала:

– Тау тиат, чао («Продолжай, внучка»).

Глаза у Тиры защипало при последнем слове. Удерживая слезы, она вновь опустила взгляд на страницу дневника.

– «Я увидела жизнь семьи и вдохнула запах дома, дремавший на подносе с пряностями. Свежий калган испускает целый букет воспоминаний. Воздух напоен ароматами моего детства, которые обволакивают и не желают уходить, пробуждая фантомную – или призрачную? – память…»

Как странно, думала она, озвучивать свои слова и слышать что-то помимо собственного голоса – появившийся иной тембр, будто мнение принадлежит всем слушателям, а не только ей, автору.

– «Я делаю глубокий вздох, вдыхая пралунг лимонного сорго, и чувствую себя отогревшейся и исцеленной, пусть и ненадолго».

Тира взглянула на Яйю и увидела, что старуха сидит с закрытыми глазами. Подняв веки, она взяла ладонями лицо Тиры, заглянула ей в глаза и смотрела так целую вечность, а затем, как при первом знакомстве, высунула язык и покачала головой из стороны в сторону, с тем же ритмом и интонацией, как Тира читала. Девушке пришло в голову, что Яйа, наверное, не просто показывает свой шрам: это еще и способ старухи вобрать все слова, которые она не может сформулировать, истину, которую не в силах высказать. Тире вспомнилось, как она сама вытягивала и чуть ли не завязывала узлом свой язык, готовясь произнести новое слово, формируя место для того, что должно вот-вот появиться, пусть даже пока она не умеет его озвучить.

Видимо, молчание тоже имеет свой голос.

Яйа издала смех – журчащий ручеек пробился вверх откуда-то из живота, запавшие щеки округлились, и лицо на секунду помолодело. С подноса с пряностями старуха взяла зеленый стебелек, похожий на лаванду, с крохотными фиолетовыми цветочками, и подала Тире.

– Ма-орм, – сказала девушка, понюхав. Это можно не записывать – она помнит этот грубоватый, земляной аромат, ассоциировавшийся у нее с запахом первых капель дождя, упавших на землю и принявших ее сухое, знойное дыхание. В английском есть соответствующее название. – Петрикор![16] – воскликнула Тира и медленно проговорила для Яйи. Старуха чмокнула губами, попыталась повторить, водя языком по кругу, как ребенок, лижущий мороженое, но наконец сдалась и захихикала.

Нарунн вырвался из потасовки с вымазанными грязью носом и лбом под задиристые слова победителя:

– И кто из нас землю ел?

Нарунн отпарировал:

– Погоди до следующего раза, братец, до следующего! – И обратился к Тире и Яйе: – Что такого смешного?

И снова Яйа зашлась смехом, кренясь на сторону, точно грозя опрокинуться от избытка счастья.

– Ты! – сказала ему Тира.

Нарунн надулся, опустив плечи с притворной обидой, и направился к глиняной чаше с водой у задней лестницы. Умывшись, он вернулся к деревянному помосту, утирая мокрое лицо рукавом. Сотовый в кармане брюк зазвонил. Нарунн, присев рядом с Тирой, ответил, через несколько секунд сказал ей одними губами: «Ват Нагара» и весь превратился в слух.

У Тиры екнуло сердце – Старый Музыкант! Она больше не приезжала к нему после первой конфронтации… На этом слове она запнулась. А что такое конфронтация? При встрече она так не думала, но разговор напоминал хождение по минному полю, когда один неверный шаг способен привести к детонации глубоко зарытых секретов и разрушить хрупкое существование, которое каждый из них для себя создал. Осторожная хореография ее слов вокруг отрывистых фраз Старого Музыканта порядком утомила Тиру, и она решила собраться с силами, прийти в себя перед новой встречей. Однако чем дольше она откладывала поездку в Ват Нагара, тем более жестокой себе казалась. При всей сдержанности старика Тира чувствовала его привязанность, да и сама она с первой встречи не могла отделить Старого Музыканта от мыслей об отце. Может, по этой причине она и не спешит с ним увидеться… Ее захлестнула печаль, вытеснив недавнюю веселость.

– Да, уважаемый настоятель, – сказал Нарунн. – Уверен, это можно устроить. Да, я поговорю с мисс Сутирой… – Нарунн улыбнулся девушке, но ее тревога не улеглась – Тиру обеспокоил его серьезный тон. – Твай бангкум. – После традиционного прощания Нарунн отключил телефон и опустил в карман. – Звонил сам Конг Оул…

– Все в порядке? – спросила Тира, еле удержавшись, чтобы не выпалить: «Со Старым Музыкантом?»

– В храме появилась новая сиротка, которую нужно отвлечь от невеселых дум, – она недавно потеряла мать. Настоятель спрашивает, не можем ли мы выбрать денек и свозить ее куда-нибудь за город, где будет интересно трехлетней?

Три года. Тире было двенадцать, когда не стало Чаннары.

– Бедняжка, должно быть, испугана…

– Поэтому настоятель сказал – вот бы и ты смогла поехать. В качестве женского присутствия. Он пытался тебе дозвониться, но ты не отвечала.

Тира полезла в сумку и только тут сообразила, что мобильный остался в гостинице.

– А что произошло с ее матерью? – спросила она, повернувшись к Нарунну.

Он передал ей рассказ настоятеля о покушении, закончившемся смертью молодой женщины, и о щекотливой ситуации – жизнь самой малышки тоже может быть в опасности. Тира молча слушала, внутренне похолодев.

– Ты не против съездить за город? Я знаю, ты не очень любишь выезжать за границы Пномпеня…

Тира покачала головой:

– Ничего страшного. Я сделаю все, лишь бы помочь.

Нарунн с признательностью сжал ее руку:

– Спасибо.

– Малышке понравится в Пном Тамао, – подала голос Яйа, разбираясь на подносе со специями и откладывая то, что могло пригодиться на потом. – Бируанги[17] просто чудо, а гиббоны всегда смешили меня до упаду!

Это была самая длинная речь, какую старейшина клана произнесла за вечер.

– Отличная идея! – Нарунн поцеловал Яйу в щеку. – Пном Тамао – это центр спасения дикой природы, – объяснил он Тире.

Тут Рави, управлявшаяся с целой армией горшков и кастрюль, объявила – обед готов. Началась суета, и вскоре вся семья собралась на циновках, разложенных на чисто подметенной земле вокруг деревянного помоста. Парад блюд вызвал бурный восторг: улитки с лимонным сорго, рыба в толстой корке морской соли, целиком запеченная на углях, прахок с кафрским лаймом, запеченный на гриле в банановых листьях, знаменитый кокосовый суп амок, всевозможные приправы и супы.

Тира глубоко вдохнула, наполняя легкие ароматами, надеясь, что это успокоит ее и придаст сил перед новым днем. Наверное, это все, на что она может надеяться – короткое восстановление сил, чтобы двигаться дальше, жить как можно смелее и самостоятельнее среди тех, кто тоже страдал – и восторжествовал.

Теперь он часто возвращался к реке. Лениво, безмятежно катил Меконг свои воды, скрывая коварные течения глубоко под поверхностью. Даже со своим ухудшающимся зрением Старый Музыкант различал противоположный берег, где заканчивалась вода и начиналась земля, а сине-черные купы леса сливались с серыми клочками облаков. Пейзаж в силуэтах. Свет очерчивает тьму, а тьма просачивается всюду.

Уже не первое десятилетие он бродит по сумрачной, предательски ненадежной почве своей совести, снова и снова натыкаясь на когда-то выбранные дороги. Наверняка и там существует свой передел, вроде этой полноводной реки перед ним, пропасть, отделяющая одно существование от другого, известное от незнаемого, правду от кривды.

В какой момент своего долгого похода он попал на ту сторону, откуда нет возврата? Этот вопрос не давал ему покоя. Тунь пришел к выводу, что это произошло в первое утро в лагере. Именно после этого все стало по-другому. Чтобы человек совершил убийство и остался прежним? Это была первая приведенная в исполнение казнь, первая жизнь, которую он оборвал. Неважно, что спусковой крючок нажал другой солдат: там, на тиковых мостках, его пальцы сжимали оружие так же крепко, как руки молодого командира, и он чувствовал пульс металла, слышал щелчок, который невозможно ни с чем спутать, ощутил мягкую реверберацию пули через компактную стальную камеру, словно оружие было частью его тела, словно оно питалось его энергией.

Мог он сказать: «Нет, я этого не сделаю»? Мог попытаться урезонить молодого командира? Мог ли начать сопротивляться, вырвать руки или хотя бы отвести пистолет в сторону? Мог ли столкнуть в ручей стоявшего на коленях пленника, дав ему шанс на спасение? Даже со связанными руками тот мог убежать – ноги у него были свободны. Или связаны? Все равно он, Тунь, мог что-то сделать. Хоть что-нибудь. Вместо этого он замер, позволил чужой воле полностью подчинить себя и своей немотой, своим бездействием превратил себя в пособника преступления. В убийцу.

В тот миг, в те несколько мгновений, когда он что-то мог, но ничего не сделал, и разверзлась пропасть моральной опустошенности, куда он сорвался и пал на дно, измаравшись, и выбрался уже на противоположный берег, не в силах вернуться туда, где был, снова стать тем Тунем, который верил, что оставляет маленькую дочь ради борьбы за правое дело.

То, что произошло дальше, для него почти не имело значения. Тунь смутно помнил, как его свели с мостков, пихнув в плечо, как подталкивали стволом автомата – налево, направо, прямо, снова направо, да пошевеливайся! Чей это был автомат, Тунь не знал – он боялся оглянуться. Далеко сзади послышался голос командира, который приказал солдатам убрать «труп предателя» из ручья, чтобы не отравлял воду: «Бросьте его в лесу рядом со вторым!» Послышались звуки шагов, плеск воды, общий вздох от усилия, когда тело вытащили на берег и поволокли в чащу, треща ветками.

Возможно ли, что Тунь продолжал при этом идти, делал один шаг за другим? Его подвели к хижине, отгороженной от остального лагеря забором из грубо вырубленных бамбуковых стволов и колючей проволоки. Тюрьма, подумал Тунь. Но от хибарки веяло жильем: в углу за колючей проволокой цеплялся за жизнь чахлый огородик: крохотные зарождающиеся листики лезли среди старых, видимо, ожив с началом сезона дождей. Тунь заметил несколько тыквенных плетей, кусты помидоров и чили, лимонное сорго, стебельки ма-орма. Домашний огород. Дом в чаще диких, непокорных джунглей. Как это возможно? В голове туман. Или его подводят глаза? Какой сегодня день? Где он? Неужели он попал в лагерь только сегодня утром? Казалось, прошла уже целая жизнь. Нет, напомнил себе Тунь, одна жизнь действительно в прошлом. Человек жил – и умер, и время не ускорилось и не замедлилось, а продолжает идти все так же ровно. Голова закружилась.

В другом углу стояли две пластмассовые канистры с отпиленными носиками и бамбуковым коромыслом, продетым в ручки, – ведра, чтобы носить воду из ручья. Тут ему очень правдоподобно померещилась кровь – он снова увидел падающее в поток тело, разбивающее зеркально-гладкую поверхность, и кувшинку, сияющую необыкновенной, тщеславной красотой.

Внутри в нос ударил жуткий смрад – в полумраке Тунь даже решил, что зашел в нужник. Его привели сюда облегчиться перед тем, как застрелить? Но зачем? Чтобы не запачкал одежду? Его разденут после смерти? Глаза привыкли к темноте, и он разглядел, что в хижине нет ничего, кроме толстой доски, прикрывающей дыру в углу грязного пола. Вокруг вились мухи – из-под пола доносился несмолкающий гул. Тунь задержал дыхание, борясь с подступившей тошнотой.

– Отсюда и начнешь, – сказал кто-то за его спиной. Тунь обернулся и увидел молодого солдата, постарше того, кто привел его в лагерь. Он узнал одного из тех, которые делили у костра обгорелый клубень. – Выходить отсюда нельзя, – тихо добавил солдат. – Свои дела делай вон там. – Краткая пауза, и конвоир прибавил почти примирительным тоном: – Останешься здесь, пока срок не истечет, а это зависит от того, как ты себя проявишь.

Пока срок не истечет? Вопрос сложился в голове, но Тунь не смог найти голоса, чтобы его озвучить. Горло было перехвачено, в нем стоял комок, и он знал, что, если открыть рот, оттуда вырвется долгий вопль. Когда он в последний раз кричал? Давным-давно он научился сносить отцовские побои, пересиливая боль. Если закричать сейчас, он снова станет маленьким мальчиком, скорчившимся под отцовской тростью.

Солдат пошел к выходу, держа автомат – такой же, как у командира, – на согнутой руке.

– Лутдом клуан, – добавил он на революционном жаргоне, но тут же перешел на более мягкий обычный язык: – Оттмут.

На этом юнец ушел, закрыв дверь снаружи. «Смирись. Терпи». Туня озадачила двойственность, двусмысленность слов. Конвоир пытался его поддержать? Был ли это совет, облеченный в командный тон – «Делай, что нужно, и выживешь», или просто приказ: «Терпи и будешь жить»? Тунь продолжал стоять на одном месте. Если двинуться, он сломается; надо найти, за что держаться. Мысль. Мелодию. Даже одна нота сгодится. Дтум. Дтум. Дтум. Он попытался подражать барабанному бою, большому басовому барабану, с которым идут во главе похоронной процессии. Умер человек – не близкий знакомый, не приятель, но все же товарищ по революционному движению, и раз похорон не будет, пусть хоть одна нота отметит его уход, подчеркнет паузу, оставшуюся вместо его дыхания. Но из горла ничего не вылетело. Тунь попробовал снова. Ничего. У него возникло странное чувство – может, это сонный паралич? Однако он не сомневался, что не спит, и хотя стоял прямо, увидел себя лежащим, и что-то было на груди. Чье-то присутствие, несомненный вес. Печаль. Но чья? Его собственная? Неужели он мертв? Если бы он видел собственное безжизненное тело, тогда он не мог бы печалиться о своей смерти. Когда погиб Прама, на его похоронах Тунь попытался объяснить Сите, что такое смерть. У него не хватило мужества сказать дочери, что он сам считал правдой: с самого рождения каждый наш шаг ведет к смерти. Вместо того он начал рассказывать о песнях и мелодиях, исполняющихся на разных этапах похоронной церемонии:

– Понимаешь, есть музыка, чтобы разбудить душу покойного, и есть другая музыка, чтобы ее успокоить, когда дух поймет, что он уже перестал быть частью мира живых. А еще есть музыка, чтобы проводить его в иной мир…

Он сознавал, что отклоняется от истины: получалось, что смерть – тоже путешествие, только куда нежнее и поэтичнее жизни и в каком-то смысле предпочтительнее. Он говорил дочке об инструментах ансамбля «музыки призраков»: о маленьком гобое, чьи невесомые вздохи подражают ветру – дыханию вечности, о гамелане с девятью гонгами в форме полумесяца, чья волнообразная гармония, если выбивать ноты в непрерывной последовательности, напоминает бесконечный цикл времени; о барабане, который отмечает конец одного путешествия и начало следующего, ускоряя шаги покойного к царству духов. Когда Тунь договорил, дочь заявила:

– Когда я умру, я хочу, чтобы ты играл на всех инструментах в мире, одним за другим! Я хочу, чтобы ты спел мне все песни, которые знаешь! Обещай мне, папа! Обещаешь? – Он кивнул, и девочка договорила тише: – Хорошо, потому что я хочу никогда тебя не покидать.

Он хотел тут же и уйти с похорон, увести ее как можно дальше от смерти… Тунь понял, какая тяжесть давила ему на грудь: это была тоска по дочери. С забившимся сердцем он снова услышал голосок Ситы, словно она тоже была в хижине: «Что ты здесь делаешь? Возвращайся домой!»

Но ему казалось, что они дома, что он как-то добрался в Пномпень, потому что дочь оказалась в его комнате, в окружении музыкальных инструментов, дуя в тот, стуча по этому, щипля наугад струну и любопытствуя о новинках в его коллекции.

– Папа, а это что? – спрашивала она, и голосок и слова были настолько нежными, что он осмеливался поверить, что прощен – прежде всего за то, что вообще уехал, оставив Ситу, да еще и посреди ночи.

– Это листок с тикового побега.

– Побега? Это такое дерево-подросток?

– Да, дерево-подросток, ростом с тебя.

– А для чего, папа? – Сита покрутила листок, держа его за черешок двумя пальчиками.

– Для музыки.

– А как на нем играют?

Тунь взял у нее листок и зажал губами, как язычок мундштука у деревянных духовых, и листик стал инструментом. Тунь дул через него, сплетая простой мотив своим дыханием, а листок вибрировал, треща, как цикада.

– Папа, он живой, живой! – Сита восторженно захлопала в ладоши.

– Да, – согласился Тунь. – Дай душу музыки чему угодно, и оно запоет.

Дочка повернулась к барабану и ударила по нему: дтум! Всего один раз, но достаточно громко.

Тунь очнулся от своего транса. Ему стало легче – он уже не чувствовал себя парализованным, однако он снова был один. Конечно, думал он, конечно… Можно было сразу догадаться – не та нота, не та тональность и вообще не тот инструмент. Тунь начал напевать вслух: «Дтум – дтак – да-рам – дтум – дтак – да-рам – дтум – дтак – дтак – дтум», подражая двухголовому сампо, священному барабану, называемому инструментом Учителя, Мастера. Когда он объяснял Сите, что бóльшая голова называется «учитель», а меньшая – «ребенок», дочка обрадовалась и решила, что сампо придумали специально для них с папой, что это их личный инструмент.

Тунь нашел то, что искал, – причину терпеть. Он держался за одну мысль – Сита, Сита, Сита. Он должен выжить. Это единственный способ снова ее увидеть. Любой ценой он должен выжить и вернуться к дочери.

В субботу утром обычно спокойный «Ле Рояль» гудел, как улей. Отель словно существовал во временном портале и в основном мирно дремал в подобии французского Индокитая столетней давности, лишь по выходным наведываясь в современный мир с его лихорадочным темпом жизни, сотовыми, звонившими на каждом углу, и компьютерами, щелканье клавиш которых раздавалось отовсюду. Идя через вестибюль, Тира с интересом подмечала разнообразие языков и наций, размышляя, какие дела привели этих странников на ее родину. На диване белокурая голубоглазая девочка в футболке с надписью «Юнеско» бегло болтала по-кхмерски со своей няней-камбоджийкой, тут же переходя на какой-то скандинавский язык со своими братьями. Через несколько кресел безукоризненно одетый темнокожий дизайнер с легким британским акцентом и царственным профилем, как у ангкорских королей, изображенных на древних храмах, показывал образцы камбоджийского шелка своим клиенткам – группе состоятельных дам, говоривших по-испански. В укромном уголке молодая гомосексуальная пара разных рас прижималась друг к другу плечами: один что-то читал в ноутбуке, а другой просматривал «Уолл-стрит джорнел». На столике перед ними выстроился целый отряд опустошенных чашек эспрессо.

Догадываясь, что кафе «Монивонг», где она обычно завтракала, переполнено, Тира направилась в другую сторону, к книжному магазину, с видом на сад и бассейн. В прохладном гулком коридоре стояла стеклянная витрина с фужерами, в которых подавали коктейли с шампанским на приеме в честь Жаклин Кеннеди в ноябре 1967 года. Партию бокалов специально изготовили для этого случая. Визит бывшей первой леди, заявлял с глянцевого разворота журнал «Лайф» (Тира видела этот номер в библиотеке Корнельского университета), стал исполнением «давней мечты» миссис Кеннеди осмотреть древние архитектурные памятники Ангкора. Впрочем, несмотря на гламурный фасад, историки считали, что приезд вдовы Кеннеди преследовал серьезную политическую цель – восстановить испорченные отношения между двумя странами, так как Сианук, взбешенный выходом военного конфликта за пределы Вьетнама, в 1965 году разорвал дипломатические отношения с США.

Камелот царства чудес, всякий раз думала Тира, проходя мимо витрины. То, что разрушила политика, миф способен починить и придать новую форму. Эти бокалы не только пережили войну и революцию – почти вся партия нашлась в заброшенных подвалах практически без царапины. На одном из бокалов якобы остался даже след помады миссис Кеннеди – чересчур отчетливый, по мнению Тиры.

Девушка свернула в узкую комнату с книжными стеллажами по одной стене и сувенирами у другой. Это кафе легко было проглядеть среди гламурных заведений – оно больше походило на укромный уголок, чем на кондитерскую. Когда Тира впервые на него набрела, ей понравилась уединенность и немноголюдность заведения, отвечавшая ее желанию тишины и покоя.

Утреннее солнце, лившееся через высокие окна позади прилавка темного дерева, отражалось от стеклянной витрины, где на выбор предлагались сандвичи, выпечка и до неприличия роскошные пирожные, при виде которых невольно начинали ныть зубы. Официантка вежливо поздоровалась. Новенькая, Тира ее еще не видела. Молодая женщина казалась скромной и еще более сдержанной, чем Тира, и девушка, обрадовавшись, что не придется обмениваться дежурными любезностями, быстро сделала заказ и вышла на маленький балкон, где присела в углу, довольная тем, что она единственная посетительница. Из головы не шли коктейльные бокалы в стеклянной витрине. Не присутствовал ли и дед Тиры среди официальных лиц, собравшихся в тот вечер послушать оригинальные джазовые композиции, исполненные самим Сиануком в честь миссис Кеннеди. Вполне возможно, что и присутствовал, учитывая, что он был старшим советником посольства Камбоджи в Вашингтоне. При мысли, что один из этих бокалов и даже эти самые коридоры могут хранить какие-то следы ее деда, у Тиры по спине пробежал холодок. Призраки повсюду – встречают ее, куда бы она ни пошла, присаживаются к ней за столик. Может, не так она и одинока, в конце концов.

Принесли кофе и круассаны. Слегка поклонившись, официантка поспешила вернуться за прилавок, радуясь, что избежала любопытного рассматривания. Тира осталась не менее благодарна за уединение, за возможность ненадолго забыть о волнении и дурных предчувствиях, не оставлявших ее с раннего утра. Девушка вынула сотовый, посмотрела, который час, и положила на стол, чтобы не пропустить звонок мистера Чама. Она заказала ему длинную поездку до Пном Тамао. Они заберут Нарунна у Белого Здания, заедут в Ват Нагара за малышкой и вместе отправятся в зоопарк смотреть ухающих гиббонов и малайских медведей, как предложила Яйа. Тира и ждала этой поездки, и побаивалась провести целый день с недавно осиротевшей маленькой девочкой, о которой она не знала ничего, даже имени. Как прикажете успокаивать ребенка, у которого застрелили мать? «Я глубоко сочувствую твоей потере»? Эта фраза казалась сухой и избитой. Малышка вообще знает, что ее мама мертва? Как объяснить такую жестокость ребенку? И потом, в храме же Старый Музыкант!.. Тира не могла подумать о нем и не загрустить о собственной утрате.

Она сделала глоток кофе, словно кофеин мог успокоить разыгравшиеся нервы, отломила кусочек круассана и начала нехотя есть, поглядывая на противоположный край детского бассейна. В будни и гости, и постояльцы начинали занимать места с раннего утра, чтобы нежиться у воды часами. Среди первых всегда появлялись Луна и ее мать Эмма, с которой Тира теперь останавливалась поболтать при встрече. Эмма, одинокая дама лет пятидесяти с буйной огненно-рыжей шевелюрой – удовлетворительным объяснением ее независимого характера, много лет жила и работала в Камбодже. Три года назад она удочерила Луну, взяв ее из сиротского приюта: младенца подкинули к дверям больницы в районе, известном своим борделем. Сейчас Луна, в мокром купальничке, из которого она практически не вылезала, шлепала к бассейну, а за ней по пятам следовала Эмма, неся книги, сумки и разные бутылочки. В углу, ближе к кабинкам для переодевания, Эмма сложила свою поклажу на два шезлонга с зелеными подушками под зонтом того же цвета.

Сидевшие рядом пожилые седовласые супруги, умилившись прелестной малышке, не заметили, как с плюмерии за их спиной спустилась обезьяна и, держась одной рукой за ветку, потянулась к книгам и очкам на столике. Только когда Луна вскрикнула и зааплодировала, будто приглашая обезьяну быть смелее, супруги спохватились и пресекли нахальную кражу. Муж махнул на обезьяну купальным халатом, а жена отскочила на несколько метров, одной рукой зажимая рот, а другой схватившись за сердце. Судя по реакции, это была их первая встреча с мохнатым обитателем здешних лесов. После нескольких шипящих угроз, исходящих от мужчины, обезьяна ретировалась, снова скрывшись в ветвях, но обменявшись на прощанье заговорщическим кивком с Луной.

Успокоившись, пожилые супруги снова уселись в кресла. Эмма перегнулась к ним со своего шезлонга, и, хотя Тира не могла их слышать, она живо представила, что сейчас говорит мамаша Луны: что поделать, с этим приходится мириться, временами неприятно, однако обезьяны придают отелю старомодного очарования, а вообще постояльцам следует помнить, что их вещи могут быть нагло похищены минимум раз за поездку. Ключи, темные очки и сотовые телефоны для обезьян почему-то самая заманчивая добыча. В конце концов, это городские обезьяны и, как сказал Тире старый садовник, работающий в отеле, «мало чем отличаются от нас, свар птеах (домашних обезьян)».

Листва на верхушках деревьев задрожала, зашелестела, и обезьяна появилась на перилах балкона двумя этажами выше. Тире было прекрасно ее видно. Хануман, как она его прозвала, был самой светлой из длиннохвостых макак, которые бродили по территории отеля, с шерсткой настолько мягкой и серебристой, что на солнце казался почти белым. На крошечные плечики было наброшено что-то очень знакомое, похожее на хвост воздушного змея. Тира взглянула на бассейн и нашла глазами смуглую фигурку Луны, наполовину скрытую высокой спинкой пустого пляжного кресла. Похоже, пока Эмма увлеченно общалась с пожилой парой, Луна сняла верх бикини и отдала своему другу. Занятая разговором, Эмма еще не заметила выходки дочурки. Тира невольно захохотала, и дурные предчувствия начали ее отпускать. «Ты любишь детей, – услышала она голос Амары. – Тебе будет весело с этой малышкой из храма». Тира очень жалела, что рядом нет тети. Надо было им приехать в Камбоджу вместе. Ей столько всего хотелось спросить… Отчего, например, Амара так и не вышла замуж и не родила детей? Тира бы обожала двоюродного братика или сестричку. Но в глубине души она знала – это невозможно. Ей вспомнилась сцена, свидетельницей которой она стала лет в двенадцать или одиннадцать, увидев из-за густой листвы то, смысл чего не вполне поняла.

Был вечер. После долгого дня тяжелой работы в жидкой грязи под палящим солнцем все вымылись и разошлись по домам. Остались только Амара и командующая их конг чалат, мобильного рабочего отряда, ответственного за рытье канав для орошения рисовых полей. Женщины стояли рядом в чистом пруду, окруженном зарослями бамбука, по грудь в воде, причем командир отряда почему-то была полностью одетой, а тетка завернулась в свой саронг, выкрашенный в черное, как вся революционная одежда. Командирша вдруг повернулась к Амаре так, что их лица почти соприкоснулись, собрала мокрые волосы Амары, перебросив их вперед, и зарылась в них лицом. Она приникла к груди Амары, к ее гладкой мокрой коже, а потом с головой погрузилась в воду.

Сперва Сутира растерялась, не зная, что делать, но быстро поняла, что надо уйти, оставив Амару наедине с командиршей отряда. Тетка, должно быть, думала, что Сутира ушла домой вместе со всеми, хотя на самом деле девчонка просто не торопилась мыться. Она тянула волынку, ища в рисовых полях крабов и цикад, которых можно было бы прибавить к скудному ужину. Ничего не найдя, Сутира лениво шлепала по раскисшей тропинке, пока не остановилась наконец у бамбуковой рощи с широкой стороны пруда.

Она не осталась посмотреть, вынырнет ли командирша отряда. Сутира не боялась, что кто-то утонет – обе женщины отлично плавали. Спустя несколько недель или даже месяцев командиршу увезли, заклеймив по никому не понятным причинам «врагом Организации», и Сутира испугалась, что это ее вина. Надо было остаться у пруда и отваживать непрошеных купальщиков, а так командиршу застукали, открыв ее любовь к Амаре. Но эти умозаключения не имели смысла – тогда Амару тоже ликвидировали бы.

Прошло много лет, прежде чем Тира начала понимать, что такое романтическая связь и взаимная любовь. Она с теткой уже вполне освоились в Америке, и Тира гадала, почему Амара не обращает внимания на мужчин, проявлявших к ней интерес.

– Выходи за любого! – дразнила она тетку. – Даже наш спонсор безнадежно в тебя влюблен!

Не отвечая на подколки племянницы, Амара долго молчала, и когда Тира уже испугалась, не обидела ли она ее ненароком, тетка негромко спросила, глядя куда-то вдаль:

– Помнишь товарища Сованн, командира нашей ирригационной бригады?

Захваченная врасплох, Тира побоялась выдать себя утвердительным ответом и сказала, что не помнит. Тетка снова замолчала, а потом проговорила, качая головой:

– Однажды познав любовь, уже не согласишься на заменители…

Ближе этого Амара никогда не подходила к тому, чтобы открыть тайну своего сердца.

Тира снова поглядела на бассейн: Эмма заметила, что верхняя часть купальничка Луны пропала, и легко с этим смирилась. В их отношениях было что-то удивительно естественное, словно они и вправду были матерью и дочерью. Если бы внешне они больше походили друг на дружку, Тире бы и в голову не пришло, что Луну удочерили. Именно такие отношения были бы, наверное, у Амары с ее детьми: по-настоящему близкие, но без излишней придирчивости.

Ей вспомнилось, как по выходным они с теткой выходили на пробежку и останавливались у парка посмотреть, как играют малыши, которых привели мамаши.

– Вон какой пухленький, аппетитный, так бы его и скушала!

После рокового диагноза пробежки прекратились, но они с теткой по-прежнему ходили в парк посмотреть на детей и, как говорила Амара, надышаться пухлостью жизни. Во время одного из последних визитов, прежде чем слечь, она сказала:

– Я бы сюда не ходила, но из тебя когда-нибудь выйдет прекрасная мать. Любовь не умирает, Тира, она никуда не уходит. В самом начале, когда мы еще не задумывались, кому суждено выжить, а кому умереть, твоя мать взяла с меня обещание любить тебя за нас обеих. И я любила – и за нее, и за всех наших близких. Ты никогда не была сиротой – любовь всегда была тебе опорой. Она неизменно защищала тебя и никогда не покидала.

В горле набухал комок. Тира поняла, что боится не встречи с маленькой сиротой в Ват Нагаре, а самой себя, девочки, чья мать свела счеты с жизнью. Тиру приводила в ужас перспектива вновь почувствовать, что ее бросили. Это признание самой себе что-то отпустило внутри. Закончив завтрак и собрав вещи, Тира вернулась к прилавку купить бутербродов, булочек, напитков, пирожных – так, чтобы хватило на пикник в Пном Тамао. В сумке один раз прозвонил сотовый – короткий веселый мотивчик. Значит, мистер Чам уже приехал и ждет на парковке перед отелем. С пакетом лакомств Тира вышла в коридор и, проходя мимо витрины, на миг увидела свою мать в собственном отражении. Остановившись, она улыбнулась Чаннаре и поспешила на улицу, под яркое солнце. Призраки следовали за ней повсюду, однако впервые их присутствие не было девушке в тягость.

В последний раз Старый Музыкант видел Белое Здание в 1974 году, когда возвращался за Ситой. Три десятилетия промелькнули как одно мгновенье, но изменения разительны, упадок очевиден. Огромная могила – ни для мертвых, ни для живых, разве что для тех, от кого отказались и те, и другие. Стены так густо покрыты копотью и плесенью, что былое прозвище здания грозило вскоре стать непонятным. Если бы не монструозный силуэт, Старый Музыкант не узнал бы «муниципальное жилье». Впрочем, вряд ли в прежней квартире сохранились какие-то следы его семьи.

И все же, даже не дойдя целого квартала, он остался потрясен видом Белого Здания и не посмел приблизиться. Привалившись к высокой стене, отгораживающей виллу на углу улицы, куда ноги принесли его сами собой, Старый Музыкант прижимал руку к животу, стараясь унять дрожь. На рассвете он приехал на тук-туке с несколькими монахами, которые по выходным часто ездили в город собирать милостыню. Старик рассчитывал, что смена обстановки пойдет ему на пользу, и решил немного побродить один. С ним все будет в порядке, заверил он монахов, он знает город. Но теперь он недоумевал, как забрел сюда. Неужели Пномпень так изменился, что он больше не узнает улиц и не помнит, куда не надо сворачивать? Он пришел туда, куда не должен был приходить, и не может ни попятиться, ни двинуться вперед. И так всю жизнь.

«Дыши. Ты уже на месте. – Съехав по стене, он опустился на голый бетон, как нищий, и бросил на колени холщовую торбу. – Просто смотри – вдруг она мелькнет где-нибудь». Из-за угла показалась кошка и крадучись прошла мимо. По перекрестку с жужжанием промчался мопед. На другой стороне улицы собака зевнула и принялась чесаться о фонарный столб. Уличный торговец катил свою тележку со свежими булочками в сторону рынка. Было еще совсем тихо, только-только подмели улицы. Столицу еще не наполнили шум и суета. В чистом утреннем свете Старому Музыканту почти верилось, что можно счистить корку десятилетий и коросту обветшания и снова увидеть перед собой Ситу.

Она стояла в дверях темной гостиной, как в раме, широко раскинув руки – чтобы обнять его или не пустить в дом, Тунь не понял. Прежде чем отпирать замок ключом, который он носил на теле много месяцев, он помедлил, напомнив себе, зачем проделал такой путь, презрев опасности. Бои приближались к столице, и Тунь не мог оставить Ситу и Ом Паан на милость победителя. Учитывая жесточайшие репрессии правительства в отношении коллаборантов и семей предполагаемых подпольщиков, вывезти дочь в район, контролируемый повстанцами, представлялось наиболее безопасным. Тунь выбрал глубокую ночь, когда большинство людей крепко спят, когда необходимость сна берет свое, приостанавливая даже бои. Но стоявшая перед ним дочь смотрела на него совершенно не сонными глазами. Сита вышла в коридор в тот самый миг, когда он распахнул входную дверь. Неужели услышала, как ключ повернулся в замке? Или же интуиция подсказала ей, что папа вернулся, и Сита узнала его шаги задолго до прихода?

Тунь встал на колени, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и прижал палец к губам, чтобы Сита не вздумала поднять шум и перебудить соседей.

– Сита, я вернулся… – прошептал он, обняв ее и крепко прижав к груди, еле сдерживая нахлынувшие чувства, грозившие переполнить сердце. Сита была мягонькой, как облачко или пушинка, и на мгновенье Тунь забыл обо всем на свете, забыл долгие месяцы, которые они не виделись. – Вижу, твои луны-спутники куда-то укатились, – поддразнил он, припомнив объяснение, которое дочка давным-давно придумала нежности своей кожи, этой упругой внешней раковины, амортизирующей ее внутреннее «я».

Растерявшись, Сита отодвинулась и с усилием, словно вспомнив о манерах, произнесла:

– Папа, я уже не маленькая!

Это было сказано настолько бесстрастно, что на долю секунды Туню показалось, что говорит не Сита, а кто-то другой. Дочка отступила на шаг, скрестив руки на груди, словно запрещая дальнейшие проявления любви.

Тунь, потрясенный таким недетским самообладанием, сел на пол. После его ухода прошел почти год, он понимал, что должен как-то объяснить свое отсутствие, но на это не было времени, да и с чего бы он начал? Он взглянул на Ом Паан, стоявшую за Ситой, на второй силуэт в полумраке. Втроем, подумалось ему, они похожи на рабочих сцены, которые незаметно поднимаются на погруженные во мрак подмостки и незаметно меняют декорации, готовя жизнь в иных обстоятельствах.

– Нужно уходить, – заикаясь, выговорил он. Получилось неуклюже, будто приказ, но Ом Паан кивнула и скрылась в комнате, которую делила с Ситой. Через несколько секунд она вышла с двумя узлами.

– Я знала, что вы вернетесь, сэр, и приготовилась, – сказала она со спокойствием, которое могло означать только одно: в ожидании его возвращения они несчетное число раз репетировали встречу и спешный уход, чтобы девочка свыклась с неизбежным расставанием с домом и привычной жизнью. – Мы готовы.

Тунь подхватил дочь, ощутив слабое сопротивление – Сите не понравилось, что ее несут, как маленькую, когда она считала себя уже взрослой. Ом Паан беззвучно прикрыла дверь и, хотя они, скорее всего, не вернутся, тщательно заперла, чтобы их не сразу хватились.

Сняв обувь, чтобы ступать как можно тише, они крадучись прошли через абсолютно темный коридор и, низко пригнувшись, спустились по резким зигзагам открытой лестницы. Надев сандалии, они побежали к двум велотакси, ожидавшим на обочине под деревом с густой листвой. Роун, водитель первого из них, был тот самый юноша из Банаама, которого Тунь встретил десять месяцев назад, в августе семьдесят третьего. Тогда Роун не знал, что помогает Туню уйти в подполье. В марте Тунь навел справки в Удонге, столице ближайшей к Пномпеню провинции, которую контролировали повстанцы, отыскал Роуна и возобновил знакомство. Это было в начале июня. Сейчас правительственные войска пытались отбить Удонг, но сегодняшнее затишье давало Туню возможность вывезти дочь и Ом Паан из города.

Как Тунь и просил, Роун привел второго велотаксиста, надежного «брата-сподвижника». Число симпатизировавших повстанцам и сотрудничавших с ними за последний год увеличилось в несколько раз. Среди сочувствующих были представители всех слоев общества – от министров, влиятельных банкиров, полицейских и военных до дворников и калек-нищих. Тунь с Ситой на руках сел в одно велотакси, Ом Паан с вещами – в другое, спрятав узлы от посторонних глаз под ногами. Тунь бросил прощальный взгляд на свои окна – крохотные темные квадратики среди рядов других крошечных темных ниш в ночных катакомбах. На этот раз он оставлял свой дом без сожаления: с ним была дочь. Он выдержал испытание, обменяв частицу себя на это воссоединение.

Они кружили по улицам, проезжая хорошо знакомые исторические памятники, но город встречал их странным молчанием, будто стоял пустой, населенный лишь тенями. Туню вспомнилась эвакуация Удонга, когда все население городка, как животных, гнали в наспех сооруженную коммуну в необитаемом лесу. Он с маленьким отрядом солдат прибыли уже под конец эвакуации, когда город почти опустел. Тунь слышал разговоры, что в случае победы так может случиться и с Пномпенем, но привычно пропускал мимо эти бредни: население столицы, уже перевалившее за два миллиона, попросту слишком велико для такого рода предприятия. Но все равно эта торжественная тишина тревожила его, будя нехорошие предчувствия, хотя Тунь и не понимал, в связи с чем.

Он крепче обнял дочь, одной рукой поддерживая ее головку. Сита заснула, обмякнув у груди отца. Туню с трудом верилось, что действительно держит дочку на руках. Ради этого он готов был пройти все сначала. Ради нее он выдержит испытания и похуже того, что ему устроили в лесном лагере. Но как объяснить, что случилось и почему он смог вернуться только спустя год?

Несколько недель – может, даже месяц – его не выпускали из той хижины. День за днем Тунь спал, просыпался, ел, гадил, дышал собственным смрадом и миазмами, и все это не выходя из тесной каморки, где дневной свет тускнел от обилия москитов. Еду и воду подсовывали под дверь, причем без всякого порядка или расписания. Иногда он по два дня ничего не получал, и тогда приходилось ловить кузнечиков и цикад, залетавших в хижину, и собирать дождевую воду в отрезанное колено бамбука. Мыться было нечем и негде, но в грозу через крышу текли ручейки воды. В основном он гнил от влажной жары. Ночью, когда лило без перерыва, он дрожал в ознобе. Ему не дали ни одеяла, ни циновки, ни москитной сетки, ни гамака – ничего, даже кромы. Единственное, что у него было, – то, что он захватил из дома. К его удивлению, вещи у него не конфисковали. Тунь подавлял в себе желание что-нибудь попросить, боясь, что отберут и то немногое, чем он располагал, а то и просто прикончат. Да и просить было не у кого. Он слышал голоса, смех и крики, долетавшие с середины лагеря, организованную стрельбу и эхо выстрелов по мишеням. Иногда слышалось даже пение молодых голосов, нестройное и фальшивое, но воодушевленное. Однако вблизи хижины всегда царила тишина, если не считать звуков джунглей.

Солдат, молча приносивший ему скудную еду, всякий раз обходил хибарку, проверяя, все ли в порядке. Туню удавалось увидеть его лишь мельком: босые ноги, кружившие по земле, гладкие очертания АК-47 или направленный вниз пистолет в свободно опущенной руке. Нечто сколько-нибудь напоминающее объяснение Тунь получил лишь однажды, когда голос за стеной сказал:

– Это не наказание. Организации нужны доказательства, понимаешь?

Сперва он решил, это говорит командир батальона, но голос принадлежал человеку старше, серьезнее и образованнее. В любом случае, Тунь заставил замолчать свою ярость, подавив порыв вырваться отсюда любой ценой, как дикий зверь. Временами голод по человеческому общению становился нестерпимым, и Тунь начинал мечтать о наказании: тогда солдат приходил бы его избивать, выкрикивал угрозы и оскорбления. Наказание – дело ясное и понятное, и Тунь бы знал, что он, по крайней мере, еще жив.

Но однажды дверь наконец распахнулась – засов снаружи отодвинули. Кто и когда, Тунь не знал. Он заподозрил, что это проверка, и остался в хижине, замерев в своем углу, приготовившись к смерти, к долго откладываемой казни. Однако никто не вошел. Два дня спустя на пороге появилась фигура. Жгучее солнце, светя ей в спину, делало силуэт полупрозрачным, как привидение. Галлюцинация, решил Тунь. Но пришедший сказал:

– Товарищ, твое испытание закончено.

Голос был тот самый, что Тунь слышал несколько дней назад.

– Изоляция была необходима. Ты доказал свою верность, теперь ты присоединишься к остальным.

Фигура шагнула вперед, и Тунь разглядел мужчину лет сорока восьми, с манерами образованного человека, под стать речи.

Командир лагеря товарищ Им был ответственным политработником, имевшим связи в центральном комитете, высшем руководящем органе коммунистической партии, или, как ее чаще называли, Организации.

Приходится идти на крайние меры, объяснял он Туню, когда тот на деле доказал свою непоколебимую преданность Организации. Революция, объяснил товарищ Им, входит в фазу интенсивной радикализации. Те, кто вливается в ряды движения, должны понимать, что они солдаты, а долг солдат – с готовностью принимать любые страдания и лишения. Выучить рекрутов обращаться с оружием, вырывать чеку у гранат, стрелять из гранатомета несложно, куда труднее научить их дисциплине и верности. Нередко это вообще невозможно. Верность ведь не натренируешь, это черта характера, которую нужно выманивать из человека, подвергая новеньких испытанию изоляцией, – и без всяких объяснений, кроме смутного знания, что так заведено в Организации. Вначале таких строгостей не было: новичкам разрешалось выходить из хижины, оставаясь, однако, в пределах ограниченного периметра. Некоторые даже начали выращивать овощи и пряности, пока их «проверяли». Но сейчас, когда военные действия перешли в активную фазу, не осталось места вопросам, сомнениям и чувствам – только абсолютная преданность. Для тех, кто пытался дезертировать, наказание одно: смерть.

То, что Тунь видел на мостках, будет с каждым, кого заподозрят в пособничестве врагу. Однако, подчеркнул товарищ Им, эта казнь была, можно сказать, милосердной, учитывая склонность батальонного командира к жестокости. Приговоренного убили быстро и без мучений, потому что дезертиром оказался один из командиров лагеря, которого многие уважали и любили. Другим предателям вспарывали животы или резали горло, и они умирали в муках.

– Теперь вы видите, что ваше испытание вовсе не было наказанием? – спросил товарищ Им, благожелательно улыбаясь. Тунь кивнул, но промолчал, твердо решив остаться в живых. За время его изоляции эта решимость затвердела до черты характера. Для Туня не существовало верности без любви, и так было всегда – с музыкой, с Чаннарой, с Ситой. В отсутствие любви верность превращается в простое послушание, которое человек вынужден выказывать своему тюремщику.

Послушание он познал со своим отцом и может вспомнить его снова. А пока, если стать солдатом – единственная возможность вернуться к дочери, он научится воевать. Он будет пересекать одно поле боя за другим, пока не вернется к Сите.

Так Тунь стал солдатом. К его огромному облегчению, батальонный командир был другой – прежнего, как ему сказали, отозвали в «особую зону» вокруг Пномпеня, поближе к врагу. При новом командире, который работал вместе с говорившим по-кхмерски вьетнамским военным специалистом, Тунь научился держать оружие, целиться и стрелять по быстро называемым ему целям, распознавать опасность по малейшим звукам и шорохам в лесу, незаметно ползти в высокой траве или в сильнейший ливень, проползать под колючей проволокой, рыть окопы и строить баррикады, сидеть не шевелясь, когда тебя заживо пожирают красные муравьи, а самое главное – ничего не чувствовать в эти минуты и помнить только, что кровопролитие должно вызывать экзальтацию, самое близкое к радости чувство, которое человек может испытать в Организации.

Через несколько коротких месяцев Туню сказали – хватит с него военной науки: большинство солдат вообще идут в бой необученными и учатся непосредственно под пулями. С ним так возятся, потому что из него может выйти неплохой командир: он читает карты, разбирается в диаграммах и таблицах, умеет пользоваться компасом и знает грамоту. Поэтому после обучения под начало Туня отдали около тридцати солдат. Так у него появилась собственная разношерстная команда голодных неграмотных оборванцев. Многие были до полусмерти перепуганы первыми настоящими боями, но сохранили верность повстанческому движению и остались с Тунем, потому что страх погибнуть на линии огня был меньше страха быть замученным своими. Солдаты видели, что делали с их друзьями, пойманными при попытке дезертировать, – их, так сказать, недвусмысленно предупредили загодя. Туня вел не страх и не слепая преданность партии – он уворачивался от пуль, чудом спасался от взрывов и несколько раз даже прорывал линию обороны врага, озадаченный, как ему это удается и почему он жив и получает лишь легкие ранения. У него была цель. Каждая победа приближала его к дочери. В этом смысле любовь была на переднем крае каждого боя, который вел Тунь, но он не осмеливался заговаривать о своих чувствах и запретил себе даже думать о них – до этой минуты, когда, сидя в велотакси, он глядел на личико спящей дочери, чувствовал ее в своих объятьях и, в отличие от многих мучительных ночей, когда он только мечтал о ней, знал, что Сита реальна.

Тунь обернулся к Ом Паан, ехавшей сзади. Она улыбнулась и чуть заметно кивнула, словно желая сказать, что время для слов настанет позже. Доехав до городской черты, они распрощались с Роуном и другим таксистом и быстро перебрались в поджидавшую повозку, наполненную сеном и глиняными горшками. Остаток пути они проделали на ней, вовремя сворачивая с одной дороги на другую – маршрут был намечен заранее с помощью проводников и «глаз» в обход пропускных пунктов. Это было бегство наперегонки со временем – они спешили в Удонг, примерно в сорока километрах от Пномпеня, прежде чем на рассвете возобновятся бои.

До Удонга они добрались вовремя, но не все оттуда выбрались. Несколько дней спустя, когда правительственные войска отбили бывшую королевскую столицу, Ом Паан сразила шальная пуля. Отряд Туня отступал с остальными повстанцами. Тунь отстреливался, нянька сидела рядом на корточках, закрывая Ситу, и приняла пулю – роковой выстрел пришелся в шею. У Туня не было времени думать, чувствовать и даже реагировать – он едва успел вырвать Ситу из мертвых рук Ом Паан. Позже, когда отряд отступил в лес и они оказались в безопасности, Тунь заметил безмолвный крик, застывший в глазах дочери. Это выражение так никогда до конца и не оставило ее, снова и снова напоминая ему о причине ее ужаса. Отголосок подобного страха он увидел через несколько десятилетий в глазах Сутиры, когда они встретились.

Он не готов увидеть это снова – пока еще не готов. Сутира, наверное, едет сейчас с доктором Нарунном в храм, забирать маленькую Ла в увеселительную поездку. Старик начинал понимать, почему пришел сюда, бессознательно выбирая нужные улицы, и нечаянно оказался у своего бывшего дома. Если бы ему пришлось пересказывать свою жизнь Сутире, он мог бы рассказать все вплоть до последнего года режима, зная, что человек ее сострадания способен сочувственно отнестись к его ошибкам, к неверному выбору, к нравственному падению. Шокированная, она смогла бы выслушать даже о его любви к ее матери, Чаннаре, и простить его – или хотя бы пожалеть. А он… пожалуй, он передал бы ей события последующих лет, потому что все, что он совершил, чудовищное или заслуживающее снисхождения, было ради спасения дочери. Но как рассказать ей единственную правду, которую она ищет, и вынести ужас в ее взгляде? «Что вам известно о моем отце? – так и слышал он голос Сутиры. – Что с ним случилось? И кто вы?»

Ответ прост, и, однако, как он ей скажет: «Я – палач твоего отца»?

Часть третья

Ла. В ее имени слышался веселый звон, и, будто она была музыкальной нотой, малышка все время что-то напевала. Мистер Чам постукивал пальцами по рулю, а сидевший рядом с ним Нарунн слегка покачивал головой, насвистывая подхваченный мотив. Они ехали уже довольно долго, трясясь на кочках и колдобинах так, что перехватывало дыхание, терпя внезапные рискованные перестроения машин, перегруженных пассажирами и вещами, а также повозки и тракторы, норовившие влезть в и без того плотный поток. Но Ла это ничуть не волновало: она отлично устроилась на заднем сиденье возле Тиры, обняв ее крошечной ручонкой за талию. Завидев или услышав что-нибудь интересное, Ла выпрямлялась и жадно разглядывала происходящее: карнавал с барабанами чхайям и огромными танцующими марионетками у входа в храм, стайка школьниц в сине-белой форме, кативших на своих велосипедах по плотинам вдоль высохших рисовых полей, свадьба, гудевшая от пиликанья бамбуковых флейт и кокосовых тро[18]. Если за окном тянулся плоский сельский пейзаж, девочка снова съезжала на сиденье, сворачиваясь, как улитка в раковине, и приникала к Тире, ища возле нее комфорта и безопасности. Дурные предчувствия, одолевавшие Тиру в отеле, давно рассеялись, и им на смену шло что-то более сильное и уверенное, хотя девушка пока не могла понять что.

Утром, в храме, когда их познакомили, первые слова, сорвавшиеся с детских губ, были:

– А мне сегодня четыре года!

Малышка сосчитала вслух, а затем, прижав другой рукой большой палец, оттопырила нужное число пухлых пальчиков, чтобы все увидели. Тира ожидала увидеть тщедушное создание, сломленное горем, но поднятое вверх личико сияло от любопытства, отодвинувшего потерю на второй план.

– Это вы тетя из Америки? – допытывалась Ла. Круглые темные глаза осеняли ресницы, такие же шелковистые и черные, как волосы, обрамлявшие личико маленькой луны. Почтенный Кон Оул, стоя рядом, с надеждой улыбнулся, и Тира, опустившись на корточки, чтобы быть одного роста с малышкой, ответила:

– Да, и я приехала везти тебя праздновать день рождения. Хочешь посмотреть гиббонов и малайзийских медведей?

Ла энергично кивнула и захихикала, когда Нарунн отступил и начал приглушенно ухать и чесаться, как обезьяна.

– Вы тоже из Америки, дядюшка? – спросила малютка, прикрывая рот ладошками, чтобы скрыть свое веселье.

Нарунн заворчал в притворном негодовании:

– Вот еще! Кое-откуда получше!

– А откуда?

– Из джунглей, конечно!

Ла на секунду прищурилась, после чего, видимо, пришла к такому же мнению. Нарунн и мистер Чам взяли ее за руки и повели к машине. Почтенный Конг Оул и Тира отстали на несколько шагов.

– Я сказал ей, что вы – тетушка из Америки, – признался настоятель. – С вашей стороны очень любезно было подыграть. Пусть, думаю, у нее появится повод к радостному ожиданию – например, дня с человеком, который никак не связан с ее горем.

– С виду она в полном порядке, – отозвалась Тира. – Удивительно веселая.

– Маленькие дети быстро оправляются, а эта так просто на редкость. Носится вприпрыжку, как мыльный пузырек, маленькие послушники за ней повсюду ходят, – настоятель кивнул на монахов, собравшихся поглазеть, любопытных и настороженных. – Опекают ее, но держатся на подобающем расстоянии, согласно монастырскому уставу. Я – единственный нарушитель, – усмехнулся Оул Конг. – Я устроил ее в моей келье. Неидеально, но пока сойдет.

– А вы сказали ей, что случилось?

Старый монах кивнул.

– Я сказал, что мама ушла, – без подробностей, как и почему. Подобно большинству детей ее возраста, девочка поняла это так, что мама «уехала» и ее нет рядом, по крайней мере физически… Как она в этом разбирается, трудно понять… Ла часто спрашивает, когда вернется мама, а я отвечаю, что ее мама отправилась в долгое путешествие к лучшей жизни, а Ла пока поживет с нами в храме. Малышка чует неладное, но не расспрашивает. Такова мудрость невинности – она не ищет ответов, которые не в силах принять.

Некоторое время они шли в молчании. Подойдя к машине, настоятель сказал:

– Еще я просил вас приехать потому, что вас, по-моему, хочет видеть Старый Музыкант. Ему сказали, что вы будете сегодня, но он, должно быть, запамятовал, потому что уехал в город со сборщиками милостыни. Наверное, вы увидитесь на обратном пути из Пном Тамао… – Монах постоял секунду, сложив руки за спиной в задумчивом полупоклоне. – Он – единственный, кто выглядит расстроенным в присутствии малышки и старается как можно реже с ней встречаться, хотя именно он настоял, чтобы мы взяли ее в храм.

– Расстроенным? – удивилась Тира.

Настоятель покачал головой:

– Пожалуй, расстроенный – неудачное слово… Он принял ее потерю близко к сердцу. В любом случае, если он вас снова увидит, мне кажется, ему станет легче.

Несмотря на недавнее знакомство, Тире казалось, что она хорошо знает Конга Оула – она читала его пространную переписку с теткой. «Когда нас постигает несчастье, – писал монах в одном из последних писем к Амаре, – всеобщее, как война, или личное, как болезнь, очень соблазнительно рассматривать религию как ответ. За много лет в монашестве я пришел к мнению, что религия – лишь иной способ задать вопрос «почему?». Почему страдание? Почему мы здесь?»

Настоятель всегда понимал недоговоренное, и Тира считала свидетельством его духовности эту способность читать в чужих душах, не нарушая известных границ. Она поняла, почему Амара много лет искала его советов, несмотря на разделявшее их расстояние. С Конгом Оулом Тире было легко – так, как никогда не бывало в присутствии других монахов.

– Простите, я планировала приехать еще раз, – виновато сказала она после паузы, – просто удачной возможности не было.

– Понимаю, – настоятель поглядел ей в глаза. – Вы пока поезжайте, нхом атмах. Будьте осторожнее на дороге.

С пассажирского сиденья донесся глубокий вздох. Ему вторило мягкое сопенье прижавшегося к Тире маленького тельца. Сонное дыхание заснувших Нарунна и Ла свивало гипнотический ритм вокруг ее сердца. Тира осторожно опустила головку девочки себе на колено, позволив ей вытянуться на сиденье. Ла пошевелилась, промурлыкав во сне несколько оставшихся нот. За считаные часы, проведенные вместе, Тира с болезненной ясностью поняла, что ребенок научился петь себе колыбельные и засыпать под них, а значит, девочке знакомо одиночество. Еще не зная, что такое смерть, малышка чувствует, что мама больше не придет. Машину тряхнуло на большой выбоине, и Ла повернулась на бок, зарывшись в складки блузки Тиры. Девушка тихонько поглаживала Ла, пока та снова не задышала ровно. «Нхом атмах», – назвал их настоятель. Да, три человека, сидящие сейчас с ней в такси, – самая близкая к семье компания, какую обрела Тира со своего возвращения в Камбоджу.

Они свернули на проселочную дорогу – вдоль обочины торчали коричневые деревца без листвы. Клубы красной пыли тут же окутали машину плотным облаком – трудно было что-нибудь разглядеть впереди. Мистер Чам ехал осторожно, хотя на этом отрезке дороги других автомобилей не было. Поглядывая на Тиру в зеркало заднего вида, старый таксист сказал негромко, чтобы не разбудить Нарунна и Ла:

– Так всегда бывает в сезон засухи – ничего, кроме пыли. Как при Пол Поте.

Тира кивнула, рассматривая истощенный, скелетоподобный ландшафт за раздувавшимися шторками. Пыль поднималась и оседала, дожди смыли кровь, годы складывались в десятилетия, однако прошлое по-прежнему рядом – до него всего-то полвздоха. Стоит выдохнуть, и давнее отчаяние, какого Тира не знала вплоть до рокового дня, разворачивалось в огромную, непреодолимую территорию. Тогда они тоже были на пыльной проселочной дороге, и ее повозка двинулась в одном направлении, а повозка с матерью – в другом, почти сразу скрывшись за стеной пыли. Чаннара лежала на спине, накрытая кромой, и ее босые ноги, торчавшие из повозки, были последним, что увидела Сутира.

Это была тихая, молчаливая смерть. Чаннара умерла, поев тех же маленьких зеленых фруктов, которыми несколько недель назад отравился Рин, приняв их за карликовые манго. Братишка Сутиры был голоден – он голодал наравне с остальными, а в два-три года еще не знаешь, что съедобно, а что нет. Вернувшись с поля, взрослые нашли его на берегу за хижиной: Рин лежал под деревьями, которые один из деревенских стариков назвал дао крапоеу («крокодилов меч»), с длинными зелеными копьевидными листьями. Дыхание мальчика было уже слабым, прерывистым, Чаннара подняла его с земли и без конца повторяла:

– Зачем, зачем, зачем?

Пальцем она пыталась вынуть из его рта то, что он уже проглотил. Рин пробормотал:

– Риса, мама… Риса…

Самообладание покинуло Чаннару, и она закричала:

– Это не рис, малыш, не рис! Это не едят!

Через несколько часов Рин перестал дышать, замер с приоткрытым ртом, словно в ожидании риса, которого у них не было.

После смерти сына Чаннара ушла в себя, как с ней случалось в прошлой жизни, когда она садилась работать над новой статьей. Только на этот раз Сутира видела, что мама не выйдет из этого состояния, потому что у нее нет истории для рассказа, нет слов, способных вернуть ее брата. День ото дня молчание сгущалось, Чаннара увязала в нем все глубже, а потом Сутира увидела мать перед миской тех же зеленых фруктов в соусе из раздавленных свежих перцев чили и соли. Отчаянье во взгляде Чаннары, когда она подняла глаза от своей тарелки, сказало Сутире – уже поздно. Горе тоже яд, и тело Чаннары им переполнилось.

Сутира опустилась на пол напротив матери и сидела, тихо раскачиваясь. Безмолвные реки резали их лица, низвергаясь в разделившую их пучину. Они не разговаривали – о чем было говорить? Сердце выстукивало два слова: «Не умирай». А что творилось в голове у матери, она не решалась даже представить. До той минуты Сутира не замечала беззащитности Чаннары, ее детской хрупкости. Не умирай. Кроме этого невозможного желания, она хотела только утешить свою мать в последние часы.

Ночью Чаннара умерла, и Сутира единственный раз не сдержала громкого рыдания, когда проснулась и нашла мать бездыханной рядом, на соломенной циновке.

Узнав о смерти Чаннары, деревенское начальство выделило солдата увезти труп, чтобы удобрить им поля, согласно революционной практике. Сутире сказали, что она может теперь жить с дедом, бабкой и теткой в деревне, куда их отправили. Доехать туда на повозке можно за одно утро, но ввиду случившегося Сутиру освободили от работ на весь день. Используй это время, сказали ей, чтобы хорошенько обдумать выбор твоей матери, тебя могут вызвать дать критическую оценку ее поступку на ближайшем политсобрании коммуны. Выбор? Какой тут выбор? Здесь кругом одна смерть! Сутиру страшно злила пустота и осточертевший ландшафт, но поднявшаяся пыль заставляла молчать. Единственные звуки издавали колеса повозки, перемалывая кости земли.

Услышав гудок, Тира не сразу поняла, что сигналит их такси. Мистер Чам не убирал палец с кнопки, сбросив скорость до минимума. Они проползли мимо хлипкого остова крытой тростником хижины справа и высохшей пальмы слева. Пыли стало меньше, но впереди явно было какое-то препятствие. Тира решила – таксист пытается прогнать корову или буйвола, забредших на проселочную дорогу в поисках клочков побуревшей травы. Или в окрестностях Пном Тамао бродят дикие животные? Стая макак устроила засаду? Или это красные кхмеры, с АК-47 и гранатометами, перепоясанные патронными лентами…

Тира заморгала, прогоняя страх.

Мистер Чам сигналил все настойчивее. Нарунн что-то пробормотал и выпрямился на сиденье – голос был хриплым со сна. Ла последовала его примеру и тоже села, протирая глазки.

– Вон они, – с облегчением сказал мистер Чам. – Не хотел наехать на них в этих тучах.

Пыль медленно оседала, и стало ясно, почему старый таксист был настороже: впереди по обе стороны дороги исхудалые запыленные фигуры, сидя на корточках с ведрами и плошками в руках, подбрасывали воду дугами над дорогой, увлажняя землю. Их жесты показались Тире церемониальными – погребальными. У нее перехватило дыхание: долгий миг она не понимала – это фантомы прошлого, простой мираж или настоящие призраки, поднявшиеся из растрескавшейся земли? Куда унесла ее память на этот раз? Какие незарытые могилы они потревожили? Когда такси подъехало ближе, она разглядела, что на обочинах в основном дети и старики, но страшная худоба и лохмотья делали их на первый взгляд неотличимыми друг от друга.

– Что это они? – спросила Тира, обретя голос.

В машине царило молчание, будто подобные вещи необъяснимы и невыразимы. Тира повторила вопрос. Наконец Нарунн отозвался:

– Мочат дорогу, чтобы нам было лучше видно. – Он кашлянул, прочищая горло. – В ответ надеются получить от нас еды или мелких монет – что дадим.

– Не понимаю. Как они живут? Как такое может быть?.. – Тира слышала отчаянье в своем голосе. Что-то в ней ломалось, не выдерживало.

– Срок йюнг… – пробормотал мистер Чам, будто слова «наша страна» все объясняли.

– Но где их дома? Здесь же нет хижин, нет даже деревьев, которые давали бы тень! Откуда все эти люди? Где их дети, кто за ними смотрит?

С каждым словом самообладание оставляло Тиру.

– Они приходят из окрестных деревень, – сказал Нарунн ровным голосом. – Для проезжающих они просто нищие, но ведь это люди в преклонных летах… С ними внуки. Многие сироты, потому что их родители умерли.

– От чего?

– От болезней, голода, бедности.

– А почему у них обриты головы? Они в трауре?

– Некоторые, наверное, да. Вполне возможно, что кто-то из них недавно похоронил близкого человека. Но еще это знак того, что они приняли буддийский обет аскезы. В нормальных условиях старики бы медитировали в храмах, удалившись на покой в своем почтенном возрасте…

– Но ведь сейчас такая жара! Опасно долго находиться на солнце. Не надо им здесь быть, не надо!

– Однако они пришли…

Однако они пришли… Презрев заслуженный покой, пришли пресмыкаться на пыльной дороге и выпрашивать еду, чтобы накормить детей своих детей. Эта простая правда ножом резанула Тиру. Она вспомнила своих деда и бабушку, увидела их среди живых призраков на обочине – гордого, властного деда, прячущего украденные зерна риса за щекой, чтобы, вернувшись с поля, отдать ей, и свою бабушку, которая с опаской пробует незнакомый фрукт или листок, убеждаясь, что они не ядовиты, прежде чем дать ей, Тире. «Какая же мать не может уследить за своим ребенком, чтобы он жив остался?» – горько всхлипывала бабушка, узнав о судьбе внука и старшей дочери. Сперва Сутира приняла это за запоздалый упрек Чаннаре, но потом, глядя на сраженную горем бабушку, относившуюся к другим с неизменной нежностью, несмотря на собственную душевную боль, поняла: это бабушка себе вынесла приговор. Наверное, ей тоже хотелось умереть, как Чаннаре, наказав себя за то, что не уберегла своего ребенка. Ей, безусловно, было бы легче прекратить борьбу, отказавшись от этого мира с его бесконечными страданиями. Но бабушка жила и работала, потому что надо было заботиться о Сутире. Совсем как Яйа, не переставая скорбеть о своих покойных детях, боролась за жизнь, чтобы заботиться о целом выводке внуков.

Возможно, вопрос не в том, как можно жить в постоянных лишениях и чужом бессердечии, а что заставляет этих людей продолжать жить в мире, безразличном к их проблемам. Что? Сознание, что жизнь продолжится и после тебя, что ее огонек теплится не в тебе одном, а в каждом человеке или предмете, которые ты хочешь спасти? В Тире поднялась странная волна, затопив ее лицо и разорение вокруг.

– Пожалуйста, остановите машину, – попросила она, еле шевеля языком. – Я… мы не можем просто проехать мимо.

Ла, увидев слезы, потянула Тиру к себе.

– Мама, все нормально, – сказала она, от неожиданности перепутав Тиру со своей матерью. – Все нормально. Не смотри, мамочка! Раз от них тебе грустно, не смотри.

– Но у них же ничего нет, – рыдала Тира, которая не могла, не позволяла себе выплакаться, когда голодал ее братишка, и в конце концов его убил голод. – Ни еды, ни крова, ничего нет, а они нам воду принесли!

Она понимала, что говорит бессмыслицу.

– Пожалуйста, не плачь, – Ла прижала голову Тиры к своей груди и принялась гладить по волосам. – Давай отдадим им еду для пикника – я не буду, я кушать не хочу.

Мужчины молчали. Мистер Чам свернул к обочине, остановившись на клочке чахлых, сухих виноградных лоз. Ла поглаживала Тиру по волосам, что-то тихо напевая.

Когда девушка немного успокоилась, Нарунн, тронув ее за руку, спросил:

– Ну что, выйдем поздороваемся?

Тира поколебалась – от этой мысли замирало сердце, но кивнула.

Когда они вышли, их окружила толпа, озадаченная и любопытная. Ла раздала еду, купленную Тирой в гостиничном кафе, и свежие фрукты, которые они купили по дороге. Мистер Чам, знавший, чего ожидать – он ездил этой дорогой много раз, – достал пачку сотенных банкнот, которые наменял на заправке. Нарунн и Тира добавили денег от себя, но все равно не хватило. И никогда не хватит, в смятении думала девушка.

Как получилось, что после войны прошло уже несколько десятилетий, а страдания народа словно неизбывны? Вначале Тира думала, что привыкнет – повсеместность и обыденность страданий попросту притупят ее чувства, но чем дольше она жила в Камбодже, тем нестерпимее становилось видеть детей, купающихся в открытой сточной канаве, мать, роющуюся в мусоре в поисках пропитания и одежды для своих малышей, и тут же огромные рекламные щиты, призывающие покупать роскошные часы, и закусочные «съешь, сколько сможешь». Вот ослепший отец играет на музыкальном инструменте, а его одетая в лохмотья дочка с недетским самообладанием поет рядом с ним, даря прекрасную музыку миру, который этого не заслуживает. Всякий раз при виде таких картин Тира боролась с желанием отдать нуждающимся все. Она сходила с ума от отчаянья, от ощущения, что ничего, решительно ничего не может сделать. Но были минуты и вроде этой, когда ее охватывала ярость и желание ответных мер, потому что борьба за глоток воздуха, за цель и смысл жизни никогда не бывает бесстрашнее, чем при виде острой несправедливости.

Сейчас они сделали, что могли. Больше дать было нечего. Когда они прощались, кто-то сжал руку Тиры. Обернувшись, она увидела беззубую старуху.

– Моя дочка… – сказала та, – была твоя ровесница.

Особенность утраты в том, что она начинает мерещиться в каждом лице, которое видишь.

– Мне жаль, – проговорила Тира, вспомнив свою бабушку, умершую в безымянной пещере, где они с Амарой ее оставили. – Мне очень жаль, – повторила она.

Старуха кивнула и отпустила руку.

В зоопарке Ла скоро забыла печаль, придя в восторг от попадавшихся навстречу животных. Их приветствовал слоненок с поврежденным ухом, потянувшись хоботом к малышке и выдохнув ей в лицо свой камбоджийский поцелуй. Павлин распустил радужный хвост, и только потом все заметили, что у птицы нет одной ноги. Малазийский медведь с перевязанной лапой, зарывшись носом в открытый кокос, увлеченно его вылизывал, смакуя каждую капельку сока. Перевалившись на спину, он принялся кататься в пыли, не отпуская кокоса, как малыш со своей бутылочкой.

Перед широкой, забранной проволочной сеткой вольерой стайка оборванных деревенских ребятишек с нетерпением ожидала какого-то шоу от гиббонов. Один из мальчишек, с волосами такими же нечесаными и пропыленными, как шерсть обезьян, прижал губы к сетке и издал тихое уханье, обращаясь к самке, сидевшей с серьезным видом. Та заухала в ответ. Мальчишка повторил свой призыв, обезьяна оживилась и ухала, пока ее не затрясло – тело задрожало, будто внутри заработал мотор, и ей пришлось обхватить себя руками, чтобы успокоиться. Мальчишка поклонился, признавая свое поражение, и предложил гиббонихе громовую овацию своей компании.

Нарунн подошел к вольере и попытался повторить фокус, но гиббон, которого он дразнил, повернулся к нему спиной с угрюмым пренебрежением. Дети засмеялись, наперебой говоря, что самцы гиббонов упрямы и редко ведутся на шутки людей. Не растерявшись, мальчишка с растрепанными медно-рыжими волосами назначил себя экскурсоводом и принялся сыпать разнообразными фактами и занимательными историями об обитателях зоопарка. Тира узнала, что животные в Пном Тамао настрадались не меньше людей от жестокости бывших хозяев и нелегальной торговли. Их изымали у тех, кто продавал зверей и птиц ради выгоды, игры и забавы, а то и в качестве сырья для шаманских снадобий от болезней. Слоненок был ранен браконьером, убившим его мать. Павлин лишился лапы, попав в силки, расставленные деревенским знахарем. Лапу малайзийскому медведю сломал прошлый владелец, считавший, что у питомца строптивый характер – медвежонку, видите ли, не нравилось сидеть на цепи. Потом он продал беднягу в китайский ресторан, где готовили суп из медвежьих лап для богатых азиатских бизнесменов. При виде ужаса, отразившегося на личике Ла, мальчишка поспешил заверить:

– Но теперь он в безопасности и счастлив!

В доказательство он высоко поднял руки и засвистел беруангу. Секунду медвежонок смотрел на него, затем нехотя оставил кокос, медленно встал и поднял здоровую переднюю лапу – сломанную он держал у груди.

Рыжий «гид» торжествующе заулюлюкал, подбадривая медведя. Все обратили внимание на следы ожогов по всему телу мальчика. Ла смотрела на него во все глаза и наконец выпалила:

– Маленький дядюшка, а почему у тебя кожа морщинистая, как у дерева?

Ничуть не смутившись, «гид» пояснил, обращаясь к взрослым, будто чувствуя их острое, но сдерживаемое любопытство:

– Когда я был маленький, я добавил бензин в растительное масло. Когда я налил бензина на сковородку, вспыхнуло пламя и охватило меня всего! – На секунду его лицо потемнело, но мальчишка, тряхнув буйной шевелюрой, заявил: – Мне тогда всего пять лет было, а сейчас уже девять.

Они подошли к большой огороженной илистой яме с, как показалось сначала, бетонными фигурами. Но это оказались живые крокодилы, нежившиеся в грязи. Один из них широко разинул пасть, и мальчишка заявил:

– Он схватит все, что вы ему бросите – бананы, манго, обезьян… – Взглянув на Ла, он подмигнул мистеру Чаму и добавил громким шепотом: – И слишком любопытных маленьких девчонок!

Мистер Чам оглушительно захохотал, но сразу замолчал под выразительным взглядом Тиры.

Ла тут же отошла от грязевой ямы и взяла за руку Нарунна. Некоторое время они шли, держась за руки, – один очень высокий, другая очень маленькая. Когда они подошли к змеиной яме, Нарунн посадил Ла к себе на плечи, чтобы малютка могла поглазеть на клубок питонов, свернувшихся гигантскими раскрашенными брецелями; скрывая силу своей хватки под кажущейся ленивой неподвижностью.

– Тысяча… девятьсот… семьдесят восьмой, – медленно приговаривал человек, записывая год на верхнем листке. Отложив ручку, он поднял глаза и показал на поднос: – Чаю хотите?

Тунь не ответил, и хозяин налил немного чаю в единственную чашку. К облегчению Туня, чай был остывший, не крутой кипяток, как он опасался. Человек, словно размышляя о чем-то, глядел на светло-коричневую жидкость, затем отпил глоток и поставил чашку, кивнув своим молодым коллегам с едва уловимым приказом. Мальчишки подвели Туня к стулу в центре комнаты. Голова у Туня кружилась, перед глазами плыло. Он боялся упасть лицом на грязный кафельный пол, но его придерживали за плечи. Он почувствовал иррациональную благодарность за то, что его усадили – ни много ни мало на стул, да еще в комнате с письменным столом, воплощением образования и здравого смысла. Может, на этот раз все будет иначе? Сердце забилось чаще.

– Как бы нам сделать это более простым и менее болезненным для нас обоих? – пробормотал хозяин, отвернувшись к окну, за которым виднелся необъятный ствол старого дерева.

Тунь хотел ответить, сказать этому человеку, как он благодарен, но рот не открывался – челюсти даже заломило от сопротивления. Он мог только глотать, представляя чай в пересохшем горле. Жажда сводила с ума. «Тебя убьет не голод…» Мысли разбредались. Туню стало интересно, что еще, кроме огромного дерева, есть за маленьким квадратным окном, забранном железными прутьями. Когда его вели, толкая в спину, через двор, он шел с завязанными глазами, а теперь, в комнате с закрытой дверью, ему снова позволили видеть. Другие допросные, куда его приводили, были лишены мебели и не имели окон; эта же казалась странно цивилизованной, нормальной. «Как бы нам сделать это более простым и менее болезненным для нас обоих?» Тунь сосредоточился, силясь понять смысл вопроса. Что еще они от него хотят? Он рассказал им все, всю свою биографию, исчерпав список возможных предателей и врагов, которых мог назвать.

– Ничего не скажете? – следователь не сводил взгляда со ствола дерева. Туню показалось, что кора рябит, как шкура медленно двигающегося животного – питона, например. Или это целые армии муравьев бродят по трещинам и складкам коры? Перед глазами вдруг все расплылось, стало горячо, и когда он попытался моргнуть, то увидел очертания стального кабеля, ободравшего кожу с лица на ночном допросе. Муравьи кружили по затекшим щиколоткам, покусывая кожу. Как они сюда пробрались? Тунь заметил след, тянувшийся за ним от двери. Кровь на полу и стенах, повсюду. Она нападала на него, окрашивая все, что он видел, примешиваясь к любому вкусу – слюны, пота на губах, воздуха.

Следователь отвернулся от окна и начал листать бумаги на столе, проглядывая каждую страницу. Движения были резкими, но иногда рука замирала. Он казался рассерженным – нет, нетерпеливым, раздраженным, но никогда рассерженным.

– Значит, ничего, – ровно повторил он. – Абсолютно ничего нам полезного.

Тунь старался помнить, что перед ним человек, получивший прекрасное образование. В прошлой жизни он, наверное, преподавал литературу, или юриспруденцию, или литературу и юриспруденцию[19]. В любом случае, перед ним сидел человек просвещенного ума, отнюдь не варвар.

– Сплошные пустые места, – монотонно продолжал тот. – Вы оставили бóльшую часть страниц незаполненными. Вы не сказали нам правды, которую мы и так уже знаем.

В этой формулировке Туню почудилась некая странность: каждое слово казалось ловушкой. «Если вы уже все знаете, зачем спрашивать?» Не осмеливаясь озвучить свой протест, он стал смотреть на черную революционную кепку, висевшую на расшатанном гвозде за спиной следователя. Неподвижный предмет. Ничего не весящий, добрый. Он не нанесет увечья, даже если бросить им с силой. Справа, на краю поля зрения, были развешаны знакомые предметы. Коровья привязь, размочаленная от частого употребления. Стальные кабели различной длины и диаметра. Электропровода с торчащей медной проволокой и токовые клещи. Прозрачный пластиковый пакет, запотевший от влаги и слюны. Плоскогубцы. Все в аккуратном порядке, каждый инструмент на своем крючке, для своей цели. А ниже – выведенная углем фраза. Даже не поворачивая головы, Тунь знал, что там написано: «Ты не должен кричать ни при каких обстоятельствах». Это правило написано здесь в каждой комнате. Это правило вбито в него.

– Вы ничего не хотите добавить, товарищ? Ничего больше не хотите нам сказать?

Мои руки… Едва вспомнив о руках, Тунь почувствовал, как металлический ободок соскальзывает с одного запястья. Руки быстро завели за спинку стула – наручники звякали, ударяясь о деревянные части. Затем кисти снова сковали. Проворные, надевают и снимают наручники за считаные секунды, эти два служебных пса… Нет, охранника. Мальчика. Они же мальчики, такие же люди, как он. Обязательно надо в это верить. Они способны внимать доводам рассудка, а если нет, им хотя бы знакома жалость. В глубине души они должны его жалеть. Один нагнулся и пристегнул и без того скованные ноги Туня к стулу. От страха у Туня началось что-то вроде бреда. Он надеялся, он всегда надеялся, что уж на этот-то раз все будет иначе! Надежда – последний редут его тела перед неизбежным полным разгромом, час которого выберут только они. Наравне с писаными правилами здесь существуют неписаные: «Ты не должен умереть под пытками. Ты будешь страдать столько, сколько мы сочтем нужным. Если ты умрешь, за тебя будет страдать другой».

– Будем как братья, – шепчет следователь. – Между нами не должно быть секретов. Вы признаетесь, я записываю. Разве так не будет проще и гуманнее?

Его хозяин. В это тоже надо верить – что сидящему перед ним не чужда человеческая порядочность. Тот, кто приглашает тебя к себе в комнату и предлагает чаю, не может быть совершенно лишен доброты. Рассудок Туня словно раскололся надвое: одна половина спорила с другой. Должна же быть в следователе частичка гуманности, к которой можно воззвать! «Будем как братья…» Да, давайте! Тунь попытался кивнуть, но боль пронзила шею и затылок до самой макушки. Он помнит дубинку, оставившую эту боль. Он отчаянно хочет угодить своему хозяину – сотрудничать, как они это называют, но молчание забивает горло. Страх издевается над ним, смеется: думал, сможешь меня пересилить?

Вдруг до него долетает порыв воздуха – человек перед ним с размаху бьет ладонями по столу так, что дребезжит чайный поднос:

– Говори!!

Черная кепка падает на пол, гвоздь с дребезжанием катится по полу, оставив неровную дыру в штукатурке. Тунь чувствует себя, как это отверстие – ничтожным, но совершенно разбитым. Его тело – омут боли.

Когда все вновь успокаивается, следователь говорит заученно-монотонно:

– Начнем с простого вопроса, – он делает еще глоток чая и полощет им рот, прежде чем проглотить, словно оттирая неприятный вкус с языка. – Какой сегодня день, товарищ?

Тунь не помнит. Год – да, помнит, семьдесят восьмой, следователь сам назвал, но сегодняшнего числа не знает. Не знает! Наступает новая волна паники – он помнит только, что уже был в похожей комнате – сегодня утром, вчера, позавчера, всю неделю – и много раз слышал те же вопросы, то же отсутствие логики. «Вы здесь, потому что вы виновны, вы виновны, потому что вы здесь». Тунь почувствовал, как туже стягивает щиколотки, и догадался – это не муравьи, а провода. Где-то здесь в комнате, он помнит, есть автомобильный аккумулятор. Тело конвульсивно, неподконтрольно дергается – остаточный эффект электрического тока с прошлого допроса. Тело помнит, даже если ум не улавливает смысла.

– Какой сегодня день, товарищ?

В аду нет времени, только вечные муки. Нервы напряжены, горло перехвачено. Ты не должен кричать ни при каких обстоятельствах. Электрический заряд сотрясает все его существо, раскалывая пополам. Огонь течет по жилам вместо крови, и все, чего хочет Тунь, – воды. Воды, пожалуйста, воды! Капельку, одну каплю на язык! Да, чай, чай! Один глоток! Краткое прояснение сознания – чай ставят у него перед глазами, так, чтобы он не дотянулся, зная, что это все, о чем он будет мечтать после электрошока. Жидкость тоже предназначена, чтобы его мучить. Все может стать инструментом пыток.

– Признайся в своих преступлениях, и тебя отведут обратно в камеру! Признайся!

Голова Туня взрывается.

Он не может отделить мысли от речи, свой собственный вой от воплей палачей, от рева пламени, испепеляющего его изнутри. Слова вырываются из горла, обжигая на ходу, распадаясь на мириады искр, игл и копий. Громоотводов. Новый разряд! И еще! Мир погружается во мрак.

Очнувшись в камере, Тунь вспомнил дату. Как раз ее-то он легко мог ответить – ему же называли сегодняшнее число на ночном допросе, когда он подписывал признание и ставил дату. Разве он не помнит? Нет. Он не смог выговорить даже это, не говоря уже о чем-то более пространном. Паника взяла верх, боль стала его единственным сознанием, и Туня снова обвинили в намеренном сокрытии информации. Стало быть, он, без сомнения, скрывает и кое-что поважнее – заговор с целью свержения Организации и прочие бесчисленные предательства.

– Ты предал партию! Если станешь отрицать, стало быть, партия ошибается, а подобные утверждения сами по себе предательство! Что бы ты ни сказал, ты виновен, вонючий труп! От этого тебе никуда не деться!

Последняя фраза была единственной истиной из всего сказанного: деваться ему действительно некуда. Безвыходность снова накрыла его, когда Тунь очнулся и понял, что не умер, как надеялся. Смерть – единственная возможность выйти из Слэк Даека, единственное послабление, которое здесь дают, и только партия решает, когда кому наступит срок. Они будут держать его живым, пока им это нужно, чтобы подтвердить свои подозрения, получить доказательства своим страхам, подпитать свою паранойю. Всякий раз находится еще одно имя и очередной предатель, которого Тунь может назвать. Чужая жизнь, которую он выменивает еще на один глоток воздуха. Но он не хочет жить. У него нет больше причины жить. Она ушла. Его якорь и компас. Цель его жизни.

Может, это и есть «правда», которая, как они заявляют, им известна и в которой ему осталось лишь сознаться, – что Тунь никогда не любил Организацию и воевал не за нее. В этом он готов признаться – да, в душе он был предателем с самого начала. Сегодня, как он вспомнил, пятое сентября семьдесят восьмого года, если еще не наступило завтра (он не знал, сколько провалялся без сознания). Это неважно. Время здесь ни к чему, оно не приносит ни лучика света в его вечную ночь, когда Тунь с завязанными глазами лежит в этой похожей на гроб каморке, а лишь напоминает ему о постоянной лжи, которой он себя кормил. Он верил, что сможет защитить Ситу, несмотря на суровую реальность и полную трансформацию страны и народа, метаморфозу, произошедшую с идеализмом, превратившимся в моральную извращенность. В конце концов, смог же он сберечь дочку даже в страшные месяцы после гибели Ом Паан среди ожесточенных боев накануне победы революционной армии, захватившей всю территорию Камбоджи. Если Сита уцелела в огне войне, когда его солдаты сгорали в уголь, как термиты на фермерском поле, избежала взрывов и пуль, свистевших мимо, тогда ей уже ничего не страшно. Нужно лишь везение, усиленное любовью, и неистовая решимость оберегать жизнь Ситы ценой своей. На поле боя быстро учишься верить в судьбу и удачу, когда на твоих глазах опытного командира сражает единственная пуля, а неуклюжий пехотинец остается невредимым после взрыва, уничтожившего весь отряд. Сите судьба сулила жить.

Когда в апреле семьдесят пятого революционная армия захватила Пномпень и долгая кровавая гражданская война подошла к концу, Тунь решил, что самое опасное позади. Даже среди разрухи, вызванной затяжным конфликтом, и хаоса, когда по всей стране горожан выгоняли в сельские районы, Тунь не сомневался, что порядок будет восстановлен и рано или поздно вернутся мир и спокойствие. Пережив такой катаклизм, страна непременно возродится, а с ней восстанет из пепла и он. Сделанного не воротишь, однако отныне Тунь решил поступать по совести: вдоволь наглядевшись варварства, он инстинктивно чувствовал – это единственный способ снова стать человеком. Во время массовой эвакуации, патрулируя зону недалеко от Пномпеня, он находил способы оставлять вместе семьи, которым угрожало разделение. Он отправлял горожан в деревни и села, где у них имелась родня, чтобы было где пристроиться. Он помогал потерявшимся детям отыскать родителей, а осиротевших отдавал добрым людям, которые позаботятся о малышах. Если имелся какой-то транспорт, Тунь первым делом сажал в него стариков и инвалидов. Он старался быть примером для своих подчиненных, хотя это удавалось не всегда. Однажды солдаты ворвались в маленький храм и, угрожая автоматами, выгнали оттуда монахов. Пока обезумевшие от запаха крови юнцы стреляли по святыням и статуям богов, Тунь увел монахов на соседнюю брошенную виллу и велел переодеться в любую гражданскую одежду, какую удастся найти. Это для их же безопасности, объяснил он. В другой раз он не смог помешать солдату застрелить убегавшего – видимо, офицера побежденных правительственных войск. Тунь услышал сзади крики, затем выстрел, а обернувшись, увидел, что офицер уже лежит на земле, лицом в грязи, и затылок разворочен пулей. В таких случаях можно было только благодарить судьбу, что Сита осталась во временном лагере под присмотром товарищей из женского отряда, сформированного для тыловой поддержки его части на период эвакуации. Через несколько недель после гибели Ом Паан дочь пыталась расспрашивать, почему смерть любимой няни была столь ужасной и почему она вообще умерла. Тунь смог придумать лишь неубедительную отговорку:

– Потому что сейчас война.

Сита кивнула, точно соглашаясь и принимая холодную несправедливость войны, но через мгновение уронила:

– Это из-за тебя. Папа, это все твоя вина.

Больше Сита не заговаривала об Ом Паан и не спрашивала, почему солдаты, не старше ее самой, убивают людей – девочке волей-неволей пришлось стать свидетельницей многих боев. Но ей и не надо было ничего добавлять – Тунь принял ее приговор как безоговорочный и справедливый. Когда человек участвует в войне, он несет ответственность за каждую оборванную жизнь. Тунь уже не хотел быть солдатом – ни революционным, ни каким другим; он хотел лишь того, что Организация обещала всем гражданам Демократической Кампучии: простую жизнь в деревне. В конце семьдесят пятого года, спустя шесть или семь месяцев нового режима, начались новые «чистки» в попытке избавиться от тлетворного буржуазного влияния в рядах партии. Искусство было признано бесспорно буржуазным, поэтому Тунь как бывший музыкант и интеллектуал был лишен военного звания, вместе с другими партийцами аналогичной биографии. Ему было велено для повышения пролетарской сознательности работать на полях и выращивать рис, но, учитывая его боевые заслуги и ценный вклад в революционное движение, Туню разрешили перевестись в деревню по своему выбору.

Тунь не мог поверить своей удаче: Организация словно подслушала его желание! Многим повезло куда меньше. Товарища Има, командира лесного лагеря, где Тунь проходил обучение, расстреляли, поставив в вину былое сотрудничество с вьетнамскими военспецами и, соответственно, идеологическую неразборчивость.

Тунь забрал дочь в деревню Чхлонг в провинции Кратьэх, откуда родом была его мать. Там им выделили традиционную деревянную хижину на сваях, выходившую восточной стеной на Меконг. Домишко был маленький, но крепкий, с большой комнатой и длинной узкой кухонькой сзади. Любимым местом Ситы стала верхняя ступенька лестницы: сидя на пороге, она вглядывалась в воду, высматривая иравадийских дельфинов, водившихся в этих местах. Однажды, вскоре после приезда, на рассвете Тунь катал ее на лодке, и им попалось небольшое стадо дельфинов, игравших с солнечными зайчиками, которые танцевали на водной глади. Самый маленький дельфин, детеныш не больше диванного валика, перевернулся и поплыл назад, весело помахивая короткими плавниками. Сита была в полном восторге – такой счастливой Тунь видел ее впервые после бегства из Пномпеня. Он не мог вернуть Сите все, чего она лишилась, – городскую квартиру, Ом Паан, детство, но подарил хотя бы эту мимолетную радость. Поэтому на рассвете, прежде чем вместе со всей деревней выйти на полевые работы, они с Ситой бесшумно выводили на реку пальмовую долбленку и ждали дельфинов.

Так они снова стали отцом и дочерью, радуясь новизне окружающего ландшафта, заведенному укладу деревенской жизни, обществу местных жителей, которые видели, что у ребенка нет матери, а у Туня – жены. Кое-кто из стариков помнил его мать в молодые годы, прежде чем она вышла замуж и переехала в Ник Лоунг, и этого было достаточно, чтобы Туня и его дочку в деревне приняли как своих – крестьян, а не бывших горожан, самый нежелательный элемент в те годы. Жители Чхлонга были растроганы, глядя, как «вдовец» заботится о единственной дочери и как осиротевшая девочка, в свою очередь, покровительственно относится к отцу. Во время полевых работ все видели, как порой Сита бросалась папе на шею с невинным восторгом, и хотя действовал новый закон о недопустимости проявлений семейной привязанности, многие про себя мечтали, чтобы их дети относились к ним с такой же нежностью.

Революция набирала обороты. Появились слухи о неслыханной нужде и голоде по всей стране. Чхлонг радикальные политические нововведения долго обходили стороной: товарищ Со Пим, секретарь Восточной зоны, куда входила и Кратьэх, имел репутацию человека гибкого и не видел необходимости насильно внедрять общие трапезы и революционную одежду – по крайней мере, пока. Он был очень популярным партийным лидером – впервые Тунь о нем услышал, когда под командованием товарища Со воевал в Кампонгтяме, к востоку от Меконга. Именно эта иллюзорная «связь» с человеком, которого он ни разу не встречал лично, позже окажется роковой. После первых «чисток», когда Туня лишили воинского звания, центральный комитет партии затеял кампанию общенациональных чисток, во время которых «вырывались с корнем» и уничтожались десятки тысяч «предателей». К апрелю или маю семьдесят седьмого, спустя два года после установления нового режима, слухи о массовых казнях стали неопровержимой реальностью. Из Чхлонга пропадали целые семьи, им на смену привозили новых, истощенных и измученных, как зомби, только затем, чтобы вскоре тоже увезти. Один за другим страну преследовали неурожаи риса, в том числе, как ни странно, северо-западные области, традиционно славившиеся своим плодородием. Центральный комитет партии обвинил в низких урожаях «внутренних врагов», составивших заговор с целью свержения Организации и подрыва правящего режима. Под подозрение попадали целыми деревнями – жителей обвиняли в укрывательстве предателей и казнили поголовно.

Три или четыре месяца назад исчез товарищ Со – поговаривали, что он тоже оказался среди обвиняемых. Якобы застрелился, когда центральный комитет партии выдал ордер на его арест. Ничего определенного Тунь узнать не мог – от народа все скрывалось, Организация была окутана непроницаемыми слоями секретности. Вопросов он не задавал, опасаясь привлечь внимание или сделать то, что заклеймило бы его врагом режима. Как и все, он жил сегодняшним днем – и боялся.

Как-то вечером в начале августа Тунь с дочерью вернулся с полевых работ. Закат был удивительно красивым – после дождя над водой повисла сияющая радуга, и они решили спуститься к реке вымыться и, может, увидеть дельфинов. Сита вошла в хижину взять перемену одежды, а Тунь высматривал в реке ныряющие головы или мелькнувший хвост. Он так увлекся, что не заметил трех приближающихся солдат революции, пока его не окружили.

– Вас вызывает Организация, – сказали они. Тунь похолодел. Эти три слова означали смертный приговор, а за вопрос, какое преступление он совершил, его могли пристрелить на месте. Тунь видел, что перед ним новички, недавно присланные в Чхлонг, и воззвать к родственным чувствам не получится. Он пытался умолять, но у него вышло только:

– Товарищи, моя дочь… ей всего двенадцать…

Тунь хотел сказать, что Сита еще ребенок и не проживет без отца, но ответ солдат оказался еще более невразумительным:

– Да, мы знаем. В этом и состоит твое преступление – в твоей дочери!

– Папа, – услышал он шепот Ситы с верхней ступеньки. Буржуазное слово, она уже давно так его не называла. С самого освобождения страны она обращалась к нему «отец», а с недавних пор – «товарищ отец». Тунь видел страх в ее глазах, слышал ужас в ее голосе. Он собрался с остатками мужества и ответил мягко, опустив революционный артикль перед именем:

– Сита, любовь моя… – Если они видятся в последний раз, пусть дочь знает, чтó она значит для него. – Моя жизнь… – Горло перехватило, и он не смог продолжать.

Солдаты приказали девочке войти в хижину, а его увели. Тунь не сопротивлялся. Он уже перестал бояться за себя. Если Сите придется выживать без него, нельзя давать им причину ее наказать. Он шел, ни разу не обернувшись. Деревенские о ней позаботятся, Ситу в Чхлонге любят. Она знает, к кому пойти… На перекрестке за деревней ждала повозка. Тунь сел в нее, и один из солдат тут же связал ему руки и ноги и завязал глаза. Тунь не понимал необходимости в таких сложностях – дело можно было решить одним выстрелом.

Пока повозка тряслась по ухабистым проселочным дорогам, вечер перешел в ночь, и темнота под повязкой стала совершенно непроницаемой. Цикады завели свой ночной концерт. Через несколько часов повозка наконец остановилась. Тунь почувствовал, как чьи-то руки развязывают веревку на щиколотках. Другая рука сдернула его с повозки. Он покачнулся, но удержался и не упал. Солдаты по очереди подталкивали его вперед, а он ковылял босиком – сандалии из автомобильной покрышки остались в повозке. Вскоре Тунь и его конвоиры остановились, послышался скрип открываемой деревянной двери. Последний тычок, и дверь с грохотом закрылась. Лязгнула металлическая цепь и замок. Тунь оказался на твердом бетонном полу, в кромешной темноте, окутанный слоями невразумительности.

Первый удар был нанесен посреди ночи – Туню показалось, что рухнула крыша. Белый свет залил комнату, ослепив его. Свет фонаря в глаза – повязку сдернули на нос. Последовал второй удар – прикладом винтовки сбоку по голове. Струйка крови потекла из-под волос на скулу.

– Признавайся в своем преступлении!

Тунь попытался объяснить, что не совершал преступлений, но получил пинок в грудь. Он настаивал, но ему не верили. Посыпались удары ногами и руками, пока он не повалился на бетонный пол, с трудом выдохнув:

– В каком преступлении?

Ответ оказался сокрушительнее града ударов, только что обрушившихся на него:

– У тебя аморальная связь с родной дочерью – мы видели, как вы обнимаетесь! Ты сам сказал, ей двенадцать лет, уже не маленькая, ее нельзя ласкать подобным образом. Это аморально. Любовь между отцом и дочерью нечиста. Твоя дочь тоже арестована, и если ты не хочешь, чтобы она страдала, как ты, признавайся в своем преступлении – во всех своих преступлениях, включая связи с предателями! Называй всю вашу ксае кбот, цепочку предателей и предательств…

На этом сердце Туня остановилось.

«Какое сегодня число, товарищ?»

Вспомнив дату, Тунь пожалел, что не может смеяться. Память – враг, последовательный предатель, она предает его вновь и вновь, однако он ничему не учится и все забывает. Он забыл, что в Камбодже никто не может считать себя в безопасности – ни мужчина, ни женщина, ни ребенок. Он забыл, что все, что ты сделал или не сделал, может быть расценено как преступление. Он забыл, что, коль скоро тебя обвинили, ты виновен, и все, с кем ты знаком, автоматически становятся твоими соучастниками. Он вечно забывает, он забыл. Он сказал им то, что они хотели слышать, – как связался с предателем Со Пимом, где впервые услышал об этом человеке, почему решил натурализоваться в Чхлонге… Он рассказал и правду, и ложь – все, в чем они требовали признания.

– Это правда, что ты с самого начала выполнял приказы предателя? Ты поэтому выбрал Чхлонг, деревню в зоне его ответственности, чтобы продолжать плести заговоры против Организации с ним и другими из вашей вражеской сети? Кого еще ты знаешь? Назови нам имена – всех, кого ты знал раньше, кого знаешь сейчас, всех, кого ты знал в своей жизни. Если ты не назовешь нам достаточно имен предателей из вашей ксае… Короче, ты хочешь, чтобы твоя дочь умерла? Вопрос стоит предельно просто, сам понимаешь.

И снова память подвела Туня – он начисто забыл все зло, которое они могут причинить, и начал говорить, делая признание за признанием, исписывая страницу за страницей. Бесчисленные имена, одни реальные, другие вымышленные… Но ни правда, которую он извергал из себя, ни ложь, которую изобретал, ничего не изменили. Они убили Ситу и выбросили тело в Меконг. Пусть теперь плавает с дельфинами, сказали они ему, ухмыляясь. Перед убийством ее изнасиловали, как Тунь узнал во время очередного допроса. В этом смысле они превратили его ложь в правду – партия действительно настолько сильна. Он должен был помнить.

Тунь ворочался в своей камере, каждый раз ударяясь о стену. Это не та камера, куда его бросили сразу после ареста, это «школа» Слэк Даек. Туня перевезли из Кратьэха в Кампонгтхом, в настоящий сантебал – центр безопасности. Чхлонг далеко, и он хотел бы забыть о ней, забыть навсегда, но это не в его власти. Память обманчива. Тунь слышит стон из соседней камеры и против воли вспоминает, что это Сохон. Аунг Сохон, одно из многих имен, которые предала его память. Чужая жизнь, которую он отдал в отчаянной надежде спасти дочь. Он любил Ситу – чисто, глубоко и невинно.

Но любовь не оправдание.

Сердце сильно дрогнуло, будто кто-то ударил в барабан. Тира проснулась, не понимая, где она, и опомнилась лишь через несколько секунд. Ла лежала рядом под покрывалом, зарывшись личиком в подушки. Одной ручонкой она обнимала фиолетового шелкового слона, которого они купили в сувенирном киоске отеля, другую свесила с кровати. Глядя на спящего рядом ребенка, девушка удивлялась, как такая маленькая жизнь может заполнять все ее, Тиры, существо и иметь над ней такую власть?

Она перегнулась через Ла посмотреть – ну конечно, Нарунн осторожно сошел с кровати и спит сейчас на полу, положив согнутую руку на лоб, а другой слабо сжимая пальчики Ла. И снова у Тиры забилось сердце – ох уж эта картография любви с ее вечно расширяющимися границами…

Внизу снова послышался звук барабана, разбудивший Тиру, – она еще приняла стук за собственное сердцебиение. Неслышно встав, она подошла к застекленной балконной двери. На травянистой лужайке возле детского бассейна группа подростков расставляла на эстраде инструменты для вечернего представления. Большой плакат на мольберте извещал, что выступает ансамбль «бывших беспризорников», которых местная некоммерческая организация обучает традиционной народной музыке.

В разгар приготовлений самый старший на вид – лет четырнадцати – ударил в раскрашенный сампо, сперва левой рукой, затем правой, попеременно проверяя каждую «голову» двойного цилиндрического барабана вдвое больше того, что Тира оставила на попечении Старого Музыканта…

Старый Музыкант. Он маячил на периферии сознания с упорством призрака. Тира вздохнула. Она не могла перестать думать о старике с самого возвращения из Пном Тамао.

После заповедника они должны были отвезти Ла в храм, но когда они позвонили настоятелю предупредить, что едут, Конг Оул сказал, что Старый Музыкант еще не вернулся из города. Значит, они не увидятся. Ну и ладно, подумала уставшая Тира – они порядком набегались за день – и спросила, можно ли взять Ла в гостиницу и оставить ночевать. Настоятель пришел в восторг.

Уже смеркается. Тира гадала, благополучно ли вернулся Старый Музыкант в Ват Нагару. Старик ей снился, когда она внезапно проснулась от удара барабана. Сон, впрочем, не запомнился… Настоятель бы обязательно позвонил, если бы что-то случилось.

Вернувшись в комнату, девушка проверила мобильный. Пропущенных звонков не оказалось. На всякий случай вернув громкость, Тира подошла к лежащему Нарунну, и, коснувшись губами его губ, прошептала:

– Эй, сонная голова…

Он пошевелился, открыл один глаз, затем другой:

– Что, спящее сердечко?

Тира засмеялась. Нарунн взглянул на Ла, державшуюся за его руку, и сказал неожиданно чистым для только что проснувшегося голосом:

– Давай съездим в Сиемреап. И ее с собой возьмем.

– Что?

Нарунн отпустил ручонку Ла и потянул к себе Тиру. Они лежали в объятьях друг друга, Тира опустила голову на грудь Нарунну, а он тихо говорил, выдыхая сон из своего тела:

– Мне сейчас приснился дом… Помнишь, я говорил, это на озере Тонлесап, недалеко от Сиемреапа, рыбацкая деревушка? – Тира кивнула. – Вы обе были со мной. Ты познакомилась с моей мамой, со всей моей семьей. Они нас ждали, живые, счастливые… Все было так реально…

Они лежали неподвижно, но, даже не глядя, Тира знала, что глаза Нарунна закрыты и он пытается вернуть тот сон и снова увидеть родных. Она слушала свое сердце, выстукивавшее непривычную мелодию, а за окном время от времени отвечал сампо, задавая ритм и ведя за собой.

Не в силах подняться, он продолжал сидеть под стеной, точно прикованный воспоминаниями. Несколько раз рядом останавливались незнакомые люди и вежливо спрашивали, не заблудился ли он, не помочь ли ему дойти до дома и есть ли у него вообще дом. Старый Музыкант уверял, что с ним все в порядке, и благодарил за заботу. Люди предлагали ему деньги – он смиренно отказывался. Но когда девочка из лавочки напротив, где продавали лапшу, в самый зной подошла к нему с пакетом жареной лапши и бутылкой воды, Старый Музыкант принял эту своевременную щедрость, благодарно кивнув ее родителям, владельцам магазинчика. Сейчас уже вечер. В сгущавшихся сумерках Белое Здание казалось не таким внушительным и с наступлением ночи грозило раствориться во мраке. Но Старый Музыкант знал, что дом переживет тьму, как привык делать уже несколько десятилетий.

В последнее время окончательно пришедший в упадок жилой комплекс вызывал горячие дебаты между активистами, боровшимися за сохранение Белого Здания как исторически ценного, девелоперов, порывавшихся его снести и построить что-то посовременнее на лакомом участке дорогой столичной земли, и жильцов, не знавших иного дома, кроме этого. Несколько месяцев назад доктор Нарунн читал ему вслух журнальную статью об авторе проекта Белого Здания Лу Бан Хапе, который, уступая только знаменитому Ванну Моливанну, стал провозвестником новой кхмерской архитектуры в период после завоевания независимости.

В 1949 году, говорилось в статье, Лу Бан Хап в числе других студентов отплыл на океанском лайнере из Сайгона в Марсель. В Париже многие его друзья увлеклись марксизмом, однако Лу Бан Хап под влиянием Ванна Моливанна, приехавшего во Францию несколькими годами ранее, выбрал иной вид революционного образования, поступив в Национальную высшую школу изящных искусств. Он стал последователем Ле Корбюзье, видного представителя модернизма. Если Маркс способом переустройства общества считал политическую мобилизацию, то Ле Корбюзье призывал к переосмыслению окружающей обстановки, структурирующей социальные отношения, и к отказу от украшательства ради математического порядка и гармонии. В статье цитировался отрывок из манифеста Ле Корбюзье «К архитектуре», переведенный на кхмерский: «У истоков сегодняшнего социального волнения лежит вопрос строительства: архитектура или революция?»

Ловивший каждое слово Старый Музыкант испытал ощущение дежавю, словно услышав давно забытый разговор. Спустя несколько дней ему наконец вспомнилось: «Музыка… или революция. Перед нами лежали две дороги, друг мой. Мы совершили чудовищную ошибку, но выбор есть всегда. Даже сейчас, даже здесь…»

Здесь – это в Слэк Даеке. Когда Тунь впервые понял, что они с Сохоном в соседних камерах, он с трудом поверил в такое совпадение, однако напомнил себе, что знакомых даже из разных провинций нередко сажают в одну тюрьму. Согласно брутальной логике Организации, зрелище пыток друга или любимого человека делает жертву куда разговорчивее и готовой признаться в любом преступлении. Почему же Тунь удивляется, что их пути пересеклись? В конце концов, в списке людей, которых он вовлек в этот кошмар, напротив имени Сохона он сделал пометку «знакомый знакомого».

Оказавшись в конце 1978 года в Слэк Даеке, Тунь и Сохон неожиданно подружились. Они и здесь сделали свой выбор, потому что в этой адской дыре, куда их, признанных врагов государства, бросили гнить, дружба была актом неповиновения, совместным саботажем, единственной призрачной возможностью спастись. Они украдкой пользовались каждым шансом поговорить, поскорбеть, повспоминать. Хотя они не видели друг друга через дощатую перегородку, но слышали стоны и крики, сдавленное дыхание, безмолвные мольбы к смерти поторопиться. Между ними возникла странная близость, словно боль, телесные страдания, обнажила сердце, как умеет только любовь. В этом смысле каждый из них узнал о другом столько, сколько мог вынести.

В марте 1974 года, в восьмой день рождения Сутиры, Сохон ушел в подполье. Они с Чаннарой обсуждали это несколько месяцев, решив, что празднование дня рождения станет превосходным прикрытием для отхода, а главное, докажет его преданность делу революции – иначе зачем бы отцу оставлять дочь в такой особенный день? Учитывая историю семьи Чаннары, привилегированное положение Советника и многолетнее пребывание в Америке, Сохон, по совету жены, должен был продемонстрировать свое революционное рвение, чтобы потом, очистившись от подозрений, вернуться за ней и Сутирой. Дело облегчила протекция выдающегося партийного интеллектуала, командующего Северной зоны товарища Куона, который, чуждый аскетизму типичного коммунистического руководителя, окружил себя атмосферой искусств и праздника. Именно любовь к искусству, особенно к музыке, сблизила их, и следующий год Сохон провел в лесных лагерях в освобожденной Северной зоне, сочиняя революционные песни, призванные разжигать боевой дух народных масс, и шлифуя свой художественный вкус в соответствии с доктриной партии. Он уже успел узнать, что искусство рождается не из вдохновения, а из крови и пота, из чаяний пролетариата. Артист – лишь оружие революции.

Через год, в марте, за неделю до девятого дня рождения Сутиры, Сохон, как и обещал, вернулся в Пномпень. В войне наступил перелом – повстанческая армия приближалась к столице. Американское и другие посольства готовились к эвакуации, падение старого режима было вопросом нескольких недель или даже дней, прежде чем новая, лучшая Камбоджа поднимется на смену прежней. А пока, объяснил жене Сохон, он не может рисковать попасть в плен, оставаясь в городе. Пусть он революционер, но он всего лишь гражданский специалист и вынужден прибегать к помощи военных товарищей, чтобы перейти через линию фронта. Он вернется, когда Пномпень освободят, и тогда Чаннара должна быть готова уйти с ним. Они уедут в Кампонгтям, в Северную зону, где будет их новый дом. Сутиру они возьмут с собой, но с остальными родственниками придется порвать. По силам ли Чаннаре такая жертва? Да, твердо ответила она. Под непрерывными обстрелами Сохон выбрался из осажденного города, оставив семью, как и в первый раз.

Столицу освободили через несколько недель, но, к своей растерянности, Сохон не смог вернуться – он получил приказ оставаться на месте. Объяснений не последовало, было лишь внушительное предупреждение: «Еще очень многое неясно, связи неустойчивы, многие союзы тщательно изучаются. Если ты сделаешь неверный шаг, мы не сможем гарантировать твоей безопасности, не говоря уже о семье и друзьях». Сохон ждал, цепляясь за призрачную надежду, что Чаннара все помнит и попытается приехать к нему, каким-то образом забрав и Сутиру. Прошел месяц, второй, третий… К концу 1975 года Сохон впервые получил известие о своей участи: он направляется в отдаленный трудовой лагерь в верховьях Кампонгтхома, а его членство в партии аннулировано. Сочувственно относившийся к нему товарищ посоветовал не обращаться за помощью к знакомым руководителям, так как они сами могут быть неизвестно в чем замешаны и обвинены, а воспользоваться возможностью и исчезнуть, отправившись, как приказано, в Кампонгтхом, и переждать, пока партия очистит свои ряды от предателей. Так Сохон и сделал – исчез, боясь, что, оставшись в Кампонгтяме, не удержится и встретится со своей семьей, поставив их жизнь под угрозу. Конечно же, партия во всем разберется, и скоро все уляжется.

Чистки продолжались без перерывов – не успевала закончиться одна кампания, как начиналась другая. Предполагаемые враги множились, как вши, выявлялись все новые запутанные сети таинственных связей. Товарищ Куон бесследно исчез – его зона ответственности была поделена и передана под командование других. Выступления, последовавшие после его исчезновения, позволили предположить, что он попал под подозрение у партийного руководства.

В Кампонгтхоме Сохон уже не был музыкантом и композитором – его назначили мастером музыкальных инструментов, что было гораздо скромнее, почти как плотник. Это причислило его к рабочему классу и обеспечило безопасность. Когда Сохон не копал оросительные каналы и не вырубал бамбуковые леса под новые рисовые поля, он делал инструменты для деревенского революционного ансамбля. Это обеспечивало ему одобрительный кивок от местного начальства, а самые щедрые потихоньку совали ему лишний паек риса, кусочек пальмового сахара, початок кукурузы. Как и большинство камбоджийцев, Сохон голодал, но изредка перепадавшие крохи новостей поддерживали в нем надежду, что семья жива, и заставляли не опускать руки. Даже сны подпитывали эту надежду, давая силы терпеть: стоило Сохону закрыть глаза, как он видел Чаннару, Сутиру, тестя с тещей, Амару, и все удивительно реальные… Они были его единственной семьей – другой Сохон не знал. Рано осиротев, он попал в Ват Нагару и обрел покровителя в лице самого видного прихожанина. Впервые le Conseiller обратил на Сохона внимание, привлеченный лиризмом его заупокойных распевов, а позже – глубокомысленными рассуждениями о дхарме применительно к равенству и социальной справедливости. По просьбе настоятеля Советник взял на себя все расходы на образование, обеспечив Сохону возможность учиться не только в Камбодже, но и за границей. Острый ум юноши вызывал уважение сверстников, но грант королевского правительства на учебу в Америке ему достался исключительно благодаря связям Советника. Сохон был всем обязан le Conseiller, и когда маститый дипломат снизошел к его просьбе и отдал за него Чаннару, молодой человек начал считать себя баловнем судьбы. Друзья семьи давно предвидели этот союз – в Камбодже у богатых папаш в обычае было принимать в свой клан многообещающих юношей и готовить из них женихов для дочерей, но Сохону происходящее казалось настоящим чудом.

Он любил Чаннару много лет, влюбившись с первого взгляда, когда она с семьей приезжала в Ват Нагару во время ежегодного отпуска Советника, служившего, как позже узнал Сохон, в посольстве в Америке. Чаннаре было пять лет – небесное создание с волосами почти до колен, а ему, новичку-послушнику вообще без волос, – девять. Сирота и бедняк, Сохон мог лишь томиться и вздыхать и много лет мечтал о Чаннаре, постоянно ощущая ее рядом, даже когда она улетала в далекую Америку. Каждый год Сохон ждал ее возвращения, восторженно думая, что она пробудет в Камбодже целый месяц, и с каждым годом любил все сильнее – тайно, безмолвно, потому что и в мечтах Сохон не переступал границы великодушия своего благодетеля. Даже уверенность в себе ему словно досталась от Советника, который, понимая важность самостоятельного становления, внешне держал дистанцию, давая возможность Сохону пробиться самому и заслужить репутацию в творческой среде.

В двадцать четыре года, взяв короткий академический отпуск, Сохон женился на Чаннаре. В первые месяцы брака он часто просыпался посреди ночи, не зная, от стука своего или Чаннариного сердца, и глядел на нее, не в силах поверить, что она его жена. Чаннара не только приняла его, но, по ее собственному признанию, и полюбила. Сохон и правда чувствовал, что каким-то непостижимым образом она его любит. Он засыпал снова, не зная, не продолжение ли сна все это. Позже он скажет себе, что некоторые грезы обретают пульс реальности. Девятилетним послушником нараспев читал сутры и забыл свою строчку, нарушив общий ритм, когда увидел Чаннару, бегавшую по территории храма, сердце гулко вторило каждому ее шагу. Спустя несколько лет брака, когда родилась Сутира, Сохон окончательно поверил, что его мечта исполнилась, стала реальностью, воплотилась в жизнь.

В Кампонгтхоме, разлученный с семьей, он снова начал мечтать – неистово, горячечно. В мечтах его близкие были живы. Он заставлял себя в это верить, потому что реальность без них он принять не мог. Сохон бесконечно рисовал себе встречу с женой и дочерью, придумывая разные варианты, как им удалось выжить, и поклялся себе при встрече вымолить у Советника прощение. Он даже начал репетировать, что скажет человеку, ставшему для него вторым отцом и давшему ему все: «Нас всех втянули в войну. Американские бомбардировки потрясли основы нашего существования, и повсюду появились трещины и изломы. Как вы и предрекли, наши надежды и мечты оказались над пропастью, но если бы я к вам прислушался, внимательно отнесся бы к вашим словам, я бы увидел то, что видели вы: политика ярости и ненависти только раздует этот пожар, который уничтожит остатки былой стабильности. Я предал свое образование и свой талант. Я предал нашу семью. Я предал вас, который любил и пестовал меня, как родного сына. Как мне начать выражать мою…»

Сохон мечтал. Даже когда кошмар, творившийся вокруг, вышел из-под контроля. Он надеялся. Он тосковал по жене и дочери. Но однажды он очнулся к реальности и увидел, что сидит как прикованный среди едва знакомых людей, тогда как судьба собственной семьи остается неизвестной.

– Ты говоришь, я здесь из-за тебя, – сказал он Туню во время одной из первых бесед через перегородку, – потому что ты меня назвал. Но меня называли и другие. Я значусь во многих досье, заверил меня следователь, поэтому могу быть только виновным… Кстати, тебе известно, что этот любознательный товарищ изучал юриспруденцию и литературу? Он мой бывший одногруппник. В свое время написал блестящее эссе о литературе и правосудии, проанализировав феодальную систему преступления и наказания на классических примерах «Тум Тиав» и «Тхмен Чей». А сейчас видишь, где мы оказались? На обратной стороне его выдающихся способностей. Ты и я – пленники его железной логики.

Сохон снимал с него вину, но Тунь не сомневался в своей виновности. Он помнил, как лихорадочно строчил имена знакомых. Он подумал даже о Чаннаре и был на грани того, чтобы из смертельной тоски назвать и ее имя, но что-то его удержало, будто сердечная мука знала лучше разума – это надо оставить в секрете, чтобы защитить. И он написал имя ее мужа. Сколько раз он желал Сохону смерти, мечтал, чтобы этот человек вообще никогда не рождался… Сомнений быть не может: именно его признание стало поводом для ареста Сохона, решило его судьбу. В начале ноября, спустя пару месяцев после заключения в Слэк Даеке, их вытащили из одиночек и бросили в общую камеру, к десятку других заключенных. Глаза не завязывали и к стене не пристегивали, но руки и ноги по-прежнему были скованы. Теперь они хотя бы могли видеть и ползать по камере. Слабые следы слов на пали и санскрите проступали из-под штукатурки, как незаконченные молитвы. Кто-то сказал, что они находятся в храмовом комплексе и раньше здесь был класс, где маленьких послушников учили читать, писать и петь сутры. Среди смрада мочи, дерьма, крови и пота, этих неистребимых экскреций боли и страха, невозможно было поверить, что в этой комнате когда-то было что-нибудь, кроме этого филиала ада.

– Храм? – насмешливо возмутился Сохон, который в юности был послушником. – И чему же поклоняются в Слэк Даеке?

Тунь не ответил, уже зная, что за всяким условным названием скрыта ужасная правда.

«Удавленный металлом» – не единственное значение фразы «слэк даек», но в тюрьме оно было основным. «Признайся, или будешь мечтать удавиться металлом, ты, трупный червь!» Слэк Даек-то заполняется, услышали они разговор охранников, одиночные камеры нужны для тех, кому еще только предстоит первый разговор со следователем. Видеть заключенные ничего не могли – окна были заложены, а двойные деревянные двери на запоре и под охраной, о чем свидетельствовало эхо шагов на дорожке. Но Тунь и не хотел ничего видеть и знать – при виде сокамерников его переполнял ужас. Каждый был в синяках и кровоподтеках, с переломами и гниющими ранами, в которых виднелись белые кости. Мухи садились на открытые раны, опьяненные свежестью плоти. Один из узников с трудом дышал – он лежал на грязном полу, приоткрыв рот и уставясь в потолок неподвижными глазами с расширенными зрачками. У двоих заключенных – одному не больше шестнадцати, другому едва за двадцать – были вырваны ногти на руках и ногах, и кисти и стопы чудовищно распухли от абсцессов. Тунь узнал в них бывших тюремных охранников. Такое наказание могло означать лишь одно – они ослушались приказа. В углу, как животное на цепи, хрипел мужчина средних лет: остатки былой дородности позволяли предположить, что до недавнего времени он хорошо питался, пока его не арестовали и не заставили голодать, как остальных. Тунь не сомневался, что это какой-то партийный руководитель. Иногда заключенный поднимал голову и медленно поворачивал ее преувеличенным жестом слепого – веки у него настолько распухли, что глаз не было видно за огромным воспаленным лбом. Безглазый монстр… Все они превратились в чудовищ от чудовищных пыток.

Что касается Сохона, на него было почти невозможно смотреть. Былая близость между ним и Тунем вдруг испарилась, словно дощатая перегородка, этот физический барьер, разделявший одиночки, подталкивала к откровенности, а без нее они оказались как без панциря: каждый страдал не только от собственных мук, но и за другого. Они не сразу нашли в себе силы взглянуть друг другу в глаза… Несмотря на учиненное над ними насилие, было болезненно ясно, что под коростой ран и увечий в каждом пульсирует жизнь – сердце, дыхание, душа. Слезы выступили на глазах Туня, а через секунду закапали из глаз Сохона. Они были соединены не поддающейся объяснению связью: изувеченные, но вместе каким-то образом целые.

Цикл продолжался. Каждый день кого-то уводили на допрос и через несколько часов возвращали еще более измученным, чем раньше. Жертву оставляли в покое лишь настолько, чтобы подследственный мог оправиться и выдержать новые пытки. Заподозренного в притворстве лишали ежедневной миски жидкой овсянки. В ночь, когда могла быть очередь и Туня, и Сохона, в камеру ворвались двое охранников, а еще двое с фонарями в руках остались у двойных деревянных дверей.

Они принялись пинать заключенного, распростертого на полу.

– Время для нового разговора, ты, бесполезный ублюдок! Поднимайся! Что? Не слышим! Ах, его высочество хочет, чтобы его несли в паланкине!

У заключенного, который уже несколько дней лежал, уставясь в потолок немигающими глазами, начались конвульсии. Грудь судорожно сжималась, впалый живот под выпирающими ребрами то опадал, то надувался, и вскоре вздохи перешли в икоту. Один охранник пнул его еще раз и вышел из комнаты. Второй последовал за ним. Они не хотели рисковать своей шкурой, если заключенный умрет в их присутствии. Остаток ночи Тунь, Сохон и другие сокамерники слушали икоту умирающего – тихий хрип, страшнее всего, что они слышали в стенах тюрьмы. Утром он умер. Распухший труп вытащили из камеры только через два дня, причем охранники были уже другие.

После этого Тунь забился в угол, стараясь успокоиться, – на него вдруг неожиданно, беспричинно нахлынула надежда. Словно почуяв неладное, Сохон подполз к нему, звякая цепями. Они тихо посидели несколько секунд, а затем Сохон сказал еле различимым шепотом:

– Я не хочу закончить, как он.

Тунь слушал вполуха. В одном из новых охранников он узнал своего бывшего солдата – когда-то, в самом начале повстанческого движения, он его обучал и тренировал. Мальчик успел вырасти в юношу, но лицо осталось почти прежним. Тунь не мог сказать, узнал ли его мальчишка в теперешнем виде, однако из груди рвалась исступленная надежда. Сохон приподнял скованные руки и скрестил на груди, глядя на свернувшуюся петлей металлическую цепь.

– Если я дойду до такого состояния – не жизнь и не смерть, я прошу тебя… – он замолчал и с трудом сглотнул. – Прошу тебя проявить милосердие. Сделать для меня то, на что у самого меня не хватит сил.

Тунь, словно очнувшись, уставился на Сохона:

– Ты это о чем?

– Я хочу жить. Несмотря ни на что, я хочу жить… Однако скоро наступит момент…

– Но… как? – перебил Тунь.

Сохон кивнул на его запястья:

– Цепью кандалов. Оберни вокруг горла и избавь меня от страданий.

Он говорил так ровно, что Тунь пришел в ужас.

– А я сделаю то же самое для тебя… Я хочу договориться, пока мы в здравом рассудке и вообще способны думать. Тому, кто первым дойдет до такого состояния, поможет другой. Можешь мне это обещать?

Тунь не смог принудить себя открыть рот.

– Знаешь, несколько месяцев назад, когда один из членов деревенского правления, руководитель ансамбля, предупредил меня о возможном аресте, я начал собирать инструменты, чтобы их закопать, как в курганах хоронят разные ценные вещи, которые пригодятся мертвецу в загробном мире. Только в моем случае инструментам предстояло меня опередить – такие вот предварительные похороны… В душе тлела надежда, что это ошибка, но если это окажется правдой, думал я, имеет смысл подготовиться к переходу в мир иной. У меня уже был садив, редкий, старинный, подарок деревенского старейшины в Кампонгтхоме. Для деревенского ансамбля я изготовил несколько гобоев, а самый любимый, сралай, оставил себе. Оставшееся время я делал инструменты для живых и для мертвых, объединив два несопоставимых ансамбля в один, уникальный, для себя. Знаю, знаю, святотатство, но ведь я еще не умер, еще оставалась надежда. Я едва успел закончить сампо, когда за мной пришли.

Несмотря на смятение, Тунь слушал слова Сохона со странным удовлетворением, будто они совпадали с его собственными тайными желаниями. Он спросил с неожиданным для себя любопытством:

– Ты их закопал?

Сохон покачал головой:

– Времени не хватило. – Он задумался, что-то припоминая: – Музыка… или революция. Перед нами лежали две дороги, друг мой. Мы совершили чудовищную ошибку, но выбор есть всегда. Даже сейчас, даже здесь…

Тунь впервые повернулся к Сохону:

– А что будет с тем, кто останется? Если ты дойдешь до такого состояния, я выполню твою просьбу, но кто окажет такое милосердие мне? Кто спасет меня от мук?

– На это у меня нет ответа… Однако, если выйдет по-другому, мне, которому выпадет забрать твою жизнь, грозят потом такие пытки, что только боль останется жива. И тогда я надеюсь, что моей последней мыслью станет – хоть раз в жизни я сделал правильный выбор, прекратил страдания друга. Слабое утешение, но в этих стенах я не могу просить о большем.

Тунь кивнул и после короткого молчания сказал:

– Я понимаю.

Настала ночь, легкая и трепещущая, как мотылек. Старый Музыкант с трудом поднялся на ноги, едва различая силуэты вокруг. Он искал мотодап, чтобы доехать до Ват Нагары и укрыться в темноте своей хижины. Воспоминания волочились за ним, как цепи.

Подтянувшись на руках, Нарунн забрался на челн, выдолбленный из ствола железного дерева. Вокруг бедер была обернута синяя клетчатая крома, и обнаженное тело, медно-коричневое, блестело в первом утреннем свете. Тира перестала писать, засмотревшись с веранды деревянного дома, где они остановились: сваи и лестница почти полностью скрыты разлившейся рекой. Девушка закрыла дневник. Ей не нужны были ручка и бумага – она могла нарисовать его одним своим дыханием.

В стекающих по телу струйках Нарунн казался сотканным из четырех стихий – воды, ветра, земли и солнца. Длинный узкий челн раскачивался от его движений, заставляя Ла хвататься за скамейку обеими ручонками. Нарунн шире расставил ноги, сдерживая лодку, как древний воин, усмиряющий мифического нага хваткой ступней. Когда челн успокоился, Нарунн опустился на колени перед Ла и подал ей на раскрытой ладони маленькую черепашку:

– Кто-то хочет с тобой познакомиться.

Ла скептически посмотрела на неподвижный коричневый панцирь не больше своей ладошки.

– Он там, в домике, – прошептал Нарунн. – Просто стесняется.

Ла нерешительно провела указательным пальчиком по панцирю, поглаживая едва заметные выступы узора из маленьких квадратиков, напоминавшего лоскутное одеяло.

– А где его мама? – спросила она через минуту. Нарунн кивнул на купу ярко-зеленого водяного гиацинта, качавшуюся поодаль:

– Вон там. Ждет его вместе с братьями и сестрами.

У Тиры заныло сердце: за вопросом ребенка угадывалось горе, недоступная пониманию малютки утрата. «Ты познакомилась с моей мамой, со всей моей семьей. Они нас ждали, живые, счастливые… Все было так реально…» – сказал тогда в отеле Нарунн. Этот сон привел их в его родную деревню недалеко от озера Тонлесап. Глядя вокруг – небо отражалось в воде, а деревья и дома плавали среди облаков, – Тира думала – может, это и впрямь прекрасный сон.

Берег Слоновьего Бивня. Деревня получила свое название от легенды об эпической войне между двумя могущественными слоновьими царствами. Когда армии этих гигантов шли на битву, за ними тянулась тропа, ставшая потом рекой, а рядом приподнялась полоска берега в форме слоновьего бивня – знак, что глубоко под землей лежат окаменелые останки короля слонов, павшего в битве. Его войско, растоптав врага, прошло мимо парадом победителей… Подростком Нарунн раздевался донага и нырял на дно реки и озера вместе со стайкой таких же нескладных долговязых приятелей. Они разоряли муравьиные кучи и опрокидывали термитники в надежде отыскать легендарную реликвию, обладание которой – даже крошечным осколком – принесло бы сказочную удачу не только нашедшему, но и всей деревне. Тогда Нарунн и подумать не мог, что, став взрослым, обшарит каждую пядь здешней земли и речного дна в поисках останков своих близких. Не считая матери, испустившей дух у него на руках, остальные родственники погибли без него, и Нарунн мог только предполагать, где они были схвачены и убиты. После ухода красных кхмеров каждый найденный череп или кость Нарунн относил в деревенский храм, чтобы монахи совершили над ними обряд. Что до его любимых, Нарунн утешал себя мыслью, что они теперь неотделимы от этой земли. Они стали частью истории его малой родины.

– Давай-ка вернем его в семью, – сказал он, положив черепашку на ладонь Ла, чтобы малышка опустила речного обитателя в воду. Выпрямившись одним гибким движением с красивым напряжением мускулов, Нарунн протянул руку Тире.

Она понадежнее уложила дневник в гамак, сошла на несколько ступеней, не покрытых водой, и ступила в челн, стараясь не качнуть его с учетом веса Нарунна. Осторожно дойдя до середины, она присела на скамейку рядом с Ла. Нарунн улыбнулся, вопросительно приподняв бровь:

– Готовы?

Они энергично закивали, желая поскорее отправиться в путешествие.

Нарунн прошел на нос, взялся за перекрещенные весла, прикрепленные к шесту, и начал грести. Река перед ними походила на зеркальную аллею, раскрываясь впереди в настоящую площадь. Нарунн поймал ритм течения, и в нем начала оживать мышечная память – тело вспоминало каждое движение.

– Тук тов… кампонг нов, – говорили односельчане, помнившие его с детства, когда Нарунн заново осваивал затопленные окрестности. Теперь Тира со всей ясностью видела, что всего за несколько дней он сбросил с себя городской, образованный облик, оставшись в обнаженной подтянутости живущего на воде человека. Даже речь свелась к шепоту и улыбкам, будто все слова вели к одним и тем же простым истинам. Если бы Тира впервые увидела Нарунна сейчас, она не отличила бы его от других рыбаков. Он выглядел не просто родным в этом ландшафте, но словно сотканным из речных вод.

Они приехали в Сиемреап больше недели назад и первые дни жили в отеле, не спеша осматривая развалины древнего Ангкора. Но затем Нарунн отыскал земляка, приятеля детских лет, и они с Тирой нагрянули с визитом. Старый знакомец с женой – детей у них не было – уже садились в свой сампан: надо было проверить сети в озере Тонлесап. Учитывая кочевой характер их быта, супруги некоторое время будут отсутствовать, но они уже просили Нарунна по телефону чувствовать себя как дома.

– Боюсь, у нас только одна комната, – извинялась жена, показывая скромное, но чистое жилище. – Заднее помещение служит для готовки и стирки. Зато есть веранда – это наша роскошь!

– Прелестный дом, – искренне сказала Тира, поблагодарив супругов. Те еще раз высказали сожаление, что не знали о приезде Нарунна заранее, а сейчас уже поздно что-то менять: сети ставили несколько дней назад, надо плыть, иначе они потеряют большую часть улова, своего основного источника дохода. У Большого озера сейчас самая изобильная и щедрая пора, объяснил муж. Начинается сезон засухи, дожди прекратились. Вода стоит высоко, но осадок и ил уже осели. В нескольких местах озеро настолько спокойное, что небо и лес отражаются в мельчайших деталях.

– Грандиозно, – убеждал хозяин. – Вы обязательно должны посмотреть.

Тиру уговаривать не пришлось, а Нарунн, хотя после их приезда не прошло и часа, успел переодеться в крому, готовый нырять. Он проводил друзей, плывя некоторое время рядом с сампаном, радуя истомившееся по давней привычке тело.

Новость о его возвращении разлетелась быстро, и вскоре вокруг хижины на сваях собралась целая стая лодок – съехались старые друзья и соседи, которым не терпелось возобновить знакомство. Некоторые привезли с собой еду, сославшись на строгие указания рыбаков-хозяев хорошо кормить гостей. Поток визитеров не иссякал до вечера и продолжался на второй и третий день. Все несли свежую снедь – местные лакомства, которые придутся по вкусу Тире и Ла и по которым наверняка соскучился Нарунн. Приходили даже незнакомцы, и хотя они впервые видели Нарунна, им казалось, что они его немного знают, всем сердцем сочувствуют его потере – такая огромная семья! – и уважают его решение жить дальше, несмотря на горе. Нарунн будто и не уезжал – почти двадцать лет отсутствия стали едва ли рябью на поверхности этого эстуария безвременья. Его помнили, по нему скучали, для местных жителей он был родней, будто границы сердец у односельчан были столь же текучими, как у притока Тонлесапа, окружавшего Берег Слоновьего Бивня. Глядя на Нарунна, Тира думала о топографии человека и его ландшафта. Молодой человек двигался синхронно с веслами, стройная спина рябила появляющимися и тут же исчезавшими каналами и реками, проявлениями силы одновременно тихой и решительной. Рядом с ним Тира начала относиться ко всему легче, отпускала слова и впечатления так же легко, как вода скатывается с кожи. В глазах сельчан она жена Нарунна, а Ла – их дочурка. У Тиры не было названия и слов для зародившейся любви, для тесной и глубокой связи, которая возникла у нее с Нарунном и Ла. Каждый из них побывал игрушкой судьбы, но вместе они образовывали некую тихую гавань – достаточно было увидеть их втроем, как на душе становилось спокойно. Но пока Тира не осмеливалась к этому привыкать, надеяться на большее или заглядывать далеко в необъятное, неизвестное будущее.

Челн скользил мимо лодок и хижин на сваях, крашенных в основном в синий и зеленый цвета, отчего вода казалась ярче. Они проплыли мимо торговки, лодка которой была нагружена свежими фруктами, цветами и овощами, предназначавшимися для утреннего рынка, мимо плавучего «мини-маркета» под огромным зонтом, где можно было купить пакетики «Нескафе», лапшу быстрого приготовления, медные кастрюли, сковородки, пластиковые тарелки, шляпы, солнечные очки, оплаченные телефонные карты и, каким бы невероятным это ни показалось, воспользоваться услугами международной телефонной связи. Мимо маленького мальчика, который греб, сидя с крошечными сестрами в большом алюминиевом тазу, – в таких стирают белье. Все трое были в выглаженной школьной форме и направлялись к плавучей школе, покачивавшейся на понтонах из ржавых нефтяных бочек. Мальчик подмигнул Нарунну, как мужчина мужчине, с уважением оценив силу, которая нужна, чтобы везти по воде целую семью.

Они плыли дальше, обмениваясь безмолвными приветствиями с попадавшимися навстречу односельчанами: кивок, улыбка, жест узнавания. Они отдали глубокий поклон собиравшим милостыню монахам, которые сидели в ряд на лодке в виде феникса возле ступеней храма с бело-золотыми колоннами. Монахи сосредоточенно медитировали, не шевелясь и не поднимая глаз, не пели сутры и не говорили с деревенскими, подававшими милостыню со своих лодок. Речь – это нарушение, непрошеное вмешательство. Только весла словоохотливы: их ритмичный шепот и свист – лучшая сутра в нарождающемся утреннем свете.

Сегодня, в последний день в Сиемреапе, Нарунн твердо решил прокатить Тиру и Ла через затопленный лес, за которым начиналось озеро Тонлесап. Предыдущие попытки успехом не увенчались – путешественники отвлекались на разные диковинки, или поездка затягивалась бесконечными приветствиями и встречами со старыми друзьями, которые горели желанием возобновить знакомство. Однако сегодня они выехали пораньше, чтобы без задержки доплыть до озера и повернуть назад до жары. Ла, съехав со скамейки на дно челна, наслаждалась близостью воды. Свесив ручонку за борт, она гладила пальчиками поверхность реки, создавая бороздки, подражавшие следу весел. Нарунн засвистел, приветствуя рыбаков, расставлявших сети и ловушки в мангровых рощах. Узнав свист, подражающий крику птицы, они засвистели в ответ, и многоголосый свист долго отдавался эхом среди затопленных деревьев.

Узкий извилистый проток петлял между островками водяного гиацинта. Слева крытая тростником хижина мягко покачивалась на ветру в окружении плотов, на которых сохли на солнце разложенные пряности, а среди этого буйства красок стояли в ряд трое голых детишек, от самого высокого до самого маленького, и живая толстая змея лежала у них на плечах, как тягучий шарф или общее одеяло, изгибаясь и скручиваясь напряженными кольцами. Рядом, на плоту с ведрами, тазами и разбросанными брусками мыла, мамаша оттирала их крошечного брата, окуная его прямо в реку. Остальная троица, совсем еще сонная, ожидала своей очереди. Дети обменялись долгим взглядом с Ла. Справа, на чистой воде, мужчина балансировал на бамбуковом коракле[20], пробивая воду копьем.

Они плыли дальше. Вокруг уже не было видно людей, и Тира, убаюканная ритмом весел, разламывающих водную гладь, унеслась мыслями к тишине другой извилистой тропы, которой они шли несколько дней назад. Тропинка под гигантскими фиговыми деревьями с обвитыми корнями стволами вела от развалин последнего из древних ангкорских храмов, которые они осмотрели. Все трое устали и мечтали о короткой передышке, чтобы потом поймать тук-тук и вернуться в отель, как вдруг на полдороге Тира услышала протяжные звуки какого-то рожка, едва слышно доносившиеся из обступившего тропинку леса. Она резко остановилась и огляделась, но, кроме Нарунна и Ла, обогнавших ее на несколько шагов, вокруг не было ни души. Она прислушивалась, но теперь слух уловил только шелест листьев. Должно быть, показалось. Тира плохо спала накануне, проснувшись в темноте от детского плача, и не сразу поняла, что плачет не Ла, а она сама. После этого девушка лежала без сна, уткнувшись в подушку, пока ночная тьма не сменилась рассветом.

От усталости уже мерещится, подумала она, неподвижно стоя на тропинке.

– Что случилось? – спросил, возвращаясь, Нарунн. Ла сидела у него на плечах.

– Мне показалось, я слышу музыку…

Дрожь пробежала по спине Тиры, когда она услышала долетевший эхом ответ из густого древнего леса:

– Здесь может быть только музыка призраков.

У Тиры подкосились ноги. Нарунн опустил Ла на землю, снял с шеи крому и расстелил под кронами гигантских фиг.

Инструмент зазвучал снова, на этот раз громче, – заунывные звуки кокосового тро, который ни с чем не спутаешь. Один за другим вступали другие – бамбуковая флейта или гобой, барабан, цитра, ксилофон, цимбалы и колокольчики, пока в лесу не зазвучал целый оркестр. Нарунн и Тира сидели вплотную, сблизив головы, а Ла улеглась перед ними, положив головку на колено Нарунна. Мелодия переливалась, затем расцвела, низверглась каскадом и постепенно стихла, будто испаряясь. Осталось только эхо барабана, точно шаги невидимого лесного стража, наслаждающегося дневной прогулкой и ослепительными солнечными лучами, проглядывающими сквозь листву.

Трое слушателей поднялись и пошли на звук, к источнику музыки. В происходящем было нечто волшебное, божественное. Тира дала волю воображению, представив себе ансамбль лесных духов, апсар и деватас с барельефов ангкорского храма. Что вдохновило живых исполнить такую загадочную, манящую, неземную мелодию?

Впереди показалась маленькая тростниковая крыша, а под ней – бамбуковый помост. Сидевшие под навесом музыканты настраивали свои инструменты. Один из них медленно повернул голову на шорох шагов по гальке и листьям. Он был слеп – плотно сомкнутые веки казались двумя глубокими черточками на лице. Угадав приближающихся слушателей, он поднял смычок трехструнного тро, на котором осталась единственная струна, всем телом к чему-то прислушался и, будто ощутив трепет другого сердца, поток скорби из забытого времени, снова положил смычок на колени.

Одежда музыкантов от ветхости приобрела цвет земли и соломы. Нарунн поприветствовал их и представился, как принято в его деревне, – «дитя Берега Слоновьего Бивня», назвав Тиру и Ла своей «семьей». Он беседовал с музыкантами, будто они ему и в самом деле братья и дядюшки, с улыбкой и смехом отвечая на вопросы, и сам спросил то, что не решилась узнать Тира:

– Давно ли вы играете вместе? Были вы музыкантами до того, как получили увечья? Какова история ваших ран?

Тира не сомневалась, что на последний вопрос Нарунн ответ знает – достаточно было взглянуть на грубые рубцы заживших ран, но он спросил специально для нее, угадав ее любопытство. Безногий, обращавшийся со своим стареньким протезом как с бесценным музыкальным инструментом, ответил, что раньше выращивал рис, другой оказался рыбаком, знавшим все притоки Тонлесапа, третий служил в армии после ухода красных кхмеров, четвертый стал солдатом при красных кхмерах – его заставили воевать за агонизирующий режим. Тот, кто играл на тро, был учителем, когда еще мог видеть, читать и писать. Фугасные мины были их общим врагом, а объединили их шрамы, раны, оторванные конечности и покалеченные инструменты, спасенные из городского мусора. Тира молча слушала, до глубины души тронутая этим ансамблем увечий, бедности и достоинства.

Музыканты решили исполнить для гостей еще одну пьесу. Когда играющий на тро провел смычком по единственной оставшейся струне своей вертикальной скрипки, Тира поняла, почему накануне ночью проснулась, плача в темноте. Она приближалась к завершению начатого два с лишним десятилетия назад и прерванного на середине из-за страха смерти, витавшей над всеми, плача по родине, которую она покидала.

Когда по длинной окольной дороге они медленно шли туда, где ждал тук-тук, Тира рассказала Нарунну об отчаянном бегстве, случившемся целую жизнь тому назад, из Кампонгтяма в джунгли Сиемреапа, о странной потусторонней вибрации, разбудившей ее, и о трепете собственного сердца, принятом за музыкальную галлюцинацию. О юноше по имени Чи, который вел ее и Амару через рисовые поля и лес совсем недалеко отсюда, указывая, куда ступать, когда они шли через минное поле. Доставив их в лагерь беженцев в Таиланде, он незамедлительно вернулся в Камбоджу, чтобы помочь другим. Чи был из окрестностей Сиемреапа, уроженец Пхум Круоса. Когда обстановка в стране стабилизировалась, Амара посылала письмо за письмом в разные инстанции, запрашивая хоть какую-то информацию о Чи. Она хваталась за любую ниточку, платила людям, которые проводили розыски, но все было тщетно. Вскоре по прилете в Камбоджу Тира тоже обратилась в бюро переписи населения Сиемреапа с вопросом, нет ли у них сведений о человеке с таким именем и биографией, но в конце концов ей пришлось смириться, что есть много людей, о чьей судьбе она никогда не узнает. После рассказов музыкантов-инвалидов она начала опасаться, что Чи, который нес ее среди взрывов сдетонировавших мин и, наверное, помог и другим спастись в Таиланде, погиб на безвестном бывшем поле боя. Это показалось Тире невыносимо несправедливым.

Нарунн взял ее за руку и крепко сжал.

– А может, твой друг, как эти музыканты, выжил после взрыва. Если он жив и если он в нашей стране – вообще в нашем мире, – не исключено, что ваши дороги рано или поздно пересекутся.

Тира смотрела на него, пораженная стойкостью, с которой Нарунн держался за малейшую возможность жизни, зримой или незримой, вопреки всему, что потерял. Или именно поэтому? Ее охватило глубокое волнение. Она чувствовала себя в неоплатном долгу перед силами, сохранившими Нарунна и приведшими ее к нему.

– А пока будем продолжать поиски…

Река стала шире, раскрывшись, как веер, и челн вдруг очутился в поистине океанских просторах озера Тонлесап. Берегов не видно – кругом лишь бесконечные сине-зеленые волны, перевитые отражениями облаков и летящих птиц. То тут, то там проступали очертания чего-то плотного – косяк рыбы, песчаная отмель? – но сразу исчезали, как только стая журавлей или ибисов нарушала водную гладь. Нарунн перестал грести, отпустив весла, концы которых упали в воду, как два якоря, и повернулся к Тире, перехватив ее взгляд.

– Тук тов… кампонг нов.

Лодка отплывает, берег остается.

Охранников, как всегда, было двое – один стоял у закрытой двери, другой выполнял приказы следователя. Секунду назад, когда с него сняли повязку, Тунь заметил, что маленькое зарешеченное оконце заколочено досками, и через щель пробивается тонкий лучик солнца. Больше не видно ствола гигантского дерева, поддерживавшего его своим неизменным присутствием – Тунь часто задерживал на нем взгляд, когда над ним творили зверства. Он с новым ужасом увидел стену, увешанную инструментами, и ощутил их готовность к сотрудничеству, единственный непреложный кодекс поведения. «Ты не должен кричать ни при каких обстоятельствах», – издевалось над ним правило со стены. Взгляд лихорадочно метался, ища, на чем зафиксироваться, – какой-нибудь знак, что за пределами этого абсолютного ада существует привычный мир. Туню ничего не попалось, кроме лучика света. Он слышал вопрос, но не мог принудить себя открыть рот и заговорить. Его спрашивали, хочет ли он есть.

– Сее рею мин сее?

Первым побуждением было прикрыть лицо, схватиться руками за губы и плотно сжать. Но запястья, как и щиколотки, были скованы сзади, когда его поставили на колени на кафельный пол. Тунь яростно, по-идиотски замотал головой, ожидая, что его будут сейчас кормить экскрементами, как на нескольких последних допросах. Однако он не видел в комнате ведра и не чувствовал свежей вони, помимо собственного страха. Но ведь они могут избивать его, пока он не обгадится, и заставить его съесть собственное дерьмо.

– Арх’аинг, сее рею мин сее? – повторил стоявший рядом с ним охранник слова следователя. Они уже не обращались к нему «товарищ». «Арх’аинг» – это пиявка, червяк, что угодно, но не человек. Охранник схватил его за волосы и оттянул голову назад, так что у Туня приоткрылся рот, готовый принять то, что запихнут в горло. Тунь готов был взмолиться, но едва мог сглотнуть пустым ртом. Трахея вдруг затвердела, будто покрывшись цементом. И снова следователь проговорил с угрожающим спокойствием:

– Сее рею мин сее? Это же простой вопрос, на него есть только один ответ. Произнеси его, и все закончится.

Конец дубинки, точно стальной шар, размозжил его левый глаз.

– Сее! – закричал Тунь от страшной боли, падая на пол и ударившись лицом о твердый кафель. Скуловая кость раздробилась, словно мел. – Сее!

Да, он будет жрать собственные экскременты, как последний ублюдок, которым и является! Да, он съест все! Свою собственную гниющую плоть, если придется! Что они прикажут, он сделает все!

Он всхлипывал, с отвращением слыша собственную слабость, но не мог подняться с пола, из праха. Ему хотелось только прижать разбитый глаз к босой ступне охранника и умалить боль теплом чужой плоти. Он не сомневался, что глазное яблоко оторвалось и вбито глубоко в череп. Новизна боли, ее сила и интенсивность шокировали не меньше самой муки: Тунь думал, что уже привык к боли, что нервные импульсы притупились от постоянных побоев и серьезности травм. Он надеялся, что в какой-то момент боль достигнет такой силы, что тело уже не сможет транслировать ее в слова или ощущения. Тогда он не будет ее ощущать и потеряется в пароксизме муки, как щепка в мощном взрыве. Охранник пнул его, освободив ногу от омерзительной груды костей и мяса, в которую превратился Тунь.

– Вот теперь ты признал правду, – сказал ему главный следователь, сидя сбоку от стола и небрежно покачивая ногой. – Что конкретно ты делал для ЦРУ?

Тунь покачнулся. Видимо, он ослышался. Языковая каверза. Иностранное вторжение в родной кхмерский. Язык, которому он научился немногим позже, чем задышал, стал для него чужим. «Цэ-эр-у», а не «сее рею». Даже звук может оказаться ловушкой, вынудив жертву возвести на себя ложное обвинение.

– Все, – солгал Тунь через раздробленные кости лица и разбитый глаз, уже заплывший и закрывшийся. – Все, что ЦРУ мне приказывало. Я был их лакеем, их ищейкой…

Удовлетворенный, следователь встал и вышел из комнаты. Охранники остались. Тот, что у двери, спросил того, что избивал Туня:

– Товарищ, он что, сдох?

– Ну, тогда ему здорово повезло, – с отвращением бросил тот, все еще не выпуская дубинку из рук. – Мы не можем пока вести его в камеру, иначе тащить придется…

Тот, что помоложе, подошел от двери, встал над Тунем и прикладом карабина пихнул его в плечо, так что Тунь перевалился на спину.

– Я подожду, пока очухается, – предложил подросток. Старший товарищ поколебался, но нехотя кивнул:

– Не забудь меня позвать.

Когда они остались вдвоем, мальчик присел на корточки, положив АК-47 в ложбинку между животом и коленями. Это был тот самый мальчишка, который пил из ручья в лесном лагере в первый день, когда Тунь туда попал. Помнится, мальчик не выпускал винтовки из рук, словно баюкая ее.

– Что ж ты никак не сдохнешь? – тихо зарычал бывший ученик, наклонившись к самому лицу Туня. – Что ж ты тупой-то такой? Чего ради держишься?

Тунь попытался объяснить.

– Ты… – «Я тебя знаю, когда-то ты был под моим началом, я тебя учил». Было очевидно, что мальчишка это помнит, и Тунь выговорил только самое важное: – Почему бы тебе… не… помочь… мне… умереть?

В камере Тунь медленно приходил в себя, уже жалея о своих словах. Он представлял, что начнется, если мальчишка передаст их главному следователю. «Кем ты себя возомнил? Только партии решать, как и когда ты умрешь!»

Пусть бы его просто убили за дерзость, но ведь они могут заставить его страдать еще ужаснее. Всякий раз, когда Тунь думал – ну, хуже этого ничего не будет, его низвергали еще глубже в пропасть боли, напоминая, что не существует предела их жестокости. Тунь ни с кем не поделился случившимся, даже с Сохоном, которому доверил свою жизнь, – больше того, доверил оборвать ее, если наступит такой момент.

Шли недели, поврежденный глаз начал заживать, отек понемногу спадал, хотя болело по-прежнему и видел этот глаз хуже. Правая скула оказалась не раздроблена, как показалось Туню, а лишь сильно разбита. Организм бурно восстанавливал себя. Вокруг люди мерли как мухи, а Тунь, к своему смятению, продолжал жить. Он все ждал чего-то, не зная, чего конкретно ждет. Молнии, которая испепелит это проклятое место? Чуда, которое окажется сильнее этого зла и сотрет их всех с лица земли? Временами он гадал, не привиделся ли ему разговор с охранником. Но пришел день, когда его вызвали в допросную. Как всегда, его привели с повязкой на глазах, но прежде чем они успели поставить его или посадить, как им хотелось, в другой части тюрьмы поднялась какая-то суматоха. Сперва раздались выстрелы, затем топот бегущих ног, и наконец Тунь услышал запыхавшийся голос охранника, с порога доложившего главному следователю:

– Старший брат! Заключенный проткнул себе горло!

Следователь дал мальчишке отдышаться и спросил:

– Он умер?

Благодушный тон разительно контрастировал с волнением охранника.

– Нет, старший брат. Хотя… почти… Я не знаю.

– Я слышал выстрел.

– Да, старший брат, один из нас выстрелил, чтобы предупредить его – пусть не вздумает умирать и дождется вас… Мы не виноваты, он попросил ручку и бумагу, сказал, что хочет написать признание. Мы ему сказали, что вы заняты с другим заключенным, пусть ждет своей очереди, а он настаивал. Тогда мы заострили палочку, вроде как ручку, и бросили ему: «На, собака, пиши свое дерьмо!» Пошутили мы. Старший брат, мы пошутили, а он этой палочкой…

– Хватит!

Мертвая тишина.

С повязкой на глазах Тунь не видел ничего, кроме мрака, но чувствовал сгустившийся вокруг страх, плотный, как стена.

– Как неудачно, – пробормотал следователь. От его спокойных слов у всех присутствующих по спине пробежал холодок. Тунь слышал, как он поднимается из-за стола. У двери следователь остановился и сказал: – Вы двое со мной. А ты отведи заключенного обратно в камеру.

Охранник, схвативший Туня повыше локтя, ответил:

– Да, старший брат.

Это был тот мальчишка.

Мгновение они стояли неподвижно, а затем Тунь почувствовал, что мальчишка что-то делает, стоя рядом, – поправляет воротник рубашки или крому, намотанную на шею: клетчатая ткань немного разбавляла сплошную черноту свободной, как пижама, формы тюремной охраны. Тунь услышал тихий звук рвущейся нитки и через секунду почувствовал, как ему в ладонь плашмя вдавили твердую, холодную сталь.

– Вот твой пропуск отсюда, – прошептал мальчишка. – Действуй грамотно, иначе оба поплатимся.

Тунь смотрел на крошечное лезвие, изящное, как украшение. Кулон. Амулет в форме наконечника копья. В основании даже было отверстие, чтобы продеть шнурок и носить на шее, спрятав от посторонних глаз под рубашкой с воротом. Верхний край был гладким и прямым, режущая кромка – изогнутой и суживавшейся к кончику «стрелы». Если провести по лезвию пальцем, даже легонько, наверняка порежешься. След от ржавчины вокруг отверстия показывал, что лезвие раньше крепилось к какой-то ручке крохотным винтом или болтиком. Не считая коричневого следа, наконечник был в идеальном состоянии. Работа хорошего мастера. Редкое оружие. В Слэк Даеке оно могло взяться только из тайного арсенала. Чтобы такое и попало в руки заключенного, было неслыханно, однако лезвие лежало на ладони Туня. Подарок, чтобы оборвать жизнь. Лезвие у него уже два дня, не стоит рисковать хранить его дольше. Пока Тунь прятал его, воткнув под воротник своей превратившейся в лохмотья рубашки и сейчас в первый раз вынул рассмотреть – незаметно, зажав между большим пальцем и ладонью. О лезвии не знал даже Сохон. Сейчас его, кстати, в камере не было – увели на допрос. Много раз Тунь почти готов был открыться другу, но не смог себя заставить. Это сделало бы их договор куда реальнее, подвело бы вплотную к исполнению их жуткого договора, определив, кому уходить, а кому оставаться.

«Действуй грамотно, иначе оба поплатимся», – вспомнились ему слова охранника. Туню стало интересно: что движет рукой человека? Его сердце? Что заставило мальчишку рисковать собственной жизнью ради полумертвеца? Неужели сострадание проникает даже в этот ад, как луч света через щелку в заколоченном окне? От этой мысли в нем проснулась надежда, и Тунь подумал – вот бы исчезнуть, унеся в себе этот лучик света…

День был пасмурный, серый, как речная вода, а небо бесконечно мрачное. Для Старого Музыканта было холодновато – ночью и перед рассветом он замерзал, но Тира лучшего и желать не могла – самая приятная погода за последние месяцы. Для поездки в храм она оделась легко, но скромно: простой шелковый саронг, хлопковая блузка и мягкий шарф из органзы, слегка драпировавший фигуру спереди, – покров смирения в святом месте. А он закутался в несколько слоев, одну тунику на другую, навыпуск поверх широких штанов. На шею намотана серенькая крома, чтобы защитить горло от сезонных холодов. Перед ним стоит термос горячей воды и пара высоких толстостенных стаканов, которые на этот раз у него хватило предусмотрительности одолжить в храме. Старый Музыкант предложил гостье простой воды, извинившись, что ничего другого нет. Тира ответила, что уже снова привыкла пить ее в любую погоду, как настоящая коан кхмер. Старик налил воды ей, затем себе, гадая, согласилась девушка из любезности или действительно акклиматизировалась. Пар поднимался над стаканами, исчезая в воздухе.

Еще горячо, сказал он, пусть остывает. Тира сказала, что в Миннесоте это летняя температура, а здесь все мерзнут. Словно соглашаясь, старик обхватил ладонями стакан, сберегая тепло. Каким хрупким он выглядит, думала Тира, вспомнив, как в прошлый раз они сидели лицом к лицу. Свидетельства истории покрывают его тело, груз прожитых лет сутулит плечи, однако сегодня он какой-то просветленный. В свою очередь, Тира показалась Старому Музыканту совершенно изменившейся – более уверенной после своих поездок. Не успел он толком настроиться на ожидание в зале для церемоний, как она вошла и опустилась на соломенную циновку справа от него, чтобы старик мог ее видеть хорошим глазом. Чаннара, задохнулся он. В традиционной одежде Тира была копией своей матери. Длинная юбка цвета тамаринда и кремовая блузка в стиле шестидесятых, подчеркивавшая ее стройность, говорили о предпочтении классической простоты и унаследованной элегантности. Тира приветствовала его традиционным сампеа, и Старый Музыкант на мгновенье увидел Сохона – тот же взгляд, пристальный и в то же время пытливый. Вспомнилась несгибаемая воля Сохона и тот крохотный проблеск света, который он забрал с собой, навсегда закрыв глаза.

Теперь он живет в ней, этот пронзительный свет, и проступает, когда Тира начинает говорить. Точно повернулся прожектор маяка, разогнав тени и мрак. На мгновение Старому Музыканту показалось, что зрение стало прежним и мир вокруг перестал рябить и путаться. Он слушал без слов, без движения. Он мог бы слушать ее целую вечность.

– Нарунн передает привет, – сказала Тира, как всегда розовея при имени доктора. Она вся так и светилась от тайного счастья. – Он покупает участок на Чрой Чангвар, уже давно собирался, но до сегодняшнего дня не было особых причин… Он хочет строить дом. – Ее голос зазвенел от волнения и радости. – Он сейчас там – подписывает контракт и еще раз осматривает участок. Ла тоже с ним. Они неразлучны, – при этих словах девушка расцвела.

Старый Музыкант не удивился. Когда доктор Нарунн предложил приглядеть за малышкой, сколько понадобится, Конг Оул счел, что его молитвы услышаны.

– Мне и в голову не приходило просить доктора Нарунна, – поделился он со Старым Музыкантом. – Тем более прочить его в опекуны, учитывая, что он холостяк и одинокий. Это большая ответственность, не говоря уже о неопределенности… Но на ум не приходит никто более подходящий на эту роль. Он послан нам небесами.

Сердце любит, несмотря на неопределенность, хотел возразить Старый Музыкант. И продолжает любить, несмотря на опасность и утрату.

Но вместо этого сказал:

– Порой, уважаемый настоятель, маленькая беззащитная жизнь способна тронуть небеса.

Старик снова сосредоточился на сердце, расцветающем перед ним. Тира рассказывала о поездке в Сиемреап, как они с Нарунном неожиданно решились, позвонили настоятелю и получили разрешение взять с собой Ла. Собрались в жуткой спешке и улетели тем же вечером на последнем рейсе, боясь, что если подождут до утра, то передумают. Самолет приземлился в маленьком аэропорту среди полей с высокой травой, приветственно встреченный огнями костров, мигавшими по периметру, подобно звездам в ночном небе. Поселились в маленьком бутик-отеле с традиционными деревянными кхмерскими бунгало, и однажды ночью она проснулась в присутствии своего собственного пралунга от его невыплаканного плача. Тембр голоса Тиры, стремительный поток слов, спокойная и щедрая откровенность, ничем не стесненный рассказ казались Старому Музыканту сродни прощению. Он впитывал ее речь, пил, как нектар, забыв про стакан воды перед ним. Как она похожа на мать – обходительна и мудра – и вместе с тем непохожа – нежна и открыта.

Тира, не смущаясь его молчанием, продолжала рассказывать. Она не решалась касаться болезненной темы, хотя ее томило желание знать. Но, если не толкнуть дверь, как определить, заперта она или нет? Она говорила о храмах Ангкора и Бантеай-срея с великолепным тончайшим кружевом из красного песчаника, о библиотеках с узорчатыми дверными арками, как настоящими, так и ложными, намекающими, должно быть, что обучение – это не только собирание знаний, известных и очевидных, но и полет фантазии, тяга к таинственному, невидимому. Гуляя по концентрическим дворам, кожей чувствуешь присутствие фантомов древних ученых, слышишь эхо их размышлений.

На этих словах Старый Музыкант заметил рядом с Тирой призрака – одного из многих, близких им. Он часто гадал, когда умерла Чаннара – в начале режима красных кхмеров или ближе к концу – и как. В каком умонастроении она поддалась смерти? Что наполняло ее сердце – любовь, ярость, горечь или сожаление, самый убийственный яд?

Он поколебался, не спросить ли, но почти сразу передумал. Зачем теперь это знать? Такое знание не уймет кровь, которой исходит его душа, не исцелит его телесные увечья.

Тира пересказала путешествие к озеру Тонлесап, чьи приливы и отливы задают темп жизни окрестных деревень, и чертила пальцами в воздухе, прибегнув к сравнению с анатомией сердца с его венами и клапанами, камерами, резервуарами и предсердиями, которые Нарунн набросал на странице ее дневника.

– Наша родина, в его понимании, похожа на человеческое сердце…

Тира вдруг поняла, что это сердце, видевшее, как жизнь повсюду упорно пробивается и утверждает себя, будет биться и дальше.

Глядя на нее, Старый Музыкант думал, что она уже старше своей матери, и был благодарен небу за возможность увидеть любимую женщину в расцвете зрелой красоты. Сутира… Сита… Если бы его дочь осталась жива, она, наверное, выглядела и говорила бы так же. Сохон говорил, день рожденья Сутиры в марте. Скоро ей будет тридцать восемь – уже не юность, однако ее жизнь, чувствовал старик, только начинается, ибо любовь – единственное возрождение.

Тира замолчала и не глядя отпила воды, прежде чем продолжить. Она описала односельчанина Нарунна и его жену, их прекрасный дом на воде, плавучий мир Берега Слоновьего Бивня – деревни, пропитанной легендами, воспоминаниями и любовью. Она уже охрипла от рассказов и договорила немного севшим голосом:

– Жаль, что вас с нами не было.

У старика заныло в груди – Тира не обязана была это говорить. Ему захотелось ответить ей на нежность: «Ты никогда не уходила далеко из моих мыслей». Но сейчас ему потребуется все самообладание, на какое он способен. Настала его очередь.

– Я хотел с тобой поговорить, – сказал он, не давая себе передумать.

Тира подняла голову и встретилась с ним взглядом – с одним глазом, смотревшим печально, и с другим, скрытым под черной повязкой.

– Я слушаю.

– Но перед тем, как я начну, ты должна пообещать мне, что останешься, как бы тяжело ни было, и выслушаешь до конца.

Она кивнула.

– Суди меня, как знаешь. В ответ я только прошу быть свидетелем моего преступления от начала до конца.

Время пришло.

– Выбор… – выговорил твой отец, с трудом дыша в углу общей камеры, переполненной новыми… животными. – Помнишь наш разговор?

Речь шла о нашей клятве друг другу – самим выбрать, когда и от чьей руки умирать. Я кивнул, не в силах смотреть на него, хотя съежился всего в нескольких дюймах, спиной к стене, а он был справа, вот как ты сейчас сидишь. Несколько часов назад твоего отца привели с очередного допроса. Методом общения в тот раз, видимо, был воздух – вернее, лишение воздуха. Все, что для этого надо, – пластиковый пакет собирать кровь. Ушные раковины твоего отца были перемазаны кровью. Краем глаза я заметил подсохшие подтеки по сторонам лица.

– Погляди… на… меня… – сказал он с усилием.

В своем отчаянии я наконец понял, почему мальчишки в музыкальном ансамбле, мои закадычные товарищи, с которыми я бок о бок спал, ел и занимался, избегали меня после побоев отца, преподававшего нам музыку. Я думал, что они меня стыдятся, им неловко за слабость моей натуры, всякий раз вызывавшую отцовский гнев. Я представлял, как они перешептываются: «И почему он не может учиться прилежнее и быть хорошим сыном? Если б только он был не таким упрямцем и быстрее слушался…» В тюремной камере, глядя на непрерывные страдания друга, я глубоко стыдился себя, моей несостоятельности, моей бесполезности. К чему сострадание, если оно не может предотвратить или хоть облегчить насилие, творимое над теми, кто меня окружает?

– Посмотри на меня, – повторил твой отец чуть слышно, но с нажимом. В камере то и дело раздавались стоны и слышались движения других заключенных. Я пододвинулся ближе и поглядел на Сохона, а он продолжал: – Скоро… мой час… пробьет…

Для чего мне моя жизнь, если она смогла только заманить другую в ловушку лжи?

– Ничего… не осталось, – настаивал твой отец, судорожно дыша, словно пытаясь добраться до глубин своего существа и почерпнуть там силы. – Даже у них кончилась ложь, которую от меня требовали повторить. Ничего не осталось… Я больше ничего не могу им дать… кроме моей крови, – он помолчал, дожидаясь, чтобы голос звучал ровно. – Меня уже обрекли на казнь. Медленную, растянутую казнь. Придет их так называемый врач. Мне сказали, идет война… Нужна кровь, чтобы спасать раненых…

Я подумал, что Сохон бредит. Какая война? Бесконечная канонада ружейных выстрелов, слышная даже в камере, – это же казнят заключенных, партию за партией! В моменты ясности я все равно с трудом отличал выстрелы от звона цепей из разных камер. Сохон продолжал говорить то, чего я не понимал. Я не хотел это понимать и представлять.

– Как любезно с их стороны было все мне объяснить!.. Пожалуй, это даже… проявление великодушия…

Я хотел, чтобы он замолчал, берег силы – их у него осталось совсем мало.

Но я слишком хорошо знал, что бывает с человеком, когда он отходит от пыток, от болевого шока. Разговоры, даже бессмысленные, необходимы, это судорожные попытки вернуться к здравому рассудку, к жизни, даже если жизнь превратилась в сплошную цепь ошибок и заблуждений, в затянувшуюся увертюру к окончательному уничтожению. Я не мешал Сохону говорить, разрываясь между желанием покончить с собственной жизнью – и видеть его живым.

– Всякий раз после первого удара, первого электрошока, первого лишения воздуха я пою. Это их удивляет и смущает. Долю секунды они колеблются, не понимая, покорился я или бунтую. Они думают, у них монополия на правду. Но правду слышно даже из-под целой горы силой вырванных признаний, я это уже понял… – Сохон застонал, потянувшись закованной рукой к моей, вяло лежавшей на полу тоже в кандалах. Он выстукивал пальцами по моим суставам какой-то ритм, и я не сразу понял, что он не стонет, а пытается петь. В таком месте, в такую минуту твой отец пытался петь! Сохон облизал губы, сглотнул, собрался с силами и запел: «Дух этой земли… живет в ее рисовых полях…» Его голос звучал едва слышно, но я узнал мелодию смоата. Он пел одну и ту же строфу снова и снова, и слова давались ему с таким же трудом, как и дыхание. Когда он допел, я повторил рефрен на мелодию, которую хотел воспроизвести Сохон. Мы помолчали, а потом твой отец заговорил снова:

– Я это написал… когда делал сампо. Смоат стал частью барабана, он написан изнутри на коже. Тайное заклинание… запечатанная правда… Это же все равно… что у меня не было возможности его закопать… Те поля политы кровью очень многих людей… А музыка выживет и без меня… Я уже понял, я всего лишь один из участников ансамбля. Я выполнил свое предназначение, сыграл свою партию…

– Нет, послушай меня, – перебил я. – Моя дочь умерла, но твоя дочь, жена и родные, возможно, живы! Ты должен бороться до последнего вздоха!

– Но если я не могу больше бороться? Если они выкачивают мою кровь и весь я – сосуд боли? Тунь, ты обещал мне.

Я опустил голову. Я не мог вынести его просьбы.

– Если ты выйдешь из этой битвы одиноким победителем, найди мою дочь, жену… займи мое место.

Я держал его на руках – голову пристроил на сгиб локтя, а длинная цепь, которой были скованы запястья, пришлась Сохону под спину. Со стороны могло показаться, что я пытаюсь привязать его к себе. Если бы это было возможно, я бы так и сделал – привязал бы дыхание твоего отца к моему, отдал бы ему свою силу. Но его было не удержать: к глубоким ранам и язвам, покрывавших все тело, добавились болячки на руках и ногах – места проколов надулись пузырями, потерявшая свою яркость кровь запеклась под истерзанной кожей, засохла вокруг на полу. Еще остававшаяся в Сохоне частица сознания почти не ощущалась, застряв в замерзших зеркалах его глаз.

Они много раз приходили брать кровь – я перестал считать. Появлялись одни и те же молодые «врачи», неграмотные подростки, и теребили замусоленную страницу с иллюстрацией, которую приносили с собой, чтобы по ней делать процедуру. Я знал, как решаются такие вещи, и не сомневался, что этих двоих выбрали для «обучения» медицине именно из-за юности и невежества, которые, согласно революционной логике, наполняли их здоровым рвением и гасили страх перед «экспериментами». Когда они впервые пришли брать кровь, твой отец еще не отошел от предыдущей пытки – даже засохшая на ушах кровь не отшелушилась. К тому же попытка поговорить со мной отобрала у Сохона последние унции физических сил, и он бессильно лежал на полу, будто ждал своих палачей, покоряясь их жестокости, животному аппетиту. В этот раз они даже не притворялись, что забирают его на допрос: кровь было решено отворить прямо в камере, в присутствии других заключенных, – так приказал главный следователь. Два «врача» – сущие дети – заспорили приглушенными голосами, какую руку колоть первой, какая разница между веной и артерией, кто должен держать заключенного, если тот начнет вырываться, и кому втыкать иглу.

– Я практиковался только на бананах, – сказал младший, неуверенный и испуганный с виду.

– Поэтому нас и послали, – сделал вывод старший. – Неважно, правильно или нет, главное – взять хоть немного крови…

Несмотря на ужасающую некомпетентность, панику и страх, они добыли то, что им было нужно, а еще важнее, провели своей первый писаот ману – «эксперимент с участием человека».

Мне уже было все равно, что будет со мной. Я крепче сжал в своих объятьях твоего отца, будто сгребая в кучу собственное истерзанное тело, словно его кровоподтеки были моей разбитой верой, а его кровь – моим необратимым кровотечением. Проживи я хоть целую вечность, мне никогда не оправиться от ран, нанесенных нам обоим.

Я вынул крохотное лезвие из тайника в окантовке ворота рубашки. Я скрывал существование лезвия даже от твоего отца, оставляя его себе, для своего освобождения. Зачем впутывать в это Сохона, решил я. Если я покончу с собой, это будет мое, и только мое преступление. Я думал и передумывал, пока уже не мог больше думать, и ни в мыслях, ни в сердце ни разу не мелькнуло сомнения – из нас двоих выжить должен твой отец. Но сейчас момент настал, и я сообразил, что последний разговор был не просто возобновлением нашего пакта и горячей просьбой сдержать обещание, но и прощанием твоего отца. У него был выбор, и он сам выбрал себе палача. Осталось только исполнить его личный, чудовищный, обязывающий выбор. В моем распоряжении было лезвие работы искусного мастера – не больше медиатора. Твой отец по-прежнему полулежал в моих объятьях. Я ловил его застывший взгляд, ища любого движения, блеска или знака, чего угодно, кроме выражения затянувшейся агонии. «Я не хочу закончить вот так», – он говорил именно об этом. Я прижался ухом к его губам, пытаясь различить дыхание – вдохи, выдохи, означавшие, что Сохон борется. Коснувшись его запястий и вздувшихся вен, я не мог понять, ощущаю я пульс или это дергаются поврежденные нервы. Тело твоего отца словно куда-то проваливалось, тонуло, западало в себя – щеки, ямка у основания шеи, впалая грудь. Я был свидетелем медленного раздавливания жизни под весом неслыханной жестокости – один слой страданий накладывался на другой. Левой рукой я поддерживал твоего отца, как музыкальный инструмент, самый священный, а другой, в которой было лезвие, стиснутый в пальцах медиатор, похожий на заостренный кончик смычка лютниста, коротким точным взмахом я сыграл единственную оставшуюся ноту. Рыдание, вой, животный крик вырвался из моего горла. Прижав Сохона к груди, я раскачивался, убаюкивая нас обоих, пряча лицо в луже нашей расплесканной гуманности.

Услышав страдальческий крик Туня, охрана ворвалась в камеру, обнажив в дверном проеме багровую полную луну. За непростительный проступок, за кражу у Организации права определять время и вид смерти человека Туня наказали еще более жестоко, чем раньше. В своей агонии Тунь неправильно истолковал изменившуюся атмосферу, непрекращающуюся стрельбу, недосмотры охраны, настойчивый шепот в коридоре. Всего через несколько недель после смерти Сохона Демократическая Кампучия пала под натиском вьетнамской армии, обнажив при отступлении исковерканную землю и людей.

По этой разоренной земле и бродил Тунь, волоча себя, калеку. Кандалов на нем уже не было, но старые и новые увечья давали о себе знать. В какой-то момент, ощущая фантомную тяжесть цепи, так долго сковывавшей ему запястья, Тунь опустил взгляд и увидел свои опухшие пальцы с кровоточащими, гноящимися концами, некоторые с остатками вырванных ногтей, другие вовсе с пустыми лунками. Руки не походили на человеческие – они выглядели как клешни выходца из могилы. Последние допросы вспоминались как одна нескончаемая пытка, и плоскогубцы взыскивали плату с ослушника снова и снова.

– Какие у тебя крепкие пальцы… Держать это лезвие, прятать его от нас… Сейчас посмотрим, насколько они крепкие…

Но однажды он пришел в себя и обнаружил, что все закончилось. Ни издевательских голосов, ни пыток, ни охранников, только смутное беспокойство, сменившееся глухим безмолвием, будто некое чудовище отложило свою дубину и трезубец, все свое снаряжение, и освободило здание тюрьмы, растворившись в воздухе.

Через день-другой появилась группа худых, оборванных жителей городка. Они отпирали камеры и выпускали полуживых узников на свободу. Человек, который расковал Туня, сказал, изнемогая от собственной ничтожности:

– Слухи-то ходили… – и опустил лицо, застыдившись. – Нет, не только слухи… Мы слышали мучительные крики, мольбы о смерти, чувствовали ужасный смрад вокруг… Но мы не хотели верить. Как они могли превратить храм вот в это? Теперь мы видим… – Он снова уставился в землю, сгорая от стыда. – Земля нас никогда не простит.

Из тысяч заключенных, привезенных в Слэк Даек за несколько месяцев и даже лет, Тунь стал одним из немногих, кто вышел в тот день из тюремных ворот. Ковыляя по улицам, он не отличал живых от мертвых – и те и другие увязывались за ним. Не в силах вынести ничье присутствие, он собрал что мог – веревку, брошеную одежду, ржавый топорик, крохи забытой кем-то еды – и ушел в горы. Он умел выживать в джунглях. Он в них уже выживал. К тому же Тунь искал не столько выживания, сколько уединения. После долгих месяцев, проведенных среди страдальческих воплей, он мечтал тихо исчезнуть, как сходит на нет умирающее дерево, задушенное мхами и лианами. Существовала вполне реальная возможность, что в джунглях он умрет не своей смертью: на него мог напасть тигр и сожрать заживо. Но Тунь хотя бы знал, что лютость хищника обусловлена голодом, а не ненавистью. Лучше столкнуться с бесстрастной жестокостью природы. Если люди способны совершать такое, что он и его соотечественники делали друг с другом, тогда он не желает быть представителем своей расы. Тунь не понимал, как и почему он выжил, но в ожидании запаздывавшей смерти выбрал существование без людей.

В джунглях он начал понемногу оправляться. Силы восстанавливались, и вскоре Тунь понял – он не один, внутри него пустила корни другая личность, с более сильной волей. «Если ты выйдешь из этой битвы одиноким победителем, найди мою дочь, жену… Займи мое место…»

Сперва Тунь пытался заставить голос замолчать, как остальные голоса, звучавшие в ушах. Когда это ему не удалось, он умолял голос уйти, взывал к здравому смыслу и всячески улещивал, объясняя глупость некоторых надежд и пользу смирения.

– Смысл покоя состоит в том, чтобы дать человеку жить своей жизнью. Уж тебе ли этого не знать!

Тунь спорил до хрипоты, пока не переставал понимать, на чьей стороне в этом споре он сам, какая личность принадлежит ему, а какая явилась непрошеной, поднявшись из земли. «Тунь, ты мне обещал». К кому он обращается? Кто из них все-таки выжил и поселился в этом теле, которое ходит и говорит? Временами Тунь казался себе обезумевшим животным, тигром, охотящимся на собственный хвост и крадущимся за своей тенью. «Это ничего, что у меня не было возможности закопать барабан и другие инструменты… Музыка все выдержит…»

Эти слова вновь и вновь звучали в ушах, пробуждая резонанс другого обещания, пакта, приобретавшего все большую силу, потому что Тунь заключал его с самим собой.

«В оставшееся время я делал инструменты для живых и для мертвых, объединив два несопоставимых ансамбля в один, уникальный, для себя. Да, знаю, святотатство, но ведь я еще не умер».

Слова обретали ясность, становились настойчивее, подталкивали в дорогу. Тунь бросил свое отшельничество и пошел в деревню, где хранились инструменты Сохона – забрать их и посмотреть, что осталось. Убедиться, что частица души Сохона уцелела и восторжествовала: «Правду слышно даже из-под целой горы силой вырванных признаний».

Инструменты нашлись – их спас и хранил у себя глава деревенского ансамбля, бывший партийный руководитель, чудом избежавший чисток. Что до пропавшей семьи Сохона, деревенские даже не знали, что у него была жена и дочь. Если, как когда-то верил Тунь, есть шанс, что они до сих пор живы, как он взглянет им в глаза? Тяжесть содеянного снова навалилась на него. Какую возможность он не учел? Не ошибся ли он, правильно ли все понял? Или ошибся в самом важном? Мелькнувшую в неподвижном взгляде Сохона искру Тунь в смятении и муке принял за отражение блеснувшего занесенного лезвия. Когда все было сделано и лезвие выпало из оцепеневших пальцев на пол, Сохон закрыл глаза. Тунь завыл. Какая же сила, должно быть, понадобилась, чтобы закрыть такие глаза…

Тунь ушел из деревни, забрав инструменты, как дорогие останки своего друга. «Музыка… или революция, – сказал в камере Сохон. – Перед нами были две дороги…» Может, еще не поздно? В глухой деревушке Тунь начал новую жизнь, прячась в музыку, в анонимность уличного музыканта. Время от времени он брал сампо и негромко выстукивал на нем ритм, вспоминая тайный инкантаментум Сохона и ища истину, которую мог открыть инструмент. Но ничего не слышал, кроме стука собственного сердца, нашептывавшего: «Милосердие или убийство?», терзая Туня.

– Уже четверть века я задаю себе этот вопрос и живу с этим выбором. – Старый Музыкант поднял голову и поглядел на Тиру в сгущавшихся сумерках. – Последний раз я прижимал к груди твоего отца в декабре семьдесят восьмого года. Стояла засуха, как сейчас…

Однако даже в уходящем дневном свете он разглядел, что на лицо Тиры вылился настоящий муссон, промочив подбородок, шарф и перед блузки. Девушку трясло, однако она сидела не двигаясь, схватившись руками за колени, держась из последних сил. Сита, хотел сказать Старый Музыкант, но вовремя вспомнил, чье сердце разбивает.

– Сутира… – больше всего ему хотелось сейчас обнять ее. – Сутира, знай я тогда, что наше освобождение из Слэк Даека дело нескольких дней, я бы не выполнил нашего договора. Но в этом и состоит природа выбора – правильно ты поступил или нет, узнаёшь только постфактум, если вообще узнаёшь.

Дотянувшись через стол до окна, Тира распахнула ставни, закрепив их задвижками на стене от внезапных порывов ветра, долетавшего с реки. Солнце уже поднялось выше окна, скрывшись от прямого взгляда, и оседлало ряд высоких бетелевых пальм, обрамлявших участок Яйи. Между тяжелыми гроздьями плодов и жесткими листьями Тира видела Рави, старшую внучку Яйи, разводившую огонь под составленными в кружок земляными жаровнями у стены. Кудрявые пряди дыма, извиваясь, потянулись вверх, исчезая на прохладном ветру. Воздух благоухал дымком древесного угля и дров, теплом пробуждения. Тира глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. Удивительное место на самой оконечности полуострова, с видом на Меконг, а сзади изогнулся Тонлесап. Здесь ручьи с вершин Гималаев смешиваются с речными водами и устремляются к устью и Южно-Китайскому морю. Все взаимосвязано, думала Тира, все так или иначе доступно – видимое и невидимое, прошлое и будущее…

Участок земли невелик, но он тянется параллельно обширным землям Яйи, их не разделяет никакой забор, поэтому спускающаяся к воде прямоугольная полоска кажется открытой и просторной. Безграничной. Даже сейчас, в разгар сезона засухи, у дальнего берега можно разглядеть плавучие деревни: лодки покачиваются на ветру на низком приливе среди обнажившихся свай – хижинами усыпаны все речные склоны.

В сезон дождей, думала Тира, когда рыбаки-кочевники бороздят вздувшиеся реки и сампаны и каноэ стихийно сбиваются в стаи, здесь очень похоже на Берег Слоновьего Бивня. Вот почему Нарунн столько лет держал в мыслях этот клочок земли – его манила вода, подъем и падение речного пульса, текучая география малой родины. И так близко от столицы – попробуй найди!

Тира оглядела крохотное жилище, где они обитали уже несколько недель: единственная комната со стенами и полом из старого дерева коки, арочный потолок, обитый ротанговой циновкой, окна со ставнями на три стороны, а у четвертой стены – ванна под открытым небом, мини-раковина, выложенный кафелем угол, где есть душ, и ниша с унитазом. Снаружи к двери ведет узкая лестница, врезанная в ствол дерева. Все миниатюрное – жизнь из маленьких шажков и нежных выражений.

Прежний владелец, камбоджийский архитектор, учившийся в Таиланде, строил этот дом как студию-ритрит, где можно спокойно поработать, скрывшись от городской суеты. Возведенное в углу участка под огромным узловатым манговым деревом, с колоннами, выкрашенными в ровный земляной оттенок, строение напоминало увеличенный домик для духов, где мечас тик мечас дей, эти невидимые хранители воды и земли, могут укрыться от стремительной застройки полуострова.

Тира открыла другое окно. Солнечные лучи хлынули в комнату, желтым ковром покрывая пол, где ночью они расстилают циновки для сна – большую для них с Нарунном и маленькую для Ла, разделяя спальные места деревянной ширмой. Слышно было, как Нарунн и Ла чем-то заняты в выложенном терракотовой плиткой патио: их голоса смешивались с музыкой ветра, которую они решали, куда повесить – на одну из балок или на молодое деревце поблизости?

– Па-Ом, а может, тут, под окошком Ма-Миенг? Чтобы она слышала, когда будет писáть…

Папа-дядюшка, мама-тетушка – так малышка сама решила их называть. Всякий раз при этом обращении что-то в Тире разлеталось на миллион осколков, чтобы снова слиться воедино, сделавшись больше и цельнее.

– Да, – ответил Нарунн, понизив голос. – Так Ма-Миенг никогда не заблудится. Услышит музыку ветра и вернется из своего полета.

У Ла вырвался сдержанный радостный смех, будто они затевали какую-то хитрость. Тира слышала, как Нарунн и Ла идут в пристройку и возятся в ней, ища лестницу и инструменты.

Присев за письменный стол, девушка открыла свой дневник. Стол и стул были единственной мебелью в маленьком доме – прощальный подарок архитектора, узнавшего, что Тира пишет книгу. Слева, у двери в ванную, есть шкаф, в котором как раз хватает места для одежды и предметов первой необходимости. Справа узкие навесные полки с книгами и сувенирами тянутся по стене до окна. Остальные вещи хранятся в отеле, куда Тира водит Ла поплавать. Она уже убедилась – им нужно совсем немного, но Нарунн во время их традиционной прогулки на рассвете заявил, что хочет что-то попросторнее – «нормальный человеческий дом, а не этот прелестный скворечник». У него хватило сбережений начать стройку, и Нарунн даже заручился помощью великодушного архитектора, обещавшего разработать проект и собрать команду из местных ремесленников и строителей. Квартиру в Белом Здании Нарунн сохранил как свою клинику, чтобы принимать больше пациентов. А еще он подал заявление на место стажера в интернациональной команде судмедэкспертов, готовивших материалы для возможного трибунала. Это в перспективе, объяснил он, но, если понадобится, он всегда может устроиться в государственную больницу. Пусть Тира не волнуется, заверил он, будто читая у нее в душе. Он уже понял, что единственное средство против ее волнения – ничего не просить и ничего от нее не ожидать, не требовать никаких обязательств и вообще ничего, что может показаться обременительным. Он сказал, что сам будет присматривать за Ла. Малышка для него подарок судьбы, и он благодарен, что именно к нему обратились с просьбой защитить эту маленькую жизнь. Про себя он часто гадал, кто так и не родился у его матери, задохнувшись в утробе, – мальчик или девочка. Подождав, пока Ла убежит вперед и не сможет их слышать, Нарунн сказал:

– Не знаю, как там получится, вернешься ты в Америку или останешься здесь, но знай, у тебя здесь есть дом и семья, которая тебя ждет.

Он повел рукой вокруг, показав и на землю Яйи. Тира сглотнула пересохшим горлом, не в силах выразить переполняющие ее эмоции.

«Я приехала сюда, ропща на судьбу из-за своих потерь, – начала она писать в своем дневнике. – Я злилась на эту землю, но она приняла меня, будто я никогда и не уезжала». Пять месяцев назад Тира прилетела в Камбоджу, уверенная, что пробудет здесь совсем недолго – закончит дела и улетит, потому что, как указывалось в бумагах, которые она заполняла на борту самолета, место ее постоянного проживания – Соединенные Штаты и гражданство у нее американское. Однако единственным предметом импорта у Тиры и всем, на что взглянули на иммиграционном контроле, было место ее рождения, и, как и всей диаспоре, прилетевшей на свою истерзанную родину, в американском паспорте Тиры проставили визу с отметкой «Постоянная».

«Я останусь…» Надолго ли, Тира сказать не могла. Чтобы лишиться дома, достаточно простого отъезда, одного перелета через границу, но чтобы обрести дом снова, может уйти целая жизнь. «Пока останусь… потому что ты – часть моего дома, ты и совместная жизнь, которую мы каждый день создаем с тобой и Ла, пытаясь сложить из кусочков нечто цельное». Ей хотелось, чтобы Нарунн это знал.

Что до внутреннего волнения, которое он заметил, – это был не страх оказаться в ловушке, а отпускание того, что томилось у Тиры внутри, как в клетке. Она не знает, как это теперь назвать. Оно перестало быть тем, чем было раньше, – болью, горем, отчаяньем. Оно по-прежнему окружает ее, как светящиеся на солнце пылинки, но уже не обладает тяжестью и плотностью, способными утянуть ее на дно, во внутренний мрак, как в первые дни после объяснения со Старым Музыкантом. Теперь оно двигалось заодно с ней, вставая, когда вставала Тира, и садясь, когда садилась она. Скорбь знания… Можно не тревожить мертвецов, предать забвению призраков, но это знание не успокоится. Услышанное станет частью ее самой, навсегда врезавшись в память. Наверное, думала Тира, так мы и существуем как народ, – с мучительным сознанием, что наша новейшая история – война, зверства, геноцид – не желает нас оставлять, порой сковывая, как цепь кандалов, а в другой раз окружая невесомым облаком, как пыль. Однако мы научились жить и с этим, каждый день делая свой маленький выбор – любить, давать приют, защищать, возрождаться, отстраиваться.

Заслышав дурашливые возгласы и балагурство, Тира оторвалась от дневника поглядеть, как мужчины из клана Яйи везут шесты, веревки, колья и брезент сооружать навес для сегодняшней церемонии. Нарунн подошел поздороваться. Ла подпрыгивала у него на плечах, с упоением размахивая музыкой ветра; планы повесить музыку были отложены. После бурного обмена приветствиями Нарунн жестом показал на середину участка, где будет стоять его будущий дом. Там и поставят навес, а под ним соорудят помост для монахов и разложат циновки для гостей. Всего через несколько часов почтенный Конг Оул с послушниками приедут благословить землю. Пропоют сутры, а потом Старый Музыкант обратится к духам, прося у них защиты, покровительства и прощения за вторжение в их удел.

Тира подумала о своей встрече со Старым Музыкантом, состоявшейся шесть недель спустя после долгого, надрывающего сердце откровенного разговора. Старик опешил, увидев Тиру в храме и узнав, что она приехала специально ради него. Долгое время они сидели молча и смотрели друг на друга. Наконец Старый Музыкант произнес:

– То, что я сделал… тогда, много лет назад… невозможно простить. Но я все равно приношу свои глубочайшие сожаления.

Тишина затопила все вокруг. Потом Тира заговорила:

– Когда мама покончила с собой, я винила себя. Только что умер Рин, мой младший брат, и она была вне себя от горя. Надо было найти способ вытащить ее из этой трясины отчаянья, думала я. Корила себя и, не в силах вынести собственный гнев, ополчилась на весь мир, – слова лились из Тиры, заполняя глубокую расселину между ними. – С тех пор я много чего узнала насчет гнева и отчаяния. Всегда можно направить гнев на кого-то или что-то, и тогда почти всегда возникает реакция, то есть у тебя появляется компания и ты больше не одинок в своем гневе. Гнев растет, усиливается, питаясь твоей энергией, но до этого, безусловно, приносит некоторое утешение. Комфорт… – Тира несколько раз сглотнула, прогоняя сухость. – А вот в отчаянии человек одинок. Скорбь любит уединение. В отчаянии тонешь, погружаясь все глубже и глубже, где до тебя уже не докричаться, и надо собрать все до последней капли силы, чтобы пробиться обратно… Понемногу я выучилась отпускать гнев – чувствовать, но не цепляться за него, как личным примером учила меня Амара, потому что силы были нужны на борьбу с затягивающим отчаянием… – Тира подняла взгляд на старика и увидела, что хороший глаз заволокло слезой, а из-под черной повязки тянется тоненький влажный след. – Я здесь, потому что выплыла из этого омута. Пробилась на поверхность.

Они смотрели друг другу в глаза, разговаривая без слов. Между ними происходило слияние невыразимого. Резкий вдох прозвучал как рыдание – у кого он вырвался, они не знали. Старый Музыкант кивнул, и на долю секунды рядом с ним – с молодым Тунем – Тира увидела свою мать: стоя на берегу Меконга, они выпускали из клетки воробушка, а она, маленькая, пила сок сахарного тростника, сидя на скамейке. В своих воспоминаниях Тира ошибочно приняла Туня за своего отца. Сердце, как понимала девушка, глядя на старика сейчас, вершит свой собственный суд. Оно помнит то, что забывает разум, но всегда прощает любовь.

Открыв карманчик на задней обложке дневника, она вынула черно-белую фотографию родителей и, перевернув, взглянула на неуверенную датировку, сделанную Амарой: «1962?» В тот год родители поженились – тетка много раз рассказывала, как пышно играли свадьбу. Интересно, этот снимок был сделан раньше или позже? Может ли статься, что это торжество имеет отношение к свадьбе, которую праздновали целую неделю? Если так, тогда Старый Музыкант тоже присутствует на фотографии – где-нибудь сбоку, не попав в кадр, играет в составе ансамбля, присланного, по словам Амары, самим Министерством культуры. Жест уважения к ее деду-советнику, всегдашнему покровителю искусств, в честь радостного события – свадьбы дочери. Они же все здесь, с изумлением осознала Тира. Кончик ручки, будто действуя по своей воле, перечеркнул проставленный год. Неважно, когда был сделан снимок: Тире хотелось верить, что в неведомом краю времени и памяти, которого не найти ни на одной карте, ее родные по-прежнему живы, и звучит музыка, а высокие резкие звуки голосов иногда перекрывают общий гул.

Тира подняла глаза от письменного стола: внизу мужчины увлеченно пилили и сколачивали доски, отмеряя расстояние шагами и вбивая в землю колья, устанавливая высокие металлические шесты и раскатывая свертки брезента. Работая, они пели, заканчивая один любовный дуэт и без паузы затягивая следующий, словно копируя свои постоянно звонившие сотовые. Песни, как обратила внимание Тира, были старые, популярные еще до красных кхмеров, но по-прежнему трогательные – о трудностях любви на расстоянии, о запретной связи и риске ошибиться номером, приняв голос незнакомца за голос любимого, о страсти, которой не помеха время и расстояние. Одни пели за девушку, другие – за парня:

– Алло, алло? Оун?..

– Ни пеит чхкуат. Миен ник-та чхкуат?

Тира засмеялась, узнав переделанное вступление к песне «Алло», когда звонящая ошибается номером и спрашивает: «Алло, алло, это ты, любимый?», а голос на другом конце провода отвечает: «Это лечебница для душевнобольных. У вас кто-то болен душой?» Уж не пародия ли это на песню, которую она напела тогда Нарунну? Будто почувствовав, что Тира думает о нем, Нарунн сунул голову в комнату и шепнул:

– Музыка ветра уже пристроена.

Кивком он предложил Тире прислушаться. Из-под окна и впрямь доносилось мелодичное позвякиванье.

– Ла очень гордится, что показала мне хорошее местечко, где вешать музыку.

Тира улыбнулась.

– Сейчас спущусь, – пообещала она, закрывая дневник. Нарунн сбежал по лестнице – от его шагов затрясся весь дом. Полоски музыки ветра оживились, зазвенев громче. Тира поднялась из-за стола, но остановилась, кое-что вспомнив. Она снова открыла дневник, достала черно-белый снимок и поставила его перед стопкой книг на одну из полок.

– Это ваш новый дом, – тихо произнесла она, обращаясь к родителям и гостям, попавшим и не попавшим в кадр. – Один из нескольких.

Снаружи Ла указала на музыку ветра, свисавшую с карниза над патио:

– Смотри, Ма-Миенг, она заставила каркающих дядюшек притихнуть!

Нарунн захохотал. Действительно, мелодичный, похожий на звуки дождя звон отвлек работников, и они замолчали.

– Почтенный Конг Оул будет счастлив узнать… то есть увидеть его здесь… в обновленном виде, – сказала Тира, думая о пистолете, который настоятель отдал Нарунну, о его судьбе и финальной трансформации.

– Пойдем взглянем, что там готовят! – весело предложил Нарунн. – А то мы не завтракали…

Тира поглядела на дом Яйи, где вся женская половина семьи с головой ушла в кулинарные изыски: горшки дымились, из земляных жаровен вырывались языки пламени, запахи пряностей щекотали ноздри.

– Но Па-Ом, – напомнила Ла, – нельзя кушать раньше монахов!

– О, я уверен, тетушка Рави отложила нам что-нибудь перекусить.

Прибыли монахи. В шафраново-желтых облачениях и с раскрытыми желтыми зонтами, подсвеченными солнцем, они казались вереницей зажженных свечей, несомых через участок. Войдя под навес, они босиком ступили на слегка возвышавшийся над землей помост, оставив сандалии в траве, а закрытые зонты – в плетеной корзине с краю. Почтенный Конг Оул опустился на подушку посередине настолько легко и плавно, что секунду казалось – он парит в воздухе. Трое послушников расселись вокруг. Макара, воплощение спокойствия и духовной дисциплины, сел по правую руку от настоятеля. Подобрав край рясы, он заправил ее под скрещенные ноги точными скупыми движениями. Макара сидел лицом к гостям, но взгляд был обращен внутрь себя, погружен в некий омут уединения. Если бы Нарунн не рассказал Тире о недавней борьбе Макары с зависимостью, ей бы никогда не догадаться, что мальчик не всегда был монахом, постриженным в раннем возрасте.

Гости, собравшиеся на соломенных циновках, трижды поклонились, пробормотали молитвы и сели прямо, опустив глаза и сложив руки перед грудью, подобрав ноги и направив подошвы в сторону от монахов. Представители клана постарше сидели ближе к помосту, и среди них Яйа. Ее бритая голова качалась в ряду других бритых голов, традиционные черные с белым одеяния контрастировали с монашескими рясами, и со стороны старики казались вереницей лун под рядом солнц.

Так как время шло, церемонию начали без промедления, чтобы дать монахам возможность принять единственную за день пищу до полудня – еду специально готовили в их честь. Почтенный Конг Оул ободряюще кивнул Макаре. Плотно сцепив руки, лежавшие на коленях, мальчик начал нараспев читать сутру. Голос детонировал, губы обнажали почерневшие зубы, и стало понятно, что мальчишке предстоит долгий путь к окончательному выздоровлению. Однако настоятель доверил ему чтение сутр, вступая, только когда мальчишка запинался или напряженный голос грозил изменить ему вовсе. Это у Конга Оула обычная практика, рассказывал Нарунн, – позволять самым слабым послушникам руководить духовной практикой. В случае Макары это оказался самый эффективный путь к выздоровлению – отвлечься от личных метаний и сосредоточиться на помощи другим, возобновив понемногу занятия на давно заброшенных факультетах сострадания и самодисциплины.

Другие послушники подхватывали сутры – тягучее пенье раздавалось то с одной, то с другой стороны от старого монаха, который умакнул священную кисть в чашу с водой и окропил собравшихся, землю и воздух. Звенела музыка ветра, вторя сутрам. Деревья тоже отдавали свою молитву ветру. Стоя сбоку, позади гостей, Тира поглядывала на дом Яйи. Когда прибыли монахи, она как раз переодевалась в более подходящую одежду, и когда спустилась, церемония уже началась, поэтому девушка тихонько подошла к навесу, не успев поздороваться со Старым Музыкантом.

Мощная, с большими листьями банановая пальма заслоняла ей обзор, мешая разглядеть Старого Музыканта, который должен сейчас ждать на резном деревянном помосте у дома Яйи, готовясь к заклинанию духов.

Церемония благословения короткая, на нее могут собраться все любопытствующие, зато потом веселье продолжается до вечера. Друзья и соседи шли с поздравлениями, приветствовали Нарунна как нового соседа и радовались нескончаемой череде блюд. Гости все прибывали, и многие несли с собой готовые кушанья, как свою лепту в праздник. Сперва все собрались возле открытой кухни, болтая с Рави и ее родственницами, занятыми готовкой, и вдыхая ароматы еды, которую скоро разделят с хозяевами. Понемногу все расселись на соломенные циновки, расстеленные на земле, радуясь возможности побыть на солнышке в этот бодряще прохладный, ветреный день. Тира сразу узнала молодого человека в деревянном инвалидном кресле, о чем-то оживленно беседовавшего с архитектором: Нарунн попросил подвезти Вичета, объяснив причину увечья бывшего бегуна и его талант к резьбе по дереву. Нарунн выразил надежду, что архитектору может пригодиться такой талант, и теперь Тира видела, что они с Вичетом нашли общий язык: парень что-то говорил, бурно жестикулируя, а архитектор внимательно слушал, отвечая с неменьшим энтузиазмом. Наверное, речь шла о какой-нибудь пластичности бамбука и ротанга, из которого Вичет особенно искусно плел разные поделки, и о потенциальном применении этих материалов в домашнем дизайне.

Со стороны шоссе вошел мистер Чам. Утром он в арендованном фургоне привез монахов и Старого Музыканта, а теперь вернулся в сопровождении супруги, замужней дочери, зятя и маленьких внучат. Моя вторая семья, всегда говорил он, словно первая до сих пор могла где-нибудь объявиться. Они с Тирой кивнули друг другу, таксист что-то сказал своим, и через мгновенье все оживленно закивали. Тира гадала, что такого сказал им мистер Чам и какой родственницей она может быть в их глазах.

Она бездумно оглядывала пруд, где правнуки Яйи, подростки, стоя на самом краю, забрасывали длинные палки, чтобы вырвать сухие лотосовые стручки: твердые, похожие на орехи созревшие семена прекрасно подходили для жарки на открытом огне. Тире вспомнились слова Равви о том, что пруд даст земле «дыхание воды». Сейчас, в засушливый сезон, пруд действительно наполнял каждый порыв ветра запахом воды и ила.

Она надеялась, что Старому Музыканту не холодно в тени. Холода в конце января, по словам Яйи, – это благо, ибо они заставляют людей искать тепла домашнего очага и семьи. Отличный день для церемонии благословения земли.

Между пропетыми сутрами наступила короткая интерлюдия – монахи отпили воду из стаканов, специально поставленных перед ними. Нарунн перегнулся через Ла и шепнул Тире, угадав ее желание увидеть Старого Музыканта:

– Сейчас самый удобный момент незаметно отойти.

Тира кивнула.

– Будь здесь, с Па-Омом, – сказала она Ла и, тихо встав, незаметно ушла к дому Яйи.

Старый Музыкант узнал ее издали и вновь поразился ее сходству с Чаннарой. Он помнил неожиданное признание Сохона за несколько недель до гибели: «Ты должен знать, она тебя тоже любила». Друг говорил о Чаннаре, словно готовя Туня к тому, что может случиться. Возможно, думал сейчас Старый Музыкант, отчасти поэтому он так долго тянул с возвращением в Пномпень. Он опасался, что действительно найдет Чаннару, а после того, что вынесли они с Сохоном, у него не было желания предавать одну любовь ради другой.

Тира присела на тиковый помост и протянула руки. Старый Музыкант думал, что она хочет забрать инструменты, которые он привез, но Тира его обняла.

– Па-Ом, – сказала она, задержав его в объятьях, словно успокаивая не только его удивление, но и свое собственное. «Па-Ом», – повторил про себя старик, убеждаясь, что не ослышался, и не желая отпускать услышанные звуки.

– Простите, – сказала Тира, опустив руки, – я знаю, вы готовитесь…

– Нет, я рад, что ты пришла, – сказал Старый Музыкант. Сердце билось ровнее, ободренное ее спокойствием и добротой. – Я тебе кое-что хочу сказать. Я привез тебе инструменты. Ты их храни, они твои. Надеюсь, на этот раз ты их примешь, я ведь скоро отправляюсь в поездку.

– В поездку? – обрадовалась и взволновалась Тира. – Куда, с кем?

Он объяснил, что хочет съездить в Кратьэх, выше по течению. Знакомые рыбаки-тямы предложили подвезти его на своем сампане – сейчас как раз хорошее время для ловли ценного полосатого угрехвоста в глубоких омутах северной части Меконга.

– Со мной все будет в порядке, – заверил он Тиру. – За мной присмотрят Разаки, они люди добрые.

Абдул Разак – искусный навигатор, опытный путешественник по реке, пояснил Старый Музыкант, а внуки сейчас у родителей, так что на маленькой лодке найдется место и для него.

– Вы едете в Чхлонг, родную деревню вашей матери?

– Да.

Они помолчали, боясь сказать то, что знали про себя – с какой ужасной потерей связана для него та деревня. Тире показалось, она понимает желание старика снова посетить те края, то место, где…

– Когда вы вернетесь в Пномпень? – спросила она.

Он промолчал, выдержав ее взгляд единственным хорошим глазом.

– Тогда я приеду к вам, – решительно заявила Тира. – Я еще большую часть страны не видела. Я хочу все узнать, запомнить… записать…

– Записать? – заинтересовался старик, пользуясь возможностью сменить тему.

– Да, я всегда все записываю…

Старый Музыкант видел, как Тира покраснела при этом признании, застеснявшись, будто такая привычка была постыдной болезнью или грехом. Ему было очевидно, что Тира в какой-то мере унаследовала литературные склонности Чаннары. Он подумал сказать девушке, что ее мать была блестящей писательницей, хотя ей приходилось скрывать острый ум под литературным псевдонимом – Тунь Чан. Сочетание их имен было для Туня как любовное письмо в годы ее замужества, и он читал все, что выходило под этим именем. Но, поразмыслив, он все же решил оставить эти подробности при себе.

– Да, ты говорила, но сейчас-то?..

– А сейчас я пишу об этом, – Тира огляделась вокруг. – Мне нужно все это каким-то образом запечатлеть. – Она отвернулась от его взгляда, сгорая от стыда за экстравагантность своих эмоций, сумбур слов. И добавила робко: – Совсем коротенькими, беглыми набросками, для себя, чтобы мне самой не забывать, а бережно хранить в памяти…

И снова залилась краской.

При последних словах она поглядела на лежавшие рядом инструменты отца.

– Они столько же мои, сколько и ваши, – сказала она спустя несколько мгновений. – Поэтому я прошу вашего разрешения передать их одним людям… – Она рассказала об ансамбле из Сиемреапа, описав каждого музыканта и видавшие виды инструменты. – Я к ним съезжу, погляжу, что еще им может понадобиться, но начну, пожалуй, с этого – дара от вас и моего отца, от одного ансамбля другому.

Что-то затопило его сердце и поднялось к горлу, перекрыв дыхание. Скорбь или счастье – временами старик не мог их различить. Как никогда остро он жалел, что Сохон сейчас не с ними и не видит, какой женщиной стала его дочка. Вместе с тем старик был глубоко благодарен за то, что видит Тиру на месте ее отца. Справившись с собой, он ответил:

– Конечно, эти инструменты заслуживают того, чтобы на них играли. Твой отец был бы рад.

– Спасибо.

Подбежала Ла.

– Ма-миенг, Ма-миенг, – малышка совсем запыхалась. – Па-Ом тебя спрашивает! Уже заканчивают читать сутры, ты должна привести Старого Музыканта!

Словно очнувшись, они услышали движение и звуки вокруг – смех, разговоры, бряканье чашек и горшков, голоса, напевное чтение сутр, музыку ветра. Они поднялись с циновки, и Тира взяла старика под руку, чтобы ему легче было поладить с неровной почвой. Идя медленно, она спросила:

– Что вы сыграете духам-покровителям этой земли?

– Я выбрал кое-что короткое и простое – смоат, последнее сочинение твоего отца. Надеюсь, ты согласишься, что слова как нельзя лучше подходят ситуации. Когда мы занимаем какое-то место, мы благодарим духов – и тех, которые остались, и тех, кто ушел.

Тира кивнула, вспоминая стих, который пел ей отец. Дальше они шли в молчании. Ла вприпрыжку бежала впереди, и ее короткие хвостики смешно танцевали.

У помоста они оказались, как раз когда церемония подошла к концу. Гости в последний раз дружно поклонились монахам, которые остались сидеть на своих местах.

С соседнего участка приближалась процессия с едой. Нарунн помог Старому Музыканту подняться на помост, где тот сел в углу, чтобы видеть и аудиторию, и монахов. Почтенный Конг Оул опустил голову и прикрыл глаза, приготовившись слушать, – одно из проявлений уважения, которое настоятель, не боясь нарушать традиции, выказывал человеку, которого другие могли легко принять за нищего.

Тира присела рядом с Нарунном на соломенную циновку – его колено прижалось к ее ноге, словно в знак поддержки, – и приготовилась к новой скорби и одновременно к исцелению, зная, что в будущем, когда стихи снова придут на память, она расслышит голос отца:

Дух этой земли живет в ее рисовых полях,

В лесных тропинках, в разлившихся реках

И в ритмах, гулкое эхо которых слышится

Странникам, уже идущим навстречу нам.

От автора

Главные герои повествования вымышлены, но действие романа происходит в реальных исторических условиях – до, во время и после режима красных кхмеров в Камбодже. Среди реальных событий – американская кампания планомерных бомбардировок Камбоджи, победа красных кхмеров и массовое выселение жителей городов в 1975 году, санкционированное устранение образованной элиты общества – бывших военных, ученых, монахов, деятелей искусства, непрерывные «чистки», в результате которых сотни тысяч камбоджийцев были брошены в тюрьмы и казнены. Слэк Даека никогда не существовало, но методы пыток, описанные в романе, подлинные и применялись красными кхмерами в почти двух сотнях «центров безопасности» по всей стране, включая тюрьму Туол Сленг, где соответствующая документация сохранилась наиболее полно.

Ребенком я узнала, что такое жить при красных кхмерах, а после падения режима мы с матерью ушли через джунгли в Таиланд. Мама единственная уцелела из нашей огромной семьи, составлявшей мой мир до войны. Отца забрали в первые дни революции, и его исчезновение, когда не знаешь, жив он или мертв, не дает мне покоя до сих пор. Даже в детстве я замечала это противоречие – как многие кхмерские интеллектуалы того времени, отец сочувствовал идеалам демократии, которую пропагандировало революционное движение, однако стал одной из первых жертв революции.

Сегодня в Камбодже вполне обычное явление, когда бывшие преступники и их жертвы живут бок о бок, и даже те, кто живо помнит чудовищные события тех лет, часто затрудняются провести черту между первыми и вторыми. Некоторые примкнули к революционному движению из идеалистических побуждений, но основную массу принудили, нередко под страхом смерти, принять на себя роль солдат, тюремщиков, информантов и шпионов. Мало кто может оглянуться на свое прошлое без угрызений совести и горьких размышлений, в какой момент можно было поступить иначе.

Если первая книга, «В тени баньяна», – это история выживания, то «Музыка призраков» – история выживших. Действие романа начинается накануне начала работы трибунала над красными кхмерами, созванного с большим опозданием и осудившего буквально единицы бывших руководителей, которые еще живы. Написать книгу меня побудило желание исследовать проблему ответственности, искупления, прощения и справедливости в условиях обычной, повседневной жизни, которой живут уцелевшие, – как в сокровенных уголках сердец, так и в личных исповедях, когда преступник и жертва оказываются лицом к лицу.

Историческая хронология

1953 г. – Камбоджа обретает независимость от Франции. Салот Сар, позже ставший Пол Потом, и его коллеги возвращаются с учебы во Франции.

1954 г. – Женевская конференция удовлетворяет политические и военные требования правительства Камбоджи, что приводит к выводу французских и вьетнамских войск из страны.

1963 г. – казнен Преап Ин, повстанец, участник националистического движения «Кхмер Серей». Пол Пот становится секретарем Коммунистической партии Камбоджи и лидером подпольного коммунистического движения.

1967 г. – Жаклин Кеннеди приезжает с визитом в Камбоджу и посещает Пномпень.

1968 г. – начало вооруженного восстания красных кхмеров.

1969 г. – спустя четыре года эпизодических бомбардировок Камбоджи США начинают тайную военную кампанию регулярных бомбардировок страны, получившую название «Меню», которая продолжается до 1973 года.

1970 г. – принц Сианук свергнут с престола в результате военного переворота, подготовленного его двоюродным братом, принцем Сисоватом Сириком Матаком, и бывшим главнокомандующим и министром обороны Лон Нолом.

1973 г. – красные кхмеры начинают гражданскую войну против проамериканского правительства Лон Нола и берут под контроль большую часть территории страны. ВВС США бомбят деревню Ник Лоунг.

1975 г. – красные кхмеры захватывают Пномпень и берут власть в стране в свои руки, объявив массовую эвакуацию. В последующее годы сотни тысяч кхмеров были замучены и казнены, многие – в страшных тайных тюрьмах режима Пол Пота. По оценкам, жертвами репрессий, болезней, голода и непосильного труда стали 1,7 миллиона камбоджийцев.

1978 г. – в декабре вьетнамская армия вошла на территорию Демократической Кампучии.

1979 г. – в январе вьетнамская армия занимает Пномпень, заставляя оставшиеся части красных кхмеров отступить.

1989 г. – вывод вьетнамских войск из Камбоджи.

1991 г. – подписаны Парижские мирные соглашения, на основании которых ООН смогла назначить временное правительство и в 1993 году провести выборы.

1997 г. – комиссия ООН по правам человека принимает резолюцию с просьбой генеральному секретарю рассмотреть запросы о помощи в оценке нарушений камбоджийского и международного законодательства, допущенных за время режима красных кхмеров.

1998 г. – Пол Пот умирает в своем тайном укрытии в джунглях. Верховное командование красных кхмеров признает поражение. Гражданская война постепенно сходит на нет. Оставшиеся лидеры красных кхмеров сдались в течение года.

2001 г. – в Камбодже принимают закон об организации трибунала над лидерами красных кхмеров, обвиняемых в геноциде.

2005 г. – после нескольких лет дебатов по поводу финансирования ООН одобряет организацию трибунала над красными кхмерами.

2007 г. – Народно-революционный трибунал Камбоджи начинает свою работу и допрашивает оставшихся в живых руководителей красных кхмеров.

2010 г. – представителям высшего эшелона руководства красных кхмеров Нуону Чеа, Иенгу Сари, Иенг Тирит и Кхиеу Сампхану предъявлены обвинения в геноциде, военных преступлениях и преступлениях против человечества.

Благодарности

С ранних лет меня влекли жалобные звуки традиционной кхмерской музыки, но невозможно индивидуально поблагодарить всех неизвестных музыкантов, делившихся со мной не только своей музыкой, но и своими рассказами: каждая повесть – это история страданий и принесенных жертв. Безымянные уличные музыканты, которых так часто не замечают, по-прежнему глубоко трогают меня: я сердцем чувствую их музыку и уважаю их желание поддержать свое искусство, а через музыку и всех нас.

Выражаю глубочайшую благодарность моей матери, которая, за целую жизнь рассказов и бесед, стала моей верной спутницей в путешествиях через эпохи и континенты. Спасибо моему отчиму за его рассказы о войне: бывший солдат армии Лон Нола, он, как многие камбоджийцы в то время, привез молодую семью на поле битвы, убежденный, что это наименее рискованный из имевшихся вариантов.

Благодарю Хина Ютика, Ким МакДевитт и его превосходительство Оума Макнорита за живые рассказы о социальной среде Пномпеня шестидесятых, Ома Члема и старейшин его деревни на берегу озера Тонлесап, профессионального сапера и бывшего солдата Нхиема Кхона, археолога Чи Сочеата, строителей и ремесленников Канна Мони Ратха, Кхорна Бору, Йича Яньяна и Тоуча Дета, а также Нена Экнеку, Прача Мару, Мака Сопхеа и Чея Саври за подробный рассказ о проблемах современной кхмерской молодежи.

Спасибо тщательно составленным аналитическим работам, посвященным периоду правления красных кхмеров, которые опубликовал центр документации Камбоджи, а также историческим трудам Дэвида Чендлера, Филиппа Шорта и Бена Кирнана, без которых мне не обойтись при описании основных событий. «Реюм паблишинг» оказало неоценимую услугу, опубликовав труды на кхмерском языке о традиционной музыке и ритуалах, в том числе иллюстрированные книги Кео Нарома и Анга Чулеана.

Я многим обязана моему литературному агенту Эмме Суини за неизменную поддержку и мудрые советы, а также редактору Триш Тодд за ее дальновидность и проницательность: мое профессиональное становление как писателя очень облегчили эти два ангела-хранителя. Искренняя благодарность Сьюзен Молдоу и ее прекрасным сотрудникам в издательстве «Тачстоун» – Дэвиду Фальку, Таре Парсонс, Брайану Белфильо, Джессике Рот, Мередит Виларелло, Кейтлин Олсон, Келси Мэннинг и Черлинн Ли, которые дали миру услышать «Музыку призраков», а также Венди Шинин и команде «Саймон и Шустер» за твердую веру и энтузиазм.

Безграничная благодарность моим родственникам за их любовь и поддержку – в частности, моим прекрасным сестрам Леакхене и Линде, моему коллеге-писателю и музыкальному вдохновителю Патрику, моей супергероине Джоан, замечательной золовке Джулиане и добрейшим Анн-Мари и Митчеллу.

Моему мужу Блейку с готовностью отдаю свое сердце и душу, а нашей дочке Аннелизе – мою безграничную любовь. Невозможно выразить словами, как я благодарна за их ответные чувства.

Сноски

1

Здесь – мемориальное сооружение в форме полусферы (прим. переводчика).

2

Привет! Как дела? (фр.)

3

Папа, мама, смотрите, ящерица! (фр.)

4

«Живой английский» (фр.).

5

«По праву или необходимости, по непредвиденной логике думаю я о войне. Это так же просто, как музыкальная фраза».

6

Моя мечта над пропастью (фр.).

7

Пропасть, бездна, пучина (фр.).

8

Он старый мамин приятель (фр.).

9

Динамическое украшение долго выдерживаемого звука – от пианиссимо к фортиссимо и снова к пианиссимо (итал.).

10

Тоска, ностальгия.

11

Двух-трехэтажный дом с магазином на первом этаже.

12

Рыбная паста, которая используется в качестве соуса.

13

Погонщик слонов (кхмерск.).

14

О, только поглядите на часы! И куда делся день? (фр.)

15

До свидания, мсье (фр.).

16

Запах земли после дождя.

17

Малайзийские медведи.

18

Камбоджийский струнный инструмент.

19

Междисциплинарный курс, где изучается «правосудие в литературе» и «правосудие как литература».

20

Плетеная рыбачья лодка, обтянутая кожей.

Content

Вэдей Ратнер
Музыка призраков

Вступление

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

От автора

Историческая хронология

Благодарности

Сноски